Франк Тилье

Атомка

© Н. Василькова, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

С чего бы это умереть, то есть перейти из жизни в смерть, должно быть труднее, чем родиться, то есть перейти из смерти в жизнь?

Жюль Ренар

Пролог

Там, двадцать шесть лет тому назад

Как хорошо было жить в этом восточноевропейском городе, когда весна выдавалась ранняя и теплая…

Поздно ночью Петр и Маруся Ермаковы подошли к окну, чтобы полюбоваться необыкновенной картиной: километрах в трех от их дома небо окрасилось ярчайшими голубыми, оранжевыми и красными всполохами[1]. Соседи перекликались, высыпав на балконы, — тоже, значит, не спали. Еще бы: не пропускать же такое фантастическое зрелище!

На следующий день все было как всегда, только на улицах, пожалуй, чуть более оживленно. По-летнему одетые дети играли в парке близ чертова колеса и аттракциона со сталкивающимися автомобильчиками, крестьяне торговали на рыночной площади овощами со своего огорода, женщины останавливались поболтать, вот только вдали слышались сирены и рев вертолетов…

Там, за горизонтом, случилось нечто из ряда вон выходящее, но, хотя в городе об этом судачили, никто особо не тревожился. Разве им не объясняли, что здесь у них так же безопасно, как посреди Красной площади? Ну, горит какой-то завод, который производит неизвестно что, так ведь если по радио не объявили и в «Правде» не написали, значит нечего и беспокоиться?

Пять дней спустя Андрей Михайлов, отлично зная, какой бардак царит в разваливающейся империи, пробрался в строжайшим образом охранявшееся здание в двенадцати километрах от места катастрофы и в ста десяти от Киева. Лес вокруг стоял как выжженный, хотя никаких следов огня не было видно: просто стволы и ветки будто проржавели, а листья высохли, причем высохли за долю секунды, и стали похожи на крылья опаленных солнцем бабочек. Пахло непривычно, но что это за запах, Андрей определить не смог. Во рту появился вкус жженого сахара — словно на пломбы в его зубах осело невидимое и неведомое вещество. Он бросил взгляд на прибор, который не выпускал из рук: стрелка залипла на максимуме. Сколько у него есть времени, Андрей не знал, но, поскольку был химиком, понимал, что действовать надо быстро.

После той удивительной ночи ни один исследователь с официальным заданием не переступал еще порога засекреченного сооружения, в которое он сейчас проник. Все документы и протоколы испытаний оставались на месте, за бронированными дверями и рядами охранников, готовых в случае вторжения умереть за партию. У Андрея был допуск в бо́льшую часть закрытых некогда городов и местностей Советского Союза, тех, где велись самые важные для страны работы, а стало быть — и разрешение спуститься на семь метров под землю, то есть на тот уровень, что оберегали от любопытных глаз гораздо серьезнее, чем остальные. Он прошел, ссылаясь на приказ, подписанный самим Горбачевым, мимо восьми охранников (хоть их и меняли каждый час, и дежурил каждый из них всего по разу, у двоих уже текла кровь из носа) и вздохнул с облегчением, попав наконец-то туда, где в обстановке строгой секретности собирались самые известные советские биологи, генетики и физики. Туда, где проводились самые кошмарные эксперименты из всех, в каких он когда-либо принимал участие.

Пятнадцать минут спустя он уже выходил наружу, получив в свое распоряжение рукопись начала ХХ века, несколько протоколов и странную животинку, плававшую в прозрачной коробочке.

Когда один из военных захотел удостовериться по телефону, имеет ли право Андрей Михайлов выносить подобные объекты с территории третьего энергоблока Чернобыльской АЭС[2], ученому ничего не оставалось, как только шарахнуть охранника по черепу его же дубинкой. Из-за того, что́ Андрей нес сейчас в руках, скоро его станет искать КГБ, искать активнее, чем кого-либо, искать, чтобы уничтожить во что бы то ни стало…

Оказавшись за рулем своего автомобиля, он сорвался с места и двинулся мимо заграждений и постов с охранниками. Было преступлением оставлять здесь всех этих несчастных даже на час. Андрею очень захотелось крикнуть им: бегите отсюда, скорее, скорее в госпиталь, — но он сразу же передумал и без проблем выехал на главное шоссе.

На юге пожар еще не погасили — для того чтобы полностью подавить огонь, понадобятся дни, а может, и недели. Стая вертолетов, кружа над местом аварии, сбрасывала прямо в бушующее пламя свинцовый лом и песок. Небо здесь напоминало подожженный комок старой газеты. Вокруг разрушенных строений суетились нелепые тени с жалкими лопатами и пожарными шлангами. Ничего не знающие мальчики, которых обрекли на гибель и семьям которых потом пришлют свидетельство об их «славной смерти за Советскую родину».

Андрей вздрогнул, когда о лобовое стекло ударилась птица. Потом другая. Пошел дождь из мертвых птиц, из мертвых скворцов, они валились с неба десятками, устилая асфальт и землю вокруг. Беглец включил дворники и направился к Припяти: прежде чем взять курс на запад, надо было проехать через город.

Этот город строился у него на глазах. Жилые кварталы с хорошими домами, парк с аттракционами для детей. Сегодня все это напоминало страшный сон. Население три дня назад эвакуировали в Москву, пригнав для этого из Минска, Гомеля и Могилева больше тысячи автобусов. Владельцам домашних животных не разрешили взять их с собой, потому что шерсть чересчур легко собирает из воздуха зараженные радиацией частицы, — и сейчас бригады охотников с завязанными платком лицами отстреливали на улицах собак и кошек. Одни солдаты поливали из шлангов сухие крыши домов, терли стены щетками, другие перекапывали садики и палисадники, накрывая верхние слои почвы землей из слоев, залегавших глубже. «Сражаются с невидимым врагом, но все это совершенно бесполезно», — подумал Андрей. На дверях домов он заметил надписи: «Простите», или «Семья Бондаревских», или «Мы вернемся», или еще — «Это все, что у нас есть, не ломайте». Андрей не решался представить себе, в каком аду пришлось побывать этим людям, пережившим в свое время оккупацию и сталинские репрессии. Что станет с ними, лишенными всего нажитого ими добра? Они не вернутся сюда через пять дней, как им было обещано.

Они никогда не вернутся в свои дома.

Выехав из города, Андрей увидел в поле корову, целиком покрытую кожаной попоной, — как будто эта попона могла защитить животное от рассеянной повсюду отравы. Рядом с коровой брела сгорбленная, тоже с головы до ног упакованная в кожу старуха, — наверное, эта старуха спряталась, когда остальных вывозили. Без лекарств, без медицинской помощи она погибнет через несколько недель.

Русский смыл водой из стеклоомывателей прилипшие к лобовому стеклу птичьи перышки и вцепился в руль покрепче. Его, как и многих других известных советских физиков и химиков, откомандировали к месту аварии на следующий день после взрыва и вынудили облететь это место, чтобы найти решение проблемы. В полете вся аппаратура барахлила, поляроидные снимки превращались в черные прямоугольники. Когда они подлетели совсем близко, Андрея удивило, что он больше не слышит шума лопастей вертолета, — как будто он внезапно оглох. Именно в этот момент до него дошло, что в тот день в Советской стране были погублены тысячи человеческих жизней и потеряны для обработки многие гектары земель. Что никогда уже ничто не будет так, как было прежде.

Андрей остановился на краю дороги и спрятал все находившиеся при нем документы, в том числе и рукопись, в багажник, куда уже бросил раньше несколько самых необходимых вещей. Совсем немножко. Взгляд его притянула изображенная на папке с рукописью свастика. У папки этой была своя история: сначала ее украли нацисты, затем, во время падения Третьего рейха, она попала в руки красноармейцев, потом ее хранили на Украине — там, где искать никому бы и в голову не пришло, — а сегодня она снова отправляется в неведомое. Что же до животинки — та вяло покачивалась на поверхности воды. Андрей поместил свой крошечный аквариум в бардачок: теперь только в этом, одном-единственном, организме содержался ключ к тайне, которую стремились разгадать во все времена.

Михайлов вздрогнул и тронулся с места. Он будет ехать и ехать на запад, как можно дальше. Ему придется прятаться, нелегально пересекать границы и, скорее всего, рисковать жизнью. Но овчинка стоит выделки. Есть страна, о которой он столько слышал, страна на другом краю Европейского континента, и там, в этой стране, он точно сможет начать новую жизнь, продав за бешеные деньги собранные им протоколы исследований.

Эта страна — Франция.

Проехав без остановок семьсот километров, Андрей припарковался на обочине, выкурил сигарету и решился наконец включить дозиметр, который так боялся включать, оттягивая и оттягивая эту минуту. Счетчик Гейгера затрещал — что ж, так и должно было быть, ученый хорошо знал, что его ждет. Он приложил датчик прибора к груди — стрелка прогулялась по шкале туда-сюда и замерла на максимуме.

Радиация не может проникнуть сквозь толстый слой воды и свинец, но почти все остальное для нее проницаемо. Андрей надышался пыли, содержащей йод-131, стронций-90, цезий-137, полоний-210…

Теперь радиоактивные вещества у него внутри.

Андрей Михайлов — больше не человек, он ходячий ядерный реактор, которому тоже когда-нибудь предстоит взорваться.

I

Жизнь. Наши дни

1

— Скажите мне что-нибудь хорошее, доктор, а?

Стрелки часов только-только подобрались к восьми, кабинет врача был чистенький, снабженный всем необходимым и безликий, ровно такой, как надо для дела, а Франк Шарко в то утро пришел первым. Впустив пациента, доктор Рамбле закрыл за ним дверь и предложил сесть.

— Боюсь, что пока, к сожалению, никаких положительных сдвигов… А вы, комиссар, точно соблюдали все предписания, данные в прошлом месяце?

Шарко потер пальцами виски: день начинался хуже некуда.

— Мое мусорное ведро лопается от пустых ампул и коробочек из-под таблеток, у меня брали кровь, но анализы ничего не показали, зато на лаборанта неподалеку от моего дома напал какой-то наркоман, избил и обшарил карманы. Не повезло парню — три шва пришлось наложить, а у него и взять-то было нечего…

Видя, что врач никак не реагирует, Франк продолжил:

— Я выполнял ваши предписания с маниакальной точностью, я даже с подругой своей спал только в назначенные вами дни, и вы еще спрашиваете, все ли я сделал как надо?

Рамбле методично пересматривал лежавшие на столе бумаги: видеть перед собой взвинченных мужчин и женщин любого возраста доктор давно привык, а для ответа ему требовалось время.

— Вот ваша третья спермограмма, она также подтверждает, что положение серьезное. При такой астеноспермии, иными словами — сниженной подвижности сперматозоидов, на зачатие рассчитывать трудно. Но отчаиваться рано, мы добьемся своего.

— Когда? И как?

— В прошлом у вас уже был ребенок, стало быть, от природы вы фертильны. Анализами крови, как и всеми остальными исследованиями, которые мы провели, не выявлено ни хронической инфекции, ни варикозного расширения вен семенного канатика, ни иммунной патологии. Вам пятьдесят лет, но с точки зрения способности к репродукции это не возраст, когда мужчина уже не может иметь детей. Лечение вам не помогает, однако я не вижу никаких физиологических причин для того, чтобы ваши сперматозоиды были такими вялыми, — возможно, надо поискать причины психологические.

Шарко напрягся: это проклятое слово «психология» снова обрушилось на него, оно будто приклеилось к нему. Это проклятое слово выплыло даже тогда, когда речь всего лишь о том, что имеющееся у него стадо лентяев и бездельников топчется на месте и ни один не способен проскочить сквозь шейку матки. А доктор между тем продолжал:

— Стрессы, перегрузки на работе, следующие одно за другим тяжелые переживания, бессонница — все это действует на гормоны и нарушает баланс организма. Примерно каждый пятый случай временного бесплодия является следствием психологической блокады. Вы даже представить себе не можете, скольким бесплодным парам внезапно удалось зачать самостоятельно сразу после искусственного оплодотворения или усыновления.

Доктор побуждал Шарко к разговору, но с таким же успехом мог обращаться к стене. Он снова полистал бумаги и оглядел пациента: взъерошенный ежик волос с проседью, тяжелые руки, лежащие на коленях, темно-синий костюм хорошего покроя с галстуком, крепкое, мускулистое тело…

— Полагаю, на вашу долю выпало немало тяжелых периодов после рождения вашего первого ребенка. Восемь… восемь лет назад, не так ли?

В кармане Шарко завибрировал мобильник, он не обратил на это внимания и встал:

— Послушайте, доктор: я трижды запирался чуть ли не на рассвете в вашей кабинке, чтобы онанировать, глядя на фотографии из порножурналов, и еще три раза приходил к вам, чтобы получить одни и те же, поистине катастрофические, результаты. Мне трудно говорить с вами об этом. И психологов-психотерапевтов-психоаналитиков я, уж поверьте, знаю как облупленных. Время не ждет, понимаете? Я уже не молод, да и моей подруге тридцать восемь лет, мы хотим ребенка как можно скорее, мысль об этом становится навязчивой. Мы хотим иметь ребенка — и без ЭКО.

— Я как раз хотел несколько подробнее рассказать вам об искусственном оплодотворении, месье. Это весьма эффективный метод и…

— Нет, простите. Ни моя подруга, ни я сам не прибегнем к этому. По… ну, скажем, по сугубо личным мотивам. Мне нужно другое решение проблемы — здесь и сейчас. Скажите, что оно существует, доктор!

Врач тоже поднялся со стула и медленно покачал головой с таким видом, будто все понимает. Шарко заметил у него на пальце серебряное обручальное кольцо. Ну да, ему лет тридцать, у него красавица-жена, может быть, дети — спрятанный в углу рисунок фломастером это подтверждает. Правда, в кабинете нет ни одной детской фотографии, но ведь некоторым парам с проблемами неприятно видеть чужое потомство…

— Через десять дней Рождество. Бросьте все. Уезжайте подальше от Парижа, от вашей работы, отдохните. А главное — наберитесь терпения: чем больше вы будете торопиться, тем меньше шансов прийти к цели. Перестаньте зацикливаться на мысли о ребенке — это лучший совет, какой я могу вам дать.

Шарко хотел было сказать специалисту, что зацикливается он отнюдь не по своей воле, но не стал: хватит уже посвящать Рамбле в свою личную жизнь. В прошлом Франка достаточно проблем, чтобы озадачить всех психиатров планеты.

Они обменялись рукопожатием. В приемной полицейский оплатил счет за консультацию наличными. Секретарша попросила у него социальную карту, и он снова притворился, что забыл ее. Девушка, как обычно, вздохнула и выписала еще одну квитанцию для передачи в местное отделение страховой компании. Шарко, как обычно, выйдя за дверь, тут же порвал квитанцию в клочья и выбросил в ближайшую урну, стоявшую у входа в лабораторию. Как обычно.

Комиссар шел по Шестнадцатому округу. Воздух был холодным, сырость пронизывала до костей, небо напоминало цветом металлические опилки, — по-видимому, вот-вот начнется снегопад.

Шарко потуже стянул на шее шарф, ему было тревожно. Вот уже восемь месяцев они пытаются сделать ребенка. Он и Люси. И пусть даже Люси ничего не говорила, не считала неудачные попытки, Франк чувствовал, что они выдыхаются, что рано или поздно отношения у них разладятся. Чувствовал, но на сегодняшний день не видел никакого решения: ему не хватало смелости признаться Люси в бесплодии — пусть и временном, как он надеется, но бесплодии, а с другой стороны, зная об этом, он все с большим трудом поддерживал в подруге веру в то, что ребенок у них будет. Возможно, доктор прав: надо взять отпуск, уехать на несколько недель, — возможно, вдали от Парижа эти чертовы сперматозоиды оживут и перестанут лениться…

Он со вздохом полез в карман пиджака, достал мобильник и прочитал два оставленных ему сообщения. В первом — от начальника Шарко, Никола Белланже, — говорилось, что надо ехать на место преступления в Трапп, это в тридцати километрах от Парижа.

Шарко сразу учуял какую-то подлянку: для того чтобы криминальную бригаду с набережной Орфевр, 36, вызвали на место преступления, явно подведомственного местной полиции, должно было случиться либо что-то очень скверное, либо что-то очень загадочное. Ну, или то и другое сразу.

Вторая эсэмэска была от Люси. Оказывается, Белланже по тому же делу успел связаться и с ней, и его подруга, член их команды в течение полутора лет, уже за рулем — едет из столицы на юг.

Чудесный подарочек к Рождеству — новое дело, да еще такое! А болван Рамбле говорил об отпуске…

2

Столько лет он в этой чертовой профессии, столько пережито страданий и потерь, связанных с ней, а выезд на место преступления так и остался для Шарко ни с чем не сравнимым допингом. Кто жертва? В каком состоянии ее обнаружили? Что представляет собой убийца? Садист, психопат или, как в восьмидесяти случаях из ста, несчастный, опустившийся, выброшенный из общества человек? Шарко не мог вспомнить, каким был его первый труп, но отлично, в мельчайших подробностях, помнил, как взорвались тогда, больше двадцати лет назад, его чувства, как он ощутил сначала отвращение, затем гнев, затем возбуждение… И эта волна чувств накатывала на него потом всякий раз, как он приступал к новому расследованию, и всякий раз в одном и том же порядке: отвращение, гнев, возбуждение…

Он прошел через сад к дому, стоявшему в одном ряду с другими точно такими же и точно так же скрытому изгородью от взглядов соседей. Как всегда в таких случаях, здесь уже собралась целая куча спецов по убийствам — они ходили туда-сюда с чемоданчиками в руках и сотовыми, приложенными к уху. Это были полицейские из местного комиссариата, работники службы криминалистического учета, один или два представителя судебной власти, офицеры судебной полиции, парни из морга… Царил хаос, похожий на хаос муравейника, где каждый точно знает, куда ему двигаться и что делать.

Дом промерз до того, что изо рта вырывались облачка пара. Чаще всего Шарко читал на лицах этих людей усталость, но на этот раз их черты выражали нечто другое: тревогу и непонимание.

Пожав несколько рук, Франк отправился в кухню, следя за тем, чтобы не сойти с «тропинки», по обеим сторонам которой протянулись красно-белые ленты[3], — выгородку эту сделали ребята из оперативно-технической службы. Посреди кухни, на кафельном полу, он увидел лужицы, а в них брикеты растаявшего пломбира, лоточки с раскисшим мясом и другие некогда замороженные продукты, пришедшие в весьма плачевное состояние. Лейтенант Люси Энебель, появившаяся в команде Белланже последней и ставшая пятой в группе, обсуждала что-то с его приятелем, патологоанатомом с набережной Рапе[4]. Заметив Шарко, Люси едва заметно кивнула ему, он поздоровался с Полем Шене, сунул руки в карманы и, глядя на подругу, спросил:

— Ну и где?

— Там, — показала она взглядом.

Все коллеги из дома 36 по набережной Орфевр знали, что Франк и Люси живут вместе, но сами они предпочитали вести себя на людях сдержанно: никаких объятий и поцелуев, никаких проявлений любви… И хотя все знали их историю, знали, как жестоко обошлась судьба с малышками Энебель, Кларой и Жюльеттой, это была запретная тема, об этом говорили лишь за закрытой дверью, да еще и убедившись, что ни Шарко, ни его подруги поблизости в коридоре нет.

Комиссар проследил за взглядом Люси и направился к отсеку, где была собрана вся кухонная техника и электроника.

Там, на дне большой пустой морозильной камеры, лежало скрюченное тело мужчины в нижнем белье. Синие губы, открытый — будто человек силился в последний раз закричать — рот. Около глаз замерзшая вода… а может быть, слезы? Светлые волосы покрыты инеем. Что до кожи, то вся она изрезана вдоль и поперек, особенно руки и ноги.

Там же, на дне морозилки, рядом с трупом лежал фонарик, чуть левее — ботинки и сложенная стопкой одежда: порезанные джинсы, рубашка в пятнах крови, джемпер. Глядя на испещрявшие стенки изнутри темно-красные полосы, оттененные сверкающей белизной льда, Шарко представил себе, как жертва пыталась любой ценой освободиться, как царапала стены и стучала в них до тех пор, пока пальцы не начали кровоточить.

Подошла Люси, встала рядом, обхватила себя руками, пытаясь хоть немножко согреться.

— Мы пытались вытащить его оттуда, но он… он примерз. Когда мы пришли в квартиру, отопление было выключено, ребята повернули ручки термостатов до предела, чтобы сделалось теплее, но пока не стало. Сейчас принесут электрообогреватели, и придется подождать, пока он хотя бы немножко не оттает, чтобы взять образцы волокон и ДНК, а главное — вытащить-таки тело. Вот не везет так не везет!

— Промерзла только поверхность тела, — дополнил судмедэксперт Шене. — Я с трудом, но сумел измерить температуру внутри: девять градусов. Времени было недостаточно, и он не настолько замерз, чтобы обледенело сердце. С помощью технических характеристик морозильника и графиков, которые есть у меня в институте, я смогу довольно точно определить время смерти, ну, от и до.

Шарко вернулся к продуктам, валявшимся на полу. Убийца опустошил морозильник, чтобы засунуть туда жертву. Ни следа паники. Комиссар нашел взглядом Люси:

— При каких обстоятельствах найдено тело?

— В полицию позвонил сосед. Имя жертвы — Кристоф Гамблен, он владелец этого дома. Сорок лет, холостяк. Корреспондент газеты «Высокая трибуна»[5], редакция — на бульваре Османа. Его собака начала выть под дверью примерно в четыре утра. Собака — кокер-спаниель, по свидетельству того же соседа, никогда не спит снаружи. Входная дверь не взломана. Либо Гамблен сам впустил своего убийцу, либо он и не запирал дверь, ожидая, пока эта самая собака не вернется с прогулки. Бардак на полу кухни обнаружили местные полицейские, они же перепилили ножовкой толстую цепь с висячим замком, опоясывавшую морозильную камеру и мешавшую ее открыть. Увидишь на фотографиях.

Сунув руку в морозильник, Шарко прощупал закраины стального обтекателя — кое-где они оказались примяты.

— Его засунули туда живым. Он пытался выбраться.

Комиссар вздохнул и заглянул Люси в глаза:

— Ты ничего? В порядке?

Стараясь не выдать истинных чувств, Люси только кивнула. А потом спросила шепотом:

— Ты же сегодня рано уехал из дому, да? Но когда Белланже звонил мне с работы, тебя там не было…

— Стоял в пробках на окружной. И вряд ли — с этим делом, которое на нас сейчас свалилось, — смогу за сегодняшний день наверстать упущенное с бумажками. А ты? Ты вчера поздно вернулась? Могла бы меня разбудить.

— Пожалела — ты так спокойно спал. Ну, почти спокойно, редко так бывает. А мне надо было покончить с материалами по делу, чтобы с утра передать его в суд.

Люси наклонилась к отверстию посреди гладкой поверхности крышки морозильника и заговорила громче:

— Смотри-ка! Это сделали дрелью, она тоже валялась на полу, отпечатков пальцев на ней не было. В саду есть сарайчик для инструментов, вот его-то дверь как раз взломали. Впрочем, такой засов и отодвинуть не так уж трудно — достаточно как следует стукнуть по нему кулаком. Цепь, висячий замок и дрель, скорее всего, взяли там. Земля снаружи слишком твердая и холодная, чтобы на ней отпечатались следы подошв.

На пороге кухни показались техники с электрообогревателями. Шарко жестом попросил их задержаться на пороге.

— Зачем эта дырка? Убийца не хотел, чтобы он умер, задохнувшись?

Комиссар натянул перчатки из латекса, захлопнул крышку морозильника и нагнулся к проделанному в ней отверстию:

— Или…

— …или он хотел присутствовать при смерти жертвы. Видеть, как жертва будет биться о стены, бороться за жизнь.

— Тебе это кажется более правдоподобным?

— Безусловно. Мы нашли стеклянную пластинку, которой была прикрыта дырка. Через стекло убийца мог смотреть внутрь, а главное — не бояться, что из-за циркуляции воздуха в морозильнике станет теплее, даже при выключенном отоплении. Эта стекляшка была тщательно протерта после использования, так что и здесь никаких отпечатков. Потом посмотрим, есть ли потожировые следы или ДНК.

— Надо же, какой дотошный…

— Ага, все предусмотрел. Кроме того, эта дырка объясняет, зачем в морозильнике фонарь. Должно быть, его положили внутрь перед тем, как запереть там Кристофа Гамблена. Жертва не захочет остаться в темноте, зажжет фонарь и сделает тем самым наблюдение удобным для палача. Ужас какой-то… И даже если предположить, что у Гамблена хватило сил закричать, никто не мог его услышать: стенки у морозильника толстые, закрыт он герметично, а дом собственный, без соседей и жильцов.

Люси замолчала, приложив руки в перчатках к ледяному гробу и глядя в окно. За стеклами плясали первые в нынешнем году снежинки. Шарко знал способность подруги влезать в шкуру жертвы. Сейчас Люси мысленно внутри морозильной камеры, на месте Кристофа Гамблена, а он… он, Шарко, перемещался скорее в голову преступника, пытаясь понять его логику. Дырка просверлена сверху, а не в одной из боковых стенок — почему? Опять-таки для удобства наблюдения или из желания господства? Использовалось ли это отверстие, чтобы расспрашивать жертву? Палач не жалел времени, делал все основательно, без паники. Завидное хладнокровие требуется для такого…

Почему выбрана именно такая смерть — среди льда? Связано ли это каким-то образом с сексуальностью? Долго ли убийца выслеживал Кристофа Гамблена, прежде чем перейти к делу? Были ли они знакомы? Обыск, вскрытие, первые же анализы, наверное, хоть на часть вопросов помогут ответить…

Шарко слегка отодвинул подругу-коллегу назад, снова откинул крышку, еще раз осмотрел тело, повернулся, шаря взглядом справа, слева…

— В гостиной… — сказала Люси. — Там, в гостиной, нашли скотч и пятна крови на стуле. Там его пытали. Убийца привязал жертву к стулу, заткнул рот кляпом и стал делать ножом… да, возможно, ножом… надрезы на конечностях, на животе. Потом приволок сюда, чтобы запереть в морозильнике. Кровь на полу почти везде… А потом убийца стал смотреть, как жертва умирает.

Люси отошла к окну, опять обхватила себя руками. Шарко чувствовал, что нервы ее на пределе. После трагедии с девочками ей не всегда легко удавалось сохранять хладнокровие. Она больше никогда не присутствовала на вскрытии, и ей никогда не поручали дел, в которых жертвами были дети.

Комиссар Шарко предпочел сейчас не заострять на этом внимания и сосредоточился на своей требующей скрупулезности работе. Он прошел в гостиную, оглядел ее. Вот стул, вот чем жертва была связана, вот пятна крови… Оперативники тем временем рылись в ящиках. Франк заметил фотографию в рамке. Мужчина и женщина. В шляпах, загримированные, дудят в тещины языки… Они явно счастливы. Мужчина — это жертва. Светловолосый, стройный, в глазах — настоящая жажда жизни.

Но кто-то решил положить конец его существованию.

Шарко вернулся в кухню и подошел к судмедэксперту:

— Как ты думаешь, зачем убийца засунул в морозильник одежду? И когда он это сделал: до или после смерти жертвы? Может быть, это символическое для преступника действие и…

Они с Шене были друзьями. Иногда обедали вместе, раз или два в месяц пропускали по стаканчику. Судмедэксперт не довольствовался тем, чтобы добросовестно провести вскрытие, ему нравилось чувствовать себя тесно связанным со следствием, обсуждать его ход с полицейскими, знать, чем кончилась история, участие в которой ограничивалось для него первой страницей, — до последней он никогда не доходил.

— Нет тут ничего символического! Думаю, жертва, пока находилась снаружи, была в одежде. Конечно, надо будет посмотреть все вещи повнимательнее, когда они оттают, но разрезы на джинсах и рубашке позволяют предположить, что убийца не раздевал Гамблена перед тем, как пытать его. По-моему, тот разделся сам уже внутри камеры.

— Ну-ка, объясни, не понимаю.

— Ты никогда не подбирал бродяг, умерших от холода? Некоторых из них находят совершенно голыми, а одежда лежит рядом. Как правило, такое случается во время сильных морозов, и называется это «парадоксальным раздеванием». Человек утрачивает ориентацию, ему начинает казаться, будто без одежды станет теплее. В большинстве случаев это происходит непосредственно перед полной потерей сознания. Такое поведение связано с дисфункцией гипоталамуса, части мозга, которая регулирует температуру тела. Иными словами, мозг от переохлаждения начинает барахлить, а жертва в результате — делать или говорить бог знает что…

Люси смотрела на свое отражение в оконном стекле, за которым медленно кружились снежные хлопья. Были бы девчонки сейчас здесь, они, визжа от радости, нацепили бы куртки и варежки, побежали на улицу… Потом стали бы лепить снеговика, кидаться друг в друга снежками и хохотать, хохотать…

Она печально вздохнула и спросила, не оборачиваясь:

— Сколько времени он умирал?

— Порезы на первый взгляд поверхностные, он должен был потерять сознание, когда температура тела опустилась ниже двадцати восьми градусов по Цельсию. Все происходило довольно быстро, потому что вокруг него было минус восемнадцать. Конечно, точнее скажут графики, но думаю, что все кончилось не больше чем за час.

— Это долго — час.

Шарко разогнулся, потер ладонь о ладонь. Все нужные снимки уже сделаны, все запечатлено навеки, теперь можно будет рассматривать фотографии, когда захочется: днем, ночью, в таком ракурсе, в другом… Нет никакого смысла оставаться в этой проклятой комнате. Пусть тут действуют криминалисты. Люди в белых комбинезонах закрыли все двери, включили электронагреватели, установили над морозильником мощные лампы, зажгли их тоже. Можно было бы ускорить процесс с помощью электросушилок или газовых горелок, можно было бы… а если бы таким образом оказались сдуты, уничтожены следы?

В свете прожекторов кристаллы льда искрились, и от этого нагота покалеченного тела казалась еще более ужасающей. Эта ледяная пещера стала последним пристанищем Кристофа Гамблена, и он сжался в комок, словно хотел в последний раз согреться. Шарко снова подошел к морозильной камере, сунул голову внутрь, всмотрелся в замерзшего и нахмурил брови:

— Я брежу или там действительно на льду, под локтями, что-то нацарапано?

Люси, глядя в затянутое тучами небо, молчала. Шене шагнул вперед, встал рядом с комиссаром и наклонился:

— Ты прав, он пытался что-то написать…

Выпрямившись, судмедэксперт приказал техникам:

— Ну-ка, помогите нам вытащить тело наружу, не повредив его. Быстренько, пока лед не растаял.

Они принялись «отклеивать» труп Кристофа Гамблена, не ожидая помощи Люси и стараясь действовать как можно аккуратнее. Наконец им удалось оторвать тело от промерзшего пола с минимумом потерь: так, несколько лоскутков кожи. Комиссар попытался расшифровать нацарапанное на льду:

— Похоже, тут написано… тут написано «ACONLA»… но некоторые буквы частично стерлись…

— Тут может быть не «C», а «G», — заметил Шене, — и не «L», а «I», тогда получается «AGONIA», то есть «агония». Или, на позднелатинском — «тревога», «томление», «страдание»… Это же вполне отвечает тому, что он испытывал, правда?

3

Закон защищает личность, человека, облеченного плотью, но не защищает плоти как таковой: тело превращается в объект, с юридической точки зрения не слишком определенный, — не вполне предмет, но уже и не личность. В глазах закона Кристоф Гамблен больше не был личностью — только телом. Час за часом аутопсия места преступления обнажала самые интимные уголки его прежнего существования: кто-то беззастенчиво обшаривал его ящики, кто-то перебирал бумаги и счета, кто-то, стремясь узнать, с кем и когда он встречался в последнее время, опрашивал соседей и близких…

Для того чтобы выяснить: дом, в котором жил Кристоф Гамблен, принадлежал его разведенному отцу, а машина была куплена в кредит, — долго копать не пришлось. Приступили к составлению списка абонентских договоров на оказание тех или иных услуг… На всех недавних фотографиях журналист был с женщиной — той, что снималась в шляпе и с тещиным языком, — или с друзьями, скорее всего на каких-нибудь домашних вечеринках. Всех этих людей предстояло допросить. Осиротевшую собаку Гамблена работники Общества защиты животных увезли в приют, там она будет ждать, не заберет ли ее кто-нибудь из близких погибшего хозяина. Полицейские рылись в личной жизни убитого, исследовали его досуг, изучали его постельное белье — пока они не переворошат весь дом, не успокоятся.

Люси и Шарко оставили коллег работать на месте преступления, а сами где-то около часа дня отправились в центр Девятого округа столицы — в редакцию «Высокой трибуны». Адрес нашелся на служебных визитках жертвы, и, возможно, именно там, в редакции, Кристофа видели в последний раз. Робко начинался снегопад, они ехали друг за другом, каждый на своей машине, часом позже припарковались на подземной стоянке вблизи бульвара Османа и вместе поднялись на поверхность.

Ветер трепал шарфы, прорывался внутрь станций метро, снег и рождественское оформление придавали Большим бульварам праздничный вид. Люси печально смотрела на большие красные шары, подвешенные над дорогой.

— В Лилле мы с девочками всегда наряжали елку первого декабря, я сама делала адвентские календари с сюрпризами и дарила им… На каждый день до Рождества по сюрпризу…

Она сунула руки в карманы и замолчала. Шарко не знал, что сказать. Знал одно: во время праздников и школьных каникул им обоим бывало особенно тоскливо, а рекламные кампании игрушек становились — опять-таки для обоих — просто адом. Любой шорох, любой звук или запах ассоциировался у Люси с тем или иным воспоминанием о дочках, любой возвращал ей девочек, и крохотные язычки пламени все загорались, загорались, загорались…

Франк решил, что лучше сейчас поговорить о грязном деле, которое им поручено:

— В дороге я получил от ребят кое-какие сведения: нашли сотовый Гамблена, но не обнаружили никаких следов компьютера, хотя в счетах обозначено, что чуть больше года назад он купил новый…

Люси не сразу оторвалась от своих мыслей и включилась в разговор.

— А заявления о краже не было?

— Нет. Что касается подключения к Интернету, то его провайдер «Ворднет»… Не повезло.

Люси поморщилась. И впрямь как назло: «Ворднет» из тех провайдеров, которые ни под каким соусом не выдают никакой информации о пользователях, даже погибших от руки преступника, даже в рамках расследования уголовного дела. Законы, которые позволили бы в таких случаях доступ к защищенным договором о конфиденциальности персональным данным, пока не были приняты, только обсуждались, так что приходилось обходиться открытой информацией. Все, что могли получить полицейские, — это отчет о подключениях Гамблена к Сети за шесть последних месяцев: координаты места, где он находился, и время подключения, но никакой возможности просмотреть его электронную почту, сайты, которые он посещал, адресную книгу, у них не было…

— Значит, компьютер унес убийца… Но зачем? Это связано с какими-то журналистскими служебными заданиями? Со знакомством по Интернету? Или для убийцы это стало средством в еще большей степени завладеть жертвой?

Шарко пожал плечами:

— Что касается слова, выцарапанного на льду, поиски соответствий слову «ACONLA» не дают ровно ничего, зато «AGONIA» — это и название книги, и название итальянского фильма, и название маркетингового агентства. Ну и, как подчеркнул Шене, это слово отсылает к латинскому происхождению нашего слова «агония»…

— Но почему он написал это на латыни?

— Робийяр скоро займется этим вплотную. Пока он исследует телефонные счета, но это все равно что искать иголку в стоге сена. Каких только нет номеров — буквально в любом уголке земли! Гамблен был журналистом, а это значит, что он буквально сросся со своим телефоном, без телефона никуда…

Редакция «Высокой трибуны» находилась в здании бывшей парковки, чем и объяснялась причудливая архитектура помещения. В этой ежедневной газете работали больше ста журналистов и сорок корреспондентов, тираж ее доходил до ста шестидесяти тысяч экземпляров. С одного этажа на другой надо было подниматься по спиральной дорожке, выложенной серым ковролином. Встречу главный редактор назначил на четвертом. Полицейские поднимались выше и выше, а вокруг них сновали туда-сюда люди, гудели компьютеры, голов сотрудников не было видно за горами бумаг. В последнее время темой номер один для прессы стало завоевание космоса. Глава Федерального космического агентства России сообщил, что очень скоро будет организована экспедиция в глубокий космос, до Юпитера и дальше, и это обещает новые решения, связанные с длительностью пребывания астронавтов вне Земли, увеличивая его едва ли не до бесконечности.

На Люси и Шарко были обращены все взгляды, везде, где они оказывались, устанавливалась тревожная тишина. Солидный мужчина в костюме в полоску… Женщина с конским хвостом, на ней джинсы, тяжелые ботинки, короткая куртка — эта баба наверняка с пушкой, достаточно посмотреть более внимательно на ее наглухо застегнутую куртку… Никаких сомнений в том, что сотрудникам уже известно об убийстве Кристофа Гамблена, им всем сообщил об этом главный, а ему — еще утром — полиция.

Но вот они наконец вошли в маленький, заваленный бумагами кабинет и поздоровались с главным редактором, вид у которого был весьма серьезный. Себастьен Дюкен, высокий худощавый мужчина лет сорока, закрыл за посетителями дверь, пригласил их сесть и тяжело вздохнул:

— Как ужасно то, что произошло!

Они обменялись несколькими принятыми в таких случаях фразами, потом Люси попросила хозяина кабинета рассказать о коллеге.

— Насколько помню, он в свое время поменял судебную хронику, которой занимался с первого дня работы в редакции, на хронику происшествий. Мы работали вместе шесть лет, но я не могу сказать, что хорошо знал Кристофа. Да мы почти и не виделись — чаще всего он писал свои заметки дома и присылал их мне электронной почтой. На задания ездил один, без фотографа. Независимый, расторопный, пробивной. Скандалов из-за его статей никогда не было.

— Какие темы предпочитал Гамблен?

— Я же говорю: он работал в отделе происшествий. А там может быть что угодно и сколько угодно грязи… Несчастные случаи, сведение счетов, убийства… Раньше он почти все свое время проводил в судах, на слушаниях самых кошмарных, самых ужасных дел. Надо же, пятнадцать лет болтался во всем этом дерьме, а теперь вот с самим такое…

Журналист смутился, сделал вид, что закашлялся, сообразив, что у этих двоих, сидящих напротив, работа еще менее завидная.

— Он никогда не пытался уйти к конкурентам. Несмотря ни на что, я думаю, ему было здесь, у нас, хорошо. Он встречался с людьми, он отлично знал свое дело.

— А любил он это свое дело?

— Да. Гамблен был истинный трудоголик.

— Передвигался много?

— Очень много, в конторе не сидел, всегда был где-то на задании, но не выезжал за пределы Парижа и окрестностей. Это была его территория. Наша газета принадлежит холдинговой компании, которая владеет несколькими филиалами в регионах, у каждого — свои новости и своя хроника происшествий, но для освещения самых важных новостей у нас общие страницы.

— Нам бы хотелось познакомиться с последними материалами жертвы.

— Нет ничего проще! Если дадите электронный адрес, я вскоре пришлю их вам.

Шарко достал визитную карточку, отдал ее Дюкену и перешел к рутинным вопросам.

Главный редактор рассказал, что у Кристофа Гамблена на работе не было никаких проблем, никаких врагов, никаких ни с кем ссор или разногласий — ну, разве что мелкие стычки время от времени. У него не было постоянного рабочего места; когда приходил в редакцию, садился в openspace то там, то сям, но никогда не пользовался редакционными компьютерами, только своим собственным ноутбуком — чтобы не тратить лишнего времени.

Люси перевела взгляд с собеседника на висевшую позади него на стене «простыню» — календарный план работы, где рядом с именем каждого сотрудника редакции была приклеена его маленькая фотография, какие делаются для документов, и с помощью разноцветных клейких кружочков обозначены его присутственные дни.

— Скажите… вот тут, на вашей схеме, фотография и рядом имя: «Валери Дюпре». Мы уже видели эту женщину на снимке с Кристофом Гамбленом у него в квартире. Но, судя по вашим данным, последний раз она была в редакции больше полугода назад… С ней случилось что-нибудь серьезное?

— Смотря что под этим понимать… Валери взяла годичный отпуск — она решила написать книгу, ради которой придется поколесить по свету. Дюпре обожает журналистские расследования, рыщет везде, где только можно, чтобы раздобыть нечто, никому еще не известное, что-то такое, что от всех скрывают. И надо сказать, у нее в этом смысле дар.

— А о чем ее книга?

Главный редактор пожал плечами:

— Опять-таки никому не известно. Предполагается, что это будет огромный сюрприз. Конечно же, мы пытались хоть что-то узнать, но Валери, как никто, умеет хранить секреты. И я убежден, что в любом случае ее книга наделает шума. Валери считается в журналистике «золотым пером», и работает она как одержимая.

— Похоже, у нее с Кристофом Гамбленом были очень близкие отношения…

Дюкен кивнул:

— Вы правы, они были очень близки, но, думаю, не жили вместе. Валери появилась у нас в редакции около пяти лет назад, и они с Гамбленом сразу же нашли друг друга. Но должен сказать, Валери не из тех сотрудников, с которыми все просто. Тут и легкая паранойя, и крайняя замкнутость, и, извините за выражение, занудство: такая кого угодно достанет… В общем, этакий журналист-следователь во всей красе.

— Можете дать ее адрес? — спросил Шарко.

Себастьен, справившись в компьютере, продиктовал полицейскому адрес, комиссар записал, а Люси тем временем встала и подошла к календарному плану с фотографиями:

— Как вам кажется, не было ли у Кристофа Гамблена в последнее время каких-то, может быть личных, проблем? Не выглядел ли он озабоченным, не изменилось ли его поведение?

— Ни в коей мере.

— Судя по тому, что я здесь вижу, в конце ноября и в начале декабря он брал отгулы. Почему-то не подряд. Вторник, четверг, а потом понедельник на следующей неделе… Можете сказать почему?

Дюкен закрыл на компьютере файл со списком сотрудников и, на мгновение обернувшись к листу на стене, ответил:

— Нет, причин, сами понимаете, я не знаю, но знаю, что он использовал свое свободное время очень странным образом. Один из коллег в тот самый отгульный день, когда Кристофу не нужно было появляться здесь, видел его в архиве на нулевом уровне. Насколько мне известно, Гамблен копался тогда в старых подшивках, десятилетней давности.

— А можно нам поговорить с этим коллегой?

4

На нулевом уровне не было окон. Бетонные стены, низкие потолки, пилястры каждые два метра — наследство автостоянки, ее призрак. От неоновых ламп — впечатление искусственно созданного дня. Некоторые места, предназначенные для машин, превратились в склады офисных материалов: вышедшие из употребления компьютеры, принтеры, тонны бумаг, которые никто никогда не сортировал…

Журналиста, который привел сюда Шарко и Люси, чтобы порыться в старых подшивках, звали Тьерри Жаке. Они шли втроем вдоль полок, где красовались одетые в разноцветный картон основное и все региональные издания, начиная с 1947 года. Тьерри был довольно молод: джинсы, кеды, очки в квадратной оправе, которая свидетельствовала о том, что перед вами интеллектуал, не чурающийся, однако, модных новинок.

— Мы спускаемся сюда, если надо откопать какое-то старое дело или найти материал для работы. Большинство до сих пор предпочитают бумагу компьютерным файлам, ну и потом, это дивное средство побыть в тишине, дать ушам отдохнуть от шума, вы же меня понимаете? Здесь я и видел Кристофа в последний раз. Мы тогда немножко поболтали, но я чувствовал, что он напал на след и только и мечтает: пусть меня наконец оставят в покое!

Люси рассматривала длинные ряды картонных корешков, теряющиеся в бесконечности подвала.

— А что он искал?

— Не знаю. Сказал только, что «готовит одну штуковину» и что дело это сугубо личное, но ничего не уточнил, а поскольку мне и без того казалось, что мешаю ему, я не стал расспрашивать. Но подшивки, которые лежали перед ним на столе, видел. Одни были темно-синие, другие — красные. Этими цветами обозначаются регионы Рона–Альпы и Прованс–Альпы–Лазурный Берег. Думаю, он рылся в подшивках нулевых годов, потому что заметил на одной из синих — региона Рона–Альпы — крупную надпись: «2001».

— Вы хорошо знали Кристофа?

— Нет, не сказал бы. Мы редко работали вместе, разве что на летучках встречались.

— Но что вообще может заставить человека просиживать здесь все свои отгульные дни?

— Ах вот вы о чем!

Теперь они добрались до ниши между стеллажами со сравнительно недавними подшивками. Все было расставлено в безупречном порядке. Жаке вытащил одну из больших плоских коробок — синюю, с надписью «Рона–Альпы / первый квартал 2001», достал ее содержимое — примерно девяносто газет — и стал быстро перебирать их.

Шарко нахмурился:

— Как вы рассчитываете найти тот или те номера, которые интересовали Кристофа?

— Не их. Кристоф вышел отсюда с зажатыми под мышкой газетами — наверное, хотел поработать с ними дома, и, если фортуна на нашей стороне, может быть, он не успел принести их обратно.

Задетая за живое Люси взяла другую подшивку 2001 года и принялась ее изучать. Дома у жертвы не оказалось никакого архива, но почему бы Гамблену не оставить газеты в другом месте? А если их унес убийца?..

Прошло несколько минут, и Жаке первым воскликнул:

— Бинго! Смотрите, тут не хватает номера за восьмое февраля две тысячи первого года!

— Можно найти другой экземпляр этой газеты?

— Две тысячи первый… в конце концов, не так это было давно… Думаю, в компах найдется электронная версия… А в худшем случае, запросим региональный филиал, они сосканируют со своей подшивки и пришлют то, что нам нужно. Хотите, гляну, что там у нас есть оцифрованное?

Шарко со вздохом оглядел ряды картонных полосок:

— Да, пожалуйста. А мы с коллегой пока пошуруем в этих двух регионах: Рона–Альпы и Прованс–Альпы–Лазурный Берег — я правильно понял? Темно-синие и красные коробки?.. Ну, хотя бы начала нулевых.

Искать недостающие газеты в комплектах из примерно трехсот шестидесяти пяти экземпляров — это, в общем-то, не так уж страшно, ну, понадобится чуть-чуть терпения…

Несколько минут спустя вернулся Жаке:

— В базе данных нашлась-таки электронная версия этого номера. Могу вам ее прислать.

— Это было бы прекрасно!

Они стали рыться в газетах втроем и через час выяснили, какие номера взял себе Кристоф Гамблен. Четыре газеты, вышедшие в период с 2001 по 2004 год: две, 2001 года и 2002-го, выпущенные филиалом редакции, расположенным в регионе Рона–Альпы, и две, соответственно, 2003 и 2004 года, — филиалом, что работает в регионе Прованс–Альпы–Лазурный Берег. Люси тщательно записала в блокнот, с которым никогда не расставалась, выходные данные, и полицейские отправились вслед за Жаке наверх, к компьютеру. Шарко по дороге размышлял, не связаны ли между собой таинственная игра Кристофа Гамблена в архивиста и его ужасная смерть.

Журналист сел к монитору, довольно быстро нашел полностью оцифрованные старые газеты и сохранил их в особой папке на рабочем столе. Шарко дал молодому человеку электронный адрес Паскаля Робийяра, лейтенанта, который в их команде занимался компьютерным поиском и сопоставлением разной информации. Жаке оказался парнем проворным и умелым, через пять минут документы ушли по назначению.

Шарко и Люси попрощались с Тьерри, сказали журналисту, что ему, как и его коллегам, с которыми Гамблен общался в последнее время, скорее всего, придется дать в доме 36 по набережной Орфевр показания, вышли из здания редакции и двинулись вдоль бульвара, отданного во власть ветра. Асфальт уже покрылся тонким слоем снега, и снег этот не таял, что не предвещало ничего хорошего для уличного движения. Люси, пряча лицо в красный шерстяной шарф, взглянула на часы:

— Ох ты! Уже почти три! Не зря у меня живот подвело… Может, зайдем перекусим, прежде чем вернуться на Орфевр? Повернем к Ле-Аль? Пиццу у Синьорелли?

— Валери Дюпре живет в Восьмом округе, недалеко от метро «Гавр-Комартен», то есть в двух шагах отсюда. Давай перехватим чего-нибудь тут поблизости и зайдем ее навестим, не возражаешь?

5

Судя по адресу, который выдал им главный редактор «Высокой трибуны», Валери Дюпре жила в старинном доме между станциями метро «Мадлен» и «Обер». Улица спокойная, с односторонним движением. Было уже около четырех, смеркалось. Снежинки, похожие на любопытных светлячков, поблескивая под фонарями, плясали вокруг прохожих. Зима вступала в свои права, и синоптики обещали, что она будет суровой.

Полицейские вошли в ворота, пересекли мощеный двор, отыскали парадное с квартирой 67, позвонили по домофону. Постояли, сунув руки в карманы и втянув голову в плечи, подождали и, поскольку никакого ответа на их звонок не последовало, стали тыкать во все кнопки подряд: авось хоть кто-нибудь да отзовется! Так в конце концов и вышло. Им открыли.

Выпростав лицо из шарфа, Шарко исследовал почтовый ящик с номером 67: полон до краев, только что не лопается.

— Слишком много почты — это дурной знак. Должно быть, Валери давно не была дома.

Люси обнаружила, что лифт здесь отсутствует, поморщилась и, наклонившись, потерла лодыжку.

— Что, опять? — забеспокоился Шарко.

— Болит немножко. Но не сильно.

— Ах вот оно что? Значит, теперь никакого спорта, никаких травм!

— Да ладно тебе, все в порядке!

Они стали подниматься на шестой этаж: впереди Франк, за ним Люси. Люси часто останавливалась: ее связкам лестницы были противопоказаны. Взобравшись почти под крышу, Шарко решил было позвонить, но передумал, присел у двери, исследовал замочную скважину и — приложил палец ко рту:

— Ш-ш-ш! Взломано.

Они тихонько отступили назад.

— Меня бы сильно удивило, если бы кто-то встретился мне внутри, — еле слышно прошептал Франк, — но на всякий случай оставайся здесь.

— Как же как же, размечтался!

Люси, стиснув в правой руке оружие, проскользнула вперед и, не снимая перчатки, повернула дверную ручку. Полицейские — друг за другом, палец на спусковом крючке — вошли в прихожую и прежде всего осмотрели углы. Никого. Зажгли свет и направились в комнату.

Беспорядок тут был ужасающий. Из ящиков все выброшено, стеллажи с книгами повалены, везде — груды бумаг…

— В спальне и в ванной — ничего интересного, — сообщила Люси, вернувшись в кабинет хозяйки квартиры.

— В гостиной и в кухне тоже, — ответил ей Шарко.

Они медленно повернулись вокруг своей оси, вглядываясь в окружавший их хаос и стараясь не наступить ни на одну бумажку.

— Все перевернуто и вывернуто наизнанку, но вроде бы ничего особо ценного не унесли.

Напряжение немного спало, и Шарко позвонил Никола Белланже. Люси тем временем еще раз бегло осмотрела другие комнаты.

Квартирка была маленькая, метров сорок, не больше, но с учетом ее местоположения, видимо, обходилась нанимательнице недешево. Холодильник и полки в кухонных шкафах оказались почти пустыми…

Шарко сунул мобильник в карман и взял Люси за руку:

— Пошли отсюда: как бы нам чего не затоптать до приезда наших ребят и криминалистов. Станем делать все по правилам и, пока их нет, опросим соседей.

— Ну да, как порядочные. Погоди-ка секундочку.

Люси подошла к телефону с автоответчиком. На экране мигала цифра 1. Телефон оказался соединен проводом с коробочкой, обеспечивавшей доступ к Интернету во всей квартире. Так… а ни одного компьютера и здесь не видно! Люси нажала клавишу.

Сообщение было датировано сегодняшним утром.

Сообщение 1: четверг, 15 декабря, 9 ч. 32 мин.

Здравствуйте, мадам. Вас беспокоит комиссариат полиции Мезон-Альфора[6]. Сегодня четверг, 15 декабря, 9 ч. 30 мин.

Мы подобрали больного ребенка-бродяжку, а в кармане у него нашли листок бумаги, на котором синими чернилами написано от руки: «Валери Дюпре, 75[7], Франция». Ребенок не разговаривает и выглядит очень испуганным. Ему лет десять на вид, волосы светлые, глаза черные. На мальчике поношенные вельветовые брючки, сильно стоптанные кеды и дырявый свитер. В Париже, кроме вас, — еще три женщины по имени Валери Дюпре. Если вы считаете, что дело касается именно вас, можете ли срочно нам позвонить? Оставляю свои координаты: Патрик Тремор, старший инспектор полиции. Мой телефон: 06-09-14… Повторяю: 06-09-14… Спасибо.

Шарко дослушал сообщение и, схватившись за голову, вышел в прихожую:

— Хотел бы я знать, что все это означает!

6

Полицейские во главе с Белланже приехали довольно скоро. Два техника-криминалиста — чтобы поискать отпечатки пальцев и следы ДНК (могут ведь они обнаружиться на посуде, простынях, одежде?), фотограф и офицер судебной полиции, которого прислали в подкрепление, потому что группе Никола Белланже и без того было чем заняться: расследование убийства Кристофа Гамблена только-только началось.

Забитый до отказа почтовый ящик и свидетельства соседей позволяли предположить, что Валери Дюпре не переступала порога своей квартиры недели две, не меньше. Никто в доме не был хорошо с ней знаком: Валери уходила рано, приходила поздно и не отличалась склонностью к болтовне. Не слишком-то симпатичная и сильно замкнутая девица — так характеризовали ее соседи. Валери отправилась путешествовать? Может, какая-то беда с ней случилась? Есть ли тут прямая связь с убийством Кристофа Гамблена? Вопросы у полицейских возникали один за другим, — как в начале любого сложного дела, вопросов была уйма, ответов почти никаких.

Договорив и спрятав мобильник, Шарко подошел к Люси, которая обсуждала что-то с Белланже на площадке перед квартирой. Тридцатипятилетний Никола, высокий, атлетически сложенный, никогда ничего не рассказывал о своей личной жизни, подчиненные даже не знали, есть ли у него жена или подруга. В полдень он частенько выходил побегать в Булонский лес с Люси и другими коллегами, а Шарко в это время обычно сидел над каким-нибудь старым, но так и не законченным делом или отправлялся в тир — расстрелять в одиночку две-три обоймы. Белланже стал руководителем группы в Уголовной полиции три года назад, обычно на это место ставили более опытных, молодой лейтенант получил должность по протекции, но не подвел тех, кто его пристроил, очень неплохо справляясь со своими обязанностями.

— Я поговорил со старшим инспектором комиссариата в Мезон-Альфоре — с тем, который нашел мальчишку и оставил сообщение на автоответчике Валери, — сказал Франк. — Мальчика обнаружили в подвале жилого дома лежащим на полу, явно чем-то перепуганным. Его обыскали, вытащили из кармана бумажку, а по фрагменту адреса, на ней написанному, — уже в телефонном справочнике Парижа установили номер телефона Валери Дюпре. Сейчас ребенок в кретейской[8] больнице, его обследуют. Он все время молчит, и никто не знает, кто он и откуда. Пожалуй, я туда съезжу… Ты со мной, Люси?

— Думаю, одному из нас лучше остаться здесь, чтобы помочь: обыск пока проходит довольно скучно, никаких зацепок…

— Ладно. Судя по погоде, поездка может получиться долгой. Пока!

Он кивнул Белланже и стал спускаться по лестнице. Люси перегнулась через перила и, провожая Шарко взглядом, заметила, что, перед тем как скрыться из виду, он как-то странно на нее посмотрел.

Энебель вошла в квартиру вслед за начальником. Полицейский в перчатках разбирался в бумажном хламе, криминалисты из судебной полиции искали следы взломщика на тех частях предметов, где они могли сохраниться: на ручках дверей, подлокотниках кресел, гладких поверхностях… Ответственный за обыск коллега, Микаэль Шьё, протянул им прозрачный полиэтиленовый мешочек:

— Криминалистам попалось кое-что интересное. Для начала — шесть сим-карт. Симки эти застряли в сливе умывальника; взломщик, видимо, считал, что водой их смыло, — ан нет. Но они там совсем промокли, и ничего пока разобрать не удалось.

Белланже взял пакет и прощупал зеленоватые прямоугольнички:

— Мы знаем, что Валери Дюпре вела журналистские расследования. Среди пишущих на горячие темы журналистов, с которыми мы сталкивались по работе, у многих было по нескольку телефонов. Они регистрировали номера на подставных абонентов, и это обеспечивало им прикрытие, настоящие хамелеоны. А счетов подходящих не нашлось?

— Ни одного, имеющего отношение к телефонной связи.

— Хм… Тогда еще один вариант. Возможно, это симки с анонимными номерами, не требующие при покупке оформления[9]. Такие анонимные номера — лучшая возможность не засветиться. Полная безопасность для владельца, потому как, если симка не привязана к реальному абоненту, поди найди, какому номеру она соответствует и кто телефоном пользуется.

Микаэль Шьё согласился и, покончив с сим-картами, показал удостоверение личности:

— Видите? Удостоверение на имя жительницы Руана Вероники Дарсен, а фотография между тем — Валери Дюпре.

Белланже внимательно осмотрел карточку:

— Должно быть, это часть ее коллекции поддельных документов. Когда расследуешь горячую тему — а Валери занималась именно этим, — лучше своего имени не открывать. Так чаще всего и бывает. Человек, то и дело переезжая с места на место, пользуется вымышленными именами. М-да, это отнюдь не облегчает нам задачи…

— И еще, смотрите… Вот запросы на туристические визы, все подавались почти год назад. На этот раз — от имени Валери Дюпре: было бы слишком рискованно врать в посольствах. Перу, Китай, США — штат Вашингтон и штат Нью-Мексико, Индия. Может быть, в этом бардаке найдется еще что-нибудь в том же роде, надо порыться как следует… Думаю, обратившись в соответствующие посольства, мы получим все сведения по этим запросам, уж даты-то путешествий узнаем точно, а то и в каких городах «туристка» собиралась побывать… Еще, может быть, установим, не путешествует ли она, случайно, сейчас по одной из этих стран, ведь такое вполне вероятно: в квартире нет ни портативного компьютера, ни сотового телефона, ни фототехники. Между тем у журналистов, подобных нашей клиентке, всегда имеются мощный ноут и отличная камера с несколькими объективами.

Белланже с довольным видом записывал информацию в блокнот. Акты, протоколы, донесения, свидетельские показания — все это впереди, равно как и поиски и беседы с родными и близкими Валери, которым предстоит сообщить об ее исчезновении и которых следует вызвать для допроса… Конца этому не будет, поручений хватит для всех его, таких разных, подчиненных.

— Хорошо, Шьё, очень хорошо.

Люси подошла к опрокинутому стеллажу, присела и присмотрелась. Чего тут только нет! От детективов до биографий политических деятелей… Наскоро поворошив книги, она поднялась и направилась к рабочему уголку в глубине комнаты. Небольшая настольная лампа, наушники к плееру, принтер… а компьютера нет… Здесь тоже все разворочено и выкинуто из ящиков. Взяла наугад несколько листков бумаги. Распечатки страниц из Интернета, электронные адреса источников или поставщиков информации, фотокопии книг…

Она повернулась к Шьё:

— Главный редактор газеты, в которой работает Дюпре, сказал, что она писала книгу о каком-то своем расследовании, но, к несчастью, никто вроде бы не знает темы. Тебе удалось найти хоть что-то относящееся к какому бы то ни было расследованию? Документы, рукописные заметки…

— Конечно, сразу этого не определишь, потребуется еще некоторое время, но на первый взгляд ничего такого здесь нет. Может быть, в книгах — там, на полу?

— Смотрела и тоже «ничего такого» не обнаружила. Не попалось даже нескольких книжек на одну и ту же тему.

Напрашивался вывод: если взломщик что-то отсюда и унес, то только компьютер и фотоаппарат, — все остальное, включая предметы, представляющие собой некую ценность, кажется, осталось на месте. Иными словами, мотивы тут были другими, чем при классическом ограблении, — выброшенные в умывальник сим-карты тоже свидетельствуют об этом.

Белланже отвел Люси в сторону:

— Понимаешь, мне уже пора ехать во Дворец правосудия — прокурор ждет, а через три часа назначена аутопсия, и нужно, чтобы кто-то из уголовки там присутствовал… На долю Леваллуа за последнее время выпало многовато вскрытий, да он и занят сейчас соседями Кристофа Гамблена, Шарко — с учетом пробок и погоды — ни за что не успеть к этому времени вернуться из больницы, мне ужасно неудобно тебя просить…

Люси поколебалась, но в конце концов взглянула на часы:

— Значит, на набережной Рапе в восемь? Хорошо, я съезжу туда.

— Уверена, что сможешь?

— Раз я тебе сказала…

Капитан улыбнулся и ушел, а Люси вернулась к работе. Она ничего не знает о Валери Дюпре, стало быть, надо копать, копать и копать, пытаясь разобраться в том, что собой представляет эта женщина.

Вот она — на окантованных снимках, сделанных, похоже, профессиональным фотографом. На вид лет сорок, очень привлекательная, всякий раз с мужчинами в галстуках на фоне больших предприятий. «Эльф Аквитен», «Тоталь»…[10] Люси заметила, что Дюпре всегда разная: то она блондинка, то брюнетка, то в очках, то без, то коротко подстрижена, то с длинными волосами — женщина-хамелеон, которая выглядит строгой и сильной, способной изменять не только свою внешность, но и личность в зависимости от обстоятельств. У соседей, по их словам, она вызывала подозрения, кое-кто даже именовал ее женщиной-призраком.

Люси продолжала изучать обстановку. Все просто, никаких излишеств, но вполне современно. Все практично, удобно, но ни на чем нет отпечатка индивидуальности. У Кристофа Гамблена при обыске нашли альбом с фотографиями, здесь ничего подобного, никаких признаков, по которым можно было бы связать этих двоих. Пока Дюпре кажется более одинокой и более осторожной.

Время летело быстро. Фотограф и криминалисты, сделав свое дело, уже покинули квартиру. Микаэль Шьё, собрав все, что может оказаться полезным следствию, составлял в блокнотике опись. Папки со счетами, квитанции, запросы на визы — все найденные здесь документы будут доставлены в дом 36 на набережной Орфевр, где их хорошенько изучат. Следствию важно не увлекаться количеством, чтобы не погрязнуть в мелочах, но в принципе ничем нельзя пренебрегать.

— А это? Это, как ты думаешь, стоит взять?

Люси подошла к коллеге. Пусть он работает в другой команде, у офицеров полиции существует солидарность, все равные по званию друг с другом на «ты», все друг друга знают, и все, за редким исключением, друг друга ценят.

— Что — «это»?

— Да вот, нашел у нее под кроватью папку с газетами, ну и просмотрел по-быстрому. Газета — та самая, в которой Дюпре работает, «Высокая трибуна». В каждом номере, похоже, есть по ее статье, но подписаны они псевдонимом «Вероника Д.». На первый взгляд Дюпре интересовали только такие горячие темы, как дело «Клирстрим»[11] или дело о «Медиаторе»[12].

Люси села на корточки, открыла папку, вытащила из нее газеты, — возможно, они прольют свет на профессиональную жизнь Валери Дюпре. Газет оказалось штук сорок — стало быть, не меньше сорока статей, каждая из которых, по-видимому, требовала многих недель расследования под чужим именем.

Энебель пробежала глазами заголовки. Даты шли в обратном порядке, самая свежая газета, с публикацией начала 2011 года, лежала наверху. Насколько можно было увидеть при беглом просмотре, журналистские расследования Валери Дюпре в большинстве случаев касались политики, промышленности и окружающей среды: ветроэнергетики, генетически модифицированных организмов, биогенетики, всякого рода загрязнений, фарминдустрии, «черных приливов»…[13] Горячие темы… журналистка, должно быть, нажила немало врагов в высших сферах, занимаясь ими.

Люси на всякий случай поискала в папке номера, имеющие хоть какое-то отношение к тем, которые унес из архива Кристоф Гамблен. Нет, ничего похожего. Самый старый здесь номер вышел в 2006-м — ага, значит, в том году, когда Валери стала работать в «Высокой трибуне», вспомнила Люси. И тут ее внимание привлекла засунутая между другими газета, непохожая на остальные: «Фигаро», дата выпуска — 17 ноября 2011 года, то есть несколько недель назад. Интересно, зачем было прятать под кровать газету-конкурента?

Открыв «Фигаро», чтобы глянуть, вдруг там не хватает страниц или какая-то статья выделена журналисткой, Энебель обнаружила приклеенную ко второй полосе розовую бумажку для заметок, на которой было написано: «654 слева, 323 справа, 145 слева». Совсем уж непонятно, мимо такого не пройдешь! Нет, газеты тут оставлять нельзя.

— Конечно, придется попахать, ну да ладно, забираем все, всю эту кучу…

Нагруженные плодами обыска — тремя битком набитыми бумагой коробками, — двое полицейских тяжело поднимались по ста пятидесяти ступенькам, которые вели на четвертый этаж дома 36 по набережной Орфевр — именно там размещалась Уголовная полиция, где оба работали. Люси начала мечтать о том, чтобы ступить на эти старые доски и пробежаться по этим узким коридорам, по тускло освещенному верхнему этажу под самой крышей задолго до того, как началась ее карьера: лет, наверное, в девятнадцать… Дом 36 по набережной Орфевр для любого французского полицейского — легенда, место, где одно за другим расследуются самые серьезные преступления. А пришла сюда Энебель — по протекции Шарко и, главное, бывшего шефа уголовки — всего полтора года назад. Она, лилльская девчонка, лейтенант полиции родом из Дюнкерка… И теперь она уже понимала, что, работая в доме 36 двадцать четыре часа в сутки, день за днем и ночь за ночью, забываешь, какая аура у этих мест, видишь перед собой только горстку отважных мужчин и женщин, которые взвалили на себя долг сражаться с гнилью, распространяющейся по городу, теперь слишком для них большому. Никаких мифов.

Микаэль Шьё, весь в поту, поставил наконец две огромные коробки на стол в большой комнате команды Белланже, а Люси, стиснув зубы, чтобы не застонать, плюхнулась на стул и принялась вертеть туда-сюда двумя руками правую ступню. Когда стало полегче, огляделась и поняла, что Микаэль ушел и теперь она здесь одна с лейтенантом Паскалем Робийяром, которого, впрочем, словно и нет, настолько он увяз в своих списках, квитанциях и счетах.

Комната у них просторная и уютная. За Белланже и Шарко — законных первого и второго номера в группе — закреплено право на место у окна с видом на Сену и Новый мост; столы Люси, Робийяра и Леваллуа поставлены ближе к двери в коридор. Чего только не встретишь в этом кабинете с явным преобладанием мужского населения! Планы Парижа, постеры с мотоциклами или девицами, шкафы, переполненные делами, находящимися в производстве или закрытыми, даже телевизор. Ребята проводят здесь зачастую больше времени, чем дома…

Паскаль Робийяр поднял голову и посмотрел на Люси, взгляд был более чем выразителен.

— Неужели еще и это надо просматривать?

— Боюсь, да. Там есть запросы на визу, ими хорошо бы заняться в первую очередь…

Робийяр вздохнул:

— Все хотят, чтобы я все делал в первую очередь! А я думаю, что лично мне в первую очередь необходима чашечка крепкого кофе, да и тебе, наверное, кофеек не помешает. Пойдешь со мной?

— Давай тогда побыстрее. Через полчаса аутопсия.

— Тебе в этот раз выпало, да?

— Не было выбора.

Обязательная для этих мест кофеварка стояла дальше по коридору — в крошечной мансарде, которая служила кухней. Здесь мужчины, офицеры Уголовной полиции, встречались, чтобы расслабиться, поболтать, пошутить, обсудить новости по текущим делам. Люси тянул за собой «в кофейню» едва ли не каждый: поговорить с женщиной, да еще и с хорошенькой, не только приятно, но и полезно — это придает команде бодрости.

Мускулистый Паскаль Робийяр бросил несколько монеток в стоявшую на столике чашку, взял две капсулы и сунул одну в машину.

— Мне тут передали четыре газеты, копии унесенных жертвой из архива, времени изучить их как следует пока не нашлось, но кое-что для тебя интересное я все-таки обнаружил.

Робийяр «на земле»[14] не работал. Женатый, с тремя детьми, он предпочитал тишину и безопасность кабинета, где можно вволю покопаться в личной жизни жертвы, его связях, а утомившись — сделать гимнастику. Нюх у него был что надо, и, не мудрствуя лукаво, коллеги прозвали его Легавым.

— Поскольку все эти газеты связаны только с регионами Рона–Альпы и Прованс–Альпы–Лазурный Берег, я подумал: «Мало ли…» — решил проглядеть телефонные счета Кристофа Гамблена, поискать там код «ноль четыре» — и угадай, что обнаружил?

Люси взяла свою чашку крепчайшего кофе — сегодня лучше было обойтись без сахара, молока или сливок: ночь обещала быть долгой и трудной, так что лучше залить в кровь порцию чистого кофеина. Еще она, подсыпав, в свою очередь, монет в чашку, сгрызла несколько шоколадных печенюшек.

— Говори давай!

— Значит, обнаружил я этот код в одном из счетов за ноябрь. Наш заледенелый клиент, еще не будучи заледенелым, однажды туда звонил — если точно, то двадцать первого ноября.

— В какой город?

— В Гренобль. Я набрал этот номер — и попал в местный Институт судебной медицины. Переговорив с тем, другим, третьим, добрался в конце концов до некоего Люка Мартеля, одного из гренобльских судмедэкспертов, и выяснилось, что этот самый Луи отлично помнит нашу жертву. Гамблен приезжал к трупологу[15], чтобы расспросить о старом деле — деле об утоплении в горном озере.

Люси сполоснула под краном чашку, вытерла ее, посмотрела на часы. Времени оставалось всего ничего.

— Дай-ка мне номер этого судмедэксперта.

Робийяр тоже допил кофе и достал из кармана уже пожеванную палочку лакрицы.

— Не бери в голову. Я успел натравить на него нашего судебника, коллега из Гренобля должен был объяснить ему все в подробностях и прислать факсом протокол вскрытия утопленницы. Так что сегодня ты на Рапе, скорее всего, убьешь сразу двух зайцев.

— Ага, два трупа по цене одного, лучше не придумаешь!

— У меня есть еще одна новость для тебя, и вот она-то — просто конфетка! Это дело об утоплении в горном озере датировано февралем две тысячи первого года.

Люси осенило:

— Как одна из газет, взятых жертвой в архиве, — да?

— Вот именно. Ну, я и стал смотреть дальше. Информация об утоплении была там опубликована в хронике происшествий.

— Паскаль, ты гений! А эти электронные версии газет, ты…

— Распечатал в нескольких экземплярах, они у меня на столе. Хорошо бы ты хоть бегло просмотрела три остальные газеты: нет ли какой связи, чего-то общего… У меня и без того работы выше крыши.

— Ладно. Слушай, а это слово, которое жертва нацарапала на льду, — то ли «ACONLA», то ли «AGONIA» — насчет него…

— Нет, тут все глухо. Я позвонил в маркетинговое агентство с названием «Agonia», но там и слыхом не слыхали ни о каком Кристофе Гамблене. Да и по счетам журналиста видно, что он с ними не связывался. Если у кого-нибудь из наших найдутся на это силы, можно прочесть книжку и посмотреть фильм с тем же названием, но, откровенно говоря, я сильно сомневаюсь, что здесь хоть какая-то связь обнаружится. А вот в чем у меня ни малейших сомнений, так это в том, что дело нам дали — первый сорт. За десять дней до Рождества — самое оно, чтоб никакого тебе семейного отдыха…

— Кому ты это говоришь!

Люси помахала Робийяру рукой и направилась к выходу, ее коллега остался наедине со своей лакрицей. Чуть подволакивая ногу, Энебель вошла в комнату своей группы, взяла неведомо как затесавшийся в папку Дюпре номер «Фигаро», четыре распечатки «Высокой трибуны» и стала медленно спускаться по лестнице. Место, куда ей надо было сейчас, Парижский институт судебной медицины, она ненавидела больше всего на свете и была уверена, что, стоит ей там оказаться, непременно нахлынут мучительные переживания, связанные с гибелью ее девочек.

7

Нескончаемый поток машин на магистрали А86 пока не давал сыпавшему без передышки снегу возможности покрыть асфальт, но чертовски затруднял движение, поэтому Шарко потратил на несчастные пятнадцать километров, которые отделяли центр Парижа от межмуниципальной больницы в Кретее, целый час с четвертью. С дороги он связался со старшим инспектором полиции Мезон-Альфора и узнал, что тот тоже собирается прийти в педиатрическое отделение, поскольку взлом квартиры одной из четырех Валери Дюпре числился и в его реестре.

Встретились они в холле больницы. Патрик Тремор, как и Шарко, был в штатском, но одевался куда как более свободно: джинсы, горчичного цвета свитер с высоким воротником, кожаная куртка. Голос у него был низкий, кулаки крепкие. Парижанину показалось, что они ровесники, — Патрику тоже где-то в районе пятидесяти. Познакомившись и обменявшись обычными приветствиями, полицейские стали подниматься на второй этаж, и Шарко решил не тянуть резину:

— Что-нибудь уже удалось выяснить?

— Пока ничего особенно интересного… Мы обошли все дома по соседству с тем, в подвале которого был найден мальчик, — никто ребенка этого не знает. Та же картина в приютах и других заведениях, которые занимаются социальной помощью. На одежде найденыша нет этикеток. Ни одного заявления о пропаже детей никуда не поступило. Мы сейчас разошлем его фотографию во все местные комиссариаты и жандармерии, а если понадобится, то и в более отдаленные. По словам врачей, на правом запястье пациента есть характерные следы — такие оставляет тесный стальной браслет, если пытаешься от него освободиться.

— Думаете, мальчик был прикован?

— Очень может быть.

Шарко старался выглядеть невозмутимым, бесстрастным, но на душе его было тревожно. Дело о похищении ребенка или о жестоком обращении… Вернейший способ растравить раны Люси… Как он станет рассказывать ей о своей поездке в больницу — она же обязательно спросит об этом вечером… Стоп, нельзя отвлекаться на посторонние мысли! Комиссар вернулся к разговору с коллегой:

— Нам нужен клочок бумаги, который вы нашли в кармане мальчика. Нужен для графологической экспертизы. Очень может случиться, что слова были написаны самой Дюпре.

— Разумеется, но… Прямо перед тем, как с вами встретиться, я узнал, что следователь по вашему делу уже связался с прокурором Кретея. Мне показалось или Уголовная полиция действительно хочет забрать у нас это дело?

— Я не в курсе, и мне совершенно неизвестны желания следователей, как, впрочем, и моих собственных начальников. К тому же сами мы завалены работой, так что помощь извне была бы очень кстати, — ну и зачем им, в таком случае, это делать?

— Пресса, да и все СМИ… Уголовка предпочитает оставлять за собой громкие дела…

— Лично мне наплевать на прессу и на СМИ! И я здесь не для того, чтобы обсуждать клановые войны, а для того, чтобы попытаться понять, что произошло. Надеюсь, и у вас та же задача.

Старшему инспектору, казалось, такой ответ очень понравился. Он кивнул, достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его Шарко:

— Пока нет под рукой оригинала — вот копия…

Франк взял у коллеги листок, остановился и развернул: «Валери Дюпре, 75, Франция». Почерк неровный, буквы словно дрожат. Явно человек писал наспех, в плохих условиях. А зачем тут слово «Франция»? Допустим, написала это Дюпре, так значит, они с ребенком были тогда за границей? Шарко показал на скопировавшиеся вместе с записью пятна:

— Черные следы — это…

— Какая-то грязь, то ли земля, то ли пыль, смешанная с кровью, — так считают в нашей лаборатории. Пока еще нельзя сказать, мальчика ли это кровь, но, скорее всего, нет. Там на обороте есть нечто вроде отпечатка окровавленного пальца, и для детского пальца этот отпечаток слишком велик. Надо бы проверить, не принадлежит ли он вашей Валери Дюпре.

Шарко попытался вообразить, какие события могли привести к такому результату. Возможно, в ходе расследования журналистка помогла ребенку сбежать оттуда, где его держали насильно, была при этом ранена, а когда ей пришлось с мальчиком расстаться, сунула ему в карман бумажку. Но удалось ли бежать ей самой? Если да, то где она сейчас и почему не объявляется?

Он молча рассматривал черные пятна, и ему представлялся худший из вариантов эпилога. Криминалисты быстро разберутся, принадлежат ли кровавые следы Валери Дюпре: клетки биоматериала, взятого из ее квартиры, — волос на расческе, слюны на зубной щетке, чешуек кожи на одежде — сравнят с клетками крови, которые специалист осторожненько снимет с бумаги, и если ДНК в обоих случаях окажется одна и та же, вот и ответ…

— Теперь ваша очередь делиться информацией, — нарушил ход размышлений спутника Тремор.

Они снова стали медленно подниматься по лестнице. Шарко рассказал все, что было ему известно: о журналисте, найденном мертвым в морозильной камере, а перед тем подвергнутом пыткам. О поисках в архиве редакции «Высокой трибуны». О том, что в связи с исчезновением коллеги жертвы, Валери Дюпре, был произведен обыск в ее квартире и оказалось, что квартира была взломана. Тремор внимательно слушал, ему нравились бесхитростность и добросовестность собеседника.

— А что вы вообще думаете о деле, с которым мы столкнулись?

— У меня впечатление, что оно будет долгим и очень сложным…

В отделении, где лежал безымянный пациент, они нашли его лечащего врача, доктора Тренти, и тот проводил полицейских в отдельную палату, куда поместили маленького пациента. Тот спал — с иглой капельницы в руке, присоединенный трубками и проводками к каким-то приборам с мониторами. Волосы у мальчика были светлые, скулы высокие и выдающиеся, весил он явно немного.

— Нам пришлось дать ребенку снотворное, — объяснил доктор, — потому что он не давал поставить капельницу с глюкозой, он вообще не выносит вида иглы. Мальчик сильно запуган, любое незнакомое лицо вызывает у него ужас. Он обезвожен, истощен, у него гипогликемия, восстановлением баланса мы сейчас и занимаемся.

Шарко подошел. Малыш, похоже, мирно спал.

— Что показали анализы?

— Пока мы сделали только стандартный набор: клинический анализ крови с формулой и подсчетом кровяных телец, ионограмму, то есть исследование крови на содержание в ней калия, магния, кальция, фосфора, хлора и железа, общий — мочи… На первый взгляд ничего особенного, разве что альбумины[16] выше нормы, что говорит о дисфункции почек, да и все. Ребенка не подвергали сексуальному насилию, и, если бы не этот странный след на запястье, никаких признаков жестокого обращения. А вот не связанные с возможным преступлением вещи настораживают: проблемы со здоровьем явно не соответствуют возрасту нашего пациента. У него, как только что сказано, повышенное содержание альбуминов, очень высокое давление и сердечная аритмия. Сейчас на мониторе все в порядке, около шестидесяти ударов в минуту, но…

Врач достал из пластикового конверта, подвешенного к спинке кровати, кардиограмму и показал ее полицейским:

— Вот посмотрите: здесь частота сердечных сокращений без видимых причин то резко возрастает, то снижается. Был бы парнишка лет на сорок постарше — сказал бы, что лучшего кандидата на сердечный приступ не найти!

Шарко взглянул на кардиограмму, потом снова на ребенка. Такой красивый мальчик, ему всего-то лет десять, никак не больше, и уже настолько больное сердце.

— А вы раньше встречались с подобной патологией?

— Конечно такое случается, и тому может быть много причин: врожденная кардиопатия, аномалия коронарных артерий, стеноз аорты… наверное, хватит перечислять? Нам придется с ним повозиться… Да, вот еще что необычно: у этого ребенка — признаки начинающейся катаракты, хрусталик слегка помутнел.

— Катаракты? А разве это не стариковская болезнь?

— Не всегда стариковская. Есть несколько причин, в связи с которыми катаракту можно наблюдать даже у совсем маленьких детей; одна из таких причин — наследственность. Думаю, здесь именно тот случай, и операция достаточно проста.

— Но при этом ребенка не прооперировали… Сердечная аритмия, катаракта, дисфункция почек — как по-вашему, чем все это может быть вызвано?

— Пока трудно сказать: еще и четырех часов не прошло с тех пор, как мальчика доставили в наше отделение. Одно ясно: ребенок далеко не здоров. Как только он проснется, надеюсь провести ряд дополнительных исследований, в том числе сканирование мозга. Мы покажем мальчика кардиологу, гастроэнтерологу, офтальмологу: специалисты уточнят диагноз и разберутся в причинах патологии — каждый в своей области. А что касается крови, то кровь мы собираемся дать на проверку токсикологам: нет ли в ней, случайно, каких-то токсинов?

— Вы пытались разговорить вашего пациента?

— Да, наш больничный психолог пытался, но малыш так испуган и так устал, что попытка не увенчалась успехом. Сначала надо его успокоить, убедить, что теперь с ним не случится ничего плохого… Правда, и тут есть проблема: мы совсем не уверены, что он нас понимает.

Сунув руки в карманы халата, врач обошел кровать и, встав с другой стороны, предложил полицейским подойти ближе.

— Я связался с социальными службами, — добавил он к сказанному. — Специалист из отдела помощи детям придет завтра. Им в любом случае надо будет заняться ребенком, как только мы его выпишем.

Тренти приподнял одеяло, и открылась грудь мальчика — со странной татуировкой, шириной сантиметра три-четыре, на уровне сердца: нечто вроде дерева с шестью извилистыми ветвями, исходящими от вершины кривого ствола наподобие лучей. Ниже, под «деревом», подпись — совсем мелко: «1400». Только цифра, больше ничего. Сама татуировка — монохромная, черная на бледной коже — свидетельствовала об отсутствии у художника какого бы то ни было таланта и больше всего напоминала грубые рисунки, выполненные арестантами с помощью иглы, кончик которой окунают в чернила: здесь тоже явно использовались подручные средства.

— Это о чем-то вам говорит? — спросил врач.

Шарко обменялся с коллегой тревожными взглядами, наклонился и всмотрелся в татуировку. Чего он только не видывал за то время, что работает, но сейчас даже и не пытался представить себе чудовище, способное сделать подобное с ребенком! Просто он знал, что такие чудовища на свете существуют и надо их отлавливать, чтобы не вредили людям.

— Нет… Это похоже на что-то… что-то вроде символа, условного знака.

Тренти кончиком указательного пальца провел по краям рисунка[17]:

— Посмотрите сюда. Тут, в некоторых местах, следы заживших шрамов, едва заметные, но разглядеть можно. Похоже, татуировку сделали недавно, я бы сказал, неделю или две назад.

Капитан Тремор нервно крутил на пальце обручальное кольцо, по дороге в больницу он продрог, и лицо его на холоде стало более жестким.

— Можете прислать мне фотографию этой татуировки?

Врач еще не успел ответить, а Шарко уже достал мобильник и сделал камерой крупный план символа вместе с цифрами подписи. Из какого же ада вырвался этот измученный ребенок, заклейменный, как животное?

Тремор поглядел парижанину в глаза и растянул губы в подобии улыбки:

— Вы правы. Станем действовать самым простым и эффективным способом.

Он тоже достал сотовый и сфотографировал грудь ребенка. В ту минуту, как комиссар убирал телефон, тот завибрировал. Никола Белланже…

— Простите, — сказал Шарко, вышел в коридор и, оставшись в одиночестве, откликнулся на вызов: — Франк Шарко, слушаю.

— Это Никола. Ну что там с мальчонкой?

Полицейский вкратце рассказал обо всем, что удалось узнать в больнице, они еще немножко поговорили о деле, потом Белланже, откашлявшись, произнес:

— Знаешь… Вообще-то, я звоню по другому поводу… Тебе надо как можно скорее вернуться на Орфевр…

Шарко показалось, что тон у начальника преувеличенно серьезен и что этой преувеличенной серьезностью Никола прикрывает смущение. Он встал перед окном и уставился на огни города.

— Мне отсюда ближе домой, чем на работу, метеоусловия, сам видишь, хуже некуда, и я рассчитывал из больницы вернуться прямо к себе. Дороги сегодня такие — не проедешь… Что у вас там случилось-то?

— Не телефонный разговор.

— И все-таки попробуй. Я добирался с работы в Мезон-Альфоре больше часа и не хочу еще одного такого же путешествия.

— Ладно, скажу. Со мной связалась жандармерия какой-то бретонской дыры, в пятистах километрах отсюда. Дескать, неделю назад посреди ночи была взломана дверь местного зала торжеств, и взломщик написал там на стене следующее: «Бессмертных не бывает. Душа — это навсегда. Она ждет тебя там». Надпись сделана кровью с помощью то ли щепки, то ли чего-то в этом роде.

— А какое отношение это все имеет к нашему делу?

— Текст, на первый взгляд, никакого. Зато сама надпись точно имеет отношение к тебе.

Шарко закрыл глаза, пощипал себя за нос, лицо его отяжелело.

— Никола, я повешу трубку, если ты в течение пяти секунд не объяснишь мне, о чем речь! При чем тут я?

— Как раз к этому перехожу. Жандармы весьма серьезно отнеслись к этому событию — настолько, что взяли со стены образец крови и отослали его в лабораторию. Были сделаны анализы, включая анализ ДНК. Кровь оказалась человеческой. Тогда они отправили генетический отпечаток в НАКГО[18], предположив, что преступник мог оказаться достаточно глупым для того, чтобы сделать надпись собственной кровью. Отпечаток совпал с одним из зарегистрированных в картотеке.

Белланже замолчал. Шарко ощутил, что сердце забилось сильнее, словно уже догадавшись, что сейчас скажет руководитель группы.

— Это твоя кровь, Франк.

8

«Высокая трибуна», номер от 8 февраля 2001 года, издание филиала газеты в регионе Рона–Альпы.

По сведениям, полученным из жандармерии Монферра, вчера утром там было обнаружено тело женщины примерно тридцати лет. Труп нашли на рассвете в той части горного озера Паладрю, которая замерзла, у деревни Шаравин, это в пятидесяти километрах от бальнеологического курорта Экс-ле-Бен. Служителей правопорядка вызвал один из местных жителей, наткнувшийся на мертвое тело во время утренней прогулки. Женщина была полностью одета, документы оказались при ней. Причины смерти определит вскрытие, порученное Институту судебно-медицинской экспертизы Гренобля. Но что это? Несчастный случай или преступление? Ко второй версии заставляет склониться то, что автомобиль жертвы вблизи от места трагедии пока не найден, тут любой невольно задастся вопросом: что же понадобилось этой женщине в такой холод на краю озера с обрывистыми берегами? Тем более что здесь уже было зарегистрировано несколько несчастных случаев.

Оливье Т.

Люси думала об ужасном происшествии, о котором только что прочитала в машине.

Смерть от утопления посреди зимы… Гипотеза об уголовном преступлении. Почему Кристофа Гамблена так заинтересовала эта заметка десятилетней давности? Было ли закончено дело? Чем? А в трех остальных газетах, взятых журналистом из архива, тоже нечто подобное? Люси еще не успела туда заглянуть, она и так опаздывала на десять минут, но отныне ее терзало одно желание — разобраться, почему Кристоф Гамблен проводил время в подвале «Высокой трибуны» и даже брал ради этого отгулы.

Она на несколько секунд задержалась у мастодонта из красного кирпича напротив Аустерлицкого вокзала, по ту сторону Сены, и подумала со страхом: «Дом мертвых», куда людей, которые еще совсем недавно были живыми, привозят, чтобы разрезать на куски… Слева, из метро, выходили тени. Станция «Набережная Рапе». Указатели: там — площадь Италии, там — Бастилии, привлекательные для туристов места… А подозревают ли эти гуляющие или идущие с работы люди, что самые ужасные преступления самым внимательным образом расследуют в двух шагах отсюда, вон в том, затерявшемся в городском пейзаже, здании?

Люси поежилась. Белые хлопья скапливались на ее куртке, на крышах машин и домов. Казалось, будто время остановилось и обычный для столицы гул заглушили снежные завалы… При тусклом свете фонарей лейтенант полиции Энебель чувствовала себя так, словно ее заманили в декорации фильм-нуар.

Она собралась с духом, открыла дверь Парижского института судебной медицины, вошла. Ночной охранник проверил ее бумаги и сказал, в каком зале будет производиться аутопсия Кристофа Гамблена. Набрав в грудь побольше воздуха и стараясь шагать побыстрее, Люси углубилась в бесконечные коридоры, освещенные неоновыми лампочками. В голове ее уже зароились образы один страшнее другого. Она видела маленькие, такие маленькие сожженные тела, она ощущала запах горелой плоти, до того кошмарный, что не описать никакими словами. Призраки гнались за ней, детские голоса, голоса девочек, преследовали ее в этих стенах особенно назойливо и окунали в липкий ужас. Не надо было, не надо было ей тогда присутствовать на вскрытии одной из близняшек! В том, что она почувствовала и пережила в тот день, не оставалось ничего человеческого.

Сейчас бы вернуться, но нельзя даже подумать о том, чтобы уйти с полдороги, и Люси еще ускорила шаг: уж лучше оказаться в прозекторской побыстрее! Ей стало чуть-чуть спокойнее при ярком свете хирургических ламп, рядом с Полем Шене и фотографом из уголовки, только все равно приходилось смотреть на труп… он совсем голый, совершенно белый там, на столе, и каждая рана, каждый синяк напоминают об аде, через который пришлось пройти жертве.

— Нехорошо, что ты здесь, Люси, — покачал головой Шене. — Думаю, Франк об этом не знает?

— Правильно думаешь.

— Потому что ведь даже полтора года спустя возможен перенос, ты…

— Я ко всему готова, и никакого переноса не случится. Тело Гамблена не имеет ничего общего с другими… с телами девятилетних малышек… Я смогу, я выдержу, ты же понимаешь?

Шене задумчиво потеребил свою коротко подстриженную бородку:

— Да. Ну ладно… Я его уже измерил, взвесил, сделал рентгеновские снимки. Первые фотографии тоже сделаны. Чтобы выиграть время, я и внешний осмотр уже провел: сегодня в десять вечера по ящику концерт Мадонны, и…

— И к каким выводам ты пришел?

Шене подошел к «клиенту», отныне находящемуся только в его власти. Люси вспомнился паук, который опутывает свою жертву паутиной, прежде чем «поместить на склад». Она тихонько вздохнула и тоже приблизилась к столу. До чего же трудно выносить взгляд уже остекленевших глаз покойника…

— Надрезы были сделаны тонким лезвием… — Поль взял в руки скальпель, — вроде этого, очень тонким и очень острым. Исхожу из того, что оружие прошло сквозь одежду как сквозь масло: края в местах, где острие проникало в ткань, не разлохматились. Надрезы зарубцевались по-разному. Сначала он резал руки, потом перешел к животу и ногам. Тридцать восемь надрезов примерно… да, я сказал бы, примерно за час. Жертва тогда еще была в одежде.

Люси осталась в куртке — в прозекторской слишком холодно, чтобы можно было раздеться, да и откуда тут взяться хотя бы крохам тепла. Скрестив руки, она судорожно впилась пальцами в нейлон. Убийца истязал жертву, прежде чем сунуть ее в морозильник.

— Вот сукин сын.

Поль Шене переглянулся с фотографом и кашлянул:

— На коже лодыжек и запястий много повреждений: парня связали, он пытался освободиться, но ничего не вышло.

— Сексуальное насилие?

— Никаких следов.

Люси потерла себе плечи. Говнюк, который покалечил Кристофа Гамблена, хоть от этого кошмара его избавил.

— Пытал, потом заморозил?

— Похоже, да. Ни одна из ран, нанесенных скальпелем, не была смертельной.

— То есть убийца не паниковал и не действовал в состоянии аффекта.

— В любом случае надрезы недостаточно глубоки, чтобы жертва могла потерять много крови. Тебе наверняка когда-нибудь случалось порезать палец о лист бумаги: ужасно больно, но крови почти нет — так и тут.

Люси делала долгие паузы между вопросами. Она глаз не могла оторвать от израненных пальцев жертвы. Кристоф Гамблен царапал ногтями лед до крови. Кристоф Гамблен не хотел умирать, он хотел вырваться из стиснувших его ледяных стен. Но не смог.

— Как ты считаешь, убийца хоть сколько-то петрил в анатомии?

— Трудно сказать. Такое мог сотворить кто угодно. Он делал все это… — Поль щелкнул пальцами, — просто ради того, чтобы причинить боль.

— А что ты думаешь о времени смерти?

— Я изучил графики температуры и характеристики морозильной камеры. Думаю, смерть наступила где-то к полуночи, плюс-минус два часа.

Шене продолжал готовить инструменты:

— После вскрытия нам нужно будет поговорить о гренобльском деле, досье по которому мне прислали ближе к вечеру. А ты-то в курсе?

Люси вспомнила хронику происшествий, которую читала в машине и которая так ее взволновала:

— Паскаль Робийяр в двух словах пересказал мне историю с утопленницей из горного озера. Я здесь еще и поэтому.

Поль крепко завязал на спине синий форменный халат и встал по другую сторону стола, на котором лежал труп. Лицо судмедэксперта было серьезным.

— Тебе лучше чуть отодвинуться, Люси, я сейчас сделаю разрез и вскрою тело…

— Да ради бога! Все будет в порядке.

Патологоанатом взялся за работу. Маску он не надевал. Люси знала: однажды Поль Шене догадался, что жертва наглоталась рома, только по запаху, исходившему от вскрытого им желудка. Почувствовав, что ноги стали держать хуже, она все-таки отступила на несколько шагов. Первую стадию аутопсии — когда с лица снимают кожу, чтобы получить доступ к черепу, а затем и к мозгу, — наблюдателю особенно трудно выдержать. Потому что, во-первых, тут подключается пила и брызжет кровь вперемешку с осколками костей, а во-вторых и в-главных, у мертвого человека отбирают то, что в нем еще оставалось человеческого: глаза, нос, рот.

Шене действовал строго по инструкции, а фотограф без передышки снимал: отпечатки можно будет использовать, например, в суде вместе с заключением судмедэксперта. Вскрытие черепа и извлечение головного мозга, разрез кожи от подбородка до лобка, чтобы получить доступ к грудной и брюшной полости, изъятие из глазных яблок стекловидного тела… К концу первого часа аутопсии все органы жертвы были взвешены и внимательно изучены под лампой. Не только затем, чтобы выявить наличие повреждений, — внешний вид органа и особенно окраска могут показать, имело ли место отравление: если ткани малиново-красные — углеродом, если алые — цианидами… Бурые и красноватые жидкости стекали со стола из нержавеющей стали в расположенный под ним слив. Точными, до миллиметра выверенными движениями патологоанатом вскрыл желудок и стал исследовать содержимое. Взял пробы и поместил их в две специальные пробирки, каждую из которых аккуратно надписал. Затем перешел к мочевому пузырю и здесь тоже взял пробы.

— В пузыре полно мочи. Сильное охлаждение, должно быть, помешало ему облегчиться. Все это пойдет к токсикологам.

Люси провела рукой по лицу. Запахов она больше не чувствовала: ее обонятельные клетки пресытились, — но ощущала, что выпотрошенное тело, разложенное перед ней на столе, не превратилось в кучу требухи, что это человек и что он кричит о своей боли, муках, бессилии. Она подумала о родителях Гамблена. Наверное, новость им уже известна, наверное, они еще не пришли в себя. Их мир никогда больше не будет таким, как был. Она попыталась представить себе лица, реакции этих незнакомых ей людей. Был ли Кристоф их единственным сыном? Общался ли он с родителями?

Люси почувствовала, как перемещается во времени и пространстве. В прозекторской внезапно смерклось, и Энебель оказалась за ее пределами. Услышала, как стучат в двери ее квартиры… Ночью… Увидела, как загорается свет в темных комнатах — далеко, очень далеко от нее… Маленькое сожженное тельце, только ножки остались нетронутыми — наверное, были чем-то защищены от огня…

От света хирургической лампы стало больно глазам. Люси вдруг развернулась, кинулась к двери, толкнула, шатаясь, выбежала в коридор. Ее вырвало, и она соскользнула по стене, зажав голову руками. Все вокруг кружилось.

Чуть позже подошел Шене:

— Может, пойдешь приляжешь?

Люси покачала головой. Во рту было скверно, на глазах выступили слезы, она с трудом поднялась:

— Прости, со мной сроду такого не случалось, я думала, что…

Она замолчала. Шене взял ее под руку и, поддерживая, повел по коридору.

— Сейчас все уберу. Не переживай: дело просто в небольшом раздражении окончаний блуждающего нерва. Я закончу вскрытие без тебя, а им скажем, что ты оставалась до конца. Можешь сейчас пойти в мой кабинет, он на втором этаже, — отдохнешь в кресле. Все пробы для токсикологов я принесу тебе туда.

Люси отказалась:

— Нет, не хочу. Ты должен рассказать мне о гренобльском досье, надо…

— Ладно, увидимся в кабинете через час. Чтобы слушать то, что я тебе расскажу, нужны ясные мозги…

Поль повернулся и ушел в прозекторскую. Дверь за ним уже захлопнулась, но голос еще звучал:

— …потому что история странная. Очень и очень странная.

9

Запыхавшийся Шарко вихрем ворвался в комнату, где еще сидели за работой Паскаль Робийяр и Никола Белланже. Коридоры дома номер 36 в том крыле, где Уголовная полиция, между тем опустели. Коллеги из других групп большей частью вернулись домой, к семьям, или беседуют с приятелями за стаканчиком в каком-нибудь столичном баре.

Белланже, заметив Франка, встал, сунул под мышку ноутбук, и они вместе отправились в свободный кабинет. Никола зажег свет, поставил компьютер на стол и, открыв крышку, включил.

— Жандармы из Плёбьяна прислали мне мейлом фотографии местного зала для празднеств. Смотри.

Шарко, ухватившись за спинку стула, уставился на монитор, но почти сразу же ему пришлось сесть: ноги не держали. Снежинки на его седеющих волосах и на плечах его черного плаща еще не растаяли.

— Ты сказал «Плёбьян»? Точно — Плёбьян? Тот, что в Бретани?

— Да, Плёбьян в Бретани. А что, ты его знаешь?

— Это… это город, где родилась моя жена… Сюзанна…

Теперь Франк смотрел в пол, и длилось это довольно долго. Сколько лет он не произносил названия этого крохотного городка в Кот-д’Армор? На него мгновенно нахлынули странные воспоминания. Запахи гортензий, разогретого сахара, перезрелых яблок… Он увидел, как Сюзанна, смеясь, кружится под кельтскую музыку… Шарко казалось, что это забыто навсегда, но вот поди ж ты — вот оно все, вот оно — отпечатавшееся где-то глубоко в мозгу.

— Это он… — выдохнул комиссар.

Белланже сел напротив подчиненного. Как и все, он знал об ужасном прошлом Шарко, жену которого девять лет назад похитил серийный убийца. Франк, найдя ее, хладнокровно уничтожил преступника, но несчастная молодая женщина от пережитого потеряла рассудок, а в конце 2004 года погибла вместе с маленькой дочкой: их обеих сбила машина на повороте шоссе. Шарко рухнул тогда на дно пропасти и по-настоящему так из нее и не выбрался.

— Кто «он»? — спросил Белланже.

— Убийца Фредерика Юро[19].

Капитан полиции попытался понять, куда гнет Шарко. Белланже слышал о деле Юро, которым занимался коллега когда-то в другой группе. В 2001 году суд признал, что Фредерик Юро убил своих дочерей, утопил их в ванне, будучи в состоянии невменяемости, потому не может считаться ответственным за свои действия, и после весьма хаотичного процесса его отправили в психиатрическую больницу, где преступник провел девять лет. Расследование тогда вела команда Шарко, и Франк участвовал в задержании.

Некоторое время спустя после того, как Юро выпустили из лечебницы, его продырявленный отверткой труп был найден в Венсеннском лесу, в его же собственной машине. Разбираясь с местом преступления и уликами, криминалисты обнаружили на теле жертвы следы ДНК Шарко.

Комиссар провел по лицу руками и тяжело вздохнул:

— В августе две тысячи десятого на трупе Юро нашли волосок из моей брови, теперь в родном городе Сюзанны — мою кровь. Какому-то психу известно мое прошлое и прошлое моей жены, и он использует мой биологический материал, чтобы впутать меня в свои бредовые действия и обратиться ко мне…

Никола Белланже повернул ноутбук к Шарко, чтобы тому был виден экран, по которому пошли, один за другим, сканы фотографий: взломанная дверь зала для празднеств, кровавые буквы, написанные на белой стене тонкой палочкой…

— Не понимаю! Как он смог раздобыть твою кровь?

Франк встал и подошел к окну, выходящему на бульвар Пале. Он смотрел на тротуар, на редкие машины, отважившиеся двигаться по только что выпавшему снегу… Кто-то явно его преследует, наблюдает за ним, с азартом копается в его жизни.

— А где Люси? — спросил он, внезапно обернувшись.

Белланже стиснул зубы, вид у него стал тоскливый.

— Я отправил ее на аутопсию.

Этого нервы Шарко уже не выдерживали, он заметался по комнате:

— На вскрытие?! Черт побери, Никола, ты же знаешь…

— Все были заняты, никого не оставалось под рукой. И она меня заверила, что все будет в порядке.

— Еще бы она тебя не заверила! Что ты хочешь, чтобы она сказала? В порядке!

Франк лихорадочно набирал номер подруги. Набрал. Никто не ответил. Он еще больше разнервничался, швырнул мобильник на письменный стол и вернулся к компьютеру:

— Все, о чем мы сейчас говорим, пока ни в коем случае не должно стать известно нашим, а главное — Люси, согласен? Эта история, эти снимки… Я сам с ней поговорю при случае. Даешь слово?

— Зависит от того, что ты сейчас мне расскажешь.

— За последнее время мне сделали несколько анализов крови. Люси не в курсе, что я сдавал кровь.

— Что-то серьезное?

— Нет-нет. Просто хотел убедиться, что со здоровьем все в порядке, что у тела есть еще какой-никакой запас прочности… Стандартный набор исследований, ничего особенного, просто мне не хотелось, чтобы Люси беспокоилась понапрасну. Так вот, где-то с месяц назад на медбрата, который брал у меня кровь, напали почти что рядом с нашим домом, около парка Розария. Ему съездили по башке, его обыскали и забрали все, что нашли: деньги, часы, документы. И чемоданчик с пробирками, в которых были взятые им с утра анализы, в том числе и мои. Думаю, кровь, которой писали на стене зала для празднеств, именно оттуда.

Белланже взвесил в уме услышанное. Если комиссар говорит правду, грабитель, о котором идет речь, совершенно ненормальный.

— А есть словесный портрет того, кто напал на медбрата?

Шарко покачал головой:

— Насколько я знаю — нет. Парень тогда подал заявление в комиссариат Бур-ла-Рен, мне позарез надо выяснить, что они успели накопать. Возможно, у них появились приметы, какие-то версии…

Белланже повел подбородком в сторону монитора:

— Ты что-нибудь понял из его послания? Теперь, когда ты мне все это рассказал, совершенно очевидно, что неизвестный обращался именно к тебе. Совершая свой странный поступок, он точно знал, что жандармы отправят кровь со стены на анализ, а анализ приведет к комиссару Шарко.

Франк наклонился, опираясь обеими руками на стол, посреди его лба вздулась и запульсировала синяя жилка.

— «Бессмертных не бывает. Душа — это навсегда. Она ждет тебя там». Ни черта не понимаю. Кто меня ждет и где?

— Подумай. Ты уверен, что…

— Я же сказал!

Он опустил голову на грудь и принялся мерить шагами комнату, напряженно размышляя, пытаясь разгадать смысл диковинного послания. Не получалось: в таком вздернутом состоянии это трудно…

Белланже тем временем присоединил ноутбук к принтеру.

— Объясню им, бретонцам, но коротко, без лишней информации, — сказал он. — Ну а что у нас есть, какие зацепки?

Шарко сложил протянутый шефом лист с отпечатком, сунул его в карман, помолчал и ответил:

— Зацепки? Да никаких. Юро был убит в своей машине ударом отвертки, которую так и не нашли. Кроме моей ДНК, не обнаружили ни хоть каких-нибудь биологических следов, ни отпечатков — ничего. Свидетелей тоже не обнаружили. Обыскали все, что можно, допросили проституток, трансвеститов и транссексуалов из Венсеннского леса, соседей Юро — все упиралось в тупик. Из-за этой ДНК у меня был миллион проблем, я чуть не загремел в тюрьму. Никто не хотел мне верить…

— Но согласись, Шарк, все-таки гипотеза, в соответствии с которой некто оставляет волосок из твоей брови на месте преступления исключительно затем, чтобы поставить тебя под удар, довольно нелепа… Ты первым там очутился, ты шарил там, этот волосок вполне мог упасть сам по себе именно тогда… Загрязнить место преступления при осмотре проще простого — такое часто случается, потому-то нас всех и внесли в картотеку…

— А если бы я тогда не вмешался, если бы меня не оказалось в нужном месте в нужное время? Вы бы все равно нашли этот волосок, и мне был бы конец. Этот тип хочет загнать меня в угол. И он нарочно затаился на целый год — чтобы возникнуть в самый канун Рождества!

У Шарко было мерзко на душе: эк его поимели! Волосок, кровь из пробирки… Если неизвестный ходил за ним по пятам, выслеживал все последние месяцы, как он, полицейский, мог не замечать слежки? Насколько хорошо его знает этот призрак? Сейчас ясно: на него нападает бешеный псих, открыто бросает ему вызов. Но кто этот псих? Кто-то, кого он в свое время арестовал, отсидел свой срок и вышел из тюрьмы? Отец, сын или брат заключенного? Один из тысяч безумцев, которыми кишат улицы Парижа? Комиссар уже пытался его найти, рылся в списках вышедших из тюрем, даже в архивах дел, которыми занимался в прошлом. Тщетно. Ни единого следа.

Франк с тревогой подумал о подруге, о своем бесплодии, о ребенке, которого она хочет больше всего на свете, но который, возможно, никогда не появится на свет из-за всей этой грязи, пожирающей их нейроны и доставшей уже до печенок.

— Мы с Люси, наверное, уедем на несколько недель, — сказал Шарко, отчаявшись хоть до чего-нибудь додуматься. — Мне нужно разобраться, перевести дух. Расследование дел о журналисте, погибшем в морозильнике, и его исчезнувшей коллеге обещает затянуться и будет очень трудным. А тут еще и этот психопат, который свалился на меня как снег на голову. Только не хватало сумасшедшего, меня преследующего и мне угрожающего! Нам надо уехать из дома, нам надо… — Он прислонился к стене, глядя в потолок. — Не знаю, что делать. Только размечтался о том, чтобы в нынешнем году как следует отпраздновать Рождество — подальше от всех этих мерзостей… Так хотелось пожить как все…

Белланже смотрел на подчиненного без всякой вражды или злобы:

— Не мне бы давать в этом случае советы, но скажу: бегство от проблем — не лучший вариант, это вовсе не способствует их решению.

— Для тебя психопат, который ходит за мной по пятам и знает, где я живу, — просто одна из проблем?

— Вы оба необходимы мне для расследования. Ты лучший из полицейских, мне известных, и самый ненормальный из них. Ты никогда ничего не бросал на полпути, особенно дело, которое только-только началось. Без тебя команда не будет такой, как она есть, как надо. Именно к тебе все прислушиваются. Именно ты у руля. И ты это знаешь.

Франк взял со стола телефон. У него болел затылок, свело мышцы, они стали как каменные. Все этот чертов стресс… Комиссар направился к двери, взялся за ручку, постоял, держась за нее, и в конце концов сказал:

— Спасибо за дифирамбы, но мне надо кое о чем тебя спросить…

— Давай.

— Люси довольно часто куда-то уходит и, если спрашиваю куда и зачем, отвечает маловразумительно: то ей надо по работе, то она разбирается с бумагами… Но я же знаю, что все это неправда. А иногда она возвращается посреди ночи. Скажи, вы встречаетесь?

Белланже вытаращил глаза:

— Встречаемся? Ты имеешь в виду… — Он помолчал. — Совсем крыша поехала? Что ты такое говоришь, Франк?

Шарко пожал плечами:

— Ладно, не бери в голову. Думаю, сегодня вечером у меня действительно не все в порядке с крышей.

Он вышел за дверь и скрылся в коридоре. Голова у него была чугунная, тяжелая, как уголовное дело.

10

Люси вернула на место, на письменный стол, рамку с фотографией двух детишек, и в эту минуту в комнату вошел Поль Шене. Судмедэксперт успел принять душ, он зачесал назад свои темные волосы, переоделся, от него пахло лосьоном. Энергичный сорокалетний мужчина, и выглядит сейчас даже со своей аккуратной бородкой и в очках с овальными стеклами куда менее строго, чем в рабочем халате. Нормальный мужик. Люси с Шарко не раз обедали с ним, болтая обо всем, кроме мертвецов и расследований.

— Дети растут, напоминая нам о том, как быстро летит время, — вздохнула Люси. — Мне бы хотелось познакомиться с твоими малышами. Может, придете к нам как-нибудь на днях все вместе, вчетвером?

У Поля в руках были пластиковая коробочка с образцами в запечатанных пробирках и диктофон.

— Да, здорово было бы собраться…

— Не «здорово было бы», а «надо будет»!

— Договорились — надо будет. Тебе уже лучше?

Как Люси сожалела о том, что дала слабину! Было время, когда она могла вынести что угодно, и кошмар уголовных преступлений возбуждал ее больше всего остального. Поглощенная работой, она забывала о собственных детях, о любви, о желаниях, свойственных любой женщине. Сегодня все по-другому. Ах, если бы можно было раздобыть волшебный порошок, который позволит вернуться в прошлое и все там изменить! Размечталась!.. Тем не менее она нашла в себе силы улыбнуться Полю:

— Ночной дежурный такой милый — дал мне шоколадный пончик. Знаешь, мама забрала у меня моего лабрадора Кларка, а пес обожает такие пончики, ну и весит сейчас на десять кило больше.

— Конечно, пончик не самая диетическая пища, но тебе бы лучше съесть его до. Вопреки тому, что говорят, всегда хорошо чего-нибудь пожевать перед вскрытием — оно легче переносится.

— Времени не было.

— Сейчас ни у кого ни на что нет времени. Даже покойники спешат: надо заниматься каждым сию минуту. И ничего не поделаешь.

Он подошел к своему столу, поставил на него коробочку с пробирками — с образчиками жидкостей, обрезками ногтей, прядками волос…

— В любом случае ты ничего не потеряла. Все данные судмедэкспертизы говорят о том, что причина смерти — гипотермия. Сердце в конце концов отказало.

Поль, все так же стоя, выдвинул ящик и достал из него папку с бумагами, страниц сорок:

— Вот смотри. Я распечатал присланный мне сегодня мейлом из Гренобля протокол аутопсии — ну, той самой. А кое-что тамошний коллега рассказал по телефону — мы говорили довольно долго. Кристоф Гамблен заявился к нему примерно три недели назад, представился журналистом из отдела происшествий и сообщил, что пишет статью о гипотермии. — Шене положил папку на стол. — Чертовски странная история.

— Почему странная?

Судмедэксперт уселся в кресло на колесиках и перелистал страницы:

— Героиню этой истории звали Вероникой Пармантье, ей было тридцать два года, работала страховым агентом в Экс-ле-Бен. Тело достали из озера Паладрю — это в Изере — седьмого февраля две тысячи первого года, температура воздуха была минус шесть по Цельсию. Жертва жила в тридцати километрах оттуда. Происшествие имело место десять лет назад, но Люк Мартель прекрасно все помнил и до того, как Кристоф Гамблен приехал, чтобы разворошить досье по старому делу. Из-за страшного холода, а главное — из-за самого дела, немыслимо странного… И отвечаю на вопрос, который сейчас задашь: нет, оно так и не закрыто до сих пор.

— Дело, ты сказал? То есть это не был несчастный случай?

— Скоро поймешь. Только сначала скажи: ты себе представляешь, что нам положено делать, когда речь идет об утоплении?

— Не представляю, сроду ни с чем подобным не сталкивалась. Объясни!

— Утопление — один из случаев, когда судмедэксперт для первого наружного осмотра тела обязательно выезжает на место, потому как иначе не убедишься, что погибший действительно утопленник. У свежего трупа в таких случаях ищут прежде всего так называемые шапочки пены вокруг отверстий носа и рта, похожие на комочки ваты. Образуются они, когда слизь при последних рефлекторных вдохах смешивается с водой и воздухом, и поначалу очень хорошо заметны. Есть и другие характерные наружные признаки: кровоизлияния в конъюнктиве и склере, гусиная кожа, синюшность лица, прикушенный в судорогах язык… Однако у нашей жертвы при первичном осмотре не было обнаружено ни одного из этих признаков. Ладно, пусть не обнаружено — все-таки еще нет оснований окончательно отмести версию утопления: только аутопсия, внутреннее исследование трупа, способна открыть все его тайны.

— Так что же там случилось, в конце-то концов? Выходит, женщина не утопилась и не была утоплена?

— Нет, хотя она умерла, будучи погруженной в воду.

— Что-то я не…

— Не сечешь, естественно. В этой истории никакой ясности.

Судмедэксперт сделал паузу, возможно думая, как бы рассказать простыми словами о таких сложных вещах, и поправил рамку с фотографией детей.

