Марианна Гончарова

Персеиды. Ночная повесть

© Гончарова М., 2014

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014

Издательство АЗБУКА®

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Вместо предисловия

Дорогой читатель!

Это ужасно провинциальная история. Она даже в каком-то смысле старомодна. Поскольку абсолютно проста.

Меня часто спрашивают, в каком жанре вы пишете и о чем.

Жанр у меня такой: как задумано кем-то и где-то, как Бог на душу положит, как вымучат меня слова, сюжеты, сны и мысли, как мой ангел надиктует, так я и пишу. Такой вот жанр. А о чем – конечно, о любви. О чем же еще?

А что, если и вправду назвать эту мою новую книжку любовным романом? Или женским, нет, дамским любовным романом? Хотя – нет, увольте!

Как-то подруга моя Ирка, медсестра, взяла книжку почитать. Но уточнила перед этим: книга должна быть легкая, местами смешная, местами печальная, про любовь. И чтобы никаких бандитов, убийств и нецензурной лексики. Но чтобы еще авантюрные приключения, путешествия, характеры, нежные нарядные женщины и сильные брутальные мужчины. Настоящий чтобы любовный роман. А то дежурство в отделении хирургии к другому виду чтения не располагает. Хочу, чтоб увлекло с первой же страницы, говорит подруга. Чтобы ночь, если будет спокойной, быстрей прошла. Я обрадовалась – моя книжка как раз соответствовала заявленному полностью: немного смешного, немного печального. Авантюры и путешествия. Милые женщины и настоящие мужчины. Словом, всей любовью, которую я испытываю к миру, я постаралась поделиться с читателем. К тому же, думаю, чтение и вправду легкое, потому что, по умолчанию, в любой моей рукописи я обращаюсь прежде всего к семье, где есть разные люди: пожилые мудрые и помоложе и полегкомысленней, где юные, дерзкие и пытливые студенты, недоверчивые любознательные подростки и открытые радостные младенцы. Книжка для всех.

С нетерпением я ждала подругу Ирку с дежурства и получила:

– Плевалась всю ночь! Что ты мне дала? Я же просила про любовь!

– А там разве не про любовь?

– Да не про эту любовь!

– Да? А тогда про какую?

– Ну, я хотела про страсть там, потом чтобы разрыв, слезы, тоска, ревность, осознание и примирение. Лазурный Берег, закат, – повесила нос Ирка.

– И титры по небу, – засмеялась я. – Ты меня расстроила.

– Ну да, – чуть обиделась Ирка, вздохнула и цапнула из моих рук только-только возвращенную мне книгу. – Дай! Дома еще раз попробую…

Так что пишу я опять о любви, конечно, но называть эту мою рукопись любовным романом не стоит. Хотя в нем будет все, о чем просила Ирка, но, видимо, опять окажется, что не совсем. Сюжета не будет: родился, влюбился, женился. Не будет. Обмана, предательства и коварства тоже не будет. А если умудрится кто-нибудь из моих персонажей приврать или схитрить, так это только по глупости или незнанию. Можно и простить.

Сюда, в эту рукопись, вновь каким-то образом пробрались, просочились – а я и не заметила! – уже знакомые всем моим читателям персонажи, вечные странники по страницам моих книжек – мои дети, муж, мама, сестры, друзья, собака любимая моя Чак и его сородичи. Кошку Скрябин вообще можно считать моим соавтором. А так же тут как тут один из главных персонажей – мой родной дом, не раз спасавший меня от холода и наводнения, от уличного шума, суеты и случайных встреч. Мой терпеливый дом, моя крепость, моя твердыня, мой форт. Как солидный большой корабль, плывет он в будущее, подбирая по дороге тех, кому по пути, тех, кто потерпел кораблекрушение и нуждается в помощи, тех, кто просто хочет посидеть с нами в кают-компании, потрепаться и выпить чаю. А еще тех, кто готов идти с нами в моря неведомые, в космос таинственный, в миры непознанные на поиски новых приключений.

Глава первая

Золотые следы

Смешно не будет. Или будет. Я не знаю. Не уверена. К слову, я и раньше никогда не ставила перед собой такой задачи. Одна девочка на каком-то пиратском сетевом ресурсе скачала мою книжку рассказов, прочла кое-как через пень-колоду и там же написала, на этом воровском сайте, обиженно и с досадой: «Вижу места, чувствую, где смешно, а не смеюсь». Так вот, я тоже очень хочу посмотреть те самые места, где смешно. А еще больше хочу посмотреть на нее, на эту девушку. Какая она? Стройная или полная? Может быть, у нее яркие ногти? У меня никогда не хватало мужества сделать маникюр с ярко-красными лаковыми ногтями, потому что я провинциальна ужасно. Как подруга ласково называет меня: «Дикая». Нет, ну алые длинные острые ногти, знаете, такие агрессивно-яркие, как попа у павиана, а? Мне кажется, что они сразу бросаются в глаза – яркое, глупое, скандальное и опасное. Когда глупое – опасно, это опасней в тыщу раз. Еще о той самой девушке. Я прямо стала мечтать, чтобы узнать о ней все. Вот что она любит? Ходить на лыжах, печь пирожки, курить кальян, тянуть из трубочки пина коладу, чпокать упаковку для бьющихся товаров, такую объемную, в шариках. Да кто это не любит – упаковки чпокать? Особенно когда хандра и меланхолия? Хотя, думаю, есть такие, кто не любит?! Какую она музыку предпочитает, эта девушка? Какие книги она читает на самом деле и какие ей нравятся? Как ест? Чавкает! Нет? Сдержанно… Деликатно. Или не может остановиться? Есть – ест. Как разговаривает? Мозет, ссепелявит симпатицьно или г’ассирует? Или манээрно артикулируэт, м? И почему ей необходимо обязательно смеяться вслух? И главное – почему об этом надо писать и признаваться тем самым, что ты книгу украла? Стащила из Сети?

Так что вот, вы-вы, милая незнакомая девушка! Смешно не будет. Вслух смеяться не получится. По крайней мере, повторюсь, я никогда не преследую эту цель, не ставлю перед собой такую задачу.

Нет, на самом-то деле, если честно, я тоже сначала легкомысленно думала, ой, как напишу что-нибудь легкое, забавное. Да-да, и веселое! Но потом случилось.

Каждый год…

Тьфу, глупо как. Сейчас обязательно кто-то подхватит: «Мы с друзьями ходим в баню». Нет, я не про с друзьями в баню, а потом в Ленинград, нет. Я же сказала, что смешно не будет, ну?!

Каждый год в одну или даже несколько августовских ночей я забираюсь на крышу. Ну а если ночь ясная и звездная, то могу остаться на террасе и не лезть так высоко. Просто сижу во дворе и смотрю в небо. Зачем? Объясняю.

Падают звезды.

Какое чудо – звездные дожди! Мечтаю купить телескоп и наблюдать звездные дожди круглый год. Для меня это загадка из загадок. Астрономию я в школе не учила. Наш преподаватель, бедный старенький Гарри Львович, все уроки астрономии играл нам на домбре или рассказывал, как прекрасно устроился в жизни его сын Шурик, лауреат премии Ленинского комсомола в области науки и техники. Поэтому о космосе, кроме имен нескольких отважных космонавтов, Большой и Малой Медведиц, Венеры, которая первой появляется вечером на небе, а это значит, надо выходить гулять с собакой, а также Млечного Пути, висящего прямо над моим домом, и его трудно не заметить, я почти ничего не знаю. Звездные дожди меня научила наблюдать моя бабушка. Как-то в августе бабушка сказала, что, если загадать желание, успеть произнести его вслух, пока летящая звезда не исчезнет с небосклона, желание твое исполнится. А я своей бабушке верила. И до сих пор верю. И жду каждый раз этих дней с нетерпением. Так, как дети ждут Дедушку Мороза или Санта-Клауса. Ну и еще, чтобы быть в курсе, о звездных дождях я почитала в Сети. Узнала, что их бывает достаточно много и падают они часто. Просто люди совсем разучились смотреть на небо, гулять вечерами, разглядывать звезды и загадывать желания, глядя на падающую звезду. Взрослые все время повторяют маленьким: смотри под ноги, смотри, куда ступаешь. И ни один не предложит, как моя бабушка, посмотри на небо, вверх посмотри – звезда падает, а ну-ка, быстро загадай желание!

На самом деле звезда не падает, а тем более не шмякается нам на головы. Конечно, нет. Однажды муж мой по имени Кузьмич… А кстати! Надо бы о нем рассказать поподробней, потому что сколько уже мной книг написано, а о нем мой верный читатель почти ничего не знает.

Муж мой Кузьмич, красавец-парень с диковатыми глазами варвара, большой любитель рыбалки и походов за грибами. Он вообще человек природы, талантливый первопроходец, умелый житель в диких экстремальных условиях, практически как Маугли, Тарзан, друг степей, лесов, полей и рек. А кстати, поскольку у природы для него нет плохой погоды, моя мама подарила ему недавно шерстяные, «двойные», теплые английские термоноски «Прингл». Страшно дорогие, практически по цене неплохой пары туфель. На одном носке было написано «right», на втором «left». Чтобы ноги не путать. И мелкими буковками на подошве даже пара предложений о фабрике «Прингл».

Кузьмич говорит:

– Вот хорошо, мам! Буду ехать, например, в поезде, а меня спросят интеллигентно мои попутчики за чаем или что: извините, гражданин уважаемый, а почитать у вас ничего не найдется? А я им – а вот! Термоноски. Только если вы по-английски читаете.

Или приду я на почту, – продолжает он фантазировать, – а там очередь. Там же всегда очередь, заколдованное место вообще, на почте время еще в девяностых годах прошлого века остановилось. Я там буду долго стоять, заскучаю, башмаки сниму и давай носки читать.

– Да, – мама соглашается, – заодно и английский выучишь.

Короче, семейка у нас еще та, отличные ребята, с ними не соскучишься.

Так вот о Кузьмиче. Он надел те самые термоноски и поехал на границу собирать грибы. Приволок на себе две корзины опят и, простите, трех ошалелых, поскуливающих от голода клещей. Опять же на себе. Сироток выковыряли и посадили в банку. Выпустить на улицу – так у нас там собаки гуляют, а убить – как? – невозможно же. Мы, конечно, семья дураков. Вместо того чтобы уничтожить, мы даем всяким насекомым шанс исправиться. Мол, больше так не делай. Бывает у нас это часто: вместо того чтобы за свернутую газету хвататься, мы мирно отпускаем за окно мух, комаров, ос. Когда вдруг к нам в дом протаптывают свои тропинки муравьи, мы прокладываем им подслащенной водой другую тропинку, и они доверчиво пускаются дружным строем в обратный путь. Ну да ладно. Так вот, в тот день кроме клещей, грибов и мусора на одежде, в шапке, в карманах и в голове Кузьмич приволок в горячем своем кулаке упавшую с неба звезду. А на самом деле, как я теперь понимаю, совсем не звезду и даже не метеорит, а кусок космического корабля пришельцев. И не переубеждайте меня!

А как было.

Он ходил-ходил, устал, решил чаю выпить, снял дерн под костер, ну кто любит лес, тот знает, как надо. И, копнув глубже, он вдруг обнаружил кусочек легкого металла странной формы. А Кузьмич, если кто с ним не знаком, только внешне солидный дядя с чиновничьим суровым взглядом и генеральским металлом в голосе, а в душе-то он в свободное от работы время – чистый пацан одиннадцати лет с любопытными горящими глазами и побитыми коленками. Конечно! Конечно, он тут же цапнул этот легкий странный кусочек металла и потащил его на ближайшую заставу к пограничникам. А те все побросали, границу оставили без замка, сгрудились и стали проверять этот подозрительный кусок – то ли обломок чужой неизведанной планеты, то ли осколок космического корабля – металлоискателем. Тоже пацаны, одним словом, даром что форму и погоны носят. Проверяли по-разному, вытащили из сейфа самый современный металлоискатель, японский, он такой навороченный, что только кофе не подает, а так – даже звонить по нему можно. Начальству, маме, например. Или девушке любимой. Короче, вытащили эту современную машину и – ого! – металлоискатель запищал, забился в истерике, застрекотал по-японски, на мониторе заскакали химические формулы, и через минуту машина выдала результат: неопределенный сплав металлов, аналогов и совпадений на Земле нет. И тогда Кузьмич, уже наутро, чтобы не подвергать никого из нас опасности, отвез этот загадочный кусок в санэпидстанцию – проверить на радиоактивность. Кусок лежал себе спокойно, не фонил, но сбежались все сотрудники, включая лаборантов и любопытного завхоза. Они ахали, удивлялись, обсуждали, колупали, нюхали его, слюнили, а пытливый завхоз даже авторитетно попробовал на зуб. Ну, научный подход, словом. А буквально через пару дней, поскольку в санэпидстанции работали в основном дамы разговорчивого возраста, утром на рынке зеленщица баба Домка истово поклялась – да чтоб у нее больше петрушка не проросла, если она врет! – поклялась в том, что ей точно рассказала одна женщина, а той – женщина из санэпидстанции, что «йийбо, садылася литаюча тарелка, повылазылы звидты незграбни довгоносыкы таки велики…», то есть садилась тарелка, оттуда вылезли большие неловкие долгоносики. Короче, баба Домка в подробностях описала, как вышли гуманоиды с влажными ласковыми лемурьими глазами. И что многие их видели. Вон мущына один даже притащил в санэпидстанцию кусок ихнего корабля, чи то отломал, чи то отвалылося от него. От тово корабля. Принес проверить на всяких жуков, бактериев, чи шо. И будет продавать его на «укциони» за большие грошы. Уже, наверное, продал. Купили мериканцы. Сильно тот мужик стал богатый. Накупил себе всего: и одежу, и машину. Откуда я знаю? Та он же ж петрушку у меня покупал? Покупал. А сдачу не взял. Хорошая у меня петрушка. Он всегда покупает. И вы берите! А вот, какая у меня петрушка! А вот!

На самом деле кусок так и лежит у нас в библиотеке, на полке с любимыми книгами мужа, томами Кастанеды, чьим преданным адептом отец моих детей является в отличие от остальных приземленных членов нашей семьи. Он уже давно возвысился над суетным и каждодневным, над бытом и тасканием сумок с овощами и той самой петрушкой с рынка. Он часто захаживает в другое измерение, где люди подпитывают друг друга энергией, делятся вечными мыслями, тайными способностями исчезать и появляться, раздваиваться и горстями потреблять галлюциногенные грибы. До грибов наш папа, конечно, еще не добрался, но самого Кастанеду потребляет уже сверх всякой меры.

А мы, как я уже говорила, люди простые, практичные и бестолковые. За неимением магических способностей все делаем сами, своими руками, не надеясь на инопланетных лемуров. Но при этом, как вы уже поняли, не гнушаемся иногда клянчить чудес у мироздания путем ночного залезания на крышу в таинственные часы явления звездных потоков. Короче, надеемся на авось и на вдруг.

Вот и прошлым летом мы с детьми забрались на крышу и наблюдали звездный дождь. Летели стремительные яркие Персеиды. Каждую из них я встречала как знакомое родное существо. Потому что для меня это был привет из детства от меня самой – маленькой, счастливой и беспечной, наблюдавшей Персеиды почти каждый год в конце июля – начале августа, а еще – от моей любимой, тогда молодой бабушки Александры. И казалось, что было это всего лишь вчера. Когда смотришь в небо, искажается время, ночь, сколько бы она ни длилась, незаметно обтекает тебя, ты не чувствуешь себя ни молодой, ни пожилой, ни ребенком, ни взрослой, ни матерью семейства, ни официально зарегистрированной в районном загсе женой адепта Кастанеды, ни ответственным квартиросъемщиком, ни клиентом, ни потребителем, ни пациентом, ни пассажиром, ни гражданином, ни пароходом. Даже не чувствуешь себя homo sapiens или того больше, homo publicus! А просто чувствуешь себя маленькой, счастливой, немного чокнутой частью этого большого и непознанного мира. Я смотрела на падающие звезды и рассказывала детям, что кто-то, такой же подвеянный и мечтательный, как и мы, точно так же наблюдал этот легкий отважный поток и сто, и тысячу лет тому назад и точно так же шептал свое сокровенное желание, наблюдая падающий огонечек. Ведь про Персеиды писали еще иероглифами в тридцать шестом году нашей эры в Китайской летописи! Кто-то один, мудрый и предусмотрительный, оттуда, из глубины столетий, помахал нам приветливо, своим человеческим потомкам, в уверенности, что да – будут и в будущем такие, кто не станет утыкаться в землю носом, такие, кто тоже будет с любопытством пялиться в звездное небо. Он посидел, подумал о нас – обо мне и моих детях – и передал нам письмо, написанное тоненькой китайской кисточкой, но не через расстояния, а через время, как бы подсказывая, не пропусти, скоро будут падать Персеиды, не пропусти, обязательно загадай желание – это твой шанс.

Так мы с тех пор и связаны, все мечтатели и оптимисты, связаны с нашим прошлым и будущим, и с ним – нашим древним отчаянным мастером кисточки и рисовой бумаги – фантазером и жизнелюбом. Связаны нашими сокровенными желаниями и мечтами, связаны верой в благословенную миссию неутомимых звездных дождей.