— Когда мой коллега вскрыл тело жертвы, он внутри тоже не обнаружил ни единого характерного для утопления признака. Легкие были чистыми, не увеличенными в объеме, никакого выпота ни в плевре, ни в перикарде. Надо было смотреть дальше, искать неопровержимый признак утопления: присутствие во внутренних органах диатомового планктона. Диатомеи — это крошечные одноклеточные водоросли, встречающиеся в любом водоеме. С последним вдохом утопающий глотает их вместе с водой, а потом мы находим диатомеи в легких, печени, почках, головном и костном мозге. Из того водоема, в котором человек утонул или был утоплен, берут пробы воды: со дна, с половины глубины и с поверхности. Правда, чаще всего довольствуются пробиркой воды с поверхности — той, где плавал труп, иначе приходится звать ныряльщиков и все осложняется.

— Эти пробы берут, чтобы сравнить диатомеи, взятые в разных местах водоема, с теми, что найдены при вскрытии?

— Совершенно верно. Надо сравнивать. Однако заметь: одного только наличия диатомей недостаточно, чтобы говорить именно об утоплении. Некоторые их виды содержатся в воздухе, которым мы дышим, в некоторых продуктах, которые мы едим. Стало быть, чтобы подтвердить: да, произошло именно утопление, и произошло оно именно здесь, — нужно найти как минимум двадцать диатомей, встречающихся и в пробах воды, и в анализах тканей трупа.

Шене положил перед Люси листок бумаги:

— Видишь, Мартель пишет, что не нашел ни единой общей диатомеи! Жертва умерла не в этом озере и не от утопления.

— Значит, женщину где-то убили, а после ее смерти перевезли тело.

— Не совсем так. Слушай-слушай, тут чем дальше, тем больше странностей…

Поль, послюнив палец, перевернул несколько страниц с протоколами, и Люси заметила, что при этом он украдкой взглянул на часы. Пять минут одиннадцатого. Дети Шене, должно быть, уже легли спать, а жена ждет его у телевизора, где Мадонна начала разогревать публику…

— В кишках жертвы была вода. Так всегда бывает, если мертвое тело несколько часов пролежит погруженным в воду: вода проникает через ноздри или рот, попадает в пищеварительный тракт, там и остается. Ладно. Сравнили эту воду — из кишок — с водой из озера, ну и что обнаружили? Догадайся!

— Опять ничего общего?

— Воды должны были смешаться, диатомеи перемещались с места на место, — стало быть, хочешь не хочешь, общие нашлись. Вот только их в любом случае оказалось недостаточно. Вода, присутствовавшая в теле жертвы, была не из озера. Поняв это, мой коллега запросил подробный анализ этой воды. Общие характеристики и степень концентрации химических веществ, прежде всего хлора и стронция, говорили, причем абсолютно недвусмысленно, о том, что речь шла о воде из крана, попавшей внутрь тела жертвы после смерти естественным путем.

Люси нервно пригладила волосы. Было поздно, день выдался кошмарный, и дополнительное мозговое усилие далось ей нелегко.

— Ты хочешь сказать, что эта молодая женщина не утонула и ее не утопили и что она, будучи уже мертвой, провела какое-то время в обычной воде из-под крана, после чего ее перевезли к озеру и бросили в него?

— Вот именно.

— Бред какой-то! А причину смерти удалось установить?

— Отравление — из таких, которые особенно трудно выявить. Но токсикологи доверились интуиции, и она не подвела: в тканях трупа сразу же обнаружилось критическое количество сероводорода, а углубленные исследования подтвердили, что в печени была 1,47 микрограмма, а в легких — 0,67.

— Сероводород… Газ… Тот, который пахнет тухлыми яйцами?

— И тот, что содержится порой в сточных водах, в отстойниках… А еще в вулканических газах. Он всегда образуется при гниении органических веществ, разложении тканей, и им-то жертва была отравлена. В малых количествах этот газ может вызвать обморок, если вдохнуть слишком много — верная смерть.

— Я по-прежнему ничего не понимаю.

Шене принялся наводить порядок на своем письменном столе: спокойно поставил в стаканчик карандаши, собрал и сложил стопкой разбросанные листы бумаги. Позади Поля возвышался большой шкаф с медицинскими журналами и книгами.

— Они, ребята из Гренобля, тоже ничего не поняли. Мне приходилось сталкиваться со смертельными отравлениями сероводородом, но всякий раз это была смерть от несчастного случая, главным образом — среди рабочих парижской канализации. Говорю тебе об этом затем, чтобы подчеркнуть: отравление сероводородом вовсе не всегда криминально. Вот только тут…

— Что «тут»?

— Мой коллега сказал, что сценарий был почти в точности воспроизведен следующей зимой, в две тысячи втором. Другое мертвое тело, и опять женское, было найдено в озере Анси, все там же — в департаменте Рона–Альпы. Жертва жила в двадцати километрах от этого озера, в Тоне. Да, ровно то же: отравление сероводородом, вода из крана… Концентрации газа в этом случае были чуть поменьше: соответственно — 1,27 и 0,47, но тем не менее тоже смертельные. И на этот раз никаких сомнений в том, что оба раза было совершено преступление, не осталось.

Люси ощущала, как прибывает адреналин, ей почудилось, что дело приобретает новый масштаб. 2001 год, 2002-й… Теми же годами датированы газеты, вынесенные Гамбленом из архива.

— Серийный убийца?

— Насколько мне известно, кроме этих двух убийств, ничего подобного не было выявлено, ну и не знаю, можно ли на основании двух случаев говорить о серии. В общем-то, ты, по определению, в этом разбираешься лучше. Но так или иначе, порядок выполнения действий в обоих случаях был один и тот же. Дознаватели скрупулезно сравнили между собой сценарии, пришли к выводу, что обе женщины погибли, вдохнув сероводорода, но, как это произошло, разобраться не смогли. В регионе в то время не было зарегистрировано ни одной утечки газа, ни одного несчастного случая в результате отравления воздуха. Опять-таки оба раза использовался промышленный, произведенный химическим путем газ — так они считают.

— То есть убийца — химик…

Кто-то прошел по коридору за их спинами, дверь приоткрылась, и Поль помахал рукой одному из своих собратьев, заступившему, видимо, на ночное дежурство.

— Может быть, да. Но послушай, что было дальше. Дальше, решила следственная группа, безжизненное тело в обоих случаях помещали в ванну, наполненную водой из крана и достаточно большую для того, чтобы вода эта могла через естественные отверстия попасть в кишечник. И только потом тело вынимали и везли к озеру. Тот, кто перевозил трупы, явно хотел замаскировать причину смерти.

— Бессмыслица какая-то! Зачем помещать мертвое тело отравленного человека в ванну?

— Следователь у нас ты, не я. Чтобы покончить с протоколами, добавлю: состояние первого трупа говорило о том, что от момента смерти до обнаружения тела прошло примерно десять часов. То же и во втором случае. И там и там — никаких подозреваемых. Только кое-какие зацепки.

— Какие же?

— Люк Мартель вроде меня, так же любит копнуть поглубже, ну и, поскольку «утопленница» его заинтересовала, он полез в папку с уголовным делом. И… — Поль выдвинул ящик и помахал перед Люси пачкой листов распечатки. — Догадалась?

— Только не говори, что…

— Именно это и скажу. Перед тобой — копии основных материалов гренобльского дела, присланные прямо из тамошней уголовки. Я думал, на вскрытие придет Франк, и знал, что ему это будет интересно. Так что можешь прихватить их вместе с двумя протоколами сегодняшней аутопсии.

— Ты гений, Поль!

— Не уверен, что делаю тебе подарок, но думаю, бумажки вам пригодятся. Кстати, Кристоф Гамблен пытался их раздобыть, но судмедэксперт не дал ему протоколов, и тогда он обратился в городской угрозыск. Теоретически ему не должны были дать доступа к делу, но мы же с тобой знаем, как часто бывает… Словом, журналист наверняка получил нужную ему информацию. Надо это проверить.

Шене улыбнулся, встал, снял с вешалки темно-синий пуховик и надел его. Взял черный кожаный чемоданчик, сунул под мышку папки.

— Не забудь отдать пробирки токсикологам. Ребята ждут.

Он позвенел ключами, показывая, что торопится. Люси тоже поднялась и вышла вслед за Полем из комнаты, унося с собой пробирки и досье с протоколами. Шене запер дверь, они попрощались с ночным охранником, и Люси еще раз поблагодарила этого славного человека за шоколадный пончик.

На улице Поль застегнулся до подбородка, стянул шнурок капюшона, спрятав под ним влажные волосы, и взрыхлил мысками ботинок белую целину. Буря не утихала, снежные хлопья сносило ее порывами то в одну сторону, то в другую.

— Похоже, этому не будет ни конца ни краю… Черта с два доберусь до дому, — сказал Шене, задумчиво глядя на свой седан. — А ты на машине?

Люси кивнула в сторону «Пежо-206»:

— Да, но лучше бы приехала на метро: добираться до Аи-ле-Роз по такой погодке — мало удовольствия. К тому же, сам знаешь, надо сначала забросить в лабораторию пробирки.

Поль достал брелок, в темноте замерцали и угасли огоньки — сигнал, что система защиты автомобиля от угона выключена.

— До скорого.

— Только не забудь, что мы договорились встретиться у Франка.

— У Франка? Ах да, конечно-конечно. Позвони, ладно? Договоримся о времени — и напьемся.

Судмедэксперт, стараясь ступать осторожно, направился к седану и вскоре пропал из виду. Люси села в свой «пежо», закрылась изнутри, включила зажигание, печку и несколько минут просидела неподвижно, уставившись на Институт судебной медицины. В голове ее роились вопросы. Она думала об убийце, действовавшем в горах. Пыталась представить, как он стоит у полной ванны и разглядывает погруженный в воду труп. А потом идет по лютому морозу выбрасывать этот труп в озеро. У всякого убийцы есть мотив, есть причина делать то, что он делает, так, как он делает. Что двигало этим человеком?

Люси вздохнула. Необъяснимые преступления, нераскрытые дела десятилетней давности. Исчезнувшая невесть куда журналистка, которая вела расследования, и ее развороченная квартира. И другой журналист — он раскопал дела об убийствах, замаскированных под утопление, и тоже был убит, засунут в собственный морозильник. Перепуганный насмерть маленький бродяжка со следами травмы. Какая связь между всеми этими фактами?

Она взглянула на газеты, лежавшие на пассажирском сиденье под пробирками с образцами тканей. Было же еще два номера — из региона Прованс–Альпы–Лазурный Берег… А что, если убийца перебрался туда? Что, если у него было не две, а четыре, пять, десять жертв?

На кого вышел Гамблен, о чем догадался, обрекая себя на пытки и смерть в муках?

Пока согревалась машина, Люси решила хоть на минутку заглянуть в папку с материалами, присланными из полиции Гренобля.

После долгих месяцев следствия были сделаны очевидные выводы. Обе жертвы — брюнетки с ореховыми глазами, обеим около тридцати, высокие, стройные… и лыжницы! Гренобльским следакам удалось найти и еще одну связь между ними: обе женщины часто приезжали на горнолыжную станцию Гран-Ревар, неподалеку от бальнеологического курорта Экс-ле-Бен. Одна из них жила в полусотне километров от Экса, в дыре под названием Сессьё, другая в Анси, но часто наезжала в Экс и останавливалась в гостинице «Ле Шанзи».

Где только не искали полицейские! Опрашивали отдыхающих, туристов, рестораторов — тщетно, даже следов убийцы найти не удалось. Тем не менее интуиция им подсказывала, что обе жертвы были похищены из дому. Вторая-то наверняка. На полу около ее кровати валялся ночник с разбитой лампочкой, однако ни дверь, ни окна не были взломаны. Убийца воспользовался ключом? Он был знаком с жертвой?

Проглядев бумаги по диагонали, Люси попробовала подвести итог. Женщины, похожие внешне, и обеих, возможно, похитили из дому, не взломав дверей. Горнолыжная станция, которую обе жертвы, жившие от нее неподалеку, регулярно навещали в течение нескольких лет. Убийца, похоронивший тела в ближайших к месту жительства жертв озерах.

«Этот тип — местный, — подумала Люси. — Он точно пересекался с обеими девушками, точно знал, где и когда их можно найти».

Она посмотрела на часы и набрала телефон матери — рассказать, что новенького, и узнать, как поживает Кларк, лабрадор, который раньше принадлежал Люси. Было поздно, но Мари Энебель никогда не ложилась раньше полуночи. Мать с дочерью немножко поговорили, и дочь пообещала во время рождественских каникул приехать на Север.

Потом, тронувшись наконец с места, она медленно повела машину к набережной Орлож.

В салоне странно пахло.

Люси принюхалась и поняла: к ней приклеился и еще не выветрился запах гнили — запах трупа Кристофа Гамблена.

11

Когда Люси в половине двенадцатого ночи вернулась домой, стол для ужина был уже накрыт, и в большой квартире Шарко витал аромат пасты с семгой.

Направляясь к низкому столику в гостиной, чтобы положить папку и мобильник, она увидела там досье по делу Юро: фотографии, протоколы допросов, свидетельские показания, материалы следствия… Тысячу раз прочитанные и перечитанные бумажки — Шарко иной раз даже засыпал над ними — покоробились от времени. Люси считала, что Франк давным-давно забыл об этой истории, которая, скорее всего, так и останется неразрешимой, как остается десять процентов уголовных дел, а смотри-ка, вытащил из небытия… Почему? И почему именно сейчас, когда на них свалилось совсем другое дело?

Люси вздохнула, вернулась в прихожую, переобулась, повесила свою наплечную кобуру поверх кобуры своего напарника и пошла в кухню, где и обнаружила Франка, сменившего строгий костюм на джинсы, свитер и шлепанцы. Они поцеловались. Люси рухнула на стул и принялась массировать правую лодыжку:

— Ну и денек, черт побери, ну и денек!

— Дрянной для всех, мне кажется…

Шарко слушал свой древний приемник: там шли новости. Он повернул выключатель, диктор умолк.

— Похоже, начались космические гонки, — вздохнув, сказал комиссар. — Этот парень, Востоков, говорит, что на очереди Юпитер. Что им там понадобилось, в этом месте, где ветер дует со скоростью полтыщи километров в час? К тому же путь туда и обратно должен занять не меньше двенадцати лет… Скажи, это они бредят или я чересчур приземлен?

Он разложил пасту по тарелкам. Люси оставила в покое щиколотку и накинулась на еду:

— Юпитер или что, а я умираю с голоду. Я все время умираю с голоду. Вообще-то, такой аппетит бывает у брюхатых, — наверное, мне пора купить тест на беременность…

Теперь вздохнул Шарко:

— Люси, нельзя же проверяться каждые две недели.

— Знаю, знаю… Но эти штуки, хоть их все время и совершенствуют, все равно не дают полной уверенности: почитай инструкцию, там написано, насколько эти тесты точны — в процентах. И пусть погрешность ничтожна, пусть это лишь доли сотой доли, все равно полной уверенности нет. Или, может, мне сделать анализ крови?

Шарко медленно накручивал на вилку длинную лапшу тальятелле: ему-то совсем не хотелось есть. Он собрался с духом, повернул ручку приемника и выпалил:

— Если я тебе предложу бросить все к чертям и уехать вдвоем на год, что ответишь? Не знаю куда: на Мартинику, в Гваделупу, да хоть на Марс… Было бы здорово. У нас там была бы куча времени, чтобы сделать ребеночка!

Люси вытаращила глаза:

— Ты шутишь?

— Никогда в жизни не был так серьезен… Давай возьмем годичный отпуск[20] или вообще все бросим. Окончательно. В конце концов, надо же когда-нибудь истратить мои деньги!

После смерти жены и дочери его банковские счета только что не лопались, но это не мешало ему спать на продавленном диване и ездить на старенькой машине…

Люси, ошарашенная внезапным предложением, молча глотала пасту. Обычно они с Шарко были на одной волне, и когда кто-то что-то предлагал, другой практически сразу же соглашался. Сегодня ничего похожего: идея Франка показалась ей настолько же нелепой, насколько неожиданной.

— Что случилось, Франк?

Он сморщился, отложил вилку, все равно он сейчас ничего, решительно ничего не может проглотить.

— Это… этот мальчик… в больнице…

— Расскажешь?

— Кажется, он тяжело болен. Сердце, почки, глаза… И кто-то держал его под замком. Силой.

Люси залпом выпила стакан воды. Шарко взял мобильник, показал подруге сделанный им снимок с татуировкой:

— У него это на груди, представляешь? Клеймо, как у животного. Смотри!.. А на одном из запястий — следы наручника, ребенок был прикован цепью… Это расследование добром не кончится, и, знаешь, у меня ощущение, что нам пора с этим завязывать.

Люси встала, подошла к Шарко сзади, обняла, уткнулась подбородком в его левое плечо:

— По-твоему, мы имеем право бросить этого ребенка?

— Никто его не бросает. И мы не сможем спасти всех детей на земле. Рано или поздно нам придется принять решение.

— Это случится само собой, когда я забеременею. Давай подождем еще немножко, не станем пока сматывать удочки. Мне надо действовать, двигаться, чтобы не жевать все время одну и ту же жвачку. Дни проходят быстро; когда я возвращаюсь вечером, я вымотана. Но это позволяет меньше думать о своем. Остров, пальмы? Не знаю… Боюсь, мне там будет душно… И я все время буду их вспоминать… Все время.

Они не закончили ужин, но ни ему, ни ей не хотелось сегодня засиживаться за столом. Да и дело шло к полуночи. Люси выпрямилась, отодвинулась от Шарко, включила чайник.

— Знаешь, что такое боязнь высоты? Бывало с тобой такое? Когда у тебя кружится голова, ты понимаешь, что вот-вот помрешь от страха, но приближаешься и приближаешься к пропасти… Я всегда так делала, когда была девчонкой, и мы ездили в горы. Ненавижу это ощущение и обожаю его. Того, что я почувствовала сегодня, мне давно не удавалось испытать: именно из-за этого я и согласилась пойти на вскрытие. Как ты считаешь, это хороший знак или наоборот?

Шарко не ответил. Наступившую тишину нарушало только позвякивание тарелок в посудомойке. Он стиснул зубы. Он не воспользовался даже этими минутами покоя и доверия, чтобы признаться в своем бесплодии, в том, что сдавал кровь, рассказать о надписи на стене зала торжеств. Он слишком боялся ее потерять, боялся остаться один, как прежде, и, как прежде, тупо смотреть, как ездят по рельсам маленькие поезда…

Люси заварила ему в кружке мяту, в свою чашку бросила ломтик лимона, заглянула Франку в глаза:

— Мне кажется, наш хроникер Кристоф Гамблен расследовал серию…

— Серию… — эхом повторил Франк.

В глубине души он уже уступил, покорился — Люси ни за что не бросила бы дела. Она никогда ничего не бросала, не доведя до конца. Шарко попытался навести хоть какой-нибудь порядок в своей старой черепушке, прогнать из сознания фотографии зала торжеств в Плёбьяне и послушать, что говорит подруга.

Подруга же, не выпуская чашку из рук и рассказывая о том, как прошел день, отвела его в гостиную, где переместила на диван досье с материалами и разложила по столу четыре номера «Высокой трибуны», а рядом — «Фигаро».

— Слушай, а зачем тебе вдруг понадобилось дело Юро?

— Из-за мальчика в больнице… — поколебавшись, ответил полицейский. — Плохие воспоминания, все такое… Ну я и воспользовался этим, чтобы порыться в ящиках. И вот… наткнулся. Да, кстати, ты что, смотрела мои старые альбомы и видеокассеты-восьмимиллиметровки?

— Видеокассеты-восьмимиллиметровки? Фотографии? Зачем бы? У тебя ведь даже проектора нет, чтобы смотреть такое древнее видео… Сам-то ты сколько лет к ним не прикасался!

— Вот именно. Но я их обычно складываю определенным образом, а сейчас они лежат не так.

Люси пожала плечами и, не оставляя Франку времени на новые вопросы, протянула раскрытую на нужной странице газету за 2002 год:

— Сосредоточься-ка лучше на нашем деле. Посмотри тут, я обвела.

Шарко еще несколько минут смотрел на Люси, потом взял «Высокую трибуну» и стал читать вслух.

13 января 2002 г.

Двое суток назад, морозным утром, в озере Анси было обнаружено безжизненное тело Элен Леруа. Женщине было тридцать четыре года, она жила в двадцати километрах от озера, в Тоне, держала там сувенирную лавку. Пока полиция отказывается сообщить, каковы были обстоятельства смерти, но случайное утопление маловероятно: машину жертвы нашли возле ее дома. Каким образом Элен Леруа могла бы сама попасть к озеру? Может быть, ее похитили, потом утопили? Имеет ли новое дело отношение к прошлогоднему? Напомню, что в феврале 2001-го, меньше года назад, в озере Паладрю в аналогичных условиях было найдено тело Вероники Пармантье. На сегодняшний день тайна остается тайной.

Оливье Т.

Комиссар бросил газету на журнальный столик и быстро пробежал глазами заметку из хроники происшествий, которую читала Люси, сидя в машине перед Институтом судебной медицины. Ту, 2001 года. Потом Люси в двух словах пересказала ему объяснения Шене: насчет водопроводной воды в кишечнике и перевозки тела отравленной сероводородом женщины к озеру. Дочитав, Шарко повел головой в сторону двух газет из региона Прованс–Альпы–Лазурный Берег:

— И ты думаешь, что Кристоф Гамблен напал на след серийного убийцы, который действовал в двух соседних регионах?

— Угу, впечатление, во всяком случае, такое. Остается в этом убедиться. Возможно, полиция одного региона не была особо информирована о том, что делает полиция другого. И методы, которыми действовал преступник, за прошедший после первого «утопления» год могли слегка измениться. Еще… еще, возможно, судебникам не пришло в голову поискать в организме сероводород. К тому же десять лет назад не было обыкновения сопоставлять информацию из разных источников… — Она посмотрела на часы. — Ну что, ограничим себе время?

— До часу ночи. И ни минутой больше.

— Ладно. Час ночи.

Люси подтолкнула к Франку «Фигаро», придвинула к себе остальные газеты.

— Пойду быстренько приму душ и надену пижаму. А ты полистай «Фигаро». Газета не имеет отношения ко всем остальным, и Валери Дюпре никогда там не работала — Робийяр проверил. Тем не менее «Фигаро» обнаружили в папке с ее собственными статьями. У нее под кроватью. Такую вот маленькую личную коллекцию она собирала, если хочешь… Не представляю, что именно надо там искать, но уверена: что-нибудь да найдется. Кстати, смотри, что я обнаружила на второй полосе, — сказала она, протягивая Шарко фотокопию. — Вернее, на приклеенной к ней бумажке.

— «654 слева, 323 справа, 145 слева», — прочел комиссар. — Похоже на шифр замка. Вроде как у сейфа с колесиком…

— Я и сама так подумала. Но откуда вдруг сейф? Ни у нее, ни у Кристофа Гамблена не нашли никаких сейфов.

Люси собралась было в ванную, но Шарко ухватил ее за запястье и притянул к себе:

— Погоди минутку!

Он нежно поцеловал подругу, но она не расслабилась, не забылась в его объятиях. Шарко почувствовал в ней какое-то напряжение, какую-то зажатость, что ли, и, когда Люси сделала шаг в сторону, но еще достаточно было руку протянуть, чтобы обнять ее снова, Франк этого не сделал. Позволил ей уйти. Окунулся в работу.

Комиссар быстро, но внимательно прочитал одну за другой статьи в «Фигаро», потом перешел к хронике происшествий. Люси вернулась четверть часа спустя — влажные светлые волосы доходили ей до лопаток, от нее хорошо пахло, с ней всегда невероятно хорошо, она его маленькая звездочка… Шарко смотрел на Люси, и в нем росло желание — пришлось сделать над собой усилие, чтобы сосредоточиться и продолжать чтение. Они были вдвоем, свет был приглушен, но они не целовались, не смотрели телевизор и не думали о будущем. Скорее — тонули во мраке…

Люси заговорила первая. Она обвела черным фломастером заметку посреди страницы «Высокой трибуны» с хроникой происшествий, нахмурилась:

— У меня одна нашлась!

— Тоже со смертельным исходом?

— Да нет, не со смертельным, но могла бы подойти… Глянь, это просто поразительно.

Полицейский отложил «Фигаро», пробежал глазами заметку в «Высокой трибуне», озадаченный, потер подбородок. Люси выхватила у него из рук четвертый, последний номер газеты — выпуск региона Прованс–Альпы–Лазурный Берег, 2004 год — и стала лихорадочно ее листать. Бумага шуршала, глаза Люси перебегали от колонки к колонке, теперь, когда она знала, что́ ищет, не понадобилось и пяти минут, чтобы найти и обвести эту заметку тоже большим черным кругом.

Они с Шарко поняли друг друга с полувзгляда: Кристоф Гамблен действительно напал на след чего-то настолько же необъяснимого, насколько ужасающего.

— Вот и четвертый случай, — сказала Люси. — На этот раз дело было на озере Амбрен. Департамент Верхние Альпы, регион Прованс–Альпы–Лазурный Берег. 21 января 2004 года. Избавлю тебя от предисловия, там сплошное ля-ля… Вот, послушай!

Бригада медиков из службы скорой помощи города Амбрен прибыла на место происшествия через несколько минут после поступившего к медикам звонка с сообщением о том, что в озере утопленница. Тело плавало у самого берега, казалось безжизненным. И действительно, когда Лиз Ламбер, 35 лет, вытащили — а температура воды была, надо сказать, около 3 °C, — женщина не подавала никаких признаков жизни: сердце не билось, зрачки были расширены и не реагировали на свет. Но доктор Филипп Фонтес не спешил засвидетельствовать смерть, он, наоборот, попросил очень медленно согревать тело, ничего больше не предпринимая. По мнению врача, поскольку оно такое замерзшее, даже легкий массаж сердца мог бы наверняка спровоцировать смерть в случае, если бы утопленница на время ожила. И случилось чудо! Без малейшего вмешательства со стороны некоторое время спустя приборы зарегистрировали первые признаки электрической активности сердца Лиз. Сейчас молодая женщина проходит реабилитацию в медицинском центре Гапа[21], и жизнь ее уже вне опасности…

— …Ну и опять всяческое ля-ля: журналист, который все это написал, Александр Савен, на все лады восхваляет доктора «скорой». Даже фотография есть.

Шарко попытался подвести хоть какие-то итоги открытий:

— В две тысячи третьем было нечто подобное. Опять-таки регион Прованс–Альпы–Лазурный Берег, но департамент на этот раз другой: Альпы–Верхний Прованс. Озеро Волон. Девятое февраля. Дальше, по фактам, почти слово в слово: Амандину Перлуа, тридцати трех лет, заметили в почти заледеневшей воде, кто-то вызвал «скорую», тело было безжизненным, потом, словно по волшебству, ожило. Но автор заметки на этот раз не Александр Савен, кто-то там еще.

Взгляд Люси перебегал с одной заметки на другую. Шарко видел искорки возбуждения, сверкавшие в ее глазах. Он любил — господи, как любил! — и эту женщину тоже. Любил эту хищницу, идущую по следу добычи, такую непохожую на Люси в минуты нежности… Впрочем, в самый первый раз он на эту-то сторону ее личности и запал.

— Значит, что мы с тобой имеем? — спросила Люси. — В две тысячи первом и две тысячи втором — трупы в регионе Рона–Альпы. Женщины — местные, лыжницы со станции Гран-Ревар, были похищены из дому, отравлены сероводородом, перевезены и найдены мертвыми в озерах. В две тысячи третьем и две тысячи четвертом двум другим женщинам удалось избежать точно такой же смерти, и дело было в соседнем регионе. М-да, никто вроде бы и не пробовал сопоставить эти происшествия.

— Что ты хочешь? Разные регионы, разные департаменты… Да и журналисты разные. А ребята из Гренобля, должно быть, и не слышали об этих невероятных воскрешениях, поскольку речь не шла об убийствах и смерть не была зарегистрирована.

Шарко встал, взял в одном из шкафов большой дорожный атлас, открыл его, быстро нашел нужные карты и пометил карандашом соответствующие места. Места, где были найдены тела женщин: Шаравин, Анси, Волон и Амбрен. Города, где жили жертвы: Сессьё, Тон, Динь-ле-Бен, Амбрен.

— Между самыми отдаленными местами жительства «утопленниц» — больше ста километров. А обнаружены были эти женщины в озерах, самых близких к городам, где они жили.

Следующей точкой, которую комиссар отметил, стал Экс-ле-Бен — там по крайней мере две женщины из четырех катались на лыжах.

— Мы никуда не сдвинулись с гор, но, несмотря ни на что, мне кажется, как-то все распадается. Есть ли вообще связь между двумя делами об убийстве и двумя чудесными воскрешениями?

— Конечно же есть! Во-первых, Гамблен собрал все эти газеты, и он мертв. Во-вторых, ты же видишь, как много совпадений: сильный холод, почти замерзшая вода, озера. Всем жертвам за тридцать. И посмотри-ка две последние заметки: и там и там говорится, что вызвали «скорую», и это позволило спасти обеих женщин in extremis[22], но кто вызвал? Нет ответа.

— И нет ответа на вопрос, каким образом эти две выжившие попали в воду. Поскользнулись и упали? Их толкнули? Или они тоже были похищены? А еще: почему они, находясь в воде, не утонули? Обычно как бывает? Ты вдыхаешь воду и умираешь оттого, что она заполняет дыхательные пути, да?

Шарко поднялся и заходил, глядя в пол, взад-вперед по комнате. И вдруг щелкнул пальцами:

— Ты права — все связано! Мы не подумали еще об одной важной вещи. Где умер Кристоф Гамблен?

— В морозильнике, — помолчав, ответила Люси. — Опять переохлаждение. Вода. Лед. Будто знаки.

Шарко кивнул, вид у него был довольный.

— Убийца-садист наблюдал за тем, как его жертва медленно замерзает, точно так же он мог наблюдать за тем, как женщина плавает в озере и постепенно замерзает в заледеневшей воде… И это только что навело меня на гипотезу!

— Возможно, убийца двух женщин — как раз тот, кто звонил в «скорую», и он же убил Гамблена, так?

— Именно так. Это пока версия, но, по-моему, вполне приемлемая версия.

Люси почувствовала, что Шарко включился в игру. Глаза его были снова распахнуты, взгляд, как недавно у нее самой, перебегал с газеты на газету.

— У нас с тобой четыре дела, но как знать, сколько их было еще там, в горах? Сколько их было еще — погибших или чудом спасшихся женщин? А если наш убийца все еще действует? Наш журналист наткнулся на эти старые дела и, наверное, поехал на место?

— Мы знаем, что он побывал, по крайней мере, в Институте судебной медицины и в Уголовной полиции Гренобля.

— Точно. Явно использовал все возможности выйти на того, кто подстроил все эти «утопления»…

— Но главное для нас вот что: этот человек знал о намерениях журналиста. И избавился от него.

Они замолчали, потрясенные сделанными только что открытиями. Шарко сходил в кухню еще за одной кружкой травяного чая, а вернувшись, сел рядом с Люси и нежно поворошил ей волосы:

— Пока у нас нет никакого ответа. Нам неизвестно даже, какое отношение ко всему этому имеют малыш, который сейчас в больнице, и Валери Дюпре. Нам неизвестно, где сейчас эта журналистка, которая вела свое расследование, и жива ли она. Но по крайней мере, с завтрашнего утра мы уже не будем тыкаться как слепые щенки, потому что знаем, где искать!

— Прежде всего надо будет найти и расспросить двух женщин, вернувшихся с того света.

Шарко, улыбаясь, кивнул и перешел к более настойчивым ласкам. Люси прижалась к нему, поцеловала в шею, но потом осторожно высвободилась.

— Я так же хочу этого, как ты, но сегодня нам нельзя, — прошептала она. — Загляни в календарь — увидишь, что дверь откроется только через два дня, в субботу вечером. И надо, чтобы твои… твои зверюшки накопили сил, — так у нас будет больше шансов.

Люси, посмотрев на часы, потянулась к папке с бумагами, присланными из гренобльской полиции:

— Полистаю немножко, надо как следует пропитаться этим старым делом… И еще нет часа ночи! А ты, если хочешь, иди спать, ладно?

Шарко был разочарован, но нежности в его взгляде нисколько не убавилось. Он нехотя встал и взял досье по делу Юро.

— Если передумаешь… если передумаешь, я тоже пока не сплю.

А когда он был уже в коридоре, Люси его окликнула:

— Эй, Франк! У нас будет ребенок, слышишь? Я клянусь тебе, у нас будет ребенок, чего бы это ни стоило!

12

Шарко проснулся от удушья.

БЕССМЕРТНЫХ НЕ БЫВАЕТ. ДУША — ЭТО НАВСЕГДА. ОНА ЖДЕТ ТЕБЯ ТАМ…

Нет, он ни в чем не уверен. Это догадка, только догадка, но эта догадка оказалась способна пробудить его посреди ночи, всего в поту.

Франк молча встал, включил ночник. 2 часа 19 минут. Люси, свернувшаяся калачиком, крепко спала, прижимая к себе подушку. Досье Юро валялось на полу, несколько страниц выпали и лежали рядом. Он крадучись подобрался к гардеробной, нашел там теплую одежду, тяжелые туристские ботинки, погасил свет в спальне и, пробыв несколько минут в ванной, отправился в кухню, где сочинил такую записку:

Мне так и не удалось заснуть из-за всех этих историй с утопленницами, ну и решил уйти в контору пораньше. До скорого, я люблю тебя!

Шарко положил записку посреди кухонного стола — так Люси наверняка ее увидит. Затем потихоньку взял пистолет, потихоньку же переобулся в гостиной и проглядел «Фигаро», где по-прежнему ничего не было обведено или написано на полях. Стало быть, Люси ничего найти не удалось, хоть и просидела над газетой так долго… Он вздохнул, натянул на голову черную шапку, вышел из квартиры, запер за собой дверь. Лифт, подвал… Шарко сам не верил в то, что решится это сделать, тем не менее…

Десять минут спустя он ехал по шоссе А4 в направлении Мелена, который находился примерно в полусотне километров от столицы. Снег уже, к счастью, с неба не валил. Время от времени тьму прорезали оранжевые лучи вращающихся фонарей, спецмашины уже приступили к работе и начали рассыпать по асфальту свои тонны соли… С черного, чернее сажи, неба проливали тусклый свет луна и звезды, их бледные лучи вяло скользили по снежной пелене. Шарко вцепился в руль покрепче. Затылок у него был чугунный; любой фонарь, мимо которого он проезжал, посылал в его мозг огненную стрелу…

Октябрь 2002 года. Та же дорога и тоже ночью. Гнев, доходящий до бешенства, и страх ведут меня к садисту, который мучил и убивал женщин. Его личность уже установлена, и теперь я мчусь к загнанному зверю, к тому, кто держит у себя Сюзанну больше полугода. Я давно не сплю, я давно не живу, я давно стал всего лишь тенью собственной ненависти. Только эта ненависть и адреналин позволяют мне держать глаза открытыми. Сейчас, этим вечером, я готовлюсь к встрече с самым страшным чудовищем, с убийцей худшего разбора. Его прозвали Красным Ангелом. Я еду к монстру, который вкладывал в рот убитой им с беспримерной жестокостью жертвы дореформенную монетку в пять сантимов.

Прошло почти десять лет, но как все в нем еще живо… Время ничего не стерло, только сгладило углы, чтобы сделать настоящее более терпимым. Ни одну из дыр, образовавшихся после смерти близких, невозможно заполнить, мы можем только жить без них и надеяться на то, что когда-нибудь эти дырки затянутся. Шарко любил Люси, как никого на свете, но он любил ее еще и потому, что рядом не было Сюзанны.

Дорога, дорога, дорога… Национальная, потом местные… Никто в такую погоду никуда добровольно не поедет, а уж в этот час… Городок спал. Сугробы по обочинам в свете фар придвигались все ближе, потому что дороги становились все ýже… Вскоре стали видны и первые деревья Бревьяндского леса[23]. Голые обледеневшие дубы и ясени, словно из стекла. Шарко ни разу не возвращался в эти про́клятые места, но отлично помнил дорогу: в памяти часто сохраняется самое худшее.

Здесь был странный свет. Ледяная ночь, снег, луна… какие-то внезапные изгибы и округлости, возникавшие в серебристо-серых отражениях… Минуты, в течение которых машину болтало на разъезженной дороге, показались ему бесконечными. В конце концов, после километра или двух, Шарко понял, что дальше пути нет, и вышел из машины. Как в тот раз.

Я приближаюсь к большим болотам с оружием наготове. Хижина построена на островке, среди деревьев и высоких папоротников. Сквозь щели в закрытых ставнях сочится свет. Он падает на причаленную с той стороны водоема лодку. Красный Ангел там, внутри, и Сюзанна с ним. Взаперти. У меня нет выбора. Мне нужно перебраться туда вплавь — по ледяной стоячей воде, покрытой ряской, между листьями кувшинок, мертвыми ветками, щепками…

Франк несколько раз оскальзывался, спотыкаясь о скрытые под затвердевшим снегом корни, несколько раз падал, угодив ногой в яму. Его старенький фонарь — сколько ему? должно быть, лет уже пятнадцать, не меньше? — высвечивал со всех сторон ряды одинаковых, как близнецы, стволов. Какого черта он делает здесь поздней ночью, на дороге, которой даже и различить не в состоянии? Это чистое безумие. А если он ошибся, если поехал не туда? Где, черт побери, эти гнусные болота? Где хижина серийного убийцы, которого он уложил так хладнокровно, ни секунды не поколебавшись? Прошло десять лет, домишко, должно быть, разорили, может, даже и разрушили. А вдруг от нее, от этой лачуги, попросту больше ничего не осталось?

Ноги замерзли, от холода было трудно дышать, ему чудилось, что с каждым вдохом его легкие все больше леденеют изнутри. Лес явно его не хотел.

Никаких следов, кроме своих собственных, он на снегу не видел. Никто не приходил сюда с тех пор, как выпал снег. Он сжал руками колени, несколько секунд передохнул. Деревья потрескивали, комья снега срывались с ветвей и падали на землю, как мертвые голубки. Никакого зверья, время словно остановилось. Он всерьез задумался о том, чтобы повернуть обратно, и тут, как ему показалось, заметил впереди контуры какого-то строения. Кровь прилила к сердцу, и Шарко вдруг стало жарко. Он побежал пошатываясь, задевая перчатками снег.

Да, хижина стояла на своем месте, посреди черного острова. Больше не раздумывая, он поспешил к лодке, которая будто ожидала его у берега. Лодка выглядела новенькой, и даже весла в уключинах имелись. Ему показалось, что он угодил в ловушку, но он не смог заставить себя повернуть назад. Он отвязал лодку от дерева, смел снег со средней банки и сел.

«Душа — это навсегда. Она ждет тебя там». Теперь эта часть послания стала совершенно ясна. Душа Сюзанны родилась в Плёбьяне, и пусть физически его жена умерла не среди этих болот, дух ее был сломлен здесь — здесь угасло ее создание, раздираемое безумием и садизмом дьявола.

Вхожу, весь мокрый и промерзший до костей, в хижину и вот тут-то ощущаю настоящий ужас. Моя жена Сюзанна, которую я где только не искал в течение шести месяцев, которую столько раз мысленно похоронил, передо мной — привязанная к деревянному столу, голая, с растянутыми в стороны руками, с тряпкой на глазах и круглым животом, где живет уже наша маленькая Элоиза. Сюзанну мучили, ее пытали. Она воет, пока я снимаю с ее глаз повязку. Она меня не узнает. Вконец уничтоженный этой чудовищной по гнусности картиной, я, рыдая, падаю на землю — в этот момент появляется убийца и прицеливается в меня.

Выживет только один из нас…

Управляться с лодкой по такому морозищу не хватало сил. В груди хрипело, холодный сырой воздух терзал легкие, мышцы и кости особенно остро чувствовали сейчас возраст, но он греб все быстрее и быстрее, несмотря на боль. И думал: что бы я делал без этой лодки? Интересно, хватило бы у меня мужества броситься в ледяную воду, как тогда? Нет-нет, в это поверить невозможно — в то, что он опять здесь, среди посиневших от стужи болот, это сродни ночному кошмару… Хотя очертания хижины слишком четки, чтобы быть сном… Жалкое строение облупилось, обветшало, но — если не вдаваться в подробности — осталось точно таким, каким запечатлелось в его памяти. Никто этой проклятой халупой не занимался, ее бросили, оставили на волю времени, которое рано или поздно сделает свое дело, и все, что здесь свершалось, — постыдное, безобразное, непристойное — забудется, словно и не было.

Полицейский причалил как смог и с оружием в одной руке, фонарем в другой выпрыгнул на белую, без единого следа, целину берега. Пейзаж был невероятный, ни дать ни взять — рисунок углем. Над трепещущей, кое-где подернутой ледяной коркой водой висели клочья тумана…

У Шарко болел живот, ныло сердце, огненные стрелы продолжали впиваться в его мозг. Все клетки его чертова организма сопротивлялись, не хотели туда. Войти в лачугу — значило открыть дверь в прошлое и снова встретиться с ужасом, который он так старался забыть.

На двери теперь не было ручки.

Он вошел, двигаясь осторожнее некуда и выставив вперед пистолет.

Связанная Сюзанна. Окровавленный стол. Запахи пота, слез, страдания. Живот в форме яйца.

Шарко обвел узким лучом фонаря большую комнату, тщательно все осмотрел, потом прошел в маленькую, находившуюся позади. Нигде никого. Ни трупа, ни следов резни. Нервы были на пределе, он задыхался, но методично, сантиметр за сантиметром, исследовал стены. Никаких надписей кровавыми буквами, никаких указаний, на этот раз — ничего. Он глубоко вздохнул. Неужели он ошибся — разве это возможно? Неужели тут и впрямь ничего нет? Он подумал о Люси — как она там спит одна в квартире, хрупкая, уязвимая…

— Какого черта я здесь делаю?

Долю секунды он размышлял, не вернулась ли к нему шизофрения: тогда ведь так и начиналось — с видений, с приступов паранойи. Психиатры говорили, что от этого можно и не излечиться…

Пол под ногами комиссара скрипел, потрескивал, некоторые дощечки источил жучок, в других попросту образовались дырки. Ни в одном окне не было ни одного целого стекла. От мебели остались только остовы, из старого продавленного кресла торчали ржавые пружины. На полу, в пыли, везде виднелись следы шагов. Должно быть, люди все эти годы приходили сюда посмотреть, на что может быть похожа берлога серийного убийцы. Страсть к сенсациям и жажда крови — газеты, радио, телевидение не поскупились в свое время на рассказы.

Стараясь справиться с нервами, он без особых надежд продолжал осмотр помещения. И вдруг его фонарь наткнулся на какую-то гладкую поверхность, будто приклеенную к шершавой стене. Там, внизу. Он подошел ближе, прищурился, встал на колени.

Контейнер для мороженого.

Новехонький.

А на нем — прикрепленная скотчем бумажка с одной-единственной фразой: «После 20-го шага покажется, что опасность на время отступила, 48° 53′ 51″ N».

Франк стоял и тер подбородок долго-долго. Вот и новое послание, новая загадка… Нет, он не ошибся, он правильно понял, где ему назначено свидание. Он представил себе худшее, и руки его задрожали: там, внутри, может оказаться все что угодно. Он вспомнил известный фильм с кошмарным финалом: посыльный службы доставки товаров на дом вручает герою посреди пустыни картонную коробку, а в ней такое, о чем и подумать-то страшно[24].

Комиссар приложил ладонь к пластиковому боку — твердому, заледенелому. Потом встал, походил туда-сюда, глаз не сводя с плотно закрытого контейнера. Число в записке было похоже на первую часть координат GPS-навигатора… Что же до начала, там ничего не поймешь… «После 20-го шага…» О чьих шагах речь? С какой точки и в каком направлении?

Что делать? А если то, что положили в коробку, взорвется, как только он приподнимет крышку?

Шарко долго и напряженно думал и в конце концов решился. Он снова встал на колени лицом к контейнеру, задержал дыхание, взялся руками в перчатках за крышку с двух сторон и медленно потянул ее вверх. Оружие, на случай чего, положил рядом.

Коробка была наполнена льдом — брусками и кубиками.

Он облизал пересохшие губы. Что еще ему приготовил этот тип с извращенным умом — тот, кто оставил послание, написанное его кровью? Этот псих мог быть кем угодно, кто в то время хорошо знал всю его историю… Читателем газет, телезрителем, ненавистником полицейских, ставшим таковым по какой-то идиотской причине… Шарко принялся разгружать контейнер медленно, постепенно и разгружал до тех пор, пока не наткнулся на стеклянную трубочку, точнее, пробирку, заткнутую пробкой. Вынул ее из контейнера и осветил фонариком то, что скопилось на самом дне.

Густая белесая слизь.

Никаких сомнений. Это сперма.

13

Девять утра.

Комната группы Белланже. Сегодня они собрались здесь в полном составе: дверь закрыта, в руках у каждого по стаканчику с крепким черным кофе, лица у всех куда менее свежие, чем накануне.

Шарко, прислонившись к стене у окна, смотрел на столицу, а столица была уже белым-бела… Какие там мысли о далеких островах с их белым песком!.. Сегодня у него в голове бушевал ад. Конечно же, он думал о зловещем содержимом своего багажника — машину он оставил в нескольких шагах от дома 36. Контейнер для мороженого, пробирка со спермой, промокшая одежда, которую он старательно припрятал, чтобы Люси, если надумает стирать, не обнаружила.

Домой он вернулся в десять минут шестого. Подруга ничего не видела, ничего не слышала, ни о чем не подозревала. Оставленную ей на кухонном столе записку он смял и засунул поглубже в мусорное ведро. Без четверти восемь тайком позвонил в лабораторию, где сдавал анализы, — удостовериться, что там не было ни взлома, ни кражи. За пять минут до совещания связался с комиссариатом Бур-ла-Рен: нет ли чего-нибудь новенького насчет нападения на медбрата. Ничего.

Может быть, он сделал ужасную глупость, отправившись туда один. Может быть, надо было вызвать полицию, чтобы произвела в хижине обыск по всем правилам. Может быть… Но кому интересны сейчас его сожаления, кому интересны его душевные терзания? Он сделал свой выбор, теперь уже слишком поздно.

Шарко перевел взгляд на Люси, которая, сидя за столом, допивала второй за утро кофе. Понаблюдал за ней и за Белланже, подумал: какой красивой они были бы парой… В общем-то, ничего в их поведении не давало повода заподозрить какую бы то ни было связь. Неужели он стал абсолютным параноиком? Он вспомнил, как прокрадывался в постель нынче утром, — ни дать ни взять неверный муж. Имеет ли он право скрывать от Люси такую правду? Чем больше времени проходит, тем острее у него ощущение, что погрязает во лжи. Чей там материал в этой чертовой пробирке со спермой? К чему относятся эти начальные координаты, что это за непонятное послание с двадцатью шагами?

Никола Белланже, встав у доски и приготовившись записывать, попросил внимания группы. Было заметно, что он мало спал. Веки тяжелые, плохо выбрит… Работа начала свое разрушительное воздействие. Белланже обозначил главные линии расследования и предложил каждому сотруднику отчитаться в том, что сделано.

Первым выступил Леваллуа, который сообщил о своих открытиях: с помощью коллег из другой команды он изучал ближайшее окружение найденной в морозильнике жертвы — опрашивал соседей, некоторых друзей, членов семьи.

— По свидетельствам близких, у Кристофа Гамблена не было особых проблем. Вкалывал он дай боже как, но любил и завалиться куда-нибудь с приятелями, и в кино сходить, а иногда и выпить немножко. Время от времени он появлялся на людях с какой-нибудь женщиной, но, судя по всему, эти связи были непродолжительными: Гамблен отстаивал свое право быть холостяком. На работе в последнее время явно не случалось ничего выдающегося. Я проглядел статьи, присланные нам по мейлу: обычная хроника происшествий, тоже ничего особенного… Что еще? Хм… Ах да! Гамблен обожал всякие технические новинки: айфоны, айподы последней модели… Часто общался со знакомыми по скайпу, через инет-телефонию, пользовался поисковой системой MSN, имел страничку в «Фейсбуке»… Продвинутый сорокалетний мужик, так сказать…

— Удалось что-нибудь разузнать насчет его отношений с Валери Дюпре, этой нашей журналисткой-следаком?

— Кое-что удалось. Они не жили вместе, но при этом почти не расставались, виделись так часто, как только могли. Ходили куда-то вдвоем, бывали на вечеринках, встречали вместе Новый год… Шесть или семь месяцев назад Валери Дюпре стала показываться с Гамбленом гораздо реже, а потом уже никто из его друзей журналистку вообще не видел. Причем, если Кристофа спрашивали, куда делась подружка, он, как говорят друзья, напускал на себя таинственный вид. Но в общем-то, все знали, что Дюпре пишет книгу, — правда этой информацией и ограничиваясь: что за книга, никому и по сию пору неизвестно. Журналистка не давала воли своим чувствам и не распускала язык, была, скорее, не просто скрытной, необщительной, а еще и сильно недоверчивой.

— И что? Вообще никаких сведений об этой пресловутой книге?

— Практически ничего, времени-то было с гулькин нос. Но что точно — тема книги для всех как оставалась, так и остается тайной. Может, Дюпре боялась, что ее украдут, эту тему? И еще я знаю наверняка, что в прошлом она расследовала всякие жареные факты, запросто пользовалась чужими именами и умела защищаться. Кое-кому из ее близких известно, что у Валери есть фальшивые удостоверения личности. Вероника Дарсен существует на самом деле, живет в Руане, ровесница Дюпре, но она понятия не имела, что кто-то узурпировал ее имя.

— В квартире Валери Дюпре не удалось найти ничего относящегося к книге, — добавила Люси. — Ни документов, ни записей… Либо она все унесла с собой, либо это забрал взломщик.

— А я кое-что обнаружил, — заявил Паскаль Робийяр и откашлялся. Его спортивная сумка стояла позади, в углу комнаты. — Я сосредоточился в основном на банковских счетах. Если сопоставить их с запросами на визы иностранных государств, открываются интересные вещи…

Он порылся в горе бумаг с приклеенными к ним разноцветными полосками. Отдельные строки на каждом листе были либо подчеркнуты, либо выделены маркером. Люси никогда не могла понять, как Паскалю удается ориентироваться в этих бюрократических лабиринтах.

— Главное еще впереди, и надо будет повозиться с сотнями данных, но я начал с самого очевидного — с крупных расходов и операций с использованием банковского счета — и нашел следы обналички больших сумм. Дюпре бронировала билеты на авиарейсы, оплачивала гостиничные счета и аренду автомобилей. В двух городах Перу, Лиме и Ла-Оройе, она брала машину напрокат в апреле одиннадцатого года, затем, в июне, в двух китайских городах — Пекине и Линьфэне… А потом она отправилась в США: в Ричленд, штат Вашингтон, и в Альбукерке, штат Нью-Мексико. Это последнее из ее путешествий, которые удалось выявить, состоялось в конце сентября все того же одиннадцатого года. Обычно поездки в каждую страну длились от двух до трех недель.

Белланже законспектировал услышанное в уголке белой доски:

— Очевидно, все эти перелеты имели отношение к ее книге. Ты успел копнуть в этом направлении?

— Нет, пока не успел. Я в жизни не слышал об этих городах, понятия не имею, что там может находиться, но, конечно, займусь ими. А сейчас продолжу: значит, с конца сентября — уже никаких путешествий. Дюпре получила индийскую визу на ноябрь, но, похоже, ею не воспользовалась.

— Видимо, во время поездки в Соединенные Штаты или вскоре после нее произошло нечто такое, что заставило журналистку отказаться от прежних планов?

Робийяр пожал плечами:

— Годятся любые гипотезы. Да! Вот еще одна любопытная подробность: все последнее время Дюпре вроде бы расплачивалась только наличными. В последний раз она сняла с карточки довольно крупную сумму — три тысячи евро — в одном из банкоматов Восемнадцатого округа четвертого декабря. После чего, не желая, наверное, оставлять никаких следов, ушла на дно, как подлодка, и это доказывает, что девушка занималась чем-то весьма серьезным.

Белланже продолжал делать записи черным маркером на белой доске, распределяя важную информацию по колонкам:

— Четвертого декабря… Три тысячи евро… О’кей… А потом?

Робийяр показал выписку из счета с пометкой наверху «12. 2011»:

— Потом ничего. Только что получил из ее банка вот эту выписку. Стало быть, обналичивание денег четвертого декабря — последняя банковская операция Дюпре. Дальше — тишина.

Члены команды молча переглянулись: им было понятно, что означает эта фраза. Белланже снова обратился к своему главному аналитику и специалисту по сопоставлению данных:

— А насчет телефонных звонков?

— Телефон, телефон… Хм… Тут вообще начать и кончить… Правда, одна плохая новость уже имеется: найденные у Дюпре симки погублены-таки влагой окончательно, из них ничего не вытащишь. Стало быть, она могла обзванивать весь мир, постоянно меняя телефоны, но нам об этом никак не узнать. Когда в начале одиннадцатого года журналистка взяла годичный отпуск, она вернула в редакцию свой служебный мобильник. Иначе говоря, в области сотовой связи нам ничего не светит: Дюпре перешла там в разряд призраков.

— А родные, друзья — должны же они были хоть каким-то образом общаться с Валери! Да и Гамблен, в конце-то концов…

— Думаю, все ей звонили на домашний телефон. Или она им. Или они пользовались в этих случаях интернет-телефонией — скажем, через скайп. Это удобно, бесплатно, и не остается никаких следов. Если нам повезет, может быть, окажется, что она давала номера своих телефонов — тех, погибшие симки которых мы нашли, — близким, и тогда мы получим списки всех звонков на эти номера у провайдеров. — Шелест бумаги. — Что касается нашей жертвы из морозильника, тут у меня не хватило времени особо продвинуться вперед. Гамблен был клиентом SFR, я уже запросил там более точную информацию о его звонках, а еще успел записать несколько номеров, чаще всего фигурировавших в его счетах: их проверю в первую очередь. Это явно номера родных или друзей, ну и есть шанс, что среди них окажется хотя бы один из номеров-фантомов Дюпре.

— За границу он звонил?

— По первому впечатлению — нет. Но вы, наверное, понимаете, задача непростая, работы на много часов, придется перелопатить все бумажки, связаться с владельцами номеров, допросить их… Многовато для одного человека.

Это был скорее пробный камень, чем утверждение; Никола Белланже понял, куда гнет подчиненный, и согласился:

— Хорошо, я попрошу людей нам на подмогу. Попрошу объявить розыск, подключить Управление поиска пропавших без вести…[25] Думаю, можно будет подобрать тебе одного-двух помощников.

— Супер! От таких предложений не отказываются!

Руководитель группы сверился со своими заметками и вернулся к разговору с сотрудниками:

— Ладно… Франк, Люси, что у вас?

Полицейские поделились новостями: неизвестный ребенок в тяжелом состоянии в кретейской больнице, протоколы вскрытия и таинственное дело со страниц четырех архивных номеров «Высокой трибуны». Люси высказала их общую с Шарко гипотезу: возможно, именно тот человек, который убил как минимум двух женщин и попытался утопить еще двух (самое раннее дело — почти одиннадцать лет назад, самое позднее — почти восемь), теперь занялся Гамбленом.

— Серийный убийца, — вздохнул Белланже. — Только его нам и не хватало! — Капитан полиции снова просмотрел заметки на доске, глянул на часы. — Время летит слишком быстро. Если бы нам надо было подвести первый итог всего сделанного, что бы можно было сказать?

Первой взяла слово Люси:

— Два журналиста ведут каждый свое расследование, в обоих случаях речь о вещах сугубо серьезных. Гамблен сосредоточился на странной имитации утоплений, а Дюпре… не знаю, на чем Дюпре… Один из журналистов погиб, другая исчезла. Если мы оставим в стороне возможность случайных совпадений, а, наоборот, примем во внимание дружеские отношения между журналистами, напрашивается вывод, что два расследования как-то связаны…

— Два расследования, а между ними еще и мальчишка, — добавил Шарко. — Мальчишка, о котором известно, что он контактировал с Валери Дюпре и что серьезно болен. Это все.

— Ну и убийца-садист, который будто со дна озера поднялся… — уточнил Белланже.

Минут через двадцать начальник отпустил свою команду, каждый член которой точно знал, чем ему заниматься в ближайшее время. Робийяр продолжит знакомство с подтвержденной документами информацией о главных действующих лицах. Леваллуа будет руководить опросами ближайшего окружения Гамблена. Люси вызвалась найти и допросить двух чудесно спасшихся «утопленниц», после чего свяжется с Гренобльской уголовной полицией, а Шарко настоял на том, что останется пока на месте и сходит узнать, что нового у токсикологов, и разобраться, есть ли какие подвижки со следами ДНК.

Все принялись за работу, и все отлично сознавали, что конца ей не видно.

14

Лиз Ламбер, Амбрен…

Люси легко отыскала адрес и домашний телефон женщины, найденной в озере в январе 2004 года и возвращенной к жизни. Она набрала номер; отозвалась, судя по голосу, пожилая дама, которая сообщила, что Лиз Ламбер продала дом еще в 2008 году и перебралась куда-то поближе к столице. Пришлось немножко на даму надавить, и той удалось вспомнить название города — пусть не слишком уверенно, но вспомнить. Рюэй-Мальмезон. Остальное было делом техники: Люси пошарила в Интернете и довольно скоро обнаружила точный адрес Лиз Ламбер.

Найдя адрес, она сразу же попрощалась с Шарко, уткнувшимся в свой компьютер, и вышла из комнаты, а потом и из здания уголовки. У входа во двор дома 36 она заметила кучку полицейских — ребята развлекались, наблюдая за рабочими мэрии, которые прикрепляли к стене новую табличку «Набережная Орфевр, 36». Время от времени эту табличку похищали, а на этот раз похититель ухитрился еще и вывести из строя камеру видеонаблюдения.

Люси подошла к своему припаркованному в уголке малышу «Пежо-206». Они с Франком иногда ездили на набережную Орфевр каждый на своей машине: это обеспечивало им в течение дня свободу передвижений и избавляло от необходимости просить машину на работе — служебных «рено», «фольксвагенов» и «фиатов» всегда не хватало.

Час езды по оказавшимся более или менее свободными дорогам — и она у цели.

Лиз Ламбер жила в небольшом и довольно неказистом домишке — ячейке в ряду точно таких же, объединенных общими стенами между ними: узкий оштукатуренный фасад, кровля, которую явно пора чинить… Дверь оказалась заперта. Соседка объяснила, что хозяйка дома работает в большом магазине, торгующем садовым инвентарем, — он на выезде из города, близ дороги N13.

Очутившись перед Лиз Ламбер, Люси поняла, что нервничает. Высокая темноволосая сорокалетняя женщина со светло-ореховыми, почти янтарными глазами, одетая в толстую зеленую куртку с эмблемой магазина и в зеленых митенках, явно принадлежала к тому же типу, что известные ей по делам коллег из провинции «утопленницы».

Лиз была занята маркировкой мешков с парниковой землей и песком в холодном отсеке. Люси окликнула ее, представилась: лейтенант Парижской уголовной полиции. Ламбер растерялась, прекратила ворочать мешки.

— Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов в связи с расследованием, которое мы сейчас ведем, — сказала Люси.

— Хорошо… вот только не пойму, чем могла бы вам помочь…

Люси быстро стянула с себя перчатки, порылась в кармане и вытащила копию фотографии Кристофа Гамблена с Валери Дюпре:

— Прежде всего скажите, знаком ли вам кто-то из этих двоих?

— Да. Вот этого мужчину я уже видела. Он приходил сюда дней десять назад.

Люси, довольная, спрятала снимок. После работы в архиве «Высокой трибуны» и поездки в Гренобль Кристоф Гамблен побывал здесь. Логично.

— Зачем он приходил?

— Поговорить со мной о… Но что, собственно, случилось?

— Мы нашли его убитым, а эта женщина, его подруга, исчезла.

Лиз отложила аппарат, который отделял самоклеящиеся этикетки со штрихкодом от рулона и наклеивал их на мешки, и по тому, как она это сделала, было видно, что женщина разволновалась. Люси не раз замечала: известие об убийстве, кого бы ни прикончили, для людей как удар по голове…

— Ну так? — спокойно продолжила она допрос.

— Этот человек сказал, что собирает информацию для статьи о переохлаждениях, он спрашивал, при каких обстоятельствах со мной произошел несчастный случай в две тысячи четвертом году… Я ему рассказала.

Статья о гипотермии… Тот же предлог он использовал, когда явился к гренобльскому судмедэксперту. Никаких сомнений в том, что Гамблен лгал, желая скрыть истинную причину своего визита, у Люси не было, но она сделала вид, будто поймалась на удочку, и продолжила:

— Расскажите-ка мне тоже о своем чудесном спасении из замерзшего озера, хорошо?

Лицо женщины приобрело странное выражение, которое Люси истолковала как глубинный страх. Лиз на мгновение застыла, но сразу же опомнилась, подошла к двери склада, закрыла ее и вернулась. В помещении, выходившем прямо в оранжерею, было очень холодно, и посетительница обхватила себя руками, чтобы согреться.

— Да-да, именно так, чудесное спасение… Я тогда вернулась издалека… Скоро уже восемь лет тому — как время-то летит… — Женщина вынула платок и промокнула каплю на кончике носа. — Ладно, повторю вам то же, что сказала журналисту. Когда я очнулась в больнице, то ничего не поняла: где я? почему? Доктор объяснил, что меня выловили из озера Амбрен… что я целых десять минут была физически мертва. Десять минут у меня не билось сердце. Ужас ведь — такое услышать! Услышать, как говорят: вас уже не было на этом свете, вы были за чертой.

Она подняла к потолку свои ореховые глаза и постаралась незаметно постучать по краю деревянного стеллажа. Суеверная, подумала Люси. Хотя, с другой стороны, попробуй не стать суеверной после того, что пришлось пережить…

— Но я ничего не помню о смерти, ничего. — Лиз пожала плечами. — Никакого туннеля, никакого белого света, никакого выхода из тела, или как это называется… Одна чернота. Самая черная, самая кошмарная чернота, какую только можно представить. По мнению доктора, я не должна была выжить, но обстоятельства сложились так… так, что я выжила.

— Какие обстоятельства?

Изо рта собеседницы Люси вылетело облачко пара.

— Ну, во-первых, холод. Когда я упала в воду, стресс для организма — доктор назвал это «термический шок» — получился такой сильный, что организм, естественно, тотчас замедлил свою работу. Кровь, он говорил, сразу же ушла с периферии и прилила к главным органам: сердцу, мозгу, легким. В некоторых случаях, пока еще не нашедших объяснения, имеет место феномен почти мгновенного погружения организма в зимнюю спячку. По мере того как температура тела снижается, клетки потребляют все меньше и меньше кислорода, сердце сокращается все реже и реже, иногда и вовсе останавливается, а мозг, чтобы избежать разрушения, начинает работать на своих запасах и очень медленно. Это я вам пересказываю объяснения, которые получила тогда сама…

Люси пыталась хоть что-то записать замерзшими пальцами.

— Но вы сказали «обстоятельства», во множественном числе. А какие же еще?

— Да, обстоятельства. Второе, можно сказать, необъяснимое. Упав в воду, я должна была бы в последнее мгновение инстинктивно вдохнуть. Так случается обычно, так делают все люди, из-за чего они и тонут. Если бы и я так сделала, вода попала бы в мои дыхательные пути, и я бы задохнулась. Но я не утонула! А это означает, что я не могла вдохнуть, потому что у меня произошла бессознательная остановка дыхания, доктора называют ее апноэ. И такое бывает, когда человек попадает в воду без сознания, ну, когда, например, его сильно ударят, оглушат ударом.

— Так, может быть, на вас напали, оглушили?

— Нет, при осмотре в больнице у меня на теле не оказалось ни единой царапины, ни единого синяка.

— Наркотики?

— И в крови ничего не обнаружили. — Лиз, глядя в пространство, покачала головой. — Знаю, всего этого не понять, но именно так и было. А третье и последнее обстоятельство — телефонный звонок. На станции скорой помощи записали, что звонок к ним был в двадцать три ноль семь, а из воды меня вытащили в двадцать три пятнадцать. Понятия не имею, в котором часу я в озеро свалилась, но без этого звонка, вполне возможно, мы бы сейчас с вами не разговаривали…

— Кто звонил, известно?

— Нет, его так и не нашли. Известно только, что звонок был из телефона-автомата, находившегося метрах в пятидесяти от озера. Совсем рядом с тем местом, где меня выловили.

Люси лихорадочно соображала:

— Там это единственный телефон-автомат?

— Единственный.

— А почему ваш телефонный спаситель не попытался сам вытащить вас из озера?

— Да кто ж станет прыгать в заледеневшую воду, вряд ли вы такого отыщете! Голос был мужской, а сказали вот что: «Поторопитесь, кто-то тонет в озере». Скорая записала этот звонок на пленку, и, когда мне дали прослушать запись, было так странно… Ведь этот человек говорил обо мне! Это я тонула! Сами посудите, если бы он сам на меня напал или сам толкнул меня в воду, зачем же было сразу бежать и звать на помощь?

Люси записала время и все остальное. История Лиз выглядела, на ее взгляд, совершенным безумием.

— Мне кажется, вы не помните, почему оказались в воде, так? — уточнила Люси. — Как вы попали на берег озера? Что вы вообще помните — последнее?

Лиз Ламбер сняла митенки и аккуратно положила одну на другую.

— Тот журналист тоже меня об этом спрашивал. И отвечу я вам так же, как ему. Я смотрела телевизор, рядом сидела моя собака. Все. Между этой минутой и той, когда я очнулась в больнице, огромная черная дыра. Врачи сказали, что амнезия, возможно, стала следствием состояния, в котором пребывал мой организм после погружения в воду. Резкое снижение потребления кислорода помешало последним воспоминаниям отложиться в памяти… в мозгу. Наверное, я попросту забыла, что было со мной перед тем, как упала в воду, несколько часов выпали из памяти. — Она посмотрела на часы, и стало понятно, что теперь ей уже хочется, чтобы от нее отстали. — Полдвенадцатого… В двенадцать пятнадцать я должна встать за кассу в магазине. Только-только успею пообедать. Но это, в общем, и все. Больше рассказать вам нечего. И тому журналисту я столько же рассказала.

Однако у Люси вовсе не было желания останавливаться на достигнутом, и она не пошевелилась.

— Погодите! Значит, вы были у себя дома, смотрели телевизор. Каким же образом вы могли очутиться в озере? Сами-то вы что думаете?

— Иногда я гуляла по берегу с собакой, даже и зимой, и по вечерам. Может, и в тот раз. Гуляла, поскользнулась, упала… Может, даже и стукнулась, а что следов не осталось, так у меня тогда были длинные волосы и…

— Вашу собаку нашли где-то там поблизости? Бродила по берегу?

— Нет, сидела перед нашим домом. — Лиз пожала плечами. — Люди в ту ночь, после несчастного случая, входили туда, выходили… Родители приезжали за вещами — передать мне в больницу…

— А тот, кто позвонил в скорую… Вы считаете, кто бы это мог быть? Может, какой-нибудь посторонний человек подходил к вам за несколько дней до происшествия? Не случалось ли в это время чего-то такого… необычного, о чем вы могли бы мне рассказать? Это очень важно!

Женщина покачала головой:

— Ну вот, сначала этот журналист, теперь вы… Да что вам всем от меня нужно? Говорю же: ничего не помню!

Люси нервно постукивала кончиком ручки по блокноту. Ей не удалось узнать ничего существенного, она услышала лишь чуть дополненный вариант заметки из хроники происшествий. И она решила разыграть последнюю карту.

— Дело в том, что были и другие… — сказала она.

— Какие другие? Вы о чем?

— Были жертвы. Женщина, которую вытащили из Волона, это в Верхних Альпах, неподалеку от курорта Динь-ле-Бен. За год до вашего случая с ней произошло в точности то же самое и при тех же обстоятельствах: упала в полузамерзшее озеро, кто-то позвонил в скорую, чудесным образом воскресла из небытия… А кроме нее, еще две женщины, чуть постарше тридцати, брюнетки со светло-карими глазами, — их обеих нашли мертвыми, одну в две тысячи первом, вторую в две тысячи втором. Обе они были похищены из дому, где их отравили, потом брошены в ледяную воду озера — так же, как у вас, поблизости от места, где они жили.

Служащая магазина садового инвентаря, уставившись на Люси, кусала губы. Люси спросила:

— Вам ведь это было известно, да?

Женщина резким движением застегнула доверху молнию на куртке. Молния при этом взвизгнула.

— Ладно. Пошли в буфет. Мне надо рассказать вам, как рассказала тому журналисту, о своих кошмарах.

15

Сразу после совещания Шарко сел за компьютер.

Вот уже и Люси отправилась к Лиз Ламбер, вот уже и все остальные разошлись по своим делам, а комиссар все блуждал по Сети.

Но пробил и его час. Он записал на клейкой бумажке адрес и сунул ее во внутренний карман, распечатал на принтере несколько бланков с найденного им сайта, свернул их трубочкой и отправил вслед за бумажкой с адресом. Еще через несколько минут он заглянул в секретариат, где взял конверт с воздушной подушкой, а потом направился в лабораторию научной полиции, которая тоже располагалась на набережной Орлож — в какой-то сотне метров от дома 36.

Он обошел там несколько отделов, повидался со специалистами. Графологи подтвердили, что записка, найденная в кармане у мальчика, написана Валери Дюпре. Токсикологические анализы проб, взятых при вскрытии, пока не дали ничего интересного, равно как и отпечатки, обнаруженные в квартире Гамблена: все «пальчики» принадлежали жертве. Что касается следов ДНК, то их упорно искали, исследуя сантиметр за сантиметром все вещи Гамблена, — кропотливая работа, требующая много времени.

В конце концов Шарко добрался до отдела, который работал с документами и оставленными на месте преступления следами. Франк был знаком со здешним старшим лаборантом Янником Юбером, поэтому подошел прямо к нему и, поздоровавшись, передал полиэтиленовый пакетик с листком, отклеенным от контейнера для мороженого:

— Можешь что-нибудь тут отыскать? Ну, не знаю… каким клеем намазали, что за бумага, что был за тип принтера… Только учти: это дело совершенно личное!

Юбер кивнул, пообещал сделать все побыстрее, и Шарко удалился из лабораторного корпуса без каких-либо новых сведений, зато с наборчиком для проб слюны и латексными перчатками в кармане. Сел в машину, включил зажигание, тронулся с места. Он ехал, внимательно осматривая все вокруг, переводил взгляд с зеркала заднего вида к окну, рассматривал проезжавших на скутерах и проходивших мимо людей… Психопат вполне мог быть одним из них.

Убедившись, что на этот раз никто за ним не следит, он поставил машину на нижнем уровне подземной стоянки около бульвара Пале, подальше от камер видеонаблюдения, достал из багажника пробирку со спермой и заперся в салоне автомобиля. Там он быстро натянул перчатки, открыл стерильный пакетик, в котором лежали две палочки с накрученной на них ватой для взятия мазка, обмакнул ватные кончики в сперму так, чтобы они хорошенько пропитались белесой слизью, вынул, положил палочки в специально приспособленный для них конверт, запечатал его и поместил в пузырчатый — с воздушной подушкой.

Обычно уголовка работала с Государственной лабораторией научной полиции в Париже, а иногда, если так было удобнее для дела или парижская была завалена работой по горло, — и с частной, в Нанте. Конечно, Шарко мог бы найти возможность передать свои образцы спермы вместе с другими пробами в одну из этих лабораторий, но все-таки это было слишком рискованно. Все, что передается туда на анализ, непременно регистрируют, всякий раз требуется подтверждение, не говоря уж о проблемах с оплатой счета… Ничего, не беда, ведь существует куда более простой и безопасный способ — можно воспользоваться услугами одной из независимых генетических лабораторий, их в Интернете видимо-невидимо…

Шарко выбрал «Бенельбиотек», бельгийскую лабораторию неподалеку от французской границы, — частную фирму с хорошей, насколько ему было известно, репутацией. Работает она шесть дней в неделю, может по образцу слюны, спермы, по кожным чешуйкам, по волоску с головы или откуда-нибудь еще с тела, да по чему угодно, лишь бы там содержалось достаточно ДНК, составить генетический профиль человека. Анонимность гарантируется, ответ через двадцать четыре часа мейлом или почтой. Получив его, Шарко останется только сравнить выявленный «Бенельбиотеком» профиль со своим, зарегистрированным в НАКГО.

Еще сидя в кабинете уголовки, комиссар скачал с сайта «Бенельбиотека» бланк, набрал в оставленных для этого пробелах «образец № 2432-S» плюс все данные для регистрации заказа и номер своего мобильного, распечатал, а теперь он засунул распечатку бланка туда же, в конверт с пузырьками, наконец его заклеил и сразу же отправил письмо в Бельгию через Хронопост. Остается только набраться терпения: о том, что результаты исследования готовы и могут быть высланы мейлом на адрес, который он специально для этого придумал, его известят эсэмэской, результат должен прийти в понедельник в течение дня. Ну да, а четыреста евро он переведет им — тоже с помощью Интернета — ближе к вечеру…

Белланже ввалился в комнату группы, когда Франк, вернувшись к компьютеру, добавлял в учетную запись своей электронной почты новый адрес. Естественно, тот самый, фальшивый: бессмысленную последовательность букв и цифр с окончанием «@yahoo.com».

Шеф был явно расстроен:

— Очень плохая новость. Мне сейчас сообщили из комиссариата Мезон-Альфора, что мальчишка пропал…

— Как это пропал?

Никола Белланже присел на край письменного стола:

— Вчера около десяти вечера медсестра больницы заметила в одном из коридоров тепло одетого — толстая куртка цвета хаки, черные брюки, шапка, перчатки — мужчину, лицо которого было замотано шарфом. Мужчина нес на руках ребенка и, прежде чем сбежать по лестнице и скрыться, успел как следует двинуть локтем в лицо этой самой медсестре, стоявшей у него на пути.

Шарко шепотом выругался. Всегдашняя проблема муниципальных больниц — все двери настежь, и днем-то охраняются кое-как, а ночью так вообще… Туда может зайти кто угодно, кто угодно может бродить с этажа на этаж, кто угодно, воспользовавшись занятостью… или халатностью персонала, может войти в любую палату.

— Версии какие-нибудь есть?

— Пока никаких. Тремор из местной полиции поехал в больницу, хотя медсестра, которую «посетитель» сильно ударил по лицу, толком его не разглядела и показания брать практически не у кого. Местная полиция объявила особый уровень тревоги — «Тревога: киднеппинг», — но фотографии ребенка у них есть лишь те, что были сделаны накануне, когда мальчика нашли, а о похитителе вообще никакой информации, только описание одежды. Да, еще! Тремор сказал, что в лаборатории сделали анализ крови с бумажки, обнаруженной в кармане малыша, и это оказалась кровь Валери Дюпре.

— Значит, она была ранена, когда писала…

Шарко откинулся на стуле, уставился в окно. Однажды мальчонке удалось сбежать от палача, но теперь ему придется пережить те же муки заново…

Комиссар точно знал: надежды на то, что повезет, больше нет.

16

Люси и Лиз Ламбер нашли тихое местечко на этаже, где располагалась закусочная. Обедать было еще рано, но Люси воспользовалась случаем и заказала себе вполне «диетический» набор из жареной картошки, чизбургера и колы. Простых запахов теплого хлеба и горячей говяжьей котлетки оказалось достаточно, чтобы мгновенно пробудился аппетит.

Когда они шли вверх по лестнице, Люси попробовала раздобыть еще немного информации о Кристофе Гамблене. Как Лиз считает: не опасался ли журналист чего-нибудь? Нет, ничего нового узнать, увы, не удалось: приезжий, по мнению несостоявшейся утопленницы, держался вполне естественно и спокойно, говорил, что собирает материал для очередной статьи. Как обычно.

Собеседница Люси машинально развернула сэндвич — привычные жесты, каждый день одни и те же, да и дни похожи один на другой, как близнецы, — и сама вернулась к теме, которая интересовала лейтенанта Энебель:

— Первый раз это случилось три года спустя после несчастного случая — в две тысячи седьмом, до того были только какие-то мимолетные воспоминания, такими вспышками… И вот когда начались эти мучительные кошмары, — женщина вздохнула, — мне захотелось во что бы то ни стало убраться подальше от Амбрена, от озера, от… от гор… А тут не сразу привыкла, трудное было время… — Она не сводила ореховых глаз с Люси и перемежала фразы долгими паузами. Господи, эти глаза видели смерть вблизи, наверное, тогда и потеряли свой природный блеск… — Я очень хорошо помню, как все началось. Была середина лета, стояла ужасная жара. Дом у меня был старый, случился засор, и надо было прочистить трубу, а для этого — пойти в глубину двора, к сточной яме… Простите меня, если у вас пропадет аппетит, потому как то, что я собираюсь рассказать, не… не очень…

— Ничего, не беспокойтесь.

— Короче, я собиралась вылить в сточную яму каустик, которым промывала трубы, чтобы убрать оттуда всю грязь, ну а когда приподняла крышку, оттуда пошел очень сильный запах тухлых яиц, и я… Даже и не знаю, как бы это получше объяснить… помню, я упала там, рядом с этой крышкой, прямо на землю, почти без сознания… Можно было бы подумать, будто это от жары или вони из стоков, но дело было совсем не в том. Передо мной поплыли, одна за другой, картинки, каких я сроду не видела… Картинки эти впечатывались в меня так, будто их внутрь молотком вбивают, будто силой втискивают… И с того дня они стали меня преследовать, почти каждую ночь приходили ко мне в страшных, страшнее некуда, кошмарах…

Люси отложила едва надкушенный чизбургер, наклонилась вперед и слушала во все уши.

— Запах тухлых яиц пробудил в вас вытесненные воспоминания, как мадленка у Пруста…

— Вот-вот. Я сразу же поняла, что ощущала именно такой запах в тот вечер, когда упала в озеро, за три года до промывки труб. У меня появилась уверенность в этом.

Теперь Люси была убеждена, что напала на след. Связь между двумя убийствами и двумя мнимыми утоплениями бросалась в глаза: пресловутый запах сероводорода, особенный, ни с каким другим не спутаешь.

— В тот вечер вы сидели на диване с собакой, смотрели телевизор, да? Откуда же было взяться этому запаху?

— Не знаю, нет, правда не знаю! Он был вокруг меня… И во мне, внутри!

Люси вспомнила, что говорил о сернистом водороде судмедэксперт. В больших дозах этот бесцветный газ убивает, но, если вдохнуть его всего разок, причем низкой концентрации (так он, кстати, ужаснее всего и воняет), просто потеряешь сознание. К тому же наличие его в организме выявляется с трудом, вот почему в сделанных Лиз Ламбер в больнице анализах крови и не было ничего особенного. Может быть, убийца воспользовался сульфидом водорода как своего рода наркозом и для того еще, чтобы жертва не наглоталась воды в озере? Но зачем ему все это понадобилось, зачем?

— Расскажите мне о ваших кошмарах. Что именно за картинки вас преследовали?

— Всегда одни и те же. Кто-то бьет в барабан. Я узнаю заставку передачи, которую смотрела в тот вечер. Потом… потом на стене гостиной появляется тень и пляшет там… на стенах пляшет, на потолке… Эта тень то растет, то уменьшается, она вертится вокруг меня и ужасно меня пугает… Как будто рядом злодей или типа того…

— А кто-нибудь мог проникнуть в ваш дом? Кто-то чужой?

— Я и сама об этом думала. Нет, никто не мог. Я всегда запираю дверь на ключ, это у меня вроде мании. Замок никто не взломал, даже не поцарапал. Все ставни как были закрыты, так и остались. Без ключа в запертую дверь не войдешь… Ну и потом, собака же наверняка бы залаяла!

— А если вашу собаку первой вывели из строя? А если у кого-нибудь был ключ от вашего дома?

— Нет-нет. Ни у кого никогда не было ключа от моего дома!

— Вы никогда не теряли ключей? Никогда не делали дублей?

— Нет. И журналисту так сказала. Нет и нет, категорически.

— Хорошо. Продолжайте, пожалуйста.

Лиз машинально царапала ногтем стол. Люси чувствовала, как трудно ей говорить.

— Потом все так смутно, ну, как в любом кошмаре… Я уже не в гостиной, а «там». Мне кажется, я плыву в черноте и вижу перед собой два огромных глаза, которые время от времени мигают… Точнее, эти два прямоугольных глаза бьют светом мне в лицо каждые пять секунд. Потом мое тело приземляется, и я оказываюсь на чем-то мягком, таком… плотном. Может быть, это простыни… Много-много простынь, десятки, сотни белых простынь, и они окутывают меня как саван. Мне чудится, будто я умерла и меня хоронят. Подо мной, вокруг меня… что-то гудит и грохочет — такой непонятный, металлический, резкий звук, трудно его описать… А потом все прекращается, и на меня обрушивается громадный водопад. И как будто вода хлещет прямо с черного неба, затопляет меня, я захлебываюсь в ней… И у меня начинается агония, и я чувствую, что умираю, и я… — Лиз крепко вцепилась в свой картонный стаканчик с колой, тряхнула головой. — …И все! Тут кошмар обрывался, и я каждый раз просыпалась в своей постели, задыхаясь и вся в поту. Это было ужасно, и просто счастье, что теперь уже эти видения меня не преследуют.

Лиз потерла ладони одну о другую. Люси пыталась понять, в чем смысл ее кошмаров, но разгадать их не получалось. Она все записала и решила сменить тему:

— Вы знаете такую горнолыжную станцию — Гран-Ревар?

— Конечно знаю, — помолчав, ответила Лиз. — Я несколько раз там бывала, когда еще каталась на лыжах, но потом бросила их окончательно. За год до того, как тонула в озере.

Люси сделала в блокноте еще одну запись. Теперь у нее появилась ниточка, на этот раз она была почти уверена: именно там, на лыжной станции, убийца тем или иным способом добывал ключи от домов своих будущих жертв.

— Наверное, вы останавливались в отеле? В каком — помните?

— Помню. В «Барм».

— А в «Ле Шанзи» — никогда?

— Нет-нет. Только в «Барм». Я уверена.

Люси записала название гостиницы. Она была разочарована: ниточка ускользала, связь между жертвами терялась — во всяком случае, здесь. Она минутку подумала и задала еще несколько вопросов насчет пребывания на горнолыжной станции — нет, в ответах снова никаких зацепок.

Вскоре Люси выдохлась, пришла к выводу, что из упрямой Ламбер больше уже ничего не вытянешь. Оставалось только распрощаться, но она не хотела уходить побежденной, она не могла бросить след, едва на него ступив. Теперь уже нет пути назад.

Она зацепилась за слово «бросить», и слово это навело ее еще на один вопрос:

— Вы сказали «пока не бросила лыжи окончательно»… А почему вы бросили лыжи? Из-за чего-то? Из-за кого-то?

Лиз подняла рукав свитера, показала длинный шрам:

— Я сломала локоть на «черной» трассе. Знаете, что такое «черная» трасса? Трасса самой высокой сложности… Натерпелась тогда страху, как никогда в жизни, и зареклась становиться на лыжи.

Так. Люси насторожилась. Теперь, кажется, в яблочко.

— С этим переломом вас, должно быть, отправили со станции в больницу?

— Ну да… Как ее… хм… А-а, вот! Мне кажется, клиника называлась «Солнечные склоны», это в Шамбери.

Люси записала и обвела кружком название клиники. Постаралась припомнить страницу дорожного атласа: Экс-ле-Бен, а прямо под ним — Шамбери, самый центр района, в котором действовал убийца. Она достала мобильный.

— Скажите, а Кристоф Гамблен вас об этом спрашивал?

— Нет, вроде нет…

— Я сейчас вернусь.

Она вышла на улицу, набрала номер Шене и, поздоровавшись, сразу же перешла к делу:

— Я насчет двух жертв из озера. Помнишь те факсы, ну, присланные из Гренобля?

— Ух ты! Я как раз собирался сам тебе звонить насчет того же! У меня новость. Но давай сначала выкладывай, что там у тебя… Есть какие-нибудь подвижки?

— Вроде бы есть. Только, к сожалению, нет перед глазами протоколов аутопсии. Можешь быстренько сказать, были ли у жертв отмечены какие-нибудь переломы или другие повреждения, характерные для горнолыжников?

— Сейчас гляну, подожди…

Люси слышала, как Поль шуршит страницами. Стоять на месте было слишком холодно, и, чтобы не закоченеть окончательно, она принялась ходить туда-сюда перед дверью закусочной.

— Знаешь — были! Одна сломала ключицу, другая — ногу. Ну, это самые такие заметные травмы, тут отмечены и другие, менее значительные, причем много…

— А могли тамошние полицейские не обратить внимания на то, что обе жертвы побывали в свое время в одной и той же клинике?

— Конечно, — помолчав, ответил Шене. — Все лыжники падают, даже самые лучшие. Мой коллега отметил, что, судя по степени рекальцинации костной мозоли, ее созревания, перелом у одной женщины был за год до смерти, у второй — еще раньше. Короче, ребятам из Гренобля там не за что было зацепиться. В любом протоколе вскрытия больше шестидесяти страниц, ну и вы, полицейские, их ведь, как правило, только пролистываете, правильно? Думаешь, есть смысл покопать в этом направлении?

— Думаю? Не то что думаю — более чем уверена! Можешь проверить, в каких больницах лечили жертв после переломов? Случайно, не в «Солнечных склонах», это Шамбери?

— Увы, мне труднее, чем тебе, получить доступ к информации подобного рода, это же, считается, частная жизнь, так что патологоанатом тут вроде бы ни при чем… Хотя… хотя стой! Что-то такое я про «Солнечные склоны» слышал или читал… Большая клиника, да?

— Понятия не имею.

Люси услышала, как Поль щелкает мышкой.

— Ага, точно! — воскликнул Шене. — Вычитал сейчас в Интернете, что «Солнечные склоны» — медицинский центр, издавна славящийся своим отделением кардиохирургии. Туда то и дело приезжают на операцию из-за границы: итальянцы, швейцарцы… Тамошние врачи были первооткрывателями совершенно нового метода — холодовой кардиоплегии.

— А если попроще?

— Если совсем просто, то можно объяснить так: перед операцией в аорту больного вводят специальный, сильно охлажденный раствор, который вызывает быструю остановку сердца минут на двадцать — двадцать пять, — сама понимаешь, это сильно облегчает хирургическое вмешательство. А после операции температуру миокарда постепенно повышают, и омываемая теплой кровью сердечная мышца согревается…

Благодаря объяснениям Шене в голове Люси кое-что стало выстраиваться. Остановка сердца при охлаждении, возобновление работы сердечной мышцы при согревании… Смерть, жизнь, холод… Очень похоже на то, что произошло на озерах! Нет, такое нельзя списать на простое совпадение. Теперь Энебель и впрямь была почти уверена, что убийца работал — или даже работает? — в «Солнечных склонах». Вполне возможно, именно там он впервые и увидел своих будущих жертв: после несчастных случаев на лыжне. Интересно, а Кристоф Гамблен сумел напасть на этот след?

— Огромное спасибо, Поль! Но ты сказал, что сам хотел мне позвонить?

— Хотел, да. От токсикологов пришли результаты анализов нашей жертвы из морозильника. Припоминаешь: у него в желудке и мочевом пузыре было много воды?

— Да.

— Так это оказалась соленая вода с невероятным количеством микробов и бактерий. Кроме того, в ней нашли микроскопические остатки кератина, чешуйки кожи и волоски нескольких разных особей…

Люси забыла о холоде. Раскрасневшаяся от мороза, она так и замерла посреди стоянки с прижатым к уху телефоном:

— Волоски разных особей?! Что это еще за хрень?

— Ну-у, не могу сказать со стопроцентной уверенностью, но сдается мне, что речь тут о так называемой святой воде…

— Святой?!

— Это только предположение, но его, на мой взгляд, вполне можно обосновать. В какой соленой воде случается обнаружить органические отходы, принадлежащие разным лицам?

— Фонтан? Море?

— В фонтанах вода пресная, а в морской воде полно других элементов. Нет. Возможно, это была вода из кропильницы или, еще вернее, из чаши, в которую люди окунают пальцы. Думаю, твой убийца заставил жертву наглотаться воды, предназначенной для изгнания бесов.

Люси сначала онемела, а когда голос вернулся, спросила:

— А в желудках других жертв? Тех, из озера? Там было что-то…

— Понимаю, куда ты клонишь. Вот только в протоколах ни о чем подобном нет ни слова. Ну ладно, пока! Кстати, я ведь вчера так и не послушал Мадонну, а жена концерт не записала. Как это пережить!

Шене отключился. Энебель, потрясенная услышанным, сломя голову помчалась наверх. Теперь еще и святая вода, изгоняющая бесов! Ой, лучше пока об этом не думать, лучше пока размять только что возникшую версию: все четыре «озерных» жертвы были связаны медицинским центром «Солнечные склоны» в Шамбери. Мотивы убийцы пока еще не ясны, но путь она выбрала, теперь уже совершенно ясно, верный.

Люси скинула в люк для мусора недоеденное, поставила поднос на столик для грязной посуды и поблагодарила Лиз.

Уф… Можно наконец запереться в машине, позвонить Никола Белланже, поделиться открытиями и сообщить, что теперь она намерена отправиться в Шамбери — продолжать расследование. Сообщила. Оказалось, руководитель группы считает, что сначала надо проанализировать ситуацию и, вероятно, подключить Уголовную полицию Гренобля, раз уж они первыми начали заниматься этим делом… Чтобы переубедить шефа, Люси пришлось использовать весь запас имевшегося у нее красноречия. Она хорошо знала, на какие аргументы напирать: если в Париже сами разберутся с делом, Белланже укрепит свои позиции в глазах начальника уголовки. Еще она заверила Никола в том, что они, со своими находками, легко добьются 18-4, то есть санкции прокурора на отдельное требование, благодаря которому поле их деятельности уже не будет ограничено столицей и окрестностями и они смогут работать в том числе и в регионе Рона–Альпы, не привлекая до поры до времени гренобльских коллег. Пять минут спустя Люси с довольной улыбкой повесила трубку: партия была выиграна!

Правда, очень скоро сердце ее снова сжалось: ведь очень может быть, что ей придется собственными руками схватить убийцу, скрывающегося в горах уже больше десяти лет.

17

Люси говорила с Шарко, расхаживая по спальне квартиры в Аи-ле-Роз и попутно укладывая свои и Франка вещи в его кожаный чемодан. Чемодан был старый, с въевшейся грязью, зато на колесиках.

— Знаешь, я вполне могла бы справиться и в паре с Леваллуа. К тому же Гренобль отнюдь не на краю света…

Она засунула в кармашек на крышке гель от ушибов, которым регулярно мазала больную лодыжку.

— И потом, думаю, если тебя не будет рядом, Никола придется трудно, слишком уж у него сейчас много работы…

— «Никола» сам тебе это сказал?

Люси взглянула на него удивленно: ей не нравился такой тон, но в эту минуту лучше было смолчать.

— Нет, просто чувствуется, что ты ему нужен.

Шарко подошел к окну, постоял, заложив руки за спину, вздохнул:

— Положи побольше одежды, ладно? Всяко бывает: может оказаться, мы зря туда приехали, ничего завтра не узнаем… так хоть выходные проведем в Шамбери… Город красивый, приятный, и ничего другого мы все равно не планировали… Если, конечно, ты никому не пообещала вернуться к воскресенью.

Она нахмурилась — это было уже слишком.

— Что-то ты вдруг стал такой странный, Франк!.. То отпуск в Гваделупе, то уик-энд в Шамбери. Мы только-только сдвинулись с места, мальчишка пропал, и ты при всем при этом хочешь надолго уехать из Парижа? Зачем тебе так надо утащить меня подальше отсюда? А главное — бросить расследование… ух, как на тебя не похоже!

— Ничего я не бросаю. Просто напоминаю тебе, что, кроме нас, в команде есть еще люди. Думаю немножко о нас двоих, вот и все.

Окно, в которое смотрел комиссар, выходило на парк Розария. Уже смеркалось, деревья прогибались под тяжестью снега. Франк внимательно вгляделся в тротуары, потом повернулся и направился к гардеробной:

— Не забудь положить мой антрацитовый костюм и галстук, который к нему подходит. Я всегда их надеваю в торжественных случаях. А если нам повезет, если мы поймаем этого говнюка, случай будет именно такой.

Часом позже они уже были в пути. Ехать было не слишком весело. Хотя Шарко при свете тусклой лампочки углубился в «Фигаро», Люси чувствовала, что он страшно напряжен и что до него не достучаться. Франк был не таким, как обычно, что-то его мучило, преследовало, что-то не имеющее отношения к работе, к дознанию. Может, дело в ребенке — ну, не получается у них ребенок, никак не получается. Затронуто его самолюбие? А вдруг и на этот раз ничего не выйдет? Люси подумала, что пора, наверное, пройти более серьезное обследование. Ей скоро сорок, вдруг она уже вообще не способна родить? Может быть, трагедия с дочками расстроила весь ее организм? И может быть, Франк на нее за это сердится, но не хочет признаться?

— Черт, черт, черт! Ничего не могу найти!

Шарко в сердцах сунул газету в бардачок, отвернулся к окну и вскоре задремал. Люси сосредоточилась на дороге, в темноте стали угадываться первые холмы предгорий.

Перед отъездом она хотела связаться с Амандиной Перлуа, второй «воскресшей утопленницей», которая вроде бы жила в Провансе, в каком-то маленьком городке. Каким образом на нее выйти, Люси пока не поняла, но, если понадобится, поедет и разберется на месте. Наверное, то же сделал в свое время и Кристоф Гамблен.

Путешественники наскоро заморили червячка в придорожной забегаловке на выезде из Лиона. Рубленое мясо, чуть теплые макароны, черствая выпечка — скот бы этим кормить, а не людей!

Когда настало время меняться местами, пришла очередь Шарко садиться за руль, вести машину оказалось сущей пыткой. Вынырнув невесть откуда, шоссе заполонили автомобили с соотечественниками, дорвавшимися до уик-энда: нагружены под завязку, на крышах лыжи, внутри орут дети. Но это было не худшее. Последним подарком судьбы стала изморось, оседавшая каплями на ветровом стекле, утомлявшая глаза и, кажется, замерзавшая на асфальте. Температура снаружи снизилась до минус одного, шоссе сделалось опасным, по всем трем полосам транспорт двигался со скоростью не больше пятидесяти километров в час. Наконец они добрались до гор, смутно белевших вершинами, и долго еще ехали по темному пространству, пока — примерно к полуночи — не достигли Шамбери. Городок напоминал большую кошку, свернувшуюся клубком на каменной подстилке.

Они вышли из машины, потягиваясь и разминая затекшие ноги. Холод был собачий, от сырости начало капать из носа. Отдел, который занимался в конторе командировками, забронировал им номер в гостинице с двумя звездами — да здравствует бережливость! — но Шарко воспользовался собственным бумажником и выбрал куда более уютную трехзвездочную, с видом на горы.

Оба они совершенно вымотались, потому, как только приняли душ и Люси помассировала лодыжку, отправились в постель, где наконец прильнули друг к дружке. Шарко ласково поглаживал шею подруги — Париж был далеко, мучившие комиссара тайны отступили, и он чувствовал себя куда лучше.

— Как хорошо здесь, с тобой, — прошептал Франк. — Надеюсь, мы скоро сможем отправиться в такое же милое местечко, но без дела об убийстве на руках. У тебя к тому времени вырастет хорошенький кругленький животик, и мы сможем загадывать на будущее… — Люси молчала. — Все семейные люди загадывают на будущее…

В голосе Франка звучала нежность, но Люси ухитрилась расслышать упрек:

— А я, значит, думаю только о прошлом, ты это имеешь в виду?

— Я ничего похожего не говорил.

— Не говорил — подразумевал. Слушай, Франк, дал бы ты мне еще немного времени, а?

— Я могу дать тебе сколько угодно времени, но неужели ты на самом деле считаешь, что маленький все изменит — и ты перестанешь о них думать?

Она опять промолчала. Неужели ей нечего сказать, нечего ответить? Франк осмелился ступить на опасную почву:

— Ты же знаешь, все может быть ровно наоборот! И при этом не сомневаешься в том, что сможешь любить нашего малыша ради него самого?

— Да. Да, я совершенно в этом уверена! С той минуты, как я ее увижу, все мои мысли будут только о будущем. И обо всем прекрасном, что мы станем делать все вместе: ты, она и я. Я так хочу, чтобы мы были счастливы…

Теперь промолчал Франк. Они тихонько, легкими прикосновениями ласкали друг друга. Так могли бы и заснуть, но Шарко не удержался и задал еще один вопрос:

— Она? А если родится мальчик? — И тут же стиснул зубы, придя в ужас от собственной глупости.

Люси скинула с себя одеяло, встала, бросила ему:

— А пошел бы ты куда подальше, Шарко! — и заперлась в ванной.

Комиссар слышал, как она там плакала.

18

Медицинский центр в Шамбери, комплекс из двадцати или около того зданий, оказался похож на погруженную в зелень огромную гряду скал. На нескольких гектарах земли предусмотрели все: от родильного дома до гериатрического отделения, — и сюда приезжали лечиться нуждавшиеся в помощи врачей жители всего региона Рона–Альпы. Пейзаж был живописный, горы с заснеженными вершинами окружили «Солнечные склоны» хороводом величественных жриц.

Полицейские миновали проходную (проезд на стоянку контролировался, чтобы туда не могли попасть случайные люди, особенно в туристский сезон), припарковались рядом со службой неотложной помощи. Комплекс напоминал еще и огромный лабиринт. Шарко, который был за рулем на последнем, самом трудном и скользком участке дороги от отеля до медицинского центра, выключил двигатель, погладил кончиками пальцев свой парадный темно-серый галстук.

— Делаем все не спеша и по порядку, — сказал он Люси. — Ты отправишься в кардиологию — разузнавать об операциях на открытом сердце в условиях гипотермии, а я начну с неотложки: думаю, пациентов с переломами доставляют именно туда. Проверю, действительно ли все жертвы из озер прошли через это отделение, и попытаюсь раздобыть список тогдашних сотрудников. Может, кто и всплывет… Да! Мобильники выключать не будем.

Люси достала синюю папку с протоколами вскрытий, они с Шарко вышли из машины и подняли воротники. Под ногами скрипели крупные кристаллы соли, мороз пощипывал лица; судя по цвету неба, вот-вот должен был снова пойти снег.

— И еще. Не сообщай всем подряд, что ты из полиции, — предупредил Шарко. — Наш убийца может быть тут кем угодно. Если он еще работает в этих стенах и если это он прикончил Кристофа Гамблена, парень должен быть на пределе.

Она кивнула, соглашаясь. Плотно упакованная в куртку Люси выглядела весьма аппетитно; Шарко, не удержавшись, притянул ее к себе и хотел поцеловать, но она увернулась. Оставшись один, комиссар со вздохом осмотрелся.

— Что за идиотизм! — прошептал он достаточно громко для того, чтобы Люси могла это расслышать.

Отделением сердечно-сосудистой хирургии, насчитывавшим три десятка сотрудников, руководил профессор Раванель. Люси вошла в просторный кабинет, в углу которого стояли клюшки для гольфа и лежали мячи, протянула доктору руку и коротко представилась.

Хирург, оправившись от удивления при слове «полиция», вежливо пригласил нежданную гостью сесть. Люси, которой пришлось целый час дожидаться приема в холле, где, правда, удалось выпить пару стаканчиков кофе из автомата, не стала углубляться в подробности расследования и сразу спросила, знакомо ли господину Раванелю имя Кристофа Гамблена. Он ответил, что нет. А о «воскресших утопленницах» из озер Амбрен и Волон в 2003 и в 2004 годах он знает?

— В общем, тоже нет — так… слышал мельком. Я часто уезжаю в Швейцарию, провожу там не меньше половины своего рабочего времени и, насколько помню, тогда как раз оперировал по ту сторону границы.

Доктор говорил громко, но спокойно, немного напоминая этим Шарко. Люси положила синюю папку на колени, на нее — сотовый, куда как раз пришла эсэмэска от ее половины. Краешком глаза прочитала: Есть связь! Все четыре жертвы были сюда госпитализированы. Рою дальше. Если ты все еще дуешься, что ж тут поделаешь.

Отлично, отлично. Можно спрашивать дальше.

— Расскажите, пожалуйста, о вашей специализации, холодовой кардиоплегии — так ведь это называется?

— Так. Можно назвать и иначе: лечебной гипотермией, лечебным охлаждением. В нормальных условиях оперировать на открытом сердце было бы весьма затруднительно: мешали бы сокращения предсердий и желудочков, дыхательные движения. Как избежать всего этого? Сильно замедлив работу сердца, а еще лучше — совсем его остановив. Но — и это вам должно быть известно — остановка сердца несовместима с жизнью, поскольку к органам перестает поступать кровь и начинается гипоксия, кислородное голодание… Тем не менее выход был найден.

Хирург подвинул к Люси буклет с информацией о клинике и начал рассказывать, используя при необходимости яркие и четкие картинки из книжечки:

— Существуют две технологии, два метода, взаимно дополняющие друг друга. Первый подразумевает использование АИК, аппарата искусственного кровообращения, или, как его еще называют, — аппарата «сердце–легкие». Вот тут, на схеме, вы видите: вся забранная у пациента венозная кровь направляется сюда, в этот аппарат, здесь она охлаждается и проходит через искусственное легкое, оксигенатор, где насыщается кислородом и отдает углекислоту, превращаясь таким образом в кровь артериальную, а затем эта охлажденная артериальная кровь нагнетается насосом в аорту больного… Иными словами, мы имеем возможность отключить сердце и легкие больного, применяя одновременно искусственную гипотермию.

Люси внимательно вглядывалась в рисунки и фотографии. Тело пациента со вскрытой грудной клеткой. Большие машины, циферблаты, колбы, бутылочки, шланги, трубки… сначала они высасывают жизнь, потом выплевывают обратно… Ох, как же ей не хотелось когда-нибудь подвергнуться вот такому вот вмешательству в организм!

— А потом, стало быть, обогащенная калием и чрезвычайно холодная — около четырех градусов по Цельсию — жидкость поступает в коронарные сосуды, что приводит к немедленной остановке сердца. И тогда уже нет никакой опасности в операции на сердечной мышце. Именно двум жидкостям — крови и раствору с высоким уровнем содержания ионов калия — и принадлежит главная роль во всем процессе. Именно с их помощью снижают как потребность организма в кислороде, так и возможные риски.

Говоря, Раванель аккуратно обрабатывал ногти пилочкой, и было видно, какие ловкие и проворные у него руки.

Люси закрыла буклет, положила его на стол, достала блокнот:

— Думаю, можно найти прямую связь между вашей хирургической техникой и этими людьми, которые вернулись к жизни после случайного переохлаждения.

— Правильно думаете. Ученые, создававшие методы лечебной гипотермии, видимо, и вдохновлялись взятыми из жизни феноменами. В сороковых годах прошлого века приходилось оперировать на бьющемся, работающем сердце, потому что никаких других возможностей не существовало. Операции эти были рискованными, часто оканчивались неудачей. Правда, в то время считалось, будто замерзающему организму требуется больше кислорода… И только после того, как стали известны случаи естественной гипотермии в результате падения или утопления в горах, исследователи задумались: а может быть, холод вовсе не убивает? Может быть, погружая организм в анабиоз, он, наоборот, дает ему возможность выжить?

Хирург обернулся к окну, за которым открывался поистине волшебный пейзаж. Люси с минутной завистью подумала: как не похоже на Париж…

— Примеров более чем достаточно, прежде всего связанных с растениями и животными. Видите вон там, на склонах, хвойные деревья? Они способны выжить при температурах на много десятков градусов ниже нуля, хотя лед проникает очень далеко в их глубинные клетки. Или, скажем, канадская лягушка — самое, наверное, удивительное животное с точки зрения гипотермии. Она добровольно направляется в холодные края, чтобы замедлить свой метаболизм. С наступлением зимы чуть меньше половины жидкости в ее теле замерзает, лягушка становится твердой, словно кусок льда, и, если уронить ее на землю, может разбиться на осколки! Но потом, когда потеплеет, она без особого вреда для себя оттаивает и возвращается к прежнему образу жизни… Сейчас ученые пытаются разгадать ее секреты.

Профессор говорил медленно и по-прежнему спокойно. Люси это нравилось: Раванель был из той породы собеседников, с какими она чувствовала себя особенно легко.

— И как — удается?

— Пока не слишком, но обязательно удастся. В любом случае мы уже знаем, что эта способность обмануть смерть с помощью холода, эта гибкость обмена веществ заложена в глубинах клеток человеческого организма. В мае тысяча девятьсот девяносто девятого года в горах нашли норвежскую студентку-лыжницу, вся верхняя часть тела которой «вросла» в замерзший водопад. Девушку вытащили оттуда через семь часов после падения — с температурой тела тринадцать и девять десятых градуса, она не дышала, пульса не прощупывалось, но она была жива!.. Или другой случай: в октябре две тысячи шестого японец Мицуката Усикоти сорвался в горах же с крутого склона, поломал при падении кости таза и остался лежать без движения в безлюдной местности при температуре воздуха всего десять градусов. Нашли его спустя двадцать четыре дня после несчастного случая: пульса не обнаружили, измерили температуру тела — всего двадцать два градуса… Однако после двух месяцев лечения все функции восстановились — пациент выздоровел…

Раванель убрал пилочку для ногтей и поправил авторучку в кармане халата, вернув ее в строго вертикальное положение. Все его движения были точными, выверенными. Человек, привыкший говорить на публику, умеющий производить хорошее впечатление.

— Подобные случаи доказывают, что у нас сохранились некоторые эволюционировавшие вместе с организмом средства адаптации животных к водной среде. Если поместить человеческое тело в воду с температурой не выше семнадцати градусов по Цельсию, организм попытается приспособиться к новым условиям. В такой среде мгновенно замедляется сердечный ритм, иногда вплоть до полной остановки сердца, происходит перераспределение крови в организме — увеличивается ее поступление к главным внутренним органам, легочные альвеолы заполняются плазмой крови. Чаще всего эти изменения приводят к смерти, но бывают и исключения, которые обнадеживают исследователей.

Люси быстро записала то, что казалось ей самым важным, и вернулась к делу:

— Вы упомянули об остановке сердца с помощью раствора калия. Этот раствор хорошо известен полиции, поскольку мы не раз сталкивались с его использованием в качестве орудия преступления…

Хирург ответил гостье ослепительной улыбкой:

— Орудие преступления, которого почти и не распознаешь, потому что, как только прекращаются жизненные функции, тело естественным путем от калия освобождается. Ум и фантазия ваших преступников поистине безграничны.

— Ах, если бы вы знали… И я ведь могла бы показать материалы о том, что они делают!

— Спасибо, верю вам на слово!

Люси тоже улыбнулась:

— А может ли сероводород, наподобие калия, привести к остановке сердца? Имею в виду — к временной остановке сердца, не окончательной.

Хирург сдвинул густые брови, превратив их в одну темную линию:

— Откуда вы об этом знаете?

Люси сразу поняла, что ступила на верную тропу. Если бы она ляпнула глупость, собеседник отреагировал бы совсем по-другому. Теперь выбора уже не оставалось: разобраться во всем она сможет, лишь поделившись с профессором кое-какими сведениями.

— То, что я сейчас вам расскажу, должно остаться строго между нами.

— Можете на меня рассчитывать.

— Я приехала сюда потому, что подозреваю одного из сотрудников медицинского центра «Солнечные склоны» в том, что он в разное время убил двух женщин, а еще двух усыпил и во всех четырех случаях, после убийства или усыпления, бросил свою жертву в замерзающее озеро.

Гаспар Раванель долго и молча смотрел на Люси, потом проронил:

— Хотите сказать, что ваш подозреваемый — кто-то из моего отделения?

— А разве есть основания подозревать кого-то из ваших сотрудников?

— Ни малейших. Мои коллеги — люди абсолютно честные и порядочные. Все кандидатуры, от санитара до врача, тщательнейшим образом изучались, собеседования при приеме на работу проводились по всем правилам. И вообще наша больница считается во Франции образцовой.

Он явно приготовился к обороне, даже позу соответствующую принял. Люси пожала плечами:

— На самом деле это ничему не могло бы помешать… Но не думаю, что тот, кого я ищу, работает с вами. Скорее — в отделении неотложной помощи, куда поступали его будущие жертвы после переломов на лыжных трассах. Но вместе с тем ему должна быть хорошо известна специализация вашего отделения: операции с терапевтической гипотермией. Ваш способ остановки сердца, методы, с помощью которых вы вводите пациента в состояние, когда он на время вроде как и неживой… — все это должно было его буквально зачаровывать… Может быть, когда-то вы прогнали этого человека из бригады? Может быть, это медбрат, возомнивший себя Господом Богом? Или санитар, переходивший из отделения в отделение? Не помните чего-то в этом роде?

Раванель покачал головой:

— Нет. Но ведь состав персонала часто обновляется, а сам я часто отсутствую. Сколько тут, в этих стенах, перебывало народу, в том числе и студентов-медиков, просто не счесть…

Люси полезла в папку, порылась в ней и достала два листка бумаги:

— Так я и думала. Вот посмотрите, — она протянула распечатки доктору, — это выдержки из протоколов аутопсии двух жертв и выводы токсикологов. Всякий раз речь идет о наличии в организме сернистого водорода. Убийца применил один и тот же метод по меньшей мере четыре раза. Две женщины погибли, а что касается еще двух, то, вероятнее всего, он «оглушал» их сероводородом перед тем, как бросить в ледяную воду, а бросив, сразу же звонил в скорую помощь, и потому этих женщин удалось спасти.

В первый раз за все время их разговора профессор, казалось, растерялся:

— Можно подумать, вы говорите сейчас об искусственно вызванном анабиозе…

— Искусственно вызванном анабиозе? А как его вызывают?

Хирург откинулся на спинку кресла, теперь он выглядел озабоченным.

— Исследования в данной области на сегодняшний день практически засекречены. Ученым в свое время стало известно, что многие органические ткани производят сернистый водород самым естественным способом, и больше всего сероводорода содержит мозг: втрое больше, чем любой другой орган. Представляете? Во время Второй мировой войны H2S использовали как химическое оружие, и вы, конечно, понимаете, что открытия, о которых я только что сказал, были востребованы. Стали пристально, весьма пристально изучать этот газ, вырабатываемый нашим организмом, правда в малых, совсем малых концентрациях. Был проведен ряд очень серьезных экспериментов на мышах — главным образом в Центре онкологических исследований имени Фреда Хатчинсона, он находится в американском городе Сиэтл…

Люси торопливо записывала: «Мозг вырабатывает сероводород», «раковый центр в Сиэтле», «эксперименты на мышах»…

— После множества неудач исследователи в конце концов открыли, что стоит добавить в воздух камеры, куда помещены мыши, очень точно отмеренную дозу сероводорода — и животные впадают в анабиоз, при котором частота дыхания снижается со ста до десяти циклов в минуту и сердце значительно замедляет ход. После этого достаточно было охладить воздух в камере, чтобы соответственно понизилась температура тела подопытных животных, чтобы они впали в спячку — примерно так, как иные из них впадают зимой, — и пребывали некоторое время в таком состоянии. А несколько часов спустя камеру заполняли чистым воздухом, повышали температуру до первоначальной — и мыши оживали. Более того — не наблюдалось ни малейших последствий таких опытов.

Профессор схватил со стола лист бумаги и что-то быстро на нем нарисовал:

— Знаете игру в «музыкальные стулья»? Игроки бегают вокруг круга стульев, где стульев на один меньше, чем игроков, потом по сигналу садятся на эти стулья. Кто не успел — выбывает… Так вот, представьте себе органическую клетку, напоминающую круглый стол, вокруг которого — стулья, занятые обычно атомами кислорода, элемента, помогающего клеткам дышать. Представили?

— Угу.

— Обнаружилось, что сернистый водород обладает способностью «красть» стулья у кислорода. Ученые, словно бы вспомнив игру, решили посмотреть, что будет, когда в организме мыши, получившей маленькую дозу сероводорода, этот газ примется занимать «стулья», предназначенные для О_2. Так вот, было занято восемь «стульев» из десяти, после чего животные стали экономить, растягивать «на подольше» имеющиеся в их распоряжении два атома кислорода с двух оставшихся «стульев». Вам понятно?

— Да, все понятно.

— По-видимому, то же самое произошло с норвежской лыжницей и с японцем, причем произошло совершенно естественным образом. Исследователи полагают, что оба раза организм начал замещать кислород сероводородом, сокращая тем самым потребность в кислороде, хотя и не подвергая себя опасности отравления.

Люси попыталась собрать пазл, сопоставить информацию:

— Вы говорили только об экспериментах с мышами, значит на людях пока таких опытов не ставили?

— Разумеется, нет! Вы же понимаете: нужны долгие годы экспериментов, тестов, нужно заполнить тысячи страниц протоколов испытаний, прежде чем речь зайдет об опытах на людях. Да еще и с таким опасным веществом. Думаю, эту тему включат в повестку дня лет через пять, а то и через десять. Но возможности открываются громадные. Внедрив ингаляцию микродоз сероводорода, мы сможем, например, сократить количество осложнений, неизбежных при транспортировке пациента с сердечным приступом в больницу, а это важно, потому что повреждения тканей при таких обстоятельствах порой бывают необратимыми…

Гаспар Раванель полистал лежавшие перед ним протоколы вскрытия:

— О каких годах вы говорили?

— Две тысячи первый, две тысячи второй…

— Это необъяснимо! Эксперименты, о которых я вам рассказывал, начались максимум три года назад, и открытие, связанное с возможностью использования сероводорода в медицине, было скорее делом случая, чем чего-то иного… Стало быть, тогда, когда были совершены преступления, ничего подобного попросту не существовало. — Он подумал, покачал головой. — Нет, невозможно.

— Для вас, ученого и врача, спасающего жизнь людям, невозможно, а вы представьте себе психопата, который вот так же случайно… или, не знаю, еще каким-то образом… сделал открытие и ревниво хранил его от всех. Он-то не ждал, пока составят тысячи протоколов, он считал, что для него закон не писан, он не испытывал никаких угрызений совести, жизнь у людей отнимая. Просто попробуйте его себе представить и скажите мне, что видите за этими преступными действиями.

Хирург, поколебавшись, придвинул к Люси одну из ее распечаток, уперся пальцем в страницу:

— Вот здесь указано, что концентрация H_2S в печени первой жертвы — 1,47 микрограмма. В две тысячи втором году — ниже, всего 1,27 микрограмма, но доза осталась смертельной. А в две тысячи третьем и две тысячи четвертом, по вашим словам, жертвы, подвергнутые гипотермии, выжили. Так?

— Именно так.

— Стало быть, вполне возможно, дозы в следующие годы были еще меньше. — Раванель снова несколько секунд помолчал, потом заключил: — Осмелюсь предположить, что человек, которого вы ищете, ставил опыты сразу на людях, экспериментально проверял метод, открытый тем или иным способом им самим, ибо официально ничего похожего в то время не существовало. Из этого можно сделать следующие выводы: во-первых, у преступника, скорее всего, имелось оборудование, позволяющее отмерять настолько точные дозы, ведь речь о тысячных долях грамма, а во-вторых, все его открытия где-то должны быть документально зафиксированы, то есть должны существовать записи с формулами…

Люси сочла все сказанное логичным, вполне убедительным и тут же спросила о том, что осталось ей непонятным:

— А зачем было опускать женщин в ледяную воду?

— Чтобы, соединив два метода воздействия, усилить эффект. Сероводород тормозил жизненные функции жертв, а ледяная вода озер довершала начатое, окончательно вводя лжеутопленниц в анабиоз. Дважды эксперимент провалился: H_2S оказалось слишком много, и женщины погибли еще до того, как их довезли до замерзающего озера. А вот два последовавших затем опыта увенчались успехом, значит преступник нашел правильную дозировку. В большинстве случаев человек, упавший в заледенелый водоем, погибает, и сколько бы его ни пытались реанимировать, ничего не получается. Но представьте себе человека с заранее приторможенными жизненными функциями, человека, чье тело готово, так сказать, пересечь границу. В этом случае шансы ввести организм в состояние гибернации, то есть искусственно замедленной жизнедеятельности, куда вернее.

Люси постепенно начинала понимать, темные места прояснялись, и теперь она уже могла представить себе врача-неудачника, свихнувшегося ученого или пылкого любителя органической химии, который использует людей в качестве подопытных кроликов. Думала она и о жертвах, женщинах одного и того же типа — молодых стройных брюнетках с ореховыми глазами. Покушавшийся на них убийца мог относиться одновременно к нескольким профилям: он мог быть и ученым-психопатом, и садистом, способным похитить и убить просто ради эксперимента… В чем для него состояло удовольствие? Ставил ли он себе целью показать, что способен отодвинуть границу между жизнью и смертью? Или ему хотелось посмотреть на людей, вернувшихся с того света?

Она вспомнила съежившегося среди льда на дне морозильника Кристофа Гамблена, вспомнила дырку, просверленную в крышке, чтобы садист мог наблюдать за тем, как жертва медленно умирает, следить за ней до последнего вздоха. Агония… Люси встряхнулась, обрывая воспоминания, заметила, что бессмысленно закрашивает чернилами блокнот, и обратилась к собеседнику:

— Скажите, слово «agonia» что-то для вас значит?

— Простите, минутку! — Раванель взял со стола завибрировавший мобильник, несколько раз ответил «да» или «нет», сообщил, что скоро придет, отсоединился и сунул руки в карманы. — Наш разговор получился весьма интересным, и, хотя нам вот-вот придется расстаться, я отвечу на ваш вопрос. Да, термин «агония» значит для меня достаточно много. Это понятие также относится сразу и к жизни и к смерти. Агонию можно сравнить с мерцающим пламенем свечи, готовой угаснуть: процесс уже начался, назад дороги нет, тело обречено на смерть.

Он жестом пригласил Люси встать, они вышли в коридор, через несколько шагов остановились перед лифтом, и здесь профессор закончил свои объяснения:

— Однако с точки зрения чисто медицинской понятие агонии несколько сложнее символического образа свечи. Применяя научную терминологию, мы говорим сперва о соматической смерти, то бишь остановке жизненных функций — функций сердца, легких, мозга. Если пациент в это время присоединен к аппаратам, кривые на всех мониторах станут совершенно прямыми, и врачи зафиксируют в официальных документах смерть. Вот только это не значит, что умерли все органы. Теоретически человека можно было бы еще вернуть к жизни, пусть даже так никогда и не бывает. Можно сказать, что организм в этот момент находится между тем и этим светом: он мертв, но не полностью.

Двери лифта открылись, профессор просунул руку в кабину, нажал кнопку, чтобы их заблокировать, и, стоя в проеме, продолжал:

— После соматической смерти и наступает пресловутая стадия агонии, когда — в связи с остановкой поступления кислорода — одна за другой, и на этот раз безвозвратно, гибнут клетки. Это уже смерть органическая. Скорость у всех разная: нейроны мозга погибают через пять минут, клетки сердца — через пятнадцать, печени — через тридцать… Затем постепенно умирают остальные ткани, и это приводит к тому, что вам, полицейским, хорошо известно.

— Вы имеете в виду разложение?

— Точно. Работу бактерий, разрушение белков… Однако вы — по сегодняшнему вашему делу — видите, что человека, у которого отсутствуют жизненные функции, то есть соматически мертвого, можно вернуть к жизни. Пусть в очень редких случаях, но можно. Эти примеры с гипотермией окончательно дезавуируют бытовавшее всего несколько десятилетий назад определение смерти как остановки дыхания.

Люси стало не по себе. Слова «мертв, но не полностью» сильно ее задели.

— Хорошо, а душа? Как же душа? Когда она покидает тело? Между двумя смертями? До или после соматической смерти? Скажите мне, профессор, когда!

Профессор улыбнулся:

— Душа? Неужто вы не знаете, что жизнь — всего лишь электрические сигналы? Вы видели в нашем буклете аппараты искусственного дыхания и кровообращения. Выдерни вилку из розетки — все остановится. Предполагаю, что вы бывали на вскрытиях, то есть ваша работа, подобно моей, дает это знание. — Хирург поклонился и, прежде чем исчезнуть за дверями, добавил: — Но как бы то ни было, ваше расследование мне интересно, держите меня в курсе.

Оставшись одна, Люси вызвала второй лифт. Она все время думала о сказанном Раванелем напоследок. Душа, смерть, потусторонний мир… Нет, жизнь нельзя сводить всего лишь к электрическим сигналам, за ними есть еще что-то, точно есть! Лейтенант полиции Энебель не была религиозна, но верила, что души не умирают, что они перемещаются в пространстве и ее девочки здесь, рядом, могут ее видеть…

После встречи с профессором настроение совсем испортилось. Люси вышла из корпуса на автопилоте. Снаружи сыпал снег. Хлопья его здесь, в Шамбери, выглядели более крупными и тяжелыми, чем в Париже. Она стояла и все еще обдумывала разговор с Раванелем, когда ее взгляд остановился на машине «скорой помощи», которая, включив сирену, проехала мимо. Задние стекла посмотрели на нее при этом как два любопытных глаза.

И тут в голове Люси что-то щелкнуло.

Она бросилась на другой конец автостоянки — к столбику со стрелками, указывающими, как пройти к какому отделению. Эта стрелка? Эта? Энебель быстро открыла блокнот, перечитала описание кошмара Лиз Ламбер.

Через минуту она уже звонила Шарко:

— Сейчас же приходи сюда, на стоянку, очень надо!

— Давай не сейчас же, а? Я тут бьюсь за то, чтобы получить список персонала, и…

— Не нужен никому твой список. Я догадалась.

19

Сев за руль своего «пежо», Люси обогнула западное крыло, где размещалось педиатрическое отделение, проехала мимо административных корпусов и двинулась дальше по стрелке «Хозяйственные и технические службы». С Шарко она говорила как с коллегой — сухо и холодно:

— Мне это пришло в голову, когда увидела машину «скорой помощи» сзади. Лиз Ламбер мерещилось в кошмарах мерцание, исходившее из двух гигантских прямоугольных глаз, которые, по ее словам, то и дело били ей светом прямо в лицо… И я подумала: вдруг «мерцающий свет» — это свет придорожных фонарей, а «глаза» — это…

— Задние стекла фургончика или микроавтобуса, увиденные изнутри?

— Именно. Нам известно, что Лиз похитили и, возможно, отвезли на озеро в автомобиле. Еще она говорила о десятках, сотнях белых простынь вокруг. Понимаешь, куда я клоню?

Они молча переглянулись, но слов им и не требовалось: глазами было сказано все. Теперь полицейские очутились на задах медицинского центра, машина въехала на площадку, окруженную деревьями и валунами. По-видимому, длинные аккуратные здания хозяйственных служб отгородили таким образом справа и слева от всех остальных корпусов «Солнечных склонов». На указателях, расположенных один под другим, они прочитали: «Техническое обслуживание», «Кухня», «Перевозка лекарств»… и — наконец!

— «Прачечная», — произнес вслух Шарко. — Ну ты и молодчина!

— Завязывай с комплиментами и не пытайся гладить меня по шерстке, ясно?

Но от заговорщической улыбки Люси все-таки не удержалась.

«Пежо-206» медленно приблизился к пяти белым фургонам, задние окна у которых были прямоугольными. Дальше, под навесом, набегали одна на другую волны простынь, пододеяльников и наволочек. Двое мужчин и одна женщина, казалось, плыли по этому невероятному морю. А само здание прачечной было хоть и невысоким, но внушительным и почти без окон — только в торце.

— Что будем делать? — спросила Люси.

Шарко вынул из кобуры, упрятанной под мышку, оружие и сунул в наружный карман куртки.

— А ты как думаешь?

Оставив машину перед домом, они тихонько прошли через застекленную дверь в маленькую приемную. За ней виднелось помещение, судя по всему, куда большей площади, и оттуда доносился равномерный гул. Люси украдкой заглянула в зал — да, там, в глубине, выстроились по стенке исполинские стиральные машины с огромными «иллюминаторами», за которыми крутились и перемешивались горы белья.

Секретарша, сидевшая в приемной, позвонила по просьбе полицейских своему директору, тот согласился принять посетителей, и они прошли в кабинет.

Директор прачечной оказался низеньким лысым человечком с пунцовой физиономией и короткими толстыми пальцами. Вокруг шеи у него был намотан длинный теплый шарф розово-лилового цвета. Когда дверь за парижанами закрылась, Шарко, решив сам управлять разговором и глядя на коротышку в упор, проинформировал его, что они ищут подозреваемого по уголовному делу и этот человек, скорее всего, работает здесь. Возможно, он водит фургончик — типа стоящих у входа.

Александр Оке нахмурил брови:

— То есть вы полагаете, что один из моих служащих — преступник?

— Именно это и полагаю, — ответил Шарко и приступил к допросу.

Они с Люси сидели на неудобных стульях — вроде тех, какие ставят в классах начальной школы.

— Сколько времени вы здесь работаете, месье Оке?

— Два года. До меня директором был Ги Валетт, теперь он на пенсии. — Человечек закашлялся. Кашлял он долго, натужно, и Люси показалось, что горло у директора прачечной сейчас разорвется. — Простите… Никак не избавлюсь от простуды, уже который день…

— Надеюсь, в конце концов избавитесь. Сколько человек у вас в подчинении, месье Оке?

— Сейчас шестьдесят, из них пятьдесят три работают пять дней в неделю.

— Вы хорошо знаете их всех?

— Более или менее. Теперь мы все чаще берем людей на временную работу, эти, понятно, то и дело сменяются, но основной костяк — человек двадцать — постоянные наши служащие с большим стажем.

— Мужчин среди них много?

— Да, немало. Примерно половина.

— Сколько у вас фургонов?

— Восемь.

— Они часто выезжают за пределы территории медицинского центра?

Человечек кивнул, вид у него при этом был озабоченный, и он не переставая потирал голову, отчего на лбу собирались некрасивые складки. Глаза директора прачечной блестели.

— Да-да, постоянно выезжают. Мы обслуживаем все отделения нашего центра, но не только: кроме них, еще и многие медицинские учреждения округи. В частности, пансионаты для престарелых и бальнеологические лечебницы курортов Шамбери и Шаль-лез-О.

— Может ли случиться, что водитель, выехав за пределы центра по работе, оставит себе потом машину на ночь?

— Господи, вы же знаете, как это бывает: одному надо перевезти мебель, у другого легковушка в ремонте… Мой предшественник был чересчур снисходительным, позволял служащим делать все, что только им угодно, и они этим частенько злоупотребляли. Я пресек все злоупотребления, чему, кстати, немало поспособствовал экономический кризис, и можно сказать, что если раньше такое случалось нередко, то сейчас почти не случается.

Шарко минутку подумал. Было несколько возможностей выйти на преступника: изучить списки служащих, отыскать бывшего директора и поговорить с ним, равно как и со старыми сотрудниками, проанализировать все кандидатуры и понять, кто больше всего соответствует профилю убийцы. Но комиссар нашел, как ему показалось, наиболее эффективное решение:

— Наверное, вы строго контролируете использование своего автомобильного хозяйства? Можно ли узнать, кто, когда и куда уезжает на какой машине?

— Разумеется. У нас есть для этого специальный пакет компьютерных программ. Первый нам купили еще в двухтысячном году, нынче работаем с седьмой версией. Иными словами, вот уже больше десяти лет каждая поездка регистрируется.

Люси показала на компьютер, стоящий прямо перед ней:

— Можно взглянуть?

Директор не возражал: кликнул на иконку, открыл нужный файл.

В окне за его спиной было видно, что снегопад усилился, теперь уже и гор не различить. Шарко и Люси с тревогой переглянулись.

— Тут возможен любой поиск: по фамилиям служащих, по датам, по номерам машин, а можно сразу по трем показателям… Слушаю вас.

— Давайте по датам. Я назову вам несколько, относящихся к разным годам, а вы скажете мне, не повторяется ли одна из фамилий водителей.

Люси вынула блокнот и медленно продиктовала даты:

— 7 февраля 2001 года… 10 января 2002-го… 9 февраля 2003-го… и 21 января 2004-го.

Директор прачечной одну за другой ввел даты, кликнул мышкой и, глядя в открывшиеся таблицы, принялся выбирать нужные сведения.

— Ну вот и все, — наконец сказал он. — Подходят пятеро наших сотрудников — две женщины и трое мужчин. И… и только одна из этих женщин работает у меня до сих пор. Остальные четверо давно уволились, я даже и не знал их.

Люси и Шарко бросились к монитору. Попросили найти и распечатать личные листки мужчин-водителей. В них было все, что нужно: фотографии, даты рождения, адреса, данные о поступлении на работу и уходе из центра…

Энебель пристально вглядывалась в листки: один из этих троих, безусловно, преступник, монстр, которого они ищут, чудовище, убившее по меньшей мере двух женщин и похитившее еще двух…

Потом она отложила одну страничку и ткнула в нее пальцем:

— Смотри, Франк. Филипп Агонла. Фамилия этого Филиппа ничего тебе не напоминает?

— Агонла… Агонла… Стоп! Черт побери, ведь Гамблен нацарапал на льду эту фамилию, а вовсе не слово «AGONIA»!

— Да… все-таки он отыскал этого типа…

Люси снова взяла распечатку — теперь надо внимательно прочесть остальное.

Филипп Агонла родился в 1973 году, значит первое из известных им преступлений он совершил в двадцать восемь лет… Дальше… Дальше — «уволен в декабре 2004 года за серьезный дисциплинарный проступок»[26]. На снимке нескладный мужчина с короткими темными курчавыми волосами. Уродливые очки с бифокальными стеклами в роговой оправе, крупный нос с горбинкой, профиль — резкий и острый… Неприятная внешность. «Такого можно испугаться», — невольно подумала Люси. Жил Агонла в регионе Рона–Альпы, в каком-то Аллеве…

— Далеко отсюда этот Аллев?

— Километров тридцать, — ответил директор прачечной. — Это выше в горах, на берегу реки. Ровно на полдороге между курортом Экс-ле-Бен и Анси. — Он повернулся к окну. — Ишь как сыплет, при таком снегопаде уже через час подняться туда будет очень трудно, тем более что там, наверху, снегопад не прекращался все последние дни. Шоссе, должно быть, завалило, и не в одном месте. Рискуете застрять.

— Этого человека уволили в две тысячи четвертом году. А можно узнать за что? Какой именно серьезный дисциплинарный проступок он совершил?

Оке встал и подошел к металлическому шкафу:

— Думаю, это у меня записано где-то здесь… — Он порылся в бумагах на одной полке, на другой, нашел то, что искал, вернулся к столу со скоросшивателем в руках, открыл его, послюнил палец, стал пролистывать, переводя глаза со страницы на страницу и строки на строку, и внезапно застыл с изумленным видом. — Ух ты, как странно! Тут написано, что один из докторов застал Агонла в палате пациентки травматологического отделения, когда ту увезли на исследование. Этот тип украл фотографию с удостоверения личности больной, а в руке у него был слепок ключа от дома.

20

Пейзаж вокруг их «206-го» смахивал на апокалиптический, да и обстановка напоминала о конце света. Пока они ехали по узеньким горным дорогам, небо стало чернее черного, а снежные хлопья закружились в бешеном танце — словно пурга из романов Стивена Кинга. Дворники метались по лобовому стеклу с такой скоростью, что было страшно за двигатель: вдруг не выдержит и сломается? Что до фар, то их свет можно было бы назвать в лучшем случае условным. Судя по навигатору, до места оставалось еще двенадцать километров, и уже полчаса, как им не встретилось ни одной машины.

— Эти двенадцать километров — самые долгие в моей жизни, — вздохнул Франк. — Теперь ты понимаешь, что без цепей мы бы ни за что тут не проехали?

Цепи противоскольжения они купили, как только покинули больницу, и, собираясь в путь, надевали их минут тридцать, не меньше. А сейчас Люси сидела, уставившись на распечатанный директором прачечной листок, и старалась хоть что-то там прочесть: света лампочки явно не хватало.

— Сведений кот наплакал, зато говорят они о многом… Два года юноша числился на медицинском факультете в Гренобле, потом перешел на химический и еще два года провел на психологическом. Шесть лет учился, но так и не получил никакого диплома. Если верить этой бумаге, в двадцать три года Агонла поступил на работу в психиатрическую больницу Рюмийи, это опять-таки Рона–Альпы. Должность его называлась просто «сотрудник». Ну и что он там, по-твоему, делал?

— Мыл сортиры и пол в кухне.

Люси сощурилась: свет лампочки все слабел. Шарко ехал со скоростью самое большее двадцать километров в час.

— Понятно… Стало быть, занимался он этим опять-таки два года, в прачечную пришел в две тысячи втором и пробыл там до две тысячи четвертого. Между…

Ее с силой бросило в сторону, и она замолчала. Франк одной рукой резко крутанул руль, другой до предела выжал клаксон. Прямо перед ними в снежной пыли растаяли два красных огонька.

— Этот кретин чуть меня не подрезал! Я не видел, что он собирается нас обгонять, и… — Комиссар выдохнул и остановился посреди дороги.

— Ты совсем вымотался. Хочешь, я поведу? — предложила Люси.

— Ничего, все будет нормально. Ну, испугался, что ж, бывает… Только эти горные козлы и могут ездить здесь с такой скоростью!

Шарко медленно-медленно тронулся с места. Люси видела, как бьется жилка на его шее. Сейчас они вполне могли бы лежать на дне пропасти…

Убедившись, что все в порядке, она снова взялась за листки с данными на Филиппа Агонла:

— Хм… С того дня, как он ушел из психиатрической больницы Рюмийи, и до того, когда его взяли в прачечную, прошло примерно полтора года, о которых здесь ни слова. Вот и все! Больше мы ничегошеньки о нем не знаем, единственное — что в две тысячи четвертом был из «Солнечных склонов» уволен…

— Биография этого персонажа просто-таки цепь неудач, — отозвался Шарко. — С кем мы имеем дело? С внешне непривлекательным парнем, кидавшимся с факультета на факультет. Образование у него, значит, самое что ни на есть хаотичное, вроде как хотел стать врачом или ученым, да так никем и не стал… Может, он и умный, но явно неуравновешенный и непоследовательный.

— Думаю, Агонла завидовал тем, кому удалось кем-то стать. Психологам, врачам, хирургам медицинского центра… Таская баки с грязным бельем по коридорам больницы, он наверняка замирал у стеклянной стены оперблока.

— При этом у него была возможность заходить в палаты пациентов в любое время. То есть он запросто мог рыться в их личных вещах и делать слепки их ключей от дома — на будущее.

Люси выключила лампочку и уставилась в окно. Парапет справа, за ним непроглядная тьма… От вида гор и сосен, тянувшихся в небо, подобно рядам копий, ей стало страшно.

— Франк, может, зря мы намылились туда только вдвоем? Мы же, по сути, ничего о нем не знаем.

— Хочешь повернуть обратно?

— Нет-нет! Ты ведь надел тот самый костюм! — Она откинулась на спинку сиденья и вздохнула. — Мы возьмем убийцу. Ему от нас не уйти.

Им больше не хотелось разговаривать, и они замолчали, прислушиваясь к тому, как растет внутри напряжение. После стольких лет работы в полиции, после стольких запутанных дел они так и не избавились от этого удушливого, сводящего кишки страха. Но он, страх, был необходим, чтобы выжить, он был необходим, чтобы оставаться начеку. Комиссар отлично знал: бесстрашный полицейский — мертвый полицейский.

Дорога виляла, становясь с каждым из бесчисленных поворотов все более скользкой и опасной. Шарко снова затормозил:

— Больше не могу вести машину по этому катку. Садись за руль.

Они поменялись местами. Люси держалась слева, ближе к горам, виражи становились все круче. Ее спутник вцепился в сиденье:

— Слушай, ты водишь еще хуже меня!

— Хорошо кому-то критиковать!

Рельеф изменился, дорога пошла вниз, им чудилось, что машина движется в черную дыру. Но вот наконец показались первые признаки цивилизации — огоньки. Время было послеобеденное, но эти отрезанные от мира люди сидели по домам, включив свет.

«Отшельники, туземцы, живущие вдали от всех и всего», — подумал комиссар.

«Пежо» двигался по вымершим улицам на самой низкой скорости. Ни одного прохожего — разве что две-три тени у скромных лавчонок. Ни малейшего сходства с модными лыжными станциями. Полицейские миновали мост и почти сразу же очутились за чертой города. Навигатор вел их вдоль потока, в котором бушевала ледяная зимняя вода. Минуты через три GPS сообщил, что они на месте. Но можно ли прибору верить? Вокруг ничего, кроме сосен, снега и гор… И тут Шарко заметил между деревьями дорогу, как ему показалось, достаточно широкую для того, чтобы мог проехать автомобиль.

— Нам туда.

— Ну и хорошо. Сыграем втихую.

Люси погасила фары и поставила «206-й» на обочине. Ее спутник надел шапку, достал оружие и вышел из машины. Люси перегородила ему дорогу, не пуская дальше:

— Нам сегодня вечером еще любить друг друга, потому давай без глупостей, идет?

— Больше не дуешься?

— На тебя дуюсь, а на твоих зверюшек — нет.

Она первой двинулась по тропе. Кромешная тьма. Ничего, кроме поскрипывания снега у них под ногами и завывания ветра. И вдруг прямо перед ними — в свете из окон стоявшего чуть подальше дома — обрисовался силуэт машины.

Синий «рено-меган». Шарко подошел, положил ладонь на капот:

— Еще теплый. Думаю, это он только что обогнал меня на дороге.

Люси, как и Франк, не надевала перчаток, ей хотелось кожей чувствовать холод рукоятки «ЗИГ-Зауэра», не терять контакта со смертью, но пальцы отчаянно мерзли. От «мегана» к дому вроде бы тянулась цепочка следов. Да, точно. Это следы ботинок, больших, огромных… У нее перехватило горло. Строение позади машины оказалось довольно высоким, сложенным из дерева и старого камня. Крыша напоминала шляпку гриба. Ставни были закрыты, но сквозь щели просачивался яркий свет.

Шарко пригнулся и направился к дому, стискивая зубы всякий раз, как скрипнет снег под ногами.

Внезапно входная дверь открылась.

Полицейские присели на корточки в снегу за толстым стволом.

В проеме двери показалась тень, которая — столь же резко, сколь неожиданно — спрыгнула с крыльца в сторону и устремилась к лесу. Парижане ринулись следом, но лодыжку Люси из-за неудачно взятого старта пронзила острая боль, потому, проковыляв несколько шагов, она вынуждена была остановиться.

Шарко обогнал спутницу, и не прошло и десяти секунд, как исчез. Снег заметал его следы…

21

Шарко, с оружием в руках, перелез через сугроб, упал, поднялся, пересек дорогу и, в свою очередь, углубился в черный лес. Он сразу же почувствовал, как прилила к мышцам кровь, как течет сквозь ноздри кислород. В голове все смешалось, мысли кружились хороводом. Вскоре он заметил, как между стволами — метрах в сорока от него, может чуть больше, — мелькнул силуэт человека, пригнувшегося к земле. Мелькнул и тут же пропал из виду. Мороз становился все более лютым, ветер хлестал по лицу. Комиссар даже и не пробовал целиться — слишком сильно колотилось сердце, да и руки совсем заледенели.

Полицейский зверски устал, в груди жгло, носки и ботинки насквозь промокли. Он проклял свою дурацкую привычку надевать в любую погоду костюм и — в надежде, что придет второе дыхание, — еще увеличил скорость.

Люси перестала видеть перед собой Шарко: его будто проглотило ледяное чудовище. Она так и стояла за деревом и злилась на себя так, как не злилась никогда в жизни. Обычно она бегала быстрее Шарко, а сейчас отпустила его одного в погоню. Она подула на руки, чтобы хоть немножко их согреть, в нерешительности потопталась на месте, вынула пистолет, щелкнула затвором — щелчок в морозном воздухе прозвучал резко, сухо. Ну и что теперь делать?

О том, чтобы углубляться в лес, когда так болит лодыжка, не могло быть и речи. У нее снова мелькнула мысль, что им не стоило соваться сюда одним, и Люси вытащила из кармана мобильный. Увы, связь из-за снежной бури отсутствовала. Энебель посмотрела на дом, который выглядел зловеще, скользнула вдоль сосен, приблизилась и заметила справа от входной двери, на уровне заснеженной земли, маленькое подвальное окошко, за которым горел свет. Подойдя к двери, сильно ее толкнула и, затаив дыхание, прижалась рядом к наружной стене. Изнутри никакой реакции не последовало. Тогда Люси решилась заглянуть внутрь. Один раз, другой… Никого. Потихоньку вошла — с оружием наготове.

Никто не стрелял, никто на нее не нападал, — скорее всего, Агонла был тут один, впрочем это подтверждала и единственная машина у дома. Люси осмотрелась более внимательно. Телевизор был включен, в камине потрескивали дрова, плясали язычки пламени, где-то под крышей свистел ветер.

Можно было продолжать путь — конечно, все так же осторожно, все так же оставаясь начеку. В комнате пахло затхлостью и копченым мясом. Должно быть, Агонла зарылся тут в нору, как крот, и носа наружу не высовывает… Каменные стены, швы кладки сделаны по-старинному… Очень высокий потолок с тяжелыми балками… Люси подумала, что все это похоже на средневековую таверну. И гляди-ка: будто в рифму к ее собственному увечью — пара костылей, прислоненных к креслу…

А вот и еще одна дверь — открытая. И обитая изнутри: то ли чтобы тепло сохранить, то ли ради звукоизоляции. Лестница. Подвал. Там окошко, за которым горел свет.

Желание, чтобы все скорее кончилось, — вот что заставляло Шарко исчерпывать свои резервы, надрывать легкие, пока организм не дойдет до критического состояния. Ветер дул сбоку, плевался ледяной крошкой, и левая половина лица совсем заледенела. Деревья подступали с обеих сторон совсем близко, так, будто хотели, если Франк не смирится, раздавить его стволами. Каждый метр пройденного им пути был похож на предыдущий: величественные сосны, снег, враждебные, обманчивые холмики и впадинки…

Теперь уже совсем ничего не было видно, добыча, за которой он гнался, скрылась из глаз, но Шарко чувствовал, что расстояние между ними сокращается. Похоже, думал он, Агонла бежит сейчас медленнее, пригнувшись… а сам комиссар продвигался вперед, ориентируясь только на борозду, прорытую ногами убийцы в глубоком снегу, — слой снега тут местами достигал сорока-пятидесяти сантиметров. Шарко вспомнил, как прошлой ночью шел среди таких же стволов к болотам, прошлое и настоящее будто перемешались. Он на мгновение обернулся: где находится — не понять… А если заблудится, если снег засыплет его следы, часа через три-четыре он замерзнет насмерть. Горы никого не щадят.

Задыхаясь, с трудом передвигая ноги, комиссар все-таки продолжал свой путь. Ему нужен Агонла, нужен! И лучше — живой.

И вдруг что-то здесь изменилось, гнусное однообразие этого леса нарушилось, вдруг словно бы мелодия, сбежавшая из другой партитуры, взорвала тишину. Полицейский прислушался: где-то неподалеку шумит вода. И понял: горная река! Она там, впереди. Огромным усилием воли Шарко заставил себя еще ускорить шаг.

Дичь, на которую он охотится, не сможет, наткнувшись на поток, идти дальше, убийца окажется в ловушке.

Тело — в странной, как у сломанной куклы, позе там, ниже, на ступеньках, — Люси внезапно увидела, когда, все так же крепко держа обеими руками направленное вниз оружие, спускалась по лестнице в подвал. Увидела, остановилась и вытаращила глаза, осознав, в кого целится. В Филиппа Агонла… или в то, что от него осталось!

Агонла лежал неподвижно, открытые глаза смотрели в потолок сквозь толстые стекла больших, приплюснутых к лицу очков. Из-под головы вытекала темная вязкая струйка.

Люси осторожно двинулась дальше, готовая в любую секунду открыть огонь. Но преступника уже не было в живых. Стиснув зубы, она прикоснулась пальцами к его шее — пульс не прощупывался.

Растерявшись, она выпрямилась и осмотрелась. Если Агонла — вне всяческих сомнений, мертвый — лежит тут, то за кем же гонится Шарко?

Люси заметила сбоку свежие следы крови, — должно быть, Агонла ударился об стену головой. Кто-то столкнул его с лестницы?

Позади громко хлопнула дверь подвала, и Люси показалось, что сердце у нее сейчас разорвется. Убежденная, что ее закрыли снаружи, она взлетела по лестнице, нервно дернула дверь. Нет, не заперта.

И снаружи никого.

Только дверь, ведущая в дом, быстро ходит туда-сюда, а вот уже и она захлопнулась — так же звучно.

Сквозняк…

Люси стало нехорошо, ей пришлось сесть и пару секунд посидеть. Но было не время расслабляться, и она постаралась собраться с духом.

Еще раз посмотрела на труп, валявшийся на ступеньках. Странный подвальный свет углублял тени на застывшем некрасивом лице, выпученные глаза казались совсем черными.

Энебель, хромая, вышла из дома и позвала: «Франк! Франк!» Собственный голос показался Люси жалким писком: мороз лютовал, ветер валил с ног, хлестал по щекам, затыкал рот. Она попыталась разглядеть хоть какие-нибудь следы — впустую. Она снова и снова кричала, звала. Единственным ответом на ее вопли стал мрачный смешок откуда-то из пустоты.

Наконец за пеленой снега завиднелись ледяные воды бушующего горного потока. Шарко к этому времени задыхался так, что ему казалось: вот-вот отдаст концы, и с глазами у него стало худо — стволы деревьев двоились, ямы и горки росли, уменьшались, дрожали… При малейшем шорохе или потрескивании он принимался целиться куда попало. Шапка его осталась висеть на какой-то ветке, волосы намокли, ноги болели, и каждая весила тонну. Где же тот, за кем он гонится?

Полицейский смахнул рукой снег, прилипший ко лбу и щекам, прищурился. Цепочка следов уходит прямо к крутому берегу речки. Серая кипящая вода закручивается вокруг камней, втягивая в себя снег. Можно ли перепрыгнуть отсюда на ту сторону? Вроде бы тут глубоко, и течение сильное, слишком сильное, никакой надежды перебраться: унесет.

Но ведь следы…

Озадаченный сыщик, не сводя глаз с противоположного берега, подошел ближе к обрыву, и в ту секунду, как он ступил на край, откуда-то снизу вынырнула тень. Распрямилась, с силой дернула Шарко за воротник куртки, и единственное, что он успел перед тем, как оружие выпало из руки, а тело рухнуло в бушующие волны горного потока, — это выругаться.

Секундой позже тот, кто прежде был добычей, выбрался из ниши, где до сих пор прятался, и, в свою очередь, подошел к обрыву. Он стоял там и смотрел, как его преследователя уносит река, как руки полицейского судорожно хватаются за воздух, как лицо скрывается под водой, температура которой вряд ли превышает пять градусов…

А убедившись, что голова ушла под воду и больше не появляется, он развернулся и побежал к лесу.

Люси попробовала еще раз: вдруг мобильник оживет.

— Нет, этого просто не может быть! Чертова погода! Что за проклятая дыра!

Она с тревогой оглядывалась вокруг. Куда подевался Франк? Почему до сих пор не вернулся? Подняв глаза, заметила телефонный провод, вернулась в дом, отыскала аппарат, сняла трубку. Гудок! Добрая старая телефонная связь!

Так, наберем 17. На том конце провода трубку снял жандарм. Энебель, путаясь от волнения в словах, сообщила, что труп Филиппа Агонла найден в его доме, что это, скорее всего, убийство, что какой-то неизвестный мужчина сбежал в лес. Требуется подкрепление, и как можно скорее, сказала она, продиктовала адрес, подняла воротник и с пистолетом в руке вышла на заснеженную дорожку.

Люси ясно представила себе эту жуткую картину: Франк, раненый, ползет по лесу, увязает в снегу… И тут же опомнилась: сколько раз ему приходилось бывать и не в таких переделках — и всегда он выходил из них живым, неужели сейчас не справится? К тому же у него есть оружие.

Тем не менее, снова поглядев на черную немую стену деревьев, она ощутила сразу же ставшую нестерпимой тревогу, задохнулась от совсем уж страшного предчувствия и метнулась назад, к дому. Лицо молодой женщины раскраснелось, на глазах выступили слезы, из груди вырвался мучительный вопль — имя того, кого она любила:

— Фра-а-анк!

В ответ — тишина.

Люси остановилась, натолкала в правый носок снега в надежде, что так лодыжка будет болеть меньше, потом, не переставая кричать, побежала к лесу и вскоре скрылась за деревьями.

Теперь она точно знала: случилось что-то очень страшное.

Потому что от синего «мегана», принадлежавшего убийце Филиппа Агонла, остались только следы шин…

II

Смерть

22

Люси, грея руки о кружку с кофе, сжалась в комочек у горящего камина, но не чувствовала тепла — ее прочно держали в объятиях тишина и смерть.

Она неотрывно глядела в окно, где не унималась снежная буря, она вымокла и дрожала всем телом, да разве тут согреешься! Была уже почти ночь, по-прежнему бушевала вьюга, ветер завывал в каждой щели старого дома. Природа разъярилась и на этот раз решила не давать спуска.

Шарко погиб.

Нет, Люси не могла с этим смириться.

К ней подошел высокий усатый могучего телосложения мужчина. Под мышкой он держал спасательные термические покрывала, в руке — воки-токи.

— Снимите с себя все мокрое и завернитесь в покрывало, а то как бы воспаление легких не подхватили. Только самоубийце придет в голову перебираться через эту реку — представьте себе, что было бы, если б мы приехали еще через пять минут!

Люси с трудом шевелилась, но она повернула голову и посмотрела в глаза жандарму, к сине-белой куртке которого был прикреплен беджик с надписью «Капитан Бертен». Типичный горец лет сорока, лицо человека прямого и бесхитростного…

— Сколько… сколько человек идут сейчас вдоль реки?

— Трое.

— Слишком мало. Надо еще.

Бертену не удавалось скрыть, как он растерян, как ему неудобно, взгляд его убегал от ее глаз.

— Понимаете, те двое, что остались здесь, кроме меня, и те трое, что обшаривают берег, — это все, чем мы сейчас располагаем. Конечно, мы ждем подкрепления из Шамбери, но, к несчастью, в таких метеоусловиях на то, чтобы люди смогли прилететь сюда, понадобится время: пока вертолету даже и в воздух не подняться.

Ох, как Люси не понравился тон, каким жандарм произнес эту последнюю фразу! Послушать — так сразу понятно: он думает, что все кончено, все-все кончено. Она не могла больше ждать, но ничего другого сейчас не оставалось, — сейчас, когда смерть с каждой секундой подступала ближе. Сколько времени прошло с тех пор, как исчез за деревьями Шарко? Тридцать, сорок минут? Люси нашла там, у реки, его шапку, висевшую на ветке. Она почти уверена: Франк упал в эту бушующую ледяную воду. А сколько минут можно продержаться в таких условиях? Шарко, конечно, отличный пловец, но течение такое бурное, такое безжалостное. Пусть даже он не умер мгновенно от перепада температур, мышцы его должны были сразу онеметь, и…

Она задумчиво смотрела на пламя и уговаривала себя: конечно же, все не могло этим вот и закончиться. Шарко — крепкий, сильный, он, как все старые полицейские, сделан из прочного материала, он неутомим, его так легко не свалишь… Что она за идиотка, зачем ссорилась с ним, это просто ребячество, и все, никаких ведь даже и причин не было! Она вспоминала его улыбку, видела ее — будто наяву. Она вспоминала, как они встретились два года назад на Северном вокзале, как сидели за столиком: она тогда заказала себе минералку, он — белое пиво с ломтиком лимона… Люси зажмурилась, прикрыла лицо руками.

Еще одна картинка: Шарко лежит на берегу, распухшее лицо, посиневшие руки и ноги… Ей вдруг стало не хватать воздуха, она судорожно вздохнула.

— Вам надо пойти посмотреть, — сказал кто-то у Люси за спиной.

Она обернулась. Это был молодой человек лет двадцати пяти, поднявшийся из подвала, а ей показалось, будто парень только что вырвался из лап дьявола.

Вся дрожа, она быстро стянула с себя свитер и майку, завернулась в спасательное покрывало и, стиснув зубы, начала вслед за своим провожатым спускаться по лестнице. Ей хотелось кричать, во весь голос звать Франка, ей хотелось, чтобы он сию же минуту вернулся и обнял ее, прижал к себе… Труп Филиппа Агонла лежал там же, внизу, никто его не трогал. Люси перешагнула через тело, как сделали трое до нее, спустилась еще по нескольким ступенькам и ступила наконец на серый холодный бетонный пол.

Сводчатый потолок из тесаного камня, стены — будто выдолбленные в скале. По углам — садовый инвентарь, лыжи, поленница…

— Кто-то тут шарил, это точно, — сказал молодой жандарм. — Мы с Гаэтаном ни до чего не дотрагивались.

Разумеется, они ни до чего не дотрагивались, только весь пол на месте преступления истоптали своими мокрыми сапожищами. У Люси не было сил на замечания, да и хрен с ними, с их сапожищами, все ее мысли занимал только Шарко: его лицо, его темные глаза, жар его тела, сплетенного с ее телом… Соображала она плохо, но осматривалась и машинально отмечала про себя на ходу то, что видела.

Похоже, все здесь было основательно перерыто… На полу — синие чехлы, прежде, должно быть, накрывавшие мебель, старую, рассохшуюся, всю в паутине. В углу — куча скелетов каких-то мелких зверьков, наверное мышей. По выложенному плиткой участку у раковины в глубине и сейчас еще растекаются разноцветные жидкости, а пробирки и пипетки смели, должно быть, одним движением руки. Везде валяются нагревательные приборы, клетки, канистры, какие-то шланги. Помещение явно обыскивали, не пропуская ни единого уголка.

Люси обнаружила в стене зарешеченное окошко, выходившее на дорогу. Скорее всего, когда они с Шарко приехали сюда, беглец увидел в окошко их тени, услышал голоса, мигом взлетел по лестнице, выскочил из дома и умчался в лес.

— Осторожнее, эти растворы жутко вонючие и, по всей вероятности, вредные.

Вредные! Плевать ей на вред, ей вообще лучше сдохнуть, если с Франком несчастье, — но работа есть работа, и она стала переступать через дымящиеся лужицы этих самых смешавшихся на полу «вредных» растворов. Бутылки, в которых их держали раньше и которые лежали теперь на полу разбитые, были пыльными, — скорее всего, они долго простояли без надобности. Энебель прошла под аркой в другую комнату подвала, тесную, похожую на склеп, — низкий потолок здесь буквально давил на голову. Посредине — большая чугунная ванна, освещенная холодным светом красной лампочки, очень широкая и глубокая. Ванна тоже вся в пыли, в ней нет не только слива, но и крана, откуда наливать воду. В углу Люси заметила два опрокинутых баллона — с такими ныряют дайверы, — а рядом маску для подводного плавания, и два ее круглых стеклянных глаза напомнили ей глаза огромной мухи.

Пахло действительно мерзко. Люси постаралась спрятать нос под покрывало, потом подняла глаза — и только тут обнаружила два морозильника, обычный и громадный, от серебристого корпуса второго морозильника тянулись два шнура: один — к розетке, другой — к генератору.

— Это на случай перебоев с электричеством, — пояснил жандарм. — Хозяин не хотел, чтобы морозильник отключался.

Несмотря на то что ужасные запахи становились сильнее, дознаватели подошли поближе. Люси слышала голоса, но почти не слушала, что говорят. Ей казалось, что все распадается, ничто не имеет значения.

Франк…

— Та камера, что поменьше, под завязку заполнена кусками льда, — произнес кто-то рядом. — Я с трудом отлепил крышку — так там все смерзлось. А вторая… Подойдите, капитан, гляньте. Только держитесь!

Глянув во второй морозильник, Бертен отшатнулся, тяжелая крышка вырвалась у него из рук и захлопнулась, но Люси успела увидеть. Ее качнуло, и она прислонилась к грязной стене.

— Ну и кошмар, да? — сказал капитан жандармов. — Сколько их там?

Он попятился, схватившись за голову и глядя на своих подчиненных. Было ясно, что с него хватит.

— Ладно… ладно… Уходим. Не будем здесь ничего трогать, пока не прибудет подкрепление.

В воки-токи что-то зашуршало, потом оттуда вырвались звуки, похожие на голос. Бертен кинулся к лестнице, взлетел на первый этаж, Люси за ним. Поймать волну внутри было трудно, и капитан подошел к входной двери:

— Бертен. Слушаю.

— Это Дезайи. Мы… вдоль… реки…

Сильный треск прерывал слова. Что там говорят, можно было расслышать с трудом.

Бертен помрачнел, обернулся к Люси.

Из приемника вырывались едва понятные обрывки слов:

— …на… рег… те…

— Тело? Что вы сказали? Вы нашли тело?

— Да… мо… бе… не…

Уже чуть ли не в истерике Люси выхватила воки-токи из рук капитана:

— Он жив! Скажите мне, что он жив!

Тишина, невыносимый треск приемника, завывания ветра.

Люси ходила взад-вперед по комнате, не чувствуя теперь ни холода, ни боли. Глаза жгло невыплаканными слезами, она чувствовала, что вот-вот грохнется.

Этот треск — вестник беды. Все, что она уже перетерпела в жизни, доказывает, что ужасу нет никаких пределов.

И вдруг слабый, очень далекий, будто из загробного мира, голос прорвался через треск:

— Сер… биен… него… пульс есть!

23

Совсем стемнело.

Измученная, изнервничавшаяся Люси сидела в одной из палат отделения реанимации медицинского центра в Шамбери. Ветер за окнами утих, но снег все валил и валил. Казалось, город отрезан от всего остального человечества.

— Он был на волосок от смерти, — сказал доктор. — Если бы спасатели приехали на четверть часа позже, вполне возможно, пришлось бы вскрывать ему грудную клетку, чтобы подключить АИК…

— АИК?

— Ах да, простите, я имею в виду аппарат искусственного кровообращения. В этом аппарате есть теплообменник, где кровь постепенно подогревается с помощью теплой кровяной кардиоплегии. В том состоянии, в каком его нашли, он был хрупким, словно фарфоровая кукла. Но наши специалисты привыкли иметь дело с переохлаждением и умеют согревать пациента не слишком быстро.

Шарко мирно спал, лежа лицом к ней. Аппараты, к которым он был прикреплен проводами и трубками, попискивали — это успокаивало.

— Значит, он скоро восстановится, — прошептала Люси.

— Он вернулся издалека, дайте ему время отдохнуть. Вероятно, он будет отсыпаться до завтрашнего утра. Ему пришлось долго плыть, он сражался с потоком как дьявол, чтобы выбраться на берег. Тело его целый час пребывало в аду, а из ада, уж поверьте, так просто не возвращаются.

— Я знаю.

Врач встал и добавил, прежде чем выйти из комнаты:

— Не забывайте через день менять повязку на лодыжке. И не бегайте слишком много!

— Ой, моя лодыжка — дело десятое!

Доктор исчез за дверью, Люси тихонько пересела на кровать. Ничего себе ирония судьбы — оказаться в той самой больнице, которая навела их на след Филиппа Агонла! Она осторожно сжала руку любимого — какой ледяной была эта рука, когда они ехали сюда в машине «скорой помощи»… холодной, как сама смерть.

Он сражался, чтобы выжить.

Он сражался ради нее.

Люси пригнулась к его уху, стерла рукавом свитера слезу:

— Ты — фарфоровая кукла? Вот уж насмешили! Нетушки, от Шарко так просто не избавиться. И единственная наша проблема сейчас — твой любимый антрацитовый костюм безнадежно испорчен.

Она пыталась таким вот образом себя успокоить, но страх остаться одной еще не прошел, и от него сводило все внутри. Она гладила Франка по щеке и сидела рядом долго-долго, не решаясь представить, как могла бы жить без него — такого сильного, всегда приходившего на помощь.

— Ты вернулся в мир, который так тебя пугает, — прошептала Люси. — Зря ты повторял без конца, что больше не веришь в этот мир, на самом-то деле все наоборот. Я знаю, что ты и сейчас в него веришь.

Она замолчала и долго смотрела на него, не шевелясь.

Потом пришел какой-то незнакомый жандарм — Люси его раньше не видела — и позвал ее в холл поговорить. Жандарма звали Пьером Шантелу, он руководил в Шамбери секцией розыска, это то же самое, что бригада оперативников уголовки, но только в жандармерии…

Пьер предложил выпить горячего шоколада, стал наполнять стаканчики, и, пока они наполнялись, Люси успела прослушать накопившиеся в мобильнике сообщения: Никола Белланже тревожило, почему от них нет никаких новостей, он пытался дозвониться Шарко, но телефон Франка не отвечал. Еще бы ему ответить! Со дна горной реки, что ли, где сотовый комиссара покоился вместе с его служебным оружием? Люси вздохнула: надо объяснить шефу всю эту неразбериху, и поскорее объяснить!

Жандарм протянул ей дымящийся напиток:

— Как себя чувствует ваш коллега?

— Наверняка скоро поправится, он крепкий. Спасибо за шоколад!

Пьер, вместо ответа, кивнул, — похоже, парень не из тех, кто будет говорить дежурные слова. На нем была кожаная куртка с белым шерстяным воротником, наподобие летной, и тяжелые ботинки вроде армейских. Сколько ему? Лет под сорок, наверное… Они поискали место, где можно было бы спокойно поговорить. За окном все так же валил снег, и Люси чудилось, будто она посреди белой ледяной пустыни, как ученые-отшельники на полярных станциях.

— Мы не меньше пяти часов пытались разгадать, что там, в подвале дома Филиппа Агонла, происходило, — рассказывал между тем Шантелу. — Жандармы из Рюмийи все захватали, затоптали, поди найди улики…

— Думаю, никто не ожидал увидеть такое.

— Ну… Вы же офицер судебной полиции, да еще и в уголовке работаете… Небось, ко всему там привыкли? Надо было проконтролировать ситуацию.

Люси сразу же поняла, что с этим фруктом она каши не сварит, и заговорила жестко, чтобы он понял, с кем имеет дело:

— Моего коллегу унесло ледяным горным потоком, его только в последний момент чудом спасли. Не кажется ли вам, что ситуация не слишком типичная?

Жандарм глазел на парижанку как ни в чем не бывало:

— Думаю, у вас есть для меня информация?

— Мягко говоря, кое-что есть, — кивнула Люси.

Шантелу достал несколько исписанных листков, откашлялся. Глаза у него были голубые и холодные, как стенки провала в горах.

— Давайте по порядку. Вы сообщили жандармам Рюмийи в общих чертах следующее: Агонла убил парижского журналиста, некоего… некоего Кристофа Гамблена, так? Именно из-за этого вы к нему и отправились?

Люси снова кивнула и объяснила, каким образом они вышли на Агонла, ничего не пропуская: статьи в газетах, допросы выживших, сероводород, больничная прачечная… Жандарм внимательно слушал, оставаясь спокойным, как слон. Потом пожевал губами.

— В связи с тем, что вы рассказываете, возникает серьезная проблема.

— Что вы имеете в виду?

— Да то, что, по последним сведениям, Агонла в две тысячи четвертом году попал в автомобильную катастрофу, левая его нога была покалечена и передвигаться он мог только на костылях. Единственное, куда ему удавалось дойти, — это ближайшая лавочка. Ну и объясните мне, как он мог в таком состоянии проехать шестьсот километров, чтобы убить вашего журналиста?

Люси была настолько ошарашена, что едва не поперхнулась горячим шоколадом. Она понимала, каковы будут последствия этого открытия. Получается, они с Шарко охотились за убийцей, не имевшим никакого отношения к гибели Кристофа Гамблена? Получается, они шли по ложному следу — попросту повторяя ход расследования, которое журналист вел лишь потому, что работал в отделе происшествий? Никогда еще Энебель не чувствовала себя настолько запутавшейся, настолько сбитой с толку.

А Пьер Шантелу продолжал:

— Но что касается серийного убийцы, тут, видимо, стоит вам поверить. Мы обнаружили в большом морозильнике три женских трупа. Женщины были полностью обнаженными, и выглядели они… спящими. Под… э-э-э… «стопкой» из трех тел лежали в пакетике семь фотографий, семь фотокопий водительских прав и семь ключей.

— Должно быть, Агонла обзавелся всем этим, когда жертвы лежали в больнице. Копии водительских прав были самым простым средством узнать их адреса.

Жандарм внимательно посмотрел на Люси и протянул ей цветную распечатку. На листе бумаги были рядышком расположены семь сосканированных фотографий с удостоверений личности, под каждой стояло имя владелицы удостоверения. Брюнетки со светлыми глазами, с виду все молодые… «Сколько жизней погублено…» — мелькнуло в голове у Люси.

— Ваши четыре озерные жертвы тоже здесь есть, — продолжал между тем Шантелу. — Погибшие Вероника Пармантье и Элен Леруа и вернувшиеся с того света после сильного переохлаждения Лиз Ламбер и Амандина Перлуа. Все это происходило с две тысячи первого года по две тысячи четвертый. Что же касается остальных трех женщин — тех, что найдены в подвале, — они тоже из регионов Рона–Альпы и Прованс–Альпы–Лазурный Берег. И все три пропали без вести в две тысячи втором или две тысячи третьем году, не оставив ни малейших следов.

«Пропали без вести и не были найдены… — подумала Люси. — Вот почему не была установлена связь между ними и жертвами с озер».

— Все три исчезли до того, как Агонла попал в катастрофу, — сказала она вслух. — Это означает, что они…

— …почти десять лет пролежали у него в морозилке, как… как куски мяса, — закончил за нее жандарм.

Люси, задумчиво глядя на носилки, которые проплывали мимо них, попыталась представить себе траекторию Агонла, пути, по которым вело его безумие. Кое-что начинало проясняться, но все равно ей не удавалось проникнуть в мертвую зону, понять глубинные мотивы серийного убийцы. В любом случае он похитил и убил куда больше женщин, чем она думала, и никто так ничего и не заметил. Чистое порождение зла, он действовал в своем медвежьем углу спокойно и без помех.

Энебель вернулась к разговору:

— Уже известно, каким способом убиты женщины, закрытые в морозильнике?

— Пока нет… Установлено, что два тела — чистые, вроде как нетронутые, без следов насилия: внешний осмотр судмедэксперта показал, что нет ни гематом от ударов, ни ран или царапин, ничего подобного. Что же касается третьей женщины — той, чье тело лежало наверху, и мы предполагаем, что это последняя жертва серии, — то на шее обнаружена характерная странгуляционная борозда, оставленная каким-то тросом или чем-то вроде.

— Почему же эту задушили, а остальных нет?

— Понятия не имею. Во время обыска в подвале обнаружены дефибриллятор, стетоскоп и кое-какие лекарственные препараты, в частности адреналин и гепарин. Мы попросили сделать вскрытие как можно скорее. — Он вздохнул. Этот громадного роста мужик выглядел сейчас совершенно по-детски растерянным. — Как можно скорее, — повторил он. — Срочная аутопсия жертв, погибших так давно. Бредятина какая-то!

— А что у вас есть об Агонла? Какие новые данные?

— Сведений о судимостях нет. Его знала вся деревня, моим ребятам уже кое-что рассказали в местном кафе. Судя по всему, Агонла всю жизнь прожил в родительском доме, детство было не из сладких, — похоже, там нечто вроде синдрома битого ребенка…[27] В общем, папаша его был алкоголиком, смылся из семьи, когда парнишке было десять лет, мать умерла от рака, когда ему сравнялось двадцать пять. Рак у нее был неоперабельный, и сын видел, как его когдатошняя единственная защитница с каждым днем все больше слабеет.

— Долгая дорога в ад. И полная беспомощность.

— Верно. Агонла тогда ужасно страдал, пытался покончить жизнь самоубийством, и, поскольку все это вылилось в глубокую депрессию и расстройство психики, его направили в психиатрическую больницу Рюмийи, ту самую, где он работал уборщиком. Превратился, значит, из сотрудника в пациента. У этого типа было все, чтобы стать бомбой замедленного действия. Роскошный случай для студентов, изучающих психолого-криминологические особенности преступников…

Люси вспомнила: в биографии Агонла был провал длиной в полтора года. Вот, значит, что… попытка самоубийства, лечение в психиатрической больнице… Никаких сомнений в том, что его собственная, да и медицины в целом, неспособность помочь умирающей матери стали причиной безумия, а потом и мотивом для убийств.

Она вздохнула и со злости смяла в руке пустой стаканчик от шоколада: никогда, никогда Агонла не объяснит им своих мотивов! И тут же вспомнила синий «меган» на заснеженной дороге. Машина стояла в двух шагах, а у Люси не хватило ума записать номер, настолько она была убеждена, что автомобиль принадлежит Агонла!

— Возможно, Филипп Агонла не тот человек, которого я ищу, — сказала она жандарму, — но нет никаких сомнений, именно его история — ключ к поискам того. Ключ, которым откроется дверь в более обширное дело — дело, имеющее прямое отношение к убийству журналиста.

Энебель принялась ходить туда-сюда по холлу. Благодаря повязке на щиколотке она теперь почти не хромала.

— Кто-то столкнул его с лестницы и убил. Кто-то, кто очень спешил, кто обогнал нас на горной дороге. Как будто… как будто он шел по следу одновременно с нами.

— Вы хотите сказать, это кто-то из своих?

— Нет-нет, я имею в виду совсем другое! Кристофа Гамблена пытали, потом заперли в морозильнике. Возможно, это не были действия садиста, как нам казалось, возможно, это был способ заставить журналиста признаться, какие открытия он сделал к тому времени. Думаю, почувствовав, как твое собственное тело превращается в ледышку, не захочешь, а скажешь все, что тебе известно. Таким образом Кристоф Гамблен навел своего палача на след Филиппа Агонла, палач помчался сюда, в горы, и стал действовать. Конечно, он убрал Агонла, но мне кажется, что главным для него было отыскать что-то конкретное в доме серийного убийцы. Не случайно же он тут все перевернул вверх дном.

Жандарм немного подумал.

— Может быть, да, а может быть, и нет… — наконец сказал он. — Отныне этим делом, делом об убийстве, если Агонла действительно был убит, буду заниматься я. Иными словами, эта часть расследования теперь наша.

— Вы…

— Вы передадите мне список всех нужных контактов. Кроме того, нам необходимо записать ваши показания. Придете в понедельник утром в жандармерию.

Ох как не понравился Люси его высокомерный приказной тон! Ей начхать на все эти междоусобные войны и внутренние разборки! Этот псих убил Кристофа Гамблена, а главное — чуть не убил Франка, нет уж, так просто она расследование из рук не выпустит.

— Вы обыскали подвал?

— В ближайшие дни будут тщательнейшим образом обысканы весь дом, от подвала до кровли, и весь сад. Мы должны установить, есть ли там еще трупы, и ради этого, если понадобится, разрушим стены. Но вы же прекрасно понимаете, что такая работа требует времени. В жизни не вляпывался в подобное дерьмо! Ух как журналюги нагреют руки на этом деле!

Люси особенно не вслушивалась в то, что говорил жандарм, и хорошо, если слышала половину. Она думала обо всей этой разлитой по полу химии, о сорванных с мебели чехлах, о разбросанной поленнице. Водитель «мегана» искал что-то поменьше человеческого тела. Может быть, убийца — убийца серийного убийцы — силой пытался затащить Агонла в подвал. А этот последний, со своей покалеченной ногой, грохнулся на лестнице и сломал себе шею, не успев показать тайник.

Она подняла взгляд на высоченного, на голову выше ее самой, жандарма:

— Ваши там, в деревне, закончили работу?

— Пока да. А полный обыск на местности сделаем, как только рассветет.

— А можно мне еще раз спуститься в подвал?

— Шутите? Что вам там делать?

— Только взглянуть одним глазком.

— Вот уж ни к чему. Я ведь сказал: мы берем это дело себе.

Он достал блокнот, авторучку и, снисходительно глядя на парижскую сыщицу, попросил опять-таки почти приказным тоном:

— Будьте любезны, имя и координаты вашего начальника.

24

Могучий Паскаль Робийяр, не сводя глаз с монитора, выуживал из пластмассовой коробочки сухофрукты.

Заканчивалась суббота, пробило семь, и почти все кабинеты Уголовной полиции пустовали — кроме тех, где оставались на ночь дежурные.

Вот уже несколько часов лейтенант Робийяр пытался восстановить маршрут путешествия по миру Валери Дюпре: сейчас, сидя один в комнате группы Белланже, он выискивал в Сети сведения о зарубежных городах, куда журналистку завело предпринятое ею расследование и где могли остаться какие-то следы ее пребывания.

Все началось около восьми месяцев назад, 14 апреля 2011 года, когда Валери прибыла в столицу Перу. В тот же день она расплатилась карточкой за взятую напрокат в «Еврокаре» машину, а 3 мая, перед тем как вернуться во Францию, — за гостиницу «Альтура Сак» города Ла-Оройя. На следующий день, четвертого, Дюпре приземлилась в Орли.

Ла-Оройя… Город с населением тридцать три тысячи человек, расположенный в ста семидесяти километрах от Лимы. По существу — шахтерский поселок в Перуанских Андах, где ведется добыча и переработка меди, свинца и цинка. На фотографиях, обнаруженных гугловским поиском, ничего вдохновляющего: грязно-зеленые стены предприятий металлургического комплекса, высокие трубы, из которых валит густой дым, унылые пейзажи городка, зажатого между головокружительно высокими стенами горных хребтов… Люди с серыми лицами живут здесь отрезанные от мира, вокруг них — ничего, кроме пыли и развороченных скал… Что могла делать Валери в подобной дыре почти три недели?

Лейтенант Робийяр еще немножко погуглил и довольно быстро нашел весьма интересные сведения: сайт Блэксмитовского института[28] обвинял американскую компанию «Doe Run Company», которая с 1997 года эксплуатирует металлургический комплекс «Ла-Оройя», где производят медь, свинец, цинк, висмут, серебро и индий, в том, что она превратила город в свалку токсичных отходов. Процентное содержание мышьяка, кадмия и свинца в воздухе в пятьдесят раз превышает допустимое, вся растительность в городе и его окрестностях сожжена кислотными дождями, реки сплошь загрязнены ядовитыми веществами: сернистым ангидридом, оксидом азота… — иными словами, здоровье жителей в постоянной опасности.

В общем, городок среди гор сильно походил на филиал ада на земле. И конечно же, Валери Дюпре останавливалась здесь ни в какой не в гостинице: «Альтура Сак» была скорее пансионом. Не пансионатом для туристов, а пансионом для приезжавших на временную работу инженеров, старших мастеров и так далее.

Полицейский продолжил знакомство с сайтом и в конце концов зацепился за сведения, которые вроде бы имели отношение к делу, по которому велось следствие. Город прочно удерживал мировой рекорд по сатурнизму, хроническому отравлению свинцом: в крови девяноста девяти местных детей из ста анализы показали очень высокий уровень свинца в организме. Последствия этого ужасны: умственная отсталость, бесплодие, гипертензия, рак, дисфункция почек…

Ошарашенный прочитанным, Робийяр откинулся на спинку своего вращающегося кресла. Ему вспомнились слова Шарко: беленький мальчик из больницы — слабый, с сердечной аритмией, явно больной… у него ведь нашли еще и проблемы с давлением и с почками! Разумеется, ребенок не был перуанцем, но Робийяр черкнул в блокноте: запросить у кретейских докторов результаты анализов крови и уточнить: нет ли в ней, случайно, свинца?

Он выпил минералки и отправился по второму маршруту.

Китай, июнь 2011 года. И тут тоже данные выписок из банковских счетов, квитанции, фотокопии заявок на бронирование авиабилетов оказались весьма информативными: приземление в Пекине, аренда автомобиля, отъезд в Линьфэнь, город в семистах километрах от столицы, где журналистка вроде бы провела бо́льшую часть времени. Робийяр сразу заметил сходство китайского города с перуанским: в Линьфэне, который находился на юге провинции Шаньси и — если верить легендам — был во времена императора Яо столицей Китая, добывалась треть всех запасов угля страны.

Фотографии опять-таки нашлись поиском и снова показали нечто ужасное: жители города в масках, постоянный — из-за загрязнения воздуха диоксидом кремния, кремнеземом, — туман, сплошные, не счесть, металлургические и химические предприятия, здания которых больше всего похожи на драконов, плюющихся черным и желтым дымом, извергающих огонь. Некоторые экологи писали о Линьфэне как о самом загрязненном городе мира. Серьезные, похоже, источники утверждали, что здесь больше половины запасов воды непригодны для питья, что здесь небывало высокий уровень респираторных заболеваний, что в легких горожан полно угольной пыли, а санитарные условия просто чудовищны.

Больше трех миллионов людей, чье здоровье, равно как и здоровье их потомства, в опасности. Что же до угольных шахт… легальных или нелегальных, то они постоянно уносят человеческие жизни…

Робийяр кое-что записывал, и постепенно в его голове стали вырисовываться возможные темы будущей книги Валери Дюпре: промышленность, загрязнение окружающей среды, связь экологии со здоровьем населения…

По-прежнему пытаясь найти хоть какую-то связь между поисками Валери и открытиями Кристофа Гамблена, полицейский двинулся по третьему, предпоследнему ее маршруту. Ричленд, штат Вашингтон. Прибыла в аэропорт «Три-Ситис», отбыла оттуда же, в городе находилась с 14 по 24 сентября 2011 года, останавливалась в отеле «Кларион», прожила в Ричленде десять дней и никуда из него не выезжала… Снова поиски в Гугле, в Википедии, и почти сразу — открытие: Ричленд прозвали «ядерным городом», «городом атомного гриба»… Маленькая агломерация из трех городов, один из которых Ричленд, граничит с Хэнфордским комплексом, колыбелью американской ядерной индустрии, местом, где был изготовлен «Толстяк» — бомба, сброшенная 9 августа 1945 года на Нагасаки. Этот несчастный регион считается одним из самых загрязненных на планете, главным образом потому, что тысячи тонн радиоактивных отходов здесь регулярно сбрасываются в окружающую среду, заражая землю и воду.

Что ж, теперь Робийяру стало легче легкого связать уже ему известное с направлением последнего поиска журналистки: город Альбукерке в штате Нью-Мексико, расположенный меньше чем в ста километрах от Лос-Аламоса, родины программы ядерного оружия США. Именно здесь, еще во время Второй мировой войны, было положено начало проекту «Манхэттен». Задачей этого сверхсекретного проекта стала разгадка тайны расщепления атома. Судя по найденным в Сети фотографиям, окрестности города-лаборатории превратились в пустыню, на бесплодных холмах которой между брошенными там старыми машинами и проржавевшими жилыми фургонами блестят на солнце сотни черно-желтых щитов «Опасно: радиация!».

Лос-Аламос и Хэнфорд были тесно связаны атомной индустрией.

Теперь направления поисков Валери Дюпре казались полицейскому предельно ясными: темой очередного расследования журналистка выбрала загрязнение окружающей среды в разных городах мира. Соединения углеводорода, химические вещества, уголь, радиоактивные отходы, ущерб, который все это наносит человеческому организму… Ну а к чему она хотела прийти в итоге, что собиралась делать, собрав материал, — это пока непонятно. Может быть, Валери решила сама проверить, в каком состоянии эти населенные пункты, чтобы потом, опубликовав данные, привлечь к ним внимание, всполошить мир — или даже пойти в атаку? Судя по всему, девушку волновали, а стало быть, и привлекали весьма серьезные проблемы.

Робийяр, очень довольный всем, что ему удалось откопать (зря прозвище Легавый не дают!), наконец-то выключил компьютер. Только вот для тренировки сегодня уже слишком поздно… Ладно, бог с ними, с упражнениями, он покачает мышцы потом, а сейчас лучше сразу пойдет домой, к семье, радуясь тому, что смог так хорошо поработать.

25

Снаружи, сквозь маленькое окошко, в подземелье проникал холодный воздух, здесь было зябко. И мало того что зябко, еще и темно: просторы под каменными сводами освещались всего двумя жалкими лампочками, и казалось, что своды эти опускаются над хрупкой фигуркой женщины все ниже и ниже…

Проникнуть в подвал дома Филиппа Агонла Люси удалось без особого труда. Как только Шантелу ушел из больницы, она села за руль, добралась по опасной горной дороге до дома серийного убийцы и так задурила голову двум караульным, сунув каждому под нос удостоверение офицера парижской уголовки, что те спокойно ее пропустили. Может, конечно, потом и будут проблемы, но сейчас она у цели.

В большой комнате по-прежнему царил полный беспорядок. Криминалисты, осматривавшие место преступления, интересовались в основном ближайшими к телу Агонла следами и теми, что можно было найти вокруг огромного морозильника с его жутким содержимым. Единственное же, что оставалось тут сейчас от самого серийного убийцы, — следы крови на стенах и на бетонных ступеньках в самом низу лестницы.

Люси долго простояла в раздумьях, не лучше ли вернуться на первый этаж и свалить отсюда, — все-таки это, наверное, не самое умное решение: сунуться одной в подвал, где так воняет смертью. В конце концов она, закрыв глаза, глубоко вздохнула и отправилась в соседнюю, маленькую комнатку.

Посреди этого подобия склепа — чугунная ванна. Будто в ожидании, когда же она придет… При тусклом свете висящей на длинном шнуре красной лампы почти не различить красных же кирпичных стен… Комната словно сама по себе кровоточит… «Интересно, почему тут лампа красная, а рядом — обычная?» — подумала Люси.

Стиснув зубы, она долго всматривалась в запыленную поверхность ванны, потом приложила руки к пожелтевшей эмали и попыталась представить себе, как тут все было. Представить себя на месте насмерть перепуганной женщины, лежащей в этой ванне…

Он запретил мне двигаться, а сам стоит сбоку и что-то там делает со своей химией. От одного вида этих стеклянных пробирок и пипеток у меня кровь стынет в жилах. Мне холодно, страшно, я не знаю, что меня ждет. Он собирается изнасиловать меня, убить? Зачем он сейчас наклоняется к моему неподвижному телу — сильный, уродливый, глаза этого чудовища за стеклами его ужасных очков такие огромные… Я пробую с ним бороться, но ничего не выходит. Он, не дав мне даже пошевелиться, накрывает мое лицо наркозной маской, и я вдыхаю отвратительный запах тухлых яиц.

Люси поняла, что невольно перестала дышать. Ни на секунду не теряя бдительности, она быстро огляделась. Агонла мертв, наверху дежурные, ей нечего опасаться. Взяла в руки маску, понюхала — да, точно, резина и сейчас еще пахнет тухлыми яйцами.

Она решительно направилась к морозильнику поменьше, открыла его. Криминалисты вынули оттуда весь лед, но Люси помнила, что морозилка была набита битком. Почему? Зачем понадобилось столько льда?

Люси обернулась, еще раз посмотрела на ванну. Представила себе, как первая жертва, Вероника Пармантье, лежит там, на дне.

Вот оно, бездыханное тело. Агонла считает, что всего лишь усыпил свою жертву, но, вероятно, женщина агонизирует, потому что концентрация газа в крови и во всех ее органах чересчур высока. Частота сердечных сокращений резко снижается. С точки зрения убийцы, Вероника впадает в анабиоз, но на самом деле она умирает, отравленная…

Энебель, сжав губы, снова бросила взгляд внутрь меньшего морозильника, и тут до нее вдруг дошло.

— Черт возьми, да он же собирается ее заморозить!

Произнеся это вслух, громко, как будто обращалась к Шарко, она внимательно посмотрела на пустые канистры. Ни малейшего сомнения: с помощью канистр в ванну наливали водопроводную воду, а лед из меньшей морозилки использовался, чтобы снизить температуру этой воды… Тело Пармантье очень скоро стало холодным, вот только молодая женщина не впала в анабиоз, она была уже мертвой… Вероятно, Филипп Агонла довольно быстро сообразил, что промахнулся, — сразу, как только попробовал согреть тело, а сердце не забилось, — ну и решил избавиться от трупа, бросить его в озеро. Он ничего не забыл — он одел свою жертву, обул… Все должно было наводить на мысль о несчастном случае: женщина поскользнулась — упала в воду — утонула…

— Все в порядке, лейтенант Энебель?

Люси вздрогнула. Голос донесся с верха лестницы. А-а-а, это один из дежурных.

— Да-да, все в порядке. Никаких проблем.

Она услышала, как скрипнула дверь, и снова принялась размышлять, обводя глазами комнату с окровавленными стенами.

Агонла выждал год, прежде чем начать снова. Боялся, что его поймают? Или то, что он совершил, чересчур сильно его потрясло? Как бы то ни было, судьба Элен Леруа стала повторением судьбы Вероники Пармантье. Похищение из дому с помощью копии ключа, украденного в палате травматологии медицинского центра «Солнечные склоны». Спуск в этот подвал — как вхождение в ад. И смерть — из-за того, что концентрация сероводорода все еще была слишком высокой.

Люси вдруг заметила, что стоит в углу, вцепившись обеими руками в кирпич. Она представила себе ярость Филиппа Агонла — после второго провала у него были все основания озлобиться. Энебель вернулась в большую комнату, с обычной лампочкой под потолком, остановилась у выложенной плиткой площадки у раковины, где валялись недобитые пробирки и еще какое-то лабораторное оборудование… Вероятно, убийца отмерял свои дозировки именно здесь. Люси посмотрела на груду мышиных скелетиков слева. Представила себе, как Агонла ломает голову, то так, то сяк составляя свои гнусные химические соединения и испытывая их на животных. Она будто воочию видела, как Агонла ощупывает грудку очередной мыши, определяя, замерло ли уже остановленное им сердце, а потом — забилось ли оно снова. Грааль, дающий бессмертие…

Второй эксперимент с человеком тоже не удался, но на этот раз у него не хватило терпения ждать еще год. Он стал за это время более уверенным в себе, он решил, что надо действовать быстрее, надо добиваться нужного результата. И он опять взялся за дело, не откладывая, той же зимой. Новое похищение, новое погружение в ванну с ледяной водой, третья жертва. Но на этот раз Агонла не мог себе позволить выходку с «утоплением в озере» — наверное, прочел заметки в местной прессе, испугался, что полиция обнаружит-таки связь этих несчастных случаев с переломами костей у темноволосых лыжниц и их пребыванием в «Солнечных склонах»… И принял самое простое решение из всех на свете возможных: держать тела у себя — в большом морозильнике. Это куда менее рискованно, чем захоронить их или куда-то перетащить.

Одно замороженное тело, второе… Мания убийства включилась на полный ход. Люси представляла себе Филиппа Агонла в этой самой комнате: вот он затягивает трос вокруг шеи третьей, последней жертвы из морозильной камеры…

Почему эту, третью, он убил именно так? Ей удалось вырваться из его цепких рук и он разозлился? Прикончил в состоянии аффекта? Что могло заставить Агонла нарушить порядок ритуального действа? А если…

Люси перевела дух. А если опыт Агонла наконец удался? Жертва впала в анабиоз, он поместил ее в ванну, охладил воду, сердце остановилось, но после согревания забилось снова — и женщина ожила…

Вот! Люси представила себе, что делалось в этот момент в голове убийцы. Агонла впервые оказался лицом к лицу с жертвой, вернувшейся с того света. Какие противоречивые чувства должны были раздирать его: огромная радость, это ясно, но ведь и страх, и тревога. Что теперь делать с «подопытным кроликом»? Отпустить? Об этом он даже и не думал. Может быть, он несколько дней держал ее здесь, в своем подвале, расспрашивал, заставлял рассказывать, пытался понять, что там — по ту сторону границы?

А в конце концов задушил и положил в морозильник, к двум другим.

Люси подошла к окошку. Снаружи было так тихо, что казалось: слышно, как шуршат, падая на землю, снежные хлопья. Эти горы вокруг — стискивающие тебя, угрожающие… Ей было легко представить себе силуэт Агонла вон на той длинной аллее, ведущей в чащу леса, было легко представить, как серийный убийца делает свое черное дело. Тут никого рядом, никто не услышит криков жертвы, никто не увидит, как он перетаскивает очередное тело из фургона в дом.

Стоп. Надо возвращаться к фактам. Скорее всего, преступник нашел способ контролировать погружение в анабиоз, возвращать мертвых в мир живых. Но как ему это удалось? Где он нашел информацию о сернистом водороде, высокотоксичном газе, а главное — о том, как с ним обращаться? Нашел за годы до того, как начались официальные исследования?

Этот бардак в комнате… Тот, кого преследовал потом в лесу Шарко, что-то здесь искал. Что? Какой-то предмет? Она отлично помнила слова профессора Раванеля, специалиста по холодовой кардиоплегии: «…во-первых, у преступника, скорее всего, имелось оборудование, позволяющее отмерять настолько точные дозы — речь о тысячных долях грамма, а во-вторых, все его открытия где-то должны быть документально зафиксированы, то есть должны существовать записи с формулами…»

Записи, документы… Она ведь тоже фиксирует свои открытия, она ведь пользуется хотя бы вот этим блокнотиком. А отсюда… отсюда: куда мог Филипп Агонла прятать свои записи, связанные с результатами экспериментов?

Люси, продолжая анализировать уже известное, стала методично обыскивать комнату. Добившись успеха, убийца изменил тактику. Он продолжал похищать женщин, пробираясь к ним в дом, но перестал привозить их в свой подвал. Он травил их газом прямо в фургоне, используя, возможно, маску и запасной баллон с точно отмеренной дозой сероводорода правильной концентрации, а потом бросал в замерзающее озеро и звонил в скорую. Звонил в назначенное им самим время: спустя две, три минуты, десять или даже пятнадцать после погружения жертвы в ледяную воду.

Но почему он звонил в скорую, а не реанимировал их сам? Не хотел, чтобы пришедшие с того света видели его лицо, потому что тогда пришлось бы убить и их тоже? Или для него было важнее не вернуть новую свою жертву к жизни самому, а знать, что она ожила? Озадачивать медиков, тайно радуясь своей божественной власти?

До чего, до каких пределов дошел бы Агонла, не случись автомобильной катастрофы? И на что он рассчитывал, проводя свои эксперименты? Он хотел продолжать игры с жизнью и смертью, заходя все дальше и дальше? Никто этого никогда уже не узнает.

Люси брала в руки и перекладывала предмет за предметом. Агонла хранил в подвале лыжи, зеркала, щетки для волос, тюбики с губной помадой — мелочи были свалены в картонные коробки, теперь перевернутые. Она обнаружила старую, до половины надорванную фотографию и подошла поближе к лампе — рассмотреть. На снимке оказалась стоящая перед домом красивая брюнетка с длинными волосами и ореховыми глазами. Наверное, мать Агонла. Люси подумала, что, возвращая этих молодых женщин к жизни, преступник, наверное, призывал к себе, воскрешал ту, что произвела его на свет. Хотел доказать, что он, простой больничный служащий, сильнее этих слабаков, профессиональных врачей.

Она снова принялась искать. Агонла не один год ставил опыты над животными и людьми, намечал планы действий, убивал. Его открытия должны были иметь первостепенное значение. Значит, ему следовало найти хорошее место для хранения записей — такое, чтобы не отсырели, и при этом где-то рядом со своей «операционной». Продвинувшись по комнате чуть дальше, Люси наткнулась на стетоскоп, дефибриллятор, два больших газовых баллона. Встряхнула баллоны, заглянула под ванну, за морозильники, снова посмотрела на лампочки. Красную в одной комнате, обычную — в другой. Эта разница в освещении зацепила ее с самого начала. Агонла хотел, чтобы в маленькой комнате было меньше света, больше тени, чтобы углы оставались в темноте. Взгляд Энебель остановился на стене — стены здесь выглядели гладкими, одинаковыми по всей поверхности.

И вдруг она заметила, что при красном свете не видно швов между кирпичами.

Побежала в соседнюю комнату, вывернула там лампочку, вернулась в «ванную», залезла, стараясь сохранять равновесие, на бортик ванны, выкрутила лампочку, вкрутила другую…

При обычном освещении все здесь выглядело совсем по-другому: тени пропали, швы между кирпичами обозначились довольно четко. Люси обошла комнату по периметру, ощупывая стены и внимательно присматриваясь к ним. Остановилась у металлического шкафа, по обеим сторонам которого валялись консервные банки. Сбоку — два кирпича… Ни над ними, ни под ними, ни рядом — никаких швов… Это почти незаметно, и криминалисты, озабоченные поисками следов вокруг трупов, вполне могли пройти мимо.

Она почувствовала, как заколотилось сердце. Встала на колени, осторожно вытащила оба кирпича — за ними оказался тайник! Нащупала пластиковую папку.

В папке лежала тетрадка.

В горле у Люси пересохло. Она поспешила вернуть на места лампочки: красную — в маленькую комнату, обычную — в большую. Заслышав шум за окнами, вздрогнула, подбежала к окошку и увидела светящуюся дугу от выброшенной сигареты с тлеющим кончиком. Попробовала спокойно дышать, чтобы снять стресс. Холодно было так, что даже лицо покусывало, но она держалась. Открыла тетрадку.

Тетрадка напоминала обычную, школьную: синяя обложка с белым прямоугольничком посредине. Внутри, на отдельном листочке, вложенном между страницей и обложкой и форматом поменьше страницы, рисунок, от которого ее сразу затошнило. Там самым что ни на есть примитивным образом было нарисовано нечто вроде дерева с шестью ветвями. Люси вспомнила фотографию в мобильнике Шарко — татуировку на теле похищенного мальчика.

Точно такое же изображение.

На следующих страницах, в том числе и на вложенных, отдельных небольших листочках, были записи от руки, слова, фразы, цифры, подчеркивания, вычеркивания… Нагроможденные одна на другую химические формулы сливались в неразборчивую массу. Потом почерк изменился, и все заметки теперь выглядели тщательно переписанными или сразу же аккуратно внесенными в тетрадку. Проглядывая страницу за страницей, Люси заметила фамилии некоторых из жертв: Пармантье… Леруа… Ламбер… Напротив каждого имени — вес, расчеты, концентрации химических элементов…

Тетрадь заполняли двое: один писал на вложенных листках, другой — прямо на тетрадных страницах.

Снаружи опять донесся шум. Люси подошла посмотреть, и в этот момент из тетрадки что-то выскользнуло.

— Это вы, бригадир Леблан?

Тень наклонилась к окошку:

— Я. — Изо рта говорившего вылетело облачко пара. — Вы так давно уже в подвале… Все ли в порядке?

— Да-да, все в порядке. Сейчас поднимусь.

Она присела, подняла упавшую на пол черно-белую фотографию. Старый, очень старый снимок, обгоревший снизу. На снимке трое — двое мужчин и женщина — за столом в маленькой и, похоже, очень темной комнате. Перед ними — листы бумаги, ручки, они странно, как-то чересчур серьезно смотрят в объектив.

Люси прищурилась, рассматривая человека в центре. Неужели это…

Поднесла фотографию ближе к свету.

Лицо в форме груши, растрепанные волосы, седоватые усики… Никаких сомнений, это Альберт Эйнштейн.

Озадаченная, Люси сунула поврежденный огнем снимок обратно в тетрадку, тетрадку спрятала под курткой, поставила на место кирпичи, убедилась, что все стало так, как было, и поднялась по лестнице, стараясь выглядеть совершенно спокойной. Распрощавшись с охранниками, она села в машину и растворилась в ночи. У Люси было четкое ощущение, что эта таинственная фотография и есть то самое дерево, за которым скрывается лес.

Вперед, в больницу.

26

Люси вздрогнула и проснулась.

Огляделась, чтобы понять, где находится: ага, это больничная палата, а проснулась она оттого, что за спиной у нее стоит Шарко в голубой пижаме. Стоит и поглаживает ее по затылку.

— Сегодня воскресенье, и уже почти одиннадцать утра, — улыбнулся он. — Вот я и подумал, не пора ли принести тебе круассанов.

Люси распрямилась, поморщилась, потому что все тело у нее затекло, да и проспала она всего несколько часов.

— Франк, почему ты на ногах?

Он повернулся, показывая себя с разных сторон:

— Неплохо выгляжу для привидения, да? Доктор, конечно, слегка рассердился, столкнувшись со мной в коридоре, но тем не менее все мне объяснил. А потом я повстречался еще и с жандармом, так что знаю уже и о смерти Агонла, и о трупах в морозильнике. Насколько я понял, все мои бумаги черт знает в каком состоянии, сотовый пропал, любимый костюм больше не надеть и…

Люси изо всех сил прижалась к комиссару, крепко его обняла:

— Мне было так страшно, Франк… Если б ты только знал!

— Я знаю.

— И мне так грустно оттого, что сдуру тогда с тобой поссорилась… Правда-правда.

— Мне тоже. Такого больше не должно быть.

Шарко закрыл глаза, продолжая гладить Люси по спине. От жутких воспоминаний все волоски у него на коже вставали дыбом. Он до сих пор чувствовал, как сжимает его грудь ледяная вода, как трудно дышать, как тяжелеет тело, как тянет вниз, в глубину… Он ощущал дикое жжение во всех мышцах — как в ту минуту, когда выбирался на берег…

— У меня больше нет служебного оружия — за столько лет в полиции я ни разу не терял пистолета, даже в худших обстоятельствах, а тут… Что бы это значило? Может, и впрямь пора завязывать?

Люси поцеловала Франка. Они ласкали друг друга, обменивались нежными, смешными прозвищами. Комнату заливал свет. Шарко подвел подругу к окну:

— Посмотри.

От пейзажа просто дух захватывало. Солнечные лучи играли на ослепительно-белых вершинах, краски были яркими, сияющими. Внизу медленно двигались машины. Эта жизнь за окном, этот свет… до чего же все вместе хорошо…

— Горы чуть не лишили меня жизни, но все-таки я их люблю.

— А я их ненавижу!

Они переглянулись, чувствуя себя полными дураками, и расхохотались. У Шарко от смеха заболели ребра, но он успешно это скрыл. Он рассказал Люси, что, несмотря на кое-какие противопоказания, намерен к вечеру выписаться: все у него в порядке, ну, покалывает то тут, то там, так это же ерунда.

«Наверное, Франк просто боится меня огорчить и хочет показать, что по-прежнему крепок телом…» — подумала она.

— А знаешь, ты чертовски сексапилен в этой голубой пижаме!

— Тем не менее легко без нее обойдусь!

Люси еще крепче к нему прижалась:

— Я хочу быть с тобой, прямо сегодня вечером, в гостинице. Да-да, я хочу, чтобы ты выписался и чтобы мы сделали наконец нашего ребеночка. И так, можно сказать, потеряли вчера целый вечер!

Шарко попытался улыбнуться. Он сразу же вспомнил о том, что сказал врач, изучая его анализы: «…я не вижу никаких физиологических причин для того, чтобы ваши сперматозоиды были такими вялыми». Может, и так, может, если взять отпуск, отдохнуть, зверюшки станут пошустрей… Уж конечно! Легко ему говорить!

В конце концов комиссар посерьезнел и заглянул Люси в глаза:

— Тот тип, который бросил меня в реку, — он сильно выдохся, когда я за ним гнался. Я не слишком быстро бегаю, но он еще медленнее. Думаю, он не очень молод. Разглядеть лицо не удалось, но куртку его, когда он толкал меня в воду, я разглядел. Без капюшона, толстая, цвета хаки. По описанию — точно такая, какая была на мужчине, похитившем из больницы ребенка.

— Уверен?

— Абсолютно уверен.

Люси будто ударили. Она благодарила небо за то, что не успела побывать в педиатрическом отделении, не встречалась глазами с этим ребенком, потому что теперь представляла себе самое худшее.

Они молчали, в воздухе росло напряжение. Слова Шарко подтверждали то, о чем она все время думала.

— Мне кажется, кто-то идет по тому же следу, что и мы, опережая нас на несколько шагов и убирая с нашего пути все, что могло бы помочь нам продвинуться. Всякий раз он выигрывает время и «зачищает» очередной участок. Мне кажется, у Агонла он искал записи.

Люси достала из внутреннего кармана куртки тетрадь:

— Вот эти записи. В тетрадке полно химических формул, рисунков, схем, описаний опытов с сероводородом… Агонла упоминает тут и жертв — говорит о способах, какими усыплял их… Количества, дозировки…

Шарко взял в руки тетрадку:

— Неужели ты добилась от жандармов разрешения оставить себе оригинал?

— Да они понятия не имеют, что я нашла тетрадку! Она была спрятана в стене подвала, за кирпичами.

Ошеломленный, Шарко смотрел на подругу-коллегу, не веря своим ушам:

— Ты хочешь сказать…

— Ага, именно это и хочу сказать. А еще — что я все там сделала, как было.

— Люси!

Она чуть отодвинулась от Франка, развела руками:

— Ну а как иначе-то? Записки Агонла прямо связаны с нашим делом, а этот чертов жандарм, этот, как его, Шантелу, выпихнул нас из расследования. Если бы тетрадь попала к нему, он в жизни не выдал бы нам ни крохи информации! Ты же помнишь: «Я ведь сказал, мы берем это дело СЕБЕ» — и точка! Чем ворчать, лучше загляни в тетрадку-то.

Шарко вздохнул. Люси Энебель в своем репертуаре, где бы она ни была — хоть и у его больничной койки…

— Нужно найти способ вернуть оригинал на место. Мы не можем оставить тетрадь себе — это важнейшее вещественное доказательство.

Стиснув зубы, Франк все-таки открыл тетрадь и сразу же ткнул пальцем в рисунок на вкладной страничке:

— Опять этот символ — тот же, что вытатуирован на груди ребенка.

— Вот и доказательство, что все между собой связано!

Комиссар разглядывал страницы тетради и вкладные:

— Записи делали два разных человека.

— Знаю. Один — прямо в тетрадке, другой — на отдельных листках.

Шарко добрался до черно-белой фотографии. Вытаращил глаза:

— Это кто? Эйнштейн?

— Собственной персоной.

— Второго мужчину я не знаю, но женщина… Она похожа на Марию Кюри. Это действительно Мария Кюри?

Люси растерла себе плечи, словно желая согреться. Подошла к батарее, встала рядом, спиной к окну.

— Не знаю.

— А я почти уверен, что это она. Невероятный снимок!.. Жалко, что обгорел.

— У меня от него кровь в жилах стынет. Ты только глянь, как они смотрят в объектив! Как будто не хотят сниматься. И потом, где это они, почему в такой темноте? Что им там было надо? О чем они тогда говорили?

Заинтригованный фотографией Шарко продолжал изучать тетрадку. Формулы, рукописные заметки. Взгляд у комиссара был мрачный, по лбу пролегли морщины. Наконец он захлопнул тетрадь и тут обнаружил на задней обложке внизу полустертый штамп. Показал Люси:

— Видела?

Она вернулась к Шарко, становилось все интереснее.

— «Специализированная клиника Мишеля Фонтана, Рюмийи, тысяча девятьсот девяносто девять». Нет, не заметила. Черт! Рюмийи!

— Ну да, возможно, та самая больница, в которой «сотрудничал» Филипп Агонла до перехода в прачечную медцентра «Солнечные склоны».

— Специализированная, то есть психиатрическая… Где, по словам Шантелу, он и лечился. Тысяча девятьсот девяносто девятый год. Как раз то время.

Пока они размышляли над увиденным, им принесли обед. Шарко приподнял крышку и сморщился:

— Сегодня как-никак воскресенье, черт побери! Нельзя же в воскресенье есть такую дрянь!

Люси не стала капризничать, она мигом проглотила то, что претендовало на звание свинины, дополненной картофельным пюре. Шарко для проформы тоже поклевал, и они продолжили обсуждение своих дел. Дожевав зеленое яблоко, которое было выдано в качестве десерта, Люси глянула, что за эсэмэска пришла на ее мобильник:

— Есть о чем поговорить, появилась интересная информация. Надеемся, что Франк в порядке. Позвони, если сможешь, до трех. Это от Никола.

— Ну и как он воспринял? — Франк обвел рукой палату. — Что у нас тут делается, имею в виду.

— Вчера вечером, перед тем как вернуться в подвал, я ему позвонила и все рассказала. Поговорили вполне пристойно, пусть даже он дико за тебя испугался и обозвал нас «психами ненормальными».

— Ну, значит, все как обычно… Ладно, звони ему, только пока не говори ни о тетрадке, ни об Эйнштейне, вообще ни о чем таком.

Люси закрыла дверь и набрала номер начальника. Включила громкую связь и услышала, что Белланже там, у себя, последовал ее примеру.

— Спасибо, что позвонила. Давай-ка первым делом скажи, как там Франк.

— Уже готов выписываться, — подмигнув Шарко, ответила Люси. — Одна проблема: выйти ему отсюда не в чем.

— Вот это да!

— Я включила громкую связь, Франк тебя слышит.

— Привет, Франк! Слушай, я сейчас в конторе вместе с Паскалем. Мы делимся новостями и идем домой, просто уже с ног валимся. Представляете, наш Легавый с пятницы не занимался своей силовой гимнастикой!

— Ох, такого не было с тех пор, как мы вместе работаем…

— Оттого он ужасно нервный, ни дать ни взять вулкан, который вот-вот взорвется. Ну ладно… Мы пообщались с Эриком Дюбленом из Гренобльской региональной службы уголовной полиции и Пьером Шантелу из жандармерии Шамбери. С юридической точки зрения все будет довольно сложно, — похоже, этот Шантелу упертый и ограниченный тип, который намерен ставить нам палки в колеса.

— Кому ты это говоришь! — отозвалась Люси. — Форменный идиот!

— Зато наш следователь Артюр Юар — парень способный. Думаю, он сумеет договориться с другими судейскими и избежать очень уж больших проблем. У нас полно новостей. Вы хорошо меня слышите?

Люси кивнула:

— Отлично. Только начни с новостей о мальчике из больницы, ладно?

— А вот тут ничего. Ни о нем, ни о Валери Дюпре ни-че-го. Как сквозь землю провалились. Но розыск продолжается. — Люси и Шарко сидели рядышком на кровати, Белланже продолжал говорить: — Другие же новости у нас вот какие. Паскаль хорошенько поработал, и теперь мы почти уверены, что расследование Дюпре было связано с самыми загрязненными городами планеты. Химические загрязнения, диоксид кремния, радиоактивность. У нас есть даты всех ее переездов, и мы в целом можем вычертить ее маршрут. Скорее всего, Дюпре интересовало, как состояние окружающей среды влияет на здоровье. В Ла-Оройе, скажем, почти все дети страдают сатурнизмом и у них вообще полно проблем — в частности, плохо работают почки и сердце… Может быть, потому она и выбрала именно этот перуанский город…

Люси и Шарко переглянулись — надо же, как все серьезно.

Комиссар взял трубку и заговорил в микрофон:

— Проблемы с сердцем и почками… Как у нашего пропавшего мальчика.

— Паскаль тоже обратил на это внимание. А я позвонил сегодня с утра в кретейскую больницу… но и тут не все ладно. Поскольку ребенка в больнице уже нет, им неохота еще раз и более подробно исследовать его кровь, тогда как нам надо кое-что уточнить. Обычная история: желают знать, кто за это заплатит. Поэтому мы заберем у них пробирки с кровью и отдадим нашим токсикологам. Нам повезло: в кретейской лаборатории хранят биологический материал, взятый у пациентов, в течение недели, и крови там достаточно, чтобы проверить не только то, что проверили в больнице. Ну и мы решили: пусть воскресенье пройдет, а завтра с утра это дело запустим.

Шарко чувствовал, что некоторые нити начинают сплетаться, пусть даже пока и очень неопределенным образом. Из головы его не выходили три слова: «радиоактивность», «Эйнштейн», «Кюри».

— Ты вроде говорил о радиоактивности, — напомнил Франк.

— Да. После Китая, где добывают уголь, и потому воздух очень сильно загрязнен кремнеземом, Дюпре полетела в Штаты — в Ричленд, а оттуда в Альбукерке. Ближайшие города к тем, что связаны со сверхсекретным проектом «Манхэттен», то есть с созданием в тысяча девятьсот сорок пятом году первых атомных бомб.

— Что-то такое об этом слышал, но помню смутно, чересчур далекие времена.

— Ричленд — место очень известное, и туда ломятся туристы, которые увлечены историей. Знаешь, как его называют? «Ядерным городом» или «городом атомного гриба»… И он на самом де…

Но комиссар уже не слушал. Он вскочил с кровати, щелкнул пальцами:

— Люси, где у нас «Фигаро»?

— В машине, в бардачке.

— Сбегай за газетой, пожалуйста, одна нога здесь, другая там, ладно? Кажется, до меня дошло, почему Дюпре оставила себе этот номер.

Когда Люси скрылась за дверью, комиссар успокоился и повторил парижским коллегам, чтобы они были в курсе, то, что сам узнал час назад, — избегая только упоминаний о тетрадке. Наконец Люси вернулась с газетой в руке, протянула ее Шарко, он схватил и принялся поспешно листать.

— Это точно было на странице объявлений, точно! — Глаза его быстро забегали по строчкам… — Ну да, вот. — Он ткнул пальцем в заметку посредине левой полосы. — Вот, я нашел! В разделе личных сообщений — туда кто угодно может написать о чем угодно. Послушай, Белланже, что тут написано:

В Стране Киртов можно прочесть то, чего читать не должно. Мне известно о NMX-9 и пресловутой правой ноге в Краю Лесов. Мне известно о TEX-1 и ARI-2. Мне нравится овес, и я знаю, что в грибных местах свинцовые гробы еще потрескивают.

Белланже долго молчал, потом попросил Франка прочесть еще раз и наконец спросил:

— Ты правда думаешь, что это как-то связано с…

— Почти уверен. Это очень похоже на зашифрованное послание. Насчет овса я не понял, но ты же сам только что сказал, что Ричленд называют «городом гриба», да? Вот тебе и — «грибные места». И потом — свинец… Разве не похоже, что «гробами» она назвала самих детей, потому что со свинцом внутри они приговорены к смерти? Бродячие гробы. Понимаешь, что я имею в виду?

— Более или менее, — отозвался Белланже. — И… — Он снова помолчал. — Ты считаешь, что автор сообщения — Валери Дюпре?

— По-моему, это очевидно. Словами «мне известно» или «я знаю» она словно бы тычет пальцем в мишень, она угрожает. Причем она знает и то, что ее «мишень» внимательно читает «Фигаро».

— Смотри-ка, а ведь и правда может срастись… Да и по времени согласуется: она вернулась из Нью-Мексико в начале октября, заметка появилась в ноябре, месяцем позже. И еще, Дюпре так и не поехала в Индию, хотя запрос на визу предполагал это путешествие. Получается, после США у нее сменились приоритеты.

Люси слушала и записывала в блокнот. Шарко потирал подбородок. Валери Дюпре постепенно обретала в его мыслях плоть. Становились понятны ее мотивы, ее стремления. «Круиз» по загрязненным городам. Книга, в которой говорилось о воздействии загрязнений окружающей среды на здоровье. Во время последней поездки, то ли в Ричленде, то ли в Альбукерке, она узнала нечто такое, что внезапно поменяло ее цели и в конце концов поставило под угрозу ее собственную жизнь. Зачем она поместила в газете эту заметку? Чего хотела добиться? В чем тайный смысл такого странного послания? А главное — где тут связь с ребенком из больницы или фотографиями ученых 1900-х годов?..

Белланже не дал ему додумать:

— Хорошо. Надо будет пораскинуть мозгами, давай пока оставим это в стороне. На время. Паскаль обожает головоломки — он потратит выходной на разгадку вашей криптограммы. А вы завтра с утра, так уж и быть, удостойте Шантелу своими показаниями и, если больше в этом медвежьем углу делать нечего, возвращайтесь. Насчет твоего оружия, Франк, я разберусь с начальством сам, придется извести тонны три бумаги… Ну, пока!

Они распрощались. Шарко, приглаживая на ходу волосы, направился к окну, но передумал, остановился, глядя на Люси, которая читала и перечитывала «Фигаро».

— Ты хоть что-то поняла?

— Не-а. Китайская грамота.

— Этого и следовало ожидать. Съездишь в гостиницу за моими шмотками?

— Хочешь уйти прямо сейчас? Смеешься, что ли?

— Нисколько. Ты поедешь в гостиницу, а я тут пока договорюсь с врачами о выписке. Ну а потом можно будет выбрать. Либо мы останемся в номере под теплым одеялом, либо смотаемся в Рюмийи, в психиатрическую больницу. Тебе что больше нравится?

Люси пошла к двери:

— Ты на самом деле хочешь, чтобы я ответила?

27

Стужа.

Для того, с чем столкнулись полицейские, когда вышли из машины перед каменной громадой, которая казалась высеченной прямо в скале, никакого иного слова и не подберешь.

Путь в психиатрическую больницу оказался неблизким и не очень простым: сначала надо было проехать весь город Рюмийи, затем углубиться в горы, обогнуть озеро, переправиться через речку по мосту и оставить позади километр горной дороги, вьющейся по лесу между лиственницами.

Трехъярусное чудище с суровыми стеклянными глазами, защищенное крышей со шпилями, прорывающимися сквозь снег. Поскольку здание выстроили высоко в горах, ледяной ветер хлестал по нему со страшной силой. Пойти тут погулять невозможно — окоченеешь.

Судя по архитектуре и удаленности от всего, подумала Люси, больницу построили очень давно, в те времена, когда безумцев считали нужным помещать в загон и держать подальше от населения — иными словами, где-нибудь на краю света.

Было воскресенье, день клонился к вечеру, и никто пациентов не навещал: пустую стоянку засыпал девственно-белый снег; только на местах, отведенных для машин персонала, стояло несколько автомобилей.

Шарко переступил порог заведения с опаской. Будучи в прошлом шизофреником… да ладно, просто — будучи шизофреником, он хорошо знал, какова из себя душевная болезнь со всеми ее вариантами и всеми мерзкими проявлениями, и интуиция подсказывала ему, что в этом изолированном от мира заведении работают отнюдь не только с легкими патологиями. А потому, излагая в приемной свою просьбу пропустить их к директору больницы, он чувствовал, как на лбу проступают капли пота и как дрожат губы.

Их провели по типичному для старых психиатрических лечебниц длиннющему гулкому коридору с очень высокими потолками и вызывающей тошноту перспективой. По пути они не видели ни одного пациента, да и из персонала всего лишь раз или два попались санитар с тележкой, медсестра, выходившая из аптеки… Бледные неулыбчивые лица, сутулые спины. Изоляция в горах вряд ли дарит возможность отвлечься, рассеяться.

Директор больницы Леопольд Юсьер, шестидесятилетний лысый мужчина в круглых очках, которые он снял, завидев полицейских, казался частью обстановки. В его кабинете было, мягко говоря, холодновато, и Люси подняла чуть выше движок молнии на куртке. Она чувствовала, что Франку не по себе, видела, как он потихоньку дергает себя за пальцы, будто испуганный ребенок.

— Если позволите, я бы хотел взглянуть на ваши документы, — сказал психиатр.

Люси протянула ему служебное удостоверение, доктор внимательно его изучил, но не стал от этого менее подозрительным и попросил карточку Шарко. Комиссар вздохнул и вытащил свою — находившуюся в самом что ни на есть плачевном состоянии.

— К сожалению, она попала в воду, размокла совсем.

Доктор поднял брови. Он наводил страх — в своем наглухо застегнутом халате, под который был надет свитер с высоким воротником.

— Парижская уголовная полиция здесь, в горах, посреди зимы? Что происходит?

Психиатр вернул им документы, и Люси объяснила:

— Нам хотелось бы узнать как можно больше об одном из пациентов вашей больницы, Филиппе Агонла. Прежде чем стать вашим пациентом, он работал здесь уборщиком.

Леопольд Юсьер задумался, почесывая подбородок.

— Филипп Агонла… — наконец произнес он. — Сначала сотрудник, потом пациент… Достаточно редкий случай, такое вряд ли забудешь… Кажется, это конец девяностых?

— Тысяча девятьсот девяносто девятый.

— И что же с ним случилось?

— Он погиб.

Доктор сильно удивился, но ничего не сказал, только снова надел очки, а потом, не вставая со стула на колесиках, оттолкнулся ногами и подъехал на нем к набитому бумагами шкафу. Люси воспользовалась этим, чтобы рассмотреть, что там у Юсьера на письменном столе. Из личного обнаружила только рамку с семейной фотографией, зато в уголке, рядом с карандашами и ручками в стакане, заметила распятие: Бог обозначал свое присутствие даже здесь, среди помешанных… Директор больницы тем временем вернулся с нужной папкой в руках и принялся быстро ее просматривать:

— Вот история болезни Филиппа Агонла. Ну да, точно, так и есть: попытка самоубийства, тяжелая депрессия с эпизодами параноидального бреда. Пациенту казалось, будто за ним, прячась за мебелью или под кроватью, присматривает его покойная мать, будто она шепчет ему на ухо: «Отсюда, где я сейчас, мне хорошо тебя видно». Он нуждался в терапии и уходе, пробыл у нас семь месяцев.

Люси едва могла вообразить эту пытку: жить больше полугода в этих мрачных слепых стенах, жить тут забытым всеми.

— К тому времени, когда Агонла выпустили отсюда, он полностью выздоровел?

Врач резким движением захлопнул папку:

— Мы никого не «выпускаем», мадам: больница — не тюрьма, а наши пациенты — не заключенные. Мы их лечим, а когда видим, что они уже не представляют никакой опасности для общества, а главное — для себя самих, как правило, направляем в центры реадаптации, где они находятся в течение более короткого срока, чем у нас. Что же касается вашего вопроса насчет того, полностью ли выздоровел Агонла… Нет, данный пациент не «выздоровел», в привычном смысле слова, но вновь обрел способность жить среди людей.

Та-ак, придется действовать осторожно. Вот и еще один персонаж, с которым надо держать ухо востро. Эти горцы, живущие в медвежьих углах, все как на подбор круты и упрямы.

— Может быть, вспомните, с кем из пациентов больницы у Филиппа Агонла были особые отношения?

— Не пойму, какого рода отношения вас интересуют, — нахмурился психиатр.

— Ну, не знаю, как это сказать… Дружеские, приятельские… Пациенты, с которыми он предпочитал сидеть за столом в столовой или гулять…

— Трудно сказать вот так, навскидку. Нет, вроде бы не помню. Агонла был обычным пациентом, ничем не выделявшимся среди других.

— Хорошо, мы поговорим с медсестрами: они в постоянном контакте с пациентами — наверное, найдут что рассказать.

Юсьер наклонился вперед, поставив локти на стол и примостив подбородок на сжатые кулаки:

— Послушайте, я хорошо знаю законы. Для того чтобы действовать таким образом, вы должны иметь официальное разрешение, следственное поручение… или что-то в этом роде.

— Ваш бывший пациент Филипп Агонла покушался на жизнь как минимум семи женщин и пять из них убил. Он отравил этих женщин ядовитым газом — сернистым водородом. Тела некоторых из них он в течение нескольких лет хранил в морозильнике у себя дома. Выйдя из вашей больницы, месье Юсьер, Филипп Агонла превратился в серийного убийцу — вот как замечательно вы его лечили! Да, мы можем начать производство по делу, собрать сюда людей, воззвать к общественному мнению — словом, сделать вам черный пиар. Вы в этом заинтересованы?

Психиатр медленным движением снял очки, которые так потом и остались у него висеть между пальцами правой руки, закрыл глаза и застыл. А очнувшись, потер место, где минуту назад сидели очки.

— Черт побери… Что конкретно вам нужно?

Люси достала тетрадку, найденную в доме Агонла за кирпичами подвальной стены, подтолкнула ее по столу к директору больницы:

— Для начала — вот. Нам бы хотелось, чтобы вы взглянули на эту тетрадь. На задней ее обложке стоит штамп вашего заведения, то есть она — отсюда. Принадлежала она Филиппу Агонла, но мы считаем, что внутри есть записи, сделанные другим человеком — может быть, пациентом, а может быть, кем-то из персонала — в то время, когда Агонла лечился здесь. Записи другого лица — в основном на отдельных листках.

Юсьер взял в руки тетрадь. Люси заметила, что теперь доктор разволновался всерьез. Изучив штамп на задней обложке, он открыл тетрадь и замер над первой же страницей, где было «дерево с шестью ветвями».

— Похоже, этот рисунок о чем-то вам говорит? — предположила Люси.

Врач не ответил, даже и рта не открыл, наоборот, сжал губы в тонкую линию и принялся аккуратно листать тетрадь, задерживаясь главным образом на вкладных листках. Дошел наконец до фотографии ученых и снова замер, глядя на нее.

— Обгорела… — прошептал доктор, тихонько поглаживая пальцем снимок.

Потом вернул его на место и перевел взгляд на посетителей:

— Кто знает, что вы здесь?

В голосе его внезапно прозвучал страх.

— Никто, — ответил Шарко. — Даже наше начальство не знает.

Юсьер резко захлопнул тетрадку, злобно на нее посмотрел:

— Очень вас прошу: уходите.

Люси покачала головой:

— Вы прекрасно понимаете, что мы никуда не уйдем. Наше расследование связано отнюдь не только со смертью Филиппа Агонла, это всего лишь один из этапов, который нам надо преодолеть, чтобы двигаться дальше. Розыск привел нас в вашу больницу, и мы должны получить здесь ответ.

Психиатр просидел несколько секунд неподвижно, потом встал, взял со стола тетрадку и произнес:

— Пойдемте со мной.

Люси и Шарко обменялись у него за спиной красноречивыми взглядами, — возможно, они получат-таки ответы в этом мрачном месте. Они молча прошли вдоль длинных коридоров, добрались до лестничной клетки и направились вверх. Из больших окон на каменные ступени падал серый предвечерний свет, стены тоже были каменные, и это цветовое однообразие наводило тоску. При каждом шаге директора больницы у него на боку позвякивали ключи, и Люси подумала: интересно, а где же тут пациенты? В нормальном стационаре ходячие больные бродят по коридорам, собираются в холлах, слышны их голоса, а тут… тут все казалось навеки застывшим, существующим вне времени. Она вздрогнула, вспомнив «Сияние» Стэнли Кубрика.

— Пациента, которого я сейчас вам представлю, зовут Жозефом Ортевилем, — сказал наконец Юсьер. — Он поступил к нам в июле тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, то есть больше четверти века назад. Это самый «старый» из наших тридцати семи подопечных.

Голос психиатра странно резонировал, Юсьер шел, время от времени оглядываясь на полицейских.

— Наверное, вы сейчас подумали: как же так — всего тридцать семь пациентов на такую огромную больницу, где в лучшие ее времена бывало и больше двухсот пятидесяти?.. Но мы сейчас на грани финансового краха, можно сказать, агонизируем и, к сожалению, вот-вот закроемся. Избавлю вас от подробностей, у вас, полагаю, есть дела поважнее…

— Больше всего нас интересует, кто такой Жозеф Ортевиль, — вздохнул Шарко.

— Всему свое время. Это… это сложная история.

Они пришли на третий этаж.

— Верхний уровень. Здесь вы не увидите открытых дверей. Пациенты, которые здесь содержатся, нуждаются в особо строгом надзоре.

Юсьер отпер одну из дверей, толкнул ее, и полицейские прошли вслед за ним в коридор без окон. Свет тут давали только неоновые лампочки, размещенные через каждые пять метров. Да, конечно, это был «верхний уровень», но из-за каменных стен у Люси и Шарко рождалось ощущение, будто они идут через подземный ход или попали в шахту, выдолбленную в горе. Они свернули, продвинулись еще немного вперед и наконец оказались в зоне с палатами. В массивных дверях, запертых на тяжелые замки, были проделаны круглые отверстия типа иллюминаторов.

«Это не россказни, такие места существуют пока на самом деле», — подумала Люси.

Теперь ей стало по-настоящему страшно, все внутри сжалось. Люди за этими дверями, наверное, убивали, уничтожали с улыбкой на губах целые семьи. Выйдут ли они когда-нибудь из этих зловещих стен? Превратятся ли, очутившись на свободе, в потенциальных Агонла? Она пыталась на ходу заглядывать в окошки, но ничего за ними, кроме, как ей показалось, совершенно пустых комнат, видно не было. Скорее всего, пациенты лежали на кроватях, накачанные лекарствами.

Но вдруг в одном из «иллюминаторов» показалось лицо — и Люси невольно отпрянула.

У мужчины за стеклом был прямой пробор в темных волосах, он оскалился, сморщил нос и, не спуская с Люси глаз, стал мерно биться лбом об окошко изнутри. Ей почудилось, будто он похож на Грегори Карно, убийцу ее двойняшек.

— Люси, ты как? Все нормально?

Голос Шарко…

Люси зажмурилась, потом открыла глаза и поняла, что за окошком уже никого нет. И эта палата тоже выглядела теперь пустой. Что же до Карно, то он умер и похоронен полтора года назад на ближайшем к Пуатье кладбище.

Все-таки слегка растерянная, она снова двинулась по коридору:

— Да-да, все нормально.

Хотя на самом деле — не все, далеко не все! Она понимала это. Она же видела кого-то, кого, наверное, не существует.

В этом отделении было тихо, но тишина давила, казалась опасной. Время от времени Энебель мерещились крики, больше похожие на хрип, и исходили они словно бы из недр здания. Средоточие кошмаров, а не здание! Наконец они остановились у последней двери — в отростке коридора. Юсьер повернулся спиной к стеклу, закрыв его собой так, чтобы полицейские не могли заглянуть.

— Пришли. Должен вас предупредить, что Жозеф Ортевиль страдает психозом в самой тяжелой форме, на нем надета смирительная рубашка, тем не менее прошу не переступать порога палаты и не приближаться к пациенту.

— А я думал, смирительных рубашек больше не существует, — нахмурился Шарко.

— Вы правы, но пациент сам попросил, чтобы на него надели рубашку: Ортевиль отлично осознает, что без нее сдерет себе кожу с лица и торса, будет отрывать от себя куски до тех пор, пока не умрет… За долгие годы больной сделался устойчив к химиотерапии — ни одно лекарство больше на него не действует. Не стану долго объяснять, в чем суть этой болезни, скажу только… только, что она весьма опасна… как для него самого, так и для вас.

Люси невольно сделала шаг назад, позволив Шарко опередить ее на несколько сантиметров. Она не выносила взгляда сумасшедших, потому что в глубине их зрачков можно прочесть все, что вытесняется нашим сознанием, все, что сознание мешает нам видеть.

— В его «послужном списке» есть убийства? — спросил комиссар.

— Нет. — Доктор вставил ключ в замочную скважину. — Он никому не причинил зла, только на себе испытал. Должен вас предупредить, лицо у Жозефа не такое, как у нас с вами. — Юсьер замолчал, обернулся и посмотрел собеседникам прямо в глаза. — Здесь, в горах, двадцать пять лет назад происходили ужасные вещи. Местные жители говорили, что в долине поселился сам дьявол. Вы приехали сюда, в мою больницу, и вы никогда даже и не слышали об этой истории?

— Совершенно не в курсе. Расскажите, пожалуйста.

Юсьер вздохнул:

— Жозефу сейчас сорок шесть лет, он единственный, кто выжил в страшном пожаре. Тогда ему было едва за двадцать, у него обгорело лицо и почти все тело, он провел больше года в ожоговом центре и перенес несметное количество хирургических операций. Несколько раз он чуть не умер, огонь отнял у него способность произносить ясные и членораздельные звуки, говорить пациент не может — только писать…

Доктор понизил голос. Вдали раздавались глухие удары в дверь, слышались стоны, но Юсьер не обращал на них ни малейшего внимания.

— Вам может показаться странным то, что я стану делать и говорить в этой палате, но предоставьте мне действовать, а главное — ни слова! Эта фотография, эти вкладные листки — новые фрагменты большого пазла, и, может быть, они послужат мне ключом к сознанию пациента.