Ну вот. Как-то много лет назад, летом, как уже хвасталась тут, я забралась на крышу, поймала взглядом поток, что чиркал небо, оставляя тоненькие золотые следы. И когда вдруг, хотя и через какое-то довольно продолжительное время, сбылось все, что мной было загадано, я поняла, что надо срочно делиться этим самым с друзьями. Как это так? Это ведь чудо, а чудеса не могут принадлежать одному человеку, я же не скупой рыцарь на самом деле. И тогда, накануне очередного августовского звездного дождя я написала объявление и поместила его у себя на страницах в Живом Журнале и в Фейсбуке. Мол, обращайтесь ко мне, ребята, смело что хотите загадывайте, у меня сбывается! А что, думала я, повеселимся. Ребята загадают себе чего-нибудь простенького: нового платья, щенка или пылесос к Новому году, ну или какого-нибудь там легкого заработка. Причем я была уверена, что там не будет пожеланий вроде «реальных бабок» или «чтоб мои враги сдохли конкретно», потому что хорошо знаю моих товарищей по перу и клавиатуре. Ребята откликнулись. И прочитав то, что они написали, я несколько дней не могла спать, не могла есть и пить, я, конечно, уже кроме шуток, хотела этого или нет, обязана была теперь лезть на крышу с этим огромным списком самых сокровенных пожеланий моих прекрасных и внешне таких благополучных друзей. Пожеланий шуточных и солидных, реальных или фантастических, забавных и серьезных. Причем таких серьезных и заклинающих, как будто Персеиды и я, примостившаяся на крыше как связной или посредник между землей и небом – таким гигантским таинственным небом, как будто мы – их последняя надежда. И я, конечно, проклиная себя за легкомыслие, полезла на крышу и читала вслух эти пожелания, произносила их как заклинание и, подсвечивая распечатанный список друзей и их просьб фонариком, молила за них небо и падающие звезды. Я говорила со звездами как с живым и понимающим собеседником. Понимаешь, говорила я, мальчик не ходит. Почему? За что? Он же ребенок – родился с абсолютной верой в справедливость – и видит, что все дети бегают, играют, а он – нет. Это разве правильно?

Или вот, слушай, неужели тебя вот такое не тронет:

«Чтобы солдат Гиль, который служит сейчас в Израильской армии, был смелым, но рассудительным и осторожным, был честным с друзьями и верным своему народу. И чтобы вернулся домой живой и здоровый. Гиль – мой сын. Мира».

А такое… Нет, ты слушай, слушай, эти письма не мне, а тебе, дорогое мироздание! И если что-то где-то я еще могла придумать или досочинить в этой книжке, то письма эти абсолютно подлинные. Вот, слушай:

«Хочу ребенка. Везде просила. Лечилась двадцать лет. И ничего. А вдруг звезды помогут? Попросите для меня, пожалуйста, ребеночка. А то мне уже больше сорока. Карине».

«Хочу, чтоб доктор Т. сказал мне 4 октября: что-то она у тебя не только не растет, но как-то даже уменьшается, даже исчезает. Боря».

«А можно попросить про котенка? Чтобы котенок-подобранец выжил. Чтобы поправился и ему нашлись хорошие добрые руки. (У нас три кота и две собаки.) Если нет, мы его оставим себе, конечно, только пусть выживет. Только пусть выживет. Мы уже четыре ночи спим по очереди. Пожалуйста! Гиджан».

«Здравствуй, дорогая Маруся. Хочу снова позволить себе любить. И не бояться, что опять обманут. Я не просто устала. У меня какой-то невроз. Как только человек называет свое имя, я уже начинаю рассматривать его как потенциального обманщика, понимаешь? А если он, например, говорит, давай встретимся в семь, и вдруг приходит вовремя, я даже разочаровываюсь. То есть он обманул мои ожидания, что он обязательно опоздает или вообще не придет. И я начинаю подозревать его еще больше. Такая с этим всем канитель. Короче, скажешь так: Кате – доверия и любви. Спасибо. Ты как почтальон. Катя».

Да, конечно, больше всего писем пришло с желанием встретить того самого единственного человека. И про детей, и про родителей, и про работу. И любви, все просят любви. И еще много такого, из-за чего я, сидящая тут, на крыше, должна вдохнуть глубоко, подготовиться, набраться мужества и произнести это вслух.

«Свободы. Внутренней свободы. Устала себе все запрещать. Даже все рассказать не могу. Запрещаю себе любить, путешествовать, купить. И уйти от этого страшного человека запрещаю. Ищу причину – почему? Дети? У меня их нет. Деньги? Да я сама зарабатываю. А отец говорит: «Что люди скажут?» Здесь у нас, в глубинке под Рязанью, такие языки злые, хоть и Есенин тут родился у нас. Сплетен боюсь. Вот и запрещаю себе все. Чтобы имя мое не трепали. Наташа».

«Хочу, чтобы мама научилась жить без папы и перестала каждый день ездить на кладбище. Оля».

Ты, уважаемое летнее бесконечное небо, и ты, падающая звезда, понимаете ли вы, что люди хотят элементарного чуда? Чуда, которое тебе, летящая через все небо, через дни, годы, века, через ночи и через наши судьбы, тебе, отважная, маленькая, вечная, стремительная Персеида, тебе, как говорила моя бабушка, это по плечу, слышишь?

Глава вторая

На крыше

Словом, так. Я захватила с собой наш новый, недавно купленный цейсовский бинокль, как всегда надеясь, что небеса и на этот раз меня услышат. То есть полезла я туда скорей оттого, что пообещала, а еще от тяжкого груза бед и серьезных проблем моих дорогих друзей. Залезла и просто уселась наверху, закутавшись в старое одеяло, перечитывая еще и еще раз список имен и пожеланий.

Кстати, бинокль для жизни – это очень важная, практически необходимая вещь. Когда мы с Кузьмичом собирались пожениться, он, тогда еще студент, сделал мне царский подарок – не пошлое кольцо или дурацкую кофточку, не букет погибающих срезанных цветов или кулинарную книгу, не набор кастрюль или скатерть с салфетками, а то, что надо – лучший подарок на земле, – небольшую подзорную трубу. И мы с этой трубой – Кузьмич, труба и я – ходили в центральный парк наблюдать за тем, что происходит на танцплощадке. Практически подглядывать за молодежью из трех ближайших учебных заведений. За молодежью, которая облюбовала это место для своих встреч. Подзорная труба была истинным чудом для меня, близорукой, – видеть выражения лиц, ухмылки, гримасы, игривые, кокетливые ужимки, разные уморительные танцевальные коленца.

Правда, нас как-то поймали за нашим неблаговидным занятием, и мы еле ноги оттуда унесли, а потом и вообще пришлось продать нашу трубу, чтобы купить что-то бесполезное, вроде платья для какого-то мероприятия. Но тяга к такому увлекательному и полезному для души делу – смотреть в хорошую увеличивающую оптику, и не только на людей, но и на птиц, животных, облака, звезды наконец – у нас осталась. Да и не только у нас. Оказалось, что это очень распространенное хобби.

Да вот хоть недавно! Ходили мы в гости к друзьям. Они – необычные легкие свободные люди. Художники. Она – просто невероятная красавица, влюбленная в своего мужа. Да вообще там все взаимно, прекрасная пара. Лена и Слава. Слава говорит, мол, сейчас поужинаем и я вам что-то покажу, хотите? Мы, конечно, хотели. Поужинали и с нетерпением – давай, Славка, показывай. Он вытащил бинокль, хороший, тоже цейсовский, говорит, смотрите воооон туда, на балкон того большого особняка, вот-вон, на третьем этаже, видите? Только так смотрите, чтобы вас не заметили.

Мы по очереди смотрели из-за портьеры, а там, на балконе этого самого особняка, стоит в казенной пижаме, синей с белым воротничком, дядя по имени Вавка К. Т. (мы его узнали), генеральный директор одной серьезной конторы NNN, уважаемый в городе, да что в городе, уважаемый в стране человек… ну нельзя сказать, что всеми уважаемый, ну как и за что сейчас уважают, не ясно, что ли? Когда выборы были в этом учреждении NNN, там по уставу условие одно было, что генеральный директор избирается пожизненно. И когда Вавку К. Т. выбрали пожизненно, он банкет закатил. И кто-то из его подчиненных произнес тост и от волнения или уже во хмелю сказал, что мол очень гордится, что Вавку избрали генеральным директором посмертно. Да. Короче, смотрим и видим, что этот вот известный многим человек стоит у себя на застекленном балконе и… подглядывает. Тоже в бинокль. Облизывается, поерзывает и подглядывает. И не за людьми на площади, не за облаками или собаками, а пялится в чужие окна многоквартирного дома напротив. Ма-ла-дец!

Но тут – ах, дурочка! – я высунулась с биноклем в окно подальше, и мы с Вавкой К. Т. встретились взглядами. Или чем там – окулярами, что ли. И тут Вавка вдруг молниеносно исчез за ограждением балкона – упал как подкошенный. Вжик – и нету.

Но мы люди бывалые и терпеливые. Уже не прячась, вышли на балкон и стали в бинокль смотреть и ждать, когда же он поднимется, чтобы в дом уйти. Все-таки осень, а в пижаме-то холодно. А балкон большой, широкий. Но не дождались. Сделали вывод, что известный в стране пан Вавка К. Т., чтобы лишний раз не попасть в обзор нашего бинокля и если честно, то и Славкиной видеокамеры, тихо уполз. Сперва лежал безмолвно, а потом замерз и, вихляя пятой точкой в казенных пижамных штанах, уполз в дом. Генеральный директор серьезной конторы NNN, избранный посм… ой, пожизненно.

Летом очень легко втащить свой длинный день в ночь, короткую и неопасную. Летними ночами драматурги или романисты пишут не драмы или трагедии, а мелодрамы и комедии. Летний теплый вечер. Кто-то смотрит телевизор – вон, в окне прыгающий сине-серый свет. Кто-то еще заканчивает свои дела, тень перебегает от мойки у окна куда-то в глубь кухни – это Люда, она очень талантливая хозяйка, наверное, готовит тесто, чтобы утром испечь детям пирожки. Люда так заразительно-радостно и с большой охотой ведет свой дом, что все вокруг ей подражают: бегают к ней за рецептами, сравнивают свои окна с ее окнами, так ли чисты и сверкают. Покупают такие же салфетки на кухню и занавески в спальню. А вон на той стороне реки во дворе больницы – Ванька Косой с тачкой. Он изобретательный воришка, наверняка пожаловал стянуть то, что плохо лежит. Недавно украл гигантскую промышленную центрифугу из больничной прачечной. Ее семь человек выносили во двор, чтобы погрузить утром на машину, отвезти на областной склад и обменять на новую. Семь человек пыхтели. А Ванька Косой – сам. Погрузил на свою тачку и уволок, когда все ушли. Его потом поймали, спрашивают, черт с ней, с центрифугой, но как же ты смог? А Ванька Косой им отвечает:

– Так я ж себе! А когда себе, то мозги включаются.

И показал: уперся, легонечко наклонил эту дуру в несколько центнеров – и она послушно улеглась к Ваньке Косому в тачку.

И повез.

Центрифугу, конечно, отобрали, но Ваньку Косого зауважали за ноу-хау.

Вот он и сейчас шныряет, ищет чего-то, что плохо лежит.

– Вааань! А Ваняааа?! Не троооожь чужоооого, Ивааан! Не украдиии! – подвываю я басом в свернутую трубочкой пачку листков, а река легко и услужливо переносит мой голос на другой берег.

Ванька подскакивает от неожиданности, оглядывается, смотрит наверх, никого не видит, мелко крестится и удирает.

Соседку Машу провожает Максим, бредут медленно. И чем ближе к дому, тем медленней. Никак не расстанутся. Ой, целуются, надо кашлянуть: «Кхе! Кхе» – чтобы они знали, что они не одни на планете. Машка визжит, смеется, звонко целует Максима в щеку и забегает домой, где предусмотрительно для нее в прихожей включен свет, теплый уютный оранжевый свет. Максим еще постоял, посмотрел в Машкины окна, потом чуть сгорбился и потопал домой. Видно сразу, что музыкант, походка не спортивная, но ритмичная. А ну позвать его с крыши, пропеть ему как-нибудь чудно, протяжно квартой:

– Макси-иим, не суту-улься.

И спрятаться. И он как человек с отличным слухом, тонкий и отзывчивый, прислушается, подумает, а кто же это?

– Кто это? – спросит он у крыши.

А никто ему не ответит ничего.

Но он точно будет помнить теперь, что сутулиться нельзя.

О, а это кто шаркает ногами? Баба Галя пришла домой. Где это она шастает? И знает ли об этих подозрительных ночных прогулках ее дочь Лида. Может, у бабы Гали есть кавалер. А что? Как говорит одна дама элегантного возраста: «На каждый товар есть свой покупец».

Как здорово сидеть тут, невидимой и неслышимой. Ночь охорашивается, как опытная, избалованная примадонна: примеряет то одну брошку, то другую, то целое сверкающее ожерелье. И пудрится, сдувая лишнюю пудру с пуховки, как в старом кино. И тогда по небу несутся легкие тени облаков. Ночь волнуется перед выходом. Сколько лет, сколько веков, сколько тысячелетий – вечность, а ты, ночь, все так же должна быть хороша, все так же непредсказуема, все так же переменчива. Как в первый раз, как в день творения. Как в первый раз.

Звуки доносятся сюда отовсюду, чуть смягченные согретым вечерним воздухом, приглушенные деревьями. Но четко слышимые из-за легкого тумана над рекой.

Теплый свет из окон – в основном из кухонь или веранд. Поздний ужин. Звенит посуда. Потом включаются маленькие окна – ванные. Визг или нытье детей – им оттирают под душем или в ванной грязные коленки, вымывают песок и пыль из выгоревших шевелюр, потом душистыми, утомленными, завернутыми в большие полотенца несут спать.

В каждом доме – свой мир, своя вселенная. В каждом доме есть свое небо, и свое божество, и своя дата дня творения, и разные, такие разные по цвету и размеру сандалики у входа.

А кто это там все никак не угомонится? А-а, баба Надя. Во-он она бродит по двору, модная, по мнению старушек с лавочек, в тренировочных штанах с белыми полосками, пластиковых шлепанцах – цонк-цонк, цонк-цонк, – звонко клацают они по выложенной красивым узором садовой плитке. Баба Надя заглядывает во все углы, обходит владенья свои и сама с собой разговаривает:

– А я йий кажу, игде ж ты убрала, ты ж не убрала. А она мене – убрала. А вот это шо? А от это шо? Ничо не убрала, а говорит мине, шо убрала.

В окне летней кухни маячит недовольное личико Оксаны, жены любимого внука бабы Нади. Оксана закатывает глаза и качает головой, мол, сколько это может продолжаться.

Ох и занятная особа эта баба Надя. Я знаю ее давно и стараюсь и дальше быть в курсе ее полной забот жизни. Уж так выпало, что после получения наследства из Америки баба Надя размахнулась вовсю – купила внуку Женечке дом в нашем небольшом квартале. И сама в этом доме уверенно поселилась. Управляет всем, командует и собирается еще жить долго и счастливо.

Оксана, жена бабы-Надиного внука, бегает ко мне ябедничать. Например. Оксана каждое утро стучится к бабе Наде в комнату и ласково:

– Бабушка, что вам с базара принести диетического? (Бабе Наде ведь уже восемьдесят с лишним.) Может быть, творог, сметану, мед, овощи, ягоды? – спрашивает Оксана.

– А шо? – ворчливо откликается баба Надя. – Домашню ковбасу на базаре уже не продають?

– Так доктор же не велел, у вас же сосуды…

– Ага, – баба Надя с угрозой из-за двери, – значить, нэ продаюуууть.

И Оксана бредет на базар покупать домашнюю колбасу, ароматную жирную домашнюю колбасу с чесноком и пряностями, такую вредную для сосудов бабы Нади.

Или когда у бабы Нади есть настроение, она наряжается – у нас принято на рынок наряжаться, провинция, куда еще новое пальто с песцом надеть, – она наряжается и долго гуляет по рынку, присматриваясь, прицениваясь, пробуя, критикуя и скандально торгуясь.

– Жиночка, шо ж вы все трогаете? Як вам не соромно. Торгуетеся, а в таком пальте.

Все. Главное баба Надя услышала. Богатое пальто. Заметили. Пальто ж из Америки. Довольная, она идет дальше. На рынке бабу Надю побаиваются.

Однажды перед Новым годом она, как сама говорит, «натрапыла» на селедку. Особо в городе нашем ценимую людьми селедку – жирную, малосольную, с красным сияющим глазом, чуть не подмигивала, такая свежая. В магазине «У Нюмы», где Клава торгует. Ну, долгая там история: Нюма уехал, Клава осталась, магазинчик людям нравится, вывеска осталась прежняя. А магазин «У Клавы» тоже есть, но там торгует Света, невестка Клавы. Так и говорят у нас сейчас:

– Купила у Клавы.

– У Клавы, где Света, или у Клавы – «у Нюмы»?

– У Клавы – «у Нюмы».

– А у Клавы, где Света, что, нету?

– Ну, наверное, есть. Клава ведь привозит все оптом. Но я брала у Клавы «у Нюмы».

На слух приезжего – бред сумасшедшего, а местные все прекрасно понимают. Они знают, где сегодня брать самое вкусное, самое свежее, именно то, что у соседки в пакете: мясо, рыба, соленья, маслины, оливки, сдоба, конфеты и прочее самое.

Как-то зимой баба Надя купила у Клавы, где «у Нюмы», одну рыбу «попробувать», отнесла домой, ей понравилось, вернулась на рынок. А в магазинчике, в отделе том селедочном, уже собрались люди: базарный день, воскресенье, канун новогодних праздников, – идет бойкая торговля. У Клавы, где «у Нюмы». Там все особенное. Я же говорю – у нас люди в еде хорошо разбираются. И давай все спрашивать, а откуда селедочка, а кто солил, а когда получили. Тут в хор интересующихся и вступает баба Надя с сольной партией: я брáла! Гадость! не берите! Нафтой (то есть нефтью) воняет. Бельзиной (то есть бензином) и химияй. У в рот узять незя.