— Вы сказали «единственный, кто выжил»? А сколько же народу погибло?

— Семеро… Семь братьев сгорели на глазах Жозефа с нечеловеческими криками. Эти их крики он иногда воспроизводит целыми часами. — Прочитав на лицах полицейских изумление, врач поспешил объяснить: — Под «братьями» я, конечно же, имел в виду монахов, Жозеф Ортевиль и сам был монахом.

Люси, сраженная новым поворотом дела — еще и монахи! — не могла вымолвить ни слова. Шарко пришел в себя несколькими секундами раньше подруги:

— Пожар возник в результате несчастного случая или…

— Несчастный случай, самоубийство, одержимость, которая ввела монахов в состояние истерики и подтолкнула к самоистреблению… Рассматривались все возможные гипотезы, распространилось множество легенд и слухов. Знаете, тут у нас, в горах, всему склонны приписывать мистическое значение. Но если конкретно, то тела семи монахов были найдены в библиотеке аббатства, следствие показало, что все они перед смертью наглотались до отвала святой воды. Вам, должно быть, известно, что святая вода — лучшая защита от дьявола… Наверное, им не хотелось отправляться в ад… — Он пожал плечами. — У меня-то есть собственная версия того, что тогда случилось, и мне кажется, за ней вы сюда и приехали.

Святая вода… Полицейские были оглушены.

— Думаете, они были убиты, да? — спросила Люси дрожащим голосом.

Юсьер медленно повернулся к ним спиной и открыл наконец дверь.

28

«Лицо как будто из глины вылепили» — первое, что пришло Люси на ум, когда она увидела физиономию Жозефа Ортевиля. У него не было ни бровей, ни ресниц, ни волос, кожа местами была темно-коричневой, цвета кофе, но на этом почти черном фоне сохранились розовые и даже почти белые островки, в основном вокруг рта и на шее. Глаза, казалось, выскакивают из орбит — наверняка такое впечатление складывалось потому, что кожа под глазами была оттянута вниз, к щекам, как оттягивают ее пальцами дети, желая состроить рожу пострашнее. Но у него эта гримаса застыла навеки и стала отпечатком неописуемых страданий. Не человек — ходячая рана…

Пациент в смирительной рубашке сидел на кровати и смотрел закрепленный на довольно большой высоте телевизор. Четыре стены вокруг кровати с закругленными, чтобы не поранился, краями и маленький экран, только и связывавший его с внешним миром, — вот и вся вселенная Жозефа Ортевиля. Мрачная, по-спартански обставленная комната, овальное окошко из плексигласа, выходящее на бесконечные ряды елей… Ага, вот еще учебник шахматной игры, стопка бумаги и карандаш — на тумбочке… Двадцать пять лет заключения в этой сумрачной могиле. Даже если бы взяли его сюда абсолютно нормальным, здесь он точно сошел бы с ума…

Психиатр спрятал тетрадку за спину и подошел к больному. Люси и Шарко, чувствуя себя не слишком уверенно, остались у входа в палату.

— Тебе скоро играть, Жозеф. Если я правильно понимаю, ты намерен взять на этот раз верх над Ромуальдом, да?

Пациент смотрел не моргая. А есть ли у него веки, подумал Шарко. Тут по лицу Жозефа промелькнуло нечто вроде улыбки, и он потерся подбородком о плечо, обтянутое смирительной рубашкой.

— Сейчас мы ее снимем, Жозеф. Только до этого я хочу представить тебе наших гостей, они — родственники Филиппа Агонла. Помнишь Филиппа?

Толстая нижняя губа больного — такая непомерно толстая, будто в нее ввели сто граммов силикона, который оттягивал ее, — начала дрожать. Жозеф явно соглашался. Испуская странные, напоминавшие хрюканье звуки, он несколько раз указал подбородком на чистые листы бумаги. Он был низкорослый, тщедушный и выглядел не более опасным, чем какой-нибудь древний старик.

— Отлично, — сказал Юсьер. — Ты не станешь сдирать с себя кожу?

Жозеф замотал головой.

— Уверен? Что ж…

Психиатр выключил телевизор и нажал кнопку вызова. Тут же явился мужчина лет сорока — лысый, огромный как гора, с неприветливым лицом. Медбрат. По приказу врача он снял с пациента смирительную рубашку — под ней оказалась синяя пижама — и встал в углу, скрестив на груди руки, готовый, если понадобится, немедленно вмешаться.

Пациент осторожно потрогал лицо, прижимая ладони к щекам, потом схватил карандаш, склонился над бумагой и принялся лихорадочно писать. Пальцы его дрожали, было заметно, что Жозеф сильно возбужден. Дописав, он протянул листок полицейским. Доктор перехватил бумагу и произнес медленно:

— У Филиппа все хорошо. Это он попросил своих двоюродных сестру и брата навестить тебя. Он никогда не говорил тебе о своих кузенах и кузинах?

Жозеф взглянул на Люси и Шарко, покачал головой, хрюкнул на этот раз вроде бы удовлетворенно, вытер уголки губ платком и снова склонился к бумаге. Но стоило Юсьеру потянуться за посланием, резко вскочил и направился к Шарко. Не тут-то было: медбрат, не спускавший с больного глаз, мгновенно перегородил ему дорогу, и выражение лица у него было очень серьезным.

— Ты же знаешь, Жозеф, что нельзя. Ну-ка, возвращайся на кровать.

В ответ на движение сумасшедшего Шарко инстинктивно прикрыл ладонью живот Люси, будто хотел защитить ее. Сердце его подпрыгнуло в груди. Он почувствовал дыхание больного, — дыхание, напоминавшее о вратах ада. Прожить больше четверти века здесь, взаперти, забытым всеми, с изуродованной физиономией… Разве можно сохранить в себе человека?

— Что он написал? — спросил в конце концов полицейский.

— Спрашивает вас, почему Филипп не приехал сам.

Психиатр повернулся лицом к пациенту:

— Филипп не смог приехать просто потому, что с ним произошел несчастный случай. Нет-нет, не волнуйся, он хорошо себя чувствует, вот только у него начались серьезные проблемы с памятью, он многое забыл, но тебя помнит, а также помнит, как вы играли в шахматы, как хорошо проводили время вместе…

Несмотря на то что бо́льшая часть кожи была сожжена, несмотря на шрамы, лицо Жозефа сохранило способность выражать эмоции. Он снял кончиками пальцев слезу со щеки под правым глазом и долго ее рассматривал. Люси предположила, что плачет он не по-настоящему, что дело тут просто в физиологической реакции.

— Филипп обещал, что приедет к тебе, как только сможет, — продолжил доктор. — И он решил сделать тебе подарочек, смотри-ка, что он тебе прислал!

Жозеф схватил протянутую психиатром тетрадку, ласково погладил, улыбнулся, открыл тетрадь и принялся водить обожженным пальцем по строчкам.

— Ты помнишь, да? И листки, которые тайком передавал Филиппу, помнишь? Смотри, он вложил все эти листки в тетрадку и бережно сохранил.

Монах медленно кивнул. Доктор немножко подождал, потом достал из кармана черно-белый снимок и показал больному:

— А эта фотография? Она ведь твоя — да?

Новый кивок. Жозеф схватил фотографию и, сев на кровать, долго в нее вглядывался, словно изучая. Взгляд его помрачнел. Он поднял глаза на полицейских… нет, сумасшедший смотрел не на них — он смотрел на что-то или на кого-то, кто мог стоять у них за спиной, смотрел и хмурился. Потом снова склонился к бумаге и, похрюкивая, написал несколько слов. Люси видела, что медбрат все время в боевой готовности, чуть что — сразу прыгнет. Юсьер присел на корточки рядом с кроватью, взял из рук Жозефа бумагу, прочел написанное, смял листок, сунул его в карман, откашлялся.

— Нет-нет, Жозеф, разумеется, нет, ты ничего не боишься, — сказал он. — Давай вернемся к этому снимку, согласен? У тебя его не было при себе ни здесь, ни в той больнице, так? Ты припрятал его где-то в аббатстве еще до пожара — так, Жозеф?

Жозеф нервно закивал. Он положил снимок на тумбочку и вцепился в простыню. Психиатр посмотрел на медбрата, взглядом приказывая не двигаться. Полицейские и сами по себе не шевелились: от того, что говорил доктор, они словно окаменели.

— Ты спрятал фотографию в библиотеке — вот почему она обгорела, да? И ты рассказал Филиппу, где тайник, только Филиппу, потому что верил ему одному. Но когда он, выписавшись из больницы, отправился в монастырь, там, кроме этой обгоревшей фотографии, был уже только пепел… Давняя история… Мне кажется, Филипп хочет теперь, чтобы ты ему описал все, что происходило до пожара в библиотеке. Повторил все, что по секрету писал ему и рассказывал в этих стенах. Потому что он все забыл и хотел бы вспомнить.

Юсьер подтолкнул стопку бумаги к пациенту:

— Давай пиши. Времени у тебя много. Начни с самого начала, ладно? С прихода Иностранца больше двадцати пяти лет назад.

Жозеф смотрел на посетителей, и, несмотря на отталкивающий вид его лунообразной физиономии, было понятно, что он при этом улыбается — спокойно, безмятежно. Люси почувствовала нестерпимое желание отвернуться, но преодолела это желание, встретилась взглядом с безумцем. Тот, не сводя глаз с гостьи, взял в руки бумагу, потом наконец наклонил голову и начал писать. Кончик языка он высунул, свободной рукой прикрывал то, что пишет — или рисует. Люси впилась ногтями в пиджак на спине Шарко.

Наконец Жозеф дописал, положил листок на кровать, написанным — или нарисованным? — к одеялу, и со странной улыбкой взглянул на психиатра. Тот взял бумагу, перевернул, не поднимая, стал читать. На листке было написано: «Ты надо мной смеешься? Почему ты говоришь за этих сволочных полицейских?»

В ту же секунду Жозеф, размахнувшись, с силой воткнул остро заточенный карандаш в тыльную сторону ладони врача. Юсьер взвыл.

А человек с сожженным лицом съежился в уголке и стал, смеясь, сдирать кожу со своих щек.

29

Люси, Шарко и доктор Юсьер переместились в процедурную. Доктору здесь обработали рану, и теперь вся его правая рука была обмотана клейким эластичным бинтом. В комнате пахло дезинфекцией, обезболивающими и свежей кровью.

Психиатр не возвращался к тому, что произошло на третьем этаже, — наверное, ему неудобно было — и из-за того, что потерпел фиаско, и из-за способа, каким пациент заманил его в ловушку. Так, словно ничего не произошло, он встал у окна и подозвал к себе полицейских. За стеклами почти уже совсем стемнело, высоко на склоне горы то тут, то там вспыхивали огоньки.

— Когда небо чистое, вдали, на горе Гро-Фуг, можно разглядеть силуэт аббатства Нотр-Дам-дез-Ож… Монахи, которые там жили в восемьдесят шестом году, принадлежали к ордену бенедиктинцев, настоятелем был брат Франсуа Дассонвиль. Мирная община, подчинявшаяся Ватикану, обосновалась на горе больше двухсот лет назад. После трагедии покинутое всеми аббатство только разрушалось — от времени и от стихий… Распространялись слухи, что нельзя жить там, где хозяйничает дьявол.

Люси достала блокнот и ручку, положила на тетрадь Филиппа Агонла:

— Нам надо разобраться, доктор. Расскажите, пожалуйста, все, что знаете об этом деле, о брате Жозефе, о таинственной тетради и истории с дьяволом.

— Мне нужны гарантии…

— Какие?

— Вы ведь будете вести расследование и дальше, верно? Так вот, я должен быть уверен, что никто, кроме ваших коллег, причастных к этому расследованию, не узнает, что информация получена от меня. Особенно местные. Не хочу быть замешан ни в чем подобном.

Полицейские смотрели, как Юсьер бессознательно теребит висящую у него на шее тонкую золотую цепочку — видимо, с образком, — и чувствовали, что доктор просто умирает от страха.

— Вполне можем гарантировать, — поспешил заверить Шарко.

— И пообещайте, что позволите мне сделать ксерокопию всего содержимого тетради и что расскажете, чем кончится расследование. Я ведь почти двадцать шесть лет все время думаю о том, что тогда случилось и почему… Это как навязчивая идея…

— Договорились.

Директор больницы поджал губы, тяжело вздохнул и наконец начал рассказ:

— После того как сюда поселили Жозефа, нас стали регулярно навещать жандармы, они приходили почти каждую неделю. Жозеф тогда единственный выжил в пожаре, и жандармы хотели во что бы то ни стало получить от него показания, хотели, чтобы он разъяснил, с какого рода делом они столкнулись. Но пациент оставался нем как могила, только довольно часто бредил, не в силах пережить ужаса, который охватил его, когда у него на глазах погибали в огне братья. Душевная болезнь завладела им почти сразу, и, если при нем заговаривали о пожаре, он принимался наносить себе увечья. Безумие пациента подпитывало слухи о дьяволе, подчиняющем себе человеческие души, — и уж поверьте, это не шло на пользу нашей больнице…

Психиатр предложил полицейским выйти в коридор и запер за собой дверь процедурной на ключ. Теперь все заливал не дневной, а белый искусственный свет. Ни за что на свете Люси не согласилась бы провести ночь в этих стенах.

— Но постепенно жандармы стали приезжать все реже и реже, а потом и вовсе свернули дознание, ибо ни единого доказательства того, что имело место преступление, не нашли. Да и кто, с какой целью мог напасть на мирных монахов, живущих в отдалении от мира? К тому же в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году органы правопорядка не располагали такими техническими средствами, какими располагают сейчас. Короче, следствие на этом остановилось, дело было закрыто, и вы первые, кто ко мне пришел и кто заинтересовался этой давней историей, за много-много лет. Больше четверти века! Я был уверен, что тайна погребена здесь, в горах, навсегда.

Юсьер открыл дверь на винтовую лестницу, уходящую в сумрак. Хлынувший снизу поток холодного воздуха взъерошил им волосы. Шарко поднял воротник куртки.

— Вообще-то, все началось как раз перед тем, как погибли в пламени монахи, и началось самым странным образом. Идите за мной.

Лестница осветилась, и они стали спускаться друг за другом, поскольку бетонные, грубо сделанные ступеньки были настолько узкими, что два человека бок о бок не уместились бы. Внизу доктор снова нажал на выключатель. Помещение, куда он привел полицейских, оказалось похожим на склеп, холод пронизывал здесь до костей, изо рта вылетали облачка пара, и чудилось, будто они попали в обиталище самой смерти.

— Тут со дня основания больницы хранятся ее архивы, — объяснил Юсьер.

Слова возвращались эхом, потолок был низким, давил на голову, на полках слегка покоробившихся стеллажей темного дерева лежала пыль. Остро пахло чернилами и старой бумагой. Люси вздрогнула, услышав, как за спиной захлопнулась дверь, и закуталась поплотнее, придержала руками воротник куртки. И подумала: как было бы здорово оказаться сейчас под теплым душем, а потом в кровати — подальше от всех этих ужасов…

— Здесь можно найти документы, датированные тысяча девятьсот пятым годом, они у нас самые старые. Думаю, не нужно вам объяснять: то, что упокоилось на этих обветшавших страницах, весьма неприятно видеть, ведь психиатрия скрывает тут свои самые мрачные времена.

Шарко чувствовал удушье, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не потребовать немедленного возвращения наверх. Стеллажи стояли тесными рядами, на каждом — сотни, если не тысячи папок… Сколько никому не известных людей было подвергнуто в этой больнице электрошоку, лоботомии, скольких избивали и постоянно унижали здесь, среди гор? Когда Юсьер исчез в одном из проходов между стеллажами, Франк потихоньку схватился за руку Люси.

А доктор тем временем достал с полки папку с черной обложкой и вернулся к ним:

— Тысяча девятьсот восемьдесят шестой год… Неофициальная история болезни Жозефа, если угодно — мое личное расследование…

Юсьер выглядел серьезным и вместе с тем сильно встревоженным. Люси чувствовала: ему совершенно необходимо поделиться наконец с кем-то историей своих поисков, выплеснуть все, что жило у него внутри и так его пугало. Доктор открыл папку, вынул из нее фотографию и протянул лейтенанту полиции. Энебель поморщилась. На отпечатке, покрытом мелкими черными точками (что это? брак пленки?), под прозрачным колпаком лежал человек с обнаженным торсом. Лежал на кровати, напоминавшей больничную койку, — и все тело этого человека представляло собой открытую рану. Люси, перевидавшей немало трупов, почудилось, что этот уже в стадии разложения: сквозь изъязвленную плоть рук и ног явственно просвечивали кости. Глаза лежащего были открыты, взгляд устремлен в пустоту. Никогда ей не доводилось видеть живых людей в подобном состоянии!

Но при этом ей казалось, что человек на фотографии жив.

Люси отдала снимок Шарко.

— Это Иностранец, — пояснил врач. — Тринадцатого мая тысяча девятьсот восемьдесят шестого года некие «двое неизвестных», как записано в журнале приемного отделения, доставили его в больницу Анси. Пока больного осматривали и оформляли, эти двое исчезли, как и не было. Позже я узнал от жандармов, что пациент был совсем плох и почти не мог говорить, а если и произносил какие-то слова, то, как им казалось, не по-французски, а на одном из славянских языков, может быть по-русски. Фотография, которую вы держите в руках, сделана на третий день госпитализации, а еще через двое суток Иностранец умер…

Шарко сдвинул брови, вернул фотографию психиатру:

— От какой же болезни умер этот несчастный?

— Не от болезни… Или… как бы это сказать… Он умер не от обычной болезни — от лучевой…

Люси и Шарко переглянулись. Радиоактивность словно бы протягивала невидимую нить от одного эпизода их расследования к другому, связывала их между собой.

Психиатр между тем продолжал рассказывать:

— При этом облучение было настолько мощным, что опровергало всякую статистику… Иностранец хватанул дозу в сто тысяч раз больше той, какую считают допустимой за целую жизнь! Он трещал, как бенгальские огни. Видите черные точки на снимке? Радиоактивные частицы, излучаемые его телом, проникли даже внутрь фотоаппарата, до пленки добрались… Мне удалось раздобыть все медицинские документы, касавшиеся этого человека, если захотите — покажу. Но теперь-то вы понимаете мою реакцию на снимок с Марией Кюри и Эйнштейном…

Несмотря на темноту, на то, что от холода зуб на зуб не попадал, комиссар попытался максимально сосредоточиться. За несколько часов их дело приобрело совсем неожиданный оборот. Юсьер доверил им результаты своего расследования, и нельзя упустить случай.

— Россия… восемьдесят шестой год… радиация… Невольно вспоминается Чернобыль, — сказал полицейский.

— Вот именно! Энергоблок атомной электростанции взорвался двадцать шестого апреля, а этот человек появился в больнице спустя три недели, умирающим… Совершенно ясно, что он находился где-то вблизи от этого энергоблока в момент взрыва или в ближайшие к нему сутки, после чего бежал из своей страны. Ему удалось пересечь границы, он прошел через Швейцарию и Италию и спрятался там, где его никогда бы не нашли, — в религиозной общине. Вот только за то время, пока беглец добирался до аббатства, радиация незаметно проникла в каждую клетку его организма.

Врач достал из папки еще несколько страшных, куда страшнее первой, фотографий:

— Этот человек умер в немыслимых страданиях, атом сжигал его изнутри — точно так было с тысячами ликвидаторов, которых русские отправляли в Чернобыль затыкать дырки в крыше разрушенного реактора, чтобы снизить радиоактивные выбросы и предотвратить еще более серьезные, чем уже случились, последствия взрыва. Можно себе представить реакцию на смерть Иностранца французских властей — в то самое время, когда ужас перед радиацией охватил все западные страны. Откуда он взялся, этот облученный в буквальном смысле до мозга костей незнакомец? Кто привез его в больницу? Почему надо было тянуть с госпитализацией, пока он не придет в такое состояние, когда любая попытка лечить окажется бесполезной?

— Жандармы не пытались связать эту историю с пожаром в аббатстве?

— Нет. Монахи сгорели заживо четыре дня спустя, семнадцатого мая, в тридцати километрах от больницы, где умер Иностранец, и тогда не было никаких даже и намеков на то, что он успел побывать у них. Для всех это были два отдельных расследования.

— Но вы-то, вы-то знаете, что они связаны! Вам рассказал об этом брат Жозеф?

— Жозеф хранил в себе самые важные ключи к этому делу, но в течение тринадцати лет отказывался доверить их хоть кому-нибудь. В том числе и мне. Все изменилось с появлением в нашей больнице Филиппа Агонла.

Психиатр аккуратно сложил фотографии, жесты его были точными, уверенными: здесь, в подвале, был его мир, здесь таились бездны, в которые он, скорее всего, регулярно погружался…

— У душевных болезней есть непонятные свойства, которые порой заставляют пациентов сближаться совершенно естественным образом. Так случилось с Филиппом и Жозефом. Мне еще кажется, что мания преследования, которой одержим Жозеф, — имею в виду дьявола, который постоянно ему мерещится, — перекликалась с манией преследования Филиппа: тому казалось, что за ним неотступно следует призрак покойной матери. Но как бы то ни было, именно Филипп стал исповедником для брата Ортевиля, и своеобразная эта исповедь протекала в форме переписки — так, как вы только что наблюдали, когда я попробовал с ним говорить. Они называли этот способ общения «языком тех, у кого нет языка».

Доктор надел свои круглые очочки и неловко — мешала забинтованная рука — перевернул несколько страниц истории болезни:

— Разумеется, пациенты хранили свою переписку в тайне, Филипп ведь был очень хитер и изворотлив, и бо́льшая часть бумаг ускользала от моего взгляда, несмотря на бдительную слежку. Он съедал их или рвал на мелкие кусочки и спускал в унитаз… Теперь, когда вы принесли тетрадь, я вижу, что он прятал листки еще и в ней и ухитрился вынести эти формулы из больницы так, что я ничего не заметил. — Психиатр достал из пыльной папки несколько страничек, некоторые были помяты, другие порваны и склеены, третьи просто оборваны. — Вот несколько посланий из тех, которыми обменивались Филипп с Жозефом и которые мне удалось перехватить. «Человек с востока», совершенно обессилевший, появился у ворот аббатства четвертого мая тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. То есть неделю спустя после взрыва в Чернобыле. По словам монаха, Иностранец принес с собой какую-то старую рукопись и маленькую прозрачную, герметично закрытую коробочку с водой, где плавало, предполагаю… — он протянул руку и, взяв у Люси тетрадь, показал пальцем на вкладыш с символом, использованным для татуировки, — …вот это.

— А что это такое?

— Понятия не имею, ведь этот кусочек пазла добрался до меня только сегодня. Я же говорю: все эти записи, эти формулы, эти отдельные листочки… я и не подозревал, что они существуют. Вы же понимаете: если бы я увидел такое, непременно стал бы рыть дальше. А в тех записках, которые ко мне попали, Жозеф упоминал некую «животинку»…

— Животинка… — повторил за доктором Шарко. — Интересный след, интересный… Продолжайте, пожалуйста.

— Эти вкладные листки подтвердили мою догадку: старая рукопись, принесенная в обитель Иностранцем, представляла собой сборник формул и научных гипотез. Наверное, этот человек был ученым, исследователем, занимавшимся проблемами ядерных реакций… Не знаю, кто был автором этой рукописи, не знаю, что в ней содержалось, кроме химических формул, но благодаря тайному обмену посланиями между Филиппом и Жозефом мне стало известно, что молодой монах стал тогда по секрету от братьев, по ночам, переписывать страницу за страницей, изготовляя копию рукописи, которую, видимо, намеревался спрятать где-то в обители. Возможно, снимок с Эйнштейном и его коллегами сам выпал из оригинала в одну из майских ночей восемьдесят шестого года, и Жозеф решил оставить фотографию себе — в доказательство того, что не сам это все придумал, а вспомнил и записал. Или, возможно, монах попросту изъял фотографию из оригинала все с той же целью — подтвердить в случае сомнений достоверность своих записей.

Директор клиники ткнул пальцем в один из исписанных формулами листков:

— Вероятно, сидя в своей палате на третьем этаже напротив Филиппа Агонла, он пытался воспроизвести по памяти формулы, которые увидел или выучил тринадцать лет назад. Память у Жозефа необыкновенная — такую называют фотографической. Кстати, благодаря ей он прекрасный шахматист, очень грозный соперник для любого.

Шарко надо было переварить огромное количество информации. Ученый, пришедший с востока, таинственная рукопись, монах-переписчик, по ночам тайком изготовляющий ее копию…

— Но зачем ему было при этом прятаться? — спросил полицейский. — Брат Жозеф чувствовал, что в этой таинственной рукописной книге, явившейся из России, кроется какая-то опасность?

— По-моему, это ясно как день, — кивнул Юсьер. — Может быть, дело в записях, которые в ней содержались: судя по страничкам из тетради Жозефа, формулы в рукописи выходили далеко за пределы обычной химии. Монахи не хотели, чтобы кто-то пришел в обитель с обыском, чтобы им задавали вопросы, — вероятно, именно потому двое из них, доставив облученного в больницу, бросили его у входа и исчезли, не назвавшись.

— И вы полагаете, — вмешалась Люси, — что кто-то мог убить их всех ради того, чтобы завладеть рукописью Иностранца? Пресловутый дьявол?

— Думаю, да. Тем или иным способом убийца — дьявол — разузнал о ее существовании и, желая сохранить все в тайне, без колебаний принес монахов в жертву. Какого рода записи могли побудить преступника к жестокому убийству людей, посвятивших свою жизнь Богу? Мне кажется, только такие, в которых ставились под сомнение некоторые церковные теории. Вы же знаете, что наука и религия никогда особо не дружили… — Юсьер помолчал и, сунув папку под мышку, предложил собеседникам вернуться наверх. — В любом случае я предполагаю, что Жозеф в конце концов рассказал Филиппу Агонла, где спрятал переписанные страницы.

— В библиотеке аббатства…

— Ну конечно. А ваша обгорелая фотография заставляет думать, что страницы эти были заперты в укрытии, до которого пламя, по идее, не должно было добраться… Но пожар оказался так силен, что Агонла, попав на руины аббатства, обнаружил там только пепел.

Люси сразу представила себе, как Филипп, едва выписавшись из больницы, поднимается в горы, к аббатству, находит там описанный братом Жозефом тайник… Она видела, словно наяву, колоссальное разочарование на лице Агонла, когда перед ним оказались всего лишь кучка серо-черной золы и обгоревшая фотография…

— Когда Филипп Агонла очутился на воле, в его распоряжении не было ничего, кроме вынесенной тайком из больницы тетради с вложенными в нее листками, где Жозеф по памяти записывал формулы из рукописи. По памяти, то есть формулы могли быть приблизительно точны, не безусловно… А полной копии не было, сгорела. — Люси взглянула на Шарко. — Вот тебе и объяснение всех его попыток, всех проб, — опираясь на записи в тетради, Агонла действовал практически ощупью… Использовал эти приблизительные формулы Жозефа, чтобы с оглядкой на них опытным путем — экспериментируя сначала на мышах, потом на женщинах — восстановить точные данные и проникнуть в тайну анабиоза.

— И мне кажется, в рукописи было полно других секретов, — откликнулся комиссар. — Жозеф, скорее всего, не успел скопировать ее целиком.

Они поднимались молча, слышалось только шарканье ног по бетонным ступеням.

Наверху, в своем кабинете, Юсьер сразу же принялся делать ксерокопии, однообразно жужжал аппарат, зеленоватый свет скользил по усталым, тревожным лицам. Люси заметила еще одно распятие — за шкафом, в первый раз она его не увидела. Психиатр чего-то сильно боялся. Она взглянула на семейную фотографию: жена доктора, двое его детей, трое внуков — и заговорила:

— Мне хотелось бы спросить еще вот о чем: этот дьявол, который поселился здесь, у вас в горах… Есть ли у вас хоть какие-то предположения насчет того, о ком может идти речь?

— Ни малейших. Нет… От этой истории с аббатством просто-таки бросает в дрожь. Кто-то истребил монахов, и одному только Господу известно, откуда этот «кто-то» явился и кто он такой.

— Вы долгие годы носите это в себе, история с Иностранцем преследует вас, но вы никогда не говорили о ней ни с кем, даже с жандармами, которые в свое время расследовали убийство монахов. И у вас нет ни малейшей гипотезы, ни единой версии, никакого следа, который мог бы нас вывести на верный путь?

— Нет. Ничего. К сожалению, ничего.

Психиатр повернулся к Люси и протянул ей стопку распечаток:

— Вот вам ксероксы истории болезни Жозефа, себе я оставляю копии тетради и вкладных листочков. Я все сказал и теперь должен вас оставить: время позднее, а у меня полным-полно дел.

Люси взяла ксерокопии:

— Хорошо, спасибо. Но у меня есть еще одна, последняя просьба.

— Слушаю, — вздохнул психиатр.

— Мне бы хотелось посмотреть на бумажку, которую вы смяли и положили в карман после того, как Жозеф на ней что-то написал.

Доктор побледнел:

— Я…

— Пожалуйста, — не сдавалась Люси.

Юсьер с досадой сунул руку в карман халата, вытащил оттуда скатанный из бумаги шарик, протянул — Люси разгладила листок и прочитала вслух:

— «Надеюсь, Франсуа не в курсе». — Энебель подняла на директора больницы ясный взгляд. — Кто такой Франсуа?

Юсьер, сдавшись, тяжело опустился на стул:

— Еще один монах, который не сгорел во время пожара, потому что его в то время не было в аббатстве. Это настоятель — Франсуа Дассонвиль. После трагедии он удалился в горы, живет там отшельником, но изредка приходит повидаться с Жозефом и узнать, что у него нового.

Люси и Шарко быстро переглянулись. Подумать только! От них же могла ускользнуть такая важная информация! Уехали бы — и все…

— Почему вы нам раньше не сказали об этом монахе?

— А с чего бы я стал о нем рассказывать? В вечер пожара аббат Франсуа находился в Риме, по возвращении его, сами понимаете, допросили, но ему было не в чем себя упрекнуть.

Комиссар, который до сих пор стоял в стороне, подошел к письменному столу:

— Брат Жозеф, когда писал эту фразу, выглядел сильно испуганным.

— Брат Жозеф всегда боялся своего настоятеля. Жизнь в обители нелегка, братьям приходилось следовать весьма строгим правилам, настоятель сам за ними присматривал и бывал весьма суровым. А у Жозефа, не забудьте, такая хрупкая психика!

— Вы сказали, что тем вечером, когда загорелось аббатство, настоятель был в Риме, стало быть менее чем в семистах километрах от Рюмийи. А вам не кажется, что оттуда довольно просто вернуться — самолетом или, например, на машине? Да, кстати, какой марки у этого аббата Франсуа машина, не знаете?

— Нет, конечно. Меня не занимали такого рода подробности.

— Может быть, синий «меган»?

— Сказал же, понятия не имею.

— А сколько времени аббат Франсуа провел в Италии к тому дню, когда случился пожар?

— Хм… Точно не помню… Наверное, дня три или четыре… Так давно это было…

— Ладно, пусть четыре дня. А русский со своей рукописью находился в его монастыре к тому времени уже не меньше недели, да? Разве аббат Франсуа не должен был отдать какие-то распоряжения насчет него? Не приказал ли он монахам молчать, прятать своего странного подопечного и ни в коем случае не везти его в больницу? И не следовало ли ему при таких обстоятельствах отменить поездку в Рим?

Юсьер, сжав губы в ниточку, покачал головой: нет, не знаю. Шарко продолжил:

— Когда аббат Франсуа отбыл в Рим — вероятно, затем, чтобы рассказать о пресловутой рукописи и получить инструкции, что делать дальше, — два монаха решили нарушить его приказ, отвезли умирающего в больницу и скрылись, не назвавшись, — ищи ветра в поле… Как вам такая гипотеза?

— Никуда она не годится, ваша гипотеза. Просто вы не знаете аббата Франсуа. Это добрый, хоро…

— Какого черта вы ничего не говорите по существу? — Шарко грохнул кулаком по столу. — Что вас так напугало, доктор?

Психиатр вздрогнул, взял в дрожащие руки рамку с фотографией семьи и тихо ответил:

— Что меня напугало?.. Да оглянитесь вокруг — вам понятно, где вы находитесь? В этих горах вас и услышать некому, хоть изоритесь… Кто-то силой напоил восьмерых служителей Церкви святой водой, прежде чем сжечь их живьем посреди фолиантов с религиозными текстами… Ну и представьте, что этот монстр способен сделать с моей женой, с моими детьми и внуками! Знаете, иногда лучше жить с демонами внутри, чем пытаться одолеть дьявола собственной персоной… — Юсьер поставил на место снимок, взял распятие, потом со стуком положил на стол и его. — Неужто не понимаете, что этого дьявола одним распятием не одолеть?..

30

— Мы глянем одним глазком — и все, ладно? Напоминаю, оружие есть только у тебя, и нельзя сказать, что предыдущая наша операция увенчалась успехом…

Шарко, присев на корточки в снегу, рассматривал следы шин. Часом раньше Леопольд Юсьер показал им на карте, как ехать к аббату Франсуа. Монах жил один в горах, в окрестностях Кюлоза, километрах в тридцати от психиатрической больницы.

Комиссар выпрямился:

— Судя по рисунку шин, автомобиль двигался в направлении от дома к дороге, по которой мы ехали сюда. Следовательно, кто-то уехал отсюда в машине не позднее чем после вчерашнего снегопада и с тех пор не вернулся. И никто другой тоже к дому не приближался.

— Ух, как мне нравится, когда ты применяешь дедукцию! Ни дать ни взять Шерлок Холмс!

Люси, плотно упакованная в куртку, сунула руки в карманы. Дом стоял в сторонке, в горной впадине, которая летом, наверное, превращалась в цветущий луг. Небо было безоблачным, луна — почти полной, далеко вокруг — ничего, кроме снега в голубоватых и серых отсветах. Ни огонька, ни единого дома, город — внизу, в долине. Еще один край света…

Полицейские двинулись на своих двоих по следам шин: плотный и гладкий снежный покров не позволял увидеть никаких признаков дороги или тропы. Дом стоял прямо перед ними — собственно, не дом, а вытянутая в длину овчарня со стенами, сложенными из внушительного размера камней, с шиферной ветхой кровлей. Внутри было темно.

Люси взяла фонарь, быстро обошла дом, делая с каждым шагом новую дыру в корке, покрывшей сугробы, и вернулась к Шарко. Она слегка запыхалась.

— Я заглянула в окна. Похоже, никого.

Шарко выдохнул клуб пара.

— У нас две возможности: либо мы… — начал он и замолчал, поскольку Люси уже стучала кулаком в дверь.

Потом она приложила к двери ухо и несколько секунд прислушивалась.

— Мы выбираем возможность номер два, — сказала Люси, потопав ногами, чтобы согрелись. — Хотя бы ради очистки совести нам надо убедиться, замешан ли монах в этом деле.

Она попробовала нажать на ручку двери — напрасно, дверь оставалась закрытой.

— Там, позади, я видела неплотно закрытое окошко, через него и влезу. Чуть толкнуть — оно само поддастся, даже высаживать раму не понадобится.

Люси бросила Шарко ключи от машины:

— Отгони машину подальше, чтобы аббат ее не заметил, если вдруг вернется. Жалко будет, если сбежит. Ладно, жду тебя внутри.

Комиссар вздохнул:

— Ха! «Чтобы не заметил, если вдруг вернется…» С ума сойти! По-твоему, наши следы на снегу похожи на следы кроликов?

— Ну, тут уж ничего не поделаешь…

Шарко не стал возражать, не было у него сил спорить с Люси. Когда минут через пять комиссар снова подошел к дому, подруга распахнула перед ним входную дверь, направив луч фонаря ему в лицо:

— Представляешь, я проникла внутрь и даже стеклышка не разбила!

— Слушай, а ты не замечаешь, что светишь мне прямо в глаза?

— Ладно, входи давай.

Он вошел, Люси заперла дверь на ключ и обвела фонарем помещение. Обстановка спартанская, немного дрянной мебелишки, телевизор с катодной трубкой, ружья в специальных витринах, охотничьи трофеи по стенам — набитые соломой головы с раззявленной пастью… Люси поежилась: от этих мертвых звериных морд с выпученными черными глазами по коже побежали мурашки.

— Тут почти так же холодно, как снаружи. Куда нас занесло! Ох и достали меня эти горы, эти льды-снега, висящие над головой…

Шарко не ответил, он уже был в кухне. Полки, заставленные консервными банками. В холодильнике сыр, молоко, кое-какие овощи, уже начинающие гнить. Присоединившаяся к комиссару Люси, не снимая шерстяных перчаток, открывала ящик за ящиком. Внутри — ничего, кроме кухонных принадлежностей…

Они решили везде включить свет. Включили — и Франк вернулся в большую комнату. В топке сложенного из грубых камней камина — большая куча золы. Комиссар наклонился, прищурился, пощупал пепел:

— Похоже, он жег дерево и бумагу.

Люси тем временем осматривала распятие, лежавшее поверх старой Библии.

— И что?

— И ничего… Ты видела здесь хоть один счет, хоть одно письмо, хоть какие-нибудь деловые бумаги?

Она продолжала выдвигать ящики, открывать дверцы. Подошла к большому книжному шкафу у одной из стен, заглянула в него. Разные издания Библии… религиозная литература… научная: труды по органической химии, ботанике, энтомологии…

— Да нет, ничего такого… Может, он из тех, кто не любит хранить документы? Ну а письма… Знаешь, если вспомнить, что тут вокруг, поневоле задумаешься: неужели здесь появляется почтальон? У меня ощущение, что мы попали в Средневековье, причем даже не наше, а какое-то захолустное…

— Это только кажется. А на деле нам бы надо найти техпаспорт… ладно, пусть любые документы на машину… Вот представь себе, вдруг он оказался бы владельцем синего «мегана»!

— И что? Само по себе это еще ничего не доказывало бы, всего лишь направило бы расследование еще по одному пути.

Люси перешла к полке со словарями и справочниками. Брала книги с полки, быстро листала. Судя по году выпуска, обозначенному в выходных данных, все они были примерно десятилетней давности.

— О! Русский! — воскликнула она. — С чего бы монаху, живущему отшельником далеко в горах, заниматься русским? — И заговорила шепотом, словно бы обращаясь к себе самой: — Он купил эти словари как минимум через пятнадцать лет после того, как в монастыре появился тот человек с Востока. Ну и что это значит?..

Шарко поглядел в окно. Теперь надо осмотреть ванную и спальню. Дышащий на ладан платяной шкаф оказался приоткрытым. Люси, пошарив внутри, обнаружила шерстяные свитеры, штаны на теплой подкладке и обычные брюки, толстые носки, охотничьи сапоги и даже джинсы, несколько пар! Кроме того, здесь была здоровенная парка с капюшоном на меху и разные шапки, аккуратно висевшие на гвоздиках. Люси заглянула внутрь шапок — этикетки были написаны кириллицей…

— И тут по-русски! Он не просто изучал русский язык, он еще и ездил туда, в Россию!

Она вздрогнула, увидев распятие, приклеенное к задней стенке одного из отделений шкафа, захлопнула дверцу:

— Чертовы распятия, никуда от них не денешься! Как-то неудобно вторгаться в частную жизнь бывшего монаха…

— И впрямь… Только надо было думать раньше…

Люси вздохнула:

— Мы даже не знаем, как он выглядит, — ни единой фотографии, ни-че-го!

Они еще долго искали, но, сколько ни искали, в руках у них оставался лишь призрак отшельника с его скромным бытием. Шарко чувствовал, что нервы Люси на пределе и что от этого она мечется, не находит себе места. Он взял подругу за руку:

— Мы уже больше часа тут возимся. Даже если этот бывший аббат имеет какое-то отношение к нашему делу, здесь ничего не найти. И уже поздно. Поехали!

Нет, она не хотела.

— Ну, не знаю, не знаю… Мне кажется, что-то от нас ускользает, какая-то мелочь, что мы ползаем по поверхности, и только… Здесь нужно сделать настоящий обыск, перерыть все, заглянуть в каждый уголок.

— А что ты надеялась найти? Старый манускрипт в овощном ящике холодильника? Или трупы в морозилке? Ладно, пошли.

— Как-то тут все слишком чисто, аккуратно. Мне кажется, этот человек крайне недоверчив и подозрителен. Скорее всего, он сознательно не оставил ни единого предмета и ни единого клочка бумаги, которые позволили бы нам узнать о нем больше. Мы обшарили весь дом и ничего не нашли. Ни каких-нибудь вещей, способных хоть что-то рассказать о владельце, ни писем, ни фотографий. Ты когда-нибудь видел подобное?

— Этот тип — стопроцентный монах… или был стопроцентным монахом. Бедность, простота, самопожертвование… — знакомы тебе такие понятия?

Она еще раз огляделась, поколебалась несколько секунд.

— Хорошо, уходим, только давай подождем в машине, а? Должен ведь он вернуться.

— А если не вернется? Если бы он уехал сегодня, здесь было бы хоть немножко теплее, разве нет? Он отключил отопление — стало быть, собирался покинуть дом надолго. Но даже если бы он вдруг появился… мы что, нападем на него и станем допрашивать? Думаешь, этот железный человек нам так сразу и признается, что четверть века тому назад сжег семерых монахов?

Люси вздохнула, но согласилась:

— Сдаюсь, ты выиграл. Но завтра, прежде чем двинуться в Париж, мы обо всем расскажем Шантелу, пусть он разузнает все, что можно, об этом Франсуа Дассонвиле и допросит его по всем правилам.

— Мне кажется, это оптимальное решение. И надеюсь, у жандарма не будет приступа эпилепсии, когда он узнает, что ты стибрила из подвала тетрадку.

Они убедились, что нигде не осталось следов их пребывания, и подошли к окнам столовой, выходившим на задворки. Когда час назад Люси нажала на раму снаружи, шпингалет выскочил из гнезда и створки распахнулись. Теперь она провела рукой по старому дереву, с которого осыпалась белая краска:

— Конечно, рама в тот раз легко поддалась, но мы ведь не сможем вылезти и сделать все, как было… Нет, давай лучше аккуратненько закроем это окно и выйдем через дверь. О том, чтобы запереть ее на ключ, нет и речи, но так не останется, по крайней мере, никаких доказательств, что кто-то заходил в дом. Ну и монах может подумать, что сам забыл запереть…

— О да, конечно! Со всеми этими следами, которые мы в изобилии оставили вокруг дома!

— Ты зануда, Франк!

— Знаю.

Люси кивнула в сторону входной двери:

— Знаешь, там, на задворках, есть еще дровяной сарай. Заглянем напоследок в него — и трогаемся.

Ничего не обнаружив и в сарае, они сели в машину, включили печку и поехали в направлении долины, к Шамбери. Люси все еще дрожала и дула на замерзшие руки:

— Пора возвращаться в Париж. После трупов в морозильнике Филиппа Агонла, сумасшедших глаз брата Жозефа и того, что я тебя чуть не потеряла, не могу я больше оставаться в этих горах!

Она не сводила глаз с уходящей в ночь дороги. Тени сосен казались угрожающими. От одного вида обрывов кружилась голова.

— Мне кажется, нам тут… небезопасно…

Шарко думал о том, что его ждет в Париже. Результаты анализа спермы… Безумец, который охотится за ним и все ускоряет темп гонки… Удастся ли уберечь Люси, защитить ее от сумасшедшего, который хочет им зла?

Он покусал губы и в конце концов сказал:

— С точки зрения безопасности Париж ничем не лучше. Там тебе придется опасаться всех и вся — любого незнакомца, который к тебе приблизится, любого косого взгляда… Помни, что надо все время быть начеку, ладно?

Они миновали лиственничную рощу. Дорога вилась между стволами, которые наводили тоску, видимость была почти нулевая. И Люси как-то странно на него посматривала.

— С чего бы это сейчас, черт знает где, в какой-то жопе мира, ты вдруг повторяешь параноидальный бред времен дела Юро?

Шарко пожал плечами.

— Кончай с этим, Франк! Я говорю с тобой о конкретных вещах, об убийствах, о похищениях… Ты чуть не утонул в горной речке, потому что позволил заманить себя в западню. Ты сроду не терял служебного оружия — и вот это случилось. Раньше ты бы высадил дверь в овчарню, а я бы ставила машину… — Люси втянула носом воздух. — Не знаю… Такое ощущение, что в последнее время ты то и дело бьешь мимо цели. И в облаках витаешь… Вроде ты здесь, рядом, а мысли твои не пойми где.

Шарко резко свернул к обочине, цепи на шинах заскрежетали, машина замерла. Комиссар резким движением открыл дверцу:

— Тебе кажется, что ты знаешь мое прошлое, но на самом деле ты ничего обо мне не знаешь.

— Наоборот, знаю больше, чем ты думаешь.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да ничего. Оставь меня в покое.

Он долго смотрел на Люси, потом вышел из машины. Люси видела теперь только его силуэт: хм, побежал куда-то назад… а что это он там делает с таким усилием?.. Энебель тоже выбралась наружу, но тут Франк вернулся с чем-то темным в руках. Открыл багажник, бросил туда молодую елочку с комьями земли на корнях, отряхнул руки и сел за руль. Когда Люси устроилась рядом и уставилась на него, распахнув огромные голубые глаза, он включил двигатель и, тронувшись с места, проворчал:

— Ну вот, теперь у тебя есть эта чертова рождественская елка. Ты довольна?

31

Утро понедельника, 19 декабря.

7 часов.

Будильник грубо вырвал их из сна, а заснули они — после ужина в ресторане гостиницы с весьма умеренной выпивкой и любви — очень поздно. Шарко побрился и надел джинсы со свитером. Люси, посмотревшись в зеркало, улыбнулась и погладила свой плоский живот. Тест на беременность у нее в сумке, еще дней десять (столько, написано в аннотации, надо подождать перед использованием) — и к концу года ей подтвердят, что «это» сработало.

Потом они позавтракали — Люси весьма основательно, Франк не слишком — и поехали в жандармерию Шамбери давать показания. А когда дождались наконец возможности уединиться с Пьером Шантелу в его кабинете, рассказали ему обо всех своих недавних открытиях. О тетрадке. О предположениях Юсьера насчет преднамеренного убийства монахов. О том, что в деле, возможно, замешан аббат Франсуа. Они не забыли сказать, что уезжают и что больше их сюда, в Шамбери, калачом не заманишь…

После этого заявления, прозвучавшего в самом конце их рассказа, жандарм, который, пока слушал остальное, прошел, кажется, через все стадии нервозности и раздражения, успокоился и действовал дальше вполне профессионально. Ему явно полегчало, когда он узнал, что эта парочка покидает горы.

— Очень хорошо. Я подниму дело о пожаре тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, вернусь к нему, и мы разберемся в первую очередь с этим самым Франсуа Дассонвилем. Будьте уверены: с теми данными, которые я только что получил от вас, мы с него не слезем. А вам, лейтенант Энебель, я скажу вот что… — Он посмотрел в глаза Люси. — Подчиненные доложили мне, что вы тогда вернулись в подвал дома Филиппа Агонла. Так вот, не скрою, я был готов проинформировать об этом ваше начальство и потребовать дисциплинарных мер…

— Все хорошо, что хорошо кончается, — ответила Люси с ноткой высокомерия в голосе.

— Для вас — может быть, а вот для работы — другое дело.

Шарко встал и надел куртку:

— Очень рассчитываем на то, что вы будете держать нас в курсе своего расследования, и, естественно, обещаем то же самое со своей стороны. Тут все достаточно запуталось, и ни вам, ни нам в одиночку не распутать, так что и мы, и вы заинтересованы в сотрудничестве…

Шантелу кивнул в знак согласия, пожал Шарко руку, и тот добавил с натянутой улыбкой:

— Да! Мы бы хотели до отъезда получить высококачественные копии тетради, равно как и фотографии с Эйнштейном. Можете их для нас сделать?

15.45.

Люси дремала, то и дело роняя голову на грудь. Шарко всю дорогу мысленно пережевывал все ту же жвачку: дни пойдут предпраздничные и праздничные, а надо восстановить кое-какие документы, например водительские права и страховку, надо непременно получить новое служебное оружие… Короче, кучу времени предстоит провести в толчее, в беготне по кабинетам, в уговорах…

Комиссар купил перед отъездом из Шамбери первый попавшийся мобильник — дешевый, паршивенький, с номером, который тут же запомнил, и с суммой на счете, достаточной для того, чтобы поддерживать связь с внешним миром, пока он не уладит все со своим оператором сотовой связи. Несмотря на полный хаос в голове и вокруг, Франк думал, естественно, и о результатах анализа спермы. Письмо из бельгийской лаборатории наверняка уже пришло на его фальшивый адрес, и комиссар чувствовал, что до завтрашнего утра не дотерпит. Лучше он сейчас завезет Люси домой, а сам съездит на набережную Орфевр, выудит из компьютера этот кривой адрес, зайдет в почтовый ящик и посмотрит.

Мелькали таблички с названиями городов, позади оставались километр за километром, было невероятно холодно, но снегопад кончился еще два дня назад, и это позволило дорожным службам полностью расчистить шоссе. Зато по обе стороны от него пейзаж оставался лунным: бескрайние белесые равнины — сколько видит глаз… Шарко не помнил другой такой зимы — зимы с таким количеством осадков по всей стране… Даже Ницца, даже Корсика получили свою порцию снежных хлопьев.

Они находились примерно в полусотне километров от парижских пригородов, когда Люси проснулась от звонка мобильного телефона. Прежде чем отозваться, потянулась, подумаешь, две секунды! Сказала «слушаю» — и Шарко после первых же слов ее собеседника увидел, как меняется лицо подруги. Отвечала она односложно, а когда отключилась, закрыла лицо руками, тяжело вздохнула и повернулась к Шарко:

— Это Белланже. Он в лесу Комб-ла-Виль, это поблизости от Ри-Оранжи. С ним там жандарм из Мезон-Альфора, этот…

— Патрик Тремор, — подсказал комиссар.

— Да, Патрик Тремор.

Люси с такой силой сжимала в руке сотовый, что фаланги пальцев побелели.

— Мальчик? — спросил Шарко.

— Да, тело только что нашли. Еле вытащили из пруда — вмерзло в лед.

Она отвернулась, уставилась пустыми глазами на мелькавшие за окном картинки природы. Бамм-бамм-бамм — бился о холодное стекло ее правый висок… А Шарко хотелось сию же минуту остановить машину, выйти и заорать. Заорать так, чтобы содрогнулся весь этот построенный на несправедливости дерьмовый мир, выплеснуть все свое бешенство в его адрес. Он на мгновение представил себе, как остается один на один с тем, кто это сделал. Он и этот отброс, этот подонок — в одной комнате…

Несколько километров они проехали молча, тишина эта была ужасающей, и Люси наконец пришла в себя, взгляд ее стал осмысленным.

— Комб-ла-Виль нам по дороге, давай туда заедем?

— Я заеду без тебя, Люси. Это ребенок. Нельзя тебе нарушать обещания и ломиться в двери, которые только-только и с трудом начали закрываться.

— Ты можешь не заниматься этим делом, но мне никто не помешает идти до конца. Я хочу поймать сукина сына, который мог такое сотворить.

17.32.

Ужас какой мороз — градусов небось восемь или даже девять. Галогеновые лампы фонарей вбирали в себя тьму и бросали на землю желтоватые, почти белые круги света. Впереди — застывшие силуэты людей в куртках с люминесцентными полосками, позволявшими заметить их издали. Треск ледяной корки на снегу под ногами, похожий на кашель.

Люси и Шарко вместе подошли к шефу, который разговаривал на берегу пруда с жандармами… ага, вот и Патрик Тремор… Белланже, одетый в лыжный костюм, увидев своих, оторвался от маленькой группы, двинулся навстречу. На голове у него темно-синяя шапочка, глаза покраснели, лицо вытянулось, будто к щекам подвесили гирьки, — может, от холода, а может, еще от чего, откуда бы Шарко знать… Казалось, Никола всего-то за пару дней стал на пять лет старше.

— Кошмар какой-то, — сказал Белланже. — Это же мальчик, ребенок!

В нем не было прежней самоуверенности, спокойной силы, делавшей его начальником, к которому прислушиваются. Он поглядел на Люси, потом снова на Шарко, переминаясь с ноги на ногу, чтобы не замерзнуть окончательно.

— Ты-то как?

— Да ничего… Эти морозы начинают действовать мне на нервы. Можно подумать, мы в Гренландии.

Люси сделала шаг в сторону, не сводя глаз с группы людей у толстого ствола:

— Он там?

Белланже долю секунды поколебался: надо ли отвечать. Спросил взглядом комиссара, тот медленно опустил ресницы, значит считает, что надо.

— Там, в чехле. Жандармы через десять минут уезжают, отвезут тело в Институт судебной медицины. Сами этим займутся, так что нам хоть аутопсию не придется брать на себя.

Люси вздрогнула, подняла воротник куртки до носа, скрестила руки на груди и тихонько двинулась вперед. Ветки деревьев трещали от мороза. Люси озиралась, ей чудилось, что вокруг мечутся призраки, что призраки перебегают от дерева к дереву… но это были всего лишь вытянутые в длину тени жандармов. Силясь избавиться от призраков, она сжимала кулаки, но с каждым шагом в ее голове все отчетливее звучали голоса девочек… Хмурые мужчины расступились, пропустили ее к носилкам. Там лежал небольшой черный мешок. Молния на мешке очень ярко блестела в лучах фонарей.

«Неизвестно, Клара это или ее сестра-близняшка. Тело почти сожгли, только ноги остались нетронутыми… босые ножки, — должно быть, пламя до них не добралось… — может быть, они были под камнем или чем-то вроде…»

Люси перевела взгляд на жандарма рядом:

— Что вы сказали?

— Ничего, мадам. Я ничего не сказал.

Люси втянула голову в плечи. Опустилась на колени, в снег, хотела расстегнуть молнию, но почувствовала, что ее берут за руку. Это был Шарко.

— Не надо, Люси. Пойдем.

Она попробовала сопротивляться, но в конце концов сдалась и позволила комиссару отвести ее на берег пруда, к Белланже, который сразу же стал рассказывать:

— В середине дня местные подростки пришли на пруд — покататься. Верхний слой воды заледенел, его припорошило снегом, потому сразу и не заметили. Но в конце концов один из ребят обнаружил тело — прямо подо льдом, лицом к небу. — Никола говорил так, будто ему не хватает воздуха, будто холод проникает ему в легкие. — …Через час сюда приехали коллеги из Ри-Оранжи. Поскольку им было известно о сигнале «Тревога: киднеппинг», они сразу же подумали, что это тот самый похищенный из больницы мальчик, и позвонили Тремору. — Он вздохнул. — Да, оказался тот самый.

— Но как…

Она не договорила: образы, всплывшие в ее памяти, были чересчур живые, чересчур сильно на нее действовали. Люси смотрела на свои утонувшие в снегу ботинки. Жюльетту тоже нашли в лесу, таком же, как здесь. Все, что в ней осталось человеческого, были две белые, как мука, ножки… Шарко прижал подругу к себе, погладил ее по спине и сделал Белланже знак, чтобы тот продолжил.

— Первый осмотр дает основания думать, что ребенок перед тем, как его бросили в воду, был задушен: на шее — характерная борозда. Вы видели — дорога тут неподалеку. Убийца не стремился спрятать тело так, чтобы его подольше не нашли, нет…

— Главное для него было — поскорее отделаться, — сказал Шарко. — Он тоже знал о сигнале «Тревога: киднеппинг» и боялся, что поймают.

Белланже взглянул на следы, все вокруг было затоптано.

— Чертова уйма народу тут побывала, особенно вчера — гуляли, выходные ведь… Так что на следы надеяться нечего. А после пребывания в воде можно проститься и с ДНК, и с прочими уликами!

— Что сказал их судебник насчет времени смерти?

— Труп был погружен в воду, заледенел, трудно было что-то сказать. Пока судмедэксперт предполагает, что смерть наступила как минимум сорок восемь часов назад. Тем более что два дня назад было не так холодно, как сейчас, и пруд, скорее всего, еще не замерз.

Шарко что-то быстро про себя подсчитывал, а Люси, не шевелясь, смотрела на потрескавшийся лед.

— Убийца, похитив мальчика, приехал из больницы прямо к пруду. Ребенок сам по себе, наверное, ничего для него не значил…

Белланже согласился, отвел Шарко в сторонку и прошептал:

— Люси скверно выглядит, Франк… Думаю, ей лучше бы уехать отсюда, а?

— Лучше, но попробуй ее убеди! Она зациклилась на этом деле, за уши теперь не оттянешь…

Белланже вздохнул, помолчал.

— Да, еще о ребенке. У него на груди не хватает кусочка кожи — убийца вырезал ту татуировку, о которой ты рассказывал. Возможно, имел глупость подумать, что мы ее не заметили…

Комиссар с нежностью посмотрел на подругу, которая стояла одна, дрожала, но с места не двигалась. Потом Шарко снова повернулся к шефу и заметил, что тот тоже смотрит на Люси.

Они отошли еще чуть подальше, чтобы она точно их не услышала.

— А что с анализами крови?

— Пока ничего. Было бы странно, если бы мы хоть что-нибудь узнали завтра, но в среду утром, думаю, нам скажут о том, чем болел мальчик, больше, чем известно сейчас. — Он горестно вздохнул. — Мы во что бы то ни стало должны найти это чудовище, Франк!

На этот раз Шарко остался спокоен.

— Знаешь, только что, по пути сюда, Люси, сама того не сознавая, сказала интересную вещь. Она сказала: «Комб-ла-Виль нам по дороге, давай туда заедем?» Мальчик был похищен в Кретее, а нашли его на двадцать километров южнее, поблизости от шоссе А6, которым мы возвращались в Париж…

— Иными словами, ты считаешь, что убийца ехал на юг?

Шарко подумал о человеке в толстой куртке цвета хаки. О синем «мегане», обогнавшем их на горной дороге. Об этой приспособленной под человеческое жилье овчарне на краю света. О распятиях и святой воде. У него не выходило из головы, его преследовало одно имя: аббат Франсуа Дассонвиль. Удалось ли Шантелу выяснить, на какой тот ездил машине? Пойдет ли Шантелу дальше, как обещал?

— Это-то совершенно очевидно. Возможно, жандармы Шамбери в самое ближайшее время все прояснят. Нам надо быть в постоянном и очень тесном контакте с Шантелу. Надеюсь, ты станешь непрерывно дергать его по телефону и не позволишь уклониться.

Руководитель группы кивнул. Служащие морга унесли наконец-то мешок с телом мальчика: крепкие парни в шапках и толстых нейлоновых перчатках, экие непроницаемые у них лица… Синий маячок на крыше их машины, вращаясь, бросал свет на деревья, и вид у леса от этого становился апокалиптический…

— Нам надо разобраться со старой фотографией, той, где ученые: что она означает, зачем была вложена в тетрадь, — продолжал Шарко, — а главное — кто там третий. Зачем бы могли встретиться Эйнштейн и Мария Кюри? Что собой представляла принесенная в аббатство человеком с Востока таинственная рукопись? Кому она могла принадлежать? Подлинная ли она была? К какому точно времени относилась? Короче, нам нужны первоклассные специалисты. Сейчас поеду в контору и отвезу то, что у меня есть.

— Я могу и сам это сделать, вот закончу здесь и…

— Да нет, не стоит, мне все равно надо заглянуть в компьютер — уточнить некоторые важные детали… Можешь проводить Люси домой? Только убедись, что с ней все в порядке и что она хорошенько заперлась, ладно?

Белланже вроде бы удивился, потом, немного смутившись, кивнул:

— Если хочешь…

— Спасибо!

— Думаю, Паскаль еще на работе, пусть тогда расскажет тебе, до чего додумался. Ему удалось выяснить насчет этой заметки в «Фигаро» кое-что весьма интересное, и мне кажется все более и более вероятным, что завязка этого дела — в Нью-Мексико. Я уже предупредил ребят в отделе, который занимается командировками, что нам надо будет слетать туда, чем скорее — тем лучше. Думаю… думаю, прямо завтра. Копая в этом направлении, мы сможем продвигаться вперед гораздо быстрее, что существенно, потому как о нашем деле уже заговорили. А теперь еще и мальчик…

— Завтра, ты сказал?

— Угу, завтра. Ты же привык к поездкам и умеешь вытащить главное. Ну так как — по душе тебе моя идея?

— Да я же ничего не знаю! Что там, в этом Нью-Мексико, можно обнаружить такого уж важного?

— Паскаль объяснит. Но овчинка точно стоит выделки.

Шарко подошел к Люси и сказал ей, что едет на набережную Орфевр. Она не посмотрела на него, ничего не ответила — она словно отсутствовала. И не сводила глаз с черного мешка, который укладывали в машину. Когда комиссар прижал ее к себе, он услышал, как об землю ударились два тяжелых предмета. Опустил глаза и увидел, что спутница его жизни выронила из рук башмаки.

Люси стояла на снегу в носках.

32

Белланже не ошибся: Паскаль Робийяр действительно был еще на работе — сидел за своим столом, окруженный бумажными башнями. А посреди всего этого хаоса притулилась его спортивная сумка кричаще-оранжевого цвета, купленная, должно быть, лет десять назад на какой-нибудь распродаже…

Увидев Шарко, лейтенант вскочил и бросился пожимать ему руку:

— Знаешь, ты выбрал не самый подходящий сезон для купания в горных реках!

— Да, но, говорят, кожа улучшается именно от зимнего купания…

Комиссар ответил Паскалю улыбкой на улыбку, хотя мыслями он был далеко.

— Ладно, в любом случае я ужасно рад тебя видеть! — воскликнул Робийяр, снова сел за стол, нацепил на нос круглые очочки и скрылся за бумагами.

Шарко снял куртку и накинул ее на спинку стула, выдвинул ящик, достал две капсулы дафальгана, проглотил, запив водой. Было уже почти семь. Ну и денек… Прослышав о том, что Франк вернулся (хорошие и плохие новости распространяются в уголовке со скоростью лесного пожара), коллеги-офицеры, не успевшие уйти домой, явились посмотреть на комиссара и убедиться, что он в порядке.

Оставшись наконец с Паскалем один на один, Франк попросил его рассказать об открытиях последних дней, и лейтенант немедленно на просьбу откликнулся. Первым делом Робийяр подсунул Шарко ту самую заметку из «Фигаро»: хорошо помнишь?

В Стране Киртов можно прочесть то, чего читать не до́лжно. Мне известно о NMX-9 и пресловутой правой ноге в Краю Лесов. Мне известно о TEX-1 и ARI-2. Мне нравится овес, и я знаю, что в грибных местах свинцовые гробы еще потрескивают.

— А теперь смотри! — Комиссар подошел к компьютеру Робийяра и увидел на его мониторе карту Соединенных Штатов. — Сюда, сюда смотри, Франк. Город Альбукерке, где Валери Дюпре провела не так давно несколько дней, находится в штате Нью-Мексико. С ним граничат еще два: Техас и Аризона. Вот тебе и три аббревиатуры: NMX, TEX и ARI. Так? Правда, я не знаю, что означают эти приставленные к ним через дефис циферки. Может быть, географические координаты каких-то мест внутри этих штатов? Пока не разобрался, но… — Паскаль укрупнил изображение штата Нью-Мексико. — Альбукерке — большой город в ста километрах от Санта-Фе, здесь находится международный аэропорт. А видишь, что тут, на юго-востоке города, на самом краю? База американских Военно-воздушных сил, и называется она — Киртленд!

— В переводе с английского — «Земля Киртов»?

— Неплохо-неплохо, падение в воду не сказалось на твоих мыслительных способностях, с черепушкой все в порядке! — Робийяр улыбнулся. — Если верить сообщению в газете, Дюпре отправилась что-то вынюхивать на этой базе. Пытаюсь сейчас связаться с их пиар-службой, чтобы узнать, побывала там журналистка или нет.

Робийяр все-таки потрясающий мастер своего дела! Не отрывая задницы от стула, способен переместиться в любой конец света и принести оттуда нужную информацию.

— Поехали дальше? «Страна Киртов», где оба слова с прописных, навела меня еще на одно название — «Край Лесов», тоже с прописными. Я подумал: а может, и тут некая игра слов, может, по-английски это звучит как-то иначе? Бинго! — Он ткнул пальцем в карту. — Вот, пожалуйста: «Край Лесов», по-английски — Edgewood, тут «edge», то есть «край», означает «граница», а не «страна»… и, как видишь, посреди пустыни, в сорока километрах от Альбукерке, имеется городишко под названием Эджвуд.

— Ну ты даешь!

— Угу, только, если хочешь знать, на это ушло все воскресенье, да и вся нынешняя ночь. Зато мне удалось раскрыть в зашифрованном послании Валери Дюпре еще кой-какие секретики! У девушки было богатое воображение, она была…

— Не говори о Дюпре в прошедшем времени, ладно? Нам же неизвестно…

— Ну да, ты прав, пока неизвестно… А вот тебе вопрос на засыпку: зачем рентгенологи, когда делают тебе флюорографию, заставляют надеть свинцовый фартук?

Шарко пожал плечами.

— Неужто не знаешь? Сквозь такой фартук не проходят рентгеновские лучи, — сообщил Робийяр. — Рентгеновские лучи — все равно что радиоактивность, а свинец их поглощает. И «свинцовые гробы», которые «еще потрескивают», — это вовсе не дети, страдающие сатурнизмом, как ты предполагал… В свинцовые гробы кладут тела тех, кто умер от больших доз радиации…

Робийяр открыл в Сети одну из своих закладок — на мониторе появилось женское лицо. Шарко вытаращил глаза — надо же, какое совпадение!

— Мария Кюри.

— Слушай, ты сегодня решительно в ударе! Конечно, Мария Кюри. Она умерла от лейкемии: работая с радиоактивными веществами, не принимала никаких мер предосторожности, ну и наполучала высоких доз. К тысяча девятьсот тридцать четвертому году, когда она умерла, стали уже понимать, чем грозит радиоактивность, и относиться к этому серьезно. Тело Марии Кюри положили в свинцовый гроб, чтобы скопившаяся в нем радиация не распространялась. Это был первый свинцовый гроб, использовавшийся с подобной целью. А потом их были тысячи — на русских и украинских кладбищах после Чернобыля в них хоронили тех, кто умер от высоких доз радиации. Должно быть, там, внутри, в этих гробах, все ужас как трещит и еще долго будет трещать: некоторые радиоактивные элементы живут много миллионов, если не миллиардов, лет… Это впечатляет, и, если пораскинуть мозгами, становится понятно, почему в зоне, подвергшейся облучению, люди потом не селятся.

Комиссар молчал. Он думал о снимках, которые показал им Юсьер, вспоминал Иностранца — русского, который принес в аббатство рукопись, пациента на больничной койке, сожранного радиацией до костей, представлял себе огромные кладбища посреди выжженной земли, где все трещит от радиоактивности…

Шарко порылся в принесенных с собой ксерокопиях и показал Робийяру фотографию трех ученых. Тот внимательно всмотрелся в снимок.

— Эйнштейн и Мария Кюри… — сказал он наконец удивленно. — Зачем тебе эта фотка?

Франк коротко рассказал ему обо всех открытиях последних дней. Третьего человека на снимке Паскаль тоже не смог узнать, но он неожиданно ткнул пальцем в Эйнштейна:

— Надо же, как все странно! Я тебе говорю о Ричленде, городе, связанном в прошлом с Лос-Аламосом и проектом «Манхэттен», а ты мне чуть ли не в ответ показываешь фотографию Эйнштейна!

— А что, разве Эйнштейн имел какое-то отношение к проекту «Манхэттен»?

Робийяр снова полез в закладки, кликнул. Шарко подумал, что его коллега, как обычно, влез в тему по уши…

— Эйнштейн, хоть и невольно, оказался инициатором этого проекта. В то время все ученые мира занялись проблемой невероятного выброса энергии при делении атомного ядра некоторых химических элементов, в частности урана и плутония. Эйнштейн, Оппенгеймер, Эрнест Резерфорд, Отто Ган — гении первой половины двадцатого века… Второго августа тысяча девятьсот тридцать девятого года[29] Эйнштейн отправил Рузвельту личное письмо, в котором обращал внимание американского президента на то, что в нацистской Германии работают над очисткой урана-235, возможно с целью использовать его для создания сверхмощного оружия. Даже назвал в этом письме место, где американцы могут разжиться ураном: в Бельгийском Конго.

— Сближаясь с американцами, Эйнштейн хотел оставить с носом немцев?

— Ну да, как и большинство мыслящих людей той эпохи, он сильно тревожился из-за растущего могущества фашистов и безумия Гитлера. Именно получив его письмо, Рузвельт и решил запустить сверхсекретный проект «Манхэттен», целью которого было исследование всех тайн атома и создание атомной бомбы в предельно сжатые сроки. В Лос-Аламосе собрались самые великие ученые мира, в том числе многочисленные европейцы, на проект в этом выросшем посреди пустыни наукограде работали тысячи людей. И далеко не все эти люди знали, что за цель у проекта, над которым они работают. Может, и вообще никто из рядовых не знал… Они изготовляли что приказано, сдавали свою продукцию, делали сборку из деталей неизвестного им назначения… Продолжение знают все: Хиросима и Нагасаки шесть лет спустя.

Шарко провел рукой по лицу, а Робийяр тем временем надел куртку и взял спортивную сумку:

— Такие вот новости. Еще не все, но мне надо часок потаскать гири, пока мышцы не ушли окончательно.

— Ничего себе спорт! В твоем случае — это чистое страдание!

— Разве каждому из нас не суждено вкусить свою долю страданий?

— Кому ты это говоришь!

— Ладно, завтра увидимся. Если найдешь объяснение овсу, расскажешь, угу? Потому как тут я пас.

Паскаль скрылся за дверью, и через несколько секунд Шарко услышал, как он сбегает по лестнице. Голова у комиссара гудела, он тяжело опустился в кресло, вздохнул, закрыл глаза. «Свинцовые гробы еще потрескивают…» Речь о телах облученных людей, которых где-то захоронили?

Он думал о работе, он изо всех сил старался думать только о работе, но ничего не мог с собой поделать: личная жизнь вторгалась в его мысли и потихоньку вытесняла работу. Он видел Люси, ее пустые глаза, видел, как она стоит в носках на снегу. Он вздрогнул. Психиатры говорили о трансфере, переносе, говорили, что вполне возможны моменты, когда Люси, убегая от реальности, представляет себя на месте своих девочек. Когда видит лица двойняшек, глядя на любые мертвые тела. Когда слышит их голоса, сталкиваясь со смертью или стрессовой ситуацией. И вот теперь, только из-за этого проклятого расследования, едва затянувшиеся и с таким трудом заживавшие раны любимой женщины открываются одна за другой!

Ему захотелось позвонить Белланже — убедиться, что тот не слишком задержался в его квартире, доставив домой Люси.

Совсем охренел…

Комиссар снова вздохнул, включил компьютер, порылся в файлах и открыл тот, где был его фальшивый мейл: fckcharko6932@yahoo.com. В горле у него пересохло, он вышел через Сеть в почтовый ящик — там лежало единственное письмо. С заголовком «Результат анализа ДНК, проба № 2432-S».

Он стал со страхом читать.

Биоматериала для анализа хватило, и компьютер бельгийской лаборатории выдал генетический отпечаток, который выглядел как таблица с буквами и цифрами и давал своим способом представление о владельце зверюшек.

Шарко не знал своего штрихкода наизусть, ему надо было сравнить тот с этим, а значит, надо было получить доступ в НАКГО. В нормальных условиях ему полагалось бы следовать определенной раз и навсегда процедуре: отправить в административный отдел запрос, чтобы они там сравнили имеющееся на руках с имеющимся в картотеке и передали результат сравнения следователю или прокурору республики факсом или по почте. Но это заняло бы чертову уйму времени, а главное — для этого были бы нужны веские основания. Он распечатал бельгийские данные на принтере и набрал номер Феликса Булара, старого знакомого из административного отдела.

— Шарк… сколько лет, сколько зим… У тебя вроде бы опять шуры-муры с уголовкой?

— Да уже два года, как вернулся сюда, очень мило с твоей стороны, что не упускаешь меня из виду… А сам по-прежнему торчишь в конторе допоздна? Напомнить, что Рождество на носу?

— Что поделаешь, сейчас не до отпусков, надо же кому-то лечь грудью на амбразуру. Ладно, говори, зачем звонишь, — вряд ли просто поболтать, а?

Франк решил не лукавить:

— Мне нужно, чтобы ты сравнил имеющиеся у меня данные с данными НАКГО.

— Всего лишь? — Легкий вздох. — Сейчас, погоди минутку, подключусь к базе — и можно будет вбить запрос… Ага… Давай.

Шарко уже видел, как это делается. Программа позволяет найти любой генетический профиль из хранящихся в Национальной картотеке, вводишь некий штрихкод — и информационные серверы, находящиеся неподалеку от Лиона, в Экюлли, сравнивают его с миллионами отпечатков, хранящихся на жестких дисках. Для того чтобы твой отпечаток попал в НАКГО, надо, чтобы тебя задержали как подозреваемого или чтобы ты напал на кого-то и/или убил его, оставив на месте преступления свой биоматериал. Кроме того, в картотеку постепенно помещают штрихкоды полицейских, которые бывают на месте преступления и по той или иной причине могут там наследить. Шарко было известно, что и его собственный профиль, и профиль Люси в картотеке имеются.

— Сейчас продиктую тебе пятнадцать составляющих профиля, вот — держу в руках листок, ты готов?

— Вполне, — отозвался с другого конца провода Булар. — Только не спеши, диктуй помедленнее, идет?

Шарко взял в руки распечатку и принялся диктовать, стараясь выговаривать все четко и ясно.

— Ну, все, штрихкод заслан, процесс пошел. Перезвоню тебе через несколько минут, а если не повезет и искомое окажется в самом конце базы данных, то в худшем случае через час. По какому номеру звонить?

— А вот по тому, который у тебя высветился. Если вдруг не отвечу, оставь сообщение, хорошо?

— Ну, давай!

Понимая, что от ожидания он может свихнуться, Шарко решил сходить пока в научную полицию, в отдел, где изучают документы и оставленные на месте преступления следы. Янник Юбер был еще на месте — сидел перед раскрытым паспортом, освещенным ультрафиолетовой лампой.

— Ну что? Опять фальшивка? — спросил комиссар спину старшего лаборанта.

Тот обернулся, вид у него был усталый. Коллеги обменялись рукопожатием.

— Ага. Таких сейчас полным-полно. Отлично сделаны, под ультрафиолетом ведут себя как подлинные, могут пройти почти все тесты на степень защиты, но… — Он улыбнулся. — Но Марианна на водяном знаке нос не в ту сторону повернула! Представляешь, какая глупость! Подделка — ну, прям не подкопаешься, абсолютно все точно, вплоть до двойной прошивки, и вдруг этакий ляп! Настолько же грубая ошибка, как поехать по шоссе в обратном направлении… Но все они, эти ребята, рано или поздно попадаются на такой вот ерунде.

— Фантастика!.. А как насчет моего листка со странным текстом, ты успел на него взглянуть?

— Так я же отправил тебе эсэмэску! Не получил?

— Дело в том, что мой сотовый малость… промок, и теперь у меня другой с другим номером.

— М-да, ненадежные они, эти штуки… Ладно… Бумага обычная, стандартная, в любом магазине канцтоваров такую купить можно, равно как и клей на обороте. Но нам повезло: текст был напечатан на цветном лазерном принтере.

— И что?

— Вот, погляди.

Листок, который Шарко обнаружил на контейнере для мороженого, лежал под большой бинокулярной лупой, освещенный голубой люминесцентной лампой. Комиссар посмотрел в окуляры и обнаружил на листке ряды крохотных желтых точек: пятнадцать колонок в ширину и восемь в высоту.

— А что это такое?

— Скрытая маркировка, зашифрованный опознавательный код. Он закладывается при печати каждой копии, сделанной на принтере, и заметен становится только в ультрафиолете. Все лазерные принтеры, которые появляются в продаже, оставляют на бумаге такую маркировку, даже те, которые предлагаются в магазинах обычным покупателям. Изначально речь шла о системе для выявления фальшивых банкнот или поддельных документов, и большинство изготовителей принтеров пошли навстречу органам правопорядка и внедрили у себя эту систему. Каждый шестнадцатеричный код уникален, это своего рода идентификатор печатного устройства, но благодаря ему при печати в документы закладывается не только серийный номер принтера, но еще и дата и время печати. Если расшифровать эти ряды точек, получится некая последовательность букв и цифр — ну, скажем, F1 8C 32 80… И разобраться, что это значит, не пользуясь картотекой производителей, невозможно. Но мы, разумеется, имеем доступ к этой картотеке. — Юбер протянул комиссару лист бумаги. — Вот тут обозначена модель и марка твоего принтера, данные получены с помощью именно этих вот желтых точечек и абсолютно точны. Принтер марки «Xerox», заказанный по Интернету на сайте Буланже. Машина прекрасного качества, такие не всякому доступны.

— Потрясающе интересная информация!

— И впрямь ничего себе. Я решил немножко тебе помочь и позвонил в этот интернет-магазин. Счет был выписан в две тысячи седьмом году на имя некоего Рафаэля Фламана. Я проверил: нет и не было в Париже ни такого имени, ни такого адреса. Стало быть, все, что сообщил о себе покупатель, чистейшее вранье.

— Черт бы его побрал…

Лаборант протянул Шарко еще один листок бумаги:

— Держи, вот тебе адрес пункта самовывоза, он находится в небольшом продовольственном магазинчике Первого округа. Меня бы сильно удивило, если бы они там вспомнили этого типа, но попробовать-то можно, так что прогуляйся туда при случае.

— Спасибо. А как ты думаешь, он, этот тип, знал про тайную маркировку?

— Ой вряд ли, это дело такое, никому, кроме специалистов, не известное. Думаю, он наврал о себе все, потому что не хотел сообщать свои координаты, не более того. И видишь же, он не воспользовался доставкой на дом. Есть, к сожалению, такой вид параноиков, которые не выносят, когда их данные куда-нибудь записывают.

Шарко сунул в карман копию счета и листок с адресом. Тот, кого он ищет, невероятно осторожен и предусмотрителен. Он выбрал пункт самовывоза в Первом округе… Потому что живет там? Он купил цветной принтер в 2007 году. Весьма дорогую машину. Стало быть, должность, зарплата — все у него было лучше некуда?

Вопросы, одни вопросы…

Юберу больше нечего было ему сказать. Комиссар, не уняв внутренней тревоги, распрощался с Янником и вернулся к себе, на Орфевр, плелся еле-еле, в голове царила полная сумятица.

Когда он вошел в комнату группы, на автоответчике телефона замигал красный огонек. Шарко прослушал сообщение: «Это Булар. Нашелся твой отпечаток. Позвони!»

Так… хотя бы что-то прояснилось: генетический профиль, соответствовавший сперме из пробирки, хранится в НАКГО. Комиссар сглотнул слюну и набрал номер Булара.

Феликс сразу же взял трубку:

— Этот твой отпечаток совпал с одним из профилей НАКГО. Конкретно — с генетическим профилем некоего Лоика Мадера.

Шарко нахмурился. Лоик Мадер, Лоик Мадер… Никогда в жизни о таком не слышал. Почти успокоившись — его собственное имя не прозвучало, — он спросил:

— О нем что-нибудь известно?

— Сведений полно: я заглянул еще и в картотеку правонарушений Министерства внутренних дел, и в тюремную. Родился этот Лоик Мадер двенадцатого июля тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, биоматериал его был обнаружен после вооруженного налета в Велизи, в ходе которого погиб владелец ювелирного магазина. Дело номер 1 998/76 398, дата — шестое августа две тысячи шестого. Образец обнаруженного в магазине биоматериала поступил от офицера судебной полиции Эриссона, из версальского управления…

Шарко старался думать как можно быстрее. Тому, чья сперма оказалась в пробирке, сейчас сорок пять лет. Все, что комиссар услышал, ровно ничего ему не говорило. Налет на ювелирный магазин? Он-то какое отношение имеет к этому делу?

Франк вернулся к разговору:

— Ты сказал «в тюремную картотеку»? Когда он вышел, этот Мадер?

— Даже и не думал выходить, ему еще сидеть в тюрьме Мо аж до две тысячи двадцать шестого!

— Вот оно как… ты в этом уверен?

— Так значится в картотеке.

Комиссар растерялся. Каким образом сперма человека, сидящего в тюрьме, могла попасть в хижину, на дно этого дурацкого контейнера со льдом?..

Помолчав, он сказал:

— Пришли, пожалуйста, всю полученную тобой информацию мейлом, ладно? И еще одна просьба: устрой мне свидание с Лоиком Мадером — прямо завтра, в девять утра.

33

Бессонная для Шарко ночь… Люси, у которой то и дело вставал перед глазами маленький черный чехол, в конце концов, выплакавшись в объятиях Франка, уснула в отличие от него самого. В четыре, совсем уже отчаявшись, он встал, перешел в гостиную, улегся на диван, включил ящик без звука и тупо смотрел одну за другой передачи о животном мире. Он был вымотан донельзя, но задремать смог только в начале седьмого.

А в семь Люси была уже на ногах. Шарко предложил ей остаться дома, хоть немножко отдохнуть, но она ответила, что чувствует себя лучше, может идти на работу — и даже плотно позавтракала… все это без малейшего намека на случившееся накануне. Комиссар, со своей стороны, тоже делал вид, будто все в порядке. Он выпил крепчайшего кофе, оделся, и ему даже удалось улыбнуться, когда они прощались.

Уходя из дому, он предупредил подругу, что появится на работе не раньше полудня, потому что надо пообщаться со всяким начальством по поводу восстановления испорченных документов. Около восьми они молча поцеловались и направились кто куда: Люси — в сторону набережной Орфевр, а Шарко отнюдь не к начальству, но — к исправительному учреждению близ Мо-Шоконен-Нефмонтье, за пятьдесят километров от Парижа.

Еще одна ложь. Вдобавок ко всем прочим.

У Феликса Булара из административного отдела предостаточно связей, и он легко устроил комиссару свидание с Лоиком Мадером в девять утра. Пенитенциарный центр, построенный в 2005 году, оказался похожим на большой военный корабль, застрявший во льдах. Кроме обитателей следственного изолятора почти на шестьсот мест, в этой впечатляющей бетонной громаде содержались еще около двухсот человек с длительными сроками заключения.

В проходной, где уже толпились мужчины, женщины и даже дети — осколки семей, лишившихся отца, мужа или брата, — он предъявил паспорт, ничуть не поврежденный, поскольку лежал дома, в столе, когда комиссар ездил в Шамбери. Выйдя во двор, заметил, что многие идут не в то здание, куда к посетителям приводят заключенных, а в другое, совсем новенькое, стоящее в сторонке. Перекинулся несколькими фразами с надзирателями, узнал, что в тюрьме проводится эксперимент, связанный с семейными встречами, и что в рамках этого эксперимента близким выделяются для свидания с заключенными квартирки на территории центра.

Потом он вместе еще с десятком посетителей прибыл в общий переговорный зал, где стояли столы и стулья: заключенные садились напротив своих гостей, ничто их, кроме ширины стола, не разделяло. Здесь смешались все социальные слои, все цвета кожи. Все на виду, ни для кого никаких исключений.

В 8.55 Франк сел на указанное ему место.

В 9.00 надзиратели стали приводить заключенных — одного за другим, медленно, спокойно. Шаркающие шаги, скрип стульев, звуки поцелуев… Комиссар чувствовал себя среди всего этого не в своей тарелке, нервы были натянуты — и не без оснований: он же явился сюда не по собственной воле. Его вели, им руководили с самого начала. Он просто пешка, которую двигает невидимый игрок…

Шарко невольно выпрямил спину, когда напротив уселся тот, к кому он приехал: высокий худой мужчина, стильно одетый — в широкие джинсы и фирменную куртку от спортивного костюма. Экий красавец, подумал Франк, тонкие черты, длинные черные брови, чуть раскосые глаза — видимо, есть азиатские корни… Несмотря на то что жить этому Мадеру в тюрьме, должно быть, совсем не просто, выглядит он моложе своих лет…

— Лоик Мадер?

Заключенный кивнул:

— Они сказали, что со мной приехал повидаться какой-то Франк Шарко. Ты полицейский, что ли? Ну и чего тебе от меня надо?

Мадер сидел в небрежной позе, руки в карманах куртки. Шарко положил свои на стол ладонями вниз, всмотрелся в собеседника:

— Лоик Мадер, сорок пять лет. Приговорен к двадцати годам за убийство ювелира, совершенное в две тысячи шестом году. Вы хватили через край: две пули в грудь из триста пятьдесят седьмого, потом гонки по окрестностям и по окружной дороге… Прямо как в кино…

Арестант, сжав губы в ниточку, спокойно посмотрел в сторону надзирателей, бродивших по проходам между столами.

— Красиво говоришь, но, во-первых, я это и так знаю наизусть, а во-вторых, это не объясняет, какого черта тебе от меня надо.

Комиссар сменил тон:

— Ты отлично знаешь, чего я хочу.

Мадер покачал головой:

— Прости, но понятия не имею.

Шарко вздохнул:

— Ладно, в таком случае придется освежить твою память. Я ищу человека, который недавно приходил к тебе сюда. Я могу, конечно, узнать его имя из журнала регистрации посетителей в проходной, но предпочел бы услышать от тебя, а заодно и выяснить, зачем он к тебе приходил.

— А зачем бы мне раскалываться? Что я буду с этого иметь?

Полицейский решил сблефовать:

— «С этого» ты получишь возможность не быть обвиненным еще в одном убийстве.

Мадер расхохотался:

— Меня не обвинят в убийстве? А как, интересно, меня могут обвинить — сейчас? Оглянись вокруг, amigo![30] Я сижу в камере, и мне тут валандаться еще полтора десятка лет! Чё, не понял?

— Имя, пожалуйста.

Заключенный пожал плечами:

— Ты промахнулся, парень. Никто ко мне сюда не приходил. Ищи того, кто тебе нужен, где-нибудь в другом месте. А что еще за история с новым убийством? У нас есть полчасика, — может, побалакаем малость? Дни тут тянутся долго, ну и всякий гость как подарок. Даже если он полицейский.

Шарко вынул из кармана сложенный вчетверо листок, развернул и положил перед Мадером:

— Вот про это мне расскажи.

Мадер взял в руки бумажку, всмотрелся в график с несколькими синими пиками и отложил:

— Что еще за хрень? Почему там, внизу, моя фамилия?

— Это твоя ДНК. Точнее — ДНК, выделенная из твоей спермы.

Комиссар заметил, как побледнел его собеседник, и наклонился над столом, чтобы стать к нему ближе:

— Я нашел образец спермы в стеклянной пробирке, обыскивая берлогу серийного убийцы, которого шлепнул девять лет назад. Твоя сперма не могла сама по себе долететь отсюда туда. Ты надрочил в сортире — или не знаю где, а потом, само собой, нашел способ кому-то свою сперму передать. Вот мне и надо выяснить имя того, кому ты отдал пробирку.

Шарко почудилось, что сидящий напротив него человек сейчас рухнет, губы Мадера задрожали.

— Моя сперма… Это… это невозможно…

— Уверяю тебя, все именно так и есть. И давай-ка назови имя.

Заключенный встал, провел рукой по лбу, отодвинул стул, но, стоило охраннику взглянуть на него с подозрением, сел на место. Шарко помахал надзирателю рукой: дескать, все в порядке — и вернулся к разговору:

— Ну?

— Когда это было? Когда ты нашел сперму?

— В пятницу ночью. Пробирку хранили во льду, чтобы содержимое не испортилось.

Мадер закрыл лицо руками и прохрипел:

— Глория… Глория Новик…

Шарко нахмурился, в голове сразу же промелькнуло воспоминание.

— У единственной известной мне Глории Новик шрам от правого глаза через всю щеку, — сказал комиссар. — Награда от клиента с несколько извращенными вкусами, полученная еще в ту пору, когда она стояла на панели.

— Она-она, — выдохнул Мадер. — Значит, ее знакомый полицейский — это ты? Вот теперь я вспомнил. Она же говорила мне о тебе, Шарк…

Комиссар провел тыльной стороной ладони по губам, ему было мало сказать тревожно, он сильно разнервничался. Глория Новик — бывшая проститутка, которую лет десять назад он вытащил с панели, потому что она помогла ему в деле об убийстве и оказалась из-за этого в опасности. Они с Сюзанной в то время поддерживали Глорию, пока та не устроилась на работу и не получила возможность себя содержать, Сюзанна и Глория тогда подружились… Даже и при том, что Шарко с тех пор, как погибла его жена, Глорию не видел (она приходила на похороны), теплое чувство к ней у комиссара сохранилось навсегда и он по-прежнему воспринимал ее как младшую сестренку.

Он смотрел Мадеру в глаза. Он ничего не понимал.

— Значит, это Глория отвезла туда твою сперму? Зачем?

— Да откуда ж мне знать-то? — Мадер снова вскочил, он уже не мог усидеть на месте. — Она приезжала в прошлую среду, мы с ней пошли в дом для свиданий, нам разрешили пробыть вместе четверть часа, мы наскоро перепихнулись, и она сразу уехала. Никакой пробирки со спермой не было, сперму она увезла в себе… — Мадер потянулся через стол и схватил Шарко за грудки. — Что это за дела, я тебя спрашиваю?

34

— Поразительно… До чего же она интересная, эта старая фотография!

Люси сидела рядом с Фабрисом Люнаром, одним из химиков лаборатории, входившей в состав научной полиции, усталая, измученная, невыспавшаяся. Сидела и думала только о том, что было вчера в лесу Комб-ла-Виль, где она — прямая, будто гробовая доска, — стояла на снегу босиком. Люси не помнила, как разулась, она и холода-то не ощущала…

Словно была в другом месте, словно была вне своего тела.

Тем не менее, как бы ни волновал ее вчерашний день, надо сосредоточиться: Люнар ждет, пока она вернется, чтобы начать рассказ. Этому ученому-химику лет тридцать или около того, выглядит он подростком, но слывет настоящим эрудитом во всем, что касается техники, энциклопедистом, способным наизусть продекламировать никому не понятные химические формулы, которые он-то знает как свои пять пальцев. Только что Фабрис проглядел фотокопии страниц тетрадки, найденной в подвале дома серийного убийцы, вкладных листков и превосходную репродукцию полусожженной черно-белой фотографии…

— Альберт Эйнштейн, создатель теории относительности, один из самых гениальных физиков всех времен. Мария Кюри — единственная женщина, удостоенная Нобелевской премии дважды: по физике — в тысяча девятьсот третьем и по химии — в тысяча девятьсот одиннадцатом. Первую, вместе с Анри Беккерелем, она получила «за выдающиеся заслуги в совместных исследованиях явлений радиации»; вторую — «за выдающиеся заслуги в развитии химии: открытие элементов радия и полония, выделение радия и изучение природы и соединений этого замечательного элемента»… Именно Мария придумала и сконструировала во время Первой мировой войны передвижные рентгеновские пункты, приводившиеся в действие присоединенной к автомобильному мотору динамо-машиной, и помогла спасти многих солдат. Эти мобильные диагностические аппараты прозвали на фронте «маленькими Кюри»… Я уж не говорю об Институте Кюри и обо всем хорошем, что еще она сделала для человечества за годы своей карьеры. Великая, великая женщина!

— Ни секунды в этом не сомневаюсь. А третий тут кто?

— Сванте Август Аррениус — выдающийся шведский физикохимик, он тоже получил Нобеля в тысяча девятьсот третьем, но по химии, а кроме того, был необыкновенно одарен в математике, физике и других науках. Такой… своего рода великий прорицатель…

Люси всмотрелась в третьего персонажа на снимке. Высокий лоб, усы, черная бабочка на шее… Аррениус, шведский химик. Как его-то сюда занесло, в это уравнение с тремя известными?

— А они часто встречались — вот так, втроем? — спросила Люси.

— Вряд ли. Ну, разве что во время больших научных конгрессов. Подобные сборища великих помогали в ту эпоху продвинуться вперед в таких областях, как квантовая механика, теория относительности, ядерная физика… в общем, во всех, где приходится иметь дело с бесконечно малыми величинами… В разных городах Европы тогда довольно часто собирался этакий научный бомонд, хотя некоторые ученые ненавидели друг друга — как, например, Эйнштейн и Бор или Гейзенберг и Шрёдингер… Во время конгрессов одни научные кланы разбирали по косточкам теории других и могли оставить от них разве что мокрое место с помощью чудовищного вида математических выкладок, и все со всеми были знакомы, без исключения. Хорошо известна, к примеру, фотография Эйнштейна в фетровой шляпе и с трубкой, что-то обсуждающего с Марией Кюри на природе… — Люнар навел лупу на фотографию из тетрадки. — Эйнштейну тут, похоже, лет сорок, Марии Кюри — пятьдесят. Думаю, снимок сделан в двадцатых годах, вряд ли раньше и точно не позже, потому что Аррениус умер в двадцать седьмом. Это время, когда только начинали разрабатывать квантовую теорию, только начинали по-настоящему познавать строение материи и весьма примечательными способами подступаться к атому. — Он кивнул в сторону своих сотрудников. — Слухи здесь распространяются быстро. В лаборатории все уже в курсе, до чего кошмарное у вас, в уголовке, нынче дело. Имею в виду историю с рукописью, замерзшими озерами и анабиозом… Совершенно необычное и просто жутковец…

— Да уж, необычное — и по принципу «хуже не бывает»…

— Точно, это я и хотел сказать. — Люнар отложил лупу и ткнул пальцем в Аррениуса. — У него есть работы, темы которых могли бы, мне кажется, тебя заинтересовать.

— Ну-ка?

— Его буквально завораживал холод. Он часто ездил на Север, изучал проблемы гляциации, то есть образования льда, искал объяснение таким причудам климата, как ледниковый период, исследовал воздействие низких температур на химические реакции и на разные организмы… — Теперь Фабрис протянул руку к полкам с книгами по химии, Люси вся превратилась в слух. — Возьми любой из этих трудов — и непременно встретишь там описание его экспериментов. Аррениус стоял у истоков хорошо известного в научных кругах закона о том, что скорость и полнота химической реакции зависят в том числе и от температуры. Ладно, попробую объяснить понятнее. Закон этот говорит вот о чем: чем ниже температура, тем медленнее протекает реакция между химическими соединениями, сложными веществами.

— Ага, ясно: чтобы трупы не разлагались, их помещают в морозильник.

— Вот-вот, прямая отсылка к закону Аррениуса! А если температура близка, например, к температуре кипения жидкого азота, можно сказать, что химические реакции в принципе невозможны: все молекулы замирают. Ничего не испаряется, ничего не образуется, — если угодно, так, будто Господь остановил время.

Люси медленно покачала головой, надо было навести хоть какой-то порядок в скачущих мыслях.

— Холод, химия… Да, все это имеет прямое отношение к нашему делу.

— Похоже, да. Не знаю, есть ли и тут какая-никакая связь, но Аррениус месяцами жил зимой в Исландии, исследуя холод. Он привозил оттуда в Швецию пробы льда, чтобы сделать анализы с целью датировки. А знаешь, чего в Исландии особенно много?

— Вулканов?

— Угу, а стало быть, и скованного льдом сернистого водорода. А если я правильно понял, то лед и сероводород — два основных элемента вашего расследования.

— То есть эти трое ученых прямо связаны с пресловутой рукописью, из-за которой случилось столько смертей, так?

— Либо все трое, либо кто-то один из них, знакомивший двух остальных с результатами своей работы. Да, конечно, они могут быть прямо связаны с рукописью, иначе с чего бы их фотографию поместили между страницами этой тетрадки?

— Еще что-нибудь удалось выяснить?

— Пока нет. Но я хочу еще порыться в этой истории с пробами льда в Исландии. Должны были остаться какие-то следы, научные отчеты в старых архивах, типа того. Дай мне еще несколько дней.

Энебель поблагодарила Фабриса и вернулась на третий этаж дома 36 по набережной Орфевр. В отведенном им кабинете оказалось пусто. Компьютеры включены, на столах — документы, кажется, что все брошено в разгар работы… Но куда же все подевались-то? А Шарко где? Неужели до сих пор не покончил со своими бумажками в административном отделе?

Она двинулась вдоль коридора и, подойдя к двери кабинета Белланже, услышала его голос, но, стоило ей постучать, за дверью сразу же стало тихо. Начальник их группы открыл ей только несколько секунд спустя.

Лицо у Никола было смертельно бледным. Заглянув через его плечо в комнату, Люси увидела там Робийяра и Леваллуа, сидевших за столом рядом с включенным эпидиаскопом, который отбрасывал на противоположную стену прямоугольник света. Коллеги Люси выглядели так, словно только что пережили глубокий обморок, а Леваллуа шумно вздохнул, проведя по лицу руками.

— Что тут у вас такое происходит? — удивилась Люси. — Сам дьявол вам явился или как?

— Да почти…

Белланже колебался. Он все еще стоял в проеме двери, не пропуская Люси в кабинет, и был похож на космонавта, которого минуту назад вытащили из центрифуги после проведенной там ночи…

— Новости из Шамбери. Этот монах, ну, то есть аббат Франсуа Дассонвиль, действительно причастен к делу.

Люси сжала кулаки:

— Нисколько в этом не сомневалась.

— При обыске в его доме нашли тщательно припрятанную пачку фотографий, ужасных, чудовищных. На них — дети… И я не знаю, стоит ли после вчерашнего происшествия в лесу…

Люси больше не слушала.

Она оттолкнула Белланже и ворвалась в комнату.

35

Гарж-ле-Гонесс[31].

Спальный район. Унылые многоэтажные дома. Велосипеды, горшки с засохшими растениями, пластмассовые Деды Морозы, привязанные к перилам маленьких балкончиков. Шарко влетел в холл чуть менее уродской, чем остальные, башни, в которой, по словам Мадера, жила Глория Новик, бросился, толкнув парнишку, который курил на ступеньках косячок, вверх по лестнице, на пятом этаже, задыхаясь, постучал в дверь и, не дождавшись ответа, нажал локтем на ручку.

Дверь распахнулась.

Он подумал, что дверь не зря открыта, что здесь его ждут, и осторожно, понимая, как легко попасть в ловушку, прошел в прихожую. Без оружия он чувствовал себя мальчишкой, которому отовсюду грозит опасность, хотя, с другой стороны, вся эта цепь загадок, все эти кусочки пазла, которые надо было сложить в картинку, давали понять, что необходимости в оружии нет. Во всяком случае — пока.

Чего от него хотела Глория? Неужели она с самого начала участвовала во всем этом маскараде? Нет, как можно в такое поверить… И как удержаться и не представлять себе другое — ужасное, самое страшное, постоянно всплывающее в сознании.

В квартире-студии вроде бы все было в порядке. Одежда, книги, безделушки… Чувствовалось, что тесно, что не хватает места. В те времена, когда Шарко еще знался с Глорией, она работала кассиршей в супермаркете и пахала как ненормальная, чтобы вылезти из нужды. Храбрая девчонка, но ей никогда не везло в жизни. Лоик Мадер — лишнее тому доказательство.

Шарко ни до чего не дотрагивался, не хотел оставить отпечатки. Сердце у него сжалось, он прошел в спальню. Кровать была застлана, в углу он заметил несколько пар обуви и кое-какую одежку. Так… вот рамка с фотографией… это арестант… Должно быть, Глория по-настоящему влюбилась, если так держится за человека, которому еще пятнадцать лет сидеть за решеткой. И другая фотография — здесь сама хозяйка квартиры на берегу моря, красивая женщина под сорок, в самом расцвете. Женщина, которой удается успешно скрывать годы, проведенные на панели. Вот только этот шрам — от него ей вовек не избавиться…

Комиссар заглянул в ванную и именно там обнаружил один из ключей к тайне.

На зеркале было написано губной помадой: «2° 21′ 45″ E». Вторая часть координат GPS-навигатора. Почерк ровный, четкий. Женский. Чтобы так аккуратно написать, требовалось потратить время.

Шарко записал координаты и вышел из квартиры, где пробыл меньше пяти минут. Не забыл закрыть за собой дверь. Спустился, сел в машину, внес в собственный навигатор новую информацию, дополнив ту, что была найдена на приклеенной к контейнеру для мороженого бумажке. Теперь получилось: «48° 53′ 51″ N; 2° 21′ 45″ E».

Сработало! Навигатор обозначил направление — самая окраина квартала Порт-де-ла-Шапель, Восемнадцатый округ Парижа. Маленькая карта на мониторе показывала, что конечная точка маршрута находится не на шоссе, а поблизости от железной дороги.

Он сорвался с места, повинуясь голосу из навигатора. Внутри его все кипело: этот голос казался ему голосом его противника, и противник играл с ним, манипулировал им! Шарко подумал о внезапно вернувшейся в его мир Глории. Она столько значила когда-то для него и для Сюзанны… Слишком много воспоминаний теснилось в голове, слишком много и чересчур сильно ранящих…

Комиссар ехал с серьезным превышением скорости и полчаса спустя приблизился к месту назначения. Обогнул круглую площадь, и пейзаж изменился. Прямые и оживленные городские улицы уступили место дороге, которая тянулась вдоль бесконечных товарных складов и пакгаузов, вдоль стоянок, принадлежавших транспортным компаниям. Везде — машины, замершие, выстроившиеся гуськом у причалов для погрузки. Бесконечные поля асфальта, пустые проезды, где белый снег основательно исчерчен следами шин. «Рено-21» двигался теперь по промышленной зоне, вот-вот уткнется в тупик. Все. До цели, обозначенной на навигаторе, осталось еще с полкилометра, но на автомобиле туда не подъедешь, надо идти пешком.

Шарко выбрался из машины, надел перчатки, шапку, застегнул наглухо куртку, взял в руки навигатор. Было по-прежнему морозно, ветер выстуживал лицо так, что начинали ныть зубы. Где-то вдалеке визжали электропилы, урчали моторы. Воздух казался наэлектризованным, небо — грязным, оно походило цветом на суглинок.

Комиссар чуть ли не бегом пересек замерзший пустырь и оказался над явно заброшенной веткой железнодорожных путей. Осмотрелся. На горизонте — дома-башни, линии высоковольтных передач, ближе — какие-то полуразрушенные строения… Он вдруг понял, что находится, скорее всего, у Малого пояса — железной дороги, окружавшей Париж и оказавшейся ненужной еще в тридцатые годы[32]. С тех пор здесь хозяйничала снова вступившая в свои права природа.

Шарко перелез через шаткое ограждение, спустился на рельсы, подобрал с земли увесистую железяку и повернул направо — как предписывала линия на экранчике.

Под ногами то и дело скрежещут выступающие из-под смерзшегося снега камни, здесь еще холоднее, чем в других районах, наверное, потому, что уж очень велики эти пустые пространства и ветер гуляет по ним как хочет… Полицейский прошел по длинному туннелю, вход в который почти зарос. Разбитые лампочки, пористые, сочащиеся влагой кирпичи… Темно, мрачно, безжизненно… Снаружи рельсы уходили все дальше между голыми стволами… По обе стороны дороги еще некоторое время тянулась городская застройка, но вот и она окончательно уступила место кустарникам, везде — только кусты, кусты и кусты, сколько видит глаз.

Шарко не терял бдительности, постоянно озирался. Пасут ли его, вот прямо сейчас — пасут? Он пытался разглядеть силуэт, тень на насыпи, следы на снегу — нет, все напрасно. Навигатор показывал, что надо пройти еще двести метров, не меняя направления. Комиссар пригляделся к тому, что ждало его впереди, и сердце его ёкнуло: рядом с железнодорожными путями виднелось единственное строение — изрисованная граффити будка стрелочника.

Он знал, что встреча предстоит именно там, он был так в этом уверен, словно маршрут выжгли каленым железом у него на груди. Он выключил навигатор, засунул прибор в карман, пригнулся и почти побежал, продираясь между кустарниками.

Что ждало его там, впереди? Еще одно послание?

Или…

Комиссар крепче сжал свое случайное оружие.

Подойдя к будке и стараясь не шуметь, он обогнул строение сзади и поднялся по лесенке. Стекла были разбиты, осколки валялись на ступеньках, хрустели у него под ногами. Дышал он со свистом, изо рта вырывались и таяли в морозном воздухе облачка пара. Столица казалась невероятно далеко, хотя она была тут, рядом, вокруг…

Полицейский толкнул ногой дверь — уже высаженную.

Ужас, который ему открылся, был как пощечина.

На полу, привязанная к бетонному столбу, лежала женщина. Синюшное лицо распухло так, что глаза превратились в узкие, едва заметные щелочки, правая скула была разбита, пятна просочившейся сквозь ткань крови на брюках и шерстяном свитере теперь почти уже высохли, расчертив одежду пурпурными полосами.

Рядом валялся окровавленный железный лом.

Шарко бросился к женщине, наклонился и невольно вскрикнул, увидев, как между губами несчастной надувается кровяной пузырь.

Это неузнаваемое существо еще не рассталось с жизнью.

На лбу у жертвы чем-то острым вырезали код: «Cxg7+». По правой щеке от глаза тянулся шрам — след старого ранения.

Глория…

— Глория!

Полицейский — в совершенной панике, со слезами на глазах — присел на корточки. Как к ней прикоснуться, он не понимал: казалось, дотронешься — она развалится на кусочки. Он заговорил с несчастной, попытался успокоить, повторял, что теперь ее спасут, он подобрал осколок стекла и перерезал толстые веревки, которыми были связаны ее распухшие полиловевшие запястья. Глория, когда он отвязал ее, свалилась мешком на бок, дышала она с трудом и едва слышно стонала. Ноздри ее были забиты сгустками свернувшейся крови.

Несколько секунд ушли на то, чтобы преодолеть ощущение растерянности и бессилия. Да, у него в кармане новенький мобильник, он мог бы позвать на помощь, но… Но если он позвонит в полицию, там узнают о сперме, о его обращении в бельгийскую фирму, и ситуация полностью выскользнет у него из рук. Когда он шел сюда — видел больницу, самое большее километрах в двух. Комиссар осторожно поднял Глорию с пола и понес, боясь уронить, — женщина казалась ему такой хрупкой.

Спустившись по лесенке, он двинулся вдоль железнодорожных путей. Сил не было, все мышцы жгло как огнем, он больше не мог, не мог… но он собрался с духом и побежал. Быстрее, быстрее, злоба, ожесточение — вот что помогало ему сейчас… Глория, иногда вынырнув из отключки, прижималась к нему, как ребенок, пыталась говорить, но из разбитых губ вылетали только нечленораздельные звуки. Ее вырвало на костюм Шарко чем-то белесым.

— Держись, Глория, умоляю тебя, держись. В двух минутах отсюда больница. Потерпи всего две минутки, слышишь?

Комиссар увидел, что у несчастной выбиты зубы, и ярость его возросла. Какой зверь мог так ее отделать? Что это был за монстр — тот, кто извлек из нее сперму и поместил в пробирку? Франк все так же осторожно положил женщину на заднее сиденье машины, сел за руль и рванул в больницу — ту, что видел по дороге сюда, ближайшую. Ему было плевать на красный свет и правила движения, плевать на то, по какой стороне ехать.

Глорию, к тому времени уже окончательно потерявшую сознание, госпитализировали в отделение скорой помощи больницы Фернан-Видаля. Принял ее дежурный врач Марк Жувье в 11 часов 17 минут. Доктор записал в истории болезни, что пациентка потеряла очень много крови, что у нее огромное количество травм и изо рта продолжает сочиться белесая пена. Через несколько минут Глорию увезли в операционный блок.

А Шарко занялся бумажками. Руки и ноги у него дрожали, но он изо всех сил старался скрыть, как разъярен и как взволнован. Показав доктору в подтверждение своих слов испорченное служебное удостоверение, он представился офицером Уголовной полиции, которая уже занимается этим делом. Стало быть, нет никакой необходимости извещать ближайший комиссариат. То, что у него нет напарника, на минутку смутило одного из сотрудников приемного покоя, но комиссар нашел нужные слова и сумел запудрить ему мозги. В последнее время он привык врать…

Нетушки, ни один полицейский со стороны сюда не придет и не сунет носа в его дела!

Вернулся доктор Жувье — мужчина лет тридцати пяти, с выбритой налысо головой, с виду такой же усталый, как сам Шарко. На докторе был голубой хирургический костюм и резиновые перчатки в желтоватых пятнах бетадина[33].

— Думаю, она пробудет на столе дольше, чем мы рассчитывали: возникли осложнения…

— Что значит — «осложнения»?

— Простите, но пока я не могу сказать больше. Вам лучше пройти в зал ожидания или уйти совсем, только, ради бога, не бродите здесь по коридору, это бесполезно.

Шарко порылся в карманах:

— У вас не найдется листка бумаги? Визитки кончились.

Врач вырвал листок из блокнота, протянул комиссару, тот записал там свой новый номер:

— Позвоните, пожалуйста, как только станет известно хоть что-нибудь.

Жувье кивнул в знак согласия, сунул листок в карман, покусал губы:

— То, что с ней сделали, ужасно. Если она выскочит, никогда уже не будет такой, как прежде. — Он немножко помолчал, затем добавил: — Вы знаете, что у нее вырезали на лбу? Можете понять, что означает «Cxg7+»? — Шарко покачал головой, доктор продолжил, и лицо его было очень серьезным. — Это запись шахматного хода. Конь взял фигуру на g7, и король оказался под шахом.

Шарко тут же вспомнил предыдущую записку: «После 20-го шага покажется, что опасность на время отступила…» А если это не шаг, если — ход? Двадцатый ход в шахматной партии? Но что тогда за партия, между кем и кем?

Доктор попрощался и исчез за двустворчатой дверью.

Комиссар вышел из больницы, сел в машину, размахнулся и вмазал кулаком по приборной доске. Так сильно, что кости руки хрустнули.

Потом он поехал домой, переоделся, спустился в подвал и выбросил измазанный рвотой костюм в помойку.

И поклялся себе найти палача во что бы то ни стало.

Найдет его — и убьет.

36

Никола Белланже, нахмуренный, весь на нервах, метался по комнате с плотно закрытой дверью. Шторы были задвинуты, мирно жужжал вентилятор эпидиаскопа. Никто не шевелился, время словно застыло, только Люси, тоже разнервничавшись, ерзала на стуле. В конце концов руководитель группы остановил взгляд на ней:

— Пьер Шантелу позвонил мне где-то с час назад. Вчера утром к ним пришло подтверждение из картотеки: да, синий «меган» действительно принадлежит Франсуа Дассонвилю. Благодаря вашим с Шарко показаниям и тем элементам, которые у него к тому времени уже имелись в деле, он получил официальное разрешение обыскать дом аббата.

Никола схватил со стола бумажный стаканчик и, поскольку тот оказался пустым, смял его и раздраженно метнул в урну. Люси редко видела шефа настолько не в себе.

— Когда они приехали, Дассонвиль по-прежнему отсутствовал и, судя по следам на снегу, не возвращался домой после вашего туда позавчерашнего визита. Самая достоверная гипотеза на сегодняшний день — он, возможно, уехал совсем. Жандармы займутся католическими кругами, допросят прежних настоятелей и так далее. Я очень рад, что нам хотя бы со всей этой путаницей разбираться не придется.

Найдя на столе распечатку фотографии Дассонвиля, он подвинул снимок ближе к Люси:

— Вот он — лет десять назад. Кое-что насчет него гренобльские жандармы уже разнюхали. Известно, например, что в тот день, когда были сожжены монахи, — год шел, напоминаю, тысяча девятьсот восемьдесят шестой, — Дассонвиль вроде бы находился в Риме, — предполагалось, будто он участвует в серии международных конференций и конгрессов по проблемам науки и религии…

Пока Люси разглядывала фотографию, Робийяр вытащил свою вечную лакричную палочку и принялся жевать. У Дассонвиля было костистое лицо, впалые щеки, небольшая черная бородка. Люси вспомнился профессор Турнесоль из «Приключений Тинтина».

— И еще есть его биография. Жизненный путь, надо сказать, весьма нетипичный. Сначала он учился в философском институте на границе с Италией, затем отправился в аббатство Нотр-Дам-дез-Ож. Настоятелем там в то время был прелат, в общем-то понимавший тягу Дассонвиля ко всему, что связано с наукой, в монастыре была огромная библиотека и свой ботанический сад, так что будущий наш подозреваемый мог все свободное время посвящать изучению естественных наук. В семидесятых он уехал на два года в Париж — учиться в Институте физики, где, помимо обязательных дисциплин, занимался ботаникой, органической химией, энтомологией… ладно, всего перечислять не стану. Было опубликовано несколько его работ по проблемам скорости и самого процесса разложения органики в живых организмах. Когда умер принявший в свое время Дассонвиля прелат, он сам стал настоятелем монастыря… Короче, мы имеем дело не просто с монахом, а с монахом, открытым миру, умным, образованным, вхожим в научную среду и знакомым с огромным количеством ученых — иными словами, с человеком, которого вполне могла интересовать рукопись.

Говоря, Белланже терзал шариковую ручку, без конца нажимая на штырек, отчего стержень то высовывался наружу, то прятался обратно.

— Всю вторую половину вчерашнего дня шестеро ребят Шантелу обшаривали его дом. Перерыли все снизу доверху. И нашли в конце концов конверт с фотографиями, тщательно упрятанный внутри одной из набитых соломой голов — охотничьих трофеев. Нашли и другие тайники — уже пустые. Конверт был очень старый, пыльный… Жандармы подумали, что Дассонвиль попросту забыл о нем, когда доставал остальное, прежде чем скрыться.

Завибрировал мобильный Белланже. Никола глянул на экранчик и нажал клавишу, отключая вибрацию.

— Шантелу отсканировал эти снимки и прислал мне мейлом. Десять фотографий, которые мы тут посмотрели как раз перед твоим приходом.

Люси молча сглотнула слюну. Она тупо смотрела на исходивший из проектора световой конус, в котором плясали пылинки. Этот пучок лучей транслирует смерть, она была в этом уверена.

— Ну что, запускаю?

— Я готова.

Но руководитель группы все еще колебался. Он обвел взглядом подчиненных, всматриваясь в каждого, — заметно было, что он боится за Люси… В конце концов Никола вздохнул и включил проекцию.

Люси прижала кулак ко рту. На первом снимке она увидела голого ребенка с чисто выбритой головой, лежавшего на металлическом столе — таком, на каких обычно делается вскрытие. Глаза ребенка были широко раскрыты, но, казалось, смотрели в пустоту. Жив он, нет? Непонятно. Снимок, сделанный, судя по всему, перед каким-то хирургическим вмешательством, был цветной, тона холодные, кожа ребенка выглядела неестественно белой.

И на этой неестественно-белой коже… Люси бросило в дрожь: на груди ребенка, слева, она увидела татуировку — что-то вроде дерева с шестью ветвями, а внизу номер: «1210». Внутри у нее все сжалось от боли, ужаса и отвращения, но она попыталась не растерять собранности — надо было запомнить каждую мелочь, каждую деталь. Облицованные белой плиткой стены, кусочек хирургической, не дающей тени лампы в кадре, стерильный вид комнаты…

— Операционная… — выдохнула она. — Господи, что они намеревались делать с малышом?

Белланже молча перешел к следующему снимку. Еще один ребенок с татуировкой — точно в том же положении. Еще одно бледное личико, другие, но такие же неподвижные руки-ноги, и этот тоже — на операционном столе. Сколько ему лет? Десять?

Теперь снимки шли один за другим — чередой эпизодов кошмарного сценария. И всякий раз на столе лежал другой мальчик.

— Ты в порядке? — спросил Белланже, пытаясь изобразить, что сам-то он спокоен.

— В порядке…

— Номера под татуировкой разные, от семисот до полутора тысяч. Что они означают, нам на сегодняшний день неизвестно.

Он заметил, какими огромными, словно хотели вобрать в себя максимум света и информации, стали глаза Люси.

— А теперь смотри очень внимательно.

Никола нажал кнопку «дальше», и на стене возник следующий снимок. На этот раз грудь мальчика пересекал длинный шрам, совсем свежий, как будто ребенка только что прооперировали и зашили.

Люси нахмурилась и слегка наклонила голову:

— Похоже, мальчик тот же, что на первой фотографии?

— Он, — подтвердил Белланже.

Программа позволяла поставить рядом два снимка, и Белланже этой возможностью воспользовался. Теперь слева на импровизированном экране был мальчик с нетронутой грудной клеткой, справа — с длинным швом. Татуировка и число под ней — совершенно одинаковые: «1210». На первом снимке глаза ребенка были широко открыты, и в них плескался страх. Люси застыла на стуле, не в силах шевельнуться, но она не могла допустить, чтобы с ней произошло то же, что во время аутопсии Кристофа Гамблена, и старалась сохранять хладнокровие.

— Что с ним сделали?

— Так, мне кажется, зашивают грудную клетку, когда оперируют на сердце, — медики скажут точнее. Выжил ли ребенок после этой операции, понять трудно. Сейчас отправлю экспертам фотографии. Янник Юбер из научной полиции тоже займется этими снимками и попытается вытащить из них все, что только можно: место, время… пусть даже, как мне кажется, ни к чему это и не приведет…

Никола замолчал, потер ладонью лоб. Кожа у него под глазами набрякла, обвисла. Леваллуа встал, прислонился к стене — ему было трудно дышать.

— Думаю, Валери Дюпре удалось вырвать у них одного из этих мальчиков, — продолжал Белланже. — Не знаю, каким образом она это сделала, но сделала. И сунула ему в карман бумажку со своим именем и номером департамента — скорее всего, потому, что обстоятельства вынуждали журналистку с ребенком расстаться. После чего, как я предполагаю, этот мужчина в куртке цвета хаки напал на след мальчонки, нашел его в больнице, похитил и убил.

Люси наконец удалось отвести глаза от стены со снимками, и она приняла от Белланже эстафету:

— Дассонвиль пытками заставил Кристофа Гамблена говорить, узнал от него о существовании Филиппа Агонла, добрался до того и постарался избавиться от всего, что могло бы направить розыск по верному пути. К счастью, ему не хватило времени найти записи об анабиозе, спрятанные за кирпичами.

— Пока все сходится…

— Этих детей клеймили, как скот, номерами и татуировкой со странным символом, оперировали, фотографировали перед операцией всех и только одного из них — после нее. Что бы это могло быть? О чем может идти речь? О пересадке органов?

— Мы тоже думали об этом, — ответил Робийяр, — но это никак не вяжется с состоянием здоровья ребенка из кретейской больницы. Вспомните, какой он был плохонький… Да и кому нужны сердце с аритмией или больные почки?

— Хм… в таком случае, может быть, наоборот, ему собирались органы пересаживать?

Вопрос повис на несколько секунд в воздухе. Наконец Белланже ответил — тоже вопросом:

— С какой целью?

— Не знаю. А что, если это научный эксперимент? И татуировка с числами должна иметь какой-то смысл? Как знак качества.

— Мы искали, исследовали символику сект, присматривались ко множеству штук такого рода, но нигде ничего похожего…

— Может быть, у этих мальчиков есть что-то общее, некая характеристика, которая и заставила интересоваться именно ими?

Белланже согласился, правда отнюдь не с энтузиазмом:

— Результаты анализов крови ребенка должны прийти завтра утром — возможно, узнаем какие-нибудь подробности. Нельзя забывать, что, похоже, начало всей этой неразберихи было положено загадочной старой рукописью и что Дассонвиль, очевидно, убил семерых своих собратьев только для того, чтобы сохранить тайну. Да, кстати… Люси, а ты ведь сейчас — из лаборатории? Ну и какие принесла новости по поводу тетрадки и фотографии ученых?

Люси рассказала обо всем, что узнала от Фабриса Люнара, команда снова принялась так и этак складывать кусочки пазла, и тут в комнату вошел Шарко. Люси удивленно на него уставилась: он переоделся в другой костюм, переобулся. Белланже пожал комиссару руку:

— Так. Сейчас мне придется всего-навсего в третий раз — теперь тебе — объяснить, что здесь происходит… Что касается всех остальных, то нам предстоит много кропотливой работы, и мы будем ломать голову до тех пор, пока не докопаемся до истины. Можете идти, ребята.

Шарко и Люси переглянулись. Подчиненные молча разошлись. Белланже закрыл дверь за вышедшими сотрудниками и вернулся к комиссару:

— Прежде чем начать объяснения, должен сказать, что уже получил согласие отдела командировок на то, чтобы один из нас полетел в Альбукерке штата Нью-Мексико так скоро, как только возможно. Паскалю удалось связаться с пиар-службой Военно-воздушных сил США.

— Валери Дюпре там побывала?

— Помнишь, мы нашли у нее фальшивое удостоверение личности? Ну так вот: в их журналах регистрации посетителей никакой Валери Дюпре не оказалось, но Робийяр сообразил спросить, нет ли там Вероники Дарсен. Бинго! Валери Дюпре, она же Вероника Дарсен, приезжала в… — он взял бумажку и прочел, — в библиотеку Академии ВВС США, чтобы порыться там в открытых для посетителей архивах[34]. По телефону военные отказываются сообщить дополнительную информацию, и, если мы хотим узнать, что, какие именно документы, она в этих архивах изучала, надо отправиться туда с официальным запросом от следователя.

— Логично. И вряд ли их можно упрекнуть в том, что перестраховываются.

— Если принять во внимание известное тебе объявление в «Фигаро», можно подумать, что из Альбукерке она отправилась в Эджвуд. Как тут не предположить, что именно начитавшись чего-то в этих архивах, но чего-то все-таки не выудив? Ну и это сработало подобно детонатору… Нам надо понять, что к чему, разобраться, зачем она отправилась в эту дыру, затерянную на просторах Дальнего Запада, причем разобраться как можно скорее. Возможно, здесь ключ ко всему делу.

— Как можно скорее… Щелкнули пальцами — и вот тебе полет в Нью-Мексико… Похоже, они сильно давят там, наверху?

— А ты как думаешь? Читал газеты? Пресса возбудилась, журналюги уже наступают нам на пятки. Я знаю, ты только что вернулся из Шамбери, но… в силах ли ты улететь сегодня в восемнадцать ноль-ноль из Орли (Южный терминал)?

Шарко наклонился, чтобы стать ближе к Белланже, и прошептал:

— Мне нужно попросить тебя об одолжении…

37

В аэропорте Орли было празднично. Тысячи людей с чемоданами и рюкзаками собрались лететь туда, где солнечно: к Антильским островам, в Новую Каледонию, на Реюньон… Влюбленные пары и целые семьи готовились провести рождественские каникулы на белом песочке с бокалом разноцветного коктейля в руках. Несмотря на холода и снегопад, взлетные полосы были идеально расчищены, и рейсы в принципе не отменялись. Люси с Франком пробили себе в толпе путь и добрались до очереди к стойке регистрации своего — на Альбукерке.

— Давай-ка мы всё в последний раз проверим, — предложил Шарко.

Люси уже встала в длинную очередь. Вздохнув, она вынула из нагрудного кошелька пакетик:

— Да ладно тебе, Франк, все в порядке, знаешь же, все в порядке. Смотри! Паспорт, удостоверение личности, следственное поручение международного образца, обратный билет, список мест, где побывала или где оставила следы Валери Дюпре. Теперь устно. Я прилетаю, заселяюсь в отель «Холидей Инн Экспресс», потом иду на базу Киртленда, в Центр документации, при котором архив, и спрашиваю там некоего Джоша Сандерса.

— Он один из тех, кто отвечает за архивы. Он знает, зачем ты туда летишь, и ждет тебя завтра в десять утра. Помни, что это люди военные, и не опаздывай.

— Я его расспрашиваю, потом при необходимости копаюсь в бумажках и возвращаюсь через три дня. Послушай, ты же видишь, все, что надо делать, я знаю наизусть! И все пройдет нормально.

— Ты в точности, не отступая ни на шаг, выполняешь то, о чем мы договорились, ты постоянно на связи, и ты помнишь, что кто-нибудь всегда должен знать, где ты находишься. Да! И ты тепло одеваешься: там так же холодно, как здесь.

— Убедил. Ни на шаг не отступлю от того, что ты говоришь.

Она улыбалась, но Шарко чувствовал, что вчерашнее напряжение не исчезло. Люси закусила губу, заглянула ему в глаза:

— Мне лучше, я в порядке, ты же видишь?

— Вижу, Люси.

— А мне кажется, не видишь. Я не могу тебе объяснить, почему стояла в носках на снегу, но… но такого больше не повторится.

— Тебе не в чем себя упрекнуть.

Они молчали, медленно продвигаясь вперед, к стойке регистрации. Шарко грустил, его угнетало то, что им предстоит разлука на несколько дней, но выбора не было. Монстр, за которым они охотились, зашел чересчур далеко и стал крайне опасен. Нельзя было поручиться, что дома Люси ничто не угрожает. И потом… потом, дальнее путешествие сейчас пойдет ей только на пользу.

Стоя в этой очереди, среди людей, которые посматривали на них и даже простодушно рассматривали, комиссар старался владеть собой, хотя в душе ему хотелось выть. Оплакивать все, что довелось перенести Глории, оплакивать Сюзанну и их дочку, оплакивать Люси, потому что он знал: она несчастна, ей уже никогда не забыть мальчиков, распластанных на операционном столе. Похоже, ребятишкам пришлось испытать ужасные страдания, и никто, никто не смог их спасти… Дюпре попыталась — и пропала. Куда их заведет это расследование? Кто скрывается за всеми этими кошмарами, за всеми этими безымянными трупами?

Люси стояла перед девушкой, проверявшей ее паспорт, и смотрела, как уезжает багаж. Потом они пошли выпить по рюмке. Их снова окружали счастливые люди. Люси всегда любила атмосферу аэропортов — эту особую атмосферу встреч и расставаний — но сегодня…

— Поклянись мне, что мы поймаем тех, кто это делает, Франк.

Шарко уклонился от ответа, только кивнул, прикрыв глаза. Они едва успели сделать последний глоток, как голос из репродуктора объявил посадку. В кармане комиссара завибрировал мобильник, но он оставил телефон без внимания. Франк почти никому не давал своего нового номера — только Белланже и доктору Жувье из больницы Фернан-Видаля.

У входа в зону предполетного контроля Шарко прижал к себе подругу, нежно отвел упавшую ей на щеку прядь светлых волос, шепнул на ухо:

— Когда ты вернешься, все уже будет готово. Я украшу нашу елочку из Шамбери шарами и гирляндами, мы будем есть устриц и пить вино, а если захочешь — вспоминать прошлое… В любом случае у нас получится настоящее счастливое Рождество — я тебе обещаю!

Люси вздохнула и погладила комиссара по подбородку:

— Я хочу сделать тебе к Рождеству подарок… такой особенный подарок, он… я уверена, он тебя тронет… Но из-за всего, что напроисходило в последние дни, я не знаю, хватит ли времени и…

— Молчи.

Он нежно поцеловал Люси и отпустил. Сердце у него щемило, — господи, как он любит эту женщину.

— Береги себя, — шептал он ей вслед. — Мы увидимся самое позднее двадцать четвертого в семь ноль семь утра. Я буду ждать тебя здесь.

Он провожал Люси взглядом до тех пор, пока она совсем не скрылась из виду. Вот уже она исчезла окончательно, исчезла, чтобы улететь от него невозможно далеко. Шарко, сжав кулаки, смотрел, как взлетает самолет.

Потом он достал наконец-то мобильник и выслушал сообщение.

Оно было из больницы.

Глория умерла.

38

Морг больницы Фернан-Видаля.

Длинные, пустые и тихие коридоры под землей. Нехватка свежего воздуха, запах усталой плоти. Никола Белланже говорил по телефону, Шарко стоял рядом, прислонившись к бетонному столбу, — иначе голова не держалась…

Наконец руководитель группы отключился и вернулся к нему:

— Со следователем будут сложности.

— Знаю. — Шарко вздохнул. — До чего они способны дойти?

— До временного отстранения от должности, даже и такое возможно.

Комиссар не ответил: ну, накажут его — и что? Глория умерла, изувеченная, превращенная в кусок окровавленного мяса, и теперь все, кроме ненависти и желания отомстить, потеряло смысл.

— Делом займется группа Баскеза, они скоро приедут, — продолжал между тем Никола. — Ты этих ребят знаешь, что сильно облегчает положение, и, может быть, благодаря этому нам удастся избежать вмешательства «быков»[35]. Все зависит от того, сколько дров ты успел наломать в своем последнем сольном выступлении. Черт возьми, как только тебе в голову пришло все от нас скрыть!

— Воронка… Проклятая воронка, в которую меня втянуло, когда я сам того не осознавал… Это ведь меня он хочет уничтожить. И он ведет меня к себе, всякий раз подпуская чуть поближе.

Никола Белланже с озабоченным видом поглядел на часы. Еще один бесконечный день… Он посмотрел комиссару в глаза:

— Именно из-за этого мерзавца Люси полетела в Америку вместо тебя, да? На что ты надеешься? В одиночку поймать за несколько дней убийцу и в одиночку разделаться с ним? Как Чарлз Бронсон?[36]

— Просто я хотел ее защитить. Чем она дальше отсюда, тем в меньшей опасности.

Белланже постарался подавить в себе прилив нежности к подчиненному. Прошлое Шарко и его карьеру было не сравнить с прошлым и карьерой любого из полицейских. Блестящие акции, но параллельно с ними и куда менее блистательные моменты, сделавшие в конце концов из комиссара постоянный объект проверок… Капитан полиции умышленно продолжал говорить начальственным тоном:

— Ты работаешь здесь почти тридцать лет и отлично знаешь, что так действовать не положено. Из-за твоих выходок я могу тебя лишиться, а мне это ни к чему. Слышишь: ни к чему!

Из зала, у входа в который ожидали полицейские, вышел врач в полном облачении: голубой медицинский костюм, резиновые перчатки. Шарко сразу узнал доктора — это он осматривал Глорию в приемном покое; он и сообщил Франку по телефону о ее смерти.

— Я отправил тело в холодильник, — сказал Марк Жувье, — побудет там, пока за ним не приедут работники вашего морга. А нам сейчас надо заполнить кое-какие официальные бумаги…

Комиссар не смог скрыть глубокой печали. Ну вот, отныне Глорию если и будут упоминать, то только как очередную жертву, она превратилась всего лишь в сборище улик. По ассоциации он вспомнил о Лоике Мадере. До парня, конечно же, не замедлит долететь известие о смерти его подруги, и это будет для него чертовски тяжелый удар. Еще одна история, когда расследование рискует обернуться самоубийством.

Он встретился взглядом с доктором:

— Глория была жива, когда я привез ее сюда. Что произошло?

Жувье, явно раздосадованный, сунул руки в карманы. Он был высокий, крепкий, немного сутулый, от него исходил характерный запах смерти.

— Не хотелось бы говорить глупостей… Вы найдете точные данные в протоколах аутопсии и в результатах токсикологической экспертизы.

— Тем не менее вы ведь можете хоть как-то нас сориентировать, правда? — поддержал Франка Белланже.

Врач поколебался, по-прежнему не отводя от Шарко взгляда синих глаз, и наконец решился:

— Ну ладно. Несмотря на то что состояние пациентки при поступлении было критическим, мы, возможно, могли бы ее спасти. Ни один крупный сосуд не был затронут, и внутренних кровоизлияний мы тоже не обнаружили. Но…

— Но?

Жувье откашлялся.

Мрачный коридор, чуть слышное потрескивание неоновых ламп…

— Можно предположить, что причиной смерти стало отравление лекарственными препаратами.

Шарко, который стоял прислонившись к стене, распрямился как пружина:

— Что?! Отравление?!

— Да. При промывании желудка были найдены остатки желатиновых капсул, кроме того, судмедэксперт почувствовал сильный запах алкоголя. Взрывоопасное сочетание, не оставившее несчастной ни единого шанса выжить. Когда наши хирурги приступили к операции, организм был уже безнадежно отравлен. А многочисленные повреждения, боль, кровотечение еще поспособствовали. Что бы ни делалось, было слишком поздно.

Шарко впился ногтями в край куртки. Он вспомнил белесую пену на губах Глории, рвоту, которая сотрясала ее тело.

— Когда? — спросил он. — Когда, на ваш взгляд, ее заставили проглотить эти препараты?

— Я сказал бы… самое большее — за час-два до того, как она попала в отделение скорой помощи. Что же до ранений, переломов, то некоторым из них, судя по рубцеванию, было уже несколько дней. Вагина женщины тоже была сильно повреждена. Жертву подвергали пыткам в течение довольно долгого времени, и нет ни малейших сомнений в том, что муки были нестерпимые.

Комиссар задыхался, все вокруг него кружилось. Он взлетел по лестнице, выскочил на свежий воздух. Ночь была сырой, туманной, он задрожал от холода, и дрожь никак не останавливалась.

Шарко, как наяву, увидел рельсы Малого пояса, туннель, заброшенную будку стрелочника… Убийца Глории побывал там перед тем, как он пришел сам. А держал он в этой будке Глорию, наверное, с вечера среды — того дня, когда она занималась любовью с Лоиком Мадером. Шесть дней пыток, избиений, унижений…

Франк почувствовал, что ему надо сесть.

Позже Никола Белланже нашел его в машине. Руки комиссара лежали на руле. Капитан постучал в стекло, Шарко медленно повернул голову и открыл дверцу. Глаза у него покраснели, и Белланже подумал, что этот мужественный человек дал волю слезам.

Комиссар вздохнул, откинулся на спинку сиденья:

— Это невозможно. Этот говнюк не мог, просто не успел бы, увидев, как я вхожу в дом Глории, сразу же отправиться к ней и отравить. Я же помню, я обошел квартиру очень быстро, потом сразу поехал обратно в Париж, к Малому поясу, к этой будке стрелочника. Для убийцы было бы слишком рискованно все время за мной следить и начать действовать лишь в последний момент. Мне понадобилось, чтобы добраться до будки, всего полчаса. Он должен был намного меня обогнать, но он слишком осторожная сволочь, чтобы полагаться на беспроблемный проезд по нашим дорогам…

Белланже не ответил. Шарко покачал головой:

— Он хотел, чтобы Глория умерла у меня на руках. Он хотел, чтобы в последние мгновения жизни она видела меня, чтобы она поняла: это я во всем виноват.

Никола присел на корточки у открытой двери, чтобы оказаться вровень с комиссаром:

— Ты тут ни при чем.

— Надо опросить жильцов дома Глории. Надо проанализировать почерк на зеркале ее ванной и сходить в магазинчик Первого округа, в котором этот тип четыре года назад получал заказанный им принтер. Мы должны понять, какую партию он меня заставляет разыгрывать, — это очень важно. Мы…

Руководитель группы положил руку комиссару на плечо. Облачка пара вырывались изо рта Белланже от мороза и сырости, спускавшейся с неба туманом, на кончике его носа повисла капля.

— Ты должен остаться здесь, Франк, и ты это знаешь. Нам нужно прояснить кучу очень трудных вопросов, и это может занять всю ночь, но ребятам, нашим с тобой коллегам, понадобятся объяснения: если ты хочешь, чтобы они во всем разобрались и продвинулись вперед, им потребуется полная ясность. Ты же не станешь все осложнять, верно?

Шарко кивнул, вытащил ключ из замка зажигания, вышел из машины и захлопнул за собой дверцу.

Шеф показал ему при свете фонаря маленький прозрачный пакетик:

— Смотри, что еще хирурги нашли в ее желудке. Старая монета в пять сантимов. Ты как ду…

Он не успел закончить. Шарко резко отвернулся, и его вырвало.

39

Уголовная полиция, глубокая ночь.

В комнате под крышей горят неоновые лампы — здесь, в этом месте, где раздают оплеухи во время силовых допросов, чересчур светло. Стены увешаны мерзкими мордами преступников, постерами, марафонскими номерами и личными фотографиями. Небо за окнами беззвездное, черное, непроницаемое.

Паскаль Робийяр, капитан полиции Жюльен Баскез и два лейтенанта из его группы — по одну сторону стола, Шарко — напротив. На столе, кроме смятых сигаретных пачек и пустых стаканчиков из-под кофе, две груды бумаг: фотографии и старые протоколы. Баскезу пятьдесят два года, он из старой гвардии, начинал карьеру примерно тогда же, когда Шарко, но перед тем, как перейти в Уголовную полицию, много лет оттрубил в бригаде по охране нравственности. Он, пожалуй, внимательнее всех слушает комиссара.

Шарко говорит с трудом, видно, что он сильно волнуется. Десять долгих лет он старался забыть все эти ужасы, и вот сегодня они, будто удар хлыстом, обрушились на него. Он пытается говорить безразличным тоном, но это плохо ему удается.

— Вам известно все, что со мной приключилось, вы знаете, какие серьезные психологические проблемы были у меня в прошлом…

Неловкое молчание. Кто-то старается отвести взгляд в сторону, кто-то делает вид, что сосредоточился на стаканчике с кофе. Шарко тяжело вздыхает. Если даже он и думал иногда об этой давней истории, если даже и бывали у него связанные с ней кошмары, вслух он уже сто лет как не упоминал о ней. Даже с Люси не говорил: они всегда избегали этой темы.

— Все началось в две тысячи втором году с похищения моей жены Сюзанны. Ее не было шесть месяцев. Шесть бесконечно долгих месяцев я искал ее, искал, выбиваясь из сил, чуть было не подох и чуть было уже не решил, что ее больше нет на свете. В процессе поисков я понял, что похищение Сюзанны связано с серией убийств, заливавших кровью столицу, начиная с октября того самого года. В ходе расследования я узнал, что Сюзанна попала в руки серийного убийцы по прозвищу Красный Ангел. Именно он держал ее взаперти, пытал физически и морально целых полгода. — Несколько секунд комиссар смотрел в пол. — Но в конце концов оказалось, что Сюзанна жива. Я нашел ее — привязанную с раскинутыми крестом руками в той самой проклятой лачуге, где недавно обнаружил пробирку со спермой. Сюзанна была беременна нашей дочерью Элоизой. Тогда я не знал, что она еще до похищения носила под сердцем нашего ребенка.

Белланже затаил дыхание. Слушать Шарко, слышать, как он вот так вот рассказывает о своих страданиях, было невыносимо. Судьба его подчиненного была необычной, необыкновенной, но, к несчастью, мало походила на волшебную сказку.

— Я спас Сюзанну, но она была теперь не такой, как раньше. Ей так и не удалось оправиться, и та женщина, в которую она превратилась, очень мало походила на прежнюю Сюзанну… Два года спустя моя жена погибла вместе с нашей маленькой дочкой, перебегая шоссе в тот момент, когда из-за поворота выехала машина. Это было ужасно.

Шарко стоял, опираясь рукой о стену, но тут он прижался к руке лбом. То, что тогда случилось, вновь возникло перед его глазами, он снова услышал эти крики в ночи, крики жены и ребенка…

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы вернуться к настоящему.

— Во время моей последней встречи с Красным Ангелом я увидел зло во плоти. Мы каждый день сталкиваемся с ужасами всякого рода, каждый день, и кому-кому, а коллегам из полиции нравов или ребятам из уголовки я мог бы ни о чем таком не рассказывать. Но тут было совершенно другое. Это омерзительное существо вобрало в себя все, что только можно вообразить в человеке самого худшего: все пороки, все изъяны, жестокость, садизм… Было очень трудно поверить, что такое вообще может родиться на свет, может родиться лишь для того, чтобы… чтобы вредить, чтобы разрушать… — Комиссар сжал кулаки. — Непосредственно перед смертью он признался мне, что кто-то неотступно следовал за ним на всем его кровавом пути, некая тень, которую он взял под крыло и «посвятил»… приобщил к собственной извращенности.

Он медленно наклонился над столом и подвинул к Баскезу фотографии. Капитан полиции взял снимки в руки и стал, морщась, просматривать. Среди прочих там была фотография трупа обнаженной женщины, связанной каким-то сложным способом и подвешенной с помощью железных крючьев. Израненное лицо несчастной буквально кричало о страдании.

— Вот одна из жертв Красного Ангела. Он резал их на куски, пытал, вырывал у них глаза, нет, я не буду об этом — вы все найдете в материалах дела. Ненависть его к противоположному полу была безгранична. Убив свою жертву, он просовывал ей в глотку старую монету в пять сантимов. Это была его подпись. Монетка, чтобы пересечь Стикс.

Люди, сидевшие за столом, переглядывались, лица у всех были серьезными. Шарко говорил резко и уже не мог остановиться.

Он взял со стола другую пачку фотографий:

— Через два с половиной года после смерти Красного Ангела, в мае две тысячи четвертого года, рядом с болотом, вблизи Эрменонвильского леса, нашли разрубленных на куски людей: мужчину и женщину. Их опознали. Это оказалась семейная пара. Мужа звали Кристофом Лавалем, ему было двадцать семь лет, его жене Кароль — двадцать пять. У обоих во рту обнаружили по монете в пять сантимов… Я тогда здесь не работал — переехал на Север, хотел быть рядом с женой и дочкой, но, когда услышал о преступлении, сразу же рассказал сыщикам все, что вы сейчас слышали. Сказал им, что это жестокое убийство мог совершить тот, кого Красный Ангел «посвятил», кто был порожден его извращенностью. Тот, кто был рядом с Красным Ангелом во время серии убийств и воспользовался этим, чтобы всему «обучиться».

Баскез, сложив губы в куриную гузку, рассматривал фотографии:

— Следы, улики?

— Никаких следов, никаких улик. Тогда он возник один-единственный раз, ну, или, по крайней мере, единственный раз полиция смогла соотнести убийство с его личностью. Но это дело оказалось среди висяков, которых уголовке никогда не разгадать, потому что невозможно определить мотив преступления. Почему этот тип убил Лавалей? Почему потом, после них, не продолжил серию?

Теперь Баскез терзал свои седоватые усики:

— Затаился и объявился сейчас, чтобы сорвать зло на тебе?

— Это началось не сейчас, а полтора года назад, в связи с делом Юро. Тогда на месте преступления, прямо на трупе Фредерика Юро, нашли волосок из моей брови, и я чуть не загремел в тюрьму до конца моих дней, еле отбился. Между этой историей и нынешним появлением убийцы на сцене было послание, написанное кровью на стене зала торжеств в Плёбьяне, и опять недолгое затишье. Да, верно сказано, он затаился, он жил в режиме ожидания, наверняка чтобы подготовить к действию точный механизм, который сейчас раскручивает. Я в жизни не видел таких терпеливых, таких расчетливых…

— Нет никаких доказательств того, что дело Юро как-то с этим связано.

Шарко, измученный допросом, опустился наконец на стул:

— Доказательств никаких, но я-то… я-то уверен. Меня два года назад показывали по Национальному телевидению, я вел тогда очень крупное дело, и, должно быть, ну, не знаю, как лучше сказать… и, должно быть, тогда в голове убийцы что-то щелкнуло… огонек зажегся… Он с горечью вспомнил, что это я много лет назад отнял жизнь у его наставника. Представьте себе его гнев, его ярость, внезапно вспыхнувшую в момент, когда он, возможно, меньше всего этого ожидал. С того дня он и сосредоточился на одном: ему необходимо было сжигать меня на медленном огне, потому что я, в каком-то смысле, погубил его жизнь. Нам неизвестно, что творится в мозгах психопата, который был рядом с серийным убийцей в периоды его безумия, а два года спустя разрубил на куски семейную пару. Нам неизвестны его реакции. Нам неизвестно, как он жил в последние годы, куда эволюционировал. Он попытался упрятать меня в тюрьму, но ему это не удалось.

Шарко долго тер лицо. Больше он не мог, но надо было продолжать.

— Сейчас он выбрал новый способ действий. Еще более чудовищный и еще лучше просчитанный. Он отлично знает мое прошлое, наверняка получил все эти сведения от Красного Ангела, потому что тот шесть месяцев держал у себя мою жену. У него в кармане куча козырей, он знает, где я живу, где работаю, он предвосхищает мои реакции и мало-помалу подкидывает мне кусочки своего адского пазла. — Кулак у Шарко сам собой сжался еще крепче, и Франк стукнул им по столу. — Глория тоже стала таким кусочком пазла. Он вырезал у нее на лбу запись шахматного хода. Мы должны разобраться, должны.

Баскез за свою долгую жизнь редко видел в глазах человека настолько сильную решимость: Шарко был сейчас как загнанный зверь — зверь, попавший в капкан, но готовый биться до последней капли крови. Капитан хлопнул в ладоши и посмотрел на часы:

— Делаем небольшой перерыв, а потом расскажешь обо всех недавних событиях — начиная с текста, написанного кровью на стене зала торжеств в Плёбьяне. Нам необходимы все подробности, все мельчайшие детали… Я сейчас зайду на минутку в наркоотдел, оставлю им послания убийцы. Фернан Леве у нас профи в шахматах, пусть посмотрит.

Комиссар кивнул. Все вокруг доставали из карманов сигареты, он слышал вздохи, было поздно, люди вымотались до предела. Шарко двинулся к кулеру с водой, стоявшему рядом с кофемашиной. Кровь тяжело стучала в висках, — казалось, и она устала, сгустилась, с трудом продвигается по сосудам. К нему подошел Никола Белланже, зевнул, прислонился к косяку двери, выходившей на лестничную клетку. Прямо под ними, на уровне нижнего этажа, висела огромная зеленая сетка — вдруг кому-нибудь придет в голову покончить жизнь самоубийством…

— Когда все расскажешь, Франк, иди домой, ладно? Пусть они сами действуют. Баскез — мужик очень толковый.

Шарко, глядя в пустоту, механически глотал воду, на самом деле пить ему не хотелось.

— Знаю. Но у меня ощущение, что все убыстряется и убыстряется и время играет против нас.

— Попробую убедить следователя в том, что ты действовал в рамках закона. Это будет непросто, но все-таки я попробую.

Комиссар был не в состоянии думать, и желание у него было одно-единственное — лечь. Он достал свое испорченное служебное удостоверение и протянул начальнику. Тот взял было, но тут же вернул:

— Оставь пока себе — посмотрим, что скажет следователь. Бесчеловечно было бы с его стороны остаться равнодушным к твоей ситуации.

Вернувшись домой, Франк заперся на два оборота ключа, опустил жалюзи на окнах. Что еще можно сделать в ожидании?.. Он — как кролик — забился в нору и чувствовал себя совершенно беспомощным.

Люси не было рядом, и комнаты казались ужасающе пустыми. Разве он смог бы жить без нее? Разве смог бы? Нет, такое не укладывалось в голове. Как бы он ни был измучен, он знал, что заснуть не сможет, во всяком случае прямо сейчас.

И он нашел себе занятие: стал украшать елку. Баскез позвонил, когда он стоял рядом с деревцем на коленях и вешал на ветку шарик. Комиссар вздохнул и снял трубку:

— Шарко.

— Наш гроссмейстер идентифицировал шахматную партию, которую предложил тебе разгадать таинственный убийца. Должен сказать, ничем хорошим тут не пахнет.

40

1.13 по местному времени. Аэробус A320. Блики от тусклых лампочек на усталых лицах. Бледно-красный призыв «Пристегните ремни!» над неподвижными головами.

Люси не терпелось оказаться у цели, и она, упершись лбом в стекло иллюминатора, разглядывала то, что там, внизу. А там внизу был город Альбукерке, который отсюда казался гигантским гнездом, свитым из света в черной дыре. Оранжевые нити автострад, соединяющих штаты, разбегались из центра, прорезая тьму и уходя за горизонт в четырех основных направлениях — к северу, югу, западу и востоку. Небо было чистое, звездное. Луна висела низко, рыжая, как апельсин, и проливала на землю лучи, позволяя разглядеть — или, скорее, угадать — словно вырубленные топором возвышенности, стоявшие вокруг города бдительными стражами. Перед самым приземлением Люси заметила реку с черной водой, вспомнила старые ковбойские фильмы, на которые водил ее отец, и решила, что, вероятно, это и есть знаменитая Рио-Гранде.

Когда путешественница вышла на подвезенный к самолету трап, ее хлестнул по лицу ледяной сухой воздух. По словам стюардессы, за бортом было минус пять, а город — в самой нижней своей части — находился на высоте 1490 метров над уровнем моря.

Люси подняла воротник, надела перчатки, хорошенько потянулась и, спустившись по трапу, ступила на американскую землю. Миновав без особых трудностей пограничный и таможенный контроль, она вышла из здания аэропорта и тут же поймала такси… ну как «тут же» — прошла еще все-таки сотню метров до вывески транспортной компании «ABQ Cab Company», где по-английски попросила отвезти ее в отель «Холидей Инн Экспресс». На футболке водителя, белого старика, больше похожего в своих штанах с лямками на крестьянина, красовалась надпись: «Chuck Norris can clap with one hand» («Чак Норрис может аплодировать одной рукой»), — судя по внутреннему убранству салона машины, старик был патриотом до мозга костей.

Несколько минут спустя такси свернуло на шоссе номер 140.

Было совсем темно, но Люси ощущала во всем биение сердца великого Американского Запада: машины — «хаммеры», «пикапы», «шевроле», ехавшие навстречу или перегонявшие их, — были невероятных размеров, буквы на указателях складывались в магические созвучия: Santa Fe, Las Cruces, Rio Grande Boulevard… И в дополнение — светящиеся вывески «drive-thrоugh» или «drive-in» придорожных ресторанов и всяких там кинотеатров для автомобилистов…

Отель, в котором она должна была остановиться, находился на краю города. Современное пурпурно-розовое, как каньон, здание. Холл гостиницы украшен, но довольно сдержанно, большая елка свидетельствует, что скоро Рождество.

Француженка подошла к стойке, зарегистрировалась, английский ей вспомнился сразу, и никаких трудностей, в общем-то, не возникло. Тем не менее после четырнадцатичасового полета она вымоталась, от разницы во времени буквально падала с ног и потому, закрыв за собой дверь номера, вздохнула с облегчением.

Номер оказался чистеньким, удобным и безликим. Люси быстро приняла душ, отправила Шарко эсэмэску: «Добралась хорошо, устроилась, надеюсь, у тебя тоже все в порядке, люблю тебя», включила будильник в телефоне (выяснилось, что он, автоматически настроившись на сеть Western Wireless, показывает местное время) и залезла под одеяло.

Она лежала на спине, поглаживая живот, глядя на неподвижный вентилятор и улыбаясь. Малыш был там, в ней, она чувствовала его так, как могут чувствовать только матери. Маленькое зернышко, о котором она столько мечтала, которого хотела больше всего на свете, однажды превратится в девочку с голубыми глазами. Она подумала о Шарко и попыталась себе представить, как он воспримет новость. Ей нравилось думать о том, как это будет.

Люси погасила свет. Когда ее обволокли темнота и тишина, она поняла, что в ушах гудит. Какой-то чудной отдаленный гул — забавно, но примерно так гудит скороварка… Ну да, конечно, отголоски рева двигателей плюс высота… Она вертелась с боку на бок, так и сяк перекладывала подушку, накрывала ею голову, но никак не могла найти подходящую позу. И чем больше твердила себе, что надо спать, тем неохотнее шел к ней сон.

В конце концов около четырех утра она все-таки заснула, свернувшись клубочком и прижав к животу подушку.

41

Когда Люси проснулась и выглянула в окно, у нее перехватило дыхание от вдруг открывшейся ей красоты, и она забыла о том, что не выспалась. Солнце, выползая из-за гор со снежными вершинами, окрашивало небо над городом в цвет пламени. Она угадывала — там, вдали, — выжженные пространства с красной землей, дороги, уходящие в глубину каньонов и уводящие к видам с открыток: los cañones, las mesas[37], индейские резервации…

Она умылась, надела джинсы, майку и синий джемпер с застежкой на молнии. Туго зашнурованные армейские ботинки завершили облик отважной и решительной — самую чуточку мужеподобной — женщины.

Устроившись за столиком, она пренебрегла местным колоритом (яйца, бекон, фахитас[38] — наверняка во всем этом даже с утра немерено перца) и заказала «континентальный завтрак», состоявший главным образом из разнообразной выпечки, сдобренной маслом и вареньем. Люси с аппетитом поглощала одну булочку за другой, запивая кофе с молоком: в большом тихом зале ресторана, окруженная иностранцами, она почувствовала себя спокойно и поверила в то, что отныне в ее голове все будет так, как надо.

Судя по плану города, база Киртленд находилась примерно в десяти километрах к югу. Люси решила арендовать машину в «AVIS» — отделение фирмы она приметила совсем рядом с отелем. Вскоре она уже сидела за рулем машины — в каталоге «нормального размера», но на самом деле — более чем впечатляющего. Это был «понтиак» с автоматической коробкой передач и шестицилиндровым двигателем в три сотни лошадиных сил. Ох, как непривычно после ее «206-го», но ничего поменьше тут не нашлось.

Навигатора к машине не полагалось, и Люси отправилась в путь, сверяясь с планом города. Дорога, поначалу просто приятная, превратилась едва ли не в сказочную, когда белый «понтиак» оказался на территории старого города. Здесь очень чувствовалось испанское влияние: узкие улочки с саманными домиками по сторонам, патио с декоративными растениями, фонтаны, затененные пассажи, все вокруг красное, желтое, оранжевое, везде гирлянды, шары, елки… Краем глаза она подмечала смешение рас и культур. Город-космополит, перекресток, где новая кровь вливалась в старые индейские традиции.

Стоило приблизиться к окружной, и дороги стали невероятной ширины, в четыре, даже пять полос, и городской пейзаж тоже изменился. Высокие, пусть и не очень, башни, где располагались банки и коммерческие фирмы, банкоматы, в которых можно снять деньги, не выходя из машины, рекламные щиты со всех сторон, «Макдоналдс» рядом с автозаправкой… После нескольких километров по автостраде номер 140 она повернула на бульвар Вайоминг, покатила вдоль роскошных домов — наверняка это был квартал для богатых — и внезапно обнаружила, что вся эта роскошь резко обрывается, превращаясь в пустыню. Человеческое жилье исчезло из виду, уступив место пространству безлюдной, бесплодной земли. И когда перед Люси выросла будка проходной, от которой вправо и влево уходила высоченная ограда, у нее в памяти сразу всплыл привычный образ секретной базы, «Зоны 51»[39] из фильмов, места, откуда поднимаются в небо летающие тарелки. Она прибыла в страну, знакомую по «Розуэллу»[40].

Люси припарковалась на стоянке для посетителей, подошла к проходной и спросила, как бы ей увидеться с мистером Джошем Сандерсом. Один из охранников проверил ее с ног до головы металлоискателем, потребовал документы и стал придирчиво их изучать. Она подумала о Валери Дюпре, которой пришлось предъявлять здесь в очередной раз фальшивое удостоверение личности и которой удалось всех обмануть, не оставив ни малейшего следа личности истинной.

Сандерс появился минут через пять — приехал на чем-то довольно смешном, вроде автомобильчика для гольфа. Люси он виделся настоящим военным в полном обмундировании, но этот высокий мужчина лет сорока был в штатском, обкручивал вокруг шеи серый шарф и гладко зачесывал назад темные волосы. Он подошел к посетительнице, пожал ей руку и представился: «Капитан Джош Сандерс, один из руководителей архивной секции Центра документации базы Военно-воздушных сил». А Люси, говоря с сильным французским акцентом, в ответ подробно объяснила, зачем приехала: она расследует исчезновение парижской журналистки Вероники Дарсен (подлинное имя, Валери Дюпре, Люси назвать поостереглась), побывавшей здесь, на базе, в начале октября 2011 года. Потом достала фотографию Валери и показала ее архивисту.

— Да, я ее помню, — кивнув, сказал Сандерс, — и я уже просмотрел после звонка ваших коллег наши журналы регистрации посетителей. Она приходила сюда, в архив, ежедневно в течение недели. Отнюдь не болтливая, но приятная женщина. И весьма привлекательная внешне.

Люси осталась холодна и продолжала выяснять то, что относилось к делу:

— Какого типа информацию Дарсен искала?

— В основном интересовалась документами, связанными с контролем состояния окружающей среды и с очисткой местностей, загрязненных радиоактивными веществами. Я сказал, что ей у нас тут точно есть чем заняться, потому что в архиве тысячи папок как раз по этой теме. Лет десять назад обеим нашим базам было поручено очистить от радиоактивных отходов земли вокруг Лос-Аламоса и Хэнфорда, это в штате Вашингтон. Вашей журналистке было интересно, какими методами и средствами мы пользовались, какие делали анализы, куда девали запасы отходов.

— А вас не беспокоило, что журналистка роется в архивных документах?

— Ничуть. Сюда в поисках материалов по американской военной истории часто приезжают журналисты, исследователи, ученые. Какое-то время назад у штатских был на базу свободный доступ, и многим было просто интересно посмотреть, что тут и как. Дело в том, что тогда на нашей территории работал Национальный музей ядерной науки и истории, потом его из соображений безопасности перенесли в другое место, и вход на базу с тех пор очень строго контролируется.

Сандерс приколол к куртке Люси беджик с надписью «Гость», они сели в машину и поехали в архив. Люси казалось, что ей снится сон. Киртлендская база ВВС представляла собой город в городе — они проехали мимо больницы, школ, парка развлечений, все это было выстроено в линию вдоль бесконечных улиц, и везде царила стерильная чистота. Справа, на фоне гор, жилые кварталы: красивые дома, дорожки, посыпанные гравием, пальмы перед каждым фасадом, и над всем этим голубое небо…

— Впечатляет, правда?

— В общем, да… Грандиозно.

— Здесь трудятся двадцать тысяч человек, наша база — самый крупный работодатель в городе. У нас здесь шесть колледжей и университетов, две частные школы, больше тысячи домов, магазины, детские ясли, площадка для гольфа… Если говорить о технологии, то мы сейчас занимаемся исследованиями в области наносоставляющих, но основной нашей специализацией остается экспертиза систем ядерного вооружения. Мы работаем в сотрудничестве с департаментами обороны и энергетики.

Люси чудилось, что она присутствует на коммерческой презентации, задача которой — выставить в самом выгодном свете достоинства и достижения американской армии. Все тут было чересчур красиво, слишком чисто. Ей вспомнились конструкции из лего — заколдованный мир, где навсегда застыли в одной и той же позе и откуда никогда не выйдут персонажи с улыбкой на губах. Целые семьи жили за этой оградой, здесь рождались и вырастали дети, а параллельно, всего в нескольких сотнях метров, велись игры с ядерными боеголовками.

Наконец они остановились перед зданием современной архитектуры, — казалось, все оно состоит из кривых линий. Высокие окна, мощные бетонные панели… На фасаде — крупными буквами: «Библиотека документов и исторических источников Военно-воздушных сил». Вошли в гигантское помещение с рамками металлодетекторов у дверей. Люси оценила красоту интерьера, разумеется современного, но при этом дышащего силой и спокойствием. Посетители — в основном молодые люди, некоторые в военной форме, — сидя за деревянными столами, вчитывались в какие-то технические материалы.

Сандерс открыл дверь в глубине зала, они спустились на один марш лестницы и очутились перед анфиладой огромных, просто невероятных размеров комнат, заставленных высокими, в несколько метров высотой, стеллажами. Тут хранились, наверное, сотни тысяч документов, и к некоторым из них можно было приблизиться, лишь воспользовавшись передвижной лесенкой. Между стеллажами ходили двое, у каждого под мышкой был ящик с бумагами.

— Вот, пожалуйста, это наше хранилище документов, доступных научному сообществу, историкам и журналистам. Здесь легко получить любую справку, и именно сюда приходила ваша землячка. Вы можете найти здесь все, что вам угодно: об истории нашей организации, об исследованиях, проводившихся в ее основных лабораториях и отделах, о технологиях и инструментарии. Впрочем, не только нашей, но и других учреждений тоже. Мы ежедневно принимаем извне более двухсот новых единиц хранения, это главным образом папки с рассекреченными документами уже закрытых лабораторий, баз и исследовательских центров или тех, которые вот-вот закроют. Девять квалифицированных архивистов неустанно работают над обработкой, классификацией и расстановкой этих документов, делая их доступными для посетителей.

Люси зацепило одно слово.

— А что вы имеете в виду под «рассекреченными документами»?

— Старые документы с грифом «для служебного пользования», «секретно», «строго секретно», то есть бумаги, доступ к которым прежде был ограничен, а сейчас в этом уже нет необходимости. Теперь, спустя двадцать пять лет после создания, их автоматически рассекречивают, если только какая-нибудь из правительственных организаций или какой-нибудь из комитетов конгресса не пришлет в Национальный центр по рассекречиванию запрос о пролонгации… В общем, тут довольно сложная система.

Люси вспомнила фразу из опубликованного в «Фигаро» сообщения: «В Стране Киртов можно прочесть то, чего читать не должно». Она знала о том, сколько возникает проблем, сколько случается скандалов, когда, скажем, печатаются статьи на «горячие темы» или в Википедию проникают сведения, основанные на старых секретных документах, которые вовремя не были уничтожены, а может быть, оказались попросту забыты…

Видимо, Дюпре попались какие-то из них.

— А… а как мне узнать, что́… что́ именно Вероника Дарсен здесь читала?

Сандерс подошел к компьютеру. Люси украдкой посмотрела на камеры видеонаблюдения в углах потолка.

— Она наверняка пользовалась нашей великолепной базой данных. Я дал ей код доступа, и благодаря этому должны были сохраниться все направления ее поиска. Она могла ориентироваться в базе, вписывая в строку поиска ключевые слова: фамилии авторов, названия, темы… — словом, как везде, а компьютер отсылал ее к соответствующим документам, то есть сообщал их номера, названия и предоставлял аннотации к ним. Правда, сведения в полном объеме можно получить не всегда, тут все зависит от того, какой информацией располагают наши специалисты к моменту, когда посетитель обратился за справкой. Но в любом случае компьютер направит исследователя к нужным ему стеллажам, и тому останется только внимательно все просмотреть. — Сандерс постучал по клавишам и протянул руку. — Я заполняю карточку с вашими данными, которая позволит и вам пользоваться информационной базой. Дайте мне, пожалуйста, ваш паспорт или удостоверение личности.

Люси протянула ему паспорт, хотя отношение у нее к процедуре было, скорее, скептическое. Куда только не заносили ее данные! Она этого терпеть не могла и понимала Валери Дюпре, которая путешествовала по миру с фальшивыми документами. Если бы не финансовые операции в отелях и банкоматах, почти никаких следов журналистки нигде и не сохранилось бы…

Несколько секунд — и Сандерс встал, уступая Люси место у компьютера:

— Видите: я ввел ваши данные в раздел базы «Гости», и теперь вы можете искать и находить все, что вам нужно, сами. Здесь все очень просто, сразу поймете. Код французской журналистки AZH654B. Введите его вот в эту строку — и узнаете, каковы были направления ее поиска. А теперь оставляю вас, у меня еще полно работы. Когда закончите, попросите наверху, в читальном зале, чтобы меня вызвали.

Люси записала буквы и цифры в блокнотик, поблагодарила архивиста, а оставшись одна, сразу взялась за дело. Ввела в указанном ей месте код Вероники Дарсен, нажала клавишу «Enter», и… и перед ней на мониторе появился бесконечный список.

— Ой, мамочки!..

Четыреста восемьдесят три строки на пятнадцати страницах, да еще с совершенно непонятными заголовками типа: «Revelance of Nuclear Weapons Clean-up», «Experience to Dirty Bombe Response», или еще: «The Environmental Legacy of Nuclear Weapons Production»…[41]

Люси вздохнула. Ну и как ей не заблудиться в этих джунглях? Естественно, о том, чтобы прошерстить все документы списка, не может быть и речи. Она встала, походила в раздумьях по комнате. Дюпре наверняка искала материалы, касающиеся радиоактивных отходов, что-то нашла — и потому исчезла. Завязка драмы состоялась именно в этих стенах.

Именно здесь, в архиве, хранится некий документ… или, может быть, целая папка с документами, «дело», с которым журналистке не следовало бы знакомиться. «В Стране Киртов можно прочесть то, чего читать не должно».

Энебель вернулась к компьютеру, сосредоточилась на экране и попробовала пойти по нескончаемому списку, ориентируясь на даты и часы работы журналистки, — возможно, так удастся понять, что привлекало ее внимание. На документах, находившихся в верхней части списка (тех, что Валери просматривала практически сразу же после прихода в архив), она долго не задерживалась — это было понятно по времени, когда она открывала файл, а за ним — почти сразу же — другой, потом так же — третий, и так далее… Люси стало ясно, что в этом расследовании Дюпре поначалу действовала на ощупь, множа открываемые документы, но не вчитываясь в них и не анализируя каждую строку. Тактика понятная: набираешь как можно больше материалов и по чисто внешним признакам постепенно отсеиваешь один за другим, пока не нападешь на то, что тебя интересует. Но если так, вполне возможно, цель ее поиска находится где-то в самом конце списка…

Люси пролистывала страницу за страницей. Вторник… Среда… После двух дней в архиве что-то должно было для Дюпре проясниться. Теперь названия документов и короткие аннотации (там, где они существовали) явно относились к проблеме радиоактивных отходов, их воздействии на здоровье людей, фауну и флору в местностях, наиболее близких к старым базам. Речь шла о наличии трития в атмосфере, о зараженных территориях индейцев, о радиоактивной воде, об исследованиях популяции лосося в реке Колумбия, о риске лейкемии, рака костей или о генетических мутациях… Да уж, ей было чем исписать много-много страниц будущей книги, этой ведущей расследование журналистке!

Люси поняла, что угодила в яблочко: вот она, главная цель Дюпре, та, ради которой она сюда прилетела. Рядом с некоторыми названиями стояли в скобках цифры: дата рассекречивания сведений. Там, где документы были рассекречены.

Энебель продолжала пробегать глазами длинный список, понимая, что Дюпре отыскала-таки в этом архиве курицу, несущую золотые яйца, отыскала те единицы хранения, которые подкрепляли ее догадки, давали ценный материал для работы. Люси прокручивала страницы одну за другой, приближаясь к концу списка, где, по логике, должна была увидеть то, из-за чего все и завертелось.

При виде последнего в списке заголовка кулаки у Люси сжались сами собой, еще бы: «NMX-9, TEX-1 and ARI-2 Evolution. Official Report from XXXX, Oct. 7, 1965». Разволновавшись, она вытащила из кармана копию сообщения из «Фигаро»:

В Стране Киртов можно прочесть то, чего читать не должно. Мне известно о NMX-9 и пресловутой правой ноге в Краю Лесов. Мне известно о TEX-1 и ARI-2. Мне нравится овес, и я знаю, что в грибных местах свинцовые гробы еще потрескивают.

Все точно. Она нашла. Документ был рассекречен в 1995 году. Но почему тут вместо имени автора доклада четыре Х? Наверное, имя было удалено при копировании оригинала, а сам оригинал вполне мог затеряться… Люси хотела вывести на монитор аннотацию, но ее не оказалось. Только странное название.

Она постаралась запомнить адрес единицы хранения и отправилась к стеллажам. Проход 9, ярус 2, коробка 3, архивное дело номер 34 654. Люси нашла стремянку, забралась на нее и стала просматривать папки. Папки с номерами 34 653 и 34 655 оказались на месте, папки с номером 34 654 не было. Она проверила несколько раз — тщетно. Ну и куда подевался этот чертов доклад? Его украла Валери Дюпре? Журналистка, путешествующая по свету с фальшивыми документами, запросто могла на такое решиться…

Люси вынула из коробки соседние с «ее» делом папки и наскоро их просмотрела. Ничего общего с ядерными проблемами. В одних документах говорилось о военных машинах, в других — о радарах и детекторах.

Ее это взбесило. Она бегом вернулась к компьютеру. Не может ведь след обрываться вот так, это было бы слишком глупо! А если вернуться в меню документальной базы и поискать по названию? Набрала, злая как черт, в рамочке: «NMX-9, TEX-1 and ARI-2» — ей, естественно, дали ссылку на документ № 34 654, один-единственный. Ага, тут есть кнопка, которая позволяет увидеть, кто получал доступ к этому документу! Люси кликнула и увидела на мониторе несколько кодов: AZG123J, 21 декабря 2011-го — это она сама; AZH654B, 2 октября 2011-го — это Валери Дюпре; AYH232C, 8 марта 1998-го — это слишком давно… Стоп! Есть еще и четвертый код: AZG122W, 20 декабря 2011-го, 18.05.

Вчера вечером…

Люси почувствовала, что в ней мгновенно все напряглось. Она поискала способ выяснить имена людей, скрывающиеся за кодами, — естественно, ничего не вышло. Сломя голову кинулась в читальный зал, попросила вызвать Джоша Сандерса, объяснила тому, с чем столкнулась, и, настаивая на том, что расследуется уголовное дело и потому она должна совершенно точно знать имена тех, кому соответствуют такие-то коды, потребовала назвать их.

— Вчера вечером, говорите? Хм, вчера меня здесь не было. Скорее всего, этим посетителем занимался кто-то из коллег. Нужно авторизоваться, разрешите, я это сделаю. — Архивист сел к компьютеру.

Люси сгорала от нетерпения. Она бродила по комнате, скрестив руки на груди и не сводя взгляда с часов. Ее опередили меньше чем на полдня!

— Нужного документа нет на месте, — сказала она. — Могли его украсть?

— Вообще-то, у входа в читальный зал стоит рамка, а на каждом документе есть электронный микрочип, который невооруженным глазом не увидеть… К тому же, — он поднял глаза к потолку, оглядел углы, — у нас установлены камеры видеонаблюдения. Должно быть, этого документа попросту не существовало. Знаете, случаются порой такие ошибки… просчеты… Один документ зарегистрируют дважды, другой…

Люси почувствовала, что Сандерс занял оборонительную позицию, ему явно не хотелось на свою голову проблем подобного рода.

— Возможно, — сухо ответила она. — А эти ваши камеры, они записывают или только передают изображение?

— Нет, они не сохраняют изображения, только передают. Но к контрольным экранам приставлен специальный охранник. — Он что-то набрал на клавиатуре и, получив результат, выпрямился. — Ну вот, у меня есть для вас информация. Первого посетителя, точнее, первую посетительницу архива, которая знакомилась с документом после рассекречивания, звали Эйлин Митганг, это было в тысяча девятьсот девяносто восьмом году.

— Нет, не в девяносто восьмом! Меня куда больше интересует другой человек. Тот, который был здесь вчера вечером.

Архивист снова полез в компьютер:

— Его имя Франсуа Дассонвиль.

Вот это удар! Люси на секунду онемела. Все ищут Дассонвиля во Франции, а он тут, в Нью-Мексико, идет по следам того же документа, что и она сама. Поначалу Энебель растерялась: ну и что ей теперь тут делать без этого доклада? Хотя…

— Мне срочно нужен адрес Эйлин Митганг, очень срочно!

Сандерс покачал головой:

— В базе нет ее адреса, потому что мы стали вести картотеку посетителей только с две тысячи первого года, после теракта, тем не менее я попробую… — Он снял телефонную трубку. — Сейчас попрошу, чтобы кто-нибудь заглянул в старые журналы регистрации, которые велись охранниками в проходной. В общем-то, посетитель всегда должен был четко обозначить цель, с которой пришел в наш архив, и оставить свои координаты.

Ожидание показалось Люси бесконечным, но, когда архивист повесил трубку, вид у него был довольный.

— Судя по записи в журнале, — сказал он, повернувшись к Люси, — Эйлин Митганг в тысяча девятьсот девяносто восьмом году работала в редакции газеты «Альбукерке дейли». Это в нескольких километрах отсюда.

Люси уже надела куртку и перчатки:

— Пожалуйста, проводите меня к выходу. И побыстрее!

42

Одинокий мужской силуэт. Человек сидит прямо на грязном полу. Ледяной ветер прорывается в комнату через разбитые стекла, хлещет по суровому лицу. Снег — а снег снаружи идет и идет — заметает все следы жизни.

И везде вокруг тишина. Молчание смерти.

Шарко вернулся на Малый пояс, в заброшенную будку стрелочника, после того как Баскез и его сотрудники прошли там с обыском и все тщательно проверили. Перед комиссаром среди осколков стекла полукругом разложены снимки. Фотографии зала торжеств в Плёбьяне с кровавым посланием на стене. Фотографии лачуги посреди пруда. Фотографии, сделанные на месте преступления в 2004-м вблизи Эрменонвильского леса после двойного убийства. Фотографии неузнаваемого лица Глории и обнаженного тела мученицы на столе в прозекторской. Вскрытие делали рано утром, Шарко настаивал на своем присутствии, и Баскез, сочувственно относившийся к коллеге, которого знал тысячу лет, уступил.

Для того чтобы разобраться, что делалось в голове убийцы, комиссар хотел выяснить все подробности страданий, которые пришлось вытерпеть несчастной женщине.

В кармане завибрировал телефон, и Франк вздрогнул, возвращаясь в реальность.

Эсэмэска.

Я устроилась, все прошло хорошо, надеюсь, у тебя тоже все в порядке, люблю тебя.

Люблю тебя… Эти два слова звучали у него в мозгу долго-долго. Люблю тебя, люблю тебя… Он ничего не мог с собой поделать: здесь, где совсем еще недавно лежала на замусоренном полу Глория, ему мерещилась Люси. Он думал о подруге с такой силой, что чувствовал на своей шее ее горячее дыхание и видел, как она молит о помощи. Комиссар тряхнул головой. Никогда, никогда и никому он не позволит сделать больно его Люси. Никогда.

Он вздохнул, собрал фотографии и стал сбрасывать их по одной — как сдают карты, играя за столом. В момент, когда один из бумажных прямоугольников соприкоснулся с полом, он словно бы услышал резкий щелчок. Сквозь разбитое стекло одного из окон снова ворвался ветер, и его пробрало до костей. Он задрожал с головы до ног.

Щелчок… Крупный план посиневшего тела Глории. Шарко постарался прогнать из головы все мысли, так было надо. Лицо его теперь было совершенно бесстрастным. Так тоже было надо.

Судмедэксперт предполагал, что преступник проник в вагину Глории рукой в резиновой перчатке — кровоподтеки на внутренней поверхности бедер это подтверждали, — проник, добыл биоматериал, после чего долгих шесть дней держал женщину в заточении, избивая и унижая. Вон там она лежала, в нескольких сантиметрах отсюда. Комиссару слышались крики, стоны, он ощущал боль, он видел, как расширяются зрачки убийцы, как руки в перчатках сжимают железный лом, как замахиваются…

Все говорило о том, что убийца действовал хладнокровно, методично, что Глория превратилась для него в предмет, просто предмет, нужный для того, чтобы дать под дых Франку Шарко. Палач продумал все до мельчайших деталей и осуществлял пункты своего плана последовательно в соответствии со строгой логикой, ничего не оставляя на волю случая. Человек такого типа покупает себе самую практичную машину и регулярно ее проверяет, он вовремя платит по счетам, он всегда в хорошей форме, он способен быстро переместиться с места на место, поехать туда, куда нужно в данный момент, он достаточно силен, чтобы поднять и перенести тело. А еще он умеет сливаться с толпой.

В пункте самовывоза магазинчика в Первом округе, куда наведался Шарко, никто не сумел вспомнить покупателя, приходившего за большим лазерным принтером в 2007 году. Прошло четыре года, и этот человек не запечатлелся ни в чьей памяти, как могли бы запечатлеться, вероятно, Ги Жорж[42] или Филипп Агонла.

Где этот мерзавец? Что он сейчас делает? Смотрит в кинотеатре фильм или готовится к следующему ходу в шахматной партии?

Шахматы… Партия, которую ему навязал убийца, называется «Бессмертной». Специалист с набережной Орфевр догадался об этом по фразе из первого послания: «Бессмертных не бывает». «Бессмертная» — одна из самых известных в мире шахматных партий — была сыграна Адольфом Андерсеном и Лионелем Кизерицким в 1851 году[43]. Немец Андерсен, игравший белыми, одержал тогда безусловную победу, постоянно идя на жертвы, и в конце концов поставил черным мат тремя легкими фигурами. Притом что Кизерицкий фигур почти не потерял, просто стояли они на доске так, что были совершенно беспомощны. «Cxg7+» — это был двадцать первый ход партии.

А всего их было двадцать три.

Осталось два хода — и гибель черного короля неотвратима.

Щелчок, еще щелчок… Шарко продолжал раскладывать по полу фотографии, пытаясь внутренним взглядом увидеть маньяка. Если убийца ассоциирует себя с Адольфом Андерсеном, стало быть, он должен производить впечатление человека очень точного, пунктуального, расчетливого. Андерсен был теоретиком классической игры, мастером комбинации, не делал случайных ходов, ориентировался на груды прочитанной им шахматной литературы, никак не на авось. Выбор убийцей «Бессмертной партии», черные фигуры в которой, будучи в полном составе, оказались не способны сделать ничего толкового, вполне мог говорить о том, что именно такими маньяк и считал полицейских. Армия недоучек и бестолочей, над которой можно насмехаться в открытую — все равно этим дуракам его не поймать. Что двигало преступником? Безграничная ненависть к полиции?

Комиссар продолжал мысленный анализ, и ему виделся человек, постоянно перебирающийся с места на место и при этом остающийся в тени, человек, всегда точно знающий, куда и в какое время нанести удар, причем нанести тишком-молчком, втайне от всего мира. Сегодня у этого чудовища одна цель — разрушение, уничтожение. Шарко стал для него средоточием ненависти, шахматной фигурой, которую надо сбросить с доски, но не слишком быстро. Возможно, ради этой цели он отложил все свои дела, кроме основных, возможно, он лишил себя досуга, чтобы отдать все время реализации чудовищной мести (по примеру того же Андерсена, который преподавал в лицее и играл в шахматы во время отпусков), — так ведь никто ничего не заподозрит.

Щелчок… Старая заброшенная будка стрелочника, отснятая во всех ракурсах. Шарко закрыл глаза и задумался. Почему убийца выбрал именно это строение? Понятно, что он искал место уединенное, незаметное для прохожих, место, где его наверняка никто не побеспокоит. Но ведь на окраинах Парижа и близ него таких полно. Тогда почему именно это?

Шарко разложил на полу карту столицы, которую принес с собой. Поставил крестики в «пунктах стратегического назначения». Магазинчик в Первом округе, где убийца забирал свой принтер. Эта будка в Восемнадцатом — всего в нескольких километрах от него. Гарж-ле-Гонесс, откуда была похищена Глория. Полицейский знал, что подобные извращенцы чаще всего действуют в хорошо им знакомой обстановке. А тут… человек проехал от Гаржа больше двадцати километров, чтобы уложить Глорию на пол именно здесь… Живет он где-то поблизости? Каким образом он вообще узнал о существовании этой заброшенной будки?

Щелчок… Расчлененные тела семейной пары. Шарко, не сводя глаз с фотографии, шумно вздохнул. Маньяк не пощадил этих молодых людей, и сейчас с глянцевой бумаги словно бы доносились крики боли. Трупы нашли в 2004-м рядом с болотом, мужчина и женщина были убиты зверем, которого Шарко сейчас ищет. В то время полицейские говорили, что убийца — знаток человеческой анатомии, уж слишком профессионально тела были разделаны. Образованный, изобретательный, прилежный в «работе». Зачем была эта чрезмерная жестокость? Почему он тогда остановился после первого акта насилия? В тот раз ему попросту хотелось показать себя? Свою эмоциональную устойчивость? Или ему помешали продолжать внешние ограничения? Что это могло быть? Психиатрическая клиника? Долгое пребывание за границей или в тюрьме?

Не важно. Важно, что этот больной умен, хитер, искусен и рассудителен: двойное убийство 2004 года так и осталось висяком. Несмотря на все усилия Уголовной полиции, его так никогда и не раскрыли. И понятно, что убийце были хорошо знакомы все технологии сил правопорядка, он разбирался в анализах ДНК, знал, как регистрируются генетические параметры… Он входил в те пять процентов преступников, которых никогда не удается поймать, потому что каждый их шаг обдуман и ум у них ох какой проницательный.

Комиссар злился: у него не было ничего, кроме чертовой статистики, дающей вполне призрачный профиль: примерно семьдесят пять процентов за то, что это белый мужчина, чей возраст колеблется от тридцати до сорока пяти лет, социально интегрированный, возможно, одинокий, — во всяком случае, неизвестно, есть ли у него жена и дети, нет ли их. Таких встречаешь на улице каждое утро, не задумываясь о том, чем они занимаются, да, впрочем, у этого типа вполне может быть постоянная работа… И тэ дэ и тэ пэ, ах ты, дьявол!

Комиссар встал, врезал кулаком по стене и закричал:

— Нет, ну что за маразм!

Фотографии молчали, эта будка, в которой он находился, молчала, все молчало. Куда подевалась хваленая интуиция Шарко, которая когда-то позволяла ему решать еще и не такие задачки? На что он надеялся? Добиться всего в одиночку? Капитан Баскез направит своих ребят прочесывать местность, одни станут опрашивать ближайших соседей Глории, другие пойдут в транспортные компании — они тут, поблизости, в какой-то сотне метров… Баскез все разнюхает, у него точно куда больше шансов достичь цели, чем у Шарко, топчущегося на месте в этих проклятых четырех стенах.

Комиссар пожалел о том, что ничего не сказал коллегам, когда разгадал смысл плёбьянского послания. По крайней мере, все могли бы выиграть время, а Глории, возможно, удалось бы избежать такой кошмарной смерти.

Что скажет Люси, когда обо всем узнает, когда узнает, сколько вранья он ей преподнес?

Он собрал снимки, потом автоматически снова рассыпал их, уставившись расширенными зрачками на бетонный столб. Он слышал вопли, он ощущал страх Глории, ее отчаяние. Он не чувствовал больше ни голода, ни жажды — все это уже не имело значения…

Спустя довольно долгое время комиссар пришел в себя, потому что зазвонил телефон. Это был начальник, и новость была, скорее, хорошей: Шарко не отстраняют от исполнения обязанностей даже на время. Но, закончив разговор, Франк не испытывал ни малейшей радости. Он отряхнул тыльной стороной кисти пыль с костюма, посмотрел в последний раз на бетонный столб и пятна крови прямо у него под ногами и, понурившись, скрылся за дверью.

Ближе к вечеру ему выдали на набережной Орфевр служебное оружие — новенький «ЗИГ-Зауэр» с полным магазином на восемнадцать патронов и кобуру. Он долго поглаживал рукоятку, перекладывал пистолет из руки в руку, пока наконец не пристроил его, как положено, на левом боку. Странно, ему всегда нравилось это делать, его всегда это успокаивало, и, несмотря ни на что, он гордился тем, что носит оружие.

Когда Шарко зашел в комнату их группы, Белланже надевал куртку. Комиссар подошел к начальнику, протянул руку:

— Думаю, это тебе я должен сказать спасибо!

Они обменялись крепким рукопожатием, Франк поздоровался с Робийяром и вернулся к шефу:

— Есть какие-нибудь новости?

— Есть. И скорее, невеселые.

— А у тебя хоть раз мелькал лучик надежды с самого начала этого расследования? Ладно, давай.

— Во-первых, хирург посмотрел фотографии детей, лежащих на операционном столе, а того, что со свежим рубцом, — особенно внимательно. Доктор считает, что речь идет об операции на сердце или попытке подключить аппарат искусственного кровообращения.

Шарко нахмурился:

— Как при этой самой холодовой кардиоплегии?

— Да, мне тоже такая версия кажется наиболее подходящей.

Паскаль Робийяр, сидя за компьютером, прислушивался к их разговору, но после высказанных предположений они замолчали, и молчание это было тяжелым…

Но вот Белланже глянул на лежавший перед ним листок бумаги:

— Посмотри, здесь результаты анализов парнишки, которого нашли в пруду, — мне только что передали их из лаборатории. Идея покопаться в этом была правильной, потому что они обнаружили в крови ребенка кое-что весьма интересное.

— Типа чего?

— Вот для начала — количество ТТГ, тиреотропного гормона, главного регулятора функции щитовидной железы. Концентрация его в крови мальчика значительно ниже средней величины. А это значит, что он страдал гипертиреозом, то есть функция щитовидки у него была повышена. Думать о наличии рака этой железы оснований вроде нет, но в любом случае для ребенка такого возраста это ненормально.

Шарко знал, что щитовидная железа находится у основания шеи. О щитовидке много говорили в связи с крупной радиационной аварией в Японии, на Фукусиме, потому что именно там у людей накапливался радиоактивный йод, попавший в окружающую среду в результате катастрофы. По ассоциации он вспомнил о путешествии Валери Дюпре в Перу и о кошмарных анализах крови детей, больных сатурнизмом.

— А свинец? — спросил он. — Свинец они в его крови обнаружили?

— Свинец в крови? Сейчас к этому подойду… Уровень свинца, о котором медики обязаны сообщать своим руководящим органам, не должен превышать… читаю… десять микрограммов на децилитр. У нашего мальчика — треть этой нормы, то есть три микрограмма. Это сравнительно немного, но и это не так, как надо[44].

— Все у этого ребенка не так, как надо… Щитовидка, свинец…

— Да, но и это еще не все. Эксперты из лаборатории нашли в его кровяных клетках следы радиоизотопов, главным образом производных урана и еще больше — цезия-137.

Брови Шарко сошлись в одну линию. Опять радиоактивность! Он подумал о командировке Люси, о фотографии Эйнштейна с Марией Кюри, о гробах, которые потрескивают…

— Урана и цезия, говоришь? То есть мальчик побывал в местности, зараженной радиацией?

— Возможно. Помнишь ведь: у него были начальная катаракта, аритмия, проблемы с почками? Все эти дисфункции, как утверждают специалисты, могут быть последствием прямого или непрямого воздействия радиации.

— Непрямого, ты сказал? Это как?

— Могут, например, наблюдаться генетические изменения у потомков облученных родителей. Радиоактивные элементы могут поступать в организм с зараженной водой, с продуктами. Зараженные продукты на вид не отличишь от нормальных, но, если ими питаться, организм мало-помалу разрушается.

Комиссар, как наяву, увидел лицо мальчика на больничной подушке: ребенок выглядел спокойным, здоровым. А в это самое время клетки его организма разрушались медленно и безвозвратно. Белланже дернул движок молнии на куртке, и Шарко, вздрогнув, спросил:

— А где во Франции можно заполучить такие дозы цезия и урана?

— Во Франции — нигде. Слишком высокие цифры. Теперь уже совершенно ясно, что ребенка привезли из-за границы.

— Откуда?

— Понятия не имею. Ясно только, что из сильно зараженного места. Из Штатов? России? Японии? Может быть, из окрестностей Чернобыля?

— Украина… Видимо, история мальчика перекликается с историей того, выжженного изнутри радиацией, человека, который пришел к монахам почти двадцать шесть лет назад. Пресловутого Иностранца, явившегося во Францию со своей проклятой рукописью. Мы все время возвращаемся к одному и тому же…

Франк вздрогнул. Чернобыль… Слово, которого он всегда страшился, которое так горестно всплыло на поверхность снова, когда случилась ядерная катастрофа в Азии. Комиссар видел немало посвященных трагедии репортажей, он не мог забыть детей, родившихся после взрыва на АЭС калеками, уродцами, мужчин, сожженных облучением, лысых женщин без бровей и ресниц… Ему вспомнились еще и фотографии Иностранца, агонизировавшего на больничной койке.

Голос Белланже вернул Шарко к реальности:

— Ребята из лаборатории продолжают копать дальше. Они хотят связаться с национальными и международными специализированными организациями по охране здоровья, чтобы сравнить уточненные цифры содержания в крови ребенка цезия с результатами анализов людей, у которых были такие же проблемы с кровью, из банков данных этих организаций. Надеются благодаря этому выйти в конце концов на верный след. Но уже и сейчас совершенно ясно одно: такая больная, зараженная кровь не имеет ни малейшей коммерческой ценности. Ее нельзя продать, с ее помощью никого не спасешь. Это просто ужас, просто кошмарный итог той жути, которую человек способен породить сам. — На лице Никола было написано отвращение. Он сунул мобильник в карман и направился к двери, ведущей в коридор. — Пойдем со мной. Я иду к эксперту по анализу документов — в связи со снимками детей, найденными у Дассонвиля. Припоминаешь фотографию мальчика с нетронутым телом и вторую, его же, со швом на груди?

Шарко молча кивнул.

— Ну так вот. Вроде бы там что-то не вяжется, — заключил Никола Белланже. — Там какое-то несоответствие.

43

Люси влилась в поток автомобилей и довольно скоро оказалась у транспортной развязки Big-1. Отсюда легче было попасть к центру Альбукерке. Вдоль Центральной авеню, бывшего шоссе номер 66, с обеих сторон километрами тянулись ряды автомоек, магазинчиков, ресторанов и мотелей с вывесками одна другой бредовее. Преобладали желтый, красный и синий цвет; кроме обычных светофоров, тут были еще и горизонтальные — они висели на штангах высоко над шоссе. Но Люси, погруженная в свои мысли, не замечала окружающей ее пестроты. Нет сомнений в том, что Дассонвиль, как и она, идет по следу Эйлин Митганг. И, как всегда, немножко ее обгоняет.

Редакция «Альбукерке дейли» находилась примерно в километре от университета штата Нью-Мексико. Шли каникулы, и гигантский кампус обезлюдел. Никакой жизни, пустые дома, забытые баскетбольные и бейсбольные площадки… Люси легко припарковалась у входа в розово-белый домик с зубчатой крышей и большими окнами, в которых висели огромные фотографии, в основном — взлетающих в синее небо воздушных шаров на фоне величественных гор Сандиа.

В бюро пропусков она представилась («лейтенант французской полиции») и сообщила, что ей надо поговорить с журналисткой Эйлин Митганг. Девушка, сидевшая за стойкой, несколько секунд молча рассматривала ее — слишком долго, подумала Люси, — потом сняла трубку телефона, отвернулась и стала что-то тихо говорить по-английски. Повесив трубку, она известила Люси: «Вас сейчас примут» — и глупо улыбнулась.

Люси кивнула и стала ждать, стоя у автомата с напитками и чипсами. Она нервничала. Она никому не сообщила о своем открытии, никого в Париже не предупредила о том, что собирается делать, а себе дала срок еще час или два, прежде чем запустить процесс и прибегнуть тем самым к вмешательству американской полиции. Она знала, что Шарко впадет в истерику, узнав, что Дассонвиль в Альбукерке и что — вдобавок ко всему — Люси его преследует.

Наконец подошел солидный мужчина с пеликаньим зобом на шее, толстыми пальцами и фигурой сумоиста, с трудом упакованного в костюм размера XXL. Он был выше Люси на голову, и лапищи у него были ой какие…

— Дэвид Хилл, главный редактор газеты, — представился толстяк. — Можно мне узнать, что такое случилось с Эйлин Митганг?

— Мне бы просто хотелось с ней поговорить…

Заметив, что Люси непросто даются английские слова, Дэвид Хилл постарался говорить медленнее:

— Два человека уже приходили сюда: женщина, тому месяца два, и мужчина, не больше часа назад. Они тоже хотели «просто поговорить». Мне сообщили, что вы из французской полиции, это так?

Обухом по голове! Меньше часа назад Франсуа Дассонвиль был здесь, его можно было увидеть, к нему можно было прикоснуться… Люси достала фотографию Валери Дюпре и показала ее главному редактору газеты.

— Так, я действительно из Парижской уголовной полиции. Вот эта женщина пропала без вести, я ее разыскиваю, и расследование привело меня сюда, к вам. Именно она первой приходила, чтобы встретиться с Эйлин Митганг, да?

Дэвид Хилл кивнул, вид у него был встревоженный.

— Она. Французская журналистка, как бишь ее… Вероника… Вероника…

— Дарсен.

— Точно-точно, Дарсен! Я сказал ей, что Эйлин Митганг не работает в редакции с тысяча девятьсот девяносто девятого года и что три месяца спустя после увольнения бедняжка попала в аварию, которая едва не стоила ей жизни. Эйлин пробыла тогда в коме больше десяти дней, осталась калекой и сейчас на инвалидности.

С 1999-го… Митганг уволили или она сама уволилась на следующий год после того, как приезжала в архив ВВС и просматривала там исчезнувший впоследствии документ, сообразила Люси.

— Что была за авария?

— Эйлин хотела объехать ребенка, выбежавшего на мостовую за мячиком, и врезалась в дерево. Это случилось в Альбукерке. К несчастью, машина мальчика задела, ребенок погиб, и после такого ужаса Митганг никогда уже не смогла оправиться…

Люси раздирали противоречивые желания: то ли задержаться здесь и узнать побольше об этой Эйлин, то ли сразу же броситься в погоню за Дассонвилем. Несколько секунд она размышляла.

— Есть ли у вас информация о человеке, который приходил в редакцию час назад? На какой машине он приезжал? Где остановился? Я бы хотела получить максимум сведений.

— Да нет о нем никакой информации, просто ноль! Теперь я понял, что он не назвал даже своего имени. У меня было срочное дело, я страшно торопился, ну и…

— Адрес Эйлин можете мне дать?

— Пожалуйста. После несчастного случая она перебралась в жилой автофургон, поселилась к западу от Рио-Ранчо[45], где-то километрах в сорока отсюда. Беднягу преследовал образ погибшего под колесами ее машины ребенка, она уединилась, отрезала себя от мира и, кажется, начала сильно пить. Не знаю, что с ней стало за прошедшие годы, не знаю даже, жива ли она, но именно туда, к западу от Рио-Ранчо, я отправил и двух ваших предшественников.

Люси в ярости сжала кулаки. Хилл тем временем вооружился карандашом и бумагой:

— Видите ли, на самом деле адреса никакого нет, даже дорогу указать трудно — поди найди ее среди каньонов и пустынь. Но Эйлин хотела жить отшельницей, в максимальной изоляции от всего мира. Не уверен, что мужчина, который приходил сегодня, легко отыщет Митганг, — ему я наспех объяснил устно, а вам сейчас набросаю схемку.

Люси все больше и больше нервничала. Конечно, можно надеяться, что Дассонвиль как следует поплутает «среди каньонов и пустынь», но нет никаких сомнений, что Эйлин в огромной опасности, поскольку ее ищет этот убийца.

Дэвид Хилл уселся в кресло и принялся рисовать. Карандаш в его лапищах казался смехотворно маленьким. Люси стояла рядом, ясно показывая, как ей не терпится отправиться в путь.

— Какого рода расследования вела Эйлин до того, как случилось ДТП?

— «Дейли» — газета финансово независимая, политически нейтральная, скорее, сатирическая, ироническая и тем близкая народу. Все любят разоблачения. В те времена Эйлин интересовалась опасностью, связанной с радиацией, — с тех пор, как это явление было открыто в конце девятнадцатого века, и до восьмидесятых годов двадцатого. Для жителей Нью-Мексико это вопрос насущный, всегда актуальный, и было решено, что возможность заняться радиацией, покопаться в проблеме — прекрасная идея и что тут полным-полно нераскрытых тайн. Словом, есть о чем рассказать. Естественно, Эйлин сосредоточилась главным образом на проекте «Манхэттен» — во время и после Второй мировой войны. Многие СМИ, конечно же, касались этой темы, но не так, как хотелось бы нашей сотруднице. Ей хотелось забраться туда, где никто еще не был, и раскопать нечто невиданное, чтобы соответствовать политике нашего издания: мы обожаем сенсации…

Карандаш главного редактора поскрипывал, бегая по бумаге. Люси чуть ли не каждую минуту смотрела на часы, но слушала внимательно. Ей было трудно мысленно переводить с английского, и всякий раз, как она хмурилась, потому что не очень поняла, Хилл снова повторял сказанное — более медленно.

— Эйлин хотела показать, что атомная энергия представляет собой самую страшную опасность из всех, когда-либо исходивших от человека. Писать о Чернобыле или о Три-Майл-Айленд[46], о которых не писал только ленивый, ей было неинтересно, она искала свой ракурс темы, свой угол зрения. Что называется — оригинальный подход.

Толстяк встал, опустил в автомат монетку и выбрал кока-колу. Предложил баночку Люси, но она вежливо отказалась.

— Митганг прямо и начала с сенсации. Она набрала кучу материала о процессе «радиевых девушек», американских фабричных работниц, которых с тысяча девятьсот семнадцатого года тысячами нанимала Радиевая корпорация США. Этим девушкам поручалось наносить изготовленную на основе радия светящуюся краску на циферблаты часов, предназначенных в основном для военных нужд. Им объяснили, что краска безвредна, и они облизывали во время работы кисточки, чтобы линия получалась тонкой, а кроме того, покрывали необычной краской ногти и зубы… Многие из них умерли от анемии, у иных часто случались переломы, еще у кого-то диагностировали некроз челюсти — и все это из-за облучения. Пять девушек подали в суд на нанимателя, но в двадцатые годы было сделано все, чтобы замять дело, ошельмовать несчастных. Эйлин удалось найти оригиналы протоколов вскрытия, на них-то она и построила свою статью. В обнаруженных ею документах говорилось, что кости некоторых работниц были настолько радиоактивны, что даже почти через сто лет прозрачная пленка, в которую их заворачивали, мутнела. И все это задолго до первых жутких результатов применения атома, вот только кто об этом слышал?

Люси вспомнила фотографию облученного мужчины, которую показывал им с Шарко Юсьер. Она хорошо представляла себе женщин, которые облучались каждый день просто из-за того, что надо было чем-то зарабатывать на пропитание.

— Эйлин предприняла собственное расследование. Она изучала видеозаписи, рассекреченные документы сороковых годов, в которых врачи, работавшие на проект «Манхэттен», приводили статистику, говорили об «уровне толерантности», то есть предельной дозы облучения, не приводящей к необратимым изменениям тканей. Обсуждения такого рода, ведущиеся крупными учеными, были весьма показательны и заслуживали того, чтобы с ними познакомились наши читатели. Вот, например, специалисты по охране здоровья измерили количество радиоактивного стронция в костях детей Невады после испытаний атомной бомбы в пустыне[47]. Пробовали подсчитать, сколько бомб должны были взорвать, прежде чем радиоактивность в организмах этих детей превзошла критический уровень. Интересно, что этот критический уровень открыто обсуждался, но значения его таинственным образом менялись от нормы до тройного ее превышения. Данные об этом Эйлин тоже опубликовала, но у нее были еще сотни примеров.

«И опять дети, — подумала Люси. — Как те, что на снимках, найденных у Дассонвиля». Теперь она была убеждена, что все связано: расследование Эйлин, радиоактивность, рукопись облученного Иностранца…

Хилл все еще не закончил схему проезда — он то и дело отрывался от чертежа, меняя карандаш на кока-колу.

— Эйлин была даже излишне увлечена своим расследованием. Правда, она и обнаруживала совершенно невероятные вещи, связанные с покорением атома, — невероятные и никому до тех пор не известные. Я мог бы еще долго об этом рассказывать и…

— Простите, но я тороплюсь, мне необходимо как можно скорее попасть к Эйлин. Она, надеюсь, мне все и объяснит.

Главный редактор встал:

— Позвольте, я только покажу вам ее последнюю статью. Материал чрезвычайно любопытный. Подождете пару секунд?

Толстяк исчез в коридоре.

Люси вздохнула — она теряла драгоценное время. Хотя, с другой стороны, кое-что стало ясно: побывав на базе ВВС, Валери Дюпре, должно быть, сумела встретиться с американской журналисткой. Обе женщины были одержимы одной темой, направления их поисков были схожи, и Митганг вполне могла поделиться с французской коллегой открытиями прошлых лет.

Снова появился Хилл, он принес газету, развернул ее и показал большую статью:

— Вот последняя бомба Эйлин. Написано в девяносто восьмом году, за несколько месяцев до увольнения. Тут речь о том, что в тысяча девятьсот семьдесят втором году ВВС занялись очисткой некоторых зараженных радиоактивностью территорий: ближайших к индейским резервациям вокруг Лос-Аламоса. Митганг получила тогда доступ к письменным заключениям, составленным экспертами сухопутных войск.

Люси нахмурилась, увидев в центре полосы большую черно-белую фотографию: гигантский контейнер, обнаруженный под землей в пустыне или в месте, сильно напоминающем пустыню, и заполненный тщательно уложенными коробками. На каждой коробке известный всем символ «Осторожно: радиация!»: три расходящихся черных лепестка-лопасти на желтом фоне. Выкапывали контейнер военные в масках, резиновых перчатках и камуфляжных комбинезонах. «Для того чтобы избежать утечки радиоактивности, было надежно запечатано и захоронено 1428 свинцовых коробок», — гласила подпись под снимком.

— В каждой из этих тщательно закрытых коробок находилась сильно поврежденная тушка животного, — объяснял главный редактор, и вид у него при этом был очень серьезный. — Даже не тушка, вернее будет сказать, смесь из костей и остатков шерсти тех, кто прежде были кошками, собаками, даже обезьянами… Получив доступ к документам, Эйлин, естественно, продолжила поиск. Откуда взялись останки этих пораженных радиацией животных? Что с ними случилось? Как они погибли? Она рылась в рассекреченных документах, она в течение долгих недель шла по следу, как опытный детектив, и в конце концов выяснила, что в самом центре Лос-Аламоса существовала секретная лаборатория, где ставили эксперименты на животных с целью проверки воздействия радиации. Лабораторию эту открыли задолго до того, как Америка сбросила атомные бомбы на Японию, а упоминания о ней — какие бы то ни было упоминания — кончились одновременно с проектом «Манхэттен». Между тем здесь годами ставили чудовищные опыты — словно бедствия в Тихом океане было недостаточно. — Толстяк отпил кока-колы и закончил рисунок. — После этой статьи Эйлин все больше погружалась во мрак. Она не появлялась в редакции, проводила все время в библиотеках, архивах или в общении с бывшими сотрудниками лос-аламосских лабораторий и членами независимых комиссий по радиационной безопасности. Ей хотелось идти дальше и дальше, и она принимала лекарства, чтобы продержаться.

— Наркотики?

— В том числе. В общем, я вынужден был попросить ее уйти…

— Вы сами ее уволили?

Хилл, сжав губы, кивнул. Жир собирался на его шее в складки, напоминавшие мехи аккордеона.

— Можно сказать — да. Но я думаю, что и после увольнения она продолжала свое расследование. Она часто мне говорила, что если проводились эксперименты такого масштаба над животными, то наверняка…

Люси вспомнила сообщение в «Фигаро», строчку о «свинцовых гробах», которые «еще потрескивают», и договорила за собеседника:

— …наверняка такие же опыты ставились и на людях.

Толстяк пожал плечами:

— Она не просто так думала, она была в этом уверена. И была убеждена, что найдет об этом информацию в рассекреченных документах или даже не рассекреченных, а в папках, которые забыли уничтожить, — тех, что попросту заблудились, затерялись при пересылках из одного места в другое. Подобное часто случается, и такие документы больше всего интересуют нашу редакцию. Хотя, должен вам признаться, мне-то предполагаемые Эйлин эксперименты казались маловероятными… Но в любом случае после аварии Митганг почти ни с кем не говорила и сидела в своей норе с найденными ею документами совсем одна.

— Можете назвать мне точную дату несчастного случая с Эйлин? Аварии, которая едва не стоила ей жизни?

Хилл протянул Люси только что законченную схему проезда:

— Думаю, это было в апреле или мае девяносто девятого. Но если вам кажется, что тут есть связь с ее расследованием, то это не так. Никто не покушался на жизнь Эйлин. Она сбила ребенка среди бела дня на глазах у пяти свидетелей. К счастью для нее, токсикологи ничего особенного у нее в крови не обнаружили, не то сидела бы в тюрьме и сейчас.

— Знаете ли вы что-нибудь о документе, который она смотрела в архиве ВВС? В названии есть такие аббревиатуры: NMX-9, TEX-1 и ARI-2 Evolution… Это о чем-то вам говорит?

— К сожалению, нет.

— Известно ли вам, с кем конкретно Эйлин встречалась до увольнения? Не помните ли имен?

— Это все было так давно, и встречалась она с сотнями самых разных людей: с учеными, врачами, историками… Чаще всего я узнавал о том, чем она занимается и куда продвинулась, только в самый последний момент.

— Было ли у вас ощущение, что ей грозит опасность?

Хилл допил кока-колу и раздавил банку в кулаке.

— Да нет, пожалуй, никаких таких особых подозрений не было. Наши журналисты что ни день кого-нибудь разоблачают, они восстанавливают против себя людей, но все-таки не до… не до такой степени, чтобы.. вы понимаете, что я хочу сказать? Иначе ведь Земля перестала бы вращаться…

Люси задала бы ему еще кучу вопросов, но давно пора было мчаться к Эйлин. Когда главный редактор пояснил ей свою схему и рассказал, как лучше добраться до его бывшей сотрудницы, она пожала Дэвиду руку и, перед тем как уйти, сказала:

— Я тоже уверена, что эксперименты на людях на самом деле проводились. Человек, который был тут час назад, в курсе этих опытов и делает сейчас все, чтобы уничтожить свидетельства о них.

Она оставила Хиллу свою визитную карточку:

— Позвоните мне потихоньку, если этот тип снова здесь объявится. Его сейчас разыскивает вся французская полиция.

Оторопевший журналист не смог ничего ответить, потому что посетительница уже выбежала из редакции и села в машину.

Хилл утверждал, что до автофургона, в котором живет Эйлин, километров сорок. Мотор заурчал, Люси сорвалась с места и понеслась на северо-запад. У нее еще оставалась крошечная надежда оказаться там первой.

44

Лаборатория с новейшим оборудованием. Все тут — по последнему слову техники, даже мейнфрейм[48] с яростно гудящими вентиляторами имеется. Жужжат громадные принтеры, на деревянных полках разложены бинокулярные лупы, фотообъективы…

Когда Белланже с Шарко переступили порог, криминалист Янник Юбер, эксперт, специализирующийся на анализе документов, в том числе и изображений, сидел, склонившись над столом. Они обменялись парой фраз, и Янник показал сыщикам два сильно увеличенных снимка:

— Конечно, качество не выдающееся, но увеличение все-таки позволяет кое-что разглядеть. Смотрите внимательно. — Он положил фотографии рядом. — Слева — мальчик на операционном столе, явно бодрствующий и с нетронутым телом. Справа — тот же мальчик, но со швом на груди. Так? Теперь не обращайте внимания на ребенка и присмотритесь к тому, что вокруг. К мелким деталям обстановки.

Полицейские вгляделись в снимки. Собственно, вглядываться было почти не во что: изображение мальчика занимало примерно две трети площади фотографий…

Белланже высказался первым:

— Вроде бы плитка тут другая. — Он ткнул пальцем в едва видный кусочек пола под операционным столом. — Черт, а с первого раза я и не заметил…

— Действительно, на левом снимке плитка светло-голубая, как, впрочем, и на всех остальных, а на правом — темно-синяя и размер немножко другой. Часто тебе попадались операционные, в которых меняли бы плитку на полу во время хирургической операции?

Шарко и Белланже удивленно переглянулись, комиссар снова всмотрелся в снимок, нахмурился:

— Но остальное, кажется, полностью совпадает, да? Лампа, сам стол, тележки с инструментами… А не могли они перенести мальчика в точно такой же оперблок, но с другой плиткой?

Юбер помотал головой:

— Я и сам сначала так подумал. А потом… потом решил, что это могла быть та же самая операционная, но по прошествии времени.

— «По прошествии времени»? — повторил Белланже. — Честно говоря, пока не врубаюсь.

— Это еще цветочки по сравнению с тем, что я расскажу дальше. Вот послушайте… — Янник разложил перед собой несколько снимков обычного размера, не увеличенных. — Вчера я получил из Шамбери эти десять фотографий. На девяти из них — девять разных мальчиков, все с татуировками, и все, видимо, подготовленные к хирургическому вмешательству. Плитка на всех снимках светло-голубая. На последнем, десятом снимке — один из этих мальчиков после операции, со свежим швом на груди. Первое, что я подумал: мальчика только обследовали и сфотографировали, а потом, некоторое время спустя, сделали операцию и щелкнули снова. То есть ребенок дважды побывал в оперблоке в разные дни. Тогда было бы легко допустить то, что плитку в ходе ремонта поменяли.

— Ну да, я тоже так думаю, это вполне правдоподобное объяснение.

— Мне стало интересно, так ли все было на самом деле, и я связался с коллегой из Шамбери, у которого остались оригиналы снимков, найденные у Дассонвиля: у меня же — распечатки сканов, копии, а по ним не определить ни качества, ни, главное, датировки каждой фотографии — так сказать, «возраста» фотобумаги. И я попросил коллегу проверить, одновременно ли были напечатаны первая и десятая, использовалось ли для печати одно и то же оборудование, а кроме того, одинаковое ли зерно, одинаковое ли разрешение — словом, одинаковы ли все качественные показатели. Да! И еще, каким путем были получены оригиналы снимков из конверта: проявлялись они химическим путем или там была принтерная печать? В общем, я продиктовал ему целый список вопросов, ответы на которые помогли бы прояснить, когда сделаны фотографии, каким способом, то есть на каком устройстве или по какой технологии, ну и уточнить еще кое-какие детали, — иногда, если повезет, они тоже могут дать ценную информацию. — Юбер взглянул на свой лежащий на столе мобильник. — Коллега перезвонил мне около часа назад. И в том, что он рассказал, нет никакой логики. — Эксперт потеребил подбородок, вид у него был самый что ни на есть озадаченный. — Если ему верить, получается, что последний снимок — тот, где ребенок с большим швом, — был напечатан на струйном принтере. Там под лупой изображение становится нечетким, размытым. Он объяснил, что, судя по всему, снимок сделан недавно, самое большее — года два назад, и, скорее всего, цифровым аппаратом. Иными словами, если этот ребенок жив, сегодня ему не намного больше, чем было тогда, — лет десять, но… — Он поднял указательный палец. — Но, но, но… но что касается остальных девяти снимков, там дело другое. Отпечатки на глянцевой бумаге получены отнюдь не с помощью какого-никакого принтера, а по старинке: сначала проявляющий раствор, затем фиксаж. Это становится понятно, когда их сильно увеличиваешь: под лупой каждое зерно абсолютно четкого изображения распадается на неисчислимое количество совсем крошечных разноцветных зерен… Тогда как у отпечатков, полученных на струйном принтере, зерно крупное… Короче говоря, девять снимков из десяти проявлялись и печатались по старой, традиционной технологии, в кюветах с растворами или, возможно, в проявочной машине. Кадрировка весьма приблизительная, качество так себе — понятно, что снимал и печатал любитель. Вполне логично — я не представляю себе, чтобы кто-то отдал печатать снимки такого рода, довольно-таки подозрительные, в фотоателье…

— Ну и что ты хочешь всем этим сказать?

— Что девять снимков были напечатаны на бумаге, покрытой эмульсией с солями серебра. Помните, фотографы в добрые старые времена снимали на пленку, которая боялась света? Ну и с бумагой то же. И вот теперь я вас добью: снимки напечатаны на кодаковской бумаге, это помечено у каждого на обороте. А для печати снятых на пленку фотографий, ясное дело, используют фотобумагу, покрытую эмульсией, в состав которой входят галогенид серебра, сульфат бария и много чего еще. У каждого сорта бумаги есть определенные свойства: вид, плотность, толщина, белизна, она же яркость, влагостойкость, фактура поверхности — матовая или глянцевая, и так далее. Мой коллега обратился в фирму, и ему сказали, что бумагу, которая использовалась для печати того снимка, где ребенок еще без шва на груди, к две тысячи четвертому году перестали выпускать, поскольку мода на цифру сделала ее ненужной. То есть этот снимок самое позднее две тысячи четвертого года. Семилетней давности. — Он приложил указательные пальцы обеих рук к двум лицам на снимках. — Получается, мальчик попал на операционный стол вторично не раньше чем пять лет спустя. Пять лет! А посмотрите: он же нисколько не изменился!

Шарко переводил глаза с левой фотографии на правую и обратно, не в силах пошевелиться. Те же голубые глаза, тот же бритый наголо череп, тот же рост, та же худоба, те же черты… Ему стало не по себе.

— У тебя есть хоть какое-то объяснение?

— Никакого.

Комиссар покачал головой. Да, это непостижимо.

— И все-таки объяснение должно быть. Ну, например… например, двое детей, похожих как две капли воды… Братья?

— Трудно себе представить братьев, схожих до такой степени. Да и смотри, номер под татуировкой тот же.

— Хорошо. А если… если было два фотографа? И один из них в наши дни работает по старинке? Страстные поклонники пленочной фототехники существуют и сегодня.

— Послушай, ты сам-то веришь в то, что говоришь? Нет уж, давай примем очевидное: здесь какой-то фокус, которого при нынешнем состоянии дел нам не разгадать.

Все замолчали, каждый по-своему переживал новость. Юбер спокойно складывал фотографии в стопку.

Шарко и Белланже поблагодарили его, откланялись и пошли на набережную Орфевр, обсуждая по дороге невероятное открытие Юбера. Комиссар качал головой, взгляд его затуманился.

— Верчу эту историю в голове так и сяк… И все время думаю об этих утопленных в ледяной воде женщинах, физически мертвых, но чудесным образом оживших… о фактах искусственного анабиоза, при котором резко замедляются все жизненные функции… о монахах, которых Дассонвиль принес в жертву, чтобы они ничего не могли рассказать… И вот теперь — этот мальчик со швом в области сердца, который вроде как бросает вызов законам природы…

— И что? Можешь сказать точнее, о чем ты думаешь?

— Думаю, а не пытались ли эти люди играть в богов, используя детей как подопытных кроликов?

— Играть в богов? В каком это смысле?

— Исследовать смерть. Работать с ней. Разобраться, что после. И возможно, отменить ее. Или хотя бы отодвинуть. Перевернуть естественный порядок событий. Разве не это пытался сделать Филипп Агонла? И все из-за проклятой рукописи, которая в восемьдесят шестом году, к несчастью, попала в руки сумасшедшего Дассонвиля. Зло притягивает зло.

Они молча поднимались по лестнице. Шарко представлял себе, как похищали этих детей, как держали их взаперти, как незаконно оперировали… Где могли это делать? Что за чудовища играли со столькими человеческими жизнями?

В коридоре полицейским встретился лейтенант, расследовавший дело о смерти Глории. В руках у него было два стаканчика с кофе, и он быстрым шагом шел к своему кабинету.

— Есть что-нибудь новенькое по моему делу, не знаешь?

— А как же. Одного взяли.

45

Люси с трудом выбралась из Альбукерке на Саутерн-роуд и поехала наконец в верном направлении. Время приближалось к полудню, она умирала с голоду, но останавливаться и завтракать было некогда. В такой спешке можно даже, не колеблясь, плюнуть на ограничение скорости. За чертой города машин стало куда меньше, вместо жилых кварталов вокруг простирались пейзажи из вестернов с таким характерным для них колоритом: в ровном зимнем свете все казалось темно-красным…

Постоянно сверяясь с планом, Люси несколько раз поменяла направление и теперь внимательно следила за тем, чтобы не пропустить указатель поворота где-то на сороковом километре. Но никакого указателя не было. От шоссе в обе стороны разбегались усыпанные гравием и грунтовые дороги; бесплодные земли и высокие скалы вдали были совершенно одинаковыми. Может быть, она, незаметно для себя, проехала нужное место? Люси в нерешительности остановилась у обочины. Никого, ни одной машины, ни единого магазинчика, ни единой автозаправки. Она решила двигаться дальше, — в конце концов, Хилл мог и ошибиться, рисуя свою схему.

Энебель проехала еще с десяток километров к западу, уже готова была развернуться и двинуться обратно, но тут — наконец-то! — увидела прислоненную к деревянному колышку проржавевшую табличку: «Рио-Пуэрко-Рок». Схема, начерченная главным редактором, предписывала следовать в этом направлении. Ура! Она крутанула руль и углубилась в лунный пейзаж.

Вскоре на пути появились первые кактусы, отвесные скалы розового песчаника выстроились в безмолвный лабиринт. Дэвид Хилл говорил: «Забирайте все время вправо как минимум двадцать минут, пока не упретесь в скалу, похожую на индейский вигвам. Потом, кажется, два километра влево…»

Кажется… Ему кажется! Люси долго ехала вперед и почти уже отчаялась увидеть эту чертову скалу, как вдруг она выросла на пути. Оставалось обогнуть ее слева — и… и вот уже виднеется сверкающая на солнце крыша. Люси прищурилась.

Рядом с жилым автофургоном стоял автомобиль.

Чей? Владелицы фургона или?..

Люси сбросила газ и остановилась в сотне метров от непонятной машины, в тени зубчатой гряды скал, которые, казалось, были высечены из коралла. Взглянула на телефон — ни малейшего следа сети… ничего удивительного — в такой глуши. Достала из багажника монтировку, сжала ее в руке и двинулась к фургону. В надежде, что хоть на этот раз лодыжка ее не подведет.

Пригнувшись, на цыпочках Люси подошла к задней стенке странного жилища, на крыше которого обнаружились солнечные батареи и антенна. Рядом грудились штук тридцать шин, валялись остовы разбитых автомобилей, невероятное количество бутылок из-под спиртного, полупустых канистр с бензином и мусорных мешков.

За ее спиной покатились камни, она резко обернулась и увидела в кустах стайку луговых собачек[49]. Животные, похожие на больших толстых белок, вытянув вперед шею, стояли на задних лапках и смотрели на нее в растерянности четырьмя парами темных глаз.

Она вздохнула и решила идти дальше, но, стоило сделать шаг, ей чуть ли не в лоб уперлось дуло ружья.

— Пошевельнись — и ты покойница.

В нее целилась старая ведьма с длинными грязными седыми волосами и злобным взглядом.

— Чего ты тут рыщешь?

Люси казалось, что она понимает в лучшем случае одно слово из двух: ведьма говорила с сильнейшим американским акцентом. Сколько ей лет, понять было невозможно, — вероятно, пятьдесят, но вполне могло быть и на десять больше. Глаза черные, как угольки.

Бросив монтировку на землю, Люси подняла вверх руки, показывая, что пришла с миром.

— Вы Эйлин Митганг?

Старуха, поджав губы, кивнула. Люси оставалась начеку, мысли в ее голове бурлили.

— Мне бы хотелось поговорить о Веронике Дарсен, которая приезжала к вам сюда в октябре нынешнего года. Вы должны меня выслушать.

— Не знаю никакой Вероники Дарсен, вали давай отсюда.

— На самом деле ее зовут Валери Дюпре. Позвольте мне хотя бы показать фотографию.

Старая ведьма снова кивнула. Она была высокая, сутулая, с широкими плечами, укрытыми серой шалью. Из-за того, что левая нога намного короче правой, тело женщины кренилось набок. Люси показала ей фотографию Валери Дюпре, поняла, что хозяйка фургона сразу же узнала ее, и, не дожидаясь разрешения, принялась рассказывать: о поездках журналистки в разные страны, об ее исчезновении, о розыске, объявленном полицией.

— Уходи. Мне нечего тебе сказать.

Надо же, а ведь Эйлин Митганг довольно прилично говорит по-французски!

— Вас разыскивает один человек. Его зовут Франсуа Дассонвиль, на его счету несколько убийств, я думаю, сейчас он заблудился в горах, но вскорости явится сюда.

— Зачем убийце меня разыскивать?

— Наверняка причина в том, о чем вы рассказывали Валери Дюпре. Нам надо поговорить, вы должны объяснить мне, что происходит. Похищают и убивают маленьких детей, им еще и десяти лет не исполнилось…

— Детей похищают и убивают чуть не каждый день.

— Пожалуйста, помогите мне разобраться, очень вас прошу.

Бывшая журналистка, прищурившись, огляделась, крепче сжала в руках оружие:

— Покажи свои бумаги.

Энебель протянула документы, Митганг внимательно их изучила и чуть отошла в сторону:

— Ладно, заходи в фургон, там безопаснее. Если у твоего убийцы есть револьвер и он хоть как-то умеет целиться, пуля может вылететь откуда угодно.

Люси следовала по пятам за Эйлин, которая двинулась к двери, припадая на ногу, как марионетка с оборванной нитью. Они вошли в фургон. Внутри помещение оказалось вполне обжитым: старомодные занавески, угловой диван в стиле шестидесятых, продолжение комнаты — кухонька и душевая. На стенах из листового железа и заднем стекле — полная неразбериха из сотен фотографий, налезающих одна на другую. Люди молодые и старые, белые и черные, лица, которые Эйлин с течением лет должна была забыть, ныне превратились в собрание засаленных сувениров…

Здесь было всего два окна: широкое, сзади сплошь заклеенное старыми снимками, что мешало дневному свету проникнуть внутрь, и небольшой прямоугольничек сбоку.

— К вам ведет только та дорога, по которой я приехала? Она единственная?

— Нет, подъехать можно откуда угодно, в том-то вся и проблема.

Эйлин быстро сняла с заднего окна несколько фотографий, создав себе таким образом нечто вроде наблюдательного пункта, и обернулась к гостье:

— Валери Дюпре, говоришь? А она ведь и впрямь, явившись сюда, назвалась Вероникой Дарсен. Ну и стерва! Обвела меня вокруг пальца, притворилась великой и отважной путешественницей, и как было не поверить: за спиной — рюкзак, с собой — палатка… — Эйлин выглянула в окошко. — Она устроилась тут неподалеку, у подножия скал, и сделала все, чтобы мне понравиться. О, это она умела! Однажды вечером мы… мы довольно много выпили, и постепенно она выудила у меня все, что я только могла рассказать о своих открытиях пятнадцатилетней давности… А когда я поняла, что меня провели, ее и след простыл… — Хозяйка фургона встала и налила себе стакан виски. — Девчонка была такая же способная, как я в свое время… Тебе плеснуть немножко?

Люси покачала головой. Она и сама то и дело посматривала, что там, снаружи, ей было не по себе тут, взаперти, когда с минуты на минуту может появиться Дассонвиль. Эйлин между тем глотнула виски и вытерла рот рукавом кофты.

— Говоришь, меня хотят убить? Слушай, а ведь неплохая идейка! И что, тут есть связь с тем… с тем, что я тогда девчонке рассказала? С этой давней историей?

Люси кивнула:

— Да. Думаю, все вертится именно вокруг вашего тогдашнего журналистского расследования проблем радиоактивности, а главное — вокруг документа, с которым вы ознакомились в архиве ВВС в тысяча девятьсот девяносто восьмом году: «NMX-9, TEX-1 and ARI-2 Evolution. Official Report…» Он пропал.

Эйлин, глядя в пол, ногой вернула на место отклеившийся край линолеума.

— Он был у меня. Я никогда никому не рассказывала о том, что тогда открыла. Мои открытия умерли вместе со мной, когда я попала в аварию. А когда я поселилась здесь, я уничтожила все документы, в том числе и этот… у меня много чего собралось за долгие годы. Я убила ребенка — остальное уже было не в счет. Я надеялась со временем забыть, но ничего не вышло: все осталось тут, в голове, все в ней отпечаталось навеки. Это как проклятие. — Бывшая журналистка взяла в руки ружье, распахнула дверь фургона, высунулась наружу и стала осматривать окрестности, продолжая говорить чуть громче: — Ты и та, другая, из газеты, вы приехали сюда и всколыхнули давние воспоминания. Забавное совпадение: она же была француженка, а мое расследование привело меня именно к французам. К настоящим чудовищам. Монстрам. Нелюдям.

Люси задело за живое. Она почувствовала, что вроде как у цели, что ее путешествие в Нью-Мексико окажется небесполезным.

— Расскажите мне о своих открытиях и об этих, как вы сказали, нелюдях. Без ваших свидетельств я не смогу продвинуться вперед и положить конец беспределу.

Эйлин заперла дверь на ключ, снова глотнула виски и стала рассматривать янтарные отблески, гулявшие по жидкости в стакане.

— Скажи-ка сначала, ты об экспериментах с лабораторными животными сороковых годов в Лос-Аламосе что-нибудь знаешь?

— В редакции, где вы когда-то работали, мне показали вашу старую статью. Ту, где на снимке военные выкапывают из-под земли тысячи свинцовых гробиков.

— Животных заставляли вдыхать воздух, зараженный плутонием, радием или полонием. Потом, через несколько дней, их сжигали или растворяли в кислоте и определяли процентное содержание радионуклидов в пепле или костях. Этим так называемым ученым хотелось разобраться в могуществе атома и понять, что происходит с обменом веществ в облученных организмах. — Они помолчали, Эйлин подняла перед собой стакан. — Атом… Здесь, в стакане со спиртным, больше атомов, чем стаканов воды во всех океанах мира… Ты хоть отдаешь себе в этом отчет? От того, сколько энергии высвобождается из одной-единственной такой крохотульки, можно просто с ума сойти! А как радиоактивность воздействует на живые организмы? Почему она разрушительна? Способна ли она в некоторых случаях исцелять живую клетку или придавать ей какие-то новые, особые возможности? Ответов нет. Атом молчит, и молчит сознательно. Атомы — из тех сил природы, вселенной, с которыми лучше не играть…

Эйлин Митганг несколько секунд всматривалась в гостью, отчего Люси стало совсем уж не по себе, потом журналистка встала, вытащила из своего лоскутного фотоодеяла один лоскуток и уставилась на него с таким видом, будто именно он пробудил в ней ностальгию.

— Когда в Лос-Аламосе затевали проект «Манхэттен», там были созданы три секции, связанные со здоровьем: медицинская, она несла ответственность за здоровье сотрудников; секция показателей здоровья, которая наблюдала за лабораториями и разрабатывала инструментарий для замеров облучения, и третья… О ней в то время не упоминали, но она-то нас и интересует.

— И что же это была за секция?

— Биологических исследований.

Биология… Люси машинально растерла себе плечи, от этого слова у нее побежали мурашки по коже, сразу вспомнился ужас, с которым пришлось столкнуться в глубине джунглей, когда она вела одно из предыдущих расследований[50].

Фургон отапливался маленькой бензиновой печкой. Эйлин протянула гостье фотографию, отпечаток на глянцевой бумаге: темнокожий лет пятидесяти на костылях — правая нога ампутирована — с улыбкой смотрит в объектив.

— Он улыбается только потому, что не знает, какое зло пожирает его организм. У радиации нет ни вкуса, ни запаха, ее не увидеть — ни невооруженным глазом, ни даже вооруженным… — Эйлин скрипнула зубами. — Все, о чем я собираюсь тебе рассказать, чистая правда, каким бы чудовищным тебе это ни показалось. Ты готова выслушать?

— Я прилетела из Франции исключительно ради этого.

Митганг некоторое время сверлила ее взглядом, зрачки темных глаз бывшей журналистки были чуть белесыми, — наверное, у нее начиналась катаракта.

— Ладно, тогда слушай хорошенько. Пятого сентября тысяча девятьсот сорок пятого года, всего через три дня после того, как официальные представители правительства Японии подписали Акт о капитуляции, завершивший Вторую мировую войну, американские военные и ученые, собравшись в секретном научном центре Лос-Аламоса, работали над комплексной программой экспериментов над людьми[51], предусматривавших введение им радиоактивных изотопов. Новая серия исследований должна была стать «плодом совместных согласованных действий, направленных на укрощение ядерной энергии».

Эйлин рассказывала неторопливо, сопровождая каждое слово гримасой отвращения. Люси попыталась следить за тем, что происходит снаружи, но повествование ее захватывало, и она не могла оторвать глаз от рассказчицы.

— Ученые снабжали врачей радиоактивными препаратами, а врачи вводили их пациентам. Во главе этой части проекта, со стороны исследователей, стоял Поль Шеффер, в то время уже очень известный в мире французский специалист. Шеффер участвовал в создании циклотрона тридцать первого года[52] — ускорителя частиц, способного создавать радиоактивные изотопы, — и был одним из ученых, которые составили целую волну эмиграции из Европы в США в связи со все возрастающей мощью нацистской Германии. Эти ученые приняли участие в проекте «Манхэттен», надеясь выиграть гонки, связанные с созданием атомной бомбы.