Разочарованные потребители под смущенным, извиняющимся взглядом продавца Клавы Игрушкиной покинули магазин. Баба Надя потопталась и, дождавшись, когда уйдет последний покупатель, перегнулась через модную витрину-холодильник с разной рыбой и прошептала:

– Клава, а ну быстро накидай мне усюда ув торбочку всю уселедовку, шо в тебя осталáся. И давай швыденько мэни.

Вот такая у нас соседка. С тех пор мы дома называем селедку уселедовкой.

Оксана плачет, мол, баба Надя вламывается по утрам в их с Жеником комнату без стука и все повторяет, вот когда я умру, тогда будете себе хозяйничать. Когда я умру, тогда будете сажать цветы, где вам хочется… Вот когда умру, тогда будете переделывать комнаты. Вот когда – тогда, когда – тогда.

– И я не выдержала, – всхлипнула Оксана, – и спросила.

– Что? – похолодела я.

– Я спросила: «Когда?»

Я жду Персеиды и в бинокль вижу, как баба Надя таскает что-то по двору мелкое, складывает в кучку. И вижу, что тягает она какие-то тяжеленные железяки просто из конца в конец, из угла в угол. Туда потянет, погремит, оттуда тянет обратно, кладет железяку на прежнее место. Просто чтобы досадить и чтобы знали, кто главный. Вот же неугомонная!..

Как иногда случайная вроде бы вещь может изменить настроение, поведение и даже стиль жизни человека. Люди тут неподалеку, на углу нашего квартала, которые поселились совсем недавно, живут странно. Очень неприветливые. Им скажешь «доброе утро», а они не отвечают. И выражение лица: «Ты ваще кто ваще? С какова района?!» А нас с Кузьмичом ведь родители хорошо воспитывали: учили быть приветливыми, здороваться, уступать место старшим в общественном транспорте и в очереди, пользоваться носовым платком и держать в чистоте себя, одежду, мысли и намерения. Так что мы продолжаем радостно здороваться, чем вызываем еще большее раздражение и недоумение наших новых соседей.

Вообще, мы люди ужасно провинциальные и неторопливые. Живем в своем временнóм пространстве. И как же трудно мне ездить по работе в Москву. Мне кажется, большей противоположности моему спокойному кварталу Сосновому Бору нельзя и придумать.

Вот, к примеру, у нас я выезжаю на встречу за пятнадцать минут и никогда не опаздываю. В Москве меня предупреждают, что если встреча в одиннадцать, то машина заедет за мной в девять. И не факт, что мы не опоздаем. Обычно я оказываюсь в Москве или поздней осенью, или зимой. Наверное, от этого она мне кажется уставшей, преждевременно постаревшей дамой, в старом, пропахшем выхлопными газами тяжелом влажном пальто, суровой, опасной, нерадостной, озабоченной чем-то мне непонятным, с ночными погонями, топотом, хриплым заполошным криком и выстрелами.

Я очень честно старалась полюбить Москву: знакомилась с милыми, теперь дорогими моему сердцу москвичами, ходила в маленькие семейные ресторанчики и там болтала с официантами о том о сем, бродила по улицам старого города и однажды, попав в сильный дождь, очутилась в толпе. То есть мне пришлось пробираться сквозь поток людей, которые спешили из выхода метро. Мало того, что выбраться оттуда не было никакой возможности, я еще была с зонтиком. И закрыть его нельзя было, он сберегал мою стрижку, специально сделанную для встречи с читателями. Как меня только не называли и куда только не посылали. А я продолжала поступать, как учила мама – извиняться.

– Извините, – отвечала я на очередную неприятную реплику. – Простите, пожалуйста, – опять просила я.

Вдруг кто-то тронул меня за плечо.

– Вы это серьезно? – спросил какой-то мальчик, по виду студент или чуть старше.

– Что?

– Крутитесь тут в толпе и просите у всех прощения. Вот вам уже зонтик сломали, вам за шиворот вода льется, а вы все извиняетесь. Серьезно? Или это флешмоб? Где-то скрытая камера, да? Аха-ха! Как я раньше не догадался, где-то скрытая камера! А для какого канала снимаете?

– Нет, – в отчаянии завопила я, – правда мне надо в метро, но я не могу выбраться из толпы!

Мальчик, все равно не очень-то и веря, потащил меня за руку. В толпе с моего пальто посыпались пуговицы, прическа была испорчена, но зато я была на свободе.

– Вот так и моя мама, – сказал мальчик, прощаясь, – как приедет, так со всеми готова заговорить. Почему-то она думает, что все такие же приветливые, как она, и все готовы остановиться и немедленно побеседовать о том, как сажать кусты крыжовника, чтобы ягода была крупная и прозрачная.

Так вот о наших соседях.

Не знаю, откуда они к нам приехали, может, с той самой станции метро, где все куда-то торопятся и бегут, но они никогда не сажают у себя во дворе цветы, все у них заросло сорняками, у них нет собаки, а котов они шпыняли так, что в последнее время те обходят их стороной. Его зовут Сирожа. А ее имени никто не знает. Мы все спрашиваем друг друга, а как ее зовут? И у Сирожи спрашиваем, как зовут вашу жену, Сирожа? А он буркает что-то:

– Т-та! Мать ие…

А мальчика спрашиваем шестилетнего:

– Как папу зовут?

– Ни наю.

– А маму?

Он отвечает:

– Мама.

– А бабушку?

Мальчик расплывается в улыбке:

– Таисия Даниловна. А дедушку – Иван Прокофьевич.

Он, кстати, у бабушки с дедушкой живет, чуть дальше, на улице, параллельной нашей. Хорошие у него бабушка и дедушка. Они – родители этого самого Сирожи. И очень страдают, что у них такой сынок и такая ужасная невестка. Мальчик – их свет в окошке.

Просыпаются эти двое – Сирожа и его супруга – в пять утра. А поскольку вся наша небольшая улица Сосновый Бор стоит над водой, то звуки слышны хорошо, особенно из открытых окон. Мы-то все приучены не шуметь, знаем, где у кого дети спят. А новые наши соседи не церемонятся.

– Бубубу… – это его хриплый голос.

– Вявявяяааа! – ее истеричный.

– Бубубубу… мать… бубубу, – опять он, довольно благодушно.

– Вявявявяаааа!!! – злобно она.

Вдруг звон стекла, грохот, вскрик, стук падающих предметов… Тишина.

– О! – его голос. – Догавкалась?

И сначала тихий, а потом все возрастающий смех из всех открытых окон нашей небольшой улицы Сосновый Бор, где, к слову, нет ни одной сосны. Надо бы посадить.

Мальчику их мы тут недавно подарили бумеранг. Это охотничье орудие аборигенов маори зачем-то прислали моим детям из Австралии – красивый, яркий, разрисованный фигурками людей, животных и птиц, большой и, как принято, кривой бумеранг. Но нам он не нужен, мы против охоты. Отдали мальчику. Причем этот бумеранг настоящий, не сувенирный. А Сирожа, пьющий бездельник, отобрал у сына бумеранг. Поиграть. А что еще мужику делать – времени свободного навалом. Выпил утром и, как говорит Жванецкий, весь день свободен. А тут какое-никакое, а занятие – бумеранг швырять.

Две недели Сирожа убеждался в том, что бумеранг как заводной – действительно возвращается и при этом лупит его почем зря куда попало. Возвращается и возвращается, куда ни кинь, как ни кинь: и по низу кидал, и по верху кидал. И главное что – даже удирал от бумеранга, как чисто спецназ в джунглях, все равно тот его догонял и бил точно в макушку. Сирожа уже и петлял, и за угол прятался, но как только высовывался посмотреть, а где это он, бумеранг его будто караулил – а вот и я! – и методично вставлял в табло.

– Отличная вещь! – хвастает на улице весь в синяках и ссадинах Сирожа. Даже пить перестал, продолжает тренировки. Знакомые приходят посмотреть. Очень азартная игра. Мы из окна иногда слышим, как они играют: Сирожа и бумеранг – трудное сиплое дыхание, быстрый топот, легкий свист чего-то летящего, мягкий стук и сиплое горестное:

– О-йоооо!!!

Мы вообще-то болеем за бумеранг…

А воон там, чуть дальше, светятся огоньки завода. Очень активно работает завод, потому что спрос большой. Завод тот самый, ликеро-водочный. И домик там стоит неприметный. Домик Миши Мухи.

Когда Миша Муха улетал, ну то есть должен был улетать самолетом в прекрасное далеко, он выставил на продажу свой дом. Ну такой неказистый вроде домик, один этаж, двора нет, садика нет, лавочки нет. А цена – ого!

– Муха, ты сдурел, Муха, совсем? Что за цена за этот сарай, – его люди спрашивали.

– Не покупай, – лениво огрызался Муха.

– Так я и не покупаю, – обижались и уходили.

А один, Бардияш, пришел. Глупый, а думал, что хитрый и пронырливый. И что аферист большой.

И Миша Муха ему сказал:

– Ты купи, Бардияш, ты не пожалеешь. Буду улетать, – таинственным шепотом добавил Муха, – что-то покажу. Ты купи-купи, Бардияш, не будь дураком, слушай. Увидишь, я тебе говорю.

И Бардияш купил не думая. Потому что был дураком.

Ну я ж его знаю, Бардияша. Он был моим одноклассником. И, оценивая даже не уровень его образования, а его странные глупые поступки, наш учитель математики Владимир Иванович говорил:

– Между тобой, Бардияш Василий, и здравым смыслом – сто тысяч километров пути по бездорожью. Вы никогда не встретитесь.

А тут как раз мама Бардияша, которая была на заработках в Италии, потребовала вложить заработанное. Сказала купить дом. Но посоветоваться. Ну Бардияш и посоветовался. С Мишей Мухой, продавцом.

И в последний день, когда такси уже стояло у дома в ожидании, Миша повел Бардияша в подвал.

В темном сыром помещении из стены торчала тонкая трубочка. Под трубочкой на старой табуретке стояла трехлитровая стеклянная банка. В банку ме-е-е-едленно капало.

– Три капли, – торжественно прошептал Муха. – Три капли в минуту. И не больше. Заклинаю тебя, Бардияш! А то будет плохо. Совсем плохо! Ты видишь, трубочка заклеена, оставлена ма-лень-ка-я дырочка. Должно капнуть только три капли. В минуту. И все. И получается трехлитровая банка в день. Этого для жизни достаточно. Заклинаю тебя, Бардияш, заклинаю! Если начинает капать четыре!!! – Муха даже побледнел от ужаса, закрыл глаза и прижал ладони к щекам. – Немедленно – заклинаю! – заклеивай трубочку и считай. Только три! Только три в минуту! Заклинаю!

Бардияш понюхал. Из банки отчетливо пахло спиртом.

– Посмотри на меня внимательно, Бардияш, – настаивал Миша Муха, – посмотри! Ты понял?

Бардияш посмотрел. Глаза его уже где-то мечтательно гуляли. Но он кивнул, что понял.

– Вопросы есть? – напоследок спросил Муха. – Тебя интересует – что, откуда?

Бардияш отрицательно покачал головой. Глаза его разгулялись вовсю.

Эх, Бардияш, Бардияш! Где он был, где был твой здравый смысл?.. Нет, прав был Владимир Иванович, ох прав!..

– Заклинаю, а то будет плохо! – громко из окна такси грозил Миша Муха. – Заклина-а-а-а-а-а-аю-ю-ю-ю-ю-ю… Только три-и-и-и-и-и!.. – Машина взревела и унесла Муху в прекрасное далеко…

Бардияш тут же бегом собрал по дому пустую посуду: банки, кастрюли, вазы. Снес все в подвал, достал перочинный ножик и… проковырял в трубочке большое отверстие. Оттуда щедро и ароматно полилось.

Буквально за сутки мастер цеха ликеро-водочного завода «Буковинский праздник» с удивлением обнаружил серьезную утечку спирта. Дирекция вызвала милицию. Следственная группа вызвала двух рабочих, которые аккуратно вскрыли плитку в цехе, и следователи пошли вдоль незаметной с первого взгляда «левой» тонкой трубки, которая привела их в соседний, стоящий за хлипким забором неказистый домик. А дальше было дело техники. В подвале дома был обнаружен в хлам пьяный Бардияш, и, пока он проспался, пришел в себя и протрезвел, Муха уже улетел. А Бардияш, бедный жадина Бардияш, теперь выплачивает штраф…

А вот какой прекрасный человек живет в соседнем доме. Он-то наверняка спит уже. Дисциплинированный, ответственный. Красивый, умный, воспитанный, спокойный. Саша.

Саша на днях сделал предложение Даше.

Даша отказала, объяснив, что еще не готова.

Саша очень страдал. Виду не подавал. Но три дня никуда не выходил, сидел дома, шептал:

– Ах! Эта Даша!.. Никогда-никогда не полюблю больше!

Даша, конечно, тоже страдала, плакала, ведь отказывать хорошим людям так сложно. А Саша ведь очень хороший.

Чтобы утешить несостоявшуюся невесту в ее переживаниях, Сашины родители подарили Даше в ее коллекцию Барби нового поколения, а Дашины родители подарили Саше книгу. Они знали, что, несмотря на свои пять лет, он очень любит читать…

Глава третья

Почтовые истории

Время относительно, когда ты сидишь одна, а вокруг тебя плещется ночь. Кто знает ночные бдения – понимает. То ли вчера, то ли сто лет назад – уже не имеет никакого значения. Эта память аккуратно сложена, как газеты 1914 года с портретами красавиц сестер милосердия и благородных офицеров царской армии в старый сундук с округлой крышкой и металлическими углами. Как вырезки из журнала «Огонек» времен перестройки с публикациями еще вчера опального любимого Довлатова.

Ужасные девяностые. Времена смутные. Времена жуликов, мошенников, авантюристов, доморощенных целителей и экстрасенсов. Время веерного отключения света и ночных страхов, неожиданных и шокирующих новостей.

Стыдно сказать: учителя получали зарплату… водкой, а старшеклассники эти ящики с водкой и разгружали в школьном дворе. Но наши педагоги, униженно мотаясь по городу в поисках сбыта своей зарплаты, все равно работали на совесть, дети поступали в лучшие вузы страны. И люди верили в лучшее. И хотели чудес. И чудеса не заставляли себя ждать.

После объявления перестройки вдруг потянулся сначала тоненький ручеек писем из-за рубежа. И что греха таить, бывало, что и небольшое наследство получали люди. А чем дальше, тем больше открывались пути-дорожки. И со временем хлынули в город потоки корреспонденций в элегантных конвертах с логотипами различных адвокатских контор. Писем на гербовой бумаге с печатями и, главное – цифрами, цифрами, цифрами. Просто город наш во времена лихие еще в позапрошлом веке все время захватывали. То одни через город бегут, то другие скачут, то третьи едут. Власть все меняется и меняется. То одна власть придет, то другая притащится. То под пьяную руку вообще наш город разделили на три части. Людям это надоело – не жизнь, а прятки: ховайся без конца сам, урожай прячь или нажитое, накопленное. Короче, стали уезжать, эмигрировать. А в девяностые принялись разыскивать своих родных. Кто сам, а кто и через кампании или адвокатские фирмы. И потянулись домой к моей маме просители за переводом с английского и на английский. Тогда еще у нас не было бюро переводов, помогали по-дружески, по-соседски и бесплатно. Мама за «большое спасибо, мадам Гончарова, чтоб вы были здоровы», а я – за «дай Бог тебе, Марусенька, жениха щедрого и красивого».

По городу поползли слухи, что потомки эмигрантов получают из-за границы посылки с подарками, деньги и даже наследство.

Уже знакомая нам баба Надя была первым человеком в этом списке, но далеко не последним.

Сколько лет она ходила к моей маме переводить письма из Канады. И писать ответные. Большая, грузная, с палкой, уже тогда очень пожилая и всегда в сопровождении маленькой, такой же пожилой, собачки с седой мордой. Они еле подымались к нам, на второй этаж, одинаково переваливаясь как уточки. Тут сыды, бросала собачке баба Надя и, хрипло дыша, долго снимала галоши, оставалась в больших толстых вязаных носках, проходила в комнату, прилежно удобно усаживалась. Мама давала ей время перевести дух, приносила воду. Чуть отдохнув, баба Надя доставала откуда-то из своих многочисленных надетых одна на другую кофт элегантный узкий бледно-голубой конверт. Мама разворачивала письмо всегда на одинаковой полупрозрачной хрустящей бумаге и начинала переводить:

– «Дорогие тетя Надя, дядя Иван, племянники Коля, Рома, Женя, Марьяна и Кристина…»

– А чо мойий старенький мами, дай йий бох здоровичка, не пышуть «здрастуйтэ, шановная двоюридная прабабушка Эляна»? – вмешивалась баба Надя.

Моя мама пожимала плечами.

– О, – возмущалась баба Надя, – всем здрастуйте, пожалуста, а мами – не.

– «Мы получили от вас платки с цветами, национальным орнаментом, черный и красный, с кистями по краю и даже заплакали, какие они красивые», – продолжает переводить мама.

– Дааа, – ябедничает баба Надя, – я тоже плакала, когда их доставала. Такие деньги заплатила!.. А они в ответ две шапки прислали ненужные, небось сами вязали. И крестики пластмассовые зеленые. От куда я крестик той зачеплю зеленый. Батюшка наш спугается тово зеленого крестика.

– «Вы так добры, – продолжает моя мама, просто удивляюсь ее выдержке, – что спрашиваете, что нам прислать. Мы бы просили вас прислать нам три нитки кораллов на память о нашей украинской юности, если это не будет вам очень дорого».

– Будет! – загромыхала баба Надя, – будет дорого нам! Ты бачь! Они никогда не спрашуют, что вам прислать, тетя Надя, что-то, может, вам мериканское з национальным йихним орнаментом з кистямы! А ну напиши давай, – баба Надя тыкает натруженной тяжеленной ладонью в письмо, – напиши, шоб прислали Женику джексы.

– Что-что? – переспрашивает мама.

– Тай штаны такие. Джексы называються чи як.

– Джинсы? – Мама осторожно.

– Джинсы? Джексы чи джинсы? Може й джинсы, – отзывается смущенно и устало баба Надя.

Мама раскладывает листки для письма, смотрит на бабу Надю вопросительно. У той лицо становится торжественное, напряженное и чуть растерянное, как будто она говорит речь на трибуне:

– Здрастуйте, дорогие племянницы Нэнси, Дороти и твой, Дороти, сын и мой внучатый племянник Брендон, шо работает у банке… – Выражение лица бабы Нади меняется на привычное, и она маме склочно: – Шо уже нэ может свойий мами коралив купыть? По всему свету ездит туда-сюда, а коралив мами нэ може прывезты? – и задумчиво: – А може, й нема коралив нидэ… Токо в нас воны ростуть.

Мама старается не углубляться в технологию добычи и выращивания кораллов, пишет дальше под диктовку:

– А в огороди у нас есть усе. И лук, и чеснок, и морковка, и картошка, и кукуруза. И еще лук есть…

– Лук писали уже, – мама замечает неосторожно.

– Игде?! – вытягивает шею баба Надя, сурово пялясь в листок с непонятными ей словами на английском, – ничо не писали. Ничо не писали про лук!

Мама вздыхает и выводит на листке «…and onions again».

– Я ж отако грядки по порядку говорю! – бушует гостья. – А ну давай проверяй меня: отут в меня морковка, написала?

Мама послушно кивает.

– Отут в меня картошка, отуто кукуруза, а он тама, – баба Надя машет в воображаемую даль, – за грушой – лук и часнык. Написала?

– Написала. – Мама вздыхает.

– О. Я ж все помню, где у меня есть шо. Ты хоть бы зашла, або своих дивчат бы прислала. Я тебе б дала яблучок, и таких, и таких. Морковку дам. Ты все на базаре покупаешь? Ооот. Лука тебе дам, все равно ж пропадает в меня лук, столько луку посадила, и там, и там, де место свободно было, там посадила везде. Петрушки тебе дам. У меня така кудрявенька есть, запашнаааа, ух, в борщ хорошо. А борщ я варю знаешь як? Беру петухааа…

– Может, простите, письмо допишем, – перебивает мама.

Лицо бабы Нади опять хмурится, она откашливается и торжественным голосом продолжает:

– Дорогие племянницы, от вы спрашували, как дедушка Петя себя чувствоваит. Так дедушка Петя з ногамы…

Мама ждет продолжения.

– Пышы, – командует баба Надя, – но-гы.

– Что «ноги»? Болят? Мается ногами?

– Та не то шобы болят, – опять выходит баба Надя из образа и откидывается на спинку стула, – так иногда, колени крутыть. От знаешь, на погоду, крррутыть, крррутыть. И в меня крутит. У тебя крутит, не? Так ты ж молода. А в меня крррутит, най йий бис. Пыши, не болят ноги ни в кого. А то подумают, что я жалуюся. И пришлите нам вже те джексы для Женика, а то вин кожный дэнь просыть. Если, конечно, захотите если… Конечно, если зможете. – Она бухает тяжелой ладонью по столу. – А ничо не захотят, ничо не змогут! Жадные. От у меня. – Баба Надя опять копается в недрах своих одежд и выуживает сложенный листочек с мерками: ширина, длина, рост – и вдруг злится: – Ище той Женик, слухай! От надо мене так унижаться, просить якийсь штаны? От боооожечко. Ну давай, чытай, шо мы отут насочинялы з тобой.

Мама читает письмо бабы Нади своим племянницам, переводя его с английского: «Здравствуйте, дорогие племянницы Нэнси, Дороти и твой, Дороти, сын, мой внучатый племянник Брендон…» Баба Надя иногда кивает, иногда подозрительно прислушивается, недовольна, мол, не так она говорила, иногда соглашается, мол, как складно все она придумала про джинсы. С ее благословения мама подписывает конверт, баба Надя слюнявит его и заклеивает. Потом прячет опять же в каком-то потайном кармане, кряхтя, встает, переходит в прихожую, с трудом надевает свои чуни на отекшие ноги, тяжело ступая, выбирается из квартиры, постукивая палкой. С усилием поднимается ее старая седая собачка, и они медленно спускаются вдвоем и уходят до следующего письма.

– Мам, а баба Надя тебе платит?

– Не-а, – смущается мама и оправдывается: – Ну она же всего-то раз в месяц, а то и в два приходит.

– Но сидит же четыре часа!

Мама вздыхает и рассказывает, как однажды бабушка Александра, мама моего папы, то есть мамина свекровь, пришла с рынка и принесла ведро мелких с черными пятнышками абрикосов. Мама даже возмутилась: кругом ветки ломятся от оранжевых сочных сахарных абрикосов, а бабушка принесла что-то такое, что и выбросить не жалко.

– Мама! – воскликнула моя мама. – Зачем же вы купили эту гадость? Они же мелкие, червивые. Пусть хоть и задешево.

Бабушка устало присела за стол под орехом во дворе и ответила:

– Детонька, – так она сказала моей маме, – она была такая старенькая, та бабушка с абрикосами, что ей те пять рублей уже так надо было дать. Без абрикосов.

И я понимаю, что мама выполняет завет моей бабушки. И тратит свое время на бабу Надю так. Потому что та пожилая, изработанная, уставшая и больная.

– Ну что, – спросила мама в следующий раз, – купили кораллы своим племянницам?

– Та купыла. – Баба Надя потупилась, водит палкой по полу.

– Дорогие? – поинтересовалась мама.

– Та не.

– А… сколько?

– Та рубиль. Одна нитка – рубиль. Были в магазине бусы. Поглядела – червоные, значыть корали. Та й купыла.

Так что баба Надя все-таки не промах, добилась своего. И джексы Женику прислали мериканськы, и Женик потом в Америку поехал. И на работу его там устроили. И денег он оттуда привез, и машину купил. И свою долю наследства баба Надя получила из Америки, дом купила. И сейчас баба Надя ходит по двору и никак не угомонится, ворчит и ворчит. А я сижу на крыше и радуюсь, какая она все-таки замечательная и молодец. Молодец, что живет, и жизнь любит, и наряжается на базар. В свои девяносто лет. Вот бы она еще и правнуков на коленях покачала. Так и крикнула бы ей с крыши:

– Эй, баба Надя! Нет ли у вас коралив?

Но боюсь испугать. Наконец она закрыла входные двери, свет над двором погас. Угомонилась.

Однажды поздно вечером к нам в окно постучали, осторожно и вежливо, проигнорировав дверной звонок. Так раньше стучали соседям в селе. Это сейчас электрические звонки с музыкой из Пьяццолы даже на калитках, а в то время… ну я говорила. Итак, кто-то тихонько постучал в окно указательным пальцем. Дедушка, ветхий – из прошлого времени, гладенько выбритый, в сорочке, застегнутой на все пуговицы прямо под горло, видно, что готовился, красивый маленький седой дедушка с бородой, очень смущаясь, волнуясь, протянул мне длинный голубой элегантный конверт, грязный, мятый, обросший печатями и штампами, побывавший в разных руках, в разных странах. Конверт с каким-то логотипом, уже заклеенным дополнительными марками, предназначался мистеру Щербанюку Мыколаю, живущему в селе Сынжер Черновицкой области. А поскольку село Сынжер в 1949 году переименовали в Жиловку, то письмо, не нашедшее адресата, отправлялось назад в Канаду, а оттуда настойчиво, приклеив новую марку, отсылали его обратно в Сынжер. Пока кому-то из почтальонов не пришло в голову проверить старые справочники и убедиться, что Сынжер – это Жиловка. И что адресат Щербанюк живет в том самом доме и на той же самой улице, что указана на конверте. Маленький дедушка, как потом выяснилось тот самый мистер Мыколай Щербанюк, шепотом, оглядываясь опасливо, попросил перевести «письмо из Канады и никому не говорить, а то еще заберут по статье как космополита на десять лет без права переписки».

– Я, признаться, специально приехал к вам под покровом ночи, – прошептал дедушка мистер Щербанюк, – а то смотрю, письмо ж по-иностранному написано. Мало ли, вдруг шпионаж пришьют или что еще. Страшно испугался.

Дедушка робко присел на краешек стула и аж вскрикнул и чуть не свалился набок, когда я наклонилась к нему с маленьким подносом, предложив чаю с пирожками.

– Ой, не-не-нет! – испуганно заверещал дедушка, – вы мне переведите от это, и я побегу.

Я развернула письмо и стала читать вслух:

«Уважаемый мистер Щербанюк!

Я, Джон Леман, адвокат страховой конторы «Леман и сыновья» вынужден с прискорбием сообщить, что ваш родственник Димитрий М. Щербанюк упокоился с миром в возрасте 97 лет и похоронен в городе Ванкувере на кладбище «Mountain View».

В 1938 году мистер Димитрий М. Щербанюк оформил у нас в «Леман и сын» страховой полис на сумму один доллар Канады. За время действия страхового полиса мистер Димитрий М. Щербанюк полисом не воспользовался и упокоился с миром, а сумма страховки 238 долларов должна быть выплачена указанной в полисе сестре мистера Щербанюка Дарине М. Щербанюк или ее наследнику Мыколаю Щербанюку, если таковой имеется».

В этом месте пугливого мистера Щербанюка одолела икота и уже не отпускала до конца визита.

«Джон Леман, – продолжала я читать. – Адвокат «Leman and sons» разыскивает миссис Дарину М. Щербанюк или ее наследников для пересылки им суммы в 238 долларов Канады по страховому полису мистера Димитрия М. Щербанюка».

– Ик! Аааа… – то ли ахнул, то ли вздохнул дедушка Щербанюк и вдруг резко вскочил и подбежал к окну, сложил ладошку козырьком, приложил ко лбу и пристально посмотрел в заоконную темень, не следят ли за ним неусыпные рыцари щита и меча: – От оно как. Ик! От же ж оно как. Доллары. Ик! Канада. Повяжут. Как есть повяжут меня! Ик! Ик! – в отчаянии бормотал он, нервно вздрагивая от икоты.

Затем он опять присел на краешек стула, слепо водя руками по своим коленям, повторяя:

– От оно как. Ик! От оно как. Ик!

– «Если вы, – продолжила я переводить письмо, – подтвердите копиями своих документов, что вы есть Дарина М. Щербанюк или являетесь прямым родственником Дарины М. Щербанюк, Мыколаем Щербанюком, нам будет приятно (именно так и было написано), нам будет приятно перечислить эту сумму в валюте Канады или в валюте вашего государства, учитывая конвертацию и банковские расходы, на ваш банковский счет или на указанный вами почтовый адрес.

“Леман и сын” выражает свои соболезнования семье усопшего. Rest in peace».

– Ик-ик-ик-ик! Божечко! Ик!!! – вскричал новоявленный мистер Щербанюк, – шо ж это делается! – Он вдруг отчаянно вспотел и принялся обмахиваться большим клетчатым платком – какой еще счет? Ой, боже, зачем это оно мне? – еще больше испугался мистер Щербанюк, представляя, что ему придется посвящать в свою шпионскую тайну не только нас под покровом ночи, но, возможно, почту и всю банковскую систему страны.

Он вскакивал, икал, размашисто крестясь на висящий над роялем портрет Сергея Рахманинова, краснел, бледнел, и я уже переживала, что он сейчас хлопнется тут у меня в гостиной, и даже мысленно примеривалась, где его положить, чтобы он пришел в себя, отдохнул, успокоился и отлежался до приезда неотложки.

Правда, надо признать, что дедушка был смекалистый, еще довоенной закалки, и он, чуть поразмыслив, тут же придумал шпионский обходной маневр:

– Дочка! – вдруг ласково и жалостливо уставился он на меня покрасневшими слезящимися глазами, – а ты напиши им, чтобы они гроши прислали… тебе, а? А я приду отак же. Под покровом ночи. И заберу. Ты не думай. – Дедушка прижал свой измятый клетчатый платок к сердцу, предупреждая мой отказ и предвидя доводы, которые я могу привести. – Я тебе как честному гражданину, как комсомолке, ты ж комсомолка? Я тебе очень доверяю. Лицо у тебя честное. И вон муж у тебя не ворует. Ты ж не воруешь? – спросил мистер Щербанюк. И так он нас всех к тому моменту умотал, что муж мой быстро-быстро отрицательно замотал головой, мол, не-не-не, не ворую я, дядя. – И я знаешь что? Я дам тебе несколько этих долларов, поделюсь! – Мистер Щербанюк разулыбался и даже перестал икать.

На возражения, что деньги он должен получить по своему паспорту, дедушка пригорюнился, перестал вскакивать и осенять себя крестным знамением, а наоборот, крепко выругался, видимо представляя, как он, такой старенький, уже идет по этапу. На наши заверения, что сейчас другое время, что никто его никуда и ни за что не вызовет, он просто отмахивался. Мистер этот Щербанюк как будто прибыл к нам из тридцатых или сороковых годов, мы даже опасались, а знает ли он, что Вторая мировая уже закончилась, что Сталина, Хрущева и Брежнева уже давно нет. По крайней мере, когда он согласился все-таки выпить чаю, зашел разговор о Европе, и мы сообщили ему, что Берлинскую стену развалили, у него был такой шок, что его опять чуть не хватил удар. Он всхлопывал ладошками, не выпуская из рук свой спасительный клетчатый платок, и повторял: «От оно как! От оно же как!»

Когда он исчез как тать в ночи, так же тихо, как и появился, сын Даня, глядя ему вслед, задумчиво спросил сам себя:

– Интересно, а он вообще в курсе, что Гагарин в космос полетел? Вот если бы он узнал, что американцы были на Луне, что бы с ним было, а?

Ровно через год я столкнулась с ним нос к носу в поликлинике. Поздоровалась. Но мистер Щербанюк на приветствие не ответил, сделал вид, что видит меня впервые, посидел с отсутствующим скучающим видом, поерзал, поковырял обивку стула, сильно вспотел, вытянул откуда-то тот самый или похожий большой клетчатый платок, потом вдруг снялся резко и унесся в неизвестном направлении.

Так я и не знаю до сих пор, получил ли он наследство или ответственные адвокаты «Leman and sons» продолжают разыскивать наследников мистера Димитрия М. Щербанюка. Хотя… уверена – не ответил, не получил. Иначе все равно пришел бы ко мне, бумаги оформлять.

И вот еще…

Как-то зазвонил у меня телефон. Тоненький дребезжащий старушечий голосок:

– Эм… Это хто?

Вздыхаю обреченно и представляюсь. Я ее всегда узнаю. Ну что возьмешь со старушки, если она понятия не имеет о правилах беседы по телефону. Она, уважаемая учительница со стажем сорок пять лет, когда звонила куда-то, не представлялась, не здоровалась, а строго спрашивала: «Хто это?» И все, включая начальника милиции и председателя исполкома, робели и как школьники стыдливо и растерянно называли свою фамилию. Одна я, кстати, из всей этой компании в свое время просто бросала трубку.

– Эм… Василиса Семенна я. Знаешь меня? Хорошо. Письмо… тут… мне… Переведи.

– Как же я его переведу, оно же у вас, а я дома.

– Я плохо хожу, приходи сюда ко мне.

– У меня сейчас нет времени, может быть, когда буду гулять с ребенком вечером.

– Так, может, я тебе прочитаю, я ж учительница была со стажем сорок пять лет, – продолжала трубка, не терпящая возражений, – тут смотри как, тут написано так: бузинэс… нэус… оф…

– Что-то я не узнаю английского. Может, это другой язык?

– Ну как это? Я ж вижу, что английский. Все напечатано красиво, на голубой гладкой бумаге.

– Ну не знаю. Если напечатано. Может, это наследство какое-то вам пришло, – неосмотрительно брякнула я.

– К-как-как ты сказала?! – Голос Василисы Семенны окреп.

– Нет-нет, я предполагаю, – замямлила я, – потому что некоторые у нас тут, бывает, что получают официальные бумаги, а там…

Трубку на том конце бросили и через две минуты, развешивая на сушилке детские вещички, я сначала услышала истеричный лай собак и потом вдруг увидела, как что-то стремительное и большое в клубах пыли поворачивало в наш уютный спокойный квартал.

Баба Надя, моя любимая, уже знакомая читателю соседка, приложив ладонь ко лбу козырьком, прокомментировала тревожно:

– Шось сунэ!

Действительно, «шось» торопливо неслось. И неслось прямо ко мне.

Запыхавшаяся Василиса Семенна с учительской дулькой-пучком на затылке, в голубом халате, наспех криво застегнутой кофте и в домашних тапочках держалась одной рукой за горло, ей явно не хватало дыхания, а вторую протягивала прямо мне под нос, потрясая голубым конвертом в кулаке.

Усадив настырную гостью, я прочла письмо под ее внимательным взглядом и репликами: ну что там, а? что, а? сколько, а? Боже мой, как же мне было ее жаль. Она мчалась ко мне сломя голову, предполагая, что раз Федоренки получили наследство, что раз Гульпаки получают какую-то помощь от их богатой конфессии, то вдруг и ей счастье привалило, а вдруг! И уже где-то на краю ее планов и мечт она придумала, как распределит деньги. Если будет столько-то, она половину отдаст сыну. Или не отдаст, невестка такая поганая, все ей мало, потратит на цацки. Нет, она сама купит сыну машину. Они вместе поедут и выберут…

– Это письмо, Василиса Семеновна, – ласково, как к больной, обратилась я, – попало к вам по ошибке. Это всего лишь рекламный буклет о новинках в бизнесе по производству сухих кормов и консервов для собак, кошек, кроликов, морских свинок, попугаев и для крыс.