Старая женщина снова поглядела в окошко, скользнула взглядом по камешкам, катившимся по склону. Луговые собачки…

— Поль Шеффер был гением, но при этом — совершенным безумцем. Был убежден, что высвобождаемую из протонов и нейтронов энергию, ядерную энергию, можно использовать на благо человечества и что она способна даже излечивать раковых больных. Радиоактивность представлялась ему «заговоренной пулей», попадающей только в злокачественные клетки и уничтожающей их. Он лечил собственную мать, страдавшую тогда раком, пучком нейтронов из циклотрона. Иногда многое зависит от случая, и я думаю, что главное наше несчастье состояло в том, что здоровье его матери после облучения улучшилось и она прожила еще семнадцать лет. С тех пор у Поля Шеффера и появилась навязчивая идея о том, что необходимо изучать воздействие на организм радиоактивности, используемой в терапевтических целях. — Эйлин печально вздохнула — слишком все это было живо для нее — и посмотрела на фотографию темнокожего, снятую ею со стены. — Элмер Бритен жил в Эджвуде. Он попал в госпиталь из-за ранения в сорок шестом году и вышел оттуда два месяца спустя без ноги: правую, раненую, ампутировали. Умер он в сорок седьмом от лейкемии. В Ригтонском госпитале штата Нью-Мексико на его истории болезни проставлен шифр «HPNMX-9». Это означает: «Человеческий материал. Нью-Мексико-9», то есть девятый результат опытов на людях в этом госпитале… «Человеческий материал»!

— Опытов на людях?

— Да. Ему, без его ведома, вводили огромные дозы плутония в правую ногу в рамках эксперимента по сверхсекретной программе под названием «Nutmeg», то есть «Мускатный орех», и руководил ею Поль Шеффер.

Люси выдержала натиск и этой информации. Человек в роли подопытного кролика. Конечно, она была готова к подобному, но слышать такие вещи из уст этой пожилой женщины было все-таки тяжело, ужас рос и рос в масштабах.

А Эйлин смотрела в пустоту и говорила:

— С июня сорок пятого года по март сорок седьмого сто семьдесят девять человек — мужчин, женщин и даже детей, кое-кто из них был болен раком или лейкемией, но не все, далеко не все, — получали во время пребывания в больницах, участвовавших в программе «Мускатный орех», инъекции четырех радиоактивных элементов. Плутония, урана, полония и радия. Имена и фамилии пациентов никогда не фигурировали в отчетах и докладах, только возраст, физические особенности и место жительства. — Она снова с печалью в глазах посмотрела на фотографию Элмера. — Идентифицировать Элмера по таким скудным данным было непросто, но мне это удалось. «Эджвуд, высокий крепкий чернокожий, нога ампутирована, умер в 1947 году» — мне хватило этих данных. Такого рода поиски всегда начинаются на кладбищах…

Она, ссутулившись, улыбнулась, но в улыбке не было ничего веселого, улыбка стала, скорее, знаком глубоких сожалений и внутренней боли.

— Я была довольно способной журналисткой, верно? И даже сейчас, когда столько лет прошло, помню наизусть все цифры, связанные с экспериментами. Да и как их забыть? Некоторым пациентам вводили за один раз пятьдесят микрограммов плутония — дозу, более чем в пятьдесят раз больше максимальной, той, которую организм может выдержать. Они ставили опыты над беременными женщинами, над стариками, над детьми. Они брали пробы мочи и кала, помещали в пробирки, пробирки ставили в деревянные ящики и отправляли в Лос-Аламосскую лабораторию, чтобы там сделали подробные анализы. Они извлекали эмбрионы, препарировали их и хранили на складе. Некоторые пациенты умирали на больничной койке в страшных мучениях, и муки эти приписывали болезни, а некоторые выживали и жили еще год-два, как Элмер, после чего тоже умирали — от рака или лейкемии, спровоцированных или усиленных инъекциями.

Эйлин задумчиво покачала головой. Все эти воспоминания, словно стрелы, пронзали ее сердце.

— Чаще всего незатребованные останки этих пациентов передавались для исследования в лабораторию. В украденном мной документе № 34 654 описывалась программа «Мускатный орех» и прослеживалось развитие болезни у трех пациентов в трех разных больницах. Три пациента в трех штатах: Нью-Мексико, Техас и Аризона. Соответственно, три кода: NMX, TEX, ARI. Одним из этих подопытных кроликов был Элмер…

У Люси не хватало слов, она не могла откликнуться, она представляла себе ученых, врачей в белых халатах: вот они готовятся к инъекциям, отмеряют, взвешивают… намереваются использовать людей как мышей, морских свинок — просто как объект исследования. И все это в рамках программы, которую финансирует правительство или армия. Чувствуя, что мыслями обращается к своим девочкам, Люси тряхнула головой и сосредоточилась на рассказе Эйлин, стараясь как можно больше записать в блокнот.

— …все это нужно было им для того, чтобы получше разобраться в воздействии радиации на организм. В военных целях разрабатывались системы отравления воды и продуктов радиоактивными веществами, анализировались реакции солдат, подвергнутых интенсивному облучению… Сверхсекретная программа была официально свернута в сорок седьмом году, одновременно с проектом «Манхэттен». Полю Шефферу тогда исполнилось сорок три года. Он вместе с женой переехал в Калифорнию, где стал одним из самых видных специалистов-ядерщиков Национальной лаборатории имени Лоуренса Университета Беркли, и его единственный сын, родившийся позже, пошел по пути отца. В двадцать три года, после смерти Поля, этот самый Лео Шеффер был уже выдающимся специалистом в области радиационной медицины, работал в одной из самых больших калифорнийских больниц. Параллельно он исследовал методы метаболической радиотерапии, при которой радиоактивные элементы вводятся с инъекцией для воздействия на соответствующую зону ради исцеления пациента или ради прослеживания пути меченых атомов, и преподавал в родном университете. В семьдесят первом году Лео поразил ученый мир тем, что на глазах участников Парижского международного конгресса выпил большой стакан воды, содержавшей радиоактивный йод, после чего провел по своему телу счетчиком Гейгера, и тот затрещал лишь тогда, когда оказался на уровне щитовидной железы. Молодой ученый — Лео Шефферу было тогда всего двадцать пять лет — хотел таким образом продемонстрировать роль щитовидной железы как накопителя радиоактивного йода.

Париж, семидесятые годы, международный конгресс… Люси вспомнила, что Дассонвиль как раз в это время учился в столице на физическом факультете. Они могли тогда встретиться, он и Лео, они могли тогда познакомиться и проникнуться симпатией друг к другу.

Эйлин с наслаждением допила виски и налила себе снова. Руки у нее дрожали, и горлышко бутылки позвякивало, ударяясь о край стакана.

Люси решила вмешаться — хватит уже ей пить:

— Вы ведете себя неосторожно, Эйлин. Убийца может с минуты на минуту оказаться здесь, и…

— Оставь меня в покое, а?

— Кажется, вы не очень хорошо представляете себе ситуацию…

— А ты, значит, ее хорошо себе представляешь? Мою ситуацию? — Эйлин оттолкнула Люси. — Хочешь, чтобы я продолжала рассказывать? Ну и заткнись тогда!

Она стиснула в руке стакан и уселась поплотнее в кресле-качалке, глаза ее смотрели в пустоту.

— Когда я увидела сына, мне показалось, что передо мной отец, — продолжила Митганг. — То же безумие в жестах, во взгляде… То же опасное устройство ума, та же доходящая до крайности увлеченность наукой. Он меня очень тогда заинтересовал, мне и самой хотелось во что бы то ни стало дойти до цели. Я была одержима поиском, своим личным поиском, эта одержимость стоила мне работы… И не только работы.

Она сделала большой глоток.

— О, я могла бы долго о нем рассказывать, но лучше сразу перейти к делу. В семьдесят пятом году, когда Лео Шефферу было двадцать девять лет, он профинансировал создание центра для молодых людей с диагнозом «умственная неполноценность». Богатый наследник и щедрый благодетель человечества основал этот, получивший название «Просвет», центр, где каждый «постоялец» мог оставаться до тех пор, пока ему не подберут постоянное место жительства, но не больше двух лет, в нескольких километрах от университета, где работал. Основал, чтобы ставить там опыты!

Теперь отвращение слышалось и в голосе Эйлин, и она почти не отрывалась от стакана. Люси с тревогой выглянула в окно, часть которого была свободна от фотографий. Полуденное солнце заливало скалы мощным, едва ли не ослепляющим светом, и все это вместе напоминало чрево мира…

— Я обнаружила, что Шеффер в то время занимался не только медициной и научными изысканиями, он все чаще и чаще ездил в Массачусетс, в Технологический институт, и в Теннесси, в Национальную лабораторию Окриджа, — и там и там у него были постоянные пропуска. Мне удалось поговорить с тогдашними посредниками, и я узнала, что Лео Шеффер ездил туда за образцами радиоактивного железа, которое производили на циклотроне МТИ, и радиоактивного кальция, производство которого входило в программу Окриджской лаборатории. Посредники считали, что эти вещества необходимы Шефферу для лабораторных исследований. Ложь! Он намеревался использовать радиоактивные изотопы в «Просвете»! — Эйлин пожала плечами. — Центр для умственно неполноценных официально управлялся общественным советом, но — интересное дело! — снабжением его продуктами и хранением запасов занимался лично Шеффер. Заказывал он в основном оптом — овсянку и молоко, якобы для завтраков своих подопечных.

Люси вздрогнула: овес! Опубликованное в «Фигаро» сообщение открывалось все больше. А Эйлин продолжала говорить:

— Почему исследователь такого масштаба сам занимался снабжением продуктами центра для инвалидов? Двадцать пять лет спустя я сумела найти работников центра и поговорить с ними, но толку оказалось мало. Им было не в чем упрекнуть Лео Шеффера: честный и щедрый человек, блестящий ученый. Зато когда я попыталась найти хоть кого-нибудь из тогдашних обитателей центра, случился полный облом: ни один не выжил!

Люси с трудом проглотила слюну и задала вопрос, ответ на который ей был известен заранее:

— Что с ними всеми случилось?

— Умерли от тяжелых болезней: рака, лейкемии, пороков развития, органических расстройств… Ни малейшего сомнения в том, что Лео Шеффер тайком продолжал эксперименты своего папаши, используя этих несчастных. Он каждое утро подмешивал в овсянку и молоко радиоактивные вещества.

— Но… но с какой целью?

— Разобраться, почему радиоактивность убивает клетки? Понять, откуда берется рак? Уничтожить болезнь с помощью облучения? Найти «заговоренную пулю», о которой мечтал отец? Не знаю. Одному Богу известно, что папаша Шеффер оставил в наследство сыну. И одному Богу известно, какие еще чудовищные эксперименты проводили тайком эти двое. Лео Шеффер покровительствовал не только центру для инвалидов, он посещал тюрьмы, психиатрические клиники — места, где в обмен на щедрые финансовые вливания могли позволить любые опыты.

Эйлин стукнула стаканом по столу. Медленно опустила и подняла веки.

— Скажите, эта ваша журналистка… Вы говорили, она исчезла… Это случилось во Франции?

— Мы предполагаем, что да. Но не уверены.

— Лео Шеффер в свое время уехал во Францию… По свидетельствам работников больницы, где он работал, его вроде как переманили. Он говорил о новой должности, о возможности новых исследований… Но никто толком не смог мне объяснить, что с ним было дальше, да я думаю, никто толком этого и не знал. И в любом случае, поскольку здесь у него было крайне выгодное местечко, приманка должна была быть куда как сильной… Я, наверное, продолжила бы свое расследование в вашей стране, если бы… — Эйлин вздохнула. — Короче, случилась эта авария, и вот похоронила я себя тут, всю искалеченную, черт-те с чем в животе…

Люси осознала, что руки у нее судорожно сжаты. Она подумала о детях со снимков — детях на операционном столе. Возможно ведь, что Лео Шеффер, специалист по радиоактивности, ставивший, по-видимому, чудовищные опыты над людьми, до сих пор живет и работает во Франции. Ему сейчас лет шестьдесят…

— Когда Шеффер уехал из Штатов во Францию?

— В восемьдесят седьмом.

У Люси потемнело в глазах, зато кусочки пазла сразу же встали по местам. 1987-й… Всего год спустя после того, как на территорию Франции попала таинственная рукопись, всего год спустя после убийства монахов. Никаких сомнений в том, что Дассонвиль, завладев рукописью, связался с Шеффером и убедил его перебраться во Францию. Видимо, они сотрудничали. Люси вспомнила черно-белую фотографию трех великих ученых, подумала о том, какие открытия они могли сделать в 20-е годы. Шеффер-старший в это время участвовал в создании циклотрона, и все они могли встречаться на конгрессах… Потом, много лет спустя, Дассонвиль отправился в Америку к сыну Шеффера, крупному специалисту-атомщику, известному довольно странными публичными опытами, да в конце концов — просто сыну своего отца, этого темного патриарха…

Отправился, наверное, для того, чтобы уговорить Шеффера заняться изучением проклятой рукописи.

И понять ее.

Люси встряхнулась, подумав о Валери Дюпре. Вооруженная сведениями о личности ученого, Валери ринулась домой, во Францию, оборвав свое мировое турне. Она продолжила работу Эйлин, она должна была найти Лео Шеффера… и она оказалась в связи со всем этим в большой опасности.

В ту минуту, когда Люси, подойдя к конечной точке своих размышлений, подняла глаза, Эйлин уже стояла, слегка пошатываясь, с ружьем в руках.

Она направилась к окошку, поглядела в него и — будто увидела снаружи дьявола во плоти — резко качнулась в сторону.

46

Шарко вихрем ворвался в кабинет Жюльена Баскеза — тот самый, где полночи рассказывал о Красном Ангеле. Лейтенант, который нес туда стаканчики кофе, не смог ему помешать.

Лицом к капитану Баскезу сидел, развалившись на стуле, юнец в наручниках. Белый молокосос, плохо выбритый, в спущенных на бедра джинсах и тренировочной бело-зеленой курточке безупречной чистоты. Комиссар без лишних слов схватил юнца за грудки и поднял в воздух, стул с грохотом упал.

— Какого черта тебе нужно было от Глории Новик? И какого черта тебе нужно от меня?

Юнец, ругаясь, отбивался.

Вмешался Баскез, потянул Шарко за руку, вытащил из кабинета:

— Ну-ка, успокойся, о’кей?

Комиссар поправил куртку, глаза у него были бешеные.

— Объясни!

— Слушай, тебе надо бы держаться скромнее, не влезать вот так вот в мой допрос. И так вон уже сколько дров наломал!

На крик стали выглядывать в коридор коллеги, но Баскез помахал им рукой: дескать, все в порядке, — и те скрылись.

— Давай-ка кофе выпьем, — предложил он комиссару.

Подойдя к кофемашине, Шарко глянул в окошко. На улице стемнело, хотя еще не было и половины пятого, редкие хлопья снега кружились на ветру. Комиссар бросил монетку и подставил к краникам две чистые чашки. Пальцы еще чуть-чуть дрожали.

— Говори, слушаю.

Баскез прислонился спиной к стене, упершись в нее согнутой в колене ногой.

— Парня удалось задержать, потому что после опроса соседей Глории по кварталу Ла-Мюетт, где она жила, нам кто-то позвонил. Кто — неизвестно, но этот аноним сообщил, что не раз видел в вестибюле молодого парня, который торчал там часами, будто кого-то выслеживая. Мы тут же отправились на место, снова всех опросили и в конце концов установили, что это за парень: его зовут Джоан Шафран, ему семнадцать лет. Судимостей не было.

Шарко протянул коллеге полную чашку и поднес к губам вторую.

— Ну и какое же он имеет отношение к нашим делам?

— Убийца велел ему стоять на стреме и глядеть во все глаза. Как только ты войдешь в дом Глории Новик, Шафран должен был немедленно позвонить ему. — Баскез достал из кармана фотографию. — У парня было с собой вот это — говорит, дал убийца.

Комиссар взял снимок, посмотрел. Фотография недавняя, его щелкнули, когда садился в машину. Поскольку план был очень крупный, место съемки не определялось. Наверняка парковка, но какая? Может быть, та, у супермаркета… Убийца стоял в нескольких метрах от него, фотографировал его, а он ничего не заметил.

— Значит, Шафран знает убийцу в лицо?

— В том-то и беда, что лица он ни разу не видел. Говорит, что это белый мужчина, среднего роста, в шапке и шарфе, в пуховике и солнцезащитных очках. На глаз он дает этому человеку лет тридцать, может быть, тридцать пять, не больше. Хотим попробовать освежить ему память.

— То есть пока никаких шансов сделать фоторобот?

— Посмотрим, но слабо верю, что получится.

— А где и как они встречались?

— Убийца Глории Новик обратился к Шафрану в прошлую субботу, семнадцатого числа. Подошел и попросил оказать ему услугу за хорошие деньги. Пообещал пятьсот евро наличными, если парень согласится проследить в течение нескольких дней за подъездом, в который ты должен войти, когда появишься. Сказал, что ты наверняка придешь туда, в этот дом, в понедельник или во вторник. Ну и велел позвонить сразу же, как он тебя увидит. Если парень все сделает в точности, получит еще пятьсот евро. Дополнительно. Второй половины своего гонорара Шафран, конечно же, не получил.

— Номер телефона проверили?

— Конечно. Симка — левая, никакой возможности определить владельца нет. Звонить некуда — соединения тоже нет. Скорее всего, убийца мобильник выбросил.

Шарко опустошил чашку одним глотком и обжег язык. Этот тип все рассчитал, все предусмотрел и все тщательно спланировал.

— О черт!

Франк с яростью швырнул чашку в раковину и, в свою очередь, встал к стене напротив Баскеза, схватившись руками за голову.

— Теперь уже совершенно ясно, что преступник живет поблизости от места, где я нашел Глорию. Мне понадобилось полчаса, чтобы добраться от ее квартиры до будки стрелочника, а он за это время переговорил со своим дозорным, сбегал к Глории, отравил ее каким-то снадобьем и скрылся. Он знал, что ему хватит времени сделать все, что надо, никто ему не помешает.

Комиссар привел Баскеза в комнату их группы. Робийяр сидел за компьютером, уставившись на монитор. Шарко вгляделся в большую карту Парижа, висевшую на стене, и указал пальцем точку, где нашел Глорию:

— До места, где он держал взаперти Глорию, надо идти пешком. Это туда и обратно минут пять. Если он приехал на машине, значит, когда Шафран ему позвонил, находился максимум в десяти минутах езды от этого места. Это ограничивает наш поиск кварталами, прилегающими к Девятнадцатому.

— Да, мы это уже более или менее поняли. Он из местных.

— А что еще рассказал мальчишка?

— Убийца пришел на условленную встречу пешком. Но когда «человек в шарфе» отдал Шафрану деньги, парень решил потихоньку за ним проследить, и оказалось, что машина стоит в сотне метров от назначенного места, на перпендикулярной улочке. Маленький белый автомобиль Шафран разглядел: «клио», скорее — старой модели, без номерных знаков.

— Не может быть…

— Ага, трудно поверить в такую суперпредусмотрительность! Мы имеем дело с ультрапедантом, ни единой мелочи не оставляющим на волю случая. Возможно, он снова прикрутил номера, отъехав чуть подальше и убедившись, что никто его не видит. Вот только одно… может быть, это нам и поможет: Шафран заметил на машине фаркоп для автоприцепа — знаешь, с таким шариком, на который обычно надевают колпачок, сделанный из теннисного мяча?

— Ну да, представляю.

— Зато я плохо представляю, как «клио» тащит за собой автоприцеп… Мне кажется, речь тут, скорее, может идти о мотоцикле… прицепе для мотоцикла. Возможно, он отправился к будке стрелочника, чтобы отравить Новик, на двух колесах, а не на четырех — так быстрее, так нет риска застрять в пробке, и так он наверняка успевал раньше тебя. Попробуем покопать в этом направлении.

— Тебе надо бы еще повозиться с этим гаденышем. Выжми его досуха, чтобы и капли сока не осталось, договорились?

Баскез похлопал комиссара по плечу и исчез за дверью, а Шарко так и застыл у карты, сжав кулаки и не сводя с нее глаз.

— С тобой все в порядке? — спросил Робийяр, видя, что Франку худо.

Шарко пожал плечами, сел, понурившись, за стол. Мысль о Глории не выходила у него из головы. Он стал снова пересматривать фотографии — движения были безжизненны, комиссара одолевала усталость. Один снимок, другой, третий… Профиль убийцы вырисовывался яснее, показания Шафрана всего лишь подтвердили то, что комиссар думал раньше, но… Хм, странное дело: он не мог себе представить убийцу мотоциклистом. Езда на мотоцикле опасна, непредсказуема, а это так плохо вяжется с тем образом, который уже наметился.

Значит, не автоприцеп, не прицеп для мотоцикла, а что?

Комиссар долго думал.

И вдруг он ощутил мощный прилив адреналина. Снова перебрал снимки и замер перед тем, на котором была убогая лачуга, где он нашел пробирку со спермой. Так… вот еще одна фотография, здесь более общий план: хижина, остров, болота… и лодка.

Лодка…

47

— Вы открываете дверь, и я стреляю.

Люси, прижавшись к железной стенке фургона, кивнула. Эйлин Митганг была готова открыть огонь, она стояла лицом к двери, но держалась на ногах не слишком твердо.

Надо нажать на ручку и толкнуть. Нажала, толкнула. Дверь даже и не подумала поддаться. Люси попробовала сделать все еще раз — с тем же результатом.

— Нас заперли снаружи.

Стало очень страшно. Они заперты в этом металлическом ящике, они в ловушке. Женщины застыли в неподвижности, обе молчали. Люси сомневалась в том, что у Дассонвиля есть огнестрельное оружие, но все-таки надо быть поосторожнее: в Штатах раздобыть пистолет куда легче, чем во Франции.

Снаружи скрипели под ногами камешки — преступник решил обойти вокруг фургона.

Несколько секунд спустя до них донесся запах бензина вперемешку с запахом гари, и не успели они сообразить, что к чему, как первые языки пламени уже лизнули большое заднее стекло.

Огонь занялся мгновенно, их отрезала от мира его колышущаяся рыжая стена с черными полосами дыма.

— Вот гад! — воскликнула Эйлин. — Там же везде канистры с бензином!

Она, шатаясь, поспешила к единственному боковому окошку, но, когда толкнула его, чтобы открыть, ей чуть не оторвало руку монтировкой, пробившей плексиглас. Бывшая журналистка инстинктивно пригнулась, но сразу же распрямилась и выстрелила прямо перед собой. Пролетела по воздуху красная гильза, мелкие дырочки усеяли железную стенку. Люси зажала руками уши: детонация в замкнутом пространстве была такая, что едва не лопнули барабанные перепонки.

— Он не даст нам выйти…

Шаги вокруг фургона, быстрые шаги вокруг фургона. Кажется, новые вспышки, новые очаги пламени. Люси стояла посреди всего этого кошмара, бессильно свесив руки. Еще один выстрел заставил ее очнуться.

— Какого черта вы застыли посередке? Не стойте там! — скомандовала Эйлин.

Сама она бросилась к шкафу и в панике вывалила на пол все его содержимое. Консервные банки, баночки со специями, десятки патронов раскатились в разные стороны. Дым все чернел и чернел, под дверь и сквозь все отверстия внутрь фургона просачивался газ.

— Он жжет шины. Хочет нас отравить.

Люси кинулась в душевой отсек, вернулась оттуда с двумя мокрыми полотенцами и заткнула ими щели. Они в ловушке, они, как кролики, загнаны в нору… Она решила взять на себя инициативу, вырвала из рук Эйлин ружье:

— Вы еле держитесь на ногах, отдайте его мне. Если мы через минуту не выйдем из фургона — задохнемся.

С каждой секундой становилось жарче, в горле щипало, Люси вся взмокла. Сунув нос под куртку, она подошла к заднему стеклу и одним движением сорвала ковер из фотографий. Огненный занавес был слишком велик, пламя бушевало слишком сильно, дым был слишком черен, чтобы попытаться вылезти отсюда. Дассонвиль использовал все: шины, бензин, деревяшки… Он использовал все, что мог найти, для того, чтобы поддерживать огонь.

Люси вернулась к входной двери, нажала на нее плечом, попыталась высадить. Дверь поддалась, но приоткрылась всего на два-три сантиметра — их, впрочем, оказалось достаточно для того, чтобы увидеть загораживающую выход гору покрышек, которые тоже начинали гореть, пусть пока еще и медленно. Люси выстрелила вслепую, снова ударило по ушам.

Думать было некогда, надо было выйти, выбраться любой ценой. Люси набила карманы патронами, бросилась к боковому окошку и с силой его толкнула. Снаружи бешено колотили монтировкой по стене, но Люси не обращала на это внимания: ей удалось просунуть дуло ружья в щель между железом и плексигласом, повернуть приклад в сторону и — опять-таки наугад — выстрелить. Удары монтировкой немедленно прекратились. Люси воспользовалась этим, чтобы высунуться в окошко и увидеть, как прямо перед ней метнулась и исчезла из виду какая-то тень. От окошка до земли было метра полтора, внизу неистовствовало пламя, перескакивая с одной доски на другую, с одного ящика на другой, но она сумела протиснуться через маленькое отверстие наружу и спрыгнуть.

Приземление отозвалось резкой болью в лодыжках. Господи, как больно! Люси сморщилась, но выпрямилась, лихорадочно переломила ружье и дрожащими руками загнала по патрону в стволы, все — зарядила!

Из фургона доносились вопли, Эйлин молотила кулаками по стене.

Люси метнулась к двери, вооружилась здоровенной железякой и раскидала шины у входа в фургон. Дым выедал глаза, вонь от горящей резины была невыносимой.

Как только Эйлин смогла проскользнуть в щель и выйти наружу, Люси обогнула фургон и увидела Дассонвиля, который бежал в ту сторону, где она оставила машину, бежал быстро, хотя темная его одежда, похоже, сковывала движения. Несмотря на то что их разделяло не меньше трехсот метров, Люси, ни секунды не поколебавшись и стиснув в руках ружье, бросилась в погоню. Ярость удваивала ее силы и заставляла забыть о боли в лодыжке. Она вспомнила Шарко, вспомнила, как этот гад столкнул Франка в горный поток. Вспомнила ребенка, вмерзшего в лед. Кристофа Гамблена, заледеневшего в своем же собственном морозильнике.

Она гналась за дьяволом во плоти. За дьяволом, который больше четверти века бесчинствовал в Савойских горах.

Люси остановилась, попробовала вскинуть ружье на плечо, но она задыхалась и точно прицелиться не могла. Два раза выстрелила, зная наверняка, что в бегущего не попадет. Да, судя по звуку, одна пуля просто улетела, другая где-то, поди пойми где, попала в камень.

Энебель снова помчалась вперед и тут услышала рокот мотора. Дассонвиль припарковался за скалой, в стороне от ее собственной машины, и, когда она добежала до этого места, автомобиль «настоятеля аббатства» уже скрылся за облаком дыма.

Она села за руль, тронулась с места, но не проехала и нескольких метров, как машиной стало невозможно управлять. Тормознула, вылезла посмотреть, в чем дело, и обнаружила, что все четыре шины проколоты.

Сказать, что ее охватило бешенство, — значит ничего не сказать. Двинув кулаком по дверце, она бегом вернулась к фургону.

Митганг металась от бочек с дождевой водой к источникам огня и обратно. Впрочем, «металась» не то слово, движениями калека все так же напоминала марионетку с оборванными нитями. Небо застилал черный дым. Люси проверила машину бывшей журналистки, — конечно же, и эта повреждена. Устоял только фургон: металл хоть и почернел местами, но смог сопротивляться огню.

— Мне срочно надо позвонить, — задыхаясь, сказала Люси. — Связаться со своими во Франции, предупредить их. Откуда можно?

Эйлин тоже дышала шумно, со свистом:

— Он проколол у меня все четыре шины, а на смену есть только пара. Единственный способ попасть туда, где есть надежда заполучить сеть, без машины — дойти на своих двоих. Но пешим ходом до ближайшей дороги — а я об этом месте и говорю — часа два, не меньше. Потому и живу здесь — отрезанная от всего мира.

Она снова стала бегать туда-сюда.

Люси посмотрела на вьющуюся между горами дорогу. Два часа. А с ее ноющей лодыжкой даже, наверное, три. Оглянулась на несчастную женщину, которая пыталась спасти хотя бы то, что у нее оставалось: шестнадцать квадратных метров прогнившего линолеума. Без фургона у Эйлин Митганг совсем никакой жизни…

Люси снова взялась за железяку и стала откатывать в сторону шины.

Она не догнала Дассонвиля, зато она теперь знает имя, очень важное для расследования имя.

Лео Шеффер.

48

В окрестностях Парижа было не так уж много магазинов, которые торговали лодками. Первый, в Эланкуре, оказался закрыт на ремонт еще с лета, во втором продавалась только крупная водно-моторная техника, зато третий, на набережной Альфонс-ле-Галло в Булонь-Бийанкур, обладал всем, что нужно, и потому явно заслуживал визита.

Погода была мерзкая, и Шарко решил: куда более благоразумно ехать туда на метро. До ухода с работы он сообщил Робийяру, что отправляется по делам и, скорее всего, вечером уже не вернется, оделся потеплее, натянул перчатки, плотно обернул шарфом шею и двинулся к станции «Клюни–Сорбонна». Ему хотелось подышать воздухом, ну и он надеялся по дороге поговорить с Люси: с тех пор как подруга улетела в Нью-Мексико, они только эсэмэсками и обменивались. Опять не повезло — он услышал автоответчик, оставил сообщение, и все. Наверное, Люси совсем погрязла в своих архивных поисках, до ночи не уходит с военной базы в Киртленде…

Через несколько минут он спустился под землю около знаменитого университета. Десятая линия. Вокруг бушуют толпы, суетятся люди с пакетами, елками, огромными разноцветными сумками. У детей начались каникулы, на лицах сияют улыбки: еще три дня — и Рождество! Комиссар, влившись в поток, зашел в битком набитый вагон и остался стоять у дверей. Так и простоял три четверти часа, улыбаясь маленькой азиатской девчушке, которая глаз с него не сводила.

Это ради нее он дойдет до конца в своем расследовании. Это ради нее он, несмотря ни на что, не оставит своего проклятого ремесла. Ради нее и таких, как она, ради детей, всех детей. Ради того, чтобы они могли расти спокойно, жить, не боясь, что их запрет в подвале какая-нибудь сволочь вроде Дассонвиля.

Примерно в половине седьмого он вышел на станции «Булонь–Пон-де-Сен-Клу» и пешком направился к набережной Альфонс-ле-Галло. На правом берегу возвышалась огромная башня TF1[53], вода в Сене была темная, цвета старого табака. Сунув руки в карманы, комиссар пересек стоянку и приблизился к большому зданию «Эспас Мазюра» с симпатичным фасадом. Здесь продавалось все: лодки и лодочки, тележки и прицепы для перевозки лодок, одежда для морских прогулок, водные лыжи… Кроме того, здесь можно было отдать в ремонт двигатель или записаться на экзамен, чтобы получить права на вождение судна.

Шарко направился к отделу, где были выставлены лодки всех возможных разновидностей, всех цветов, плоскодонки и с изогнутым дном, из дерева, пластика, резины, алюминия…

К нему тут же подбежал продавец-консультант:

— Чем могу помочь?

Шарко протянул ему фотографию лодки:

— Мне хотелось бы знать, есть ли у вас эта модель.

Продавец вгляделся в снимок и кивнул:

— Деревянная «Explorer-280». Да, в наличии. Пойдемте покажу.

Господи, неужели на этот раз в яблочко? Неужели ему удалось-таки на шаг опередить противника? Шарко вслед за продавцом прошел в соседний отдел. Та самая лодка стояла здесь среди других, примерно на высоте метра от пола. У комиссара не было ни малейших сомнений: та самая лодка с теми самыми веслами!

Он вынул из кармана просохшее, конечно, но оставшееся в жалком состоянии служебное удостоверение с трехцветной полоской наискось.

— Парижская уголовная полиция. В рамках нашего расследования мне необходимо узнать, покупал ли кто-то недавно такую лодку.

Продавец поколебался, потом, покачав головой, двинулся к ближайшему компьютеру:

— Такие продаются очень редко, тем более в это время года… Ладно, подождите минутку, я проверю. — Несколько ударов по клавишам — и ожидаемое комиссаром: — Да. Именно такая лодка была продана двадцать девятого ноября текущего года. Более того, этот покупатель приобрел тогда сразу две одинаковые лодки. Из кассового чека следует, что, кроме лодок, он купил специальный костюм для зимнего подводного плавания, сачок для ловли бабочек и водонепроницаемый фонарь.

— Личность покупателя известна?

— Нет. В компьютере записано, что все было приобретено за наличный расчет, занимался этим покупателем не я, но припоминаю, что у его машины, припаркованной на нашей стоянке, был прицеп для перевозки лодок. Я помог тогда коллеге привязать обе лодки, после чего этот человек пожал нам руки и уехал.

— Расскажите все, что помните. Как выглядел покупатель?

— Хм… мне трудно рассказать что-то путное о его внешности: чересчур уж плотно он упаковался. Шапка, шарф, солнцезащитные очки — представляете, он ведь, даже войдя в магазин, их не снял. Думаю, это молодой человек лет тридцати, примерно моего роста… Может быть, чуть повыше.

Описание в точности совпадало с тем, что рассказывал этот юнец, Джоан Шафран.

— Какие-нибудь особенности заметили? Может быть, татуировка или шрам?

— Нет, ничего.

— И номера машины не запомнили?

— К сожалению, нет. Впрочем… впрочем, на прицепе и не было никакого номера, мой коллега даже обратил на это внимание покупателя. А вот саму машину помню: маленький автомобиль — то ли «206-й», то ли «клио»… Цвет — белый.

Шарко злился: информации оказалось слишком мало. Он всмотрелся в выставленную в экспозиции лодку. Красивая, но громоздкая, такую в квартиру точно не внесешь. Может быть, у него гараж на две машины или еще какое-то помещение побольше? И еще этот сачок, этот фонарь… Они-то зачем ему понадобились?

— Как вы думаете, почему он приобрел сразу две лодки?

— Пойду найду коллегу, который им занимался, так будет проще. Подождите меня здесь, сейчас вернусь.

Продавец исчез в конце длинного прохода. Комиссар в ожидании ходил мимо лодок туда-сюда, потирая подбородок и представляя себе, как радуется этот извращенец, придумавший способ поиграть с ним. План он разработал действительно могучий, предусмотрел мельчайшие детали; механизм, как у швейцарских часов, работает без сбоев. Но чего он хочет добиться в финале? Апофеоз для него в чем? В смерти Шарко? Или…

Комиссар подумал о Люси. Красный Ангел похитил Сюзанну и держал ее у себя шесть нескончаемых месяцев… Если этот мерзавец повторяет путь серийного убийцы, то…

У Франка перехватило дыхание, он понял, что должен немедленно, сию минуту поговорить с подругой. Услышать ее голос, только услышать ее голос! Он в лихорадке набрал номер — и снова наткнулся на автоответчик. Сообщения оставлять не стал, просто отъсоединился.

Вернулся «его» продавец вместе с коллегой.

— Это был очень странный покупатель, — отметил тот, пожимая руку полицейскому.

— Почему странный?

— Мне показалось, он помешан на насекомых… Когда он пришел, то сначала почти ничего не говорил, хотел как можно скорее все закупить и удалиться. А потом в какой-то момент мне почудилось, что он бредит. Это продолжалось совсем недолго, но было странно.

Второй продавец посмотрел куда-то в сторону. Комиссар попросил его продолжать, вдруг что-то выплывет из этого «бреда».

— Он говорил о ловле стрекоз. Да-да, представляете, он говорил, что можно спрятаться в лодке, приманить стрекоз и поймать их, потому что стрекозы лучше всего ловятся посреди пруда. Так он считает. Может, и правда так охотятся за стрекозами, но мне-то показалось, что у этого господина просто поехала крыша.

Шарко размышлял, стараясь побыстрее прокручивать в голове все возможные варианты. Насекомые… Однажды, в прошлом, он имел дело с убийцей, который использовал в своих преступлениях насекомых. И того убийцу он тоже прикончил сам.

Неужели это дело имеет отношение еще и к тому, старому?

Комиссар промолчал, и продавец заговорил снова:

— А когда он мне рассказал, что там, посреди пруда, он ловит к тому же и ночных бабочек, я окончательно убедился, что это бред. Вы только подумайте: он хвастался даже, что изобрел свой собственный способ ловли! — Молодой человек насмешливо улыбнулся. — Значит, так: он ставит на лодку фонарь, прыгает в воду, надев специальный комбинезон, и ждет с сачком наготове. Нет, вы можете себе представить что-то подобное? Короче, у этого типа с чердаком явный непорядок.

Ночные бабочки… Шарко почувствовал, как забилось у него сердце. Неужели может быть, что…

— Скажите, а он, случайно, не упоминал о бабочке, которая называется «сфинкс» или «мертвая голова»?[54]

— Ой, да-да! — закивал продавец. — Он как раз и хотел ловить этих сфинксов с черепом на спинке. Откуда вы знаете?

Шарко побледнел.

Бабочка «мертвая голова» — зловещий посланец, с которым комиссар уже встречался в ходе одного кошмарного расследования шесть лет назад. Одно из самых ужасных дел в его жизни[55].

Он растерялся, по коже побежали мурашки: на теле у этого, совершенно особого, насекомого — человеческий череп, знак смерти. Если рассуждения комиссара верны, ясно и то, куда надо двигаться дальше.

Туда, где давным-давно убийца разводил и использовал сфинксов для того, чтобы бабочки выполняли определенную, жуткую миссию.

Мрак, беспросветный мрак.

49

Из Булони Шарко вернулся в Париж, сел в машину и поехал на юг, к Эссону. А точнее — к городу Виньё-сюр-Сен на краю леса Сенар.

Неважно, какая погода, не важно, сколько времени на это понадобится, он должен туда попасть. Сегодня же вечером.

Кошмар преследовал его — не просто продолжаясь, а даже усиливаясь. Стоя в пробках, комиссар мысленно восстанавливал подробности старого расследования, в ходе которого он имел дело с личностью особого рода, с садистом, каких мало. Этот тип, совершивший несколько преступлений подряд, использовал бабочек-сфинксов с черепом на тельце для того, чтобы вести Шарко и его команду к ловушке, в которой они нашли одну из жертв — молодую женщину, убитую самым чудовищным образом.

Бабочки тогда привели их прямо к корабельному кладбищу поблизости от Виньё, и он до сих пор помнил, как называлось старое, давно заброшенное судно, где разыгралась трагедия, — «Куртизанка».

Убийца Глории не удовольствовался тем, что украл частички его организма: кровь, ДНК, волосок из брови, — он украл у него прошлое и использует теперь те места, которые больнее всего ранят комиссара, которые будят в нем самые невыносимые воспоминания. Шарко нашел тогда в трюме «Куртизанки» истекающую кровью молодую девушку и ничем не смог ей помочь. Он, будто наяву, отчетливо видел сейчас обнаженное и все изрезанное — живого места не оставили! — юное тело, непонимание в глазах жертвы, руку, которую она, словно умоляя, протянула к нему… Еще одно из дел, на которые набросились журналисты, — вся страна знала тогда об убийце-энтомологе…

Шарко постарался вернуться в настоящее.

Снег, холод — и машины, которые стоят неподвижно.

Ему потребовалось два часа на то, чтобы съехать с окружной, и еще два — чтобы добраться до Эпине. Абсолютный ад. Было почти десять вечера, он уже изнемогал, и тут зазвонил телефон.

Это была Люси. Наконец-то!

— Дорогая моя! Милая!

Ему хотелось выть, орать, реветь. Никому и никогда он не позволит причинить ей зло. Никому и никогда.

В трубке звучал тихий женский голос — она была так далеко, она была так недоступна…

— Привет, Франк. Я получила все твои сообщения. Но я не могла позвонить тебе раньше — не было сети.

— Скажи скорее, что с тобой все в порядке. Скажи, что с тобой ничего не случилось!

— В порядке, в порядке. А ты, кажется, паникуешь. У тебя-то что случилось?

— Ничего. Говори! Рассказывай!

— Если коротко, то здесь все сдвинулось с места. Я еду в аэропорт, хочу попробовать взять билет на ближайший рейс до Парижа. Надеюсь вернуться завтра, в четверг. То есть двадцать второго.

Шарко стиснул мобильник так, что заболели пальцы.

— Ты что-нибудь нашла?

— Да, у меня две очень важные, крайне важные новости. Во-первых, Дассонвиль здесь.

— Что?! Но…

— Не беспокойся, все в порядке.

— В порядке? Этот убийца, худший из всех возможных убийц…

— …в бегах, и я наверняка его больше не увижу.

— Ты его…

— Дай мне договорить, черт возьми! Нужно как можно скорее связаться с полицией Нью-Мексико и подключить их к расследованию. Я потеряла Дассонвиля из виду почти четыре часа назад, и он, должно быть, уже далеко. А прибыл он в Альбукерке только затем, чтобы убить одну бывшую журналистку. Вторая важная новость у меня как раз от этой журналистки. Эйлин назвала мне имя: Лео Шеффер.

В голове у комиссара гудело. Дассонвиль в Нью-Мексико. Он попытался сосредоточиться на дороге. Здесь, на более отдаленных шоссе, машин, которые посыпают асфальт солью, нет, и колеса вязнут в снегу…

— Кто он такой, этот Шеффер?

— Специалист по ядерному излучению, доктор медицины, который занимался радиотерапией и уехал из США во Францию — держись крепче! — в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году. То есть год спустя после появления у нас пресловутой рукописи и убийства монахов. Думаю, Шеффер и Дассонвиль — одна шайка и встретились они еще в семидесятых на какой-нибудь научной конференции в Париже. А в восемьдесят седьмом, опять-таки на мой взгляд, монах сам приезжал к Шефферу с рукописью в надежде, что тот сумеет проникнуть в ее секреты.

Шарко услышал гудок автомобиля.

— Они тут ездят как сумасшедшие, — сказала Люси. — Черт с ними, вернемся к Шефферу. Тут все совсем не чисто. По словам журналистки, он ставил опыты на людях, используя их как подопытных кроликов, делал то же самое, что его отец, блестящий ученый-физик, участвовавший — и еще как участвовавший! — в проекте «Манхэттен». Естественно, в связи со всем этим я вспомнила о мальчиках на снимках. Те же подопытные кролики…

Шарко вцепился в руль. Он вспомнил азиатскую малышку в метро, вспомнил свое обещание.

А Люси между тем продолжала:

— Послание в «Фигаро» было адресовано именно Лео Шефферу. Валери Дюпре, вернувшись в Париж, вычислила его и, наверное, решила то ли припугнуть, то ли попросту заставить высунуться. А потом ей, видимо, удалось отыскать одного из мальчиков, даже вырвать его на короткое время из лап смерти — и вот она исчезла… Шеффер ровно так же замешан во всем этом, как Дассонвиль. Он небось и поручил бывшему монаху замести следы…

Шарко видел в свете фар первые деревья леса Сенар. Насколько он помнил, дальше надо было ехать вдоль этого леса до рукава Сены. А потом уже только пешком — опять по колено в снегу.

— Отлично, — сказал комиссар в трубку. — Значит, ты связываешься с Белланже и все в подробностях ему объясняешь. А как только будешь знать номер и время рейса, сообщаешь мне. Приеду в аэропорт тебя встречать.

— Ты сейчас в машине? Который у вас час? Десять?

— Да. Уже еду домой. Снег все не перестает, водить сейчас — просто мука.

— А у вас-то что новенького?

Что у нас новенького? Глорию — бывшую проститутку, о которой я никогда тебе не рассказывал, — нашли с пробитой железным ломом головой в будке стрелочника. А потом она умерла в больнице — отравленная. А в башке сумасшедшего, который за мной охотится, воскресли Красный Ангел и убийца с насекомыми…

Шарко надо было подумать, прежде чем отвечать, «что у них новенького».

— Любопытные вещи выяснились в связи с одним из прооперированных мальчиков — тех, что на снимках. Там две фотографии совершенно точно сделаны в разные годы, причем времени между ними прошло много, а ребенок остался того же возраста…

— Бредятина какая-то!

— А что в этой истории не бредово? Насчет же того парнишки, которого нашла Валери Дюпре, того, из больницы, так у него анализы показывают, что ребенок подвергался облучению: в крови нашли уран, цезий-137 и нерадиоактивный свинец и пришли к выводу, что мальчик вырос в сильно зараженной местности типа Чернобыля.

Они помолчали. Шарко слышал, что Люси тоже ведет машину.

— Все срослось, — наконец сказала она. — Этот облучившийся или, скорее, сознательно облученный ребенок совершенно точно имеет отношение к Шефферу. Нам надо действовать быстро, Франк. Если Шеффер в сговоре с Дассонвилем, он наверняка уже знает, что мы висим у него на хвосте. И все, Франк, все, сейчас не могу больше говорить.

Шарко видел черную ленту Сены, разворачивающуюся слева, в небе то появлялась, то пропадала луна. Снегопад кончился. Еще километр, и надо будет остановиться. Если память его не подводит, к большому водоему, на котором покачивались умирающие суда, можно подойти только пешком. Пятьсот или шестьсот метров через лес.

— Погоди, Люси, не отключайся. Мне надо тебе сказать… Что бы ни случилось, какие бы между нами ни вставали препятствия, я всегда буду тебя любить.

— Я тоже тебя люблю. И очень спешу тебя увидеть, очень хочу, чтобы все это скорее кончилось. Через три дня — сочельник, и я надеюсь, что мы хоть немного побудем вместе. До завтра.

— До завтра…

…маленькая моя Люси, добавил он, когда она уже отсоединилась.

Комиссар проехал по узкой дорожке на машине, сколько мог, но в конце концов пришлось остановиться. Вместо света фар теперь был фонарь.

Опять лес, опять тьма. Эти толстые черные стволы, от которых мурашки бегут по коже. Что на этот раз его ждет на «Куртизанке»? Какие ужасы?

А еще он думал о последствиях. Если на Орфевр узнают, что он снова действовал в одиночку, на этот раз ему уже не простится.

Но это единственный способ встать лицом к лицу с противником.

Как тогда, он понимал: почти наверняка выживет только один из них.

50

Пейзаж ничуть не изменился.

Шаткая ограда была на месте, все так же отгораживала канал, и таблички с надписью «Опасная зона, вход воспрещен» были те же самые, что тогда. На заднем плане виднелись в свете луны темные громады, на них медленно падал снег. Скрип дерева, скрежет железа… из-за этого казалось, будто на корабельном кладбище все-таки есть живая жизнь.

Комиссар спустился по скользкому каменистому склону и осторожно пошел вдоль ограды, забирая вправо. Везде возвышались горы разломанных остовов. Вкупе со стеной черного леса, с отслужившими свое судами на грани жизни и смерти, со снегом они составляли невероятный, достойный фильма ужасов пейзаж. Наконец он добрался до дыры в ограде и проник внутрь. Теперь он двигался вперед, с пистолетом в руке, по берегу, по самому краю воды, мимо одного борта, другого, третьего…

И вдруг остановился, погасил фонарь, затаил дыхание.

В просвет между двумя остовами, беззвучно рассекая воду, скользнула лодка. Черный силуэт, только что вздымавший весла, замер в сотне метров от Шарко.

Комиссар не шевельнулся.

На лодке вспыхнул фонарь, и белый луч принялся ощупывать берег, подбираясь все ближе и ближе.

Полицейский пригнулся и бесшумно побежал вперед, пытаясь скрыться от уже чуть ли не прилипшего к нему луча. Усталости последних дней как не бывало, она уступила место приливу чистого адреналина.

Внезапно фонарь погас.

Тень снова взялась за весла, отражение луны в воде пошло мелкими волнами.

Лодка направлялась к противоположному берегу.

Еще немного — и Шарко обнаружил канал, через который суда приплывали сюда умирать, вся ширина канала — какой-то десяток метров, но даже и думать нечего о том, чтобы перейти его вброд.

Черт!

Лодку было все еще видно, но она стремительно удалялась и в конце концов исчезла за каким-то остовом. Неужели убийца все-таки нашарил его своим лучом? Свет фонаря такой слабый, вряд ли с его помощью можно было различить в зарослях человека…

Ярость комиссара росла и росла. Действовать надо было быстро, чем быстрее, тем лучше. Он развернулся, решив обойти корабельное кладбище слева. Большое оно, однако, — по окружности не меньше километра, ширина метров сто, — а тот силуэт двигался именно к противоположному берегу. Но он не сдастся! Шарко шагал сквозь снег, пальцы свело, но шагал он в хорошем ритме, руки и ноги двигались в такт. Снег скрипел под подошвами, любой звук казался оглушительно громким. Километр — это много, очень много, да по этой полной ловушек земле, да с этими вылетающими из-под ног камешками, из-за которых то и дело оскальзываешься. Когда он снова увидел лодку — минут десять спустя, — она уже стояла у берега.

Пустая.

Франк, не разбирая дороги, едва дыша, бросился к лодке с оружием в руке. Лес был совсем рядом, каких-то метров десять…

Примчался и застыл, ошарашенный увиденным. Даже фонарь включил, чтобы убедиться: все так и есть, он не ошибся.

Он обошел лодку с одной стороны, с другой, тупо уставившись в землю, — никаких следов на снегу. Ничего. Как будто убийца растворился в воздухе.

Но ведь это невозможно!

Шарко размышлял, и напрашивалось одно-единственное решение.

Он вернулся к берегу, перед ним снова расстилалась водная гладь.

И он понял.

На противоположный берег, туда, где совсем недавно стоял он сам, из воды вылезла маленькая человеческая фигурка.

«Костюм для зимнего подводного плавания!» — вспомнились ему слова продавца. Он в бешенстве сжал кулаки, ему хотелось заорать во все горло.

На том берегу зажегся мощный фонарь, луч был направлен на него. Шарко инстинктивно присел, спрятался за лодкой, вытянул было вперед руку с пистолетом, но сразу понял, что нет смысла. Нет смысла стрелять — цель слишком далеко.

Фонарь между тем зажигался и гас, зажигался и гас. Иногда зажигался надолго, иногда только на миг.

Азбука Морзе.

Шарко выучил ее когда-то в армии. Но откуда, черт побери, убийца мог знать об этом? Он постарался вспомнить. А — точка, тире… Б — тире, три точки…

Сигналы там, напротив, возобновились, и Шарко, наплевав на мороз и снег, сосредоточился.

Х.О.Р.О.Ш.А.Я.И.Г.Р.А.С.К.О.Р.О.К.О.Н.Е.Ц.П.А.Р.Т.И.И.

Он снял перчатку и дрожащей рукой стал с помощью собственного фонаря посылать ответные сигналы.

Я.Т.Е.Б.Я.У.Б.Ь.Ю.

Фонарь напротив теперь горел не угасая. Потом вдруг — полная темнота.

Шарко прищурился. Силуэта на том берегу не было видно.

Комиссар понимал, что нет никакого смысла гнаться за убийцей. Тот и так простоял на виду минут десять, это слишком много. Шарко поднялся в полный рост, он был в тупике. Кто он, этот псих, который разгуливает в комбинезоне для подводного плавания? Нет, не в психозе дело: это ведь способ не оставить никаких следов, никаких отпечатков. И кстати, легко скрыться в случае опасности…

Подавляя в себе бессильную ярость, полицейский сел в лодку, взялся за весла и стал грести, продвигаясь вперед по черно-зеленой воде между стальными колоссами с треснувшей носовой частью, с разъеденными ржавчиной внутренностями. «Стремительный», «Южный ветер»… Все они тут, все они снова на свидании с ним, как шесть лет назад.

А вот наконец-то и «Куртизанка», торговое судно впечатляющих размеров: тридцать восемь метров в длину, трюм с крышей, напоминающей спину кита… Название крупными буквами на корпусе, наполовину стертое временем… Шарко аккуратно сманеврировал и оказался у лесенки. Пришвартовался, привязав лодку к перилам, поднялся на корму, двинулся по палубе, перелезая через снасти и топча осколки стекол от окна рубки… Нет, это совершенно нереально: он снова здесь! Полицейский, тяжело дыша, посмотрел на берег: черные кроны больших неподвижных деревьев, толстые стволы замыкают воду в кольцо… Может быть, убийца Глории до сих пор там — притаился и наблюдает за ним из тьмы.

Теперь надо спуститься в трюм. Пахло сырым железом и впитавшим влагу деревом. Ему никогда не было так трудно спускаться, как сейчас: из головы не выходило изрезанное тело юной жертвы. В тот раз она ждала его прямо за закрытой металлической дверью, в разгаре лета, в страшную жару — 37–38 градусов. Нынче не больше нуля.

Убийца замазал ее раны прополисом. Как только я открыл дверь, прополис начал таять, а девочка истекать кровью…

Держа в правой руке оружие со взведенным курком, он осторожно взялся левой рукой в перчатке за ручку двери, медленно нажал, и дверь распахнулась.

Опять-таки с предельной осторожностью он вошел внутрь, осветил фонарем стены… и глаза его полезли на лоб.

Все стены были в фотографиях — его фотографиях. Сотни его фотографий в самых причудливых сочетаниях, наклеенные кое-как, налезающие одна на другую. Он на балконе своей квартиры, он у могилы Сюзанны… Крупные планы вперемежку со средними и общими… Снимки, сделанные в разных местах, в разное время суток, в разное время года, в разных ситуациях… Были тут и совсем давние фотографии. И самая мучительная из них — та, где он стоит с Сюзанной и маленькой Элоизой на берегу моря. Он бережно хранил эту фотографию дома в одном из альбомов. Как и другую, что рядом, — тут он в военной форме и ему нет еще и двадцати…

Стопка дисков на полочке ударила его еще больнее. На каждом диске — аккуратная этикетка с надписью. «Отпуск 1984 года» или «Рождение Элоизы». Никаких сомнений — это оцифрованные записи с восьмимиллиметровых кассет.

Все, все здесь. Вон даже кучка его служебных визиток.

Убийца побывал у него дома. Он пробирался туда, где Франк жил, где спала Люси. Он обеспечил себе доступ к любой вещи, к записным книжкам, к папкам с документами.

Шарко в бешенстве швырнул диски на землю и растоптал их. Потом с воем стиснул руками голову, и тут у него хлынули слезы.

Фонарь упал и покатился по полу. Желтый луч, в котором плясали пылинки, выхватывал из тьмы трубы, трубы, трубы, разбитые лампочки, опять трубы. Как это место похоже на логово психопата, рожденного, чтобы разрушать. Тот, кто его преследует, точная копия Красного Ангела.

Комиссар задыхался. Теперь он увидел заботливо склеенный и прикрепленный кнопками к пробковой доске листок. Его спермограмма — бумажка, которую он порвал и выбросил в урну рядом с лабораторией, где делали анализ.

Грубое насилие, эта сволочь проникла ему в нутро, вглубь его существа.

Шарко попытался собраться с мыслями, нельзя позволить себе свихнуться. Что делать? Позвонить Баскезу? Теперь его не пожалеют — его выметут из уголовки поганой метлой за то, что действовал в одиночку, наверняка выметут. Ему станут недоступны материалы дела, он будет связан по рукам и ногам. Нет, нельзя звонить, даже думать об этом нельзя.

Франк выпрямился, взял фонарь и стал осматриваться.

Он находился в берлоге зверя, он находился в тайном прибежище убийцы Глории. Там, наверное, где этот хищник разрабатывал свои планы, где готовился к новым преступлениям. Шарко захватил его врасплох, опередил и должен во что бы то ни стало воспользоваться своим преимуществом.

Подумав, комиссар решил отклеить по очереди все фотографии и внимательно к ним присмотреться. Может быть, обнаружится какая-то деталь, какая-то ошибка его палача, благодаря которой он получит информацию. Кроме того, на глянцевой бумаге могут сохраниться отпечатки пальцев.

Так… А вот это что за снимок на стене? Шарко увидел себя на фотографии в окружении бывших коллег во дворе дома 36 по набережной Орфевр. Все улыбаются, кулаки у всех подняты к небу — в знак победы. Что-то они все вместе празднуют, значит. Все вместе — и он тоже.

Франк дрожащей рукой оторвал снимок от стены.

Этой фотографии лет тридцать.

И такой у него дома никогда не было.

В горле у Шарко пересохло, но он продолжал методично снимать со стен снимки, один за другим, один за другим. Здесь снова он, в глубине какого-то бара, со старой гвардией, еще до того, как пришел в уголовку… Ему тогда не стукнуло и тридцати пяти.

Кто это снимал?

И что это вообще значит? Что сумасшедший преступник — кто-то из своих? Кто-то из тех, с кем он встречался раньше? Бывший коллега?

Вся жизнь Шарко была здесь — на этих прямоугольничках фотобумаги.

Убийца точно не предполагал, что комиссар проникнет в его убежище. На этот раз у полицейского преимущество над играющим белыми противником и ему не угрожает опасный ход конем на g2.

Он скоро воспользуется этим преимуществом.

51

Четверг, 22 декабря, два часа ночи.

Полиция вот-вот ворвется к Лео Шефферу.

Две полицейские машины встали позади машины Шарко на одной из заснеженных улиц Ле-Шене — шикарного пригорода к западу от Парижа. Комиссар позвонил Белланже, узнал адрес и ждал, пока приедут коллеги, в своем «рено» один, используя время на то, чтобы все обдумать. В логове убийцы он не оставил никаких следов: фотографии, диски, спермограммы — все было уложено в багажник и накрыто брезентом.

И теперь он мысленно перебирал сотни снимков. В голове не утихал барабанный бой.

К большому, расположенному в саду особняку была вызвана бригада уголовного розыска, люди в черном уже бесшумно окружали дом, а Шарко с Белланже оставались пока в стороне, у машин.

— Ты смог договориться с Интерполом насчет Дассонвиля? — спросил комиссар у молодого начальника группы, упакованного в толстую кожаную куртку и шапку до бровей.

— Смог-то смог, только надо же было разбудить людей, а это не так просто. Сам представляешь, чего мне это стоило — чуть ли не накануне Рождества… Боюсь, они раньше завтрашнего утра ничего толком не предпримут.

Шарко вздохнул, посмотрел на особняк. В саду метались тени…

— А что у нас есть по Шефферу?

— На данный момент почти ничего, но Робийяр должен прийти на Орфевр, и он сразу же начнет копать. Пока известно, что у Шеффера не было судимостей и вообще никаких проблем с правосудием.

— Думаю, скоро появятся.

В тусклом свете уличного фонаря Белланже попытался рассмотреть лицо подчиненного получше. Шарко был смертельно бледен, черты лица заострились.

— Плохо выглядишь, комиссар, можно подумать, болен. Или и впрямь прихворнул?

— Нет, просто устал… Ну и потом, я же знаю, что Дассонвиль там, в Нью-Мексико, может быть, в двух шагах от Люси, и от одной мысли о таком соседстве все внутри переворачивается. Скорей бы уже с этим покончить…

Он сунул руки в карманы, никаких сил уже не оставалось. Вокруг — ни малейшего следа жизни. Улицы пусты, жители окрестных домов спят. Искрящийся под оранжевым светом фонарей снег превращает обычный пригород столицы в место вне времени.

Вдруг послышался сильный шум. Бригада угрозыска ворвалась в дом. Шарко с Белланже поспешили туда, пробежали по саду, вошли в просторный холл. Казалось, здесь везде полицейские с оружием наготове и фонарями в руках. С лестницы доносились звуки шагов и голоса, хлопали двери, кто-то отдавал приказы…

Через две минуты стало ясно, что в особняке ни души. Капитан бригады угрозыска позвал Белланже и Шарко в комнату, включил там свет — стали видны распахнутые дверцы шкафов, открытые чемоданы разных размеров, валявшаяся на полу одежда.

— Похоже, он сбежал, причем в спешке. Машину в гараже не обнаружили.

Шарко не мог унять снова вспыхнувшей тревоги. Кажется, эта проклятая ночь никогда не кончится. Он спрятал оружие, прошел в смежную со спальней ванную — роскошную, в греческом стиле: мраморный пол, старинная фаянсовая плитка по стенам, на одной из них — огромный фриз, изображение змеи, кусающей себя за хвост. Мочалки, мыло, зубная щетка — все на месте, все подтверждает, что Шеффер покидал дом в спешке.

Комиссар вернулся в спальню, быстро оглядел роскошную обстановку, бросил взгляд на несколько картин — явно оригиналы, обратил внимание на то, что постель не тронута. Значит, Шеффер даже и не ложился спать, — должно быть, Дассонвиль позвонил ему сразу, как обнаружил присутствие Люси.

— Надо как можно скорее объявить его в розыск, ни минуты не медля! Мы должны поймать этого сукина сына раньше, чем он успеет скрыться.

Белланже вздохнул, посмотрел на часы:

— Да, сейчас сделаем. Сейчас сделаем.

Никола после этой новой осечки тоже выглядел не ахти как. Ну и, конечно, недосып, и ничем не ограниченное рабочее время, и стрессы… Из-за этого расследования все они, один за другим, уже с ног валились, а конца и краю было не видно.

В дверях возник один из членов бригады:

— Вам надо спуститься в подвал — посмотреть.

Полицейские вышли друг за другом из комнаты и стали спускаться, снова готовясь к худшему. Дом был огромный, анфиладами открывались все более обширные пространства.

— У этого типа, видать, денег немерено. Такой особняк в Шене обходится очень дорого.

Двигаясь к подвалу, Шарко заметил, что хозяин дома, похоже, помешан на измерении времени: везде были часы. Настенные, с боем… Бежали по циферблатам стрелки, раскачивались маятники, тикало повсюду, во всех комнатах. Посреди холла высились громадные песочные часы, в нижней их колбе собралась уже довольно высокая остроконечная горка красного песка.

Наконец полицейские добрались до подвала. В узком коридорчике с серыми стенами, в который привела их лестница, было довольно тепло. Тяжелая дверь, которая вела из него в комнату, стояла нараспашку — ее взломали офицеры из бригады. Комната оказалась небольшой и слабо освещенной, пахло тут сыростью и растениями.

Шарко ступил на порог и прищурился, не веря своим глазам.

Аквариумы. Десятки аквариумов.

Синеватый свет играл на пузырьках, поднимавшихся из насосов, зеленые водоросли изгибались в медленном танце, повинуясь подводным течениям… Спокойствие, тишина — все это чуть ли не гипнотизировало.

Комиссар подошел поближе, нахмурился, увидев в аквариуме каких-то прилепившихся к камням мелких белесых тварей. Формой твари напоминали деревца: нечто вроде ствола с ветвями… или лапками наверху. Ветви (или лапки) шевелились, размером твари были самое большее в сантиметр.

Шарко нагнулся и присмотрелся к ним более внимательно. Потом огляделся. Точно такие же твари содержались во всех аквариумах, а кроме них, в комнате не было никаких признаков жизни, разве что растения.

— Кажется, нам уже понятно, что изображено на татуировках у детишек и на картинке в рукописи… А кто-нибудь знает, что это за козявки?

Никто не ответил.

Теперь уже комиссару было яснее ясного, что Шефферу в их расследовании следует отвести очень большое место. Шарко вспомнил детей на операционном столе — маленьких детей, помеченных изображением вот этих вот живых организмов, которые в таком изобилии водятся в доме американца.

— Подойди-ка сюда, Франк!

Белланже переместился в соседнюю, так же скудно освещенную комнатку. Комиссар — за ним. В этом сводчатом помещении предполагалось, должно быть, хранить вина, но вместо бутылок Шарко обнаружил здесь маленький круглый — видимо, сверхсовременный — морозильник, формой напоминавший чугунный бачок. На крышке светящимися цифрами была обозначена температура: «—61 °С». К аппарату был подключен здоровенный ящик, от которого тянулся шнур к электрической розетке.

— Ну что, откроем? — Шарко показал на черную кнопку.

— Давай… Слушай, а нормальный морозильник, он какую температуру выдает?

— По-моему, минус восемнадцать… А минус шестьдесят бывает, скорее всего, где-нибудь на Северном полюсе.

Комиссар, чувствуя себя при этом не слишком уверенно, нажал кнопку. Раздался щелчок, но крышка только чуть-чуть приподнялась. Шарко снова надел перчатки и открыл ее вручную. Вырвавшееся из морозильника ледяное облако обожгло ему лицо. Он надвинул шапку пониже, спрятал лицо в шарф и склонился над морозильной камерой.

Там, внутри, лежало множество прозрачных пакетиков, очень похожих на обычные — для заморозки продуктов. Франк сунул руку внутрь, схватил первый попавшийся и быстро вытащил наружу. Стряхнул кристаллики льда с поверхности пакета и всмотрелся в крошечное содержимое:

— Что это такое?

— Похоже на кусочек кости.

Комиссар вытащил наугад еще один пакетик, в нем лежал кубик темного мяса. Потом еще один, вгляделся.

— Кровь… — сказал он Белланже.

Начальник группы, прислонившись к стене, дул на руки:

— Сейчас отправим все пакетики на анализ, пусть сделают срочно. Надо разобраться, что это такое. Потому что… блин, во что же мы опять вляпались-то!

III

Граница

52

Дом 36 по набережной Орфевр потихоньку начинал оживать.

С половины восьмого сюда слетались «жаворонки», потом подтягивались остальные, кабинеты заполнялись медленно, но верно. Шарко, чашку за чашкой, пил крепчайший кофе — он-то не прилег даже на минуту, даже домой не съездил, он предпочитал отдыху работу на адреналине, тем более что благодаря ей он не ворочался до рассвета с боку на бок, пережевывая в мыслях одно и то же и тщетно ожидая, что сон все-таки придет. Хотя, с другой стороны, кто бы мог заснуть в квартире, зная, что псих из психов обшарил ее всю до последнего уголка? Надо будет поменять замок, установить охранную сигнализацию, защититься всеми возможными способами. И непременно надо будет проследить, чтобы с Люси все было в порядке. То, что происходит, уже совершенно невыносимо!

В особняке Шеффера продолжался обыск, вот-вот должны были прибыть биологи — посмотреть, что за странные звери содержатся там в аквариумах.

В комнату группы заглянул Белланже:

— Я еду в больницу Святого Людовика: Шеффер занимает там должность заведующего отделением лучевой терапии и там его последний раз видели. Ты со мной, Франк? Есть что рассказать тебе по дороге…

Шарко медленно оделся, сил почти не осталось. Полицейские сели в служебную машину и выехали на бульвар Пале.

— Ну, во-первых, ребята обнаружили в стене одной из комнат особняка Шеффера сейф. Угадаешь, какой у него код?

— Шестьсот пятьдесят четыре слева, триста двадцать три справа, сто сорок пять слева?

— Точно. Комбинация цифр, записанная на бумажке, приклеенной к тому номеру «Фигаро», который нашли у Дюпре. Внутри оказалась папка с вырезками из газет — все статьи посвящены гипотермии. Уже установлено, что Шеффер в течение многих лет пользовался услугами «Аргуса», довольно дорогой конторы, где для него просматривали всю прессу и отмечали материалы по интересующей его теме. Что угодно: научные статьи об успехах медицины, репортажи об операциях с применением холода, заметки о зимних утопленниках, информации о метаболизме у животных… Ему хотелось быть в курсе всего, что происходило вокруг низких температур. Отдельно там были отложены четыре материала из хроники происшествий, касающиеся патологических действий Филиппа Агонла.

— Те же, что мы нашли у Кристофа Гамблена?

— Те самые. На полях одной из вырезок рукой Шеффера написано: «Анабиоз у животных? Кто толкал женщин в озеро?»

Шарко помолчал, подумал и предположил:

— Благодаря своему интересу к гипотермии и работе «Аргуса» он засек Агонла уже в начале двухтысячных. То есть с первых же его шагов.

— Да, похоже на то, хотя, может быть, он никогда и не пытался поймать серийного убийцу… Вот представь: Валери Дюпре обшаривает в отсутствие Шеффера его сейф и натыкается на эти сильно заинтриговавшие ее статьи, думает: а что привлекло в них Шеффера? — и решает доверить параллельное расследование Кристофу Гамблену. Вот так и могла начинаться его работа в архиве «Высокой трибуны»… Логично, да?

Шарко согласился.

— Потом Дассонвиль пытает журналиста, заставляет его рассказать обо всем, что тот нарыл за время расследования… Вот тогда-то Гамблен и назвал ему имя Филиппа Агонла! То самое имя, которое он пытался нацарапать на льду. — Белланже сделал паузу и продолжил: — Женщина, которая три раза в неделю приходит убираться в особняке Шеффера, сказала, что ее хозяин — порядочный бабник, он просто-таки коллекционирует женщин.

— Что ж, бабки и бабы всегда ладят между собой.

— Это точно. И — смотри не упади! — последней его подружкой была Валери Дюпре. Домработница утверждает, что роман хозяина с журналисткой длился больше месяца, это были октябрь-ноябрь нынешнего года, Валери там проводила чуть ли не целые дни и ночи, но домработница, как и хозяин, знала ее под именем… Ни за что не угадаешь!

— Вероника Дарсен.

— В яблочко! То есть Шеффер никак не смог бы узнать, с кем на самом деле спит, даже если бы ему вдруг захотелось порыться в прошлом своей возлюбленной. Домработнице неизвестны подробности их разрыва, но, по ее словам, примерно с конца ноября Валери у Шеффера уже не появлялась. Женщина уверяет, что хозяин казался ей в то время непривычно задумчивым и обеспокоенным, она, естественно, решила, что это из-за ссоры с любовницей, но мы-то с тобой теперь знаем: скорее всего, Шеффера встревожила публикация в «Фигаро» от семнадцатого ноября.

— Он каждый день читает эту газету?

— Ну да, он подписан на «Фигаро», достает ее из ящика рано утром и внимательно читает с первой до последней строки. Нечто вроде мании. Валери, живя рядом с ним, должно быть, это заметила. И не просто заметила, но и использовала самым что ни на есть распрекрасным образом.

Комиссар видел теперь всю картину куда более ясно:

— Кусочки нашего пазла постепенно складываются. Валери Дюпре возвращается из Альбукерке, запомнив имя Лео Шеффера, гнусного типа, который ставил опыты на людях и внезапно уехал из США в восемьдесят седьмом году. Журналистка продолжает расследование, находит Шеффера, она хочет любыми средствами добиться своей цели и готова ради будущей книги на все.

— Даже на то, чтобы спать с человеком, который должен ей быть омерзителен, — заметил Белланже.

— Или наоборот: который ее притягивает… В любом случае Валери влезает в жизнь Шеффера, сутками не выходит из его дома, роется в его бумагах, надеется на ночные признания. Но не тут-то было: у ее возлюбленного достаточно темное прошлое, чтобы помнить об осторожности, — он тщательно все прячет и не любит исповедоваться. И вот тогда Валери расставляет для него капкан. Она помещает в «Фигаро» свое оглушительное сообщение — зашифрованный текст, цель которого не только пробудить старые воспоминания, но и прямо обвинить любовника. Теперь оставалось только проследить за его реакцией во время завтрака семнадцатого ноября. Ведь завтракали-то они, наверное, вместе? Оставалось посмотреть, кинется ли он кому-то звонить, полезет ли в сейф, который Валери наверняка обнаружила раньше… В общем, она тем или иным способом добывает код сейфа и находит там пресловутую папку.

— И возможно, именно благодаря этой находке узнает о детях. В сейфе, кроме материалов по гипотермии, наверняка хранились и другие бумаги. Возможно, там были адреса, имена, способы связи…

Они замолчали, погрузившись каждый в свои мысли. Шарко думал о Валери Дюпре, которая сунулась прямо в волчье логово, представлял себе ее волнение, ее страх, ее отвращение, когда она оказалась лицом к лицу с Шеффером, ставившим гнусные эксперименты в Нью-Мексико, достойным наследником своего зловещего папаши… Теперь ему стало понятно, кто устроил бардак в квартире журналистки: может, Шеффер, а может, Дассонвиль. И явился туда тот или другой, скорее всего, чтобы найти ксероксы или фотокопии бумаг из сейфа.

Спустя пятнадцать минут Белланже припарковался на заснеженном берегу канала Сен-Мартен. Чуть дальше, справа, под затянутым тучами небом, возвышались древние красно-белые стены больницы. Шарко посмотрел на часы:

— Люси прилетает в Орли в 13.04. Я поеду ее встречать и расскажу о деле Глории Новик. Скрыть не удастся: так и так она рано или поздно все узнает.

— Хорошо, Франк.

— Как ты думаешь, можно будет установить наружку у моего дома? Боюсь… боюсь, что-нибудь скоро там случится.

— Надо поговорить с Баскезом. Сейчас столько народу в отпуске, думаю, это будет непросто.

Они миновали арку, прошли через квадратный двор, направились к отделению лучевой терапии, показали свои удостоверения, и их сразу же направили к помощнице начальника отделения Ивонне Пеннен — высокой прямой женщине лет пятидесяти с суровыми чертами лица, напоминавшей в своем белом халате подставку для садового зонта. Белланже представился и представил своего спутника, потом сообщил, что полицейским, собственно, хотелось бы видеть доктора Шеффера. Ивонна Пеннен уселась в свое кожаное кресло, скрестила на груди руки, покачалась вправо-влево и предложила им тоже сесть.

— В последний раз я его видела вчера около шести вечера. Он быстро куда-то умчался, не объяснив причины. Обычно он приходит на работу к восьми утра, никогда не опаздывает. Так что скоро должен появиться.

— А меня бы как раз удивило, если бы он появился, — ответил Белланже. — Дома его нет, ощущение такое, будто месье Шеффер поспешно бежал, взяв с собой только самое необходимое, и как в воду канул.

Пеннен явно задело услышанное, она перестала качаться и вопросительно посмотрела на Белланже.

Тот достал из кармана фотографию Валери Дюпре и показал ее помощнице Шеффера:

— Знаете эту женщину?

— Видела, когда она приходила с профессором в больницу и месье Шеффер водил ее по разным отделениям. Еще я несколько раз видела, как они вместе обедали в ближайшем ресторане — метрах в ста от больницы. Но это было… да, в прошлом месяце. И все.

— А что, Шеффер всех своих женщин приводил сюда?

— Мне нет дела до личной жизни профессора, но, кажется, эта женщина была первой и единственной из его подруг, кто ступил на нашу территорию.

Шарко прекрасно понимал суть маневров журналистки: она искала информацию везде, где только могла. Белланже протянул помощнице Шеффера еще одну фотографию — глянцевый снимок мальчика на операционном столе:

— Это вам о чем-нибудь говорит?

Она поморщилась, покачала головой:

— Абсолютно ни о чем. А какое это имеет отношение к профессору Шефферу?

— Что вообще входит в круг его обязанностей в больнице? — ответил Белланже вопросом на вопрос. — Профессор сам оперирует?

Ивонна Пеннен помолчала — казалось, она не в восторге от того, что не удовлетворяют ее любопытства, — но все-таки какое-то время спустя стала рассказывать:

— У профессора очень много разных обязанностей, и они отнимают очень много времени, тем не менее он и диагностикой занимается, и пациентов ведет. А вот операций не делает. Впрочем, в нашем отделении вообще не оперируют, мы занимаемся исключительно диагностикой, исследуем функции всех систем человеческого организма, определяя, хорошо или плохо они работают, с помощью сцинтиграфии[56] или, например, метаболической радиотерапии. Проще говоря, мы вводим пациенту биологические индикаторы и по следам, которые они оставляют, смотрим, как ведут себя органы или железы. Профессор Шеффер — крупный специалист по щитовидной железе и раку щитовидной железы, он известен во всем мире.

— Сколько уже времени профессор тут работает?

— Да лет двадцать, не меньше. Он приехал из Соединенных Штатов, его отец был великим ученым, много сделавшим для развития ядерной медицины.

— Вам известна причина, по которой Шеффер-младший перебрался из Штатов во Францию?

— Родители его были французами, хотя и жили в США. Франция — его родная страна, и к тому же страна, где жила Мария Кюри, перед которой он всегда преклонялся. Думаю, речь шла о возвращении к корням, но, к сожалению, мне больше нечего вам об этом сказать…

Шарко чуть наклонился вперед, свесив руки между колен. У него болела шея, ныли плечи — наверняка из-за усталости и дикого нервного напряжения.

— Можно взглянуть на его кабинет?

Пеннен пригласила посетителей следовать за ней. Дверь кабинета была заперта, но помощница профессора достала из кармана запасные ключи. Кабинет оказался удобным, здесь царили идеальный порядок и чистота. Полицейские быстро обшарили все помещение взглядом.

— А детьми профессор в вашей больнице занимался? — спросил Шарко.

— Дети занимают очень большое место в жизни профессора, — ответила Пеннен. — Месье Шеффер еще в девяносто восьмом году основал фонд «Забытые жертвы Чернобыля» и вкладывает огромные деньги в этот проект. Отец Лео Шеффера оставил ему большое наследство, а кроме того, он может рассчитывать на поддержку богатых инвесторов.

Полицейские переглянулись: следы становились все более четкими.

— Расскажите нам об этом фонде.

— Фонд гуманитарный. Поначалу главным в его программе было исследование здоровья детей, проживающих в зараженных радиацией районах поблизости от Чернобыля. Профессор Шеффер провел много времени в Курске, русском городе близ границы с Украиной, — он создал там центр диагностики и лечения детей, облученных цезием-137, которого еще много в воде, фруктах и овощах зараженных территорий. Фонд в течение пяти лет отправлял на Украину, в Россию и в Белоруссию мобильные отряды, которые делали соответствующие измерения и занимались детьми, наиболее пострадавшими от воздействия радиации. Разрабатывались специальные программы питания на основе яблочного пектина, потому что пектин сильно уменьшает количество радиоактивного цезия в организме. Через центр прошли семь с лишним тысяч детей, и у них появилась хоть какая-то надежда.

Пеннен посмотрела на висевшую на стене у вешалки фотографию в рамке, где улыбающийся профессор Шеффер был запечатлен с какими-то людьми: тремя мужчинами и женщиной. Костистое лицо Шеффера было узким, как гарпун, и седоватая бородка тоже напоминала стальное лезвие.

— Здесь с профессором русские — команда, работавшая с фондом, — объяснила помощница Шеффера. — К сожалению, российское правительство, которому не нравились упоминания о том, что последствия чернобыльской катастрофы продолжают сказываться на здоровье людей, постоянно ставило профессору палки в колеса — и он вынужден был в две тысячи третьем году закрыть проект. Но нельзя сказать, что проекта больше не существует. Годом позже, и опять-таки фондом профессора Шеффера, были созданы диагностические центры в ближайших к урановым рудникам компании «AREVA»[57] деревнях Нигера, жители которых используют радиоактивные отходы при строительстве домов, а вы представляете, каковы тут могут быть отдаленные последствия… Эти центры все еще работают.

Глаза женщины, когда она говорила о профессоре, сверкали. Мужчина на фотографии не выглядел особенно привлекательным, но осанка у него была величественной.

— Кроме того, фонд финансирует — и почти на сто процентов — французскую ассоциацию «Солидарность с Чернобылем». Цель этой ассоциации — привозить детей из зараженных районов Украины, устраивать их на несколько недель во французские семьи, лечить, а затем возвращать родителям.

Пеннен снова показала им фотографии: дети лет десяти у автобусов, лица сияют улыбками.

— Очень многие из этих ребятишек, облученных цезием-137 и другими радиоактивными элементами, нуждаются в лечении. Если не дать им возможности подышать во Франции здоровым воздухом, поесть здоровых продуктов и не полечить, лучевая болезнь их в конце концов угробит. Приемные семьи знают, что взять к себе чернобыльского ребенка — отнюдь не развлечение: несколько раз в неделю его нужно возить в больницу на анализы, на курсы терапии. Тем не менее люди охотно на это идут, понимая, что могут подарить хоть немножко счастья этим обездоленным ребятишкам. Им делают подарки, их водят гулять в парк…

Белланже окинул взглядом бумаги на письменном столе:

— Наверное, за этими детьми наблюдают именно в вашем отделении?

— Да, конечно! Профессор сам ими занимается, сам их принимает. Он обожает детей. Потому-то и трудно поверить, что он мог уехать, никого из нас не предупредив. Я знаю его двадцать лет, и за это время он ни разу не пропустил встречи с ребятишками.

Белланже наклонился вперед, пристально глядя на нее:

— Вы хотите сказать, что и сейчас во Франции есть эти чернобыльские дети? Вот прямо сейчас?

— Около восьмидесяти мальчиков и девочек с неделю назад приехали на автобусе с Украины, чтобы отпраздновать здесь Рождество с семьями, которые их принимают, а в середине января они вернутся домой с мешками подарков.

Капитан полиции, не обращая внимания на завибрировавший в кармане телефон, достал еще одну фотографию и протянул ее доктору. Рука его чуть-чуть дрожала.

— Мы нашли этого потерявшегося ребенка ровно неделю назад. Вы его, случайно, не видели в отделении?

Пеннен внимательно всмотрелась в лицо десятилетнего мальчика, лежащего на больничной койке:

— Вроде бы не помню такого… Но, знаете, их столько проходит через наши палаты, что стопроцентной уверенности у меня нет.

— А татуировка? Такую татуировку вы когда-нибудь видели?

— Никогда, вот это точно. — Она покачала головой, села за стол и написала несколько слов на листе бумаги. — Что касается этого ребенка, вам надо спросить о нем Арно Ламбруаза. Он президент ассоциации, их штаб-квартира в Иври-сюр-Сен, и у них хранятся досье на всех приезжающих во Францию детей Чернобыля. Месье Ламбруаз даст вам точную информацию.

Иври-сюр-Сен, рядом с Мезон-Альфором.

Именно там нашли мальчика с запиской Валери Дюпре в кармане.

Выйдя на улицу, Белланже стал прослушивать сообщение на мобильнике. Шарко глубоко вздохнул, выпустив из себя облако пара, и машинально двинулся по дорожке. Он думал о Чернобыле, о своих находках на «Куртизанке», об этих нелюдях, творящих зло, — каждый на свой лад. Откуда в них это стремление заставить другого страдать, стремление убивать себе подобных? Когда все это кончится? Он шел, чувствуя себя попавшим в какую-то адскую спираль, из которой не вырваться. И понимая, что втянул за собой в эту спираль и Люси…

Комиссар вдруг осознал, что идет один, остановился, обернулся. Белланже стоял на прежнем месте, рука с мобильником безжизненно повисла, взгляд был удивленный и печальный.

Шарко вернулся:

— Что случилось?

Белланже, явно ошарашенный чем-то сказанным ему в телефонном разговоре, откликнулся не сразу.

— Я… я поеду с тобой в аэропорт встречать Люси…

Шарко почувствовал, как заколотилось у него сердце:

— Да что случилось-то?

— Шарк, а разве Люси была знакома с Глорией Новик?

— Нет, я никогда даже и не рассказывал ей о Глории. С чего бы?

— Баскез оставил мне сообщение. Они только что закончили проверку отпечатков, найденных в квартире Глории Новик. Пальчиков там полно — на кухонном столе, на мебели в комнате, на входной двери, некоторые принадлежат жертве, бо́льшая часть — неизвестным лицам, но есть и десятки… — Он с трудом сглотнул. — Десятки отпечатков Люси.

53

Штаб-квартира ассоциации «Солидарность с Чернобылем» находилась в самом центре Иври, на улице Гастона Монмуссо. Дом уютно расположился между детским садиком и площадкой с качелями и горками, на стоянке перед ним собралось с десяток машин.

Зал оказался похож на командный пункт: посредине — длинные столы со стульями вокруг них, стопки бумаги, графики, схемы, развешенные по стенам, непрерывно трезвонящие телефоны и люди, снующие во всех направлениях. Большие плакаты с картинками иллюстрировали деятельность ассоциации: системы организации перевода и переписки, порядок приема детей с Украины, продовольственная помощь, съемки фильмов. Шарко заметил в уголке пожилую пару и рядом с ними — маленького беленького мальчика, которому муж и жена все время улыбались. Ребенок самозабвенно играл с пожарной машиной, глаза его излучали счастье, у комиссара сжалось сердце от этого зрелища, и он поспешил переключиться на сотрудника, который только что к ним подошел, — темноволосого мужчину с «конским хвостом».

— Чем могу вам помочь?

— Мы ищем Арно Ламбруаза.

— Это я.

Белланже незаметно для окружающих показал служебное удостоверение:

— Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, есть здесь какое-нибудь тихое место?

Ламбруаз поморщился, отвел посетителей в закуток при кухне и закрыл за собой дверь:

— В чем дело?

— Мы расследуем исчезновение вот этого ребенка, и у нас есть все основания думать, что он прибыл во Францию с группой на прошлой неделе.

Ламбруаз взял у капитана полиции снимок, всмотрелся. Шарко наблюдал со стороны, не переставая думать об отпечатках Люси, обнаруженных у Глории.

— К нам не поступало жалоб ни от одной из семей, в которых гостят наши подопечные, — сказал наконец Ламбруаз. — Вы же прекрасно понимаете, как мы боимся, что кто-то из детей пропадет, и как бдительно следим за ними. Нет, никто не терялся, иначе мы были бы в курсе. — Он еще раз пригляделся к мальчику на фотографии. — Да… на первый взгляд лицо незнакомое, но я же не помню всех наизусть… Подождите пару минут, возьму списки — проверим.

Он отошел и почти сразу же вернулся с большой папкой в руках.

— Какие у вас отношения с Лео Шеффером? — спросил Белланже.

— С Лео Шеффером? Очень хорошие отношения и при этом вполне деловые. Он всегда встречает и провожает вместе с нами украинские автобусы, специально приходит поздороваться и попрощаться с ребятишками, и это всегда минуты высокой человечности… Ну а кроме того, мы видимся на совещаниях, вот, пожалуй, и все.

Ламбруаз принялся медленно перебирать бумаги в папке, просматривая заключенные в прозрачные файлы листки с фотографиями и данными на каждого ребенка, документы.

— Здесь наша последняя по времени группа. Восемьдесят два ребенка из бедных деревень Украины. Они приехали на двух автобусах.

— А по каким критериям вы отбираете детей? Почему приехали эти, а не другие?

— Наши критерии? Хм… Ну, во-первых, мы никогда не отбираем кандидатов в одной деревне дважды, и это позволяет дать шанс как можно большему количеству детей. Во-вторых, все ребятишки из очень-очень бедных семей… Что же касается окончательного отбора… Чаще всего детей отбирает сам месье Шеффер.

— Каким образом?

— Когда взорвался реактор, огромное количество цезия-137 было выброшено в воздух и занесено дождями и ветрами в землю. Поэтому более или менее зараженными оказались довольно большие территории на Украине, в России и в Белоруссии. По хранящимся в архивах метеосводкам и картам за последовавшие за взрывом недели, зная направление и силу ветра, работники фонда могут установить, где наиболее высока вероятность заражения цезием-137. Господин Шеффер выбирает тех детей, которые — в соответствии со всеми этими вычислениями — должны были получить самую большую дозу облучения. Ему очень помогает в этом интуиция: у детей, проходивших обследование в отделении месье Шеффера, чаще всего оказываются просто ужасающие показатели, каких ни в одной стране мира не встретишь.

Ламбруаз остановился на фотографии девочки. Евгения Кузьменко, девять лет. Чудесная девчушка, которую радиация пожирает изнутри…

— Мы вместе с профессором пытаемся хотя бы на время вырвать этих детей из смертоносной среды. На родине из-за недостатка средств они вынуждены питаться тем, что вырастят на своих огородах. По нашим предположениям, более полутора миллионов человек сильно заражены цезием-137, и четыреста тысяч из них дети, проживающие в трех тысячах сел, — это если верить картам фонда. И я уже не говорю ни об уране, ни даже о свинце, который сбрасывали сверху на «радиоактивный вулкан» реактора, чтобы он не мог разогреваться дальше и чтобы уменьшить выброс вредных веществ в атмосферу, их рассеивание по полям в радиусе сотен километров.

— А что, самые тяжелые патологии создает именно цезий-137?

— Цезий, стронций, свинец, уран, торий — все они чрезвычайно вредны для здоровья. Но цезий особенно коварен, потому что он метаболизируется, то есть перерабатывается организмом примерно так же, как калий. Достаточно, чтобы он поступил в организм с водой или плодами земли, и вы найдете его, пусть и в мельчайших дозах, в каждой клетке, без исключения. Да, это бесконечно малые величины, но их достаточно, чтобы разносить в течение жизни человека по всему его организму весьма сильнодействующие радиоактивные частицы. Разрушения, которые постоянно производит в клетках это внутреннее облучение, очень велики, набор болезней, вызванный им, весьма разнообразен: тут и кардиомиопатии, и патологии печени, почек, эндокринных желез, иммунной системы… список, увы, можно продолжать. И вы можете себе представить, с какими генетическими аномалиями появляется на свет потомство тех, кого называют детьми Чернобыля. — Он вздохнул, помолчал, потом заговорил снова: — В течение долгого времени правительство России отрицало, что взрыв в Чернобыле стал причиной медленной смерти людей. Врачей и ученых, которые осмеливались заговорить о том, что Чернобыль продолжает убивать и годы спустя после катастрофы, сажали за решетку. Прежде всего тут вспоминаются Василий Нестеренко и Юрий Бандажевский[58] — люди совершенно выдающиеся. Лео Шеффер тоже из этой когорты.

Ламбруаз продолжал перебирать файлы в папке. Шарко чувствовал: этот тип чувствует себя задетым, он все больше раскаляется. Но если бы президент ассоциации знал, чем занимался Шеффер в Соединенных Штатах! Если бы президент ассоциации знал об опытах, которые профессор проделывает с некоторыми из несчастных ребятишек, чьи имена, возможно, сейчас у него перед глазами, если бы он знал о тех, кого Шеффер клеймил, как скот…

Досмотрев файлы до конца, Ламбруаз покачал головой:

— К сожалению, ребенка, которого вы ищете, здесь нет.

Белланже потянулся вперед, взял папку и стал сам быстро перелистывать:

— Это невозможно! Все пути ведут к вам. Все совпадает — время, место. Мальчик был тяжело болен, он получил огромную дозу облучения. Мы уверены: он прибыл с одним из ваших автобусов.

Ламбруаз молчал, вроде как раздумывая.

— Теперь, когда вы это сказали…

Две пары глаз немедленно обратились на него. Он щелкнул пальцами:

— Мне доложили вот о чем. При выгрузке багажа некоторые дети из второго автобуса жаловались, что их сумки были открыты и все там перевернуто. И действительно, шофер нашел в багажном отделении автобуса вскрытые пачки печенья, пустые бутылки из-под воды, разбросанную одежду… Как будто кто-то ехал сюда зайцем.

Теперь полицейским все стало ясно: мальчик, которого они ищут, сбежал с Украины тайком. Может быть, ему помогла в этом Валери Дюпре, но, как бы то ни было, он бежал, спрятавшись в багажном отделении автобуса, и в конце концов оказался во Франции.

Белланже закрыл папку, положил руку на обложку:

— Где автобусы собирали детей, чтобы увезти их?

— Двое наших переводчиков-добровольцев и двое водителей объехали в нынешнем году восемь деревень, всякий раз подбирая там детей, которым предстояло пятьдесят часов ехать во Францию. Тот автобус, который вас интересует, побывал в четырех селах, ближайших к запретной зоне вокруг АЭС.

— Список этих сел можете нам дать?

Ламбруаз направился к принтеру-ксероксу.

— Кроме того, нам понадобятся списки семей… И вообще все, что вы можете сказать об этом, было бы чрезвычайно ценно для нашего расследования.

— Можете на меня рассчитывать.

Президент ассоциации протянул полицейскому лист бумаги со списком деревень, тот аккуратно сложил его и сунул в карман.

— И последнее. А раньше кто-то из детей, прибывавших во Францию с этими автобусами, когда-нибудь пропадал?

— Никогда и никто. С тех пор как существует наша ассоциация, не было ни одного такого случая.

— Знаете ли вы, что происходит потом с детьми, которые побывали во Франции? Следите ли за их судьбами?

— В общем, нет, не следим. Правда, через нашу службу перевода некоторое время идет переписка детей с семьями, в которых они гостили, но обычно она продолжается не больше года-двух.

Белланже кивнул:

— Спасибо за то, что приняли нас. Скоро вас пригласят на набережную Орфевр, чтобы взять показания о Лео Шеффере. И еще нам нужны — как можно скорее — сведения обо всех детях, которых привозила во Францию ваша ассоциация. С фотографиями.

Они пожали друг другу руки.

— Займусь этим после совещания и сразу же вам перешлю. А что такое случилось с господином Шеффером?

— Мы все объясним, когда придет время.

Полицейские направились к двери. Шарко дождался, пока они с Никола не останутся одни, и спросил тихонько:

— Эти сведения нужны тебе для…

— Ну да, чтобы сравнить лица на официальных снимках с лицами детей на операционном столе. Хотя наши снимки сделаны давно, мало ли что может быть…

54

Люси наслаждалась открывшимся ей во время приземления пейзажем.

Париж был весь белый, Эйфелева башня сверкала, как соляной столб. Самолет заложил вираж, ракурс изменился, но все равно город казался с высоты таким прекрасным… Она посмотрела направо, на малышку, буквально приклеившуюся к иллюминатору, — глаза малышки сияли, словно она увидела чудо. Ее девочкам тоже очень понравилось бы это зрелище, они подрались бы из-за места «у окошка». Подумать только: ее двойняшки никогда не летали на самолете, даже и скорым поездом не ездили… У них никогда не будет своего дома, никогда не будет первой любви, они не пойдут гулять в парк и не погладят ни одну кошку и ни одну собаку…

Их просто нет и никогда не будет. Нигде и никогда.

Люси с грустью повертела в руках выключенный мобильник и вернулась к навязчивым мыслям, которые и заставляли ее двигаться дальше и дальше. А вдруг там уже есть сообщение об аресте Лео Шеффера? А вдруг уже известно, что случилось со всеми этими детьми? А вдруг удалось вырвать хоть кого-то из них из когтей монстров, которые так злодейски их используют?

Бедные детишки, они ни о чем никого не просили, надо дать им возможность жить и расти.

Пока Люси размышляла, шасси самолета приблизилось к взлетно-посадочной полосе, коснулось ее — и приземление получилось довольно жестким. Потом самолет вырулил к зданию аэровокзала, к нему подъехал трап. Вот-вот предложат выйти, пассажиры уже выстраивались в проходе салона, и тут Люси захотелось дотронуться до девчурки, которая только что сидела у иллюминатора, а сейчас оказалась прямо перед ней. Такая похожая на Клару и Жюльетту… Люси протянула руку, окунула пальцы в длинные пышные волосы ребенка, полузакрыла глаза, и ей стало хорошо… Девочка обернулась, улыбнулась незнакомой тете, прижалась к матери и смешалась с толпой в проходе.

Теперь Люси снова была одна. Взяла багаж, прошла таможню, направилась к выходу в зал, где воссоединялись семьи: мужья встречали жен, родители — детей.

Она сразу увидела среди чужих Франка. Его широкие плечи, его лицо с суровыми чертами — она научилась любить их, — его костюм, в котором он выглядит таким красивым, таким представительным… Сегодня она чувствовала еще сильнее, чем всегда, свою влюбленность в Шарко, чувствовала, как сильно нуждается в нем. Но, подойдя поближе, поняла: что-то не так. И улыбка у него странная, натянутая, и Никола Белланже почему-то рядом…

Комиссар распахнул объятия, прижал к себе подругу, задышал ей в шею. Люси погладила его по спине.

— Вы взяли Шеффера? — спросила она тихо.

Шарко отстранился, заглянул ей в глаза, забрал сумку: «Пойдем выпьем кофе?» — и покосился на то, как она, подойдя к Белланже поздороваться, поцеловала руководителя группы.

— Ну, как слетала? — осведомился тот.

— Нормально, — только и ответила Люси.

Полицейские нашли себе относительно тихий уголок в баре, Белланже заказал три чашки кофе и, сев, посмотрел прямо в глаза Люси:

— Мы до сих пор еще не нашли ни Шеффера, ни Дассонвиля. Пока мы тебя ждали, позвонил Робийяр: по его сведениям, Шеффер вчера вечером поспешно улетел в Москву. Интерпол связался с московской полицией и поставил в известность атташе по внутренней безопасности[59]. Атташе зовут Арно Лашери, когда-то он работал у нас, в бригаде розыска и захвата, Франк должен был знать его…

Люси удовольствовалась тем, что молча кивнула, и Белланже продолжил:

— Интерпол вот-вот выпустит «красный циркуляр»[60], мы будем сотрудничать с русскими. Я уже запросил все документы, необходимые для того, чтобы, если понадобится, мы могли сразу же отправиться в Россию.

— А Дассонвиль?

— То же самое: Интерпол и власти Нью-Мексико уже работают, в первую очередь они проверят аэропорты. — Никола взглянул на Шарко и откашлялся. — Но нам надо сначала поговорить с тобой кое о чем другом.

— Да перестаньте вы ходить вокруг да около, скажите наконец прямо, что случилось!

— Ты знакома с Глорией Новик?

Люси в недоумении уставилась на них, посмотрела на одного, на другого:

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Ответь на вопрос, — сказал Шарко.

Люси ужасно не понравился его тон — ее вроде как в чем-то подозревают, вроде как допрашивают! — но она сдержалась и ответила:

— Я виделась с ней за несколько дней до отлета в США. Была у нее дома.

— Зачем?

Люси заколебалась:

— Это мое личное дело. Не понимаю…

Шарко стукнул кулаком по столу:

— Глория Новик погибла, Люси! Я нашел ее умирающей после чудовищных пыток в заброшенной будке стрелочника. Ее зверски избили, какая-то сволочь вырезала у нее на лбу запись шахматного хода. Ну так теперь, может быть, ты все-таки ответишь? Зачем ты ходила к Глории?

Официант, который принес им кофе, с любопытством смотрел на странных клиентов. Энебель было трудно осознать услышанное, она сжала губы. Официант ушел — и Люси заговорила:

— Затем что я хотела сделать тебе на Рождество особенный подарок. Такой подарок, который тронул бы тебя, который заставил бы тебя плакать и смеяться. Подарок, похожий на тебя самого.

Она чувствовала, что ее захлестывают эмоции, но старалась не отпускать их на волю.

— Все те вечера, когда меня не было дома и я говорила тебе, что работаю с документами, я тратила на то, чтобы узнать тебя получше. Тебя и твое прошлое. Я искала — и находила — твоих бывших коллег, твоих друзей, которых ты давно потерял из виду, просто знакомых… Глория оказалась одной из них.

Шарко ощутил, как в сердце ему вонзается раскаленная стрела, но промолчал. Люси попыталась поднести к губам чашку с кофе — не удалось, руки слишком сильно дрожали.

— Я несколько недель собирала «свидетельства». Мне хотелось сделать фильм о твоей жизни, Франк. О счастливых ее периодах, о тяжелых… У тебя там такие крутые подъемы и спуски — прямо американские горки. Мне предстояло еще встретиться с Полем Шене и некоторыми другими твоими знакомыми, но теперь, наверное, это ни к чему, все равно сюрприза не получится…

— Люси…

Белланже встал и положил руку на плечо комиссара:

— Вам надо поговорить. Отойду пока покурю и кое-куда позвоню. Не спешите, у вас есть время.

Никола ушел, Люси взяла руку Шарко и сжала ее в своих:

— Ты думал, я имею какое-то отношение к смерти Глории?

Комиссар покачал головой:

— Ни минуты не думал!

— Но почему так случилось? Почему ее убили?

Полицейский осмотрелся и, склонившись над столиком, прошептал:

— Все из-за меня. Вернулся этот психопат, замешанный в деле Юро. Мне ничего не померещилось, Люси, он не просто вернулся, но и действует. Все началось в четверг, пятнадцатого. Мне тогда надо было сдать кровь на анализ для… — Шарко несколько секунд поколебался, — для того, чтобы разобраться, все ли со мной в порядке. — Люси хотела что-то спросить, но Франк не дал ей этой возможности. — На медбрата, который брал у меня кровь, напали, пробирки украли, и этой кровью из пробирок была сделана надпись на стене в зале торжеств города, где родилась Сюзанна, в зале торжеств Плёбьяна.

И он рассказал Люси все с самого начала — о вступившем с ним в адскую игру монстре, порожденном извращенной фантазией Красного Ангела. О найденной в хибаре, где когда-то держали Сюзанну, сперме. О следах, которые привели к Глории, о ее отравлении, о монетке в пять сантимов, обнаруженной при вскрытии в ее желудке. О своем одиноком расследовании — до тех пор, пока не были подключены люди Баскеза. О зловещем пазле, в котором постепенно прибавлялись фрагменты. Он волновался, рассказывая все это, сжимал руки Люси в своих, старался не останавливаться на мелких деталях, но не упустить при этом ничего важного.

Люси была ошарашена услышанным.

— Не понимаю, как тебе удалось выстоять, как ты смог выдержать все эти душевные муки, — прошептала она. — Ты должен был сразу все мне рассказать, я могла бы тебе помочь, я могла бы…

— У тебя хватало своих проблем. Я и сейчас еще вижу, как ты стоишь босая на снегу у замерзшего пруда. Я не хотел, чтобы стало еще хуже.

— Поэтому ты все время старался держать меня подальше от Парижа: то в Шамбери увез, то в Нью-Мексико отправил… Ты хотел меня уберечь, защитить… — Люси покачала головой. — И подумать только, что я ничего не видела, ничего, господи…

Она откинулась на стуле — в полном душевном раздрызге. Она не могла ни злиться на Франка, ни осуждать его. Ей хотелось прижаться к нему и сказать, как она его любит. Но не здесь же! Не среди всех этих незнакомых людей…

Внезапно ее взгляд омрачился.

— Как нам взять его, Франк?

«Нам»… Шарко оглянулся, чтобы убедиться: Белланже пока не возвращается к ним, — и тихо ответил:

— Я иду на шаг впереди расследования Баскеза, но нельзя, чтобы об этом узнал Белланже или кто еще из наших.

Люси затаила дыхание. Значит, ее друг и напарник снова нарушил правила, снова действует в одиночку, как не раз в прошлые годы. До чего они похожи! Бешеные псы, не поддающиеся никакой дрессировке!

— Я никому не скажу.

— Вот и хорошо. Убийца был почти что у меня в руках, не хватило нескольких минут. Последний след вывел меня к торговому судну на корабельном кладбище. Там, в трюме, я обнаружил не меньше сотни своих недавних фотографий, сделанных наскоро — щелкали тайком, наспех. И другие, давние, тоже нашел, таких было совсем немного, но были же. Например, я в армии или с коллегами по уголовке…

— Погоди! Эта фотография с коллегами — она была сделана во дворе дома на Орфевр, да? В восьмидесятых?

Шарко кивнул. Люси закрыла лицо руками, едва не опрокинув чашку с кофе. Отдышалась и стала рассказывать:

— Месяца два назад я нашла у себя на ветровом стекле рекламную листовку. Профессиональный монтажер предлагал сделать из имеющихся у клиента фотографий, документов и видеороликов фильмы или памятные альбомы по низким ценам. Я вспомнила, сколько у тебя в ящиках снимков, сколько старых альбомов, ну и придумала тебе рождественский подарок. Мы встретились с этим человеком, он убедил меня, что лучше его фильм или слайд-фильм о твоей жизни никто не сделает, надо только, чтобы я дала ему все необходимое… Твои восьмимиллиметровые кассеты, твои фотографии, альбомы… А еще он предложил записать на диктофон, на видео или хотя бы в блокнот, что рассказывают о тебе твои старые знакомые. Эта фотография восьмидесятых годов — во дворе дома тридцать шесть — была в числе снимков, которые я передала ему из рук в руки. У него есть все, Франк. Все о тебе и твоем прошлом!

Комиссар почувствовал, как кровь застучала в висках:

— Ты знаешь его имя и его адрес?

— Имя — конечно: Реми Ферне. Адреса не знаю, но мы всегда встречались в одном и том же кафе в Двадцатом округе, — думаю, он где-то там поблизости и живет.

Шарко положил на стол купюру и встал, он был уже на грани срыва. Двадцатый округ вполне мог уложиться в самые разные его гипотезы насчет места жительства убийцы…

— Ладно, пошли. Только не говори ничего Белланже!

Люси тоже поднялась, нахмурила брови:

— Что ты собираешься делать? Опять в одиночку?

Комиссар не ответил. Люси схватила его за рукав и потащила за собой:

— Хочешь убить его, да? А потом что? Ты хоть на секунду задумался о последствиях того, что делаешь? Что со мной-то будет без тебя?

Шарко отвернулся. Все тело у него мучительно ныло. Голоса, отдаленное урчание двигателей, объявления… — все сливалось в неясный гул.

— Посмотри на меня, Франк. И скажи, что готов ради мести наплевать на все!

Шарко, сжав кулаки, смотрел в пол. Но вот наконец он поднял голову и посмотрел Люси в глаза:

— Я уже убивал таких, как он, Люси. И убил их куда больше, чем ты можешь себе представить. Ты и об этом узнала, копаясь в моем прошлом, да?

55

— Мы знаем, о ком речь…

Шарко и Люси только что вошли в кабинет Баскеза. Капитан полиции оторвался от бумаг, поднял глаза и долго смотрел на них обоих, прежде чем обратиться к Люси:

— Тебе не кажется, что нужно кое-что объяснить, а не просто явиться сюда как ни в чем не бывало? Расскажи-ка, откуда в квартире Глории Новик взялись твои отпечатки.

— Я уже рассказала.

— Да, но не мне.

Шарко, хмурясь, стоял в сторонке. Комиссар все еще жалел о том, что позволил Люси уговорить себя, но в конце концов, подумал он вдруг, это, наверное, лучшее решение из возможных.

— Если вкратце, то я расспрашивала всех старых знакомых Франка, каких удалось отыскать, о его прошлом — хотела сделать ему сюрприз к Рождеству. Глория была в числе этих знакомых. Потом я улетела в Альбукерке, а когда вернулась, на меня обрушили эту кошмарную историю, которую скрывали больше недели.

— Может, тебя утешит, что от нас тоже скрывали…

Она с упреком взглянула на Шарко и только потом отреагировала:

— Вот только у меня не проходит ощущение, что осталась в дураках… Ладно… Короче… Все-таки, наверное, именно я навела убийцу на Глорию Новик, разумеется ничего такого не думая. Я, потому что убийца — это, скорее всего, тот человек, с которым я договорилась два месяца назад о сюрпризе для Франка — некой смеси из фильма и репортажа. Из-за меня этот тип узнал всю жизнь Франка — по фотографиям и из наших разговоров. Его зовут Реми Ферне.

Баскез тут же схватил мобильник и приказал найти адрес Ферне. Шарко молча стоял в своем углу, и у него было только одно желание — пойти и всадить этому гаду пулю между глаз.

Капитан вышел и вернулся с двумя полицейскими:

— Посмотрим. Но то, что ты говоришь, не очень вяжется с выводами Франка. Он считает, что Глорию Новик прикончил убийца Фредерика Юро. А Юро был убит полтора года назад. Если не ошибаюсь, ты тогда еще не была знакома с Ферне?

— Ферне знает, где живет Франк, он, должно быть, следил за нами, рылся в мусорных урнах, возможно, и в квартиру заходил, судя по тому, что Франк мне рассказывал. Скорее всего, Ферне делал не одну попытку приблизиться ко мне, только я этого не понимала. Рекламная листовка на стекле моей машины открыла ему широкую дорогу. И если бы этот вариант провалился, он наверняка попробовал бы что-нибудь еще.

Баскез несколько секунд подумал, потом снова взялся за телефон.

— Получили? Есть? — спросил он, что-то записал, повесил трубку и встал. — Свяжусь-ка я с заместителем генерального прокурора. Как только они дадут нам зеленый свет — начнем действовать.

56

Бельвиль.

Его старинные здания в постоянном ремонте, его площади, его население, которое сейчас, в последнюю минуту, кажется, в полном составе кинулось за подарками…

Шарко, крепко сжимая руль, ехал за Баскезом, стараясь не отставать. Люси искоса, с тревогой, посматривала на него: за несколько дней Франк еще больше похудел, живет только на нервах.

Что же они за пара такая! Докуда еще им погружаться в эти жуткие расследования? Люси подумала, что только ребенок и мог бы помочь им восстановить равновесие. Как только все это кончится, она возьмет паузу. Надо прийти в себя. Ох как надо.

Шарко помешал ей рассуждать дальше.

— Не стоило тебе делать такого, — сказал он. — Не стоило рыться в моем прошлом.

— Я ведь не только о тебе что-то узнала, но и о себе тоже! Мне казалось, знакомство с твоим прошлым — хороший повод разобраться и в своем собственном. И потом… я благодаря этому чувствовала себя немножко лучше.

— Нам надо будет в ближайшие дни серьезно поговорить обо всем этом.

— И о том, что ты сказал мне в аэропорту.

Они уже приехали. Баскез пристроился к стоявшему на краю дороги автомобилю, образовав второй ряд, из его машины выскочили четверо и побежали к дому. Шарко припарковался прямо за ним.

Капитан перешел улицу и остановился перед домофоном. Позвонил в первую попавшуюся квартиру, попросил открыть и, как только щелкнул замок, распахнул калитку.

Судя по переданной в уголовку информации, Ферне занимал лофт в глубине мощеного двора между двумя строениями. Было уже темно, толстую корку смерзшегося снега покрывали следы — много следов, бо́льшая часть которых вела в лофт или из лофта.

Вооруженные люди в пуленепробиваемых жилетах быстрыми тенями скользнули вдоль стен к двери. Никаких предупреждений делать не стали. Один из полицейских двумя ударами четырнадцатикилограммового тарана по замочной скважине высадил дверь, и отряд, держа оружие наготове, вошел в дом.

На стенах гигантского помещения, состоявшего из одной-единственной комнаты со стеклянным потолком, они увидели множество фотографий — больших, прекрасных: портреты, пейзажи, репортажи о путешествиях за границу… Слева — всякое фотооборудование, справа — нечто вроде оранжереи, прямо напротив — экран огромного телевизора. Включенного.

Баскез вошел первым и первым заметил сидящего в кресле спиной ко входу человека. Собственно — только голову в бейсболке. Вместе с членами группы захвата он бросился вперед:

— Не двигаться!

Шарко и Люси, нервы которых были натянуты как струны, кинулись вслед. Комиссар летел стрелой.

Но, домчавшись, сразу понял: что-то тут не так.

На человека, сидевшего в кресле, направили шесть стволов, а он не пошевелился.

Чем ближе к нему подходили полицейские, тем сильнее чувствовался характерный запах аммиака — запах разлагающейся плоти.

Франк Шарко замедлил шаги. Он видел, как менялись лица коллег, как медленно опускались руки с оружием… Полицейские переглядывались, растерянные.

На шее человека в бейсболке, прямо под подбородком, краснела улыбка.

Зарезан.

Руки убитого бессильно лежали на коленях, и под них была подсунута грифельная доска с надписью мелом: «Df6+ — скоро шах и мат».

Люси тоже остановилась, посмотрела на покойника, на Баскеза, на Шарко и вздохнула:

— Да, это Реми Ферне. Точно он. Тот самый художник, с которым я встречалась и договаривалась о работе. Черт побери, я ничего не понимаю!

— Он умер не вчера, — сказал Баскез, — а добрую неделю назад.

И комиссар сразу же сообразил: бред убийцы в лодочном магазине не был никаким бредом, это была хорошо продуманная симуляция — он хотел запомниться продавцам. Он знал, что рано или поздно полицейские нападут на след лодки, вот и оставил для них сообщение.

Сообщение, разобраться в котором под силу одному Шарко.

Ох и поимел же его этот тип!

Баскез неистовствовал, глядя на доску:

— Подлец, какой же подлец!

Он глубоко вздохнул, пытаясь обрести спокойствие, и достал из кармана мобильный.

— Ничего здесь не трогаем и уходим. Если преступник оставил хоть какой-нибудь, хоть ничтожно малый след своей ДНК, нельзя лишать наших ребят возможности его обнаружить. Пошли отсюда.

Полицейские потянулись во двор, двое из них закурили. Люси знобило, она обхватила себя руками, стараясь согреться. Ей вдруг стало совершенно ясно, какая страшная опасность угрожает им с Франком, какой груз навалился на их плечи.

— Ферне был настоящим художником, и листовка у меня на стекле была настоящая, — сказала она комиссару. — Убийца позволил своей жертве спокойно делать все, что захочет, и все, о чем я его попрошу, а потом зарезал его и забрал результаты его работы.

Она смотрела на спутника своей жизни, тот выглядел совершенно измотанным, прислонился к стене, будто не держится на ногах, руки повисли… Люси подошла, прижалась к любимому:

— Все равно мы его…

— Или он нас.

Похоже было, Франк отчаялся. Люси редко доводилось видеть Шарко в таком состоянии, обычно он не сдавался, и многочисленные свидетельства, собранные ею для рождественского подарка, подтверждали это.

Шарко встряхнулся, приблизил лицо к лицу Люси, между ними оставалось всего-то сантиметров десять.

— Больше не хочу оставаться в своей квартире. Особенно после того, что мы здесь сегодня видели. Переночуем в отеле.

57

Франк Шарко укладывал чемодан, и смотреть на это было мучительно. Франк Шарко был вынужден бежать из собственного дома, как вор.

Но Люси смотрела, не произнося ни единого слова. Она чувствовала себя в какой-то мере ответственной за то, что ему приходится вот так вот бежать. Она знала, что Франк делает это главным образом потому, что хочет уберечь ее, не себя. Она представляла себе, как он страдает, представляла, какая черная буря бушует сейчас в мозгу этого опытного, чего только не пережившего полицейского.