– И крыс?! Крыс?! – Василиса Семеновна уперлась в меня недоверчивым взглядом. – Как это – для крыс?!

– Ну, есть домашние крысы. Довольно симпатичные. Беленькие бывают. Рыженькие. У них такие ручки человеческие, – зачем-то стала бормотать я.

Недооценила я бойцовский характер Василисы Семеновны. Она, ничего не говоря, поднялась, вырвала из моих рук конверт и письмо и, глядя на меня, как в кино смотрят на предателей или фашистов, взяла высокий старт и унеслась. Недалеко, правда. В соседний квартал. К моей маме. Сверить показания. А вдруг я соврала и какими-то известными мне одной путями хочу отнять ее законное наследство.

Мама прочитала Василисе Семенне то же самое. Ага, сговор, успели созвониться, подумала Василиса Семеновна и после недолгих поисков или расспросов помчалась к учительнице английского языка Ирине Петровне. К слову, ученице моей мамы. Ирина Петровна тоже старательно перевела и тоже прочла Василисе Семенне про новости в области кормления и разведения декоративных крыс и других домашних любимцев.

По сей день Василиса Семенна рассказывает знакомым, что мы – мама, я, Ирина Петровна и еще несколько учителей английского, к которым она забегала после посещения Ирины Петровны, – шайка, обирающая честных граждан, получивших наследство. К слову, я только потом поняла, что означали слова, которые Василиса Семеновна, нацепив на нос очки, читала мне по телефону. Те самые «бузинес неус» – это были «Business news». И если бы я распознала их на слух, бедная Василиса Семеновна не была бы так разочарована.

А ведь так хотела чуда. И ничего в этом нет плохого. Чуда хотят все. Чуда.

Глава четвертая

Чак и другие

Ну вот, почти все утихомирились, улеглись. Легкими лапочками по еще теплой крыше бежит ко мне кошка Скрябин. Никакой фамильярности, никаких объятий или поглаживаний. Уважает, но держит дистанцию. Все на равных. Сидим вдвоем, рядом, она и я. Сидим и ждем звездного дождя. Я с нетерпением, ощущением волшебства и новизны. Она – привычно. Говорят же, что кошки инопланетянки. Они знают гораздо больше, чем демонстрируют. Они не желают, чтобы их понимали. Им и так хорошо.

В кустах над речкой живет ежиное семейство. В норах под цоколем нашего дома живет ужиное семейство. И там и там родилось или вылупилось потомство. И там и там малышей учат охотиться. Ежат – на ужат, ужат – на лягушат, лягушат – на комарят. Верней, на молодых комаров. А молодых комаров учат охотиться на нас – на людей. Такая вот странная пищевая цепочка получается. Судя по неприятным ощущениям, у комарят как раз прозвенел звонок на урок. Меня уже успешно укусили.

На реке рядом с домом кричит, скрипит и ворчит странная одинокая ночная птица, в кустах звенят цикады и внизу по двору обеспокоенно бегает мой новый пес Амур, цокая когтями по закрытой плиткой дорожке, задрав свою огромную и пока еще не очень умную башку, изнывая от тоски и зависти, мол, слезай и пойдем спать, ночь ведь, ночь, что ты там делаешь вообще. Или возьми меня к себе, что ли. Он громко зевает и старается что-то сказать, упрекнуть:

– Ауэыыыыы! Ауэыыыы!

– Амур, – тихонько говорю вниз, – иди домой, тебе сюда не забраться.

– Да-да, нечего тут, – противным голосом подмявкивает кошка Скрябин, гордо выпрямив спинку и чуть шевеля хвостом.

Я смотрю в небо. Где-то там есть созвездие Гончих Псов. Вроде рядом с Большой Медведицей. Двойная звезда Карла. Названная в честь короля Карла Второго. Не знаю, в честь какого. Этих Карлов было четырнадцать человек от Британии, Франции до Испании, Румынии и Монако. Хочется думать, что она названа в честь Британского Веселого Короля. Я уверена, что именно там, в этом созвездии, – душа моей собаки. Моего Чака. И если присмотреться, прислушаться… Нет. Зажмуриться, закрыть уши и тогда только присмотреться и прислушаться, можно и увидеть и услышать.

Привет. Это я.

Узнаешь? Скучаю по тебе.

В тот месяц… дурацкое начало, презираю себя за такое картонное начало, но по-другому и не расскажешь. Именно в январе, когда я тосковала, болела, не спала, чувствовала себя несчастной и от этого все вокруг, а главное – мой сын, тоже чувствовали себя несчастными, в один из этих холодных дней старшина погранзаставы Грыгоровыч вошел в мой дом, из плотно застегнутого его военного пограничного тулупа была видна твоя маленькая испуганная морда. Остальной ты был замотан в теплую тельняшку с начесом. «Шоб нэ застудывся малый», – объяснил Грыгоровыч и, не принимая никаких возражений, собственно как всегда и во всем, расстегнул тулуп, бережно размотал малого и протянул мне, держа под голое твое горячее пузо. От тебя солидно, по-военному воняло псиной из собачьих вольеров погранзаставы. Ты охотно, чавкая, шморгая и чихая, поел, напустил лужу, засмущался, и я понесла тебя в ванную, купать. Мы выделили тебе младенческую ванночку нашего подросшего к тому времени сына. Ты терпеливо снес экзекуцию. Закутанного в старое одеяло я уложила тебя в кресло под батарею отопления. Ты вырубился, и маленький, размером в две моих ладони, обстоятельно, по-мужски захрапел. И в следующий раз после купания ты, умница такая, сам побежал и взобрался в то же самое кресло около батареи. Запомнил. И потом всю жизнь после помывки ты усаживался в то самое кресло – это был твой ритуал, и не важно, зимой ли, когда батарея была теплая, либо летом в жару, когда мы купали тебя на террасе. Ты все равно бежал в дом и умащивался в то самое кресло. И спал. У тебя были густые шоколадные ресницы, чуткие восхитительные брови. И абсолютно человеческие глаза.

Миг, когда я была абсолютно счастлива, абсолютно забыв на минуту о своих проблемах, ответственности, обязанностях, был связан напрямую с тобой.

К нам приехала подруга Наташа. Мы впервые оставили тебя одного в доме и уехали выгуливать гостью. Нам было весело, и я, честно говоря, не очень волновалась о тебе: в тепле, накормлен, игрушки. Ну один, подумаешь. А ты, оказывается, почему-то решил, что я бросила тебя и ушла навсегда. Боже мой, как же ты бросился ко мне, подвывая и поскуливая, когда я вошла в дом. Нет, сначала ты не мог поверить, что я вернулась, а потом – как кинулся! Как ты обнимал лапами мои руки, подпрыгивал, мягко заваливаясь на бок, такой еще маленький, толстый, косолапый, кричал и радостно, и обиженно, и опять радостно: «Ты вернулась! Ты пришла! Я знал! Я знал, что меня не бросишь, я знал!» И я так была счастлива этой твоей радостью и чувствовала себя такой виноватой и растроганной. В тот вечер (опять! Ну когда я уже научусь нормально писать?) ты не отходил от меня – все время усаживался на мою тапку, чтобы наверняка, чтобы удержать, чтобы я не ушла. С тех пор, когда мне приходилось уходить, я несла тебя в дом моих родителей. Они тебя тоже очень любили, поэтому, когда ты был еще совсем маленький, они молча, без всяких упреков сняли все ковровое покрытие с полов, понятно почему, ты ведь иногда ошибался, заигрывался и не успевал. Зато там у тебя было великолепное ложе – тебе постелили одеялко, и ты спал головой на небольшой плоской подушке. Пузом вверх. И никогда не путал – подушка под головой, хвост на одеяле. Очень ловко ты устраивался спать. Не то что этот дурак кот. Как брякнется, так и спит, да? Помнишь? И как ровно в четыре часа дня у тебя начиналось счастливое время: ты просто начинал бегать, туда-сюда, хехекая и вывалив язык. Мои родители открывали тебе все двери в квартире, чтобы дистанция твоя была подлинней. А в пять часов ты просил десерта. Мама угощала тебя разведенным сгущенным молоком с булкой. Это был ее с тобой секрет, потому что вообще-то собакам сладкого нельзя. А вечером приходила я, и мы с тобой минут десять орали друг другу «ура!» и обнимались.

Правда, когда ты подрос и я все-таки оставляла тебя совсем одного, вечером ты сначала кидался ко мне навстречу, потом вспоминал о моем предательстве – ушла, забыла, – прятался от меня под кухонный мягкий уголок и там ворчал и тяжело вздыхал. И никакими силами нельзя было выманить тебя оттуда, пока обида не пройдет.

Оттого, что мы все тебя очень любили, ты вырос дружелюбным, ласковым и верным. И хорошо чувствовал и видел угрозу. То есть людей, предметы или явления, которые напрямую угрожали мне или моим детям.

Помнишь, как в парке ты, еще веселый прыгучий подросток, вдруг по-взрослому заворчал, резко дернулся, вырвал из моих рук поводок и кинулся в сторону человека, который возился в сторонке (я близорука и не сразу увидела его). Кинулся и потом гнал его через весь парк – нашего прославленного городского эксгибициониста Толика. Эта была восхитительная утренняя весенняя картина. Как раз на стадион проходила девичья группа из нашего медицинского колледжа, которую и поджидал каждое утро Толик-эксгибиционист. Девушки замерли. Что-то бежало на них странное. Спотыкаясь и переваливаясь, кое-как несся Толик, придерживая руками незастегнутые портки и все остальное, что там у него еще было, за ним как огненная мохнатая стрела легко летел ты, следом бежала я, а девочки-медички при виде Толика визжали, а тебе аплодировали, потому что Толик уже всех достал: он ведь не Аполлон совсем был, а назойливо хотел внимания чистеньких хорошеньких медичек, особенно весной, когда юные прозрачные рассветы и яркая салатовая зелень так будоражат его тоскующую одинокую поэтическую душу. Или не душу, а что там у него.

Когда мне надо было идти куда-то поздно вечером, ты меня провожал и нам не было страшно. Помнишь, как мы встречали моего сына Даньку с тренировки? А помнишь, как ты, еще совсем маленький, вдруг кинулся на человек пятнадцать милиционеров и разогнал их по кустам, к чертовой бабушке. Ох, с каким наслаждением я тогда участвовала в этой нашей с тобой игре.

– Щаз вытягну пистолета! – опасливо угрожал из кустов главный милиционер. – И как стрельну щаз один раз! Забери собаку, я сказал!

Ты был ярко-рыжий, пушистый, очень обаятельный, легкий, улыбчивый, но тебя боялись милиционеры, охранники, пьяницы и другие криминальные лица. Тебя любили все вокруг: знакомые, соседи, почтальоны, все дети нашего квартала. На прогулках мы обзаводились новыми друзьями, знакомыми – и собаками – и людьми, и все норовили тебя погладить.

Ты лежал на моих тапочках, не ел и тосковал, когда ждал меня из больницы. Ты ответственно принял в семью младенца Лину и сразу взял на себя охрану ее и ее коляски. Ты научил ее ходить, первый шаг она сделала, держась за твой ошейник. Прежде чем сказать «мама», Лина сказала: «Ав-ав-ав!» Когда Данька, впервые надолго уезжал из дому на учебу в другой город, ты молча стоял в прихожей с мокрыми глазами, поскуливал тихонько неназойливо и вздыхал. Данька, не склонный к сантиментам, выходя из дому, присел, обнял твою башку и поцеловал усатую твою шелковую морду. Ты спас в горах нашу машину, когда в нее забрались воры, чтобы ее угнать. Ты догнал одного из грабителей и улегся на него сверху, не зная, что дальше с ним делать – ты умел догонять, но не умел кусаться и не был обучен всяким собачьим силовым приемам. Ты однажды в лесу догнал зайца и весело бежал с ним рядом еще какое-то время, счастливо заглядывая серому в морду, мол, побегаем? Ты не знал команд, но понимал слова «спасибо», «родной», «позови Лину» и еще сотни слов. Ты пел под хорошую музыку и говорил: «мама». Да что слова – ты понимал, когда человеку плохо, и молча клал свою голову на колени, вопросительно водя бровями, ты понимал, когда человек счастлив, и тоже радостно прыгал рядом и путался под ногами. Ты был таким благородным, что не ревновал Даню к его любимой Ирочке. Ты поступил, как может поступить самый благородный человек, ты полюбил Ирку так же, как любил Даню. Ты угрожающе рычал, когда кто-то в шутку замахивался на меня или моих детей.

Смотрю в небо и думаю, что ты где-то там, в созвездии Гончих Псов.

Как ты там? Я скучаю по тебе.

Говорила уже? А, ну да, говорила. Го-во-ри-ла. Го-во…

Что-что?

…

…Я тебя тоже.

А хочешь, я расскажу, как мы теперь живем без тебя, Чак? Расскажу тебе о твоей семье, о твоем дворе, о твоем квартале, о твоих знакомых, о новых жителях нашего дома и о твоем городе. И обо мне, вот тут сидящей на крыше, ожидающей звездного дождя.

Вечером я теперь гуляю одна. Это странно, конечно, не идти куда-то специально, плестись или бежать по делу, а просто так гулять без всякой цели. Тем более в нашем маленьком городе, где каждый встречный тебя обязательно остановит и спросит: куда идешь? А ты: никуда. Гуляю. А почему сама гуляешь? – спросит встречный, это странно. Лучше ты бегай, советует, на стадионе, например. А то как-то знаешь…

Гуляющий в одиночестве нашим жизнерадостным жителям кажется несчастным. Тут же придумываются легенды, что тебя бросили или ты сам ушел из дома навсегда с чемоданом, торшером и зимним пальто, перекинутым через руку, и теперь тебе некуда приткнуться. Вот ведь – гуляет одна, ай-ай-а!

А ты просто хочешь побыть в благословенном одиночестве. Не разговаривать, не слушать, а просто идти, идти, идти, ритмично идти, куда глаза глядят, идти и размышлять.

Муж Кузьмич любит вечерний биллиард, дочь Лина готовится к занятиям в университете, сын Даниил по вечерам на тренировке, внук Андрюша играет на компьютере, невестка Ирочка – она учитель – готовится к урокам, мама Нина Никифоровна не любит гулять по вечерам. Собака Амур – не компания, он предпочитает не гулять, а бегать. А бегать у него означает практически лететь. Пока низко-низко над землей, но лететь. Со свистом пролетать по улицам, таща сзади на поводке кого-то из семьи, кто отваживается его выгуливать. Амур – ездовая собака, и с ним не поразмышляешь. Собаченька Дуня любит бродить сама во дворе, к тому же она такая маленькая, что, если гулять с ней по городу и окрестностям, ее надо носить на руках, она не успевает маленькими лапами даже за очень медленным человеческим шагом. При этом она от возбуждения, страха и радости, от новых впечатлений и запахов все время дрожит и писает. Тыкает лапой во все новое и визжит: смари! смари! А еще вон, смари! В результате за нами пристраивается целая стая бездомных собак. Собак, которые тянут шею узнать, а что там у меня в кульке говорящее. Словом, Дуня тоже компания сомнительная.

Короче, я люблю гулять сама. Пусть выдумывают мои соседи и знакомые причину, пусть развлекаются. Вот когда был жив Чак, с ним мы прекрасно бродили и вместе молчали, заглядывая в такие отдаленные места, забредая в такие закоулки, как будто открывали новые земли. Мы возвращались домой наполненные воздухом свободы, утомленные, счастливые. У нас гудели от усталости лапы, а по ночам нам снились яркие приключения, во сне мы поскуливали, смеялись, удирали от погони и всегда побеждали. Но Чака нет уже три года. И я гуляю одна. Хотя иногда, когда вдруг задумываюсь и забываю, ищу внизу ладонью шелковую морду и мокрый нос, как будто проверяю: здесь ли ты, мой дружище? А под рукой пустота, никого рядом нет. И дальше тащусь угрюмая, иногда в слезах, и прогулка не в радость. Но однажды случилось вот что.

По городу нашему ходит существо породы Эйнштейн – лохматое, язык наружу, странное, очень сообразительное и совершенно не озабоченное тем, что о нем думают окружающие. Типичный Эйнштейн. Только он – собака. Зовут Сириус. Это я его так называла в честь Сириуса Блека, крестного отца Гарри Поттера, опального волшебника, который превращался в собаку, потому что был анимаг. Вот же запутано там у Роулинг, да? Вроде как они же волшебники и колдуны, общаются с духами и привидениями, опять же превращаются то в кота, то в собаку, то вообще непонятно во что, а тем не менее крестный отец – это обязательно. Ну да ладно, а то воображение сейчас как разгуляется – не уймешь. Я о Сириусе.

Недавно, когда я брела, опустив голову и подбрасывая ногами упавшие листья, вдруг увидела вот эту вот странную собаку редкой породы Эйнштейн. Он шагал навстречу деловито, не глядя по сторонам. Черный, лохматый, независимый. Прошел мимо и даже не взглянул, не махнул хвостом. Я остановилась и стала смотреть ему вслед. Я ведь никуда не спешила, просто гуляла. Интересно ведь наблюдать, что делает и о чем думает собака. Сириус шел вперед довольно решительно, не бежал, не трусил по-собачьи, он шагал, он, даже можно сказать, шествовал. Вдруг, видимо почувствовав мой взгляд, он резко замедлил ход, развернулся, подошел ко мне и, даже не подымая головы, остановился рядом, выжидая, мол, идем-нет или что? Я нерешительно двинулась дальше, а он спокойно зашагал рядом, строго у левой ноги, как будто всегда так ходил. Мы гуляли в тот день, в день нашего знакомства, рядом, по дороге зайдя в магазин «Мясо и колбаса» за сосиской. Купили три – сосиски были маленькие.

Теперь, не могу сказать, что каждый день, но часто во время моих прогулок, когда я опускаю левую руку по привычке, под ладонь вдруг подлезает на удивление шелковистая для уличной собаки голова Сириуса. И я иногда думаю, что Чак, мой мудрый друг, который семнадцать лет служил ангелом на земле, а уж на небе ему точно была заготовлена такая участь, что именно он решил одним махом выручить двоих: одного – от одиночества и тяжелых, вытягивающих душу воспоминаний, а другого – от голода.

Сириус теперь знает всех моих домашних. И все стараются его угостить. Очень часто он провожает мою дочь Лину к остановке маршрутки.

Нужно сказать, что Лина встает в пять утра, в шесть с лишним выходит из дома, садится в маршрутку, к семи она уже в городе, а там пересаживается в троллейбус и долго едет по Черновицким холмам на самую высокую точку города – в университет. Приезжает, проходит через кованые ворота, идет по мощеной дорожке, тянет на себя тяжелую массивную высоченную дверь, которая, возможно, помнит еще и мою маму, и меня, входит в старинное здание своего факультета, где гулко отдаются ее шаги в пустом коридоре, спускается вниз в кафе – выпить чаю или кофе и встретиться перед занятиями с друзьями, немногочисленными ранними пташками с других факультетов и отделений. Они разговаривают о том о сем, делятся впечатлениями, пьют обжигающий двойной кофе из картонных стаканчиков и постепенно просыпаются. Особо нашу милую провинциальную девочку выделяет слушатель факультета теологии, стеснительный юноша Олесь, одетый в строгую черную сутану с белым прямоугольником у ворота. Линка пьет кофе, а будущий священник воду. Они иногда осторожно беседуют на теософские темы, а иногда Лина рассказывает ему про всех нас, ее домашних, и про Сириуса. Про то, как она, едва выйдя из дому, чувствует, как кто-то мягко касается ее левой руки. И что Линка не пугается, потому что касание ласковое и знакомое. И про то, как Сириус, который давно караулит ее в мороз и темень у дома, тащится за Линой до остановки маршрутки, а когда она заходит в автобус, беспокойно ищет ее глазами через окна автобуса, видит предназначенную только ему улыбку, чуть взмахивает хвостом, мол, вижу, поскуливает, садится на хвост и ждет, когда маршрутка уедет. Затем он уходит по своим делам.

Нет, Сириус не стал по-настоящему нашей собакой, хоть мы и не возражали бы. Где две, там и три, большое дело. Он не захотел менять свой бродяжий образ жизни на закрытую нашу террасу, теплую будку и кашу с мясом, овощами и костями. Нет – так решил он – свобода дороже. Бывает, мы встречаемся в городе и шагаем вместе по делам. Частенько он таскается за мной целый день то туда, то сюда. Он терпеливо ждет меня на улице у двери банка или почты, даже из салона. Сидишь в салоне часа два, смотришь в окно, а там лежит Сириус, аккуратно, ровненько сложив лапы. И не потому, что он ждет еды, нет. А потому, что мы с ним приятели, мы с ним на короткой ноге, как говорится, то есть лапе. И приходится отказываться от процедур, спешить, потому что пес лежит на холодном асфальте. Он никогда не попрошайничает, берет еду с достоинством, ест аккуратно. Бывает так: когда у меня нет с собой припасенного съестного, мы идем к магазину, я киваю ему: «Подожди тут» – и бегом покупаю для Сириуса хороший кусок ливерной колбасы или еще что-то соблазнительное. А когда выхожу, чтобы порадовать своего приятеля, вдруг обнаруживаю, что Сириус исчез. Вот только что был, и вдруг – нету! И поскольку мы назвали его в честь благородного волшебника Сириуса Блека, анимага, который превращался то в собаку, то в человека, мама однажды посоветовала: если Сириус внезапно исчезает, ищи его среди людей. И тогда я заглядываю людям в лица, ищу Сириуса, но пока ни в одних глазах я не увидела той радостной и благодарной любви к жизни, как у моего приятеля Сириуса, собаки породы Эйнштейн.

У нас дома много прекрасных животных.

– А кто? А кто именно? – обычно спрашивают те, кто еще не был у нас дома. И мы перечисляем, что вот у нас собаки: лайка Амур и собаченька-подобрыш Дуня с детьми Клёкой и Семачкой.

Семачка лохматая. Особенно уши. Кузьмич пошел ей расческу покупать. И ведь не на рынке или там простом каком-нибудь магазине. Поперся в бутик. Говорит, девушка, мне бы расчесочку. Для… для девочки.

– А какая она у вас? – растерянно спрашивает продавец-консультант, имея в виду то ли возраст, то ли объем шевелюры.

– Да вот, – указывает Кузьмич на забавные, завязанные в два хвостика над ушами, волосы девушки, – а вот такая же, как вы. Только собачка.

Еще у нас есть крольчиха Афанасий Петрович. Как обычно в нашей семье, мы думали, что Афанасий Петрович – мальчик, самец. Через семь лет выяснилось, что Петрович девочка, но мы все никак не привыкнем называть его Петровной. Верней, ее. Он у нас одинокая. И Кузьмич, когда узнал, что он у нас девочка, заключил:

– Вот почему у него такой противный характер.

Еще у нас есть кошка Скрябин примерно с такой же историей, как и у крольчихи Афанасия. И ее, Скрябин, приемная дочь Розовое Ухо, а коротко РУ. А еще пришли два котенка Сильвер и Джинджер, но они пока у нас на передержке, то есть мы ищем котятам добрые руки, хороший дом. Конечно, лучше нашего дома и лучше наших рук нету, как нам кажется, да и коты уже вроде попривыкли, и мы не знаем, отдадим мы их или жалко будет, короче, мы, конечно, чокнутые.

Еще у нас появился голубь по имени Шарль. Фамилия его – де Голль. Он свалился нам на голову в прямом смысле и поселился в клетке незабвенного нашего попугая Иннокентия, ушедшего далеко за облака в довольно преклонном возрасте. По утрам Шарль забирался вместе с Кузьмичом повыше, и они учились летать. Кузьмич неутомимо тренировал Шарля часами, и наконец тот полетел. Теперь он живет неподалеку, на вишнях. Когда Кузьмич выходит выгуливать собак, Шарль летит следом, присаживаясь на деревья, поджидая всю компанию. А дома на террасе он ластится к Кузьмичу, как кот, вытанцовывает брачные танцы, растопырив хвост, и приговаривает «цукррр, цукррр». Кузьмич угощает Шарля кусочком рафинада.

Так и живем.

Вроде бы все у нас есть. Но не дает мне покоя одна тайная мечта – ослик. Да. Не всякий там чужой осел. Один конкретный милый ослик. Мы встретились с ним в большом развлекательном центре. Там есть зверинец, где живет одинокий бедняга лев, страусы смешные и глупенькие. В конюшне – изумительной красоты лошади, забавные прелестные шотландские пони. Еще там в отдельном помещении живет высокомерный верблюд. А сбоку, вроде как ни при чем совсем, пасется ослик. Ну как ослик? Взрослый осел, конечно, и уже в возрасте. Но не хочется оскорблять, обзывать животное ослом. Поэтому – ослик.

Мои домашние очень страдают от моего любопытства. Когда мне хочется что-то узнать, я немедленно заговариваю со всеми. Ну, чтобы не опоздать. Родственнички мои частенько делают вид, что они не со мной, что я не с ними, а чужая полоумная незнакомка с блокнотом, диктофоном, в кедах и бейсболке. Что я отдельно от них. Как тот самый ослик.

Короче, ослик стоял и смотрел в землю. Нет, ну нормально? Лев свою тоску выражал рыком, злым взглядом, он пытался дотянуться до посетителей лапой, чтобы, если что, дать понять, кто здесь главный. Лошади велюровыми губами брали с ладони хлеб и сахар, переступали с ноги на ногу, когда кто-то входил в конюшню, фыркали и даже ржали. Пони – те вообще забавно выворачивали губы и показывали зубы в улыбке. Верблюд наблюдал, водил мордой и прицельно плевался. То есть каждый выражал свои чувства: кто попрошайничал, кто злился, кто интересовался, кто мстил. А ослик просто стоял.

– А между прочим, – сказал мне управляющий конюшней, – этот ослик танцевал в балете.

Я иногда поражаюсь, как можно повернуться и уйти после такой фразы. Кивнуть вежливо и уйти. Пойти в ресторан, там заказать национальную буковинскую еду, слушать оркестр, пить домашнее вино и никогда не узнать про балетного ослика. Мои родные так и сделали. Они ушли. Но я-то – ха-ха! Подумаешь, служитель был пьян. Разве он сам со своими восьмью классами образования смог бы такое придумать?! Да никогда.

– Кароч, – сказал служитель Виорел Иванович, – есть один балет. Это такое, когда на сцене танцуют все. Только не наши танцы веселые – «Ха-рашо! Все будет ха-рашо!» – или медляк, например «Мне б такую женщину, мне б такуууую», чтобы с любимой девушкой в ресторане вышивать: ты-ра-да-дыыыым. А по-другому: бегают, подпрыгивают, руками и ногами мотают во все стороны. Видела такое, не? Так, знач, там один длинный с тарелкой на голове, в колготах, тьфу! А другой там – другой совсем, толстый, короткий, как его в тот балет пустили, по блату, наверное. Не, че ты ржешь? Я сам видел, по телевизору специально посмотрел, видел сам, ну?! И тот длинный – на коне, знач, видела коня старого в первом стойле? Вороной такой старичок? Он. Тоже танцевал. А Ринатик – этот ослик наш – он с тем толстым танцевал. По парам они танцевали. Той в тарелке – с тем, а той пузатый – с этим, с Ренатиком.

Так я сообразила, что мой ослик выступал в «Дон Кихоте». И что именно на нем выезжал Санчо Панса. А конь, к которому я вернулась в конюшню еще раз посмотреть и угостить, был конем Дон Кихота. Вот это да! Правда, добиться, откуда их привезли, в каком театре эти двое служили, я так и не смогла. Виорел Иваныч барским жестом отвел предложенную купюру в подарок за информацию и возможность беспрепятственно гладить печального артиста балета и откланялся. Но, уходя, обернулся и на прощание добавил, что когда забирали этих двоих, то рассказывали, что, знач, в ведомости на зарплату там, знач, осел был на должности коня. Так было и указано, конь и конь. И зарплату положили обоим одинаковую. А что ж, коню-то ничего, всадник хоть и длинный, но худой, легенький же, а ослу Ренатику того толстяка тягать на себе, тоже знаешь, это тебе не это! Так и привезли мы их по документам – коня и коня. А второй конь – осел. И как стали переоформлять бумаги – чуть не сдурели все. И мы, и юристы, и бухгалтерия. Эти проверяющие бегали смотреть на осла, как будто мы от коня кусок откусили себе, а теперь он стал маленьким. Не, ну да, а?

Бедный-бедный ослик Ринатик. Одинокий, грустный. По ночам, наверное, ему снится балет.

Вот о нем я и мечтаю тайно.

Но вернемся к нашим собакам…

Не знаю, не знаю… Я люблю собак уютных, мягких, лохматых, улыбчивых и даже где-то простецких. Вон у подруги была Дина. Хорошая собачка, хотя и дворняжка, но ума – палата. Мудрейшее существо. Ее щенка, например, отдавали соседям. Дина ходила туда и приволакивала щенка назад. Отдавали другим соседям, Дина ходила, инспектировала: как живет, что дают, как относятся, опять притаскивала назад. А вот третьим соседям отдали – хорошим старичкам, учителям на пенсии, милые люди, – Дина сходила, посмотрела, оставила малыша там. Понравилось. Правда, навещала, куски носила туда ему, с хозяевами познакомилась. А у подруги Тани – догиня Грэта. Это же вообще! Вон компьютер мой исправляет «догиню» на «богиню» – а так и есть. Благородным человеком была эта Грэта. Аристократичная, интеллигентная. А уж какая собеседница! Мы собирались у подруги, пили кофе, болтали. А Грэта слушала. И как-то неловко было при ней нести ерунду. Она переводила взгляд с меня на подругу Ленку, с Ленки на Ирочку и как-то скептически поводила бровями. Участвовала. На хозяйку свою ненаглядную Таню она смотрела с обожанием и благоговением. Только что лапы к груди не прижимала растроганно. И говорила ей нежным хриплым басом: «Мама». Абсолютно по-человечески: «Мама». Огромная такая была эта Грэта. Моя маленькая дочь легко проходила у нее под животом. А Грэта еще успевала лизнуть малышке щеку, затылочек и подтолкнуть ее носом к своей миске с едой, угощала, чем богата. И девочка не отказывалась, если мы не видели.

Короче, какие хозяева, такие и собаки.

Вон соседский Кёних – тоже дог. Немецкий. Бродит неприкаянный, одинокий. Эти лапы длинные прямо как у ягуара. Его привезли из Мюнхена. Как говорит хозяйка Кёниха Лавинья Иванивна Куцуляк, из Мьюниха. Нет, немецкого она не знает, зачем. Но в Мьюнихе – поджимает губешки Лавиния Ивановна – усе так говорят, там жеж па-германски гаварят. И правильно – поучает она нас, полуграмотных, – гаварыть «Мьюних». А чтоб было понятно, что это за люди Куцуляки, так я скажу: они перегородили дорогу рядом со своим домом железобетонными блоками, неча ехать тут мимо нас. Все – и мы в том числе – даем круг, чтобы попасть домой. Потому что, если с ним, с Куцуляком, еще можно разговаривать, по крайней мере вопросы задавать, то с ней – нет. Она немедленно краснеет и визжит. А моя дочь Ангелина, в отличие от обычных людей, слышит самые высокие частоты – и у нее болят ушки. Вот вроде бы тишина, а Лина зажимает уши и жалуется, что опять Куцуляк Лавинья Ивановна на кого-то орет. Мы смотрим в окно, и действительно – кто-то пришел из мэрии, просит робко дорогу открыть. Для машины «скорой помощи», для аварийной. Но нет. Мы-то просто видим, что Куцуляк стоит в воротах красная как свекла и кулаком машет, а дочь наша Лина страдает, уши зажимает ладошками. Но это что! Они, Куцуляки эти, перекрыли над своей усадьбой воздушный коридор. А? Как? Я знала, что вы удивитесь. Вот над Букингемским дворцом, над Вестминстерским аббатством летать можно. А над усадьбой Куцуляков – нельзя.

И вот такие люди привезли из Мюнхена, то есть из Мьюниха, немецкого дога.

Он, этот Кёних, у них во дворе живет. Дома нельзя, дома ковры. Но ничего, дом Кёниха даже будкой назвать нельзя. Вон какой высокий, потому что Кёних – как слон среднего возраста. Его дом – практически дворец. Между прочим, Кёних с немецкого означает «король». И поэтому дом его с теплым полом и дверью навесной. Захотел – вышел, захотел – вошел. Дверь туда-сюда качается. Есть, между прочим, люди, которые легко бы с ним поменялись местами, лишь бы там был Интернет. Например, я. Отдельное помещение, тепленько, тихо, фейсбук. Дверь навесная. А да, я уже говорила. А этот дог – так нет! Он не доволен. Он внимания требует. И дополнительной еды. И как требует! Он в окно стучит лапой. Я про размеры этого Кёниха говорила? Ну? Лапа там – как кулак у Кличко. Старшего. В перчатке. Боксерской. И вот. Когда хочется Кёниху, тогда и стучит, времени не выбирает. Вот они сидят у телевизора всей семьей, Куцуляки, кое-кто уже и задремал. Тихо у них. Машины вокруг не ездят. Самолеты или вертолеты – по объездной летают. На улице ноябрь, темень, ветер. Вдруг в окно: бум-бум-бум! Кто-то кулаком. Например, в пять утра! Бум-бум-бум! Хозяеваааа! – а это Кёних колотится. Немцы в деревне есть?! Да что я спрашиваю. Есть, конечно. Я ж немец, Кёних! Король. Вставайте, хозяева! Кормите! Развлекайте!

Но это еще что…

Этот Кёних ведь как. Если не открывают ему, чтобы немедленно предоставить тазик питания, игры с мячиком и долгие мечтательные прогулки по лесам и лугам, он бредет к соседям и настойчиво стучит в окно им: бум-бум-бум! Имейте сострадание к бедной заграничной собачке. Бухает в окно: хозяева! Немцы… Ну и далее по тексту.

А эти соседи – мы.

О, уже тащится! Кёних, иди домой. Спать иди. Иди на место, Кёних. Побрел, сирота казанская. Верней, мюнхенская.

А вот кстати, встретила как-то, еще зимой, интеллигентную даму в старомодной бесформенной ветхой плюшевой шубке начала эмиграции прошлого века, такую шубку моя бабушка себе в молодости «справила» из двух старых пальто и трех душегреек своей бабушки, мамы и тети. Дама гуляла не одна: на ее руках сидел симпатичный, но беспородный маленький песик вроде нашей Дуни. Дама аккуратно спустила его на чистый, еще не прохоженный никем снежок. Собачка в ярком костюмчике, шапочке и ботинках. Костюм, как у рокера: простроченные брючки с заклепками под кожу, только пройма для попы и хвоста, куртка с клетчатыми вставками, рукавчики на манжетах. А уж башмачки! На липучках, легкие, яркие, в виде кроссовок.