Наступал вечер 22 декабря, и Шарко был убежден, что последний удар убийца нанесет послезавтра, в сочельник.

Был убежден, что грядет возрождение Красного Ангела, нечистой силы, которая сможет расправить крылья только после того, как уберет с пути виновника своего падения.

— Мы ему покажем, — бормотал Франк себе под нос, меря шагами комнату в поисках той или иной вещи. — Он у нас угодит в свой же собственный капкан.

Шарко подошел к окну, отодвинул занавеску, выглянул наружу:

— Ты где-то здесь… Посмотри на меня внимательно. Все равно я тебя поимею.

Нет, конечно, он сейчас не такой, как всегда, подумала Люси. И когда Франк возвращался к кровати, она встала у него на пути, притянула к себе, стала гладить его спину:

— Ему нас не уничтожить. Вдвоем мы сильнее его.

— Ему нас не уничтожить, — повторил Шарко, как под гипнозом.

Дальше они уже не разговаривали, только обменивались ласками, как любовники, предающиеся запретной любви. Про́клятой любви. Эти мгновения были прекрасны, но тоже мучительны — тем, что отведенное на любовь время вот-вот кончится.

Словно искорки во тьме.

А теперь надо было уходить. Надо было скрыться. Шарко с трудом оторвался от подруги, вернулся к платяному шкафу, стал вынимать оттуда вещи: теплые свитеры, рубашки, хлопчатобумажные футболки. На этот раз — ни костюма, ни какой-то другой выходной одежды.

— Делай, как я, — сказал он. — Возьми только теплое, ну и белье на смену, столько, чтобы мы могли продержаться три-четыре дня на морозе.

Но Люси будто застыла.

— Мы не можем вот так сбежать, — прошептала она наконец. — Мы не можем бросить расследование. Все эти дети, Франк, они…

Шарко взял подругу за плечи и заглянул в глаза:

— Мы никого и ничего не бросаем. Ни расследование, ни детей. Наоборот. Верь мне, пожалуйста.

Комиссар отпустил Люси, поспешно запер чемодан и вышел из спальни. Люси принялась укладывать вещи, хотя и мало чего понимала. У коллег не хватило времени рассказать все в подробностях, и пока расследование виделось ей фрагментарно… Собравшись наконец, она направилась к комиссару, который уже стоял у двери.

— Уходим, — сказал он.

Люси задержалась у елки.

— До чего же это грустно, — вздохнула она, — елка без подарков…

Шарко взял ее за руку — он больше не мог ни минуты оставаться здесь.

— Пошли, пошли…

Такси он вызвал на подземную стоянку, чтобы никто не увидел, как они кладут чемоданы в багажник. Когда машина выехала на улицу и они оказались посреди привычного городского шума, Шарко, попросив водителя сделать музыку громче, наконец разговорился.

— Мы имеем дело с самой худшей разновидностью охотника, Люси, — почти шепотом принялся объяснять он. — С охотником, который расставляет свои капканы так быстро, что мы не успеваем его поймать. Чертово время сейчас играет против нас. Намеченный срок — сочельник, Рождество, теперь это уже совершенно ясно. Охотник все подстроил так, чтобы кульминация наступила именно в этот момент, чтобы именно так сработал весь его зловещий механизм. Вероятно, он потратил недели, если не месяцы, на подготовку вожделенных шаха и мата. Я — черный король. Он вовлек меня в игру, он заставил меня плясать под его дудку. Он ждет, что в момент, когда прозвучит ультиматум, я буду тут как тут. Ибо он считает, что иначе и быть не может, понимаешь?

— Просто потому, что ты все всегда доводишь до конца и он это знает. Он это знает точно так же, как и я.

— Вот именно. А теперь представь себе, что случится, если он вдруг обнаружит, что черный король не откликается, что черный король исчез. Что его нет на шахматной доске.

— Возможно, он потеряет контроль над собой, у него поедет крыша.

— Да. И возможно, тут-то он и совершит ошибку.

Шарко все время посматривал назад, но, когда такси выехало на окружную дорогу, он окончательно убедился, что никто за ними не гонится, и совсем успокоился. Франк почувствовал, что ему нравятся песенки, которые передают по радио, осознал, что ему не только нужно, но теперь уже и можно немного расслабиться, вздохнуть свободно. Люси была рядом, Люси была в безопасности, а это самое главное.

Он смотрел на подругу с улыбкой:

— Бедняжечка ты моя… Вернулась из Нью-Мексико и даже на пять минут не присела отдохнуть… И я видел, что ты прихрамываешь…

— Да нет, ничего, все в порядке.

— Раз так, давай поговорим, будто и впрямь все в порядке. Расскажи, как там, в Америке? Там красиво? Думаешь, мы могли бы как-нибудь туда слетать?

— Франк, наверное, сейчас не время, чтобы…

— Я хочу ребенка, Люси. Я ничего на свете так не хочу.

Он выдохнул эти слова внезапно, ни с того ни с сего, и она словно онемела. Обычно разговор о ребенке заводила сама Люси, а Шарко только слушал, кивал, когда требовалось, скорее из вежливости, чем на самом деле с ней соглашаясь. Но теперь — теперь все было иначе. Все, что происходило вокруг, его меняло. Физически, морально… Шарко отвернулся к окну, словно не ожидая ответа. Не желая ответа. Может быть, чувствовал, что ему стало легче? Люси тоже прислонилась головой к окну и стала смотреть на дорогу.

Это такси — куда оно их везет?

Когда машина остановилась перед детским садом в Иври-сюр-Сен, стрелки часов показывали половину седьмого вечера. Шарко попросил шофера подождать и быстро вышел, Люси последовала за ним.

Но целью их оказался не детский сад, а какой-то большой зал. Внутри по стенам были развешены афиши, плакаты, фотографии. Люси поняла, что находится в штаб-квартире ассоциации «Солидарность с Чернобылем». Шарко между тем помахал рукой длинноволосому мужчине, сидевшему за столом вместе еще с несколькими людьми. Они о чем-то разговаривали.

Длинноволосый извинился перед собеседниками и подошел к полицейским:

— Простите, но у нас совещание, и я…

— Мы оторвем вас всего на несколько минут, — не дал ему договорить Шарко. — Знакомьтесь, это моя коллега Люси Энебель.

Ламбруаз вежливо поклонился, отвел полицейских в сторону и спросил у Шарко:

— Чем я могу вам помочь?

— Отправьте нас на Украину.

— На Украину?!

— Да. Чтобы мы имели возможность ездить по ближайшим к Чернобылю деревням до тех пор, пока не найдем кого-то, кто узнает нашего пропавшего мальчика и объяснит, что произошло на самом деле.

Люси почувствовала, как внутри у нее все оборвалось, но постаралась сделать вид, что совершенно спокойна. Чернобыль…

А Шарко продолжал:

— Сможет ли один из ваших переводчиков сопровождать нас и быть нашим гидом? Мы полетим на самолете, а на месте арендуем машину. Переводчик покажет дорогу — нам надо проехать по маршруту вашего автобуса — и поможет с языком. Все можно будет сделать очень быстро, и все расходы, естественно, мы берем на себя.

Президент ассоциации покачал головой:

— У нас только один переводчик, сейчас он более чем востребован, и…

Шарко вынул из кармана фотографию и молча протянул Ламбруазу. Никому не бывает приятно видеть снимки, сделанные на месте преступления. Лицо президента ассоциации стало страдальческим.

— Мальчонку нашли в замерзшем пруду, его утопили, — объяснил комиссар. — Сейчас этот маленький украинец, упакованный в черный мешок, гниет в ящике морга. И есть еще вот это. — Он показал Ламбруазу фотографии мальчика на операционном столе, мальчика с длинным швом на груди. Комиссар подумал, что заходит, наверное, слишком далеко, но решил, что это не важно, да и пути назад так и так уже нет.

Президент ассоциации испытал настоящий шок. Некоторое время он простоял молча и неподвижно, потом поднял взгляд на собеседников:

— Хорошо. Значит, вам нужны будут только паспорта и бронь в гостинице. Когда вы хотите лететь?

— Как можно скорее. Завтра.

Ламбруаз повернулся к столу, за которым сидел, когда заявились нежданные гости:

— Владимир, можешь подойти к нам?

Из-за стола встал невысокий, совершенно седой человек, тонкий, как соломинка, с совершенно гладким лицом — ни ресниц, ни бровей. Лицо — как будто его вылепили из воска. Сколько седовласому лет, понять было трудно, — может быть, тридцать или тридцать пять… Ламбруаз вернул Шарко фотографии и шепотом представил идущего к ним сотрудника:

— Владимир. Он украинец. Тоже дитя Чернобыля, но дитя, которому повезло выжить.

Шарко убрал фотографии, Владимир подошел к ним. Президент, снова обретший способность улыбаться, познакомил посетителей с переводчиком:

— Это Владимир Ермаков. Он будет вас сопровождать.

Ламбруаз вкратце объяснил молодому украинцу, в чем его задачи, тот, не задав ни единого вопроса, кивнул в знак согласия. Затем, все так же молча, поклонился полицейским и вернулся на место.

— Он знает местность как свои пять пальцев, — говорил Ламбруаз, провожая полицейских к выходу, — и он сумеет отвезти вас именно туда, куда вам надо.

— Спасибо! — от души поблагодарил Шарко.

— Не надо меня благодарить. Район Чернобыля — это ад на земле; для того чтобы поверить, надо увидеть все своими глазами. И хочу вас предупредить, что вы будете помнить это про́клятое место до последнего дня жизни.

58

Оказавшись на улице, Шарко сунул руки в карманы куртки и глубоко вздохнул. Как бы странно это ни выглядело, оттого, что они с Люси вот-вот покинут Париж, ему стало легче… или почти стало — несмотря на опасности, которым подвергнет их путешествие в одно из самых ужасных мест планеты.

— Все-таки надо, чтобы ты мне объяснил, объяснил все и подробно, — сказала Люси. — Кажется, теперь я уже совсем ничего не понимаю. Я растеряна, как никогда, Франк…

Шарко пошел вперед:

— Все спокойно объясню в гостинице, ладно? А сейчас мне надо позвонить Белланже и предупредить его. Когда сегодня утром мы с ним были в этой ассоциации, я прочитал у него по глазам, что ему смерть как хочется кого-нибудь отправить туда, куда собираемся мы.

Звонок оказался плодотворным: Белланже немедленно согласился, — и Шарко решил ехать в центр столицы. Такси остановилось перед красивым трехзвездочным отелем близ площади Бастилии. На этот раз комиссару понравилась куча народу вокруг, понравились туристы, их веселые лица, их радостные голоса — это успокаивало и вселяло надежду на то, что здесь-то уж точно им обоим опасаться нечего.

Если убийца ждет их возвращения в квартиру, то дожидаться ему придется очень долго, наверняка продрогнет, бедняга, и всерьез задумается…

Они оставили чемоданы в номере и пошли в ресторан ужинать — Шарко успел заказать столик в тихом углу. Здесь он смог наконец посвятить Люси в детали расследования, рассказать об открытиях, сделанных в доме Шеффера, — о животинках в аквариумах, о любовной связи ученого с Валери Дюпре, — смог объяснить, в чем роль ассоциации, как и зачем детей привозят с Украины во Францию. Он говорил о том, как заражает весь организм цезий-137, о маленьких пациентах отделения лучевой терапии…

А напоследок сделал выводы — они, в общем-то, сами напрашивались:

— Шеффер, пользуясь картами метеорологов периода катастрофы, сам отбирал детей в группы для временной передачи во французские семьи и сам обследовал их в своем отделении лучевой терапии. Когда у нас в руках оказались снимки этих несчастных ребятишек, распростертых на операционном столе, разве можно было не подумать, что Шеффер использует ассоциацию совсем не в тех целях, какие обозначены в уставе… или что у них там есть. На самом деле его цели — установить процентное содержание цезия-137 в организме…

— Не забудь о рукописи! Цезий — это радиоактивность, но радиоактивность — это и Мария Кюри с Эйнштейном… Видимо, все началось с открытий, о которых рассказано в этом чертовом документе.

— Да, тут не осталось никаких сомнений. И ясно как день, что Шеффер привозил с помощью ассоциации облученных детей, делал в своем отделении замеры и отправлял их обратно. Наши парни сейчас проверяют, не пропал ли кто-то из детей, над которыми шефствовала ассоциация в последние годы.

Шарко помолчал, пока официант ставил перед ними горячее, потом тихо продолжил:

— Я убежден, что ассоциация пришла на смену закрытому в две тысячи третьем году Курскому диагностическому центру и понадобилась она исключительно для того, чтобы Шеффер мог продолжать свою тайную деятельность. Восемь лет назад он сам был на месте и сам консультировал облученных, реализуя свои зловещие намерения. Отсутствовала необходимость возить «материал» во Францию и обратно — все было под рукой.

Люси потыкала вилкой в запеченных морских гребешков — на вид блюдо было весьма аппетитным, но в эту минуту ей совсем не хотелось есть.

— Ты говоришь о диагностическом центре, закрытом восемь лет назад, то есть ты считаешь, что все эти ужасы, которые творят с детьми, начались еще…

— …еще в девяносто восьмом, когда был создан фонд Шеффера «Забытые жертвы Чернобыля». Боюсь, что так. Помнишь, наверное, что фотографии детей на операционном столе сделаны пленочным аппаратом и снимок мальчика, еще без шва, отпечатан на бумаге, вышедшей из употребления в две тысячи четвертом году? Ну и вот фонд — то самое дерево, за которым леса не видно, я почти в этом уверен! — Комиссар уперся указательным пальцем в стол. — Тот, кто за мной охотится, больной, психопат, но он невинное дитя рядом с такими типами, как Лео Шеффер. Такие, как Шеффер, действуют в другом измерении зла, их единственная цель — служить своей темной идеологии. Ты, как и я, знаешь, докуда они способны дойти и что способны сделать, лишь бы их не поймали.

Да, она знала. Такие уже ей встречались в прошлом: запредельные чудовища, умные и изворотливые, готовые убивать, убивать и убивать без малейших угрызений совести ради чего-то, что может понять только их собственный извращенный мозг. Люси нехотя проглотила кусочек гребешка.

— Валери Дюпре никогда уже не найти, — вздохнула она.

— Никогда нельзя терять надежду!

— А скажи, Франк, Чернобыль…

— Что — Чернобыль?

— Если я уже беременна… ты не думаешь, что поездка окажется опасна для…

— Мы будем очень осторожны.

— Но как мы можем быть осторожны, если речь о зараженной радиоактивностью земле?

— Мы не поедем в запретные зоны, мы не станем есть местных продуктов, не станем пить тамошнюю воду. И не забудь: мы собираемся туда на очень короткое время.

Шарко молча доел свое ризотто, тоже с морскими гребешками. Они с Люси думали сейчас об одном и том же — о зловещих тенях, которые спокойно действуют внутри слепого общества.

Зажатые в тиски смерти, они вынуждены идти вперед, все дальше и дальше по темной дороге, оба конца которой — тупики.

Позади — убийца.

Впереди — человеческое безумие.

Когда они поднялись в номер, было уже около десяти.

За окнами не утихал снегопад. Людям нынешнее Рождество покажется каким-то сказочным, волшебным…

Они любили друг друга, очень сильно желая верить, что однажды солнце все-таки взойдет и надолго отогреет их сердца.

Два сердца — этим вечером холодные, как мрамор.

59

Назавтра, в восемь утра, Шарко получил от Белланже эсэмэску: Встречаемся у биологов. Зверей из аквариумов опознали. Приходите как можно скорее.

Опять набережная Орлож. Опять лаборатория научной полиции. Стратегический пункт, куда сотрудники Уголовной полиции привозят и приносят образцы материала, вещественные доказательства, улики в надежде, что тут-то точно определят, какая вдруг хреновина нашлась, что тут-то наверняка помогут следствию. Да, такова она сегодня, французская полиция, — сплав все более совершенной техники и чутья, странное место, где пробирка соседствует с револьвером. Кое-кто даже побаивается, что вскоре все полицейские засядут за компьютеры и будут рыться в файлах, а не обеспечивать спокойную жизнь, работая «на земле»… на земле.

Но с одной стороны всегда останутся какие-нибудь Шарко и Энебель.

Хотя с другой, конечно, будет целая армия Робийяров.

Франк и Люси проехали на метро от Бастилии до Шатле, смешавшись с толпой, быстрым шагом перешли Новый мост, украсили своими следами снежную пелену, устилавшую набережную, предъявили на входе пропуска и поднялись на этаж, который занимали биологи. Здесь было несколько комнат, бо́льшую часть которых отвели анализам ДНК, здесь изучали с помощью мощной лупы лоскутки одежды, простыни, исследовали образцы биоматериала, проверяли, сравнивали результаты. Безупречно выстроенная цепочка, которая, если повезет, может вывести прямо на убийцу.

Руководитель их группы, стоя рядом с лаборантом по имени Микаэль Ланглуа у химического стола с рабочей поверхностью из керамогранита, смотрел на один из привезенных из дома Шеффера аквариумов. В прозрачной чашечке с водой медленно шевелили «веточками»-отростками две животинки из коллекции ученого.

Поздоровались, и Ланглуа сразу перешел к делу:

— Эти несколько странные на вид живые существа — гидры. Пресноводные одиночные полипы рода сидячих кишечнополостных. И относятся они к тому же типу стрекающих, что медузы, кораллы или актинии…

Люси подошла поближе, нахмурила брови. Она никогда не видела таких животных, никогда даже и не слышала о них, зато сразу же вспомнила убитую Гераклом Лернейскую гидру, злобное чудовище, у которого на месте каждой отрубленной головы вырастали три. Эти крошечные белесые фигульки чем-то на нее походили, а их семь или восемь щупальцев извивались в точности как змееволосы горгоны Медузы.

— Редкие животные?

— Да нет, ничего особенно редкого. Их всегда бывает довольно много в стоячей воде, обычно их находят под кувшинками, водяными лилиями. Но их очень трудно заметить, потому что, как только вытащишь гидру из воды, она уплощается и замирает. И еще… вот, глядите!

Микаэль Ланглуа вооружился скальпелем, протянул руку к одной из гидр и рассек ее надвое. В верхней части остались голова и щупальца полипа, в нижней — туловище и подошва, которой гидра прикрепляется к водяным растениям или грунту. Оба кусочка продолжали шевелиться как ни в чем не бывало.

— К завтрашнему дню из одной разрезанной получатся две полностью восстановившиеся гидры. Это самая, пожалуй, выдающаяся способность животного: какой бы кусочек вы от него ни отрезали, из какого бы места ни взяли фрагмент — хоть от тела, хоть от любого щупальца, хоть от подошвы, — вскоре у вас будет целая гидра со ртом, окруженным новыми щупальцами, головой и подошвой. Вчера вечером я поэкспериментировал — ну так вот, две гидры, которых вы видите в чашечке, произошли от одной, той, что справа. Та, что слева, быстро вырастет и в конце концов догонит по размеру соседку-прародительницу. Генетически они — одно, у них одинаковая ДНК. Это клоны.

Шарко застыл перед аквариумом, словно околдованный странным природным явлением. Он знал, что случается нечто подобное, что у ящерицы, например, может отрасти оторванный хвост, а у морской звезды один из лучей, но чтобы буквально из ничего возрождался организм целиком…

— Просто невероятно, а как это получается?

— Процесс в целом пока еще остается тайной, но первые, так сказать, загадки начинают поддаваться разгадыванию. Все живые существа запрограммированы одинаково, они стареют и умирают, это часть эволюции, и этим обеспечивается равновесие в природе. В наши гены заложена способность, которую в науке называют апоптозом, или программируемой клеточной смертью. Да, действительно, клетки запрограммированы на смерть, но — вопреки тому, что можно было бы подумать, — это свойство необходимо, наоборот, для выживания вида. Одни генетические программы ускоряют гибель клеток, другие тормозят их восстановление, поэтому мы стареем и умираем… — Ланглуа дотронулся кончиком скальпеля до верхней половины разрезанной гидры, щупальца сразу же сомкнулись. — Когда мы разрезаем пополам гидру, каждая ее часть сначала умирает. Однако апоптоз у этого животного стимулирует деление соседних с умершими клеток, это явление называется пролиферацией. Каким-то пока необъяснимым для нас образом жизнь берет верх над смертью, и животное, можно сказать, возрождается.

Смерть клеток, их возрождение… Люси вспомнила, что говорил специалист по холодовой кардиоплегии о соматической и органической, на уровне клеток, смерти. О разных ступенях распада, ведущих к точке, откуда уже не вернешься. Она попробовала сложить пазл из уже имеющихся кусочков, убежденная, что все, чем они сейчас занимаются, вертится вокруг одного — битвы со смертью. Соотнесла услышанное от Микаэля Ланглуа с фотографиями детей, которым предстояла операция, и спросила:

— У ребятишек со снимков на груди вытатуирована гидра. Или, точнее, символ, представляющий собой гидру. Если бы нам надо было сказать, символом чего может быть эта гидра — какого явления, какого сражения, какого верования, что, на ваш взгляд, она могла бы выразить? Возрождение? Обновление? Клонирование?

— Бессмертие, — ни на секунду не задумавшись, ответил специалист. — Возможность жить в одном и том же теле в разные эпохи. Именно поэтому гидра так интересует ученых. Да, она считается в наши дни живым мифом о бессмертии.

Полицейские переглянулись. Шарко вдруг понял, что означает фреска со змеем, пожирающим свой хвост, в ванной Шеффера: Уроборос, один из символов бессмертия[61]. И все эти часы по стенам, и гигантские песочные — напоминание о том, как безвозвратно утекает время, приближая смерть. О необратимости этого процесса.

Белланже тем временем ходил взад-вперед по лаборатории, почесывая подбородок.

— Может, это и не фальсификация, — буркнул он себе под нос, потом поднял глаза на подчиненных и прояснил свою мысль: — Те два снимка, где один и тот же ребенок в разное время, с промежутком в шесть или семь лет, вполне возможно, отражают реальность. Этот мальчик, как гидра, не стареет…

Все они понимали, до чего бредовым мог бы показаться их разговор постороннему слушателю, тем не менее факты были налицо, пусть даже пока и непонятные. Какие открывшиеся Дассонвилю тайны подтолкнули его к тому, чтобы отречься от Бога и уничтожить своих братьев по вере? Почему Шеффер так поспешно покинул Соединенные Штаты и зачем все-таки создал организацию, которая привозит детей с Украины?

Комиссар покачал головой, ему не верилось. Бессмертие — химера, бессмертия не существует, бессмертных людей не может быть. Что она таила в себе, эта чертова рукопись?

— Я понаблюдал за гидрами в аквариумах и заметил: те, что справа, они куда более вялые, ну, такие… такие, будто умирают, — продолжал Ланглуа. — Я отправил на анализ образцы тканей разных гидр в цитологическую лабораторию: цитология — это биология клетки… Кроме того, я взял пробы воды в аквариумах и надеюсь, что через пару дней нам будет о чем поговорить. Мне все это так же интересно, как и вам.

— А содержимое морозильной камеры?

— Тоже исследуется.

Зазвонил чей-то телефон, оказалось, это мобильник Белланже.

Люси стояла, не шевелясь, перед сосудом с нижней частью гидры, которая уже набухала, как почки растений весной. Крошечный, но полный жизни организм, которому меньше всего на свете хотелось умирать.

Потому что нет ничего хуже смерти. И не только тогда, когда она забирает вас навсегда, но и тогда, когда вам приходится ее пережить.

Люси пережила смерть своих двойняшек.

И жизнь напоминала ей об этом каждый день самым жестоким образом.

60

У лейтенантов Робийяра и Леваллуа было о чем рассказать коллегам, и Никола Белланже, вернувшись в дом 36 по набережной Орфевр, решил собрать подчиненных на совещание. Он закрыл дверь в кабинет, Люси принесла всем кофе.

Небо затянули тяжелые тучи, и стало так темно, что пришлось включить свет. По усталым лицам всех пятерых полицейских было видно, что прошедшие дни дались им непросто. Робийяру пора было бы уйти наконец домой, к семье, уйти бы ему еще вчера, но он и сейчас находился тут и вроде бы намеревался оставаться до последнего, несмотря на сцены, которые закатывала по телефону жена, и крики детей: «Пап, ты где, ну, па-а-ап?!» Шарко быстренько сходил к Баскезу и выяснил, что никаких сколько-нибудь убедительных версий насчет убийцы Глории по-прежнему не существует. Зато капитан полиции внял доводам комиссара и выставил наружное наблюдение перед его домом в Аи-ле-Роз.

Что же до Люси, то она уже получила электронные билеты на самолет до Киева и забронировала номер в тамошнем апарт-отеле «Шерборн». Вылет планировался на 18.02. Отдел, который занимался в Уголовной полиции командировками сотрудников, разрабатывал вместе с гидом-переводчиком ассоциации Владимиром Ермаковым оптимальный маршрут.

Подумать только, а ведь завтра вечером сочельник…

Это Рождество — не такое, как обычно, ведь они встретят его рядом с атомным реактором, который убил миллионы людей. Для зимних каникул можно было придумать что-то получше.

Лейтенант Леваллуа глотнул из стаканчика кофе и начал:

— Получил я, значит, ответ по нашим делам от органов здравоохранения, специализирующихся на заражении радиацией. Процентное содержание цезия-137 в организме мальчика тысяча четыреста беккерелей на килограмм веса.

— Тысяча четыреста, — повторил Шарко. — Но у него же вытатуировано на груди именно это число! То есть они обозначали татуировками, сколько радиоактивной отравы обнаружено в организме того или иного ребенка. Вот и еще одно доказательство, что наша история прямо связана со всем этим кошмаром.

Леваллуа продолжил свой отчет:

— Беккерель — это единица измерения радиоактивности. И смотрите, что у нас получается: если мальчик весит примерно тридцать кило, значит каждую секунду его организм излучает больше сорока тысяч радиоактивных частиц.

Сорок тысяч! Все попробовали молча представить себе, что это за ужас.

— И даже после смерти тело остается радиоактивным: скелет ребенка и через десять, и через двадцать лет будет испускать такие частицы. А если предположить, что тело кремируют, то каждый миллиграмм пепла, развеянного по ветру, будет мигать, как фонарь маяка. Всегда. Всегда.

Люси прикусила губу: чернобыльский реактор взорвался почти двадцать шесть лет назад, но его призрак живет в каждом из этих ребятишек.

— Известно, что содержание цезия-137 в организме, превышающее двадцать беккерелей на килограмм, очень опасно для здоровья, причем опасно надолго, — говорил между тем Леваллуа. — Органы здравоохранения подтвердили то, что мы уже знаем: людей с высоким процентным содержанием цезия в организме можно встретить лишь в областях, которые в свое время были накрыты радиоактивным облаком, причем не просто накрыты, а сильно поражены радиацией, и в тех областях, где выпадали радиоактивные осадки. У них очень точные цифры, и угадайте, какими источниками они пользовались? Картами фонда «Забытые жертвы Чернобыля»!

Опять этот фонд. Лейтенант протянул Белланже лист бумаги формата А4:

— Вот одна из карт, составленных по данным о метеоусловиях после катастрофы и пересланных мне мейлом. Самыми темными пятнами обозначены места, где наиболее велика вероятность содержания цезия в почве. Как видите, таких мест много. Самые большие темные пятна лежат на территории России, Украины и Белоруссии. — Он указал пальцем на одно из пятен. — Вот здесь, западнее атомной электростанции, мы видим особенно темное пятно, оттуда автобус ассоциации и забирал последнюю по времени группу детей. То есть подтверждается предположение, что маленький пациент кретейской больницы забрался в багажный отсек именно там.

Люси всматривалась в участок карты, видя перед собой символ небытия. Бесконечные пустые пространства, заброшенные земли, где лишь в нескольких точках, посреди тьмы, теплится жизнь. Большие темные круги, обозначавшие фантастические проценты заражения радиоактивным цезием, казались ей похожими на участки легких, пораженные раком. И это — память об одном-единственном дне, о том, что произошло 26 апреля 1986 года, о метеорологической ситуации, которая тогда сложилась, о смертоносных дождях… Как же люди могут жить там, в самом центре радиоактивности? У Люси мороз пошел по спине от этой мысли.

— Видимо, туда Валери Дюпре и поехала, — предположила она вслух. — Там и исчезла…

Реплика повисла в воздухе, никто не ответил, но кофе, который они пили, показался им каким-то чересчур горьким.

Шарко первым нарушил молчание:

— Ты успел просмотреть досье, полученные от президента ассоциации? Есть там наш мальчик или другие, заснятые на операционном столе?

— Никого из них нет.

— А удалось что-нибудь раскопать по фонду Шеффера?

Робийяр кивнул:

— На первый взгляд, все предельно ясно и все абсолютно прозрачно. Если верить тому, что мне удалось нарыть в Интернете, примерно сто очень богатых благотворителей из разных стран мира вкладывают большие деньги главным образом в создание центров диагностики и всякого такого в Нигере. Работники фонда трудятся там рука об руку с гринписовцами и представителями других почтенных неправительственных организаций. Нам неизвестны суммы внешних инвестиций в фонд, но, судя по именам благотворителей, суммы должны быть очень крупными: все это, повторяю, очень богатые люди, бизнесмены, руководители национальных или межнациональных предприятий, главным образом иностранцы, в основном из Соединенных Штатов. Взять хоть мультимиллиардера из Техаса Тома Баффета[62], который в прошлом году слетал за свои деньги в космос. Я навел на фонд нашу финансовую бригаду, потому что иначе туда носа не сунешь. Но, мне кажется, если и есть в чем его, в смысле — фонд, упрекнуть, то доступ к данным, способным это подтвердить, должен быть защищен наилучшим образом.

— Под «есть в чем упрекнуть» ты имеешь в виду растраты, злоупотребления, хищения, так?

— Естественно. Известно же, как это бывает: создают «витрину», видимость деятельности, якобы нанимают людей, а на самом деле существенная часть денег уходит совсем на другое. Наши финансисты сразу же, с первых шагов, обнаружили, что у Шеффера открыто несколько счетов в Швейцарии. Что до ассоциации, то она обходится ему недорого, потому как детей, приезжающих с Украины, содержат семьи, в которых они гостят. А для работы более чем достаточно волонтеров.

Участники совещания разбрелись по углам, молча думали каждый о своем, наконец Белланже спросил:

— А зачем таким людям, как Том Баффет, вкладывать деньги в диагностические центры в глубинке Нигера? Как-то это ни с чем не вяжется…

— Ни с чем не вяжется, да, если довольствоваться тем, что на поверхности, — ответила Люси. — Точно так же, как ничего ни с чем не вязалось, когда Шеффер в семьдесят пятом занялся продовольственным снабжением своего центра «Просвет» исключительно затем, чтобы запасать там радиоактивный овес. Этот тип — настоящий дьявол! Изнанка его фонда — эксперименты с детьми, которых мы видели на операционном столе. И ведь есть еще рукопись, с которой все началось. Один ребенок и двое журналистов уже погибли из-за этого.

— Валери Дюпре, может быть, еще жи…

— Да брось ты чушь пороть! Ты сам в это веришь?

Белланже поджал губы. А Паскаль Робийяр поднял руку, показывая, что хочет говорить:

— Могу сообщить еще кое-какие пикантные подробности, если вам интересно.

Все взгляды тут же обратились на него, и он, держа в руке свою неизменную изжеванную палочку лакрицы, начал:

— Я связался с Интерполом и должен вам сказать, что атташе по внутренней безопасности Арно Лашери хорошо поработал.

— Ничего удивительного, — заметил Шарко, — он всегда был отличным полицейским.

— Приземлившись в Москве, Лео Шеффер сразу же пересел на самолет внутренних линий и отправился в город, который называется… — Робийяр сверился со своими записями, — называется Челябинск и находится на расстоянии тысячи восьмисот километров от столицы России. Такой советский город-монстр с населением больше полутора миллионов человек. — Он повернул к коллегам экран своего компьютера. — Челябинск расположен вот тут, на Южном Урале, другими словами — на краю света. Единственный международный аэропорт этого региона находится именно здесь. Но Шеффер мог там только приземлиться, чтобы потом отправиться еще куда-то, неизвестно куда. Арно Лашери активно работает вместе с московскими коллегами, чтобы разузнать об этом больше. Я отправил им наши досье — пусть будут в курсе всего.

Робийяр открыл в Интернете другую страницу, теперь стали видны фотографии серых улиц, по обеим сторонам которых выстроились типичные для холодной советской архитектуры дома.

— Чует мое сердце, что Шеффер далеко не уехал. Немного подальше, чем в ста километрах по шоссе от Челябинска, находится Озёрск[63] — один из тех городов, которые назывались «атомградами». В период холодной войны он был одним из самых секретных городов России, в разное время у него были разные имена: поселок химического завода, Маяк, Челябинск-сорок, Кыштым[64], — и его было не найти ни на одной карте, то есть для западного глаза он был полностью невидим. Не случайно: речь идет о сверхсекретном военно-промышленном комплексе. «Райский уголок» для его строительства был выбран группой ученых под руководством отца советской атомной бомбы, тогда молодого атомщика Игоря Курчатова: в его руках были координация и общее руководство проектом.

— Опять, значит, атом…

— Ну да, ты прав, опять атом. Этакий проект «Манхэттен» на советский лад. Город — пространство между десятиметровыми стенами с колючей проволокой поверху, где жили примерно пятьдесят тысяч человек, — строили заключенные ГУЛАГа.

Паскаль вздохнул и щелкнул мышкой — на мониторе возникла новая страница.

— В общем, то, что должно было случиться, поскольку речь шла об атомной бомбе, случилось: в сентябре тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года Озёрск превратился в зону катастрофы — взорвалась одна из емкостей, в которой хранились радиоактивные отходы. Это был первый звонок, первое предупреждение о том, что может сотворить атом, но мощность этого предупреждения составляла половину мощности Чернобыля. Здесь производился плутоний-239 для атомного вооружения, и в результате взрыва подверглась радиоактивному загрязнению огромная территория, где проживали около двухсот семидесяти тысяч человек, многие из которых — как военные, так и штатские — оказались заражены радиацией. Стали непригодными для использования поля, пастбища, водоемы, леса…

— Никогда об этом не слышал!

— Естественно: сведения о кыштымской аварии рассекретили только в конце восьмидесятых, да и то не полностью, так что до сих пор информации очень мало. Известно, впрочем, что в окрестностях Озёрска и сегодня существует полоса с землей, загрязненной радиацией, — ширина ее двадцать километров, а длина больше трехсот. Мало было взрыва, так комбинат еще оставлял под открытым небом свои радиоактивные отходы — в болотистых местах, с почвой, впитывающей все как губка. Короче, сегодня это смертельно опасное место, куда не решается ступить ни один человек. Достаточно подойти к озеру Карачай[65] — и ты за полчаса получишь дозу, какую человек может выдержать разве что в случае, если б она распределилась на всю его жизнь… Вот вам и еще один ад на земле…

Белланже потер себе виски:

— Но Шеффер-то на кой черт туда подался? Что ему там делать?

— Что им там делать — так будет правильнее. Ведь Дассонвиль, по словам американцев, тоже полетел в Москву. Лашери пока ничего не сообщил мне о том, куда наш монах двинулся после приземления в Шереметьево-два, но я уверен, что он тоже отправился в Челябинск, а оттуда — в Озёрск.

— То есть они договорились встретиться там, где сильнее всего радиация?

— Вот именно. Когда я говорил с Лашери по телефону, Арно сказал, что эти двое каждый год летают в Россию с туристическими визами. А сейчас оба они запросили визу три недели назад, иными словами, сразу после публикации в «Фигаро». Почуяли опасность и предпочли на случай, если обстановка слишком уж накалится, слинять до того.

Воцарилась тишина — тягостная, потому что все думали об одном и том же: Дассонвиль и Шеффер сейчас в тысячах километров отсюда, в стране, о которой полицейские ничего не знают.

Убийцы там и, может быть, никогда не вернутся.

— Ты рассказал Лашери об Озёрске? — спросил Шарко.

Паскаль покачал головой:

— Нет, это ведь просто версия, ну и мне не хотелось…

— Надо рассказать.

— Ладно.

Люси молчала, о чем-то размышляя.

— Урал посреди зимы… — наконец сказала она. — Там, должно быть, мороз, как на Северном полюсе? Представляешь, сколько там градусов?

— Где-то в районе минус двадцати или тридцати, — ответил Робийяр.

— Минус тридцать… Здесь есть некая логика…

— Какая еще логика?

— А такая, что холод и лед не отстают от нас с самого начала расследования. Радиоактивность и трескучий мороз объединились в одном месте на краю света. Как будто нарыв должен прорваться. Как будто нам пора уже понять что-то, что ускользало от нас все это время.

Все снова задумались. Белланже посмотрел на часы, вздохнул:

— У меня встреча с прокурором, он хочет знать, как продвигается дело. Будет чертовски трудно все ему объяснить. — Он повернулся к Шарко и Люси. — В котором часу вы выезжаете в аэропорт?

— Погода заставляет пораньше. Вот пообедаем — и сразу в путь, — ответил Шарко. — Иначе рискуем опоздать на регистрацию. Да… ехать туда сегодня — небольшое удовольствие!

— Хорошо, с вами понятно. Паскаль, ты свяжешься с Интерполом и попросишь предупредить украинское Национальное центральное бюро о том, что на их землю прибывают наши сотрудники, пусть все будет по правилам. А что касается вас, — снова обратился он к Шарко и Люси, — то следственное поручение международного образца готово — для России тоже. Даже если у вас не появится в нем нужды, пусть будет с собой, так же как координаты Лашери и сотрудников московской полиции, с которыми он связан, прежде всего майора Андрея Александрова. Принесу это все, когда вернусь от прокурора, тогда и пожелаю вам удачи.

Люси подошла к окну. Она смотрела в свинцово-серое тяжелое небо и думала о телах маленьких украинцев, которые излучают каждую секунду, наверное, столько же радиоактивных частиц, сколько снежинок кружится сейчас в воздухе.

— Мне кажется, мы ох как будем в этом нуждаться — в удаче! — прошептала она.

61

В здании аэровокзала было полно народу. Дьявольская пасть то заглатывала, то изрыгала очередную толпу пассажиров, все вокруг гудело, жужжало, грохотало…

Шарко и Люси пробивались сквозь эти толпы, таща за собой чемоданы на колесиках. Вот он наконец-то — терминал 2F, где их должен ожидать Владимир Ермаков.

Искать будущего спутника в толпе долго не пришлось: его серебристо-белая шевелюра выделялась на общем фоне, как одуванчик на лугу. Одет Владимир был в зеленые камуфляжные брюки, толстую, подбитую мехом куртку, застегнутую на все пуговицы, обут в добротные туристские ботинки.

В самолете он сел у иллюминатора, Люси — между ним и Шарко. Пока ждали взлета, переводчик объяснил им, чем занимается в ассоциации: ездит в разные края, привозит оттуда детей, помогает приемным семьям преодолеть языковой барьер, переводит письма, которые уходят из ассоциации и приходят туда круглый год, занимается документами, визами… Рассказал, что часто бывает на Украине и в России: готовит поездки, встречается с родителями, объясняет им, каковы цели ассоциации. Французское гражданство он получил в 2005-м, активно борется с ядерной опасностью, на зарплате он в фонде «Забытые жертвы Чернобыля», который финансирует ассоциацию и позволяет ей развиваться.

— Мы ужасно сожалеем, что вырвали вас из семьи в самое Рождество, — сказала Владимиру Люси, — но это расследование такое важное…

— Ничего-ничего, все в порядке. Я живу один, а Рождество собирался отметить в компании нескольких членов ассоциации.

Голос у него был мягкий, говорил он, раскатывая «р», с приятным акцентом, и речь его звучала по-славянски напевно.

— А ваши родители? Они остались на Украине?

— Они умерли.

— Ох, простите, я не хотела…

— Не беспокойтесь, — застенчиво улыбнулся Владимир. — Я ведь их и не знал… Они жили в Припяти, это такой городок в нескольких километрах от атомной электростанции[66]. Мой отец был военным, служил в Советской армии, погиб — вместе с тысячами других, — пытаясь проникнуть в зал реактора несколько дней спустя после взрыва. Мама умерла через два года после моего рождения от порока сердца. Что же до меня самого, то я появился на свет за неделю до аварии, сильно недоношенным, и потому меня оставили в киевской больнице — это и спасло мне жизнь.

Он побарабанил пальцами по стеклу иллюминатора, самолет тем временем выехал на взлетно-посадочную полосу, и стюардесса стала рассказывать о правилах и средствах безопасности.

— Я впервые попал в Припять десять лет назад. Город будто застыл во времени, все часы остановились. Аттракционы в парке: автородео и чертово колесо — словно бы замерли в том положении, в каком были. Зато деревья растут как сумасшедшие и не только с громадной силой пробивают асфальт, но их можно увидеть даже в окнах и на верхних этажах зданий! Природа словно угрожает, она словно бы не хочет, чтобы сюда хоть когда-нибудь ступила нога человека.

Переводчик порылся в бумажнике и вытащил оттуда маленькую, величиной с паспортную, фотографию на глянцевой бумаге:

— Вот мои родители — Петр и Маруся. Их квартира, балкон которой выходил в сторону АЭС, осталась нетронутой, все двери — распахнутыми. Там-то я и нашел этот снимок, благодаря которому смог наконец увидеть лица родителей. Атом забрал у меня их обоих, пусть и разными способами.

Ермаков пристально смотрел на Люси. Глаза у него были круглые, васильково-синие, взгляд из-за отсутствия ресниц казался еще более настойчивым.

Переводчик спрятал фотографию и продолжил:

— Вы сказали, что хотите объехать деревни по маршруту нашего автобуса, да? Ну а теперь кончайте темнить и объясните, зачем двум французским полицейским понадобилось накануне Рождества забираться так далеко от дома. В места, где нет ничего, кроме нищеты и радиоактивности.

Шарко наклонился вперед:

— Мы думаем, что в течение нескольких лет детей из этих нищих деревень похищали, чтобы подвергнуть смертельно опасным экспериментам. И по нашему мнению, все эти похищения совершаются при участии почтенного создателя вашей ассоциации Лео Шеффера.

Глаза Владимира чуть не вылезли на лоб.

— Господина Шеффера?! Да нет, это совершенно невозможно! Вы и представить себе не можете, сколько полезного этот человек делает для ассоциации. Ведь это он возвращает улыбки на лица несчастных ребятишек, не знавших иного пейзажа, чем выжженная атомом земля! Ведь именно благодаря господину Шефферу у детей появляется надежда и Чернобыль перестает быть просто точкой на карте, точкой во времени, понимаете? Если бы не такие люди, как он, я, скорее всего, не говорил бы сейчас с вами, он и мне очень, очень помог!

— Тем не менее Шеффер внезапно бросил свое отделение в больнице и вылетел в Россию. Вряд ли ни в чем не повинный человек так поступил бы.

— Нет-нет, вы ошибаетесь. Виноват не он, виноват кто-то другой.

Владимир Ермаков замолчал, прижался лбом к стеклу иллюминатора. Французам было понятно, что репутацию благодетеля человечества Шеффер создал себе поистине непробиваемую. Он учреждал центры для инвалидов, он опекал страдающих лучевой болезнью детей… и за всем этим дьявол спокойно распускал свой хвост.

Самолет оторвался от земли. Шарко с облегчением смотрел, как уменьшается и уменьшается оставшийся внизу город. Убийца Глории — там, прячется в тени, готовится поставить ему шах и мат. Если хоть немножко повезет, нервы у этой сволочи сдадут, и людям Баскеза, глаз не спускающим с дома, удастся взять его.

Минут через тридцать после взлета пассажирам подали ужин, комиссар быстро проглотил все, что было на подносе, и в конце концов задремал.

А три часа спустя из темноты возник Киев: площадка света между холмами, расположенная всего в ста с небольшим километрах от четвертого энергоблока Атомки — такое симпатичное имечко придумал для АЭС Владимир.

— Считалось, что той апрельской ночью восемьдесят шестого года два миллиона людей, населявших столицу Украины, оказались за чертой распространения радиоактивного облака[67], — рассказывал молодой переводчик, по-прежнему глядя в иллюминатор. — Я оказался среди тех, кому повезло, а родители — наоборот. Ветер гнал тогда радиоактивное облако к северо-западу, с дождями на землю проливались радиоактивные частицы, заражая почву и воды рек. Белоруссия, Польша, Германия, Швеция… Это всех в какой-то степени затронуло… А Франция чудом избежала всеобщей участи, потому что небесная таможня задержала радиоактивное облако на ее границе?.. — Он пожал плечами. — Как же, как же!.. Еще одна грязная ложь о Чернобыле! Не избежал никто! На Корсике сейчас, двадцать шесть лет спустя после аварии, число страдающих раком щитовидной железы и ее дисфункцией зашкаливает. Если в процентах — их там втрое больше, чем в среднем по стране. Эти люди — живые свидетельства того, каким путем шло облако.

Владимир говорил с горечью, но спокойно. До самого приземления он рассказывал о вине правительств, выступающих за ядерное вооружение и ядерную энергетику, об атомном лобби, о тоннах радиоактивных отходов, захороненных под землей, — этом страшном наследстве, которое нынешнее поколение оставляет грядущим… Полицейские слушали его внимательно и сочувственно — борьба, которую вел этот молодой человек, была справедливой, благородной.

Выйдя из здания аэропорта Борисполь, путешественники тут же ощутили на себе недружелюбие погоды. Собачий холод при чистом безоблачном небе и ветер, который забирался даже под воротник. Люси сразу представилось дуновение, насыщенное смертоносными частицами без запаха, вкуса и цвета, пронизывавшее любой живой организм, встречавшийся ему на пути четверть века назад. Этот ветер мог быть точно таким же. Она задрожала.

Владимир раздвинул толпу набросившихся на них таксистов-частников, нашел государственную машину и сказал водителю, чтобы тот вез их в киевскую гостиницу «Шерборн».

— Завтра утром я возьму в аренду автомобиль, — сказал переводчик, устроившись впереди, рядом с шофером, — и часов в десять, если не возражаете, тронемся в путь. Так рано, потому что нам надо побывать в четырех деревнях, то есть проехать больше ста километров по плохим, а может, и обледеневшим дорогам.

— Лучше не в десять, а в девять, — ответил Шарко. — Сначала мы должны побывать в посольстве Франции и встретиться там с атташе по внутренней безопасности. «Нанести визит», говоря высокопарным стилем. Это чистая формальность, но у нас нет выбора, мы должны действовать по правилам. И спасибо за все, Владимир!

Французы молча смотрели на мелькающие за окном пейзажи, на игру света и тени. Этот город прожил одну за другой несколько жизней: храмы византийской архитектуры соседствуют здесь со сталинскими многоэтажками, парки постепенно поглощаются городской застройкой… Семь десятилетий коммунизма до сих пор видны на каждом углу, пусть и стараются, как шпионы, раствориться в окружающей среде…

За все время работы в полиции Люси не путешествовала столько, сколько за последние два года. Канада, Бразилия, Соединенные Штаты, вот теперь Восточная Европа — и каждая страна открывалась ей только с темной, страшной своей стороны. Она не видела по-настоящему ни одного города, ей не хватало времени, потому что всякий раз надо было спешить, надо было ловить убийцу. Вот сейчас она едет по Киеву, но что она знает об истории этого народа, об этих улицах, о безымянных пешеходах на тротуаре в низко, до бровей, надвинутых шапках — что ей известно, кроме того, что было написано на полузабытых страницах школьных учебников?

Желтая машина проехала по длинному мосту, миновала несколько указателей с кириллическими буквами и остановилась перед отелем. Шарко заплатил таксисту, Владимир достал вещи из багажника. По местному времени была уже почти полночь.

Зарегистрировавшись, Шарко протянул переводчику ключ:

— Ваш номер рядом с нашим. Третий этаж.

Владимир устало улыбнулся, взял ключ, вид у него был измученный, и Шарко ощущал неловкость из-за того, что буквально заставил молодого человека сопровождать их. Они поднялись к себе на лифте, Ермаков вставил ключ в замочную скважину, но, не повернув его, вдруг спросил своих спутников:

— А вы знаете, что означает слово «чернобыль» в переводе с украинского?

Шарко покачал головой, Люси тоже.

— «Полынь»… — сказал Владимир. — Полынь — это такая горькая трава, но это еще и имя звезды, о которой есть пророчество в Апокалипсисе: «Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки»[68].

Он немножко помолчал и закончил:

— «Спите, люди добрые, спите спокойно, все хорошо, все в порядке» — так они говорили, когда на мою страну проливался яд, когда умирали мои родители. Доброй ночи вам обоим. Спите спокойно.

62

Сотни квадратных километров радиоактивной пустыни.

Все началось с того, что пропала, как и не было, сеть мобильной связи. Затем — по мере того, как машина продвигалась все дальше к северу, — жизнь стала медленно сдавать позиции во всем. Искрился под холодным декабрьским солнцем лед озер, простиравшихся к горизонту, — гладкий, блестящий, ни дать ни взять ракушки наутилусов. Придорожные указатели на покосившихся или упавших на землю столбиках рассыпались, словно обгоревшие картонки, зато деревья, грозя голыми ветвями, приближались к шоссе так, будто идут в наступление.

Но главное — эта белизна, мертвая белизна сколько видит глаз. Этот снег, который не тает, снег, на котором оставляют следы одни лишь дикие животные: кролики, косули, волки, родившиеся и размножившиеся в отсутствие людей. Подумать только, а ведь Шарко с Люси даже и не добрались еще до запретной зоны…

Тем не менее еще дальше к северу жизнь внезапно вышла на поверхность. Они проезжали тогда по какой-то деревне — как показалось Люси, давно покинутой всеми: разбитые дороги, из окон домов торчат ветки деревьев, время, похоже, остановилось… И вдруг она увидела на пороге одного из разрушенных домов группу детей. Кровь в жилах Люси застыла.

— Что они здесь делают?!

Владимир припарковался у обочины.

— Это «самосёлы». Мы сейчас в городе, который называется Базар, совсем рядом с границей зоны отчуждения, в западной ее части. Население города эвакуировано, но те, кто победнее, постепенно возвращаются: жилье здесь бесплатное, а прокормиться можно овощами и фруктами, которые растут в изобилии и стали ненормально большими. Некоторые дети и подростки объединяются в группы, они так и живут — стаями. Местные жители не задают себе никаких вопросов — просто стараются выжить. А слово «самосёлы» означает «те, кто по собственной воле здесь поселился»[69].

Кое-где горели костры, вдоль кирпичных домов время от времени скользили тени. Шарко удивился, обнаружив прикрепленные над одним из подъездов еловые ветки с игрушками. У него возникло чувство, что они ходят по городу призраков, что попали в центр мира, замкнутого в себе самом, населенного людьми, ни для кого не существующими.

Ермаков предложил остановившемуся чуть впереди него комиссару:

— Дайте-ка мне фотографию женщины, которую ищете. Спрошу, не видели ли ее эти ребята, — всяко ведь может быть… А сами подождите в машине.

— Поинтересуйтесь тогда заодно и мальчиком, ладно?

Комиссар отдал Владимиру фотографии мальчика из больницы и Валери Дюпре, молодой переводчик ушел, не возвращался довольно долго, а вернувшись, бросил снимки на козырек приборной панели:

— Никого не видели.

Они молча поехали дальше. Некоторое время спустя Ермаков показал своим пассажирам на видневшиеся между искривленными ветвями деревьев ряды колючей проволоки:

— С той стороны — запретная зона. У старого саркофага, которым, чтобы избежать утечки урана, накрыли четвертый блок, до сих пор можно увидеть рабочих — правда, совсем небольшую группу. Два раза в неделю радиоактивные отходы вывозят отсюда в Россию на больших грузовиках.

— Я думал, что все здесь давно заброшено, что никто больше сюда не заходит.

— Атомному лобби хочется выглядеть как можно лучше, понимаете? Потому они только то и делают, что возят с места на место отходы, тратя на это астрономические суммы, хотя, если по-честному, вместо того чтобы болтать насчет ракет к Юпитеру, надо бы им нагрузить этой мерзостью ракеты и отправить куда подальше.

— Ваши автобусы забирали детей из Базара? Занимались ими?

— Хотели бы, да невозможно. У тамошних обитателей нет никаких бумаг, никакого статуса. Они никто, их не существует. Ну и поэтому официально мы ничего не можем для них сделать.

Вдоль колючей проволоки они ехали километров пять, миновали первые заброшенные городки и деревни, дети из которых побывали во Франции: Овруч, Полесское… Каждый раз машина останавливалась, и каждый раз Владимир тщетно пытался узнать хоть что-нибудь. Последний разговор был с мужчиной, который в конце концов махнул рукой, показывая куда-то вперед.

— Нет, и он не видел ни женщины, ни мальчика, — бегом вернувшись на место и включая зажигание, вздохнул переводчик. — Видел только, как на мотоцикле кто-то тут довольно медленно проехал с неделю назад. И все.

— Какой был мотоцикл? И кто его вел — мужчина или женщина?

— Он и впрямь ничего больше не знает. Но есть надежда, что нам хоть что-то расскажут в Вовчках, — вроде бы мотоциклист двигался в том направлении.

Шарко обернулся к Люси. Может, они и на правильном пути, вот только чем больше они приближались к Припяти, тем меньше у них оставалось надежды найти Валери Дюпре живой. Слишком уж враждебна была эта земля, слишком опасны люди, которых они преследовали. И как забыть о крови на бумажке, обнаруженной в кармане малыша…

Еще с десяток километров — и они оказались в Вовчках, осколке девятнадцатого века, заблудившемся в ядерном апокалипсисе. Раздолбанные улицы, тачки, нагруженные картошкой, ободранные детские коляски, используемые как хозяйственные сумки. Только кирпичные дома, слегка приукрашенные по случаю Нового года, «жигуленки» и «таврии» с полуоторванными номерными знаками и свидетельствовали о том, какое время на дворе.

Мужчины и женщины всех возрастов, сидя на морозе у порога своих домов прямо рядом с товаром, торговали вареньем из черники, сушеными грибами, закатанными банками с какой-то едой… Увидев все это, Люси сразу вспомнила карту с показателями уровня цезия и большой кляксой ровно на том месте, где они сейчас находились.

Здесь каждая ягодка, каждый плод, каждый гриб радиоактивны…

И каждый человеческий организм.

Владимир припарковался у бесконечного леса[70], на небольшой прогалине, выполнявшей роль автостоянки.

— Вот мы и подъехали почти вплотную к запретной зоне, — сказал он. — Вовчки — один из последних населенных — официально населенных! — пунктов по второму периметру[71], до следующей деревни еще километров семьдесят к югу. А четверых ребят неделю назад мы увезли именно отсюда. Пожалуй, воспользуюсь случаем — навещу семьи этих малышей, гостящих сейчас во Франции, а заодно и поспрашиваю их родителей о том, что вы хотите узнать.

Владимир взял фотографии и исчез за домами. Люси оглядывалась вокруг, смотрела на голые перепутанные, как палочки для игры в микадо[72], ветви берез и тополей, чересчур синее небо, каменистые дороги — и в глазах ее читалась тревога.

— Какой ужас, — сказала она Франку. — Эти люди, этот затерянный городок, и все это так близко к тому, что для нас всего лишь слово. Никому нельзя было оставаться здесь после аварии!

— Это их земля, Люси. Если ты прогонишь их отсюда, что у них останется?

— Но они же медленно умирают, отравленные страшным ядом, Франк! И в отравлении этом принимает участие их собственное правительство, их государство. Здесь даже материнское молоко не защищает новорожденного, а убивает его. Всех сейчас волнует Фукусима, тогда как вот тут, вот прямо перед нами, происходит ядерный геноцид населения! Это просто чудовищно, никак иначе и не скажешь.

Люси задумчиво погладила себя по животу, а Шарко, натянув перчатки и надвинув шапку на лоб, вылез из машины, чтобы немного размять ноги. Он смотрел на лес и думал о монстре, затаившемся в тридцати или сорока километрах отсюда. Люси права: разве можно бросить всех этих людей на произвол судьбы?

Слева от него стояла группа подростков. Держась на приличном расстоянии от приезжего, они с любопытством за ним наблюдали. Кто-то из них улыбнулся комиссару, Франк улыбнулся в ответ и с горечью подумал о том, что завтра Рождество, но единственный подарок, который получат эти ребята, — очередная доза цезия-137.

Внезапно один из подростков отделился от группы и двинулся к Шарко. У красивого, смуглого и светловолосого пятнадцатилетнего примерно мальчика с голубыми глазами, кутавшегося в дырявую куртку, в другой стране, наверное, и судьба была бы другая… Подойдя, парнишка заговорил и потянул комиссара за рукав, будто хотел, чтобы иностранец пошел за ним.

Тут прибежал запыхавшийся переводчик:

— И здесь вроде бы тоже никто ничего не знает и никто никого не видел. — Владимир попытался оттолкнуть мальчика от Шарко. — Не позволяйте им к вам приставать, скорее всего, они сейчас начнут выпрашивать деньги. Поехали дальше.

— Похоже, он хочет что-то мне рассказать или показать.

— Нет-нет, поехали!

— Я настаиваю на том, чтобы вы с ним поговорили и все выяснили.

Мальчишка не отставал, пытался что-то объяснить. Владимир обменялся с ним несколькими фразами и сообщил полицейским: он утверждает, будто видел женщину на мотоцикле и даже разговаривал с этой женщиной. Якобы она останавливалась здесь, в Вовчках.

— Покажите ему фотографию.

Ермаков повиновался. Мальчишка выхватил снимок из рук Владимира, бросил на него взгляд и закивал. Взволнованный комиссар заглянул ему в глаза и обернулся к переводчику:

— Куда она ехала? Что или кого искала? Спросите у него, Владимир!

Подросток нетерпеливо выслушал перевод вопросов, заданных полицейским, и принялся что-то отвечать по-украински, показывая пальцем на дорогу. Разговор у него с Владимиром получился долгим.

— Эта женщина искала способ проникнуть в запретную зону на своем мотоцикле, но так, чтобы не заметила охрана, — рассказал седовласый, вернувшись к своим спутникам. — Она выдавала себя за фотографа, дала ребятам немного денег, и как раз этот вот мальчик, его зовут Гордей, отвел ее к «дырке».

— К какой еще дырке?

— «Дырками» называют нелегальные места проникновения в Чернобыльскую зону.

Мальчик снова дернул Шарко за рукав и потянул за собой — теперь уже совершенно очевидно желая куда-то отвести. Владимир перевел:

— Он говорит, что «дырка» находится в двух или трех километрах отсюда, перед селом Красятичи. Он говорит, за «дыркой» начинается старая разбитая дорога, по которой машина проедет с трудом, но пешком ее запросто одолеешь, а идет эта дорога через всю зону, огибая с юга Атомку и заканчиваясь у озера Глубокое. Кстати, во́ды Глубокого и использовались в свое время для охлаждения реакторов.

Шарко посмотрел на стену леса за спиной и спросил:

— А мальчик видел, как мотоцикл возвращался?

Подросток ответил, что нет, не видел; комиссар несколько секунд подумал и попросил Ермакова:

— Узнайте-ка у него еще вот что: когда тут последний раз шел снег?

— Три или четыре дня назад, — переговорив с Гордеем, ответил переводчик.

Ах как жаль… Наверняка никаких следов мотоцикла уже не видно… Но Франк и не думал сдаваться:

— Пусть мальчик проводит нас туда, к этой самой «дырке».

Владимир растерялся, покусал губы, потом тихо сказал:

— Простите, но… но я туда не поеду. Я должен был отвезти вас в деревню, должен переводить, должен помогать вам во всем, но нелегально в запретную зону я не пойду! Думаю, вам тоже не следует пытаться проникнуть в такое опасное место.

— Понимаю. Что ж, тогда мы поедем туда одни, а вы, пожалуйста, подождите нас здесь. У вас будет время поговорить с родственниками детей.

Переводчик нехотя согласился. Люси отвела комиссара в сторону, лицо у нее на морозе совсем задубело.

— Ты уверен, что нам стоит так себя вести? Если мы хотим туда попасть, может, надо сначала связаться с посольством, с атташе?

— Ну да, и потерять кучу времени на бумажки и болтовню! Меня тошнит от этого типа! Атташе хотел во что бы то ни стало навязать нам своего переводчика, чтобы тот за нами следил.

— А может, он из вежливости? Такой дипломатический ход…

— Что общего у дипломатов с полицейскими?

Комиссар вошел в лес, продвинулся немного вперед, осмотрелся. Почва и снег были покрыты коркой льда, хрустевшего у него под ногами.

— Должно быть, наш мальчонка явился оттуда, из-за деревьев. Автобус стоял здесь, и он, никем не замеченный, спрятался в багажном отсеке. В больнице у него на запястье обнаружили следы, подобные тем, что оставляет тесный стальной браслет. Я убежден, что ребенка держали взаперти где-то в зоне отчуждения и Дюпре помогла ему сбежать. Не представляю себе никакого другого сколько-нибудь возможного сценария. Поэтому нам непременно надо туда.

— Без оружия, без ничего?

— Выбора-то нет. Если мы увидим что-то подозрительное, вернемся, предупредим власти и Службу внутренней безопасности. Будем действовать аккуратно. Договорились?

— Будем действовать аккуратно… Знаешь, смешно! Мне кажется, сейчас здесь, со мной, снова Шарко дней своей славы. Тот, кому наплевать на любые правила и кто сделает все, чтобы достичь цели.

Комиссар пожал плечами и подошел к Гордею.

Владимир переводил:

— Он проводит вас до дороги и вернется сюда пешком. Но он хочет что-нибудь за это получить.

— Разумеется!

Шарко достал из бумажника купюру в сто евро и протянул подростку. Гордей, радостно улыбаясь, спрятал деньги. Когда комиссар с мальчиком сели в машину, был почти час пополудни.

Люси, на минутку задержавшись, спросила Владимира:

— А радиоактивность? Чего точно надо бояться?

— В общем-то, ничего, если будете осторожны. Не снимайте перчаток, ничего не пейте и не ешьте. Радиоактивность — в почве, в воде, но не в воздухе, разве что в непосредственной близости к четвертому энергоблоку. А когда я говорю «в непосредственной близости», я имею в виду расстояние не больше нескольких метров. Я уже сказал, что саркофаг дает утечки, что урановые стержни реактора продолжают излучать, ну и если вы подойдете близко — схлопочете меньше чем за час смертельную дозу.

Люси, вместо того чтобы поблагодарить, покачала головой.

— М-да, обнадежили… Ну ладно, мы скоро вернемся, — сказала она, протягивая руку переводчику.

— Чем скорее, тем лучше. Будьте осторожны, а главное — не сходите с дороги. В этом лесу полно голодных волков. Природа стала очень агрессивной и, можете быть уверены, не проявит к человеку ни капли милосердия.

63

Для того чтобы описать их страх и подавленность, не найдется никаких слов.

Проехав километров пять по практически непроезжей дороге зоны отчуждения, они попали в город — без имени и без людей. Вся обстановка тут говорила о том, как неожиданно и жестоко все оборвалось. Двери домов остались открытыми, на улицах валялись остовы машин, но разрушенные временем магазинчики тем не менее, казалось, ждали покупателей… Со всех сторон сквозь снег пробивалась растительность — дикая, всепожирающая. Искривленные ветви торчали из окон домов и проржавевших грузовиков, подъезды напоминали опушки фантастического леса, корни деревьев разрывали асфальт. Еще несколько лет — и все, что построено человеком, без следа исчезнет в тишине.

— Владимир был прав, — сказала Люси. — Действительно, в нормальном месте природа не могла бы за двадцать шесть лет так все разрушить. Можно подумать, тут все процессы идут с какой-то бешеной скоростью, и нет такой силы, которая оказалась бы способна сопротивляться этим деревьям, растущим даже посреди мостовой.

Шарко продолжал ехать прямо, и, хотя он двигался очень медленно, чувствовалось, с каким трудом машина преодолевает некоторые участки дороги.

Километр за километром мимо развороченных хуторов и армейских казарм, мимо заводов в руинах… Расставленные вдоль дороги на столбиках желтые треугольники с красным трилистником напоминали о высокой радиационной опасности. Невидимой опасности. Слева, прямо в лесу, они увидели церковь с изгрызенными до крови плющом стенами, с хищно тянущимися к ней — вот-вот нападут! — ветками берез и буков. Было время, сюда шли на встречу с Богом, а встретились с прямо Ему противоположным — с атомом… А вот лежащая пожарная машина, вот насквозь проржавевший трактор… А эти остовы — вообще не поймешь чьи… Дорога прорезала лес, который становился все более редким, — видимо, клыки природы не пощадили и его…

Люси не пристегнулась и сидела теперь, сжавшись в комочек, коленями к груди, жуткие образы японской катастрофы не выходили у нее из головы.

— Была надежда, что это больше не повторится, а потом случилась Фукусима…

— Я тоже думал об этом.

— Все-таки, если пораскинуть мозгами, находиться тут — чистое безумие. Мне все время кажется, что мы переступили порог ада и едем туда, куда не должна ступать нога человека. Никогда больше не должна.

Шарко не отвечал, сосредоточившись на дороге. Судя по карте, они проехали уже километров десять, до Чернобыля с его проклятой станцией имени Ленина оставалось, должно быть, еще около двадцати.

За поворотом он осторожно затормозил:

— Вот те на, все, приехали.

Поперек дороги лежало гигантское дерево.

Комиссар, не выключая двигателя, некоторое время просидел в нерешительности, никакого способа объехать препятствие он не видел.

— Только этого и не хватало! Ну и как теперь быть — назад поворачивать?

Люси неожиданно открыла дверцу и ступила на дорогу.

— Что ты там еще, черт возьми, придумала?

Он повернул ключ, мотор автомобиля умолк, и Шарко тоже вышел наружу.

Его подруга не трогалась с места, она осматривалась, стараясь не пропустить ни малейшей подробности. Никогда, за всю ее жизнь, Люси не окружала такая тишина. Ей страстно захотелось хоть какого-нибудь звука, хоть какого-нибудь движения воздуха, но мир вокруг, казалось, накрыли колпаком и держали там в вакууме. Немного освоившись с этим странным ощущением, она подошла к огромному стволу и двинулась вдоль него налево.

— А ты попробуй обойти справа, — бросила она на ходу Франку. — Может быть, Дюпре на мотоцикле сумела обогнуть дерево?

— Ладно. Только если увидишь хоть кого-нибудь, поросшего шерстью, бегом к машине!

Люси углубилась в лес. Холод проникал сквозь малейшие отверстия в одежде, легкие при каждом вдохе жгло. Она сжимала и разжимала кулаки, чтобы руки совсем не замерзли. Дойдя до корней дерева, она убедилась, что корни засохшие, стало быть либо оно умерло от старости, либо его сожрали изнутри… только не насекомые — нечто другое. Люси огляделась. Нет, журналистка никак не могла бы проехать здесь на мотоцикле.

— Иди сюда! — крикнул вдруг Шарко.

Люси подбежала к комиссару и увидела, что он сидит на корточках перед присыпанным снегом обгоревшим мотоциклом без номера.

Присела рядом с ним:

— Ты считаешь, это ее мотоцикл?

— Машина обгорела, но не проржавела. Даже и листьями не засыпана. Да, скорее всего, ее.

— Ну и что же, по-твоему, произошло?

Шарко задумался. Ответ казался ему единственно возможным:

— Думаю, увидев дерево и поняв, что его не объехать, Дюпре спрятала у ствола мотоцикл и пошла дальше пешком. Она знала, куда идти. Может быть, она даже и нашла мальчишку, а потом… — Он выпрямился. — По-моему, это сделали те, кто держал у себя ребенка.

Они молча переглянулись. Наверное, попав в западню, Валери кричала, звала на помощь, но кто мог ее услышать! Люси посмотрела, что там за стволом, — там продолжалась бесконечная заиндевелая лента дороги.

— Поступим, как она. Пойдем пешком. Если ничего не найдем на расстоянии трех-четырех километров, вернемся к машине. Ты как — не против?

Комиссар долго колебался, смотрел на их автомобиль, на следы шин в снегу. Они здесь одни, без телефонной связи, без оружия, в незнакомой стране. Может, конечно, это и безумие, но…

— Ладно. Я не против. Четыре километра максимум — и только по дороге. Твоя лодыжка выдержит?

— Сейчас совсем не больно. А поскольку бежать не придется, то и никаких проблем.

— Ну и хорошо. Вернись-ка со мной на минутку к машине.

Шарко открыл почти примерзшую крышку багажника, быстро достал чемодан, потом снял куртку.

— Делай все, как я. Надень еще один свитер, еще пару носков. Здесь примерно минус пятнадцать, и это ужас что такое.

— Молодец, здорово придумал!

Они оделись потеплее, Шарко переложил в карман все их бумаги — паспорта, международное следственное поручение, прихватил на всякий случай из багажника тяжелую ручку от механического домкрата — мало ли, тщательно запер все дверцы автомобиля. Потом взял руку Люси и крепко, несмотря на перчатки, сжал:

— Пойдем дальше очень-очень осторожно.

Французы обогнули дерево, снова оказались на середине дороги и двинулись вперед, чувствуя, как природа все плотнее сжимает тиски. Время от времени — либо прямо на дороге, либо где-нибудь сбоку от нее — им попадались следы животных.

— Какие-то они, эти следы, слишком уж большие… — прошептала Люси. — Как ты думаешь, это не…

— Нет-нет, наверное, косули.

— А разве у косуль нет копыт?

— Ну, значит, это косули-мутанты, так тебе годится?

Пытаясь успокоиться и успокоить друг друга, они даже улыбались, пробовали шутить, болтать о каких-то пустяках… И шли, шли, шли рука об руку по бесконечной прямой, разворачивавшейся перед ними как белая ковровая дорожка.

— Слушай, Франк, — сказала вдруг Люси, — а что ты хотел мне подарить сегодня ночью? То есть… я хотела сказать… вот-вот сочельник, а я даже и не представляю, какой ты мне собирался сделать подарок. Ты ведь что-то для меня придумал, да? Скажешь что? Мне станет спокойнее.

Нервы Шарко были натянуты, но он нашел в себе силы улыбнуться:

— Да-да, конечно придумал и даже приготовил. Но подарок спрятан у нас дома.

— А что это такое?

— Получишь, когда вернемся в Париж. Ты еще девчонкой об этом мечтала, ну и вот теперь должно сбыться.

— Ой как любопытно-о-о!

Они шли и разговаривали, потому что оба ощущали потребность взорвать эту безжизненную тишину, это ледяное безмолвие, в котором не было слышно ничего, кроме их собственных шагов. Вот только, разговаривая, они смотрели не друг на друга, а по сторонам: Шарко — налево, Люси — направо. Дорога оказалась ухабистой, совершенно раздолбанной, и, даже если бы ствол не улегся поперек, по ней бы все равно было не проехать.

А дальше… дальше Люси вдруг увидела на снежном полотне отпечатавшиеся полукругом широкие следы автомобильных шин. Полицейские мигом скрылись за деревьями и хорошенько осмотрели все кругом.

— Похоже, это шины то ли грузовичка, то ли фургона… — сказал Шарко. — И посмотри сюда: здесь следы ног. То есть этот то ли грузовичок, то ли фургон двигался нам навстречу и остановился тут, у обочины. Кто-то из него вышел, отправился в лес, возвратился оттуда, сел в машину, развернулся и уехал. Причем было это все уже после снегопада, значит не раньше чем дня три назад. Пошли туда.

— А вдруг он вернется?

— Мне кажется, не вернется.

Они добежали до следов подметок. Отпечатки были большими и глубокими, понятно стало, что шел высокий грузный человек.

Люси и Шарко двинулись по его следам, все дальше углубляясь в заросли; они миновали ряды провисшей колючей проволоки, перешагнули через упавшую, вдавленную в землю ограду и в конце концов увидели перед собой развалины серого здания, напоминавшего блокгауз. Крыша провалилась, сквозь стены пробились растения, желавшие, казалось, окончательно поглотить их.

Следы вели к главному входу в здание — темному прямоугольнику на месте двери — и исчезали за ним. По стенам снаружи виднелось множество табличек «Вход воспрещен!» или знаков радиационной опасности, такие же были прибиты к колышкам, воткнутым в землю.

— Может, нам не стоит туда заходить? — прошептала Люси.

Она тяжело дышала: здешний воздух не годился для ее легких.

— Все таблички и знаки в очень приличном состоянии, — возразил Франк. — Думаю, они здесь только для любопытных: чтобы не лазили по развалинам, а двигали обратно. Для нас же это, скорее, означает, что мы на верном пути.

— Ну ладно…

Люси и Шарко осторожно прошли внутрь. Большое помещение в центре оказалось совершенно пустым: коробка из бетона, а в глубине — лестница вниз. Пол местами провалился, из стен торчали железные балки, одна из них — с надписью большими черными буквами: «ЧеТор-3». Войдя, полицейские подняли пыль, и теперь она плясала вокруг в солнечных лучах, проникших сквозь разбитые стекла окон. Комиссар заметил кое-где более светлые пятна — так, будто на стенах висели рамки с картинками, но их сорвали и остались следы.

— Здесь что-то недавно было, чего теперь нет…

Он, шагая через дыры в полу, направился к лестнице, а Люси тем временем заглянула в соседние помещения, такие же, как выяснилось, пустые. Только в углу одной из комнат обнаружилась гора деревяшек, металлических обломков и табличек с выбитыми на них кириллическими буквами.

Комиссар, сжимая в руке свою железяку, бесшумно спускался по лестнице. Дневной свет внезапно исчез, чтобы возникнуть снова — льющимся сквозь большую дыру в полу того помещения, из которого он пришел. Шарко посмотрел вверх: тремя метрами выше этот просвет был, словно решеткой, забран стальными прутьями, и выбраться через него наружу было, понятное дело, невозможно. Шарко пощупал замок на двери — на замке ни малейшего следа ржавчины, но взломан он был самым варварским способом. Кто-то, спустившись сюда, ломился в комнату силой.

Сверху послышался тихий голос, на который тут же откликнулось эхо:

— Ты где?

Это был голос Люси.

— Прямо под тобой, — ответил Шарко.

Лестница, по которой он спустился, уходила еще куда-то вниз, на другие уровни, но дальше идти было некуда: перед ним был лед. Франк проломил его ручкой домкрата и увидел, как внизу плещется черная вода. Один или несколько подземных этажей были полностью затоплены.

У него сжалось сердце, и он решил двинуться по подземелью вперед, оставив лестницу за спиной.

В комнате, куда она его привела, было еще несколько выбитых дверей, и здесь было почти так же пусто, как и наверху.

Почти.

В углу прямо на полу валялся старый матрас, а рядом с ним стоял большой желтый бочонок. Пустой, новехонький, с крышкой, прислоненной сбоку. А на крышке — два символа: трилистник, свидетельствующий о радиационной опасности, и череп со скрещенными костями.

Люси почти уже спустилась, но Шарко знаком остановил ее.

— Стой где стоишь, не приближайся. Бочка пустая, но поди знай…

Солнечные лучи, проникая сквозь дыру в потолке, освещали только кусочек пола, остальная часть помещения тонула в темноте. Люси замерла на месте, вглядываясь в угол, где лежал матрас:

— Цепь… там, на матрасе, цепь!

И действительно, по матрасу вилась цепь с наручником на конце. Противоположный конец цепи был намертво вделан в стену.

— Вижу. Мы у цели, Люси.

Энебель втянула голову в плечи, обхватила себя руками. Вот, значит, где держали ребенка из больницы. Отсюда, наверное, Валери Дюпре его и вызволила, сбив замки подручными средствами.

— Наверное, Дюпре хотела добежать с малышом до мотоцикла, — выдохнула Люси, — но… но не успела.

Французы помолчали. Конечно, до цели они добрались, но почему-то обоих не покидало смутное ощущение неудачи. Ясно как день, что похитителям тут делать больше нечего и вряд ли кто теперь сюда сунется.

Люси, нервничая, забегала взад-вперед.

— Ну и что станем со всем этим делать?

— Вернемся в машину, — вздохнул Шарко. — Своими силами нам уже не управиться. Надо связаться с украинским НЦБ и властями, поставить их в известность.

Шарко стал подниматься по лестнице, а Люси прошлась по смежным, тоже пустым комнатам с серыми стенами без окон. Вернулась к матрасу. Если детей держали здесь, в подземелье, то где оперировали? Она вспомнила фотографии: операционная с выложенным плиткой полом, хирургические инструменты… Нет, детям не могли вскрывать грудную клетку в таком или подобном помещении: здесь слишком пыльно и слишком уж все разрушено. Получается, этот блокгауз использовался только как тюрьма, как место, где детей прятали перед тем, как куда-то вывезти.

Люси осмотрела желтый бочонок около матраса.

Прикинула, какой он высоты, какой вместимости.

Господи!

По коже у нее побежали мурашки — она услышала, как грохнулась об пол тяжелая железка.

— Франк?

Шарко не ответил. Сердце Люси забилось как сумасшедшее.

— Франк!!!

Она бросилась к лестнице, взлетела наверх…

Франк лежал на полу посреди комнаты, а прямо напротив Люси, перегораживая входную дверь, стоял Владимир, в зеленой куртке с капюшоном.

Стоял не шевелясь и пристально смотрел ей в глаза.

Позади раздался шум.

Люси едва успела заметить гигантскую тень, надвигавшуюся на нее с невероятной скоростью.

И почувствовать, что голова взорвалась и разлетелась осколками.

Потом — тьма.

64

Сначала он услышал шум мотора.

А какое-то время спустя ему удалось наконец-то разлепить веки, и к нему вернулся свет.

Он сразу же ощутил сильную боль в затылке и жжение на запястьях, но ему понадобилось еще несколько секунд на то, чтобы окончательно прийти в себя и понять: руки связаны за спиной. Люси тоже была здесь и тоже связанная, она лежала рядом, в задней части фургона, среди мотков электрического провода, веревок и каких-то труб. Лежала не безжизненно, потихоньку шевелилась, и ресницы ее трепетали.

Лицом к ним, на запасном колесе, сидел коленями к груди Владимир с пистолетом в руках. В задние окошки просачивался свет угасающего дня. Шарко заметил, что там время от времени мелькают голые ветки, и предположил, что, скорее всего, их везут через лес.

— Такого бы не случилось, если бы… — сказал переводчик. — Надо же было этому малолетнему придурку влезть куда не просили и навести вас на след! Приспичило ему, видите ли, дорогу показать… Ну и вы… вы добрались-таки до цели, вышли прямо к ЧеТор-три. — Ермаков, словно досадуя, покачал головой. — Говорил же я нашему шоферу Михаилу, чтобы отделался от мотоцикла, чтобы ничего не оставлял в здании, а главное — чтобы выдрал из стены эту чертову цепь! А теперь я не могу позволить вам действовать дальше: вы же сию минуту сообщите все властям, а они, с их возможностями, вполне могут добраться до нас. — Переводчик сжал челюсти, поиграл желваками. — Скажу полицейским, что вы оставили меня в Вовчках, а сами отправились в зону. В конце концов, это чистая правда. Ваши тела никогда не найдут: у Чернобыля есть хотя бы то преимущество, что он заглатывает все, что ни кинь ему в пасть.

Люси приподнялась на локтях, лицо ее сморщилось от боли. Боль была острая, пульсирующая, по черепу будто стучали изнутри.

А Владимир продолжал говорить:

— Чтоб вам было ясно… надо же повысить ваш культурный уровень! Так вот, чтоб вам было ясно: ЧеТор-три существовал как советский экспериментальный центр по изучению радиоактивности в течение всей холодной войны[73]. Радиоактивные вещества, необходимые для опытов, поступали прямо со станции, и никто не знал, что происходит там внутри. Но сегодня эти Богом про́клятые развалины используются для других целей, и, думаю, вы сами это поняли.

Люси забилась в угол, попыталась избавиться от веревок, которые резали ей кожу.

— Где Валери Дюпре? — с трудом выговорила она.

— Заткнулись бы вы, а!

Лицо Владимира стало еще жестче, из взгляда окончательно пропало что бы то ни было человеческое, и теперь переводчик совсем не был похож на того, кого Шарко и Люси видели раньше.

Внезапно рессоры фургона скрипнули, машина качнулась, тела пленников подпрыгнули и снова рухнули на пол.

Владимир постучал рукояткой оружия по железу и крикнул что-то на своем языке шоферу.

Шарко не спускал с переводчика глаз:

— Сумасшедший, просто сумасшедший. А столько было красивых слов о возвышенных целях вашей ассоциации… Может, объясните, почему вы занялись такими делами?

Человек с белыми волосами вынул из рукоятки своего русского пистолета магазин, проверил и сунул обратно, обращался он с «пушкой» привычно, очень ловко. Шарко уже доводилось видеть такой вид оружия на набережной Орфевр: старый ТТ, пистолет Токарева, использовался Красной армией во время Второй мировой войны. Перезарядив оружие, Владимир отвернулся к окну и погрузился в молчание. Снаружи не было ничего, кроме пустого пространства, солнце уже клонилось к закату. Французы переглянулись, снова попытались, дергаясь и морщась, освободиться от пут, но мучитель, видимо, краем глаза заметил их усилия и резко повернулся к ним снова:

— Даже и не пробуйте, понятно?

— Вы убиваете собственный народ, — сказала Люси. — Вы убиваете детей.

Ермаков уставился на нее, помолчал, потом замахнулся, готовый ударить:

— Глотку-то заткни!

— Ну, бейте, бейте! Вы просто подлец и трус, больше никто.

У переводчика глаза чуть не выскочили из орбит, но он глубоко вздохнул и все-таки опустил руку с оружием.

— Здесь люди готовы на все, лишь бы выбраться из нищеты, но вам такого не понять. Эти мальчишки в любом случае обречены, им не выжить, они нахватали столько цезия, что сердца у них дырявые, как сыр. И все, что я делаю, — это привожу их сюда, в ЧеТор-три. Потом ими занимается Михаил. Я беру деньги, и остальное меня не касается.

Бездушный наемник. Люси плюнула ему в лицо. Седовласый аккуратно стер плевок рукавом куртки, снова надел капюшон и выглянул в окно. По лицу его промелькнула едва уловимая улыбка.

— Скоро будем на месте.

Шарко продолжал теребить веревки. Нет, не выпутаться.

— Мы проверяли, ни один ребенок из тех, что привозила в Париж ассоциация, не пропал. — Франк решил отвлечь внимание седого.

— Те, конечно же, не пропадали. Но у детей, которые живут в нескольких метрах от тех, цезия в организме ровно столько же. — Машина, казалось, потеряла сцепление с дорогой, заскользила, потом клюнула носом, возвращая передние колеса на место, и поехала дальше. А Владимир как ни в чем не бывало продолжал: — Наша система отлажена лучше не придумаешь. Мы забираем детей из разных мест, находящихся одно от другого на расстоянии в десятки, если не сотни километров. На этой Богом про́клятой земле дети уходят в поле или в лес за черникой и больше не возвращаются: силенок на обратный путь не хватает. У некоторых из них нет родителей и родственников, нет никаких документов, то есть никакого правового статуса. Иногда они объединяются в стайки, занимают брошенные здания, воруют, чтобы прокормиться. Базар — лишь один пример из многих. Полиция сюда и носа не сует, но если вдруг появляется — угадайте, что делает? Местные, они выброшены из мира, их словно бы и не существует. И исчезновения детей практически никто не замечает.

— Но почему именно этот чертов цезий? И почему именно эти дети?

Солнце внезапно скрылось за нагромождением бетонных блоков, которые, казалось, доходили прямо до неба. Кругом выросли серые стены — будто машина попала на улицы окаянного города. Тень легла на лица. Мотор урчал неровно, фургон временами ехал медленнее, то и дело менял направление.

— Этот монстр — слева от вас — знаменитый саркофаг, которым накрыли четвертый блок… Иногда здесь случаются утечки, и станция продолжает отравлять все вокруг… — Владимир посмотрел в окно, потом расстегнул куртку, распахнул ее и показал пришитые внутри тонкие серые пластины. — Свинец… Он хорошо защищает от радиации, не зря им пользуется для этого русская армия. И в капюшоне есть свинцовые пластинки, но более тонкие, чем эти. Так меньше возможности заполучить эту гадость.

Он снова поднял движок молнии до самой шеи, натянул капюшон, почти закрыв лоб.

Шарко не прекращал борьбы с путами. Теперь он чувствовал, что сможет освободиться, что это лишь вопрос времени. Надо только отвлекать Владимира вопросами, нечего ему смотреть на своих пленников чересчур пристально — и на Люси, и на него самого. Люси, как только похититель от нее отворачивался, тоже принималась извиваться, стараясь избавиться от веревок. Голова у нее болела по-прежнему, и она была почти уверена, что рана кровоточит.

— А что же делают с ними потом, с этими детьми? — спросил комиссар.

Владимир молча пожал плечами.

— Не знаете? — вмешалась Люси. — Что ж, я вам сейчас расскажу! Их накачивают снотворными или чем-то вроде, замеряют количество цезия в организме, наносят татуировки, на которых отмечено это количество цезия, а потом засовывают в бочки и перевозят вместе с радиоактивными отходами. Отличный способ избежать контроля! Кто рискнет проверять, что там, в этих зараженных бочках? Грузовики якобы с радиоактивными отходами беспрепятственно пропускают, хотя и служат эти грузовики преимущественно для того, чтобы перевозить людей из пункта А в пункт Б. Скажете, я ошибаюсь?

Переводчик прищурился:

— Скажу: ох, до чего вы проницательны! Ладно, чтоб вам знать уже все до конца: их перевозит наш шофер Михаил, потому что он водитель-дальнобойщик, и русские наняли его для еженедельного вывоза этих кошмарных отходов. Он очень симпатичный мужик, вот увидите.

Говорил седой холодно, бесстрастно, лицо не выражало ничего, и Шарко захотелось вырвать ему язык…

— Куда вывозят отходы?

Машина резко затормозила и остановилась. Двигатель заглох.

Отворилась задняя дверца, за которой стоял бородатый, похожий на лесоруба великан в куртке, украшенной эмблемой — должно быть, логотипом какого-то российского или украинского предприятия. Голова его была так же плотно укрыта капюшоном, как голова Владимира, видны оставались только костистый нос и маленькие черные глазки. Владимир протянул гиганту оружие:

— Вот Михаил меня сменяет. Даже и не пытайтесь с ним заговорить, все равно ничего не поймет.

— Ах ты…

— Вам повезло, вам будет предоставлено исключительное право хлебнуть воды Глубокого, одного из самых радиоактивных озер в мире. Оно никогда не замерзает.

Михаил, стоя столбом, сжимал в ручище пистолет. Люси затопила невыразимая печаль: она не хотела умирать, ей было страшно. По ее щеке покатилась слеза.

— Я с тобой, — прошептал Шарко. — Мы вместе, Люси, да? Мы вместе…

Она смотрела на бородача с жалостью, тот на нее — без малейшего следа чего бы то ни было человеческого во взгляде.

Люси опустила голову. Владимир посторонился и дал возможность сообщнику ухватить Шарко за воротник и вытащить наружу. Люси попробовала помешать, закричала, но Михаил, не слушая, выволок из фургона ее тоже. Тогда спрыгнул на землю и переводчик. Он запер за собой заднюю дверцу машины, украшенную тем же логотипом, что и его теплая куртка.

— Сволочь! — бросил седовласому комиссар, пытаясь вырваться.

Михаил ударил Шарко рукояткой пистолета по плечу, полицейский упал на колени.

Владимир обошел фургон, отодвинул дверцу, сел в кабину и закрылся в ней, даже не обернувшись.

65

Они уже несколько минут шли вдоль озера Глубокое: французы впереди, Михаил за ними. Великан надел очки, похожие на очки гляциологов[74], и так затянул шнурок капюшона, что не осталось видно и квадратного сантиметра кожи. Руками в толстых перчатках он сжимал пистолет, нацеленный им в спины: шагайте, дескать, быстрее.

Как будто каждая секунда здесь была еще одним шагом к смерти.

Солнце теперь почти касалось горизонта, в закатных лучах все вокруг словно бы покрылось тонкой пленкой цвета расплавленной стали. Земля под ногами была темно-желтой, будто обожженной, но это совершенно не лишало силы растения, и они, пробивая почву, тянулись ввысь и вширь. Деревья, травы, неизвестно чьи корни подступали к самой воде. Смертоносной воде. На берегу возвышались груды разноцветных камней, видимо отходов, а над ними замершие в бездействии краны. Фоном всему этому служила торчащая посреди мрачного пейзажа АЭС нереальная, ни на что не похожая громада саркофага[75].

С трудом продравшись сквозь густые заросли, они подошли к большим камням, лежавшим чуть выше поверхности воды. Дальше идти было некуда: буйно разросшаяся ежевика и еще какие-то заснеженные кустарники перегораживали путь, корни деревьев, выступая из земли, уходили в воду…

Люси и Шарко замерли на месте.

Прямо перед собой, между корнями, посреди этого напоминавшего плавучий лабиринт затончика, они увидели обнаженное тело. Длинные темные волосы извивались, как щупальца медузы. Кожа отделялась от плоти — примерно так, как если бы с плоти снимали перчатку. Под трупом то и дело проплывали уродливые черные тени невероятных размеров, поверхность воды шла мелкими волнами, и тогда рука или нога утопленницы погружалась во тьму озера, чтобы появиться несколько секунд спустя — еще без одного кусочка человеческого мяса.

Так вот где закончились путешествия Валери Дюпре…

С журналистки грубо сорвали одежду, ее избили и бросили на растерзание ненасытной, дышащей радиацией природе. Сердце у Люси сжалось от горя.

Они вот-вот умрут, и никто никогда не узнает, что с ними стало. Никто никогда не найдет их тел. Люси мысленно взмолилась: пусть только все это кончится быстро, пусть только будет не больно.

А Шарко, чьи голые руки свело от холода и веревок, обернулся к их палачу:

— Не делайте этого.

Гигант молча развернул его лицом к озеру, нажал комиссару на плечо, вынуждая встать на колени, снял перчатки.

Люси, наблюдавшая за его действиями, окаменела, но Франк быстро сказал ей:

— Отойди немного от берега и не позволяй поставить себя на колени. Мне нужно всего несколько секунд. Давай-давай действуй!

Михаил изо всех сил пнул его в бок тяжелым ботинком, заставляя умолкнуть, Шарко со стоном повалился на землю. Люси стиснула зубы и попятилась от берега озера:

— Если ты собираешься стрелять, сукин сын, тебе придется смотреть мне в глаза!

Водитель, оскалившись, выкрикнул, будто выплюнул, непонятные слова и двинулся с порочной улыбкой к Люси. Схватил ее за волосы, резко потянул к себе… Но стоило ему отвернуться от Шарко, тот наклонил голову вперед и, расставив руки так, словно сейчас обнимет мучителя, ринулся к нему. Макушка комиссара угодила прямо в солнечное сплетение палача, гигант взвыл, и мужчины покатились по земле. Великан был сильнее, ему довольно быстро удалось высвободиться, и он оказался сверху. Яростно рыча, он вытащил пистолет и стал медленно приближать дуло к лицу противника — палец на спусковом крючке.

Люси, хотя и была связана, рванулась, подстегиваемая злостью, к ним и рухнула на них обоих.

Прогремел выстрел. Одинокий: эха здесь не было, не было ни малейшего отзвука. Только вдали сорвались со своих мест и взлетели в воздух птицы.

Три тела оставались неподвижны, будто время остановилось.

Первой приподнялась Люси, еще оглушенная выстрелом.

Шарко под ней не шевельнулся.

— Нет!!!

Комиссар открыл глаза и оттолкнул в сторону тяжелое тело. Колосс скривился от боли, кусок рукава его куртки, ближе к плечу, был вырван.

Франк поднял пистолет, прицелился и, покосившись на Люси, спросил:

— Ты в порядке?

Люси плакала. Шарко как следует врезал рукояткой оружия шоферу по лицу и сразу же приставил ему дуло к виску. Жилы на шее комиссара набухли, он был готов выстрелить:

— Сейчас я отправлю тебя в ад!

— Не стреляй! — закричала Люси. — Если ты его убьешь, мы, наверное, никогда не узнаем, куда увозили детей!

Полицейский тяжело дышал, ему было не до размышлений о будущем, но голос Люси его отрезвил.

Комиссар поднялся на ноги, не сводя глаз с того, кто отныне стал их заложником, зашел за спину Люси и развязал ей руки.

— Пошли отсюда, — сказала она.

Шарко выстрелил в воздух — пусть Владимир думает, что их казнь состоялась, — и отдал пистолет Люси:

— Если пошевелится — стреляй.

Потом он стащил с великана куртку, сорвал с глаз очки и прочно связал ему руки теми веревками, которыми совсем еще недавно был связан сам.

— Тебя только оцарапало, сволочь! Похоже, ты родился в сорочке.

Пинками заставив водителя встать, комиссар грубо толкнул его в спину — двигайся, мол, — и протянул куртку Люси:

— Держи.

— А ты?

— Обо мне не беспокойся.

Энебель надела огромную, не по росту, куртку с капюшоном, и они почти бегом направились к дороге. Михаил трусил рядом на поводке, как послушная собака. Стало совсем темно, ночь накрыла мертвую Чернобыльскую электростанцию своими ледяными крыльями. Воздух отсырел, на небе замерцали первые звезды… тоже ведь сгустки энергии…

Шарко на мгновение остановился, чтобы заправить под капюшон волосы подруги, и, посмотрев на ее пальцы, увидел на них кровь:

— Ты ранена!

Люси поднесла руку к голове:

— Да ну… пройдет…

Комиссар еще ускорил шаг.

— Само не пройдет. Нам надо как можно скорее добраться до больницы. Из-за этой раны… и из-за радиоактивности.

Они переглянулись, в глазах обоих была тревога. Оба были уверены, что нахватали доз, — но сколько нахватали?

Люси двигалась с трудом: куртка со свинцовыми прокладками весила тонну, в голове пульсировала боль, с утра во рту и маковой росинки не было, — но она находила в себе силы идти дальше. Она упорно шла и шла за этим человеком, которого любила, как никого на свете, за человеком, который ее спас. Человеком, которому она обязана всем.

Они добрались до тропы, по которой пришли к озеру.

Фургон был на прежнем месте.

— Не отпускай его ни на секунду, Люси!

Пока Люси держала великана на поводке и под прицелом, комиссар прорвался через кустарники и бросился к машине, которая стояла метрах в десяти от них.

Сразу же заурчал мотор, но полицейский удвоил скорость и подбежал к дверце еще до того, как Владимир успел включить задний ход. Шарко резко дернул дверцу, скинул переводчика с сиденья и уложил на землю, придерживая коленом. Подошла Люси, прикрикнула на гиганта. Тот понял приказ и сел на землю в нескольких метрах от Владимира: руки за спиной, ноги в стороны.

— Куда этот фургон возит радиоактивные отходы? Ну, говори! — потребовал Шарко.

Переводчик шумно проглотил слюну, губы его дрожали.

— Вы полицейские, вы не имеете права…

Шарко схватил его за горло и нажал:

— Хочешь проверить?

Владимир захрипел, а когда комиссар ослабил хватку, сплюнул.

— Ну что, теперь будешь говорить? Слушаю.

— Возит… возит в Озёрск.

Шарко быстро оглянулся на Люси. Она, морщась, трогала пальцами затылок.

— А что там делается, в этом Озёрске?

— Не знаю, клянусь, клянусь вам, не знаю! Вроде бы там и есть-то только заброшенные военные комплексы и радиоактивные отходы, больше ничего.

Полицейский кивнул в сторону связанного гиганта:

— У него спроси.

Владимир повиновался. Бородач не хотел отвечать, но Люси врезала ему рукояткой пистолета по царапине от пули, он взревел и в конце концов заговорил.

— Он сказал, что на месте его всегда встречает Леонид Яблоков, — перевел Владимир.

— Кто это такой?

Вопрос — ответ — перевод.

— Начальник Центра временного складирования и захоронения радиоактивных отходов, который называется «Маяк-четыре»[76].

— Другие водители тоже замешаны в их дела?

— Говорит, что нет.

— Что еще он знает? Зачем Шеффер похищает детей? Почему он так интересуется процентным содержанием цезия в организме каждого ребенка?

Шарко снова сдавил пальцами шею Владимира, тот чуть не плакал.

— Да не знает он! Он, как и я сам, только звено в цепи. Я работаю на ассоциацию, Михаил перевозит радиоактивные отходы и выполняет по контрактам отдельные поручения.

— Ага, например, отправляет людей на тот свет! Кто еще ваши сообщники в ассоциации?

— Никто. Шеффер всегда обращался прямо к нам.

Шарко расстрелял его взглядом и повернулся к Люси:

— Что будем с ними делать?

Люси прочитала в глазах комиссара решимость, умноженную желанием оставить от этих людей мокрое место, и спокойно ответила:

— Передадим властям и правосудию. Как только вернется сеть, позвоним Белланже, пусть он свяжется с Арно Лашери и еще с этим… с полицейским из Москвы, Андреем Александровым. Поехали, Франк.

Комиссар, словно только и ждал разрешения, схватил Владимира за воротник, с силой оторвал от земли, связал, засунул обоих пленников в кузов фургона, сел с ними рядом. Люси тем временем устроилась на переднем сиденье у руля.

Заурчал двигатель, но машина не сдвинулась с места.

Шарко забеспокоился, постучал в стенку:

— Люси, ты в порядке?

Она молчала.

Франк спрыгнул на землю, добежал до дверцы кабины, отодвинул, заглянул.

Люси лежала головой на руле. Без сознания.

66

На четвертом этаже дома 36 по набережной Орфевр было почти пусто: с середины дня полицейские стали уходить домой, к семьям. Желали коллегам веселого Рождества, прощались, оставляли на потом не самые горящие дела — и уходили, причем больше половины офицеров намеревались вернуться только после Нового года.

Однако кое-где лампы на рабочих столах горели, в том числе и в комнате бригады Белланже. Впрочем, лампа здесь горела только одна: руководитель группы, подумав, решил в конце концов отпустить лейтенантов Робийяра и Леваллуа. Ребята работали как ненормальные с самого начала расследования, сутками не бывали дома, он не мог лишить их Рождества с семьей — вот и остался куковать перед включенным компьютером в одиночестве.

Правда, и его ждали к накрытому столу — ждала компания старых друзей, таких же закоренелых холостяков, как он сам. Никому их них пока не удалось найти родственную душу, и все они — за нехваткой времени — пользовались понемножку услугами сайтов знакомств…

Но нет, сегодня он опять не придет на традиционный сбор, снова не сможет с ними увидеться. Не до праздников.

Час назад Шарко позвонил из какой-то киевской больницы, сказал, что Люси хлопнулась в обморок и теперь ей будут делать кучу анализов.

Хм… Может, после того, что ему рассказал Шарк, все-таки не стоило отпускать подчиненных… Франк только что передал украинской полиции двух людей, впрямую и очень плотно замешанных в их деле; труп Валери Дюпре обнаружен в радиоактивных водах ближайшего к атомной станции озера; развалины советских лабораторий использовались как тюрьма для детей, которых потом перевозили в машине с радиоактивными отходами на Урал…

Хуже бреда не придумаешь.

А сам комиссар французской полиции сидит в это самое время в посольстве Франции на Украине, пытаясь разобраться в ситуации на месте. Со стороны России и Интерпола во всем этом участвуют Арно Лашери и майор Андрей Александров, которые занимаются сейчас подготовкой приезда двух парижских полицейских в Москву и помощью в поисках, а то и в задержании Дассонвиля и Шеффера.

Если, конечно, состояние Люси это позволит, если с ней не случилось ничего особенно плохого.

И надо же было, чтобы весь этот бардак выпал на самый что ни на есть неподходящий день…

В ожидании, пока позвонит Микаэль Ланглуа из биологической лаборатории научной полиции, Белланже продолжал сопоставлять одни сведения, полученные из телефонных звонков, с другими, и его преследовало ощущение, что это никогда не кончится. Еще десять лет такой жизни — и от него останется только тень.

В эту ночь ему не удастся выпить, не удастся отпраздновать Рождество, он так и будет сидеть взаперти здесь, в этих стенах со столетней историей. Образ жизни, из-за которого пошли прахом все надежды Никола на любовь, но куда же от него денешься…

Работа двадцать четыре часа в сутки — вот как это называется.

Телефон снова зазвонил. Биолог!

— Да, Микаэль, слушаю. Я ждал твоего звонка.

— Привет, Никола! Я сейчас в доме Шеффера, точнее — в его подвале.

У Белланже глаза полезли на лоб.

— Зачем тебя туда понесло в такое время? Будут же…

— Не волнуйся, ничего не будет, мне разрешили. Понесло, потому что я непременно должен был кое-что проверить, прежде чем начну праздновать. И у меня тут такие открытия… мало сказать, открытия!

По голосу было понятно, что Ланглуа сильно возбужден. Белланже переключил мобильник на громкую связь, положил перед собой на стол:

— Давай рассказывай!

— Рассказываю. Только попробуем по порядку, да? Сначала насчет гидр. Все они радиоактивны, уровень — от пятисот до двух тысяч беккерелей на килограмм, в зависимости от аквариума: чем правее стоит аквариум — тут, у Шеффера, — тем выше уровень радиоактивности.

Белланже вспомнил о татуировках на телах детей и прервал рассказ биолога:

— Погоди. Говоришь, этих гидр сделали радиоактивными? А зачем?

— Думаю, это станет понятно, когда ты узнаешь обо всем остальном. Значит, дальше. Сегодня днем пришли результаты анализа кусочков, найденных в морозильнике. Конечно, сочельник не лучший момент говорить об этом, но…

— Мало ли что не лучший, надо — значит надо. Продолжай.

— В каждом маленьком пакетике содержится образец какой-либо части человеческого тела, какой-нибудь ткани. Какой хочешь: кусочек сердца, печени, почки, мозга, костей разного типа… есть фрагменты желез, семенников, кожи… Комплект дает почти полное представление о нашем организме.

Белланже поерзал в кресле, провел рукой по лбу:

— Образцы брали у живых людей?

— Да, у живых или, может быть, только что умерших: ни малейших следов разложения, скорее, наоборот. Кстати, эти частички были не просто заморожены, а быстро заморожены.

— Какая разница?

— А вот какая: в этом случае температура снижается куда быстрее, чем при обычной заморозке, и скорее достигает нужного уровня — примерно от минус сорока до минус шестидесяти градусов. Быстрое замораживание применяется в промышленности, потому что благодаря ему продукция дольше и лучше сохраняется.

Усталый донельзя Белланже потер виски. Вот бы сейчас лечь, но куда там…

— Так Шеффер-то зачем использовал быструю заморозку?

— Начинать надо с другого вопроса: зачем ему понадобилось замораживать разные части человеческого тела? С какой целью? Ты, как и я, знаешь, что человек в основном состоит из воды. Обычно за то время, пока тело переходит от температуры окружающей среды к быстрой заморозке, везде в организме образуются кристаллики льда. Их меньше, чем при обычном, классическом замораживании, но все же концентрация вполне внушительна. А тут… образцы совершенно гладкие, будто их воском покрыли. Я рассматривал их в лупу: ни на поверхности, ни внутри ткани — ни единого кристаллика!

— Но разве можно избежать образования льда? Как?

— Опять-таки в нормальных условиях — никак. В организмах некоторых антарктических рыб естественным образом вырабатываются определенные белки-«антифризы», которые не дают крови застыть, поэтому они спокойненько живут себе при низких температурах. Но там-то речь всего лишь о минус двух-четырех по Цельсию, а в нашем случае потребовалась бы мгновенная заморозка, какой просто не бывает.

— Ты сказал «в нормальных условиях»…

— Ну да, в нормальных. А теперь… ты прочно сидишь?.. Тогда слушай: я обнаружил, что во всех этих образцах человеческой ткани тоже содержится цезий-137. При пересчете на килограмм веса получается где-то в районе тысячи трехсот беккерелей.

Белланже вздохнул:

— Опять эти тысяча триста… У детей, которых привозит во Францию ассоциация, примерно столько же. И у нашего парнишки из кретейской больницы было тысяча четыреста на кило.

— Любопытное совпадение, верно? Ну и насколько я смог разобраться, именно эти самые беккерели, попав в клетки, мешают находящейся в ней воде замерзать при резком снижении температуры, понимаешь? Они словно бы разбивают лед. Да! Надо еще знать, что цезий-137 испускает бета– и гамма-излучение, а эти бета– и гамма-частицы обладают очень сильной энергией, они способны пронизывать весь организм и выходить наружу. В общем, радиоизотопы — идеальное средство для того, чтобы разрушать кристаллы, и к тому же радиоактивное излучение не зависит от температуры окружающей среды, то есть процесс идет постоянно, даже при самых низких температурах. — Ланглуа откашлялся и чихнул. — Прости, представляешь, подцепил какую-то чертову простуду… И еще. Ты помни: все, что я тебе говорю, пока только гипотеза, сам я сроду ни о чем подобном не слыхал, и, насколько мне известно, исследованием связи между быстрой заморозкой и радиоактивностью никто в научном мире не занимается.

— А зачем их разрушать-то, эти кристаллы? В чем смысл?

— Смысл? Что происходит с камнем, если во все его трещинки попадает вода, а потом он замерзает?

— Камень раскалывается.

— Вот-вот, и раскалывается как раз из-за этих кристаллов. Значит, помешай мы им образоваться, камень не раскололся бы, так? Ну и если приложить это к процессам в человеческом теле…

— …можно не дать полопаться замороженным клеткам.

Белланже замолчал, чувствуя, что взволнован куда больше, чем несколько минут назад. Пришедшая ему в голову чудовищная мысль постепенно обретала форму.

Мысль, с которой он никак не мог смириться.

Нечто непостижимое.

Биолог помешал ему размышлять дальше:

— Поняв это и подумав, что Шеффер, похоже, сделал выдающееся открытие, я отправился к Фабрису Люнару, нашему химику, специализирующемуся на органических реакциях, и спросил его мнения на этот счет. Подоспел вовремя: Фабрис как раз перед тем нашел очень интересную информацию об Аррениусе, ученом с фотографии — той, где Эйнштейн и Мария Кюри.

Белланже полез в лежавшую перед ним на столе папку с делом и вытащил снимок, на котором трое выдающихся ученых сидели за большим столом. Эйнштейн, Мария Кюри, Аррениус… Провел пальцем по их лицам — ученые хмуро смотрели в объектив.

А Микаэль между тем продолжал:

— Так вот, значит, Люнар откопал научную документацию, имеющую отношение к открытиям Аррениуса, сделанным в то время, когда этот шведский физикохимик бурил в Исландии скважины и брал пробы льда. Судя по тому, что Фабрис прочитал, ученый нашел тогда вблизи одного из вулканов вмерзшую в лед гидру, причем образец с гидрой был взят с глубины, где возраст льда составлял больше восьмисот лет. Аррениус исследовал лед, обнаружил в его составе сернистый водород и частицы радиоактивной вулканической породы, но… но на этом остановился.

— Как это «остановился»?

— Странно, конечно, но после этого не нашлось ни единого документа, ни единого результата — будто Аррениус перестал что бы то ни было записывать.

— Записей не нашлось, потому что он продолжал их в той таинственной тетрадке…

— Да, скорее всего, так. Должно быть, он сделал выдающееся открытие. Выдающееся и основополагающее. И кажется, я теперь знаю, в чем оно состоит, Никола.

Белланже еще больше сосредоточился:

— Заинтриговал…

— Мне сразу пришли на ум крошечные гидры из аквариумов в подвале Шеффера. Потому я в его подвал и пошел — хотелось кое-что проверить самому. Я взял по три облученных гидры из каждого аквариума, положил их в полиэтиленовые пакетики, засунул в морозилку, надписав на каждом пакетике уровень зараженности, подождал часок, вынул пакетики и оставил размораживаться. Правда, ускорил процесс, пользуясь обычным феном, которым сушат волосы.

Белланже встал, повернулся к окну, постоял там, вцепившись руками в батарею и глядя на ночные огни. Он всегда любил рождественские праздники, особенно если шел снег. Улицы выглядели такими прекрасными, люди — такими счастливыми, такими нарядными… Смотришь — и забываешь о рутине. О преступлениях, о тьме, которая им сопутствует…

Он тяжело вздохнул, ему было сейчас так плохо.

Потому что он вроде бы понял.

И то, что дальше сказал Микаэль, подтвердило его догадку.

— Сколь бы невероятно это ни показалось, гидры, у которых был самый высокий уровень радиоактивности, вскоре начали шевелиться, Никола! Они были… они остались живы, но, пока эти гидры находились в морозилке, время для них остановилось! Вот они сейчас передо мной — в своем аквариуме: живехонькие и в отличной, как говорится, форме. Думаю, именно это Аррениус случайно и открыл, думаю, та пролежавшая восемьсот лет во льду гидра, которую он отогрел, ожила. Наверное, он написал об этом в вашей таинственной рукописи, оставил там протоколы своих экспериментов, свои выводы. И гидра, должно быть, так и осталась навсегда символом или… и подопытным животным для тех, кому попала в руки рукопись, в память об открытии Аррениуса. В память о животинке, которая не просто интересовала ученого, а, можно сказать, завораживала. Слушай, ты отдаешь себе отчет в том, что означает это открытие?

Молодой руководитель группы немножко постоял, глядя в пространство, потом, все так же молча, подошел к вешалке, достал из кармана куртки сигарету.

— Спасибо, Микаэль. Пока! Счастливого тебе Рождества!

— Но…

Но Белланже уже отключился.

Он так и не прикурил, так и не сдвинулся с места.

Позже он попробовал связаться с Шарко, и у него ничего не получилось — только и смог, что оставить на автоответчике комиссара сообщение с просьбой позвонить как можно скорее. Домой он не пойдет — надо свести воедино все разветвления дела, которое они расследуют. У него, как и у других — у сотрудников Интерпола и служб внутренней безопасности посольств, — не будет праздника. Не до сочельника, не до Рождества им сегодня.

Капитан полиции сел в кресло поглубже, обхватил голову руками.

Не зря его преследовали лица безымянных детей, лежавших на операционном столе. Теперь он знал, какая судьба их ожидала.

67

— А помнишь, в аэропорту, перед тем как я улетела в Альбукерке, ты пообещал, что в Рождество мы будем есть устриц и пить вино? На самом же деле… сейчас уже восемь вечера, я сижу в пижаме, мы едим черт знает что с черт знает какой посуды, и все это в черт знает какой больнице, где вокруг одни беременные! Я в жизни не видела столько беременных на квадратный метр…

— Это суррогатные матери, в Восточной Европе сейчас модно суррогатное материнство.

Шарко лениво ковырялся вилкой в содержимом своей тарелки. Он только что приехал из посольства, где побеседовал с атташе по внутренней безопасности и начальником киевской полиции.

— Но кухня-то тут хотя бы местная? Вот эти вот… вроде равиолей с пюре и свининой внутри, они — национальное блюдо? Не забудь: мы ведь в лучшей клинике столицы Украины.

— Если и так, все равно надо относиться к этим вроде-равиолям с осторожностью — вдруг радиоактивные?

Они смотрели друг на друга улыбаясь, но улыбки были слабые, неуверенные. Им бы и хотелось пошутить, повалять дурака, а душа не лежала к шуткам. Они оба чуть не погибли, и снова они в больнице, и перед ними подносы непонятно с чем…

Люси распрямилась и все-таки попробовала то, что ей принесли. Она жива, хорошо себя чувствует, а это самое главное. Сканирование мозга не выявило никаких повреждений, осталось дождаться, что покажут результаты анализов крови.

Врачи решили, что обморок был вызван резким падением сахара в крови, умноженным на стресс и усталость. Что же до раны на голове, то не потребовалось даже накладывать швы: перевязали стерильными бинтами, поверх них — эластичными, чтобы повязка лучше держалась, ну и все.

А Шарко вообще отделался шишкой.

— Повязка на башке, хромая нога — я, наверное, смахиваю на Бьорна Борга…[77]

— Даже если и так, то ты куда сексуальнее!

Люси сменила тему и перешла на серьезный тон:

— Ладно, расскажи, что сейчас происходит.

Комиссар включил телефон, выключенный с тех пор, как он вел переговоры в посольстве.

— Украинская сторона еще продолжает допросы, но ситуация потихоньку проясняется.

— Давай подробнее!

— Михаил утверждает, что Шеффер сам пытал и убил Валери Дюпре в том заброшенном здании еще в начале декабря. Как мы и предполагали, журналистка хотела вызволить ребенка из блокгауза, но во время побега водитель фургона ее поймал. Мальчика он больше никогда уже не видел, зато Валери схватил, запер в комнате с матрасом и известил об этом Шеффера. Говорит, когда ученый вошел и увидел пленницу, он прямо-таки взбесился. Мы-то с тобой знаем почему: небось сразу понял, зачем Валери крутила с ним роман и откуда взялось сообщение в «Фигаро», осознал масштабы ее предательства.

Люси никак не могла избавиться от преследовавшей ее картинки: затончик, обнаженное тело Валери среди корней в радиоактивных водах озера, руки и ноги, объеденные громадными уродливыми рыбинами… Ей страшно было представить, какие муки выпали на долю этой несчастной, запертой в жутком строении посреди дикого леса.

— Они забрали у Валери мобильный, — продолжал Шарко, — нашли в списке часто повторяющихся вызовов телефон Кристофа Гамблена и пытали ее до тех пор, пока она не призналась, что вела расследование с ним на пару. Так Шеффер и Дассонвиль на него и вышли.

— Печальная участь Гамблена нам известна: тоже пытки и смерть в морозильнике на собственной кухне… Под пытками журналист сказал, что напал на след серийного убийцы, который экспериментировал с анабиозом, стало быть, читал рукопись. Дассонвиль заморозил Гамблена насмерть, дав перед тем выпить святой воды. Я ничего не понимаю в религиозных делах, но, похоже, Дассонвиль хотел… хотел облегчить своей жертве встречу со смертью. Ведь точно то же он проделал со своими братьями-монахами, прежде чем их сжечь. Этот тип в рясе — настоящий дьявол!