– Какой милый, – говорю я. – А какой костюм! – наклоняюсь к песику. – Одолжи шапочку сфотографироваться.

Женщина в старой шубке улыбнулась:

– Да, это дизайнерский костюмчик. И черевички тоже по заказу шиты, чтобы лапки не простудить. Да, Малыш? Тепло тебе в черевичках? Нравится тебе в черевичках? – Женщина нежно смотрела на свою собачку.

Малыш задрал голову на хозяйку и всем своим видом, преданным влажным взглядом, подвижным приветливым хвостом, повизгиванием демонстрировал безоговорочную преданность и любовь. Как будто читал у Гоголя:

– Да я и без черевичков…

– Маруууся, Марусенька! Иди ко мне! – ласковый мужской голос. (Это случилось как-то в красивом старинном заросшем Черновицком парке.) – Ну Маруся, а? – весело и нежно добавляет голос.

Я рысью несусь на голос, а сама думаю, кто-то узнал меня, сейчас пойдем кофе попьем, поболтаем. Выскакиваю из кустов на площадку, а там дедушка собачку дрессирует маленькую. По имени Маруся. Ну что ж, неплохо. Вот уже и собачки появились с моим именем. А то все – козы да лошади.

Собачка, между прочим, породистая у дедушки, хорошенькая, как игрушка, бантик на макушке, смешная, веселая, игривая. Молодая…

У меня, кстати, тоже неплохая родословная. И паспорт есть. И прививки.

Кто бы и меня так ласково позвал:

– Маруууся… Марууусенька.

Глава пятая

Амур и Авдотья

Мы как-то гуляли вдоль реки, а в заросшей камышом старице – старом русле реки Прут, где осталось чуть-чуть воды, – стоял такой ор, как на восточных базарах, как будто там проходил конкурс зазывал – продавцов зелени, или набор на бэк-вокал к этому певцу, который космическим голосом пищит, как его, как его, ну как его? А! Витас. Вот, как будто там собралось мильон витасов и все поют: «А-а-А!» И все это орало, шумело, пищало, пока вдруг не появились орлы и парочка быстрокрылых красавцев соколов.

Проехала мимо, пыля и дребезжа, старая машина, приостановилась, не глуша двигатель, водитель вышвырнул что-то невесомое в плавни, быстро хлопнул дверью и укатил, даже не повернув голову на нас, стоящих на берегу.

Пакет с чем-то, чуть не долетевший до воды, зашевелился, оттуда вылезли два маленьких – как нам показалось, котенка – вскарабкались один за другим на берег и часто-часто и мелко-мелко перебирая лапками, зашагали куда-то вдаль. Орлы и соколы не верили своему счастью – даже охотиться не надо, спускайся и ужинай. Никогда я не видела, как хищные птицы собираются над одним ограниченным местом и чуть ли не ссорятся, кто будет первым хватать добычу. И когда один из них чиркнул рядом с – как мы думали – котятами, мы побежали навстречу этой отважной парочке.

Это были щенки. Каждый размером с ладонь. Черные, с тонкими как ветки лапами, с большими ушами-лопухами и белыми галстуками. Один с ладонь Кузьмича, второй – размером с мою. Тот, что побольше, шел первым, моя собачка грациозно семенила следом.

Они деловито обошли нас, застенчиво поглядывая, и зашагали куда-то по дороге.

Я сейчас вспоминаю эту пустынную грунтовую дорогу, бегущую через поля, пустыри, ведущую к Мольницкому лесу. И эти двое, куда они так решительно шли, зачем. Видимо, тот, который побольше, сказал, не бойся, пошли. И та, что поменьше (моя), доверчиво согласилась. Да и выбора не было.

Мы поняли, что ребята могут не дожить до утра. Поймали. Надо сказать, малыши сопротивлялись, моя орала как резаная. Хищники спустились еще ниже, недоумевая – не пооонил! Кто это ворует мою добычу?

– Если мы сейчас не уедем, – сказал Кузьмич, – мы тоже огребем.

Орлы хищно склабились и сплевывали. Соколы перебирали лапами – ща, наподдам, мало не покажется, жратву верни, дядя.

– Оставим их где-нибудь под дороге, в селе. Там люди подберут.

Собачки услышали. И тот, который побольше, сказал маленькой (моей):

– Так. Доверься мне и делай как я.

Он ловко свернулся бубликом у меня на коленях и засопел. Моя посмотрела мне в лицо сизыми молочными глазами, задрав голову, тоже улеглась и уснула.

Когда мы приехали в село, эти маленькие теплые пройдохи стиснули глаза еще плотней, а старший как будто прошептал:

– Спим. Они спящих не выкинут. Спи, не шевелись.

Словом, эта парочка мошенников поселилась у нас на террасе, получив общее имя Козявки. Козяв и Козявка, точней.

Козяв окреп, обнаглел, стал отнимать еду у Козявки. Учил ее плохому. И несмотря на то, что им был предоставлен крепкий добротный домик, он экспроприировал роскошную огромную дневную будку Амура. Амур днем живет на террасе и в будке своей почти не сидит. Тем более туда нагло пролез Козяв и протащил туда и сестру свою Козявку. Наконец, за отважность и звонкий голосок Козяв был приглашен в дом, побогаче нашего простецкого. Он зазнался и перестал с нами водиться. А маленькая так и осталась мелкой изящной крошкой, деликатной, приветливой и полюбившей всех. Всех-всех-всех! И Амура тоже. Мы стали звать ее Авдотья. Дуняша. Она теперь живет у нас…

Утром собака Амур выходит гулять. Он шикарный красавец: высокий в холке, широкий в груди, на больших мощных ногах, глаза блестят, клыки чищены у ветеринара, шерсть лоснится, весь черный, с белоснежной манишкой. Его ведут на поводке. Следом на коротком расстоянии несется вприпрыжку, еле успевает, торопится маленькая беспородная собаченька Дуня. Дуня так и осталась козявка, размером с мою туфлю. Дуня парусит ушами, заплетается лапами, скачет, спотыкается, переворачивается, но изо всех сил старается не отставать. Она тоже гуляет! И не просто гуляет, а с хозяином – всем своим видом демонстрирует она.

Амур следует чинно, осознавая свою красоту, силу, благородство, и оставляет вокруг щедрые знаки внимания – на деревьях, столбах, заборчиках, на изгороди, на каждом углу: «Респектабельный господин среднего возраста без в.п. желает познакомиться с серьезными намерениями».

Дуня трусит, задыхаясь, вывалив розовый язычок. Она подбегает к объявлению Амура, насупив мордочку, внимательно читает шепотом по слогам и тоже пишет. Но у нее получается оставить поверх высокопарного, с вензелями и завитушками, брачного объявления Амура лишь короткое, но дерзкое эсэмэс: «Сабаки! Ухадити нимедлина! Он – мой. Писала Дуня».

На обратном пути, подходя к нашей калитке, Амур оставляет на углу коротенькое объявление: «Здесь живет Амур, эсквайр, сын Юкона и Мэри-Камы, трехкратных чемпионов Европы среди ездовых собак».

К тому же углу подбегает утомленная пробежкой Дуня, исхитряется и под объявлением Амура ставит точку: «И Дуня тожы».

В кустах сирени под нашими окнами живут воробьи. Собаки наши с ума сходят, когда воробьи начинают скандалить.

– Молчать! – командует Амур. – Всем молчать, я сказал.

– Да! Вы что, не слышите? – подтявкивает Дуня. – Сказано вам: тишина!

А воробьи все равно орут. Но среди них есть один. Я его узнаю. По голосу. Он кричит как-то совсем по-другому. Как вроде бы жил где-то в другой стране, среди других птиц, среди красивых средиземноморских птиц. Нет, он там тоже был воробей. О нем так и говорили: «Этот воробей из Бессарабии». И все птицы вокруг хохотали издевательски. Но наш воробей прилетел домой совсем другим. Он брезгливо морщит клюв, мол, как вы тут вообще живете, фу! И выделяется среди других местных воробьев акцентом. Нет, по-тамошнему он петь так и не научился, но вот средиземноморский акцент приобрел. И вот все воробьи: «Чив-чив! Чив-чив!» А этот как-то лениво и не ритмично, мол, ну чаов… чаов… чаов… Короче, как-то не старается.

Правда, вчера он сел на нижнюю ветку, зазевался, и Амур клацнул зубами практически по его крылу. Воробей разорался, расскандалился. И никакого акцента. Никакого акцента совсем. Как был деревня, так и остался.

Собака Амур гигантский. Мы брали щенка собаки. Оказался щенок коня.

Если в прихожей становится на задние лапы, может достать до верхней полки и снять оттуда шляпу.

Вчера встал.

Достал.

Снял.

Скотина…

Зеркала у Дуни нет, чтобы оценить свою красоту, размеры, а поскольку воспитывает ее гигантский пес-лайка Амур, Дуня уверена, что она тоже большая, лохматая, грозная и сильно породистая. А на самом деле по двору бегает черная туфля с белым бантиком примерно тридцать пятого размера, носится и пищит.

К Дуне иногда приходит курица с соседнего двора перетереть за жизнь. Мы ей симпатизируем за дружелюбный нрав, веселость и странное поведение. Ну вот какая еще курица потащится дружить с нашей Козявкой. Курица – человек занятой, она работает несушкой. Поэтому не очень часто появляется даже в своем дворе, а уж в соседний двор – так только ради Дуни. Ну и Дуня вроде бы и не против потолковать о том о сем, ей скучно; ей, грозной гигантской собаке, пообщаться совсем не с кем. Амур же не догадывается, что Дуня тоже большая и грозная, а общаться с шныряющей под ногами мелкотой – нет уж, увольте!

Поэтому Курица стала ее единственной подругой…

Курица жалуется ей:

– Я их несу одно за другим, одно за другим, одно за другим. Не успеваю оглянуться, а уже украли. Как тебе?

– Ну, во-первых, не «тебе», а «вам»! – высокомерно тявкает Дуня, играя плечами и пританцовывая передними малюсенькими, как карандашики, лапками. Действительно, что за фамильярность. Ну конечно, она ведь большая и породистая собака, а Курица – она же просто курица. Надо соблюдать субординацию.

Курица не обижается. Она усаживается и, грустно подперев клюв грудью, завистливо квохчет:

– Вам хорошо. Бегаете, где хотите, играете, вон черепашку игрушечную хозяйскую с нашего двора спер… стибри… сты… укра… взяли. Свобода у вас.

– Что?! Свобода?.. Да тут все на мне! – Дуня выпучивает и без того круглые свои глазюки и возмущенно лает (она уверена, что басом). – Этот… – Дуня легонько, чтобы Амур не заметил, кивает в его сторону, – спит да жрет. Жрет да спит. А я! Да тут все – я. А еще же мой хвост! Это ведь ужас какой-то.

– А что ваш хвост? – приподымает голову Курица.

– Так удирает все время! Лови его и лови. Дисциплины ни-ка-кой! Вот опять, смотри, смотри, смари, смари! Удирает, видишь, удирает! А я тебя сейчас! Щас я! Ой, убежит! Да я тебя щас! Да я! – Дуня крутится на одном месте, пытаясь поймать свой куцый и тоненький как прутик хвостик.

Курица удивляется, вздыхает, на всякий случай понимающе кивает головой, тяжело подымается и ковыляет в свой двор.

Дуня останавливается, вытягивает шейку, удивленно лупает глазами, печально смотрит вслед, усаживается и недоуменно чешет задней лапкой ухо, мол, ну вот, даже не попрощалась, ушла.

Амур лежит на крыше будки на террасе, своей дневной резиденции, по-королевски свесив кисти лап, если можно так сказать, наблюдает за всем этим и вдруг зевает с подвывом.

Дуня подбегает, задрав голову, вся лучится от радости, повизгивает, потявкивает, семенит всеми четырьмя карандашиками, от восхищения теряет над собой контроль и равновесие, валится на один бок, вскакивает:

– Вы что-то сказали, мой прекрасный великий господин?

Амур величественно поводит носом, вздыхает и в сторону:

– Д-д-дурочка!..

Наш дом у реки, а на другом берегу – поле. Называется Верона. Не знаю почему. Наверное, потому, что бывший хозяин угодий был итальянцем, и еще потому, что там много небольших озер и прудов. На Вероне хозяйничает стая дерзких бродячих собак.

Дуня-дурочка сначала тявкала на собак с нашей стороны, но те или не слышали или делали вид, что не слышат – много чести обращать внимание на какую-то шныряющую туфлю. И вот Дуня, осваивая территорию, научилась переходить реку по шаткому мостику. С упорством спортсмена-олимпийца она ежедневно прибавляла новые сантиметры, мелко перебирая своими лапками-карандашиками. Наконец она добралась до противоположного берега и ступила на новую территорию. Завидев невдалеке чужих собак, она стала звонко тявкать. Псы переглянулись и двинули на тявкающую Дуню «свиньей».

– Гыы, – ухмылялся вожак с рваным ухом, – гыыы. Гля, муха, гыы.

Мы застыли на нашем берегу – перебраться никак не возможно, мостик ветхий, вокруг – даже на машине точно не успеем, стали кричать, шуметь, чтобы отвлечь от Дуни стаю. Но та вкрадчиво и грозно шла, напряженно пригнув головы, не обращая на нас внимания.

Дуня, конечно, осознала, что влипла, только – какая молодец! – виду не подала, стала месить лапками землю, как конь перед боем, и продолжала тявкать, правда, уже скорей жалобно.

Рваное ухо ускоряется, уже не идет, а бежит, скачет, несется, за ним вся стая. Дуня визжит. Я закрываю лицо руками.

И вдруг над рекой, над нашим кварталом, над Вероной, отталкиваясь от всех поверхностей жестким четким эхом, разносится раскатистое басовитое мощное командное:

– Р-р-р-ргав!!!

Рваное Ухо резко тормозит и буксует по песку. Собаки сваливаются друг на друга и в кучу от неожиданности.

– Ша! – замирает вожак стаи, и, обращаясь к Дуне, галантно: – Мадам, шо ж вы раньше не сказали, хто вы? Виноваты. Неувязочка вышла. Как грицца, готовы искупить. Мы же не знали, что вы – дама Черного. Так бы и сказали, мадам.

– Мадемуазель! – хамовато тявкает в ответ Дуня, разворачивается и медленно перебирается по ветхому шаткому мостику на нашу сторону, стараясь сохранить величественную осанку.

Стая зароптала: «Акела промахнулся! Акела промахнулся!» Но вожак рявкнул:

– Цыть! Это мелкая от Черного. Ее не трогать.

Амур еще сонно стоит, смотрит через реку тяжело исподлобья, потом зевает и укладывается на траву дремать. Собаки на той стороне, оглядываясь, тихонько ретируются.

Один из любимых запахов осени – аромат каленых в духовке грецких орехов. Угощаю Амура хрустящими половинками. Он открывает пасть, берет орешек зубами, аккуратно вывернув губы. И тут же начинают работать две экскаваторные лопаты. Шлепают, гудят, шмыгают, хлопают. Через секунду удивленный взгляд:

– Каак? Все? – И печальное недовольное ворчание: – И что это было? Орешек? Вот то, маленькое, – орешек? Какой орешек? А был ли орешек? Кто его видел? Кто его пробовал?

Протягиваю следующий. Вздыхает, укор во взгляде:

– Тебе не стыдно? А вот если насыпать этих вкусных штук в миску любимой собачке – это никак, да? Чтоб побольше? А? Ладно, давай сюда эту крошку. Жадина.

Дуня – девушка хозяйственная: все в дом, все в дом! Она у нас маленькая, выныривает в щель под калиткой и так же обратно, но уже с товаром. Тащит отовсюду все, что может утащить, иногда тяжесть в несколько раз больше Дуниного живого веса. Притаскивает и раскладывает на террасе в художественном беспорядке. Выходишь утром: э! Так совсем же другой двор! Красота – инсталляции повсюду. Посреди двора сидит Дуня – сияет, склоняет голову то вправо, то влево, довольная:

– Ну как? Удивила?

Мы не то чтобы хвалим, мы стараемся как можно быстрей разнести краденое по соседям: сандалии, шлепанцы, садовые галоши, игрушки, метлы, совки и веники.

Недавно Дуня приволокла шикарную белую байковую футболку с британским флагом. Ну как белую, бывшую белую, потому что как раз ее Дуня подстилает под себя, чтобы ей было чистенько и по-английски. Никак не могли найти хозяина, пока не поняли, что байка Линкина. А недели две тому назад мы проснулись от грохота, лязга и скрежета: Дуня пыталась протащить под калиткой детский трехколесный велосипедик.

И тут вдруг – тихо. Сидит, смотрит в одну точку, лицо ее приняло мечтательное выражение. Стала мила, застенчивая, воровать бросила. И все-то ей хорошо: со слезами на глазах растроганно наблюдает сизый туман над нашей рекой, а то и невесомым ласковым снегопадом любуется, опять же холодная одинокая луна ей подруга и собеседница. Дуня по ночам рассказывает ей что-то, тихонько поскуливая. Мы сразу поняли эту неизъяснимую отраду, это сердечное томленье, теснившее младую грудь, и ожидание… кого-нибудь! Нам еще этого не хватало. Мы ее предупредили: Дуня! Не забывай, ты – девушка из порядочной семьи, Дуня. И даже впихнули насильно ей в пасть таблетку от мечтательности.