— Ну да, мы уже знали, что он такой… А потом парочка негодяев решила убрать Агонла и всех, кто имел хоть какое-то отношение к проклятой писанине, пусть даже в малейшей степени. — Шарко ненадолго задумался. — Михаил и Владимир продолжают утверждать, что ничего и знать не знают об истинной деятельности Шеффера и его фонда. Переводчик отбирал и похищал детей, водитель под руководством Шеффера делал им татуировки, потом отвозил на Урал в фургоне с радиоактивными отходами. Шеффер за это щедро платил обоим. На сегодняшний день известно, что за десять лет им было использовано для опытов четырнадцать мальчиков.

— Четырнадцать! Ужас-то какой!

— И это только верхушка айсберга. По словам Михаила, в то время, когда Шеффер вместе со своим фондом находился на территории России, доктор сам занимался русскими детьми, зараженными радиацией, — искать другие пути ему пришлось уже после того, как его из России прогнали. Тогда он обосновался во Франции, где и нашел удачный способ продолжить свой гибельный промысел.

— Ассоциация?

— Конечно. Он создал ассоциацию и привлек к работе Владимира и Михаила. С тех пор наши милые шофер и переводчик похитили пятерых украинских мальчишек.

— Надеюсь, похитители окончат жизнь за решеткой.

Комиссар стиснул зубы, но преодолел себя и перешел к практической стороне дела:

— Кто-то из посольских уже отправился за машиной, на которой мы ездили к запретной зоне, и вот-вот вернется с нашими вещами. Нам понадобится самая теплая одежда: если все будет хорошо, завтра рано утром, в семь двадцать, мы вылетаем в Челябинск. Вернее, сначала час полета до Москвы, там у нас пересадка, потом из другого аэропорта летим на Урал, в Челябинске приземлимся в двенадцать ноль семь по московскому времени, по местному — в три часа дня. Если к тому времени Интерпол и Белланже все уладят, Арно Лашери привезет в аэропорт двух полицейских, которые вместе с нами полетят на Урал. Если я правильно понял, оба они из местной уголовки, значит делают примерно то же, что мы во Франции. Эти ребята уже связались с челябинской полицией и там, на месте, будут руководить следственными действиями. В общем, нам остается смотреть и ничего не трогать. Меньше всего на свете нашим верхам хочется, чтобы что-нибудь случилось еще и на российской территории.

— Ага, «что-нибудь случилось»! Когда детей уже столько лет похищают!

Шарко обнаружил сообщение Белланже, выслушал его и встал:

— Я на минутку. Поговорю с шефом и вернусь.

Люси отодвинула тарелку. Ей в вену влили столько глюкозы, что есть совсем не хотелось. Она встала, подошла к окну. Увидела какую-то киевскую улицу — пустынную, редкие прохожие явно спешили, наверное к семьям или друзьям, все-таки Рождество…

Рождество, а она одна в этой убогой больничной палате, так далеко от дома. На Люси навалилась хандра, но раскисать было нельзя, и она постаралась собраться, обдумывая итоги их расследования: те, кто проделывал такие ужасы с детьми, кто виновен в стольких смертях, скоро за это заплатят, пожизненное заключение им гарантировано.

В конце концов, может быть, это самый лучший рождественский подарок!

В палату вошел ее лечащий врач — молодой, лет тридцати, брюнет — и, улыбаясь, заговорил с ней на вполне приличном английском:

— Результаты обследования удовлетворительные, вы проведете здесь ночь, а завтра утром, как и предполагалось, мы вас выпишем.

— Отлично, — ответила Люси, тоже с улыбкой. — Только не просто утром, а совсем рано утром.

Доктор, поглядывая на пациентку краешком глаза, что-то записал в истории болезни.

— Советую вам в течение нескольких ближайших недель больше отдыхать, так будет лучше для ребенка.

Люси схватилась за спинку кровати. Она подумала, что не расслышала или недопоняла, нахмурилась:

— Ребенка? Вы сказали «для ребенка»?

— Да.

— То есть вы считаете…

Руки-ноги у нее задрожали, она не находила слов.

Врач заулыбался еще шире:

— А вы что, не знали?

Люси поднесла ладони к пылающим щекам, покачала головой. На глазах ее выступили слезы. Доктор подошел к ней и осторожно усадил на постель:

— Мне кажется, это для вас хорошая новость?

— А вы… вы уверены? Вы совершенно уверены?

Врач кивнул:

— В вашей моче, как и в крови, обнаружено такое количество ХГЧ[78], что никаких сомнений быть не может. Гормон сейчас на максимуме, стало быть теоретически у вас идет восьмая неделя беременности. Вот, кстати, и главная причина вашего обморока.

Люси показалось, что сейчас она потеряет сознание снова.

— Восемь… восемь недель? Как такое возможно? Тесты не показывали, и… и месячные в прошлом месяце приходили, и я…

— Не стоит так уж верить тестам, которые продаются в аптеке, — только анализ крови дает точный ответ. Что же до небольшого кровотечения, которое вы приняли за месячные, то и такое случается.

Люси больше не слушала, она никак не могла поверить, она еще несколько раз переспросила врача, убежден ли он в том, что говорит, но врач не сердился, терпеливо отвечал на все вопросы, а потом добавил:

— Советую вам быть очень внимательной к своей беременности, прежде всего с медицинской точки зрения. Вы получили довольно большую дозу радиации за короткое время: если распределить это на год, то окажется почти вдвое больше допустимого. Плод тоже подвергся облучению.

Лицо Люси мигом омрачилось.

— Вы хотите сказать, моей малютке грозит опасность?

— Нет-нет, не тревожьтесь. Действительно опасной стала бы доза в пять раз больше допустимой. Тем не менее рисковать не стоит. Я все напишу в эпикризе, но скажу и на словах: вам следует избегать, насколько возможно, любого ионизирующего излучения, будь то от сканеров, рентгеновских аппаратов или еще чего-то, что способно увеличить полученную вами дозу. И к Чернобылю больше не приближайтесь. — Врач встал. — Пока все показатели для беременности благоприятны: в моче ни сахара, ни белка, ни малейших признаков дефицита каких-либо элементов, никаких симптомов болезни крови. Я уверен, что все будет хорошо.

Оставшись одна, Люси расплакалась от радости.

У нее в животе — ребенок! Крохотное существо, о котором она так мечтала, которого хотела больше всего на свете, затаилось там и развивается потихоньку уже почти два месяца.

Войдя в палату, Шарко решил, что случилось что-то серьезное, и с порога бросился к подруге:

— Что с тобой? Что сказал доктор? Почему ты плачешь?

— Я беременна, Франк! Почти восемь недель! Видишь, я же говорила! Я знала, что так будет! В канун Рождества!

Шарко замер на месте и несколько секунд простоял неподвижно, будто оглушенный. Люси сама подбежала к нему, прижалась изо всех сил, крепко обхватила руками:

— Ты слышишь, слышишь, ты понимаешь, что случилось? Нам удалось! У нас ребенок…

Комиссар никак не мог понять. Восемь недель? Да как же так? Разве это возможно? Он больше трех месяцев ходит по врачам, и больше трех месяцев ему говорят, что его сперматозоиды вялые, малоподвижные, что с такими — никакой надежды. Неужели все они ошибались и надежда — маленькая, совсем малюсенькая — оправдалась? Неужели у них все получилось?

— Люси, я…

Мне надо тебе сказать… То, что я сейчас от тебя услышал, невозможно… Нет-нет, возможно, но…

В конце концов радость заглушила все остальные мысли и переживания, и он тоже дал волю чувствам. Глаза его наполнились слезами. Значит, все-таки сбылось, значит, он снова будет папой. Он, Шарко, — папа… Ох, как странно, просто невероятно… Он увидел себя подходящим к колыбельке, увидел, как сидит посреди ночи у детской кроватки с теплой бутылочкой в руках… Он слышал звуки, те самые звуки…

В нем вспыхнуло еще более острое, чем обычно, желание защитить, уберечь Люси.

С ней ничего не должно случиться!

А что будет, когда они вернутся в Париж? Ад ведь может начаться снова. Шарко пытался подавить в себе тревоги, прогнать мысли об ужасах, о которых рассказал ему Белланже, продлить минуты счастья.

— Прямо с этого вечера мы должны думать только о ребенке, — сказал он. — Я возьму тебя с собой в Челябинск, но в Озёрск ты не поедешь, останешься в гостинице, в тепле, и подождешь меня там, договорились? В Озёрске может быть опасно, там тоже кругом радиация, и нам не стоит рисковать.

Люси, чуть помедлив, согласилась.

— Ладно, — ответила она.

А ведь несколько часов назад она даже и подумать не могла бы, что так ответит!

Они снова обнялись. Шарко уткнулся лицом в шею подруги:

— Люси, мне нужно еще кое-что узнать…

— Ну?

Он замолчал, замолчал надолго.

— Что, Франк?

— Поклянись, что ты никогда мне не изменяла. Что этот ребенок — точно мой.

Люси отстранилась, посмотрела на него. Она никогда не видела, чтобы Франк плакал, так плакал…

— Господи, да как тебе такое в голову могло прийти? Конечно же нет, я никогда тебе не изменяла! И конечно же ребенок — точно твой. Совершенно точно. — Она улыбалась ему, улыбалась искренне, и по ее щекам тоже катились слезы. — Вся наша жизнь теперь изменится, Франк. Изменится к лучшему. Обещаю тебе! — Она потянулась к любимому, поцеловала в губы. — Рождество на пороге, мой ненаглядный. Я не сумела подарить тебе то, что хотелось, но это еще лучше!

68

За несколько часов в мыслях Люси образовалась полная сумятица.

Самолет уже оторвался от киевской земли, а она не могла сосредоточиться на расследовании — думала только о ребенке. Восемь недель — так мало и так много сразу. Бо́льшая часть органов малыша успела сформироваться, он уже двенадцать миллиметров в длину и весит целых полтора грамма, она знает! Но ведь возможен выкидыш! Нет-нет, никаких больше стрессов и никаких перегрузок. Во Франции она первым делом пойдет к врачу, за ней будут наблюдать, она сделает все, примет все меры предосторожности, чтобы доносить ребенка. Пусть ей дадут внеочередной отпуск… или лучше отпуск на год, как предлагал Франк? А почему бы и нет, в конце-то концов?

Комиссар, сидевший рядом с подругой, не мог полностью разделять ее радостей и забот, она это чувствовала, но не обижалась. Разве Франк способен безмятежно радоваться, когда такое происходит в России и, главное, во Франции? Когда этот психопат везде следует за ними по пятам… Вроде бы и он сейчас не в Париже: судя по последним новостям, ребята, круглосуточно дежурящие у дома Шарко, ни разу никого поблизости не заметили. Ну и как сохранять в себе эйфорию, связанную с беременностью, единственным светлым лучиком в кромешной тьме? Что будет, когда они вернутся домой? Это ведь так страшно, когда на тебя охотится убийца! Люси нахмурилась, положила руки на живот, закрыла глаза. Рождество… Хорошо бы этот полет никогда не кончался, летели бы себе и летели, не приземляясь…

Международный аэропорт Домодедово в Москве. 25 декабря 2011 года. Температура минус восемь, небо ясное.

«Боинг-737», принадлежавший компании «Авіалінії України», встал на свое место и выпустил на волю толпу людей в шапках, которые мигом разбежались кто куда. Французских полицейских прямо у таможни ожидал Арно Лашери. Его присутствие упростило переговоры, связанные с международным следственным поручением и передвижениями коллег по российской земле.

Как только все проблемы были решены, Шарко обнялся со старым знакомым:

— Слушай, а мы ведь, небось, лет пятнадцать не виделись? И кто бы мог подумать, что встретимся?

— Особенно при таких обстоятельствах, — кивнул Лашери. — Ты как — все еще пашешь на уголовку?

— Еще как пашу!

Шарко показал на Люси:

— Знакомься, лейтенант Энебель. Коллега и… и подруга.

Лашери улыбнулся. Этот бывший полицейский, когда-то работавший «на земле», был чуть постарше Франка, но в глазах старого приятеля оставался все таким же: грубоватые черты лица, стрижка ежиком, глубокий пристальный взгляд, унаследованный от далеких корсиканских предков.

— Очень приятно. И веселого Рождества, несмотря ни на какие обстоятельства!

Разговаривая с Лашери, Люси и Франк взяли свой багаж и двинулись к выходу. На улице их сразу пробрало до костей: воздух оказался сухим и очень холодным. Арно надел подбитую мехом шапку.

— В аэропорту Быково, куда мы сейчас отправимся[79], вам тоже надо будет купить такие. И еще перчатки на меху. В Челябинске сейчас, должно быть, еще градусов на десять или пятнадцать холоднее, легко себе представить, что это за кошмар!

— Ладно, купим. Но лейтенант Энебель останется в отеле, у нее… небольшие проблемы со здоровьем.

— Надеюсь, ничего серьезного?

Люси сдвинула шапочку, показала бинты:

— Вот, видите… но это скоро пройдет…

Они сели в черный «Мерседес-S320», поджидавший их у выхода из здания аэропорта. Дипломатические номера, бронированные дверцы — в общем, полный набор. Лашери предложил Люси место рядом с водителем, а сам, пропустив вперед Шарко, устроился на заднем сиденье.

— Отсюда до аэропорта Быково километров пятьдесят, — сказал он. — Там нас ждут Андрей Александров и Николай Лебедев. К сожалению, наш маршрут далек от типичного туристического — мы оставляем Москву километрах в сорока, даже побольше.

— Да мы уже привыкли везде ездить и ничего ни в одной стране не видеть, — улыбнулась Люси, глянув на собеседника в зеркало заднего вида.

— В любом случае, надеюсь, вы еще побываете в России при других обстоятельствах. Заснеженная и украшенная к Новому году Красная площадь стоит того, чтобы ради нее даже и специально прилететь в Москву.

Машина тронулась, и Арно сразу же приступил к делу:

— Думаю, ваше расследование вывело нас всех на крупного, очень крупного зверя. — Лашери снял шапку и перчатки, достал из портфеля фотографию, протянул Шарко. — Это Леонид Яблоков. Он стоит во главе бригады из двух десятков рабочих «Маяка-четыре», расположенного, если ехать по шоссе, километра за четыре до Озёрска. Именно Яблоков занимается приемом, складированием и хранением радиоактивных отходов.

Комиссар, сдвинув брови, всмотрелся в снимок, потом передал его Люси. Яблоков оказался лысым, со слегка оттопыренными ушами и не слишком приветливым взглядом. Одет он был в черный костюм типично советского покроя.

— А я ведь уже видел этого человека, — сказал Шарко. — На фотографии в кабинете Шеффера, где американец снят вместе со всей своей русской командой конца девяностых — той, которая работала в его фонде.

— Точно! — подтвердил Арно. — Яблоков сотрудничал с ними с тысяча девятьсот девяносто девятого года по две тысячи третий. Мы покопали и кое-что нашли про этого типа. Физик, доктор наук, защитил диссертацию по сверхнизким температурам в начале восьмидесятых. До девяносто восьмого работал в лаборатории космических исследований — естественно, более чем засекреченной. Специализировался по криогенной технике и занимался созданием условий для длительных полетов в космос.

Криогенная техника… Знакомые Шарко слова.

— Сейчас французские журналисты много пишут о завоевании русскими космоса, о том, что русским хотелось бы отправлять людей в дальний космос, но пока ничего не говорится о том, как это сделать. Криогеника могла бы стать отличным решением проблемы. Может быть, Яблокову удалось заморозить людей, чтобы отправить их в путешествие, — как, Арно?

— Насчет этого ничего не известно. Зато известно совершенно точно, что профессиональная ошибка Яблокова стоила жизни одному из сотрудников лаборатории, где он работал. Ну и его уволили.

Люси обернулась к ним, стараясь не пропустить ни слова из разговора, а Шарко, тот просто ловил на лету любую информацию.

А Лашери продолжал рассказ:

— После увольнения Яблоков, используя ассоциацию, переключился на гуманитарную деятельность. Он ездил в зону, изучал все, что связано с радиоактивностью, его часто видели среди детей рядом с Шеффером. — Атташе показал еще несколько снимков, подтверждавших его слова. — А вот эта женщина — она работала в фонде в первые два года его существования.

И эту женщину Шарко видел на снимке в кабинете Шеффера! Усталое лицо в морщинах, темные глаза, во взгляде — воля и решимость.

— Кто это?

— Ольга Грибова. Сейчас ей шестьдесят восемь лет. Санитарный врач, профессор. В свое время Грибова занималась последствиями катастрофы в Чернобыле с медико-санитарной точки зрения, консультировала политиков по вопросам защиты от радиации. За два года до того, как фонд из-за политики вытурили с российской территории, она бросила гуманитарную деятельность и стала министром радиационной и экологической безопасности Челябинской области[80].

— Челябинской… — повторил комиссар. — Опять Челябинск. На каждом шагу Челябинск.

— Пост, надо сказать, она заняла незавидный. Окрестности города Озёрска, который в ста километрах от Челябинска, — одна из самых загрязненных зон планеты. Если Чернобыль — проблема, то Озёрск — ПРОБЛЕМА, понимаешь? Это настоящая помойка под открытым небом, причем помойка сверхзаразная, сюда привозят радиоактивные отходы из большинства европейских стран, включая Францию. Грибову назначили на министерскую должность, чтобы она нашла решение ПРОБЛЕМЫ, хотя все прекрасно знали, что никакого решения не существует.

Машина выехала на переполненное двухполосное шоссе. Шоссе как шоссе: кроме странных номерных знаков и написанных кириллицей указателей, ничего необычного, сколько видит глаз — только заснеженные деревья с обеих сторон дороги. Люси глянула на водителя — казалось, он высечен из глыбы мрамора — и снова обернулась к собеседникам.

— Ну а теперь, дорогие коллеги, угадайте, кто назначил Леонида Яблокова начальником «Маяка-четыре»? — спросил Лашери.

— Ольга Грибова? — вопросом на вопрос ответил Шарко.

— Вот именно. Всего несколько недель спустя после своего собственного назначения. Несмотря на то что специалист по криогенике Яблоков, по идее, мало что смыслит в радиоактивных отходах. Добавлю еще, что Центр временного складирования и захоронения радиоактивных отходов подчиняется непосредственно министру. «Маяк-четыре» расположили вокруг рудника, где шестьдесят лет назад добывали уран, и сегодня этот рудник стал свалкой всей грязи, от которой какая-нибудь страна хочет избавиться. Район, где находится «Маяк-четыре», справедливо считают одним из самых кошмарных, самых гибельных мест нашей планеты. Никто не хочет туда ехать, и никто не едет, кроме работяг, которые свозят туда отходы в бочках. Ну и отсюда вопрос: какого черта там делают столько лет два бывших сотрудника фонда Шеффера, а?

— И еще один: какого черта туда регулярно летают, взяв туристическую визу, Дассонвиль и Шеффер? — дополнил Шарко. — А главное, что они там делают в настоящий момент?

Лашери посмотрел на Люси, потом на комиссара:

— Затем мы и летим, чтобы узнать. Думаю, вы уже поняли: благодаря делу, которое вы расследуете, мы пришли к выводу, что эта дама-министр и еще несколько высокопоставленных персон в чем-то замешаны. Москва считает, что вашему расследованию необходимо уделить особое внимание. Не только по его природе, но и потому, что все это связано с радиоактивностью.

— Мы в этом не сомневаемся.

— Российская Федерация — это восемь территориальных округов, одиннадцать экономических районов, десятки краев, областей и автономных республик, и везде — свои губернаторы, свои правительства. В общем, сложное у нас дело с точки зрения закона и политики… В Челябинске вам будут тайно помогать офицеры местной полиции, их переводят в прямое подчинение майору Александрову, с которым вы скоро встретитесь. И вот что надо еще сказать: вы поедете на «Маяк-четыре», вы будете искать своих подозреваемых вместе с российской бригадой, но если потребуется вмешательство, то…

— Да, мы знаем правила — действовать будут они, — сказал Шарко.

Атташе протянул им последние снимки — детей на операционном столе, — наверняка те, что прислал ему Белланже или Робийяр электронной почтой.

— Детей, может, и можно перевозить и прятать, но ведь никак не операционные блоки, верно? Если есть что обнаружить в этом мрачном месте, то их люди обнаружат. Дотошнее русского офицера не найти!

Они замолчали. После долгой паузы Лашери сменил тему и стал расспрашивать о новостях французской столицы в целом и дома 36 на Орфевр в частности, о политике Франции в Европе… Между тем показались уже первые указатели, свидетельствующие о близости аэропорта… Арно рассказывал, как ему нравится Москва, ее устройство, ее могущество, ее великолепие, ее обитатели. Он сравнивал людей Запада с персиками, а русских — с апельсинами. С одной стороны, открытые личности, которые здороваются с вами на улице, но только тронь — обнаружишь твердое, хорошо защищенное ядро. С другой — личности, на первый взгляд закрытые, но… но душа под кожурой у них нараспашку, покажешься ты москвичу своим — откроется до самого донышка. Однако Лашери уточнил, что Москва — это не вся Россия, а вся Россия несет на себе бремя своего тяжелого прошлого.

Шофер высадил их перед аэровокзалом, расположенным рядом с шоссе. Быково ничем не напоминало аэропорт, который они покинули час назад. Небольшое старое здание из монолитного бетона, явно не ремонтировавшееся и не перестраивавшееся, а самолеты… Увидев смехотворные размеры некоторых самолетов, Люси запаниковала. Во Франции-то самолет — самое надежное транспортное средство, но, может быть, в России это не так?

Московские полицейские ждали их у стойки регистрации. Атташе посольства познакомил французов с русскими. Андрей Александров и Николай Лебедев оказались довольно молодыми людьми, высокими, одетыми в одинаковую форму цвета хаки: штаны с красными лампасами, теплые, подбитые мехом и стянутые поясом куртки с нашивками (эмблема российской полиции и государственный флаг), ботинки на шнуровке. Шапки оба офицера держали в руке. Шарко подумал, что выглядят они так внушительно, скорее всего, из-за пуленепробиваемых жилетов.

Все пожали друг другу руки. Рукопожатие русских оказалось на редкость крепким: еще чуть-чуть, и пальцы отдавили бы, даже Люси не пощадили. Лашери объяснил, что оба офицера прилично говорят по-английски, и он рассчитывает, что за время полета они расскажут французским коллегам о последних ключевых элементах дела.

В здании аэровокзала торговали всем подряд. Колбаса, черный хлеб, соленые огурцы, сыр… Обменяв евро на рубли, французы отправились в меховой магазин и вышли оттуда приодетыми на русский лад. У спутников это вызвало чуть насмешливые улыбки.

Потом они зарегистрировали багаж, выпили по рюмке водки (все, кроме Люси, которая выбрала чай) и двинулись к терминалу. Полицейские немножко расслабились, обстановка была довольно спокойной. Однако час вылета приближался, Лашери вежливо распрощался со всеми, сказал что-то по-русски офицерам, потом снова повернулся к французам:

— До связи. Удачи вам!

Двадцать минут спустя самолет оторвался от земли и полетел в направлении Уральских гор.

69

Взрыв, россыпь красок…

Никогда, ни в одной поездке Шарко не видел ничего подобного. Россию он неизменно представлял себе угрюмой, серой, будто залитой цементным раствором, равниной, а в действительности оказалось все наоборот. Не отлипая от иллюминатора, он наблюдал процесс появления на земле алмазов: степь, как выяснилось, обладала способностью преобразовывать боковой солнечный свет в мириады искр. А озера с мягкими округлыми очертаниями, а бушующие потоки, а хвойные леса и березовые рощи, которые, казалось, цепляются корнями за склоны заиндевелых гор… Звездно-синий, неистово-белый, все оттенки зеленого, как в джунглях, спорили между собой на этих безмолвных просторах — и так хотелось лечь там, внизу, на спину и неотрывно смотреть в бесконечное небо…

Потом под ними возник большой город — будто раковая опухоль на здоровой ткани. Самолет снижался — заводы обретали пропорции, перспективу. Металлургия, горнодобывающая промышленность, тяжелая… Бывшие военные предприятия заслоняли горизонт, по нескончаемым дорогам нескончаемым потоком двигались грузовики, бульдозеры, тракторы, от них становилось черно в глазах… Тысячи машин разного рода, миллионы единиц вооружения были сделаны здесь для того, чтобы дать отпор врагу.

Когда самолет коснулся земли, Шарко съежился. Вот. Они почти прибыли. Они приблизились вплотную. К концу расследования. К краю света.

В вестибюле аэропорта их поджидали трое мужчин с выправкой оловянных солдатиков, с одинаково невыразительными лицами, с квадратными, туго обтянутыми кожей челюстями. Шарко они напомнили ребят из RAID’а[81], но в версии КГБ. Андрей Александров и Николай Лебедев наскоро всех перезнакомили. Местные не знали ни слова по-английски, потому удовольствовались вежливой улыбкой в адрес комиссара и — так уж и быть — взглянули на Люси.

Русские что-то долго обсуждали, время от времени хлопая друг друга по плечу, после чего Александров направился к Люси, которая чувствовала себя здесь какой-то совсем ничтожной и неуместной.

— Парни рассказали про хороший отель для туристов. Гостиница называется «SMOLINOPARK» и находится на берегу озера Смолино, вдали от промышленной зоны. Это в двадцати пяти километрах отсюда. Там отлично кормят и есть все удобства. Такси может вас туда доставить прямо сейчас.

Чувствуя, что нервы Люси на пределе и она вот-вот взорвется, Шарко поспешил вмешаться.

— Спасибо, прекрасно! — кивнул он в ответ на предложение майора. — А можно нам с коллегой пару минут поговорить наедине? Мы сейчас вернемся.

— Только недолго, пожалуйста.

Александров отошел. Люси смотрела ему вслед нехорошим взглядом:

— Такое ощущение, что эти крутые мачо принимают меня за идиотку! Нет, ты слышал: «прекрасный отель для туристов», «все удобства»… Ты слышал?!

Шарко поправил шапку на голове Люси, убедился, что ее мобильник заряжен:

— Благодаря телефону я всегда буду рядышком, Люси. А для меня главное — чтобы ты не волновалась. Поезжай в отель, отдохни там как следует, позвони матери, скажи, что все в порядке… Думаю, местные знают, что делают.

Люси прижалась к любимому, но на них обоих были такие толстые куртки, что ей почудилось, будто она обнимает Бибендума[82].

— Будь очень осторожен, Франк, никуда не суйся — только наблюдай. Сколько раз ты уже был на краю гибели, тебе мало? Поклянись, что будешь беречь себя!

— Клянусь, милая.

Комиссар проводил ее до такси. Ледяной воздух обжигал открытые участки кожи, не минуя ни единого квадратного сантиметра; все болело как сплошная рана. В теплом салоне машины Люси наконец вздохнула. Александров объяснил водителю, куда ехать. Шарко, последний раз поцеловав подругу, с тяжелым сердцем смотрел вслед удаляющейся машине… и тут зазвонил телефон.

Он с улыбкой глянул на экранчик — нет, «номер не определен».

Комиссар снял перчатку, нажал зеленую стрелку и просунул мобильник между «ухом» шапки и собственным ухом:

— Шарко.

В ответ только дыхание.

Сердце полицейского сжалось, сразу же стало понятно.

Это был он. Убийца Глории.

Комиссар украдкой поглядел на ожидавших его русских и сказал в трубку:

— Я знаю, что это ты, сукин сын.

С той стороны никакой реакции не последовало. Шарко прислушивался, пытаясь уловить хоть какой-нибудь шорох, который мог бы оказаться полезным; он в спешке старался придумать что-то, что могло бы задеть врага за живое, вот… кажется, придумал!

— Ну что, не понимаешь, куда я делся, да? И настолько растерялся, настолько выбит из седла, что не удержался и позвонил? Никак не поймешь моего отсутствия, да? Должен тебе сообщить с глубоким прискорбием, что ты для меня не главное, не центр моего существования. Глория и тогда уже ничего для меня не значила, а ты — тем более.

Трубка по-прежнему молчала. Шарко был убежден, что «собеседник» в конце концов попросту отъединится.

— Похоже, я отравил тебе праздники, да и твою шахматную партию изрядно подпортил, — продолжил комиссар. — Ты с таким трудом все это выстраивал, а я взял да и не явился на свидание.

Теперь комиссар нервно расхаживал по тротуару.

И вдруг в тишине прозвучали два слова:

— Ты врешь.

Полицейский замер на месте. Голос был мужской, приглушенный, словно преследователь Шарко говорил, накрыв микрофон платком.

— Ты врешь, говоря, что Глория ничего для тебя не значила…

Несмотря на то что рука заледенела, он больше не чувствовал холода. Мир вокруг него перестал существовать, все его внимание сконцентрировалось на этом голосе, отделенном от него сейчас тысячами километров. Шарко попытался на ощупь найти кнопку записи разговора, но это оказалось чересчур сложно. Тогда он снова, боясь потерять связь, прижался к трубке ухом и продолжил:

— Может, вру, а может, и нет. Какая разница? Важно, что другие люди, мои коллеги, вот-вот тебя схватят, и я навещу тебя уже тогда, когда ты будешь за решеткой. Это теперь вопрос времени, а у нас с женой времени хватает.

Молчание было долгим, но голос вернулся:

— У меня тоже хватает. Терпение — говорю на случай, если ты сам этого до сих пор не заметил, — одно из моих главных достоинств. Тебя с твоей потаскухой я буду ждать столько, сколько надо…

Шарко едва сдерживался, чтобы не взорваться, не прокричать в трубку: «Я убью тебя, сволочь!»

— …и я буду рядом с вами везде и всегда: в уличной толпе, на станции метро, в автобусе, на любом тротуаре… Ты ведь знаешь, я уже побывал у тебя дома, я и сейчас тут.

Поди пойми, блефует он или нет.

— А в следующий раз я буду с тобой говорить, приставив нож к горлу твоей бабе.

Связь оборвалась.

Шарко застыл на месте с телефоном в руке. Заглянул во входящие, прокручивал замерзшими пальцами список, хотел набрать номер и только тут вспомнил, что тот не удалось определить.

— О черт!

Русские не скрывали нетерпения. Комиссар, еще не вполне пришедший в себя, сел в одну из двух машин, подул на руки, чтобы согреть их.

Кошмар добирался до него и здесь, в России.

— Не надо бы вам снимать перчатки, не снимайте их никогда, — посоветовал Александров, говоривший с заметным акцентом. — На таком морозе достаточно до чего-нибудь дотронуться голой рукой — сразу прилипнешь.

Шарко заверил, что впредь поостережется. Машины тронулись с места и двинулись по шоссе при свете медленно угасающего дня. Трое полицейских, сопровождавшие комиссара, вроде бы с жаром обсуждали расследование, передавали друг другу бумаги, снимки… Шарко, приглядевшись, узнал фотографии Шеффера и начальника «Маяка-4» Леонида Яблокова.

Франк сосредоточился, пытаясь вспомнить разговор с убийцей Глории в малейших подробностях. «…Буду с тобой говорить, приставив нож к горлу твоей бабе». Комиссар совершенно точно вычислил действия психопата: последним ходом в своей шахматной партии он взял бы именно эту фигуру. Люси. И похитил бы ее, как похитил Сюзанну десять лет назад.

Комиссар снова достал мобильный, хотел позвонить Баскезу и рассказать о телефонном разговоре. Да, надо предупредить капитана, — конечно, Рождество на дворе, но что же тут поделаешь… Возможно, люди Баскеза определят, откуда был звонок, тем или иным способом доберутся до этого сумасшедшего, до этого буйнопомешанного. Кошмар надо остановить — иначе как он может вернуться во Францию с Люси? Ему нужна уверенность, что с ней ничего не случится. Ему нужна уверенность, что Люси и их малыш могут ничего больше не бояться.

Комиссар вздрогнул: малыш! Сюзанна, когда ее похитили, тоже была беременна и тоже — восемь недель. Что за зловещее совпадение!

Он начал набирать номер Баскеза, но внезапно остановился.

Уставился на телефон.

Его бросило в дрожь от мысли, которая промелькнула в голове и вызвала цепную реакцию версий. Эффект домино.

Шарко проанализировал ситуацию так и этак.

Все сходится. Вот теперь все сошлось наилучшим образом.

Он закрыл глаза и мысленно поблагодарил небо за свое падение в ледяной горный поток. Именно этот несчастный случай только что помог ему определить, кто убийца.

Все понятно. Господи, теперь ему понятно, кто этот человек, который сеял столько ужаса и столько греха на своем пути.

Комиссар не закончил набор номера Баскеза. Положил телефон в карман и вспомнил слова эксперта-документалиста из научной полиции, когда тот рассказывал о фальшивом паспорте убийцы: «Марианна на водяном знаке нос не в ту сторону повернула! Представляешь, какая глупость! Подделка — ну, прям не подкопаешься, абсолютно все точно — вплоть до двойной прошивки, и вдруг этакий ляп! Настолько же грубая ошибка, как поехать по шоссе в обратном направлении… Но все они, эти ребята, рано или поздно попадаются на такой вот ерунде».

70

Сначала они ехали через замерзшие деревни, эти рассеченные надвое дорогой айсберги цивилизации: ряды деревянных домов с клочками земли, приусадебными участками, домов без водопровода, жители которых зависели от колодцев, питающихся водами больных, зараженных радиацией рек. Потом показались здания покинутых промышленных предприятий — они присосались к пейзажу, будто стальные пиявки. Шарко почудилось, что он попал в постапокалиптический мир, в котором от прежнего остались одни зияющие раны: людей когда-то охватило безумие, а нынче их потомки пожинают плоды.

Дальше дорогу и дорогой-то было не назвать — сплошь обледенелая грязь с лужами, которые темнели по мере того, как солнце склонялось к закату. Серо-черный лед прорезали глубокие следы автомобильных шин: здесь проезжали грузовики и автоколонны, нагруженные ядом. По обеим сторонам дороги, между холмов и взгорий, сколько видит глаз — озера с опасной водой, бледно-голубые, поблескивающие, словно лезвие радиоактивной бритвы. На протяжении десятков километров — ни малейшего следа человеческой деятельности. Атом изгнал отсюда жизнь и стал единственным владельцем земли на много тысяч лет.

Стало совсем темно, температура воздуха снизилась еще на несколько градусов, и наконец, сразу за небольшой ложбиной, перед ними раскинулся бывший урановый рудник «Маяк-4»[83]. Огромный уродливый рубец на земле, окруженный загородками и рядами колючей проволоки. Северная часть рудника казалась в полутьме совершенно заброшенной: заводские здания превратились в руины, ленточные конвейеры, горнодобывающие машины, тали и краны разрушались под открытым небом. На обледенелых рельсах с просевшими, развалившимися, поросшими травой шпалами замерли вагоны…

Южная часть, наоборот, свидетельствовала о присутствии человека. На стоянке выстроились вполне современные машины в хорошем состоянии, в небольшой туннель только что въехал ярко-желтый самосвал. Издали было видно, как суетятся вокруг грузовиков с бочками радиоактивных отходов крошечные фигурки людей, как поднимаются и опускаются стрелы миниатюрных кранов.

Дорога была скользкая — сплошной лед, тем не менее полицейская машина двинулась вперед быстрее, и Шарко ухватился за дверную ручку, чтобы не врезаться лбом в стекло. Термометр на приборной доске показывал теперь минус 27, резиновые прокладки затвердели и примерзли, стекла покрылись инеем. Прошло еще несколько минут, и они добрались до контрольно-пропускного пункта, охранявшегося двумя, скорее всего, вооруженными гигантами. Полицейские из первой машины выпрыгнули на землю, показали гигантам бумаги, о чем-то с ними переговорили (комиссару показалось, что на повышенных тонах), и охранник в конце концов кивнул на небольшое кубическое строение, в отличие от всего вокруг — хорошо сохранившееся.

Один из местных офицеров подошел к их машине сообщить что-то Андрею Александрову, тот опустил стекло, и в салоне дохнуло холодом. Обменявшись с коллегой несколькими фразами, московский майор обернулся к комиссару и сказал по-английски:

— Кабинет здешнего начальника Леонида Яблокова вон в том доме. Едем туда.

Перед ними подняли шлагбаум, обе машины быстро двинулись к зданию, но, пока они ехали, Шарко, глянув направо, успел заметить ворота — через них, очевидно, и попадали в центр захоронения отходов, находившийся внутри холма. Оттуда вырывался яркий свет, вокруг было множество табличек с предупреждающими надписями и знаками, изнутри медленно выезжал грузовик с пустым кузовом…

Дальше все вдруг пошло очень быстро. Александров заметил в свете фар черный силуэт, который метнулся к стоявшей позади административного здания машине, норовя вот-вот исчезнуть из виду, но не тут-то было: полицейские автомобили мгновенно перегородили ему дорогу, распахнулись дверцы, дула пистолетов Макарова нацелились на беглеца, прозвучали отрывистые слова, похожие на предупредительный оклик. Еще несколько секунд — и шапка Яблокова полетела на землю, а вот уже он в наручниках, а вот уже его — на глазах застывших в немом изумлении сотрудников центра — повели в кабинет.

Шарко протиснулся между русскими, чтобы лучше видеть.

В кабинете начальнику центра приказали сесть на стул. Маленький лысый человечек с оттопыренными ушами повиновался, глядя в пол и не произнося ни слова. Не дрогнул и не заговорил он и тогда, когда ему сунули под нос снимки Дассонвиля и Шеффера.

Обстановка быстро накалялась, голоса зазвучали громко. Вооруженные гиганты кричали на хозяина кабинета, не стесняясь в выражениях. Яблоков молчал. Так прошло несколько минут, и наконец один из челябинских офицеров, выйдя из себя, свалил Яблокова вместе со стулом на пол и наступил ему ногой на лицо. За этим последовали удары в живот, и, хотя французскому полицейскому они показались все-таки чрезмерно сильными, он не мог не оценить мастерства, с каким русские коллеги добиваются ответа на свои вопросы.

— Да! Да! — завопил Яблоков со слезами в голосе, пытаясь прикрыться руками.

Все отошли, позволили ему подняться с пола. Лица полицейских были суровыми, жесткими, они тяжело дышали, изо рта вырывались облачка пара. Шарко чувствовал, что его русские собратья не намерены особо тянуть с допросом в этом про́клятом месте: они толкали Яблокова, пинали, кричали ему в ухо, и наконец тот сдался. Кивнул, когда ему в очередной раз показали фотографии Шеффера и Дассонвиля. Поняв, что оба они действительно находятся здесь, Шарко испытал огромное облегчение.

Леонид Яблоков говорил по-русски. Выслушав его, один из офицеров открыл шкаф с радиационно-защитной одеждой, и все, включая Шарко, в нее облачились. Тяжелая куртка доходила комиссару до середины бедра. С Яблокова сняли наручники, и он тоже надел куртку, подбитую свинцом.

— Яблоков хочет отвести нас в центр захоронения отходов, — пояснил Франку Андрей Александров, — он говорит, что люди, которых вы ищете, там. Поедем на грузовике.

— А что они там делают?

— Он покажет на месте.

Шарко опасался того, что им предстоит увидеть. Он думал о переплетении человеческих жизней, о смертях, ставших вехами в его расследовании: ведь каждая смерть была предупреждением. Когда все вышли наружу, комиссар окинул взглядом бывший урановый рудник и весь этот ужас вокруг него, этот ужас, упрятанный подальше от людей с Запада, и решил, что не может быть ни малейших сомнений: «Маяк-4» и впрямь идеальное место для самых чудовищных экспериментов.

Франк затянул потуже шнурок капюшона, надел толстые — тоже со свинцом — перчатки и пошел за русскими. Александров предложил ему сесть в кабину грузовика, рядом с Яблоковым, остальные полицейские забрались в кузов и съежились там, чтобы было не так холодно. Даже у людей, привыкших к суровым климатическим условиям, организму тут приходилось ох как несладко.

Водитель взялся за руль и повел машину вперед, следуя указаниям начальника центра. Когда грузовик оказался в туннеле, прорытом в горе, Шарко невольно сгорбился. Дневной свет уступил здесь место свету неоновых ламп, вдоль сводов бежали сотни кабелей, обеспечивавших бесперебойное питание множества насосов, средств вентиляции, самых разных электроустановок. Грузовик повернул, спуск сделался круче. Все здесь было вполне современно: широкая ровная дорога, гладкие стены, чистота… Комиссар попытался представить, как выглядело это место полвека назад, — представить себе шахтеров, узников ГУЛАГа, каторжников, вырубающих из горы киркой урановую руду в самых что ни на есть ужасных условиях…[84]

Проехав около трехсот метров, машина остановилась в нише перед гигантским лифтом, подвешенным на кабелях весьма впечатляющей толщины. Совершенно ясно, что именно этим лифтом перевозили бочки с ядерными отходами, прежде чем окончательно захоронить их на сотни метров ниже, в глубоких слоях земной коры[85].

Полицейские вошли в кабину лифта, Яблоков сунул ключ в скважину на суперсовременной панели управления, набрал код и произнес несколько слов, которые Александров поспешил перевести французскому коллеге:

— Он привезет нас на уровень, которого нет ни на одном плане. Там — секретный центр, созданный в две тысячи первом году.

— То есть тогда, когда Яблокова назначили руководителем…

Взгляды всех были прикованы к табло, где мелькали числа: глубина пока еще не достигла пятидесяти метров. Температура по мере спуска повышалась, радиоактивность окружающей среды — уменьшалась с каждой секундой, а начальная составляла пятнадцать миллизивертов в час.

Когда лифт остановился на отметке чуть ниже ста десяти метров, Яблоков скинул капюшон и снял перчатки. Все последовали его примеру — тем более что на лбу у каждого выступили капельки пота: температура теперь была шестнадцать градусов.

Металлическая дверь открылась, полицейские увидели перед собой небольшой ярко освещенный туннель, ведущий прямо вперед, и молча вышли наружу. Здесь, в этом замкнутом пространстве, Шарко стало трудно дышать, мышцы его налились кровью, то, что он ощущал, очень напоминало клаустрофобию, но сейчас было не время поддаваться слабости, он осмотрелся и двинулся вслед за русскими.

Наконец и он добрел до комнаты, находившейся глубоко в туннеле справа.

Теперь уже не оставалось сомнений: это здесь!

Операционная с фотографий.

Кругом какие-то сложные аппараты, куда ни глянь — мониторы, шланги, кабели, и запах как в больнице, из тех, от которых сразу начинает подташнивать.

Трое в масках, перчатках и хирургических голубых костюмах стояли у прозрачного ящика и что-то там измеряли.

Увидев полицейских, они сначала застыли на месте, потом — когда на них направили оружие — подняли руки. Здесь ситуация была под контролем, и челябинские офицеры вышли обратно в туннель — позаботиться о безопасности в остальных местах.

Шарко решительно направился к хирургам, москвичи шли рядом. Абсолютно уверенный в своей правоте, он сорвал маски со всех троих, но, к величайшему его удивлению, лица оказались незнакомыми. Доктора были ужасно испуганы и лопотали какие-то непонятные французу слова.

Комиссар, не слушая, склонился над герметически закрытым ящиком, напоминавшим снабженный всяческой электроникой гигантский аквариум, на каждую из прозрачных стенок которого приклеили по символу радиоактивной опасности, и присмотрелся к тому, что там лежало.

А лежало там… голое тело с чисто выбритой головой. Руки и ноги были раздвинуты в стороны, как у витрувианского человека.

Шарко всмотрелся. Ни малейших сомнений, перед ним Лео Шеффер. Тонкое лицо с резкими чертами, лицо, словно высеченное из камня…

Лео Шеффер, с закрытыми глазами, неподвижный, спокойно лежал на спине и, казалось, мирно спал. Подсоединенный к «аквариуму» электрокардиограф попискивал каждые пять секунд: сердце билось так медленно, что зеленая линия оставалась почти ровной. «Анабиоз у животных? Кто толкал женщин в озеро?» — тут же вспомнил Шарко запись, сделанную Шеффером на полях одной из газетных вырезок.

Он перевел взгляд на большой металлический баллон, от которого тянулся шланг к ящику. На этикетке было написано маркером: «H_2S». Сернистый водород. Красные цифры на одном из мониторов показывали: «987 Bq/kg». Прошло двадцать секунд — и выскочила другая цифра: «988».

Комиссар понял, что организм Шеффера не просто впал в спячку — внутри герметичного ящика голое тело бомбардировали тысячи радиоактивных частиц.

Выходит, Шеффер, находившийся сейчас между жизнью и смертью, решил добровольно подвергнуться облучению…

Оглушенный всем увиденным, Шарко кинулся к Андрею Александрову, который с помощью своего коллеги выстроил тем временем у стены зала хирургов и Яблокова.

— Скажите, чтобы его разбудили, — потребовал комиссар.

Русский перевел его слова врачам, обменялся с ними непонятными фразами и повернулся к Шарко:

— Они это сделают, но они предупреждают: для того чтобы он полностью вышел из такого состояния, нужно не меньше трех часов. За это время концентрация сероводорода в организме снизится до нужных величин.

Француз кивнул:

— Хорошо, подождем. Я хочу, чтобы этот подонок, открыв глаза, первым увидел мое лицо… — Он равнодушно посмотрел на трех стоявших рядком докторов и добавил: — А теперь спросите их, где Франсуа Дассонвиль.

Майор не успел этого сделать. В подземный оперблок вбежал один из челябинских офицеров, которым было поручено обследовать туннель. Шарко понял, что тот зовет их с собой, и двинулся к выходу из операционной. Майор Александров пошел за ним, Николай Лебедев остался в зале, держа под прицелом хирургов и начальника центра.

Оказавшись вместе с русскими коллегами в туннеле, комиссар увидел примерно в десяти метрах от двери операционной полицейских, стоявших у входа еще в одно помещение. Голубоватый свет, лившийся изнутри, окрашивал их лица, слышался неумолкаемый гул электрогенераторов.

Русские выглядели так, словно что-то привело их в полное замешательство.

Франк с опаской вошел в комнату, на двери которой стояла большая цифра 2, и замер, словно окаменев.

Освещался зал номер 2 тусклыми лампочками, весь он — стены, пол, потолок — был обшит свинцовыми плитами, в глубине между громадными, герметично запаянными емкостями, на каждой из которых было написано «NITROGEN», вертикально в два ряда стояли два десятка двухметровых металлических цилиндров, поставленных на платформы с роликами и запертых наверху висячими замками.

Шарко прищурился.

На врезанных в сталь цилиндров дисплеях светилась одна и та же температура: «—170 °С».

Эти панели с циферблатами и кнопками напомнили ему пульт управления космическим кораблем, уходящим в длительный полет. От цилиндров тянулись толстые трубки к огромной центральной емкости, полной азота. Прямо посредине передней стенки каждого было окошко — прозрачный квадрат со стороной сантиметров в тридцать.

А за окошками виднелись лица.

Лица плавающих в жидком азоте детей с выбритыми, как у Шеффера, черепами.

Комиссар подошел ближе. То, что он видел, не вмещалось в сознание, настолько реальная картина превосходила все, что он мог бы вообразить.

На цилиндрах были наклеены этикетки с надписями по-английски: «Experimental subject 1, 6th of January 2003, 700 Bk/kg», «Experimental subject 3, 13th of March 2005, 890 Bk/kg», «Experimental subject 8, 21th of August 2006, 1120 Bk/kg»…[86]

Франк обернулся и несколько секунд молча смотрел на русского коллегу. Время словно бы остановилось, оба они затаили дыхание перед невозможным, невероятным: перед ними находился органический материал, люди, используемые как подопытные животные, люди, подвергнутые криогенизации[87].

Осторожно, но решительно Шарко проскользнул между цилиндрами во второй ряд.

Здесь девять из десяти цилиндров оказались пустыми, экранчики с обозначением температуры — погасшими. В окошке единственного занятого цилиндра виднелось лицо взрослого человека. За стеклом — крупные, грубые черты, опущенные веки, посиневшие, чуть раздвинутые губы.

Тело на грани жизни и смерти, тело, в котором сердце больше не бьется, а мозг не показывает ни малейшей электрической активности. Так мертвый он или живой, этот «объект эксперимента»? А может быть, сразу и живой и мертвый?

Выгравированная черным по металлу, чтобы хорошо сопротивлялась времени, надпись гласила: «Франсуа Дассонвиль, 24 декабря 2011 года, 1420 Бк/кг». Шарко всмотрелся в неподвижное лицо, отошел. На остальных пустых цилиндрах тоже были надписи, но без дат. «Том Баффет…» — мультимиллиардер из Техаса. Остальные имена были Шарко неизвестны. Возможно, это были имена богатых инвесторов, снабжавших фонд Шеффера средствами и пожелавшими забронировать себе местечко в таком необычном путешествии во времени.

И наконец — на десятом цилиндре — последняя надпись.

«Лео Шеффер…»

71

Тело Шеффера извлекли из прозрачного ящика, положили на операционный стол, накрыли металлизированной пленкой и оставили «оживать». Постепенно — и так, будто процесс замораживания-размораживания человека был совершенно естественным, — биение сердца и ритм дыхания учащались, лицо обретало краски. Шарко стоял слева от стола и смотрел.

Шеффер вот-вот проснется.

Последние два часа русские полицейские провели за телефонными переговорами (они звонили кому-то, кто был наверху, над центром захоронения радиоактивных отходов) или допросом трех врачей и Леонида Яблокова: пытались понять, с чем им довелось столкнуться. Комиссару достались от Андрея Александрова лишь обрывки объяснений, но они в точности подтверждали его собственные догадки. Очевидно, Шефферу и Дассонвилю удалось с помощью проклятой рукописи найти способ криогенизации людей и возвращения их после заморозки к жизни. А это прекрасно оборудованное подземелье служило им полигоном для испытаний.

Десять минут спустя веки Лео Шеффера дрогнули и приподнялись, зрачки тут же сократились под светом направленной на «воскресшего» хирургической лампы, потом глазные яблоки задвигались в орбитах, а губы шевельнулись.

— Какое сейчас число? — пробормотал он. — Сколько прошло времени?

Шеффер дотронулся до груди, словно пытаясь нащупать шов, и тогда Шарко наклонился над столом так, чтобы попасть в поле зрения лежащего.

— Даже суток не прошло, — сказал он. — Добро пожаловать обратно, Шеффер. Я — Франк Шарко из Парижской уголовной полиции. Дом тридцать шесть на набережной Орфевр, знаете такой адрес? А вы задержаны за убийства, похищения, пытки… список ваших преступлений можно продолжать, но он слишком длинный для того, чтобы я оглашал его целиком.

Ученый, казалось, не совсем понял, что ему было сказано. Он попытался сесть, но комиссар прижал его к поверхности стола.

— Где рукопись? — с металлом в голосе спросил Шарко.

Шеффер с трудом вытянул шею, увидел перед собой суровые лица русских и, скорее всего, понял, что все кончено. Он глубоко вздохнул, облизал губы и снова уронил голову на стол:

— Где-то…

Шарко попытался надавить на него:

— Вы окончите свою жизнь в тюрьме. Вы, так боящийся времени, будете считать часы до самого последнего дня, наблюдая за тем, как разрушается ваше тело. День за днем. И я надеюсь — только ради этого надеюсь, что вы проживете долго.

Шеффер смотрел в потолок и не отвечал. Ему трудно было проснуться окончательно.

— Все ваши сообщники окажутся за решеткой, — продолжал комиссар. — Мы уничтожим все: ваши установки, эти операционные, ваши протоколы, результаты ваших исследований… Но сначала мы, применяя ваш метод, вернем к жизни детей, которых вы поместили в эти гнусные цилиндры с азотом.

— Не вернете, они мертвы, — равнодушно сказал врач-экспериментатор. — А то, что вы все разрушите, чистый блеф. Вам все это слишком нужно, чтобы разобраться. Интересно, по-вашему, мы ничего не хотели, кроме как заморозить нескольких богачей? Занимались этим только ради денег?

— По чьему это, «по-нашему»? И что еще вы собирались делать?

Шеффер, сжав губы, молчал, но Шарко не сдавался:

— Мы знаем, что вам удавалось вернуть к жизни криогенизированных детей. Где они?

— Умерли. Все они умерли. Потому что все они не что иное… не что иное, как материал.

Шарко хотелось сию же минуту придушить негодяя, и ему требовались неимоверные усилия для того, чтобы не потерять самообладания.

— Задам вопрос несколько иначе. Какова была цель ваших экспериментов?

Шеффер не отвечал. Ни дать ни взять — мраморная статуя.

— Сейчас много говорят о космической программе русских, — зашел с другой стороны комиссар. — Об освоении Вселенной, о длительных полетах за Юпитер… Представьте себе, что русские объявят, будто они открыли способ функциональной криогеники — способ, заморозив человека, отправить его, нестареющего, за миллиарды километров от Земли…

Шарко заметил, что в глазах Шеффера на секунду вспыхнул огонек.

— Значит, именно в этом дело.

Шеффер по-прежнему не отвечал и отводил взгляд.

Тогда комиссар обратился к одному из врачей:

— Где рукопись?

Александров перевел вопрос, хирург в ответ покачал головой.

— Он не знает. И говорит, что никто не знает.

— Зачем оперировали детей? Почему у них швы на груди?

— Применялось искусственное кровообращение, которое было необходимо для того, чтобы вернуть тела детей к жизни после «ванны» из жидкого азота. Это единственный способ постепенно, но эффективно согреть кровь, после теплой кардиоплегии сердце снова начинает биться, восстанавливаются деятельность мозга и все жизненные функции. Вот зачем им вскрывали грудную клетку.

— А почему одни после этого выживали, а другие умирали?

— Все зависело от уровня радиоактивности. Количество введенного перед криогенизацией в организм цезия может колебаться между тысячью тремястами пятьюдесятью и тысячью пятьюстами беккерелей на килограмм веса, не больше и не меньше. При более низких показателях образуются кристаллы и происходит разрыв клеток. А если цифры выше — все органы непоправимо разрушаются.

Шарко, нервничая, мерил шагами операционную:

— Что еще им известно? Кто занимается хранением замороженных тел? Как вообще работает вся эта организация? Есть ли еще центры вроде озёрского? Имеют ли опыты Шеффера касательство к программе освоения космоса?

Александров снова вернулся к ученым, снова поговорил с ними, явно раздражаясь их неспособностью отвечать на какие бы то ни было вопросы, не связанные с медициной, и вернулся к Шарко угрюмым.

— Говорят, что ничего не знают. Говорят, просто выполняли инструкции, оставленные им французским профессором. Пункт за пунктом. Говорят, сюда часто приезжали люди — русские и иностранцы, но кто эти люди, им неизвестно.

Шарко понял, что продолжать нет никакого смысла. Сказал русским, что пока с вопросами покончено. Все еще потрясенный случившимся, он вернулся во второй зал, снова прошел мимо мертвых детей — видеть их лица было совершенно невыносимо — и остановился перед цилиндром с Дассонвилем.

Положил ладонь на стекло. Посмотрел на генератор. Достаточно повернуть рукоятку, и все кончится. Тронул металлическую рукоятку, тяжело вздохнул, снова обернулся к стеклу:

— Это было бы слишком просто. Мы тебя оживим, и ты на все нам ответишь. И за все ответишь.

Шарко долго стоял перед цилиндром, глядя на лик дьявола, такой же темный и ледяной, как смерть, стоял, пока к нему не приблизился Александров с телефоном в руке.

— С минуты на минуту сюда приедут люди из органов госбезопасности, — сказал русский майор.

— Госбезопасности? А что им тут делать?

— Ольгу Грибову, областного министра радиационной и экологической безопасности, нашли мертвой. С пулей в голове.

72

Тепло одетый Шарко стоял на балконе номера, который они занимали с Люси, опершись на перила, и рассматривал озерцо внизу. Дальше на фоне зелени были видны и другие сверкающие под солнцем синие эллипсы, ни дать ни взять редкой чистоты сапфиры… Существуют же еще чудеса природы, неподвластные человеку!

Люси открыла балконную дверь, шагнула к любимому и тихонько обняла его. Ее меховая шапка сдвинулась назад, открыв белые бинты на голове. Это расследование оставило после себя следы и на теле, но главным образом — в душе…

— Вещи уложены, такси придет через десять минут, — сказала Люси, заметив, что Франк машинально вертит в руках сотовый. — Понимаю, как это трудно, но пора спускаться.

— Нас выкидывают из расследования, будто мы тут нашкодили, нас заставляют вернуться во Францию!

— Вовсе нет. Просто они считают, что для нас расследование закончено: все наши подозреваемые арестованы, мы нашли центр и все, что искали.

— Кроме рукописи! И истинных целей криогенизации мы тоже не знаем. Клянусь, я этого так не оставлю! Они говорят, что Грибова покончила с собой… А расследовать самоубийство сюда являются секретные службы? Ты же понимаешь, Люси, что-то за этим кроется, что-то кроется…

В конце концов он вернулся в комнату, закрыл за собой балконную дверь. Люси взглянула на его мобильник:

— А посольский атташе? Он не может нам хоть что-нибудь прояснить?

Комиссар вздохнул:

— Лашери прислал мне несколько сообщений, после чего и он загадочным образом стал недоступен. Сердце Дассонвиля, по-видимому, забилось снова. Они собираются перевести его в «зал пробуждения», а потом допросить. Мы с тобой не увидели и половины помещений тайного центра криогенизации — он же на двух уровнях. И, насколько я понял, существует еще один зал, где в специальных сосудах хранят… быстрозамороженный мозг. Есть такой термин — «нейроконсервация». Похоже, Шеффер занимался здесь еще и исследованиями в области заморозки мозга — криогенизации головы без тела.

— Но… зачем?

— Откуда мне знать, Люси. Но только представь: самые блестящие умы лет двадцать-тридцать спустя после заморозки получают новые, молодые и здоровые тела. И у меня никак не выходит из головы эта программа освоения космоса. Будущей колонизации планет. Мозг, он ведь занимает в космическом корабле куда меньше места, чем тело целиком, и я думаю о…

— …о, так сказать, элитных зернах, которые высевают на других планетах, чтобы основать новую цивилизацию? О чем-то вроде селекции, да? Это уму непостижимо. — Люси помолчала, потом заговорила снова: — То есть их с Дассонвилем метод сработал… То есть Шеффер способен управлять органическими процессами бдения и сна… Да нет, это сумасшествие какое-то!

— Здешние медики, которыми руководил Шеффер, утверждают, что все пока еще в стадии экспериментов, что в области криогенизации оставалось кое-что уточнить, но наше расследование заставило его ускорить работу. Поставить эксперимент на себе, попытаться окончательно исчезнуть из нашего мира, чтобы возродиться в другом, новом годы и годы спустя.

— Ага, значит, для того, чтобы в клетках не образовались кристаллы, им с Дассонвилем пришлось сильно облучиться? Они решили заразить собственный организм, чтобы метод сработал?

— Да. Но в отличие от детей Чернобыля, которые так и продолжают жить в той же радиоактивной среде, в какой жили, а потому все их органы и клетки постепенно разрушаются, себя Шеффер и Дассонвиль подвергли, так сказать, облучению на время. Через несколько месяцев, благодаря естественному метаболизму и здоровой окружающей среде, организм каждого из них почти полностью очистился бы от радиоизотопов, и последствия были бы незначительными. — Шарко достал из кармана и протянул подруге сложенный вчетверо лист бумаги. — Вот посмотри. Она лежала среди протоколов эксперимента и бумаг центра, ну я и стащил ее в последний момент — прямо перед тем, как приехали люди из КГБ и все там опечатали. Это копия статьи, которая, скорее всего, и навела Шеффера на безумную идею создать фонд и центр криогеники.

Распечатка представляла собой скан статьи из «Нью-Йорк таймс» 1988 года. Текст был, естественно, на английском.

Люси стала переводить вслух место, обведенное маркером:

— «Богатый калифорнийский бизнесмен Джо Дональдсон, у которого обнаружили рак мозга, обратился в Верховный суд США за разрешением подвергнуться анестезии и заморозке, прежде чем он умрет, утверждая, что в связи с угрозой смерти обладает „конституционным правом на немедленную криогенизацию“[88]. Врачи давали тогда Дональдсону максимум два года жизни, он полагал, что к концу этого срока опухоль разрушит нейроны его мозга, определяющие его личность и хранящие его воспоминания, а стало быть, посмертная заморозка была бы бессмысленна. Суд бизнесмену отказал, Дональдсон подал апелляцию, но и тут проиграл дело. Более того, трибунал постановил, что любой, кто поможет Дональдсону осуществить его намерение, будет обвинен в убийстве. Огромное богатство не могло спасти Джо, и год спустя он умер…» — Энебель подняла от бумаги печальный взгляд. — Иными словами, криогенизация в какой-то степени — путь либо к бессмертию, либо к выздоровлению. Ни власть, ни деньги не способны отменить смерть или болезнь, а Шеффер — способен. Вот он и счел себя Богом…

— У Тома Баффета, одного из спонсоров фонда, был диагностирован неоперабельный рак. Без заморозки он через полгода умрет, потому что современная медицина тут бессильна. А в своей азотной ванне он спокойно дождался бы того дня, когда его смогут вылечить благодаря новым достижениям науки.

Люси вернула комиссару распечатку.

— Я не оставлю этого дела, Люси, будь то здесь, в России, или во Франции. Они утверждают, что Грибова покончила с собой, а я уверен, что ее убили: теперь министр уже наверняка не даст показаний. Процедура экстрадиции Шеффера и Дассонвиля, скорее всего, займет много времени, но мы их заполучим.

Люси двинулась к выходу и потянула за собой чемодан на колесиках. Им пора было уезжать.

Французские полицейские сели в такси, перекусили в аэропорту и пару часов спустя поднялись на борт небольшого двухмоторного самолета. Места они выбрали в последнем ряду — там было теплее и не так шумно. Сегодня 26 декабря 2011 года, и уже сегодня они будут в Париже. Вся дорога в целом займет семь часов, в Москве они пересядут на «боинг», и в 16.50 по местному времени приземлятся в Руасси-Шарль-де-Голль.

— А я даже не спросил тебя, как поговорила с мамой. — На лице Шарко наконец появилась улыбка.

— Она была рада меня услышать, я ведь в последнее время редко ей звонила.

— А про беременность ты ей сказала?

— Нет, пока не стала говорить. Скажу, когда увидимся… ну и когда у меня будет на руках фотография, сделанная при УЗИ. Хочу быть совершенно уверена, понимаешь?

Люси смотрела на расстилавшуюся за иллюминатором бесконечную равнину, и глаза у нее были тревожные.

— Что-нибудь не так? — спросил Шарко. — Ты не счастлива?

— Проблема в том, что мы возвращаемся во Францию, где за тобой охотился и продолжит охоту этот чертов псих. Что мы будем делать? Невозможно ведь прятаться в гостинице до тех пор, пока ребята его не засекут и не схватят. — Голос у нее задрожал. — Не бывает убийцы без слабого места! Он должен был хоть где-нибудь допустить ошибку, пусть даже крохотную, а мы должны это использовать. Я не могу так жить! Я не могу жить, думая, что с нами в любое время может случиться несчастье! — Она ласково пожала руку комиссара. — Мне так страшно, Франк, так страшно…

Шарко попытался успокоить подругу:

— Все будет хорошо. Двое из команды Баскеза еще несколько дней будут следить за нашим домом. Мы можем пока пожить в другом месте — как ты сама решишь: в отеле или квартиру снимем до конца расследования. А потом двинем на Мартинику или в Гваделупу и будем там столько, сколько захотим. Бассейн, пляж, солнце… Согласна? Что скажешь?

Она силилась улыбнуться:

— Скажу, что ты, наверное, прав. И что я предпочла бы Реюньон. Всегда мечтала туда попасть.

— Отлично. Летим на Реюньон. Это будет твой рождественский подарок.

Люси нахмурилась:

— Мой рождественский подарок? А как же…

Франк прикоснулся губами к губам Люси и погладил ее по щеке:

— Ну да. Дома для тебя еще кое-что припасено, но это так… мелочь.

Путешествие между тем продолжалось. Четыре часа полета от Москвы до Парижа полицейские дремали — совсем забыться сном им не удавалось. Они надеялись, что Белланже при поддержке начальства добьется того, что расследование не будет передано русским. Шарко, стоило ему закрыть глаза, видел лица детей в криокапсулах — ясно видел ужасные маски, плавающие в жидком азоте. Каждую по отдельности. Он чувствовал, как дрожит, прильнув к нему, Люси. О чем она думает? Об убийце, который подстерегает их где-то в Париже? Он осторожно положил голову на плечо подруги, ладонь — ей на грудь. Он ощутил, как бьется ее сердце — и как сжалось его собственное.

Счастье — вот оно, можно дотронуться.

Но месть, которую он рассчитывает осуществить… слепая месть способна все разрушить.

А если у него ничего не получится? Если его поймают? Имеет ли он право сломать жизнь Люси и ребенка? Их ребенка?

Шарко поморщился. Он больше не понимал, что надо делать, и столько сомнений, сколько сейчас, у него никогда в жизни не бывало.

«Палач залез в вагину Глории рукой в резиновой перчатке… Избивал ее железным ломом… Его надо убить. Незачем отдавать под суд такого подонка. Сделай это в память о Глории…»

Он стиснул зубы. Этот голос звучал громче всех остальных и терзал его изнутри.

— Ты делаешь мне больно, Франк.

Комиссар встряхнулся и понял, что изо всех сил вцепился в запястье Люси. От всего этого он и сам стал психом.

— Прости, — попросил он, отпуская ее руку.

— У тебя глаза налились кровью, Франк. Что с тобой?

Шарко глубоко вздохнул. Голос не унимался, продолжал орать под черепом.

— Ничего. Все в порядке, — ответил в конце концов комиссар.

73

Они не то что отдохнуть — они и передохнуть не успели: едва приземлившись в Париже, Люси и Шарко закинули вещи в первую попавшуюся гостиницу рядом с площадью Бастилии и отправились на работу. Второй человек в Уголовной полиции месье Лебрен непременно хотел их видеть прямо сейчас. Хмурый Никола Белланже был уже в кабинете у начальника, и, как только все собрались, Лебрен без всяких предисловий объявил:

— Дассонвиль и Шеффер мертвы.

Комиссар вскочил:

— Вы шутите?!

— Сядьте, Шарко, и успокойтесь.

Шарко нехотя повиновался, и Лебрен продолжил:

— Официальный диагноз — остановка сердца. У обоих.

— Но это…

— Считается, что и у того и у другого организм не вынес сочетания радиации с мизерным количеством сероводорода. Пробуждение стало для них роковым. Позже будут подробности от русских судмедэкспертов, но уже понятно, каких результатов вскрытия можно ожидать.

— Где тела? Есть ли фотографии? Доказательства того, что они мертвы?

Лебрен провел рукой по лицу, — казалось, он в затруднении.

— Пока мне ничего больше не известно. В любом случае для нас расследование закончено. Наши обвиняемые были идентифицированы, задержаны, а теперь они мертвы. Подождем официальных бумаг, разберемся с деталями, и все. Повторяю: наше расследование закончено.

— Как это «закончено»? Что вы этим хотите сказать? — не выдержала Люси.

— «Закончено» и значит — закончено. Точка. — Лебрен глубоко вздохнул. — Это приказ сверху.

— То есть это приказ Министерства внутренних дел?

— Не спрашивайте меня больше ни о чем, я точно в таком же положении, как вы. В России застрелилась Ольга Грибова, областной министр радиационной и экологической безопасности, и из этого уже раздули историю. Еще несколько дней — и, скорее всего, снова начнутся разговоры о ядерных делах, тема эта и сама по себе сложная и неприятная, а уж тогда, когда остается меньше полугода до президентских выборов… Так что давайте-ка без шума, ладно? А теперь можете быть свободны. Идите…

Пораженные оборотом событий Белланже и двое его подчиненных встали. А в коридоре комиссара прорвало. Он стукнул кулаком по стене:

— Черт, черт, черт!

Люси держалась более спокойно, хотя переживала ничуть не меньше.

— Вся система прогнила, — печально сказала она. — Только потянешься хоть к атомным делам, хоть к космическим, и — бац: ничего уже нет, все куда-то пропало самым таинственным образом. Люди умирают или исчезают, будто по мановению руки. До чего же мерзко… — Она подошла к Шарко, прижалась к нему. — Скажи мне, Франк, что эти ребятишки умерли не понапрасну, скажи…

Комиссар смотрел в стену.

— Мы сделали свое дело, — сказал он наконец. — Сделали все, что могли.

— И что? Все теперь бросить? Ты же говорил в самолете…

— А что нам еще остается? — Франк погладил подругу по спине. — Съезжу домой, возьму какие-нибудь вещички, чтобы переодеться, и вернусь за тобой — поедем в гостиницу.

Люси вздохнула, пытаясь подавить в себе отвращение к происходящему.

— Хочешь, поеду с тобой?

Комиссар посмотрел ей в глаза и улыбнулся:

— Все будет хорошо. Пока-пока!

74

Шарко не поехал домой.

Спустя полчаса после того, как расстался с Люси, он вышел из машины на стоянке больницы Фернан-Видаля, ближайшей к будке стрелочника, где истязали Глорию. Сыщицкий азарт начисто подавил в нем усталость и омерзение, Россия сейчас уже казалась так далеко…

Только подумать: убийца Глории Новик все время, с самого начала, был у него под носом, и он ничего не замечал! А ведь комиссар прекрасно знает, что убийцы такого рода всегда находят способ приблизиться к тем, кто ведет расследование: что может быть слаще, чем, будучи рядом, видеть, в каком замешательстве полиция! Не это ли он имел в виду, постоянно возвращаясь к шахматной партии под названием «Бессмертная»? Белые фигуры посреди совершенно сбитых с толку черных…

В приемном отделении Франку сообщили, что Марка Жувье, врача отделения скорой помощи, который занимался тогда Глорией, сейчас нет на месте. Шарко довольно быстро нашел начальника Жувье, тот сообщил, что доктор взял две недели отпуска и вернется на работу только через двенадцать дней. Комиссар записал его домашний адрес и вышел, хлопнув дверью.

Может быть, в стенах больницы Марк Жувье и был образцовым работником, но Шарко теперь знал, что этот врач отделения скорой помощи — извращенец худшего разбора, что почти наверняка именно он в 2004 году зверски убил молодую пару и сунул своим жертвам в рот по монете, как делал Красный Ангел. Знал, что именно он насиловал, пытал и отравил Глорию. И самое, быть может, страшное: что, пока его коллеги здесь, в этой самой больнице, лезли из кожи вон, чтобы ее спасти, он хладнокровно наблюдал за тем, как она умирает.

Кинув на соседнее сиденье оружие и мобильник, Шарко резко сорвался с места. Мобильник, вот этот самый мобильник, купленный взамен утонувшего в горной реке, открыл ему, кто убийца. Свой новый номер комиссар дал тогда всего нескольким ближайшим сотрудникам, а после того, как привез Глорию в больницу и оставил ее там, — Марку Жувье. И убийца набрал этот номер, чтобы связаться с комиссаром, когда тот был в России. Сам сунул голову в пасть тигра, точно так же, как сунул свою Шарко, привезя Глорию в эту больницу, ближайшую к заброшенной будке стрелочника. Но в какую же еще…

Полицейский остановил машину метрах в ста от конечной цели, переложил пистолет в карман и вышел. Сердце стучало так, что биения его отзывались везде, вплоть до кончиков пальцев. Он уже представлял, как размажет Жувье по стенке… нет, как возьмет его на мушку, как увезет подальше отсюда, куда-нибудь на опушку леса, и выстрелит там в голову этому изуверу. Он пытался не думать о Люси. О Глории, сейчас — только о Глории. И о Сюзанне, у которой Красный Ангел тогда, давно, отнял жизнь. И об их дочке — о малышке Элоизе…

Шарко замедлил шаги. Достаточно позвонить на Орфевр — и все закончится, и он, может быть, заживет наконец спокойно и счастливо с той, кого любит больше всего на свете.

Но голос мести в мозгу не унимался, голос мести толкал комиссара вперед.

Марк Жувье жил на третьем этаже большого дома с подземной стоянкой. Шарко взлетел по лестнице, замер у двери, прислушался и, не убирая оружия, постучал.

Ответа не последовало.

Комиссар не утратил навыков, замки такого типа вообще открывались просто, и через пару минут Франк, ничего не повредив, был уже в квартире. С пистолетом в руке он обошел все комнаты, нигде никого не обнаружив. Открыл в спальне платяные шкафы — вроде бы все на месте: джинсы, майки, сорочки аккуратно сложены или висят на вешалках. Жувье не мог уйти далеко — почти наверняка он скоро вернется.

Полицейский осмотрел каждый уголок квартиры, ничуть не похожей на логово зверя. Вероятно, сюда приходили в гости коллеги и друзья — выпить, поговорить… Жувье, похоже, был холостяком, в его квартире не ощущалось присутствия женщины. Этой сволочи нравилась хорошая современная техника, а еще, судя по собранию дисков, тяжелый рок… Нет, нельзя уйти отсюда с пустыми руками! Комиссар, стараясь не оставлять после себя беспорядка, приступил к тщательному обыску.

Нигде ни единой улики — ни в ящиках, ни под кроватью, ни на полках шкафов. Ни-че-го. В душе у Шарко все кипело — здесь ведь непременно должны быть какие-то следы виновности этого чудовища, доказательства того, что врач пытал и убивал людей! В конце концов внимание комиссара привлек маленький ключик, висевший на задней стенке одного из стенных шкафов в коридоре. Франк взял его в руки, покрутил — поди пойми, от чего он, да и вообще, это, наверное, дубликат… И вдруг его осенило.

Шарко сбежал вниз по лестнице и через пару минут очутился на подземной стоянке. Полицейский был уверен, что у Жувье там большой гараж, способный вместить как минимум две лодки и лодочный прицеп. Довольно скоро он добрался до ряда бежевых металлических ворот, попробовал открыть ключиком одни, другие… замок третьих, щелкнув, открылся!

Комиссар поднял ворота двойного гаража, включил свет, загорелась подвешенная на проводе лампочка, и Шарко сразу же увидел перед собой на бетонном полу шахматную доску с большими деревянными фигурами. Фигуры стояли в финальной позиции «Бессмертной» партии.

Не снимая перчаток, Шарко опустил ворота и запер их изнутри. Было так тихо, что казалось: муха пролетит — услышишь, по стенам гуляли тени. Значит, здесь, среди этих холодных серых стен, Жувье двигал шахматные фигуры. Здесь он разрабатывал один за другим эпизоды своего омерзительного сценария.

Шарко представил себе, как убийца сидит над этими шестьюдесятью четырьмя клетками, готовясь к очередному наступлению своего белого войска.

Полицейский увидел в глубине лежащий на полу брезентовый чехол, тихонько приблизился к нему, обогнув лодочный прицеп, и сдернул. Какие-то железки, инструменты, заклепки, помятые номерные знаки… Комиссар продолжил обыск и обшаривал каждый сантиметр гаражного пространства до тех пор, пока не нашел под ящиками от фруктов картонную папку. Папка была в довольно приличном состоянии. Шарко осторожно открыл ее.

Внутри лежали старые школьные тетради. Шарко вынул их, подошел ближе к лампочке. Внутри верхней тетрадки были криво-косо наклеены газетные заметки и фотографии, между ними размещались записи, сделанные от руки. Комиссар сел у стены и принялся перелистывать страницу за страницей.

В начале заметки датировались 1986 годом и все были посвящены одному и тому же происшествию: машина Уголовной полиции сбила на перекрестке человека — вызов был экстренным, и потому полицейские ехали на красный свет. Строгого наказания водителю, виновнику ДТП, не последовало, у него самого не осталось ни царапинки, но пешеход, пролежав девять дней в коме, скончался.

Жертву звали Пьером Жувье, это был отец маленького Марка, которому только-только исполнилось семь лет. Шарко легко представил себе, какую душевную травму получил тогда мальчик. Рана, очевидно, так и не зарубцевалась.

Комиссар продолжал знакомиться с содержимым тетради. Вот, на развороте, очередная газетная статья, а на странице справа — аккуратно вырезанная из нее фотография полицейского, виновника наезда, и рядом уже обычная, камерой снятая фотография девушки лет двадцати. Должно быть, это дочь полицейского, уж очень она на того похожа?

Шарко нахмурился: ему показались знакомыми черты девушки, где-то он это лицо уже видел — но где? Он закрыл глаза, задумался. Из глубин памяти всплыло то же лицо, и у Шарко встал в горле ком: две несчастные жертвы ученика Красного Ангела! Муж и жена, чьи разрубленные на куски трупы с монетами во рту нашли на краю Эрменонвильского леса. Через восемнадцать лет после несчастного случая с Жувье-старшим… Марк отомстил за отца, зверски разделавшись с дочерью невольного виновника его смерти. Маленький мальчик вырос и стал худшим из преступников, серийным убийцей. И ни одна картотека, ни один шаг в расследовании не могли привести к нему.

Комиссар перевернул еще несколько страниц. Написанные мелким нервным почерком рукописные заметки дышали ненавистью к полицейским. Одна, другая, третья… везде явственное желание видеть их всех в аду. Угрозы, оскорбления в адрес сотрудников полиции, иногда переходящие в бред… Спускаясь в это безликое подземелье, врач отделения скорой помощи сбрасывал маску и превращался из усердного лекаря в совсем другого человека.

Чуть дальше — глянцевые отпечатки, снимки, сделанные, похоже, на каком-то праздничном мероприятии. У Шарко при виде их сжалось сердце: Жувье и Красный Ангел стоят рядом, смеются и поднимают бокалы, глядя прямо в объектив. Комиссар оторвал одну из фотографий от тетрадной страницы, перевернул. На обороте надпись: «Радостная встреча после разлуки. 2002». 2002-й… Тот год, когда Красный Ангел держал у себя Сюзанну, тот год, когда он убивал направо и налево.

Они ведь ровесники, Красный Ангел и Жувье, подумал Шарко, они ровесники, и Жувье пишет «встреча после разлуки»… Они были однокашниками? Жили рядом? Дружили их родители? А может, случайно когда-то познакомились — за несколько лет до 2002-го? Да какая, в конце-то концов, разница! Встретились два извращенца, два ненавистника, дьявол с учеником дьявола — и сложился дуэт.

В тетрадке лежали еще фотографии, но ненадписанные. А ведь между этими двоими могла быть не просто дружба…

Комиссар перебирал содержимое папки и добрался наконец до того, чем была вызвана звериная злоба Жувье. Франк был не только полицейским, не просто полицейским, он был еще и полицейским, застрелившим Красного Ангела! Десятки статей и заметок о смерти серийного убийцы заняли много страниц, и посреди одной из них была приклеена фотография Шарко. Обведенная черным, и обведенная с таким нажимом, что бумага в некоторых местах прорвалась.

Шарко закусил губу.

Так. Вот еще одна тетрадка. Здесь сравнительно недавние фотографии — его самого, Глории, Фредерика Юро, утопившего в ванне своих маленьких дочек, — восстанавливали шаг за шагом разработку смертоносных планов. Это длилось почти два года. Жувье наблюдал за своими будущими жертвами, изучал их образ жизни, их привычки и скрупулезно заносил плоды своих наблюдений в дневник. Страницы пестрели помарками, какие-то строки были вычеркнуты, какие-то вставлены или написаны по диагонали, от слов к схемам и диаграммам вели стрелки, что-то было выделено шрифтом, что-то написано чернилами другого цвета… Полное отражение путей, по которым двигался больной, извращенный ум.

Франк хотел было взять следующую тетрадку, но вдруг послышалось шуршание шин. Он вскочил и потянулся к выключателю.

Кромешная тьма.

Шелест шин, урчание мотора… Громче, громче… Приближалась машина… Прошло еще несколько секунд, и свет, просочившийся в щель под воротами, добежал до ног Шарко и лизнул его ботинок. Полицейский затаил дыхание. Автомобиль остановился, но мотор не выключили. Это наверняка он, Марк Жувье. Комиссар зубами стянул с руки перчатку — так лучше ощущается под пальцем спусковой крючок.

Вот и наступил долгожданный час. Час мести.

Щелкнул замок, повернулся рычаг, поехали вверх ворота, свет фар обрушился на землю, подобно огромной искрящейся волне.

Ноги, торс, потом лицо Марка Жувье.

Глаза врача едва не выкатились из орбит от изумления, когда Шарко набросился на него и с силой швырнул в стенку. Хрустнули кости. Полицейский схватил врага за волосы и вмазал его физиономией в шахматную доску — фигуры разлетелись во все стороны. Жувье застонал. Он оказался слабым, он грохнулся на пол, как сломанная кукла, он не мог защищаться. Битва была неравной, удары сыпались один за другим: по ребрам, в висок, в спину… У Шарко сорвало тормоза, он потерял контроль над собой, он бил и бил до тех пор, пока опять не услышал, как хрустят кости. Вдавил в лоб убийцы дуло пистолета — и остановился.

— Гореть тебе в аду, — только и сказал он.

У Жувье сочилась изо рта кровь, болело везде, но он смотрел на своего противника не моргая. Глаза у него были темные и блестящие, как у загнанного зверя.

— Ну… давай… сделай это, — прохрипел он.

Франк тяжело дышал, глаза ему заливал пот, палец на кусочке металла, которому предстояло отдать приказ пуле, дрожал.

Один выстрел — и все будет кончено.

Шарко опустил веки, и перед его глазами заплясали черные круги. Странно, но после этого сразу же представил, как ласкает живот Люси. Пальцы скользили по нежной коже вверх, вниз, снова вверх — и он ощущал под ними тепло крохотного существа, которое скоро явится в мир. Потом это тепло стало растекаться по всему его телу, любовь Люси окутывала его, обволакивала, разливалась вокруг него. И любовь Сюзанны, и любовь Элоизы…

Комиссар медленно опустил оружие и прошептал прямо в ухо Жувье:

— Ад для тебя — это все что угодно, кроме смерти.

Эпилог

Люси стояла у елки на коленях и старательно, как маленькая девочка, расставляла фигурки в рождественском вертепе. Осел, вол, Мария и Иосиф, а в центре — Младенец Иисус. В прошлом году ей не давались, были не под силу эти, такие простые, движения. В голове ее тогда прыгали и кричали близняшки, и праздник закончился слезами.

Верно говорят, что время лечит раны, подумала она.

С кухни доносился приятный запах: Шарко, нацепив поварской колпак, обжаривал крупных креветок с чесноком и лимоном. Уже 28 декабря? Ну и что? А у них Рождество сегодня.

Люси, задумчиво вертя в руках фигурку Младенца, подошла к комиссару.

— Странно все-таки получилось с этой «Бессмертной» партией… — сказала она. — В российскую глушь мы с тобой отправились из-за бессмертия, два наших дела закончились одновременно — почти в самое Рождество Христово… Если бы мои мозги не были так примитивно устроены, я бы, наверное, увидела в этом знак, увидела бы нечто… не знаю, как лучше сказать… нечто метафизическое.

— Нет тут ничего, кроме странного совпадения, — ответил Шарко. — А русскую линию нашего расследования не удалось завершить, ничего пока не кончилось, пусть даже мы и получили ответы на многие вопросы. То, как нас выкинули из этого дела, и сейчас меня бесит. Все эти гнусные рожи. Все это безумие.

— Тут множественное число, — вздохнула Люси. — Все эти разные виды безумия. Еще ведь Филипп Агонла. Третий вариант сумасшествия. Мне все чаще кажется, что нашу планету населяют одни ненормальные. — Люси положила на стол запеленатую фигурку и долго на нее смотрела, чувствуя, что вот-вот расплачется. — Не могу себе представить, что было бы, если бы ты… если бы ты выстрелил тогда в Жувье.

— Я же этого не сделал!

— Но ты уехал от меня, с тем чтобы сделать именно это. Ты был готов на все.

Франк отложил деревянную лопаточку, которой переворачивал креветок, и оглядел подругу с головы до ног. Ему не хотелось обсуждать все это в праздничный вечер. Хотелось оставить в стороне то, что он обнаружил в тетрадях. Хотелось забыть — пусть всего на несколько часов.

— Потрясающее платье! Чаще надевай его…

Люси ответила не сразу. Она думала о Жувье, сидящем в камере предварительного заключения. Допрос за допросом — и доктор-убийца начал раскалываться. И подтвердил догадку Шарко. Будущий доктор когда-то учился вместе с Красным Ангелом, и они были большими друзьями. Потом разбрелись, а потом случай свел их снова, и тогда между ними возникла нездоровая связь. Замешанная на садомазохизме. А за этим последовало погружение в ужас, череда ужасов…

Она решила, что сегодня не стоит возвращаться к теме. В другой раз, не сегодня вечером.

— Ты же знаешь, что платья не по моей части!

— Тем не менее…

— Ты и сам неплохо выглядишь в этом новом антрацитовом костюме… Но знаешь, в следующий раз доставь мне удовольствие: поменяй цвет, ладно? Серый на меня тоску нагоняет.

Шарко сходил в спальню, принес оттуда небольшой пакетик:

— Твой подарок.

Люси улыбнулась, повертела пакетик в руках:

— Слишком плоское, значит не книжка. Что же это может быть? Рамка с фотографией?

— Разверни и увидишь.

Люси быстро разорвала упаковку, и глаза ее округлились.

— О черт… Франк, неужели…

— Поскольку ты чуть ли не с детства грезила набережной Орфевр и поскольку Орфевр, 36, — это была твоя главная девичья мечта, я подумал, что когда-нибудь, глядя на мой подарок, ты вспомнишь и улыбнешься. И тебе будет приятно. Но, конечно, когда приходят в гости коллеги, эту штуку лучше не выставлять на всеобщее обозрение!

Люси расхохоталась. В руках у нее была синяя табличка с адресом: «Набережная Орфевр, 36».

— Тебе и так только ленивый косточек не перемыл из-за взбучки, которую ты учинил Жувье, а еще и это. Нет, ты представь, представь, что…

— Никто не узнает.

— Да как тебе вообще удалось ее стырить?

— Да так…

Они поцеловались.

Потом Люси решила включить музыку и отправилась в гостиную, держа в одной руке бокал вина, в другой — табличку с адресом, а Франк, оставшись один, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Он пытался думать только о будущем. Губы его раздвинулись, углубив морщины на лице, но это была — улыбка!

Горькая улыбка человека усталого и разгневанного, но живого.

Шарко еще не знал, что за будущее их ждет, удастся ли ему когда-нибудь оторваться от работы, которая приносит ему столько разного, но впервые за много лет он ощущал себя в мире с самим собой.

В мире с самим собой и почти счастливым.

Слово к читателям

Я начал знакомиться с документами, способными пригодиться для «Атомки», в 2010 году, закончил сбор материалов в январе 2011-го и сразу же сел за роман.

Раньше мне было известно о чернобыльской катастрофе только самое основное: взрыв одного из реакторов, радиоактивное облако, накрывшее всю Европу, последствия для здоровья. Но по мере того, как я продвигался в поиске, то, что раньше представлялось мне трагической и ужасающей случайностью, начало видеться как одно из самых страшных бедствий, когда-либо постигших человечество. Радиоактивность нельзя уничтожить, четверть века спустя она продолжает губить украинские и белорусские земли там, где через несколько дней после взрыва выпадали дожди, проникая вместе с каплями в почву и заражая ее. Цезий-137 продолжает свою разрушительную работу, множатся случаи онкологических заболеваний, пороков сердца, умственной отсталости. Это будет длиться еще сотни, тысячи лет, и, если мы ничего не предпримем, народы, ощутившие на себе последствия взрыва, никогда не оправятся.

И как раз тогда, когда меня буквально преследовали слова «йод-131», «плутоний», «утечка из реактора», «зона отчуждения», «ликвидатор», когда призрак Чернобыля не отступал от меня ни на шаг, наступило 11 марта 2011 года. Землетрясение, цунами, техногенная катастрофа на атомной электростанции в японской префектуре Фукусима. Все это случилось, когда я писал седьмую главу моего романа. Описывал состояние ребенка, пожираемого изнутри атомом.

Зловещее совпадение меня потрясло.

Все то время, пока взгляды и мысли человечества были прикованы к ядерным реакторам японской атомной электростанции, я не мог писать. Я смотрел на людей, которых посылали в район бедствия, туда, где не прекращалась утечка радиоактивных веществ, и думал: «Тогда, двадцать пять лет назад, все было точно так же». Эвакуация, ликвидаторы, радиоактивное облако, таблетки и пастилки йода, чтобы насытить щитовидную железу… Я понял в те дни, что, несмотря на прогресс, на технические новшества, на средства безопасности, пусть даже и самые совершенные, человек навсегда останется таким же беззащитным перед атомом. Я не решаюсь представить себе, как бы выглядел мир сегодня, если бы один из реакторов тогда расплавился и все его содержимое оказалось под открытым небом. К счастью, в Японии, в отличие от Чернобыля, были уже более надежные системы защиты, и это позволило избежать худшего[89].

Когда я снова занялся романом, кое-что изменилось. Меня настигло прошлое, и я долго колебался, продолжать ли писать так, как было задумано. В конце концов я вернулся-таки к изначальному плану, но позволил себе упомянуть Фукусиму, потому что обойти эту новую беду, сделать вид, что ничего не было, уже просто не мог.

Я начинал роман с убеждением, что Чернобыль никогда не повторится.

Я закончил его со вкусом атома на губах.

Примечания

1

Очевидцы утверждали, что взрыв чернобыльского реактора напоминал кадры из научно-фантастического фильма: над зданием четвертого энергоблока поднялся в небо столб пламени высотой метров в сто, а несколько секунд спустя еще один — в несколько раз выше первого. http://slawa.com.ua/novosti/403-chernobyl.html. — Здесь и далее, если специально не оговорено, примеч. перев.

2

Версии причин аварии на четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС см.: http://www.galactic.org.ua/SLOVARI/n995.htm.

3

Место преступления во Франции огораживается лентами в поперечную красную и белую полоску.

4

На парижской набережной Рапе находится Институт судебно-медицинской экспертизы. — Примеч. авт.

5

Вероятно, тут намек на ежедневную французскую финансово-экономическую газету «Трибуна» («La Tribune»).

6

Мезон-Альфор — небольшой городок на реке Марна, в департаменте Валь-де-Марн, по существу — юго-восточный пригород Парижа.

7

Номер, под которым значится Париж в списке департаментов Франции.

8

Кретей — город на реке Марна в 11,5 километра от Парижа, столица департамента Валь-де-Марн. Здесь несколько крупных больниц.

9

При покупке такой сим-карты не просят предъявить паспорт и не составляют договора. — Примеч. авт.

10

«Эльф Аквитен» («Elf Aquitaine») — бывшая французская нефтегазовая компания, в настоящее время — торговая марка французского же концерна «Тоталь», занимающего по объему добычи нефти и газа четвертое место в мире.

11

В январе 2009 года Парижский суд вынес оправдательный приговор по так называемому делу «Клирстрим». Бывшего премьер-министра Доминика де Вильпена обвиняли в заговоре против тогдашнего министра внутренних дел, а потом — президента Франции Никола Саркози, с целью ослабить предвыборные позиции своего главного политического конкурента — оба политика стремились занять после ухода Жака Ширака президентское кресло. Пятилетнее расследование показало, что Доминик де Вильпен не мог знать о фальшивом происхождении компрометирующих списков, в которых фигурировал Никола Саркози, и Саркози, который выступал в качестве истца, отказался подавать апелляцию.

12

В 1976 году знаменитая французская «Лаборатория Сервье» запустила в производство препарат «Медиатор» («Médiator»), который поначалу прописывали страдающим от излишнего веса диабетикам, но довольно скоро стали прописывать любым пациентам с избыточным весом. За 30-летнюю историю во Франции было продано 5 миллионов упаковок. По официальным данным за 2012 год, когда начались судебные слушания, препарат стал причиной смерти 1320 человек (по другим оценкам, более 2000) и вызвал необратимые проблемы со здоровьем еще у трех с половиной тысяч. 90-летний основатель фармацевтического гиганта миллионер Жак Сервье был обвинен в обмане потребителей, мошенничестве и убийстве.

13

«Черный прилив» — нефтяной разлив, распространившийся до побережья.

14

Работой «на земле» полицейские всего мира называют работу оперативников.

15

Труполог, судебник — судебно-медицинский эксперт на полицейском жаргоне.

16

Повышение концентрации альбуминов, одной из фракций общего белка, в крови может быть обусловлено несколькими причинами: обезвоживанием (потерей жидкости при рвоте, поносе, обильном потении), обширными ожогами или приемом витамина А в высоких дозах.

17

Я дописал роман до этого места в день, который приобрел потом чрезвычайно важное значение. Вы поймете, о чем идет речь, из послесловия, но все-таки лучше к нему не обращаться, пока не будет прочитана вся книга. — Примеч. авт.

18

Перевод аббревиатуры FNAEG — Национальная автоматизированная картотека генетических отпечатков.

19

См. роман Франка Тилье «Проект „Феникс“» («ГАТАЦА»).

20

Шарко имеет в виду не имеющий у нас аналога «année sabbatique» (вроде академического отпуска у студентов). Его может взять любой служащий после шести лет работы в одной организации, заблаговременно, за три месяца до ухода в отпуск, подав заявление и не указывая никаких причин: только дату и предполагаемую продолжительность, обычно — год. Зарплату в течение этого года он не получает, но место остается за ним.

21

Гап — маленький городок между Греноблем и Лазурным Берегом, самая высокая точка Франции.

22

В последний момент (лат.).

23

Огромный старинный Бревьяндский лес, расположенный в часе езды к юго-востоку от Парижа, был когда-то частью имения герцога Орлеанского. Сейчас это парк.

24

По-видимому, имеется в виду фильм «Семь» (реж. Дэвид Финчер, США, 1994), где преступник изобретает самые изощренные убийства и где в этой самой картонной коробке — отрезанная голова беременной жены героя.

25

Это управление входит в состав Службы по борьбе с уголовными преступлениями, работают в нем 18 полицейских и 4 жандарма, руководит — комиссар полиции. — Примеч. авт.

26

Такое нарушение дает во Франции нанимателю право уволить работника без выплаты выходного пособия.

27

Синдром битого ребенка (англ. «battered baby syndrome») — результат жестокого обращения с ребенком. Термин подразумевает младенцев в возрасте до полугода.

28

Блэксмитовский институт — неправительственная организация, основанная в 1999 году, расположенная в Нью-Йорке и занимающаяся проблемами экологии и загрязнения окружающей среды. Один из проектов института классифицирует и описывает наиболее загрязненные города мира.

29

Надо добавить, что инициаторами этого письма и авторами большей части текста были эмигранты из Венгрии, физики Лео Силард (Сцилард), Юджин Вигнер и Эдвард Теллер.

30

Друг, приятель (исп., порт.).

31

Гарж-ле-Гонесс — город с населением чуть больше 40 000 человек примерно в 14 километрах севернее Парижа.

32

Малый пояс Парижа — кольцевая железная дорога для грузовых перевозок, строившаяся с 1852 по 1867 год, призванная соединять между собой вокзалы города и снабжать всем необходимым парижские фортификации. Часть линий была использована и для перевозки пассажиров. Малый пояс не выдержал конкуренции парижского метро и к 1985–1990 годам окончательно пришел в запустение. Сейчас доступ на его территорию категорически запрещен (кроме отрезка между вокзалами Отей и Мюэт). Из 32 километров, которые верой и правдой служили Парижу в XIX веке, к 2012 году осталось только 23.

33

Бетадин — содержащий йод антисептик, применяющийся в том числе и для хирургической или гигиенической дезинфекции рук.

34

В 1991 году в Лос-Аламосской национальной лаборатории США был создан электронный архив, который предназначался сначала только для статей по физике, но постепенно здесь возникли разделы, посвященные другим наукам. К середине 2008 года в нем содержалось более 485 тысяч публикаций, и каждый месяц добавлялось 3–4 тысячи статей. В настоящее время спонсируется и обслуживается Корнеллским университетом США (штат Итака), частью библиотеки которого и считается.

35

«Быки» — на полицейском жаргоне сотрудники Главной инспекции служб префектуры полиции (IGS), которая контролирует деятельность служб полиции по самым различным вопросам. — Примеч. авт.

IGS — аналог Российской службы собственной безопасности МВД.

36

Белланже мог иметь в виду как известного американского киноактера Чарлза Бронсона (настоящее имя — Каролис Бучинскис, 1921–2003), исполнявшего в боевиках роли мужественных героев, так и не менее известного английского преступника Майкла Гордона Питерсона, взявшего себе псевдоним Чарлз Бронсон как раз в честь актера. Питерсон–Бронсон провел в заключении в общей сложности более 36 лет и отличался стремлением всегда, даже в тюрьме — месте, где власть репрессивного аппарата практически безгранична, — идти против установленных правил и норм.

37

Каньоны, плато (исп.).

38

Фахитас — блюдо испанской и мексиканской кухни типа шаурмы: вид жаркого из мяса и овощей со специями, подаваемого в пшеничной или кукурузной лепешке.

39

Зона 51 — американский военный аэродром, расположенный на юге штата Невада, в 133 километрах к северо-западу от Лас-Вегаса, на южном берегу сухого солевого озера Грум-Лейк. Согласно официальным данным Зона 51 не является обычной авиабазой: здесь разрабатываются и тестируются летательные аппараты нового типа. Зона 51 как объект разнообразных теорий заговора часто фигурирует в произведениях массовой культуры.

40

Розуэлл — город на юго-западе США, приобретший мировую известность в связи с «Розуэлльским инцидентом» 1947 года, когда в нескольких милях от него потерпел крушение неопознанный летающий объект. Город стал с тех пор местом паломничества туристов, а в 1999 году был снят американский молодежный сериал «Roswell», рассказывавший об уникальной катастрофе.

41

Здесь в оригинале две опечатки: в английском языке нет слова «revelance», а слово «cleanup» пишется слитно. Кроме того, заголовки первых двух документов — это две части названия одной научной статьи (см. в списке литературы: http://en.wikipedia.org/wiki/Dirty_bomb), но делить его пополам нельзя — теряется смысл, имеющий значение, так как связан с поисками Люси. А смысл такой: «Актуальность опыта в устранении последствий применения ядерного оружия при взрыве грязной бомбы». Еще один документ называется «Долгосрочное влияние производства ядерного оружия на окружающую среду». Помогли разобраться друзья-физики из США, за что им большое спасибо.

42

Ги Жорж — серийный убийца, маньяк, действовавший в Париже в 1995 году и прозванный Бастильским Мясником.

43

Эта партия была сыграна 21 июня 1851 года во время Первого Лондонского международного турнира и опубликована в том же году в первом номере журнала «Chess Players». Название «Бессмертная» было предложено австрийским шахматистом и шахматным журналистом Эрнстом Фалькбеером. Партию сотни раз перепечатывали, анализировали и изучали, примечательна она большим количеством серьезных жертв, которые принесли белые для достижения победы. «Бессмертная», одна из самых знаменитых партий за всю историю шахмат, была единодушно признана высшим образцом романтических шахмат — течения, господствовавшего в середине XIX века.

44

Действительно, по современным медицинским представлениям, в организме ребенка вполне допустимо содержание свинца до 10 микрограммов на каждый децилитр крови. Однако, как показало исследование, проведенное специалистами из Детского медицинского центра в Цинциннати, эта цифра должна быть снижена как минимум в два раза. Когда ученые провели тестирование интеллекта свыше четырех тысяч школьников и сравнили полученные результаты с уровнями свинца в крови детей, оказалось, что даже 2,5 микрограмма на децилитр вполне могут рассматриваться как токсическая доза. См.: http://eat-info.ru/references/pollutants/svinets/.

45

Рио-Ранчо — город на юго-западе США, входящий в статистическую область Альбукерке, третий по величине и самый быстрорастущий город штата Нью-Мексико.

46

Авария на американской атомной электростанции Три-Майл-Айленд (штат Пенсильвания), происшедшая 28 марта 1979 года, то есть за семь лет до чернобыльской, считалась в свое время крупнейшей в истории мировой ядерной энергетики и до сих пор считается самой тяжелой в США.

47

В 1951–1958 годах в результате девяноста случаев испытания атомного оружия в атмосфере на полигоне в штате Невада радиоактивные осадки выпадали в 48 штатах США и затронули 160 миллионов человек. Данные об этом стали достоянием независимых экспертов только спустя 40 лет. А в 1982 году конгресс США поручил Департаменту здравоохранения провести оценку влияния йода-131, выпавшего в США после атомных испытаний в Неваде. Для 160 миллионов американцев в 48 штатах средняя кумулятивная доза на щитовидную железу составила 2 рада, дети до 5 лет получили в 3–7 раз большие дозы. У детей из штатов Юта и Невада было тогда обнаружено статистически достоверное увеличение числа раковых и предраковых поражений щитовидной железы.

48

Мейнфрейм — высокопроизводительный отказоустойчивый универсальный компьютер, обладающий значительной вычислительной мощностью и большим объемом памяти.

49

Луговые собачки — обитающие в Северной Америке грызуны из семейства беличьих, типичные представители животного мира прерии.

50

См. роман Франка Тилье «ГАТАЦА» (или «Проект „Феникс“»).

51

Программа была утверждена еще в августе 1944 года; 3 ноября 1944 года в ходе медицинских экспериментов были впервые сделаны радиоактивные инъекции людям, а 25 марта 1945 года в Лос-Аламосе встретились три группы ученых, работавших при медицинской секции «Манхэттенского проекта», чтобы согласовать конкретный план действий. См.: http://gochs.info/p637.htm.

52

Простейший циклотрон впервые был построен в 1931 году американскими физиками Э. Лоуренсом и С. Ливингстоном.

53

TF1 — частный французский телеканал, наиболее популярный из домашних каналов Франции, крупнейший в Европе по масштабу аудитории.

54

Латинское название этой бабочки Acherontia atropos восходит к греческой мифологии: Ахерон — одна из пяти рек в подземном царстве мертвых, а кроме того, слово «ахерон» употреблялось для обозначения глубины и ужасов преисподней. Атропос — имя одной из трех богинь судьбы, мойр, — той, которая и перерезала нить человеческой жизни. Русское название «мертвая голова» происходит от характерной окраски бабочки — наличия на ее теле желтого рисунка, напоминающего череп.

55

См. роман Франка Тилье «Медовый траур».

56

Сцинтиграфия — метод диагностики путем функциональной визуализации, заключающийся во введении в организм радиоактивных изотопов, излучение которых позволяет получить изображение того или иного органа.

57

«AREVA S. A.» — французская компания, занимающаяся разработкой и производством оборудования для атомной энергетики и производства электроэнергии из альтернативных источников.

58

Василий Борисович Нестеренко (1934–2008) — крупный белорусский ученый, член-корреспондент Национальной академии наук, заслуженный деятель науки и техники БССР, лауреат Госпремии БССР. Сразу же после чернобыльской катастрофы дал руководству страны правдивую информацию о радиационной опасности, которой подверглась Белоруссия. Несмотря на гонения со стороны властей, стал разрабатывать приборы для определения уровня радиационного облучения территории и человека, а после того, как ученого уволили с поста директора Академического института ядерной энергетики, создал частное предприятие — Белорусский институт радиационной безопасности (Белрад). Коллега Василия Нестеренко, профессор медицины Юрий Бандажевский, проведя серию патологоанатомических исследований, доказал прямую зависимость между повреждениями миокарда и концентрацией слабых доз цезия-137 в сердечной мышце. За то, что показал ужасную реальность последствий чернобыльской катастрофы, был приговорен белорусским судом к шести годам тюремного заключения.

59

В сентябре 2010 года во Франции была создана Дирекция по международному сотрудничеству (ДМС), которая объединяет полицейских и жандармов с целью лучшей защиты своих граждан и своих интересов. В посольстве Франции в Москве (как и в других французских посольствах) ДМС представлена Службой внутренней безопасности под руководством высокопоставленного чиновника — атташе по вопросам внутренней безопасности. В его обязанности входит в том числе и руководство совместными операциями иностранной и французской полиции в рамках международного расследования. — Примеч. авт.

60

В структуре полицейской службы каждого государства — члена Интерпола есть Национальные центральные бюро (НЦБ). Розыск включает в себя ряд стадий: орган расследования или суд обращается в НЦБ своей страны с просьбой о розыске бежавшего за границу преступника и направляет туда собранные документы. В НЦБ просьба проверяется, запрашиваются дополнительные сведения, составляется «красный циркуляр» (специальный бланк с красной эмблемой Интерпола в правом верхнем углу), и Генеральный секретариат Интерпола рассылает его в НЦБ всех или некоторых стран-членов. Получив этот документ, каждое НЦБ дает полицейским органам команду о начале розыска. «Красный циркуляр» обязывает полицию действовать без промедления и служит своеобразным международным приказом об аресте разыскиваемого лица. В случае задержания и ареста НЦБ страны, где преступник пойман, немедленно уведомляет об этом Генеральный секретариат и НЦБ страны — инициатора розыска, и оттуда сообщение об аресте поступает во все заинтересованные организации.

61

Уроборос — один из древнейших известных людям символов, точное происхождение которого пока не установлено. У символа этого множество значений, но наиболее часто его трактуют как репрезентацию вечности и бесконечности, а особенно циклической природы жизни: чередования созидания и разрушения, жизни и смерти, постоянного перерождения и умирания.

62

Тут, видимо, собирательный образ из двух «составляющих»: американского мультимиллиардера, считающегося самым щедрым благотворителем мира, Уоррена Баффета, который с 2006 по 2010 год передал благотворительным фондам более 75 процентов своего состояния, и Денниса Энтони Тито — американского же предпринимателя и мультимиллионера, ставшего первым в мире космическим туристом, заплатив за это 20 миллионов долларов.

63

Город Озёрск, как и некоторые другие города России, до сих пор закрытое административно-территориальное образование. Его считают первенцем атомной промышленности, потому что именно здесь создавался плутониевый заряд для атомной бомбы. Город со всех сторон окружен озерами, благодаря которым и получил свое название.

64

Кыштым — город, находящийся неподалеку от Озёрска и обозначавшийся на картах, его название использовалось в советское время, если речь шла об аварии на комбинате «Маяк», потому что название самого Озёрска употреблялось только в секретной переписке.

65

Карачай — это одно из окружающих город озер, с октября 1951 года используется для хранения радиоактивных отходов ПО «Маяк». С 1986 года по настоящее время ведутся работы по засыпке водоема, планируется довести его до состояния «зеленой лужайки», но и после этого проблема не будет решена, потому что постоянно происходит радиоактивное заражение грунтовых вод в подземном пространстве.

66

Город Припять был основан в 1970 году в связи со строительством Чернобыльской АЭС, статус города получил в 1979-м. Численность населения на ноябрь 1985 года была 47 500 человек. После катастрофы 1986 года население города было полностью эвакуировано и переселено во вновь построенный, в 50 километрах восточнее, на правом берегу Днепра, город Славутич. Сейчас в подвергшейся сильному радиационному загрязнению Припяти никто не живет, ибо жить там нельзя. Город по периметру опоясывает забор, проход и проезд в него осуществляется через КПП. На улицах мертвая тишина, здания разрушаются от времени, растительность, наоборот, бурно разрастается.

67

Истинное положение вещей см. здесь: http://www.liveinternet.ru/community/1229387/post140476841/.

68

Откр. 8: 10–11.

69

По разным источникам, общая численность населения, вернувшегося в зону отчуждения в 1986 году, составляла около 1200 человек (из ста тысяч эвакуированных). По состоянию на начало 2007 года их осталось 314 человек. «Самосёлы» проживают не компактно в одном селе или городе, а расселены по 11 населенным пунктам зоны отчуждения. Залесье, Ильинцы, Куповатое, Ладыжичи, Опачичи, Новые Шепеличи, Оташев, Парышев, Чернобыль, Теремцы и Рудня-Ильинецкая. Преимущественно это люди преклонного возраста: их средний возраст — 63 года. См.: http://chornobyl.in.ua/samosel-v-zone-otchuzdenia.html.

70

Вероятно, имеется в виду Рыжий лес, который расположен в одном-двух километрах к западу от Чернобыльской АЭС, уникальное место зоны отчуждения, где можно визуально наблюдать действие радиации на живые организмы.

71

Территория зоны отчуждения разделена, в свою очередь, на три радиационно-режимные зоны: 1) в пределах 10-километрового радиуса вокруг ЧАЭС; 2) буферная — от границы 10-километровой до внешней границы зоны отчуждения, кроме города Чернобыль; 3) часть территории собственно города Чернобыль, где размещаются общежития и административные сооружения вместе с прилегающими участками, объекты общественного питания и торговли, социально-культурного, медико-санитарного назначения и подъездные дороги к ним.

72

Тонкие узорчатые палочки в начале игры бросают на стол одной кучкой, и все они смешиваются, затем игроки по очереди вытаскивают по одной палочке, стараясь не задеть другие.

73

Возможно, имеется в виду брошенная научная лаборатория возле Чернобыльской АЭС или один из научных стационаров Чернобыля — виварий, на местном сленге «крысятник», помещение, где содержались лабораторные крысы и проводились эксперименты над ними: http://chornobyl.in.ua/chernobyl-nauka-sostoianie.html.

74

Для защиты глаз от ожогов гляциологи носят солнцезащитные очки с боковыми «шторками» и стеклами оранжевого, темно-фиолетового, темно-зеленого или коричневого цвета.

75

Думаю, читателю будет интересно посмотреть, как выглядели Чернобыль, Припять, ЧАЭС, лес и озеро в то время, когда туда отправились Люси и Шарко. Это можно сделать, например, здесь: http://video.yandex.ru/users/olejnik-il/view/12/# — или на «УоиТиве» (https://www.youtube.com/), где очень много фильмов и роликов разных лет: достаточно набрать там в строке поиска «Чернобыль-2011».

76

Производственное объединение «Маяк» Федерального агентства по атомной энергии занимает и сегодня ведущее место в промышленном потенциале Озёрска. Приоритетные направления его деятельности — выполнение оборонного заказа, переработка и утилизация облученного ядерного топлива, производство радиоактивных изотопов, применяемых во многих отраслях экономики, в том числе и в медицине. Развивается здесь и конверсионное производство с использованием радиационных технологий, работает программа аналитического приборостроения. «Маяк» имеет совместные предприятия с иностранными партнерами, поддерживает торговые связи с заказчиками из десятка стран мира.

77

Бьорн Борг (р. 1956) — знаменитый шведский теннисист, в конце семидесятых — первая ракетка мира, введший в моду повязку на голове.

78

ХГЧ (хорионический гонадотропин) — гормон, выделяемый плацентой во время беременности. Гормон начинает продуцироваться с первых недель беременности, возрастает в несколько тысяч раз к 7–11-й неделе, затем постепенно снижается. Именно на качественном анализе наличия хорионического гонадотропина в моче и основан тест на беременность, который продается в аптеках.

79

Эксплуатация аэропорта Быково была прекращена с 18 октября 2010 года: он был закрыт для приема самолетов гражданской авиации и использовался только как посадочная площадка для вертолетов МВД РФ. В апреле 2011 года начался снос аэровокзала, а в июне того же года аэропорт был исключен из Государственного реестра гражданских аэродромов Российской Федерации.

80

Министерство по радиационной и экологической безопасности Челябинской области было создано в 1991 году как орган исполнительной власти и, меняя названия, существует по сей день. Задачи его — выработка государственной политики в области охраны окружающей среды, обеспечения радиационной и экологической безопасности на особо охраняемых природных территориях регионального значения.

81

RAID — по аналогии со словом «рейд». Аббревиатура, означающая дословно «поиск, содействие, вмешательство, разубеждение». Французский спецназ.

82

Бибендум (или Человечек Мишлена) — символ французской компании «Мишлен», занимающейся производством и продажей шин, фигура, словно бы составленная из шин, к которым по бокам приделаны руки.

83

Дальше автор в основном фантазирует, и те читатели, кому интересно знать, что такое «Маяк-4» на самом деле и как это выглядит, могут почитать о нем здесь: http://p-i-f.livejournal.com/341995.html — или где-то еще в Сети, сведений много.

84

Вид ПО «Маяк-4» изнутри см. здесь: http://www.youtube.com/watch? v=DFiebVcrarg.

85

Если вспомнить, насколько велик интерес автора к проблемам криологии и криотехники, наверное, есть смысл отметить, что только в России, больше ни в одной стране мира, в числе возможностей захоронения радиоактивных отходов рассматривается и захоронение их в многолетне-мерзлых породах.

86

«Объект эксперимента № 1, 6 января 2003 года, 700 беккерелей на килограмм веса» (англ.) и так далее.

87

Криогенизация — сверхбыстрая заморозка при сверхнизкой температуре. Осуществляется помещением человека в жидкий азот, температура которого —77 °К, или —196 °С. На самом деле подвергнутых криогенизации людей лучше хранить вниз головой.

88

Примерно так и было на самом деле, но 46-летний американский математик Томас Дональдсон, оказавшись перед неизбежностью смерти от рака мозга, попросил сохранить лишь свою голову и оформил в судебном порядке запрос о хирургическом отделении головы от тела после смерти.

89

Все три реактора АЭСМ «Фукусима-1» были приведены в состояние холодной остановки только к середине декабря 2011 года. Следующий, более сложный этап ликвидации последствий аварии — извлечение расплавившегося ядерного топлива из реакторов — намечалось провести не ранее чем через 10 лет. Однако, несмотря на заверения властей Японии о том, что ситуация стабилизировалась, проверки, осуществленные весной 2013 года, говорят о том, что продолжаются периодические утечки из резервуаров с радиоактивной водой, радиоактивные изотопы попадают с дождевой водой в грунт и потому не могут быть полностью изолированы и обезврежены.

Content

Франк Тилье
Атомка

Пролог

I Жизнь. Наши дни

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

II Смерть

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

III Граница

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

Эпилог

Слово к читателям

Примечания