Но Дуню это не остановило. «Докучны стали ей и звуки ласковых речей, и взор заботливой прислуги. В уныние погружена…» Простите, Александр Сергеич, но лучше кто же скажет, кто же скажет лучше-то?! Словом, загуляла наша девица. И потерялась. Мы кинулись искать. Далеко ведь уйти не могла, лапки короткие, города не знает. Потом, она все-таки боялась далеко отходить от дома. Даня, сын мой, даже сказал, что Дуня точно никуда от нас не сбежит, она же понимает, какую карьеру сделала! Опросили всех соседей, оббегали весь квартал. Украсть не могли – кому она нужна кроме нас. А там кто знает. Соседские бульдоги через забор комплименты ей делали, серенады пели. Может, увели? Гусар какой-нибудь залетный. Неужели увел?! А эта наша дура! Блаженство томное зовет. И эту, как ее… негу жизни узнает. Узнает, а нам потом щеняток пристраивать. Короче, пропала. Вечером ее привел кот с маминого двора. Кот по имени Зять, которого мама кормит и лечит. Не знаю, как они, Дуня с котом, договорились. Но пришли вместе. Тащились цугом. Он решительно перся впереди с недовольной мордой, она виновато трусила – за ним. Он вошел во двор, постоял, осмотрелся по-хозяйски, поглядел на нас вопросительно и зло, пока мы не предложили ему на чай. Взял печенкой, ушел, сплюнув и покачивая головой.

Дуня виновато отворачивалась, боялась смотреть в глаза.

Через две недели мы поняли, что Дуня беременна. Расцвела, едой перебирает, на нас покрикивает, что творожку бы ей и рыбки без косточек. И мы несем. Что уж тут. Чай, не звери. Люди.

Наконец Дуня виновато принесла в подоле – родила троих щеняток. Муж мой Кузьмич зовет их по-одесски Семачки. Дуня маленькая, а щенки совсем крохотные, черные, гладенькие, точно как семечки. Ну конечно, чуть больше, как новорожденные котята.

– Так! – деловито роется в Сети муж Кузьмич, забивает в поисковик: «Чем кормить кормящую…» – поисковик сразу выдает результат: – «Кормящую… – читает Кузьмич, – с-суку?» Суку? – И потрясенно оборачиваясь ко мне, говорит жарко и безапелляционно: – Дунечка – не сука.

– А кто? – ехидно интересуюсь я.

– Нннууу… Она… Она… – сникает. – А что, другого названия для нашей Дуни нету? То есть если я ее повезу к ветеринару, то он, заполняя все графы карточки, напишет: «Дуня метис сука черная»?!

– Так мы же возили ее к ветеринару, как только нашли, еще безымянную! – вспоминаю я. – Что там написано в Дунином паспорте, где отмечены прививки?

Мы наперегонки бежим к шкафу, где лежат документы наших собак. Муж достает паспорт, я заглядываю из-под его локтя.

Оба мы видим, что паспорт подписан так: фамилия хозяина, на месте имени – пустое место, порода «метис» цвет «черный», а в графе «пол» написано «кобель» В этот момент в дверях кухни появляется Дуня. Мы смотрим на нее растерянно, а она – ласково, но твердо, внимательно, не отводя взгляда, мол, кобель или сука, а покушать бы надо, мне детей кормить.

Через пять месяцев Дунины Семачки подросли, потолстели. Два мальчика и чудная нежная девочка. Эти трое, размером примерно как большие толстые жуки, уже солидно и грозно лают на чужих, совершенно не понимая, чего это народ не боится, а ржет. Один, черный, с желтой мордочкой, даже наклоняет голову и делает вот так: клькльклькль! Курлыкает. Как ни подойдешь, курлыкает. Спрашиваю ветеринара, а что это с ним. Доктор Малиношевский спокойно:

– Это он рычит.

– Это вот «кульльлькльль» называется «рычит»?

– Ну, – пожимает плечами доктор Малиношевский, – какая собака, такое и р-р-рычанье.

Ужас, какой грозный пес! Хотя грозный он спереди, а сзади – смех один, куцый хвостик и белые трусики. А единственная девочка – кроткая, застенчивая, тихая и очень милая. Ее возьмешь на руки, она прижимается к моей шее, а сзади у нее моторчик – хвостик мотается туда-сюда, как пропеллер. Пес в белых трусиках, который «кльклькль», очень обстоятельный парень: днем укладывается спать в еду. То есть вот все поели, а он старательно доедает, доедае… доеда… дое… до… Приходишь убрать миску, а оно в каше свернулось и спит. И ведь какой предусмотрительный: и охраняет, и спит.

Сначала Дуня света белого не видела – возилась со щенятами: кормила, ела, кормила, ела. Выкормила на свою голову. Такие толстые, что лапы не помещаются под кузовом, а торчат в стороны. Поэтому щенятки, хоть и тявкают, но пока еще ходят плохо. А Дуня уже принялась выходить в свет. Станет напротив соседского двора и стоит, вроде а я просто погулять вышла. Мы-то понимаем почему. Щенята-мальчишки – копия соседского Барсика. Барсик – жуткий хулиган, повеса, крикливая и скандальная помесь болонки с неболонкой. Дуня стоит, ножкой игриво водит вперед-назад, косит глазом в соседний двор, а Барсик даже не смотрит в ее сторону, сосредоточенно играет с растерзанным теннисным мячиком. И ничего его более не интересует.

– А я тебе говорила?! – сурово выговариваю Дуне.

Дуня, опустив голову, бежит в расстроенных чувствах падать в кружевные подушки, рыдать от несовершенства мира и от быстротечности любви.

У Дуниного сыночка, песика Клёки, две новости. Первая – у него на голове вдруг появились гигантские уши, они не висят, не мешают смотреть, как раньше, не укладываются по бокам на проборчик, они дерзко торчат вверх. Клёка думает, что у него бравый вид, выпячивает грудь и кльклькает еще активней. Когда ветер – сложно: уши парусят, малыша сносит. Раньше Клёка был похож на плотную сосиску с короткими лапками. Теперь он похож на плотную сосиску с короткими лапками и с большими ушами. Клькльклькает он по-прежнему, почему и получил такое имя. Из-за коротких лап Клёка не ходок. Так, побродить по двору, поиграть, но бегать – ну уж нет, увольте. Мы называем его Клёка-марафонец.

А вторая новость – вчера Клёка ходил в гости. К доктору М. Знакомиться и готовиться к прививке. Произвел хорошее впечатление. Был деликатен, задирал голову, любовался картинами, стеснялся – коготки цокали по полу. Не очень возражал, когда доктор знакомился с ним еще ближе и совсем близко, заглядывая Клёке в пасть и приминая его шелковое теплое пузичко. На прощание Клёка угостился куском печенья и побежал хвастаться перед другими собаками, что он ехал в машине в гости и ему даже немного дали порулить. (Клёка не доложил, что от страха он напустил лужицу, ну и мы молчим).

Теперь собачка Семачка ходит сама не своя. Чем я хуже, думает она, Клёку позвали, а меня нет. Наверное, причины в гендерной политике доктора М.

Глава шестая

Баргузин, Поликарповна и вуйко Васыль

Мир так тих, сопит в дырочку, слюнку пускает во сне. Сижу в своей старой пижаме, держу в одной руке листок с пожеланиями, в другой фонарик, пялюсь в небо и уже совсем не соображаю, где небо, где земля. Звезды опустились низко-низко, рассыпались по моей крыше, по деревьям и траве, плавают среди наших деревьев и роз, хозяйничают в кустах смородины и крыжовника, уселись на перила плетеных моих кресел.

Сижу тут, нелепейшее создание божье, обняв колени, и вот-вот до чего-то серьезного должна додуматься. Вот-вот, вот-вот. Что-то играет в душе и дрожит, но в голову приходит только «спасибо» непонятно кому и за что. Вот же убогая, думает моя кошка. Она-то все уже осознала и поняла. Свернулась в теплый калачик, тарахтит и жмурится на плывущую лодочкой Луну. Луна корчит рожи, Лунный Заяц, в существовании которого я уверена с детства, глядит на нас в бинокль, пританцовывает и дразнится.

А я сижу тут одна, посреди красоты, то ли человеческая женщина, то ли чья-то выдумка, и некого потрогать за плечо – смотри!

Вооон двор деды Витё. Это его у нас зовут так: деда Витё. И оттуда какие-то звуки: бум-ца-ца! бум-ца-ца!

Ага! Знаю, что это за звуки. Это значит, что деда Витё уже собрал весь свой виноград, сложил в плетеные корзины и вот-вот начнет работать у него давильня и пресс.

У деды Витё в друзьях собачка Жанночка и кошка Рибонька. Еще он дружит с виноградной улиткой. Потому что, как говорит деда Витё, эта виноградная улитка – разумное существо, она может помнить события четырех дней.

А если мы встречаемся с ней, говорит деда Витё, каждый день, так она меня и не забывает, трогательная такая, подвижная, с шелковым пузиком. А зову я ее Роза, улыбается ласково деда Витё.

И называет он Жанночку, Рибоньку и Розу – мои пернатые друзья. А в недругах у него – скворцы. Один из них все время смеется над дедой Витё.

– Слышишь? Слышишь? Опять издевается. Я его узнаю. Эти скворцы, они же, если рядом живут с человеком, – деда Витё кладет натруженную свою руку себе на грудь, мол, он человек, рядом с которым живут скворцы, – то они и разговаривать учатся, не то что смеяться.

Действительно, мне кажется, что я слышу звуки, похожие на заливистый смех. Он, этот хохот, взмывает вверх, выше и выше, громче и громче. Заканчивается визгливой фиоритурой и замолкает: ааааа-ахахахааааа-ах!

– Уууу! Бандиты! – грозит деда Витё в небо кулаком.

Август у нас такой солнечный, благословенный, щедрый, душистый. Деда Витё бреется, надевает старое, но чистое, выглаженное, принимается срезать виноградные гроздья, в корзину складывать бережно. А тут они! На винограднике уселись и наперегонки склевывают ягоды. Любят скворцы виноград. Деда сердится, рукой отмахивается, не успевает лестницу переставлять. Скворцы сообразительные, хитрые, как только он спускается на землю, чтобы переставить стремянку, подымают такой гвалт, такой галдеж, как будто призывают своих: давай-давай! Быстрей! Налетай! И налетают. Особенно молодые, вообще ручные, деда не боятся. Если деда Витё и скворчонок натыкаются на одну и ту же гроздь, скворец клюет деда в пальцы, мол, не трожь, это мое. И голову боком поворачивает, уставившись в деда лукавым сверкающим черничным глазом, мол, ты че, дед, разошелся, мы ж свои. Не жмись! Нам же улетать скоро, силы нужны, глюкоза. Деда Витё сердится, ругается, хлопает в ладоши, а потом как-то исхитряется и хватает одного скворца за лапку. Агааа! Попался! Скворец так возмущен: ничего не ага! И ничего не попался! И как заорет. Другие тут же налетают выручать сородича. А кто-то из них абсолютно по-человечески сверху на самой высокой ветке алычи хохочет с визгливой фиоритурой: ааааа-ахахахааааа-ах!

Словом, деда и скворцы дерутся на равных. А чего они без спросу? – жалуется деда Витё. А чего ж он жмотится? – протестуют скворцы. И деда Витё ходит с забинтованными или заклеенными пластырем пальцами, а скворцы смеются:

– Ааааа-ахахахааааа-ах!

Вино из этого прогретого солнцем фиолетового с сединой винограда мы пробовали в Новый год. В нем весенняя легкая сладость зарождающегося сока в юной лозе, тепло зреющего лета, плывущий хорошо видимый воздух знойного дня, настоянный аромат теплой осени, причудливый птичий смех, тяжелый и радостный труд деда Витё и эта вот история: как человек ссорится со скворцами.

Деда Витё такой шутник и путаник. Такой изобретательный рассказчик, такой наивный и честный трудяга.

После перестройки во двор к деду вдруг потянулся ручеек гостей-эмигрантов, жителей Израиля, США, Канады. Как выяснилось, они все то ли когда-то жили в этом дворе, то ли были родственниками тех, кто там жил. И все интересовались одним и тем же, где тут росла груша. Ну не так чтобы сразу, а сначала по пустякам: мол, как вы тут живете, в этой дыре? А кто еще приезжал сюда из тех, кто в этом дворе жил? А Либерманы приезжали? Ничего не спрашивали? А Козубчики приезжали? Ничем не интересовались? И потом уже конкретно про грушу. Груша та давно высохла, ее спилили. И хитрый деда Витё показывал всем разные места. Одним говорил, точнехонько отутó она стояла. Другим – отут. И точно знал, что утром проснется, а в огороде уже вскопано. Так по ночам эмигранты несколько лет подряд весной и осенью вскапывали деду Витё сад. Правда, очень глубоко вскапывали, но ничего, дед как раз новые деревья посадил в эти ямы тогда.

– А что они искали, деда Витё? – спрашиваем мы, сидя во дворе под естественным навесом из винограда.

– Золото, наверное, что до войны закопали.

– А ты почему его не ищешь?

– Да знаю я, где оно лежит. Я ж ту старую грушу сам спиливал и корни выкорчевывал.

– Так что ж ты его не достанешь?!

– А мне зачем? То ж не мое. Нехай оно достанется тому, кто его закапывал. Он точно знает, где груша росла.

– Деда! Ты сдурел? Покажи, где клад, деда!

– А ты копай, – дед хитро прищуривается. – Давно у меня гостей не было из-за границы, а копать уже пора.

– Да ну… – отмахиваемся мы, – ты, где клад лежит, покажи.

– А зачем? Разве дело в кладе? Дело в мечте. Ну выкопаешь ты клад, ну пропьешь или проешь. Или доски купишь, или автобус. И все. Мечты больше нет. А сейчас, – деда приосанился, – я в хранителях состою. Я хранитель чьей-то мечты. Может, я вообще в этот мир как раз для этого и пришел. А клад – вот! – Деда Витё ласково ведет рукой по виноградной лозе, гладит, как девушку все равно. – Вот это и есть сокровище. – Тут деда Витё вдруг напрягается, хмурится, суровеет и мотает кому-то поцарапанным кулаком. – Только эти скворцы! Я вам дам! Вы у меня получите!

Откуда-то сверху раздается прощальный смех. Дед грустнеет. Скворцы улетают. Уносят с собой время. Кого-то лишают его навсегда. Деда печален. Скоро зима. Еще одна счастливая осень уходит.

Ну ничего-ничего. Деда Витё знает, чем ему заняться зимой. Во-первых, разберет удочки, будет ходить на зимнюю рыбалку.

И еще – барабан.

Тут целая история. Деда Витё детдомовский вообще-то. И родился он далеко, на Забайкалье. Это мы его называем деда Витё, привыкли так, а на самом деле он – Виктор Фролович. Отец его, деду неизвестный, был Фрол. И жили они семьей среди бурятов. Деда Витё наш был младший в семье. И очень любил музыку. Но когда родители покинули этот мир, его и его брата-погодка отдали в детский дом. Так что музыке учиться не было никакой возможности в то послевоенное время в Бурятии. И когда деда Витё каким-то ветром был занесен сюда к нам, на запад, встретил очаровательную Елизавету, женился на ней сразу и устроился работать на ликеро-водочный завод, ко всем приятным поворотам жизни еще появилась возможность заниматься музыкой. Директор завода, отставник, любитель военных маршей, как раз организовывал духовой оркестр.

Деда Витё сразу побежал на прослушивание. Трубу ему не дали – легкие были слабые, зато дали барабан. И по вечерам после смены на завод приходили учителя музыки: Борис Петрович – по трубе и Трохим Иванович – по ударным.

После смены, конечно, учиться было тяжело. И не только потому, что усталость. Ну завод же специальный, ликеро-водочный, хочешь не хочешь, а все равно к концу смены – увы. А когда деда Витё бывал в состоянии «увы», он начинал тосковать по родине, Забайкалью, по омулю и песням про дикие степи. Он просил Трохима научить его играть на барабане «По диким степям Забайкалья» или хотя бы «Славное море, священный Байкал» и допевал, для убедительности дирижируя перед носом учителя: «Эй, Баргузиииин, пошевеливай ва-ал…» Но Трохим был тверд и неумолим: никаких баргузинов, пока не выучим «Прощание славянки». Деда энергично шваркал тарелками и колотил.

Шварх! Пауза. Бум-Бум. Бум-бум-бум!

С легкой руки Трохима деда Витё на заводе стали звать Баргузин. Кого выбирать в профсоюз? Баргузина! – кричат рабочие. Он справедливый. Кто лучший по показателям? Баргузин. Кто всех перепьет и потом сможет десять раз присесть на левой ноге и без запинки сказать слово «Гиб-рал-тар»? Баргузин!

Когда дед не поспевал шагать со своим тяжеленным барабаном за оркестром, ему кричали:

– Эй, Баргузин, пошевеливай вал!

И дед с удовольствием пошевеливал.

И какое удивление и разочарование испытали друзья деда и, главное, оркестранты, когда дед объяснил, что баргузин – это всего-навсего ветер. А-а-а, отвечали ему друзья, а мы думали, это национальность такая, типа грузин – баргузин.

Хотя деда Витё страшно гордился этим вот именем.

Но такое счастье длилось недолго. Денег у завода было мало, демонстрации отменили, репетировать оркестру было некогда, особенно после смены, да и выступать тоже негде. Оркестр распустили, инструменты распродали. И деда Витё страшно скучал по своему барабану, и часто ему снилось, что он идет в оркестре сразу за знаменами страны и завода и шваркает и бумкает под марш «Прощание славянки».

И вот на семидесятилетие внуки пошутили и подарили деду барабан. Думали, ай, будет стоять где-нибудь как сувенир, потом все равно дед продаст, он был большой махинатор по части продаж. Но деда вдруг так обрадовался, озаботился, отремонтировал старый гараж и вот оттуда по вечерам или зимними короткими днями было слышно шварканье и бумканье.

– Музицирует Баргузин, – кивая на плотно закрытый изнутри гараж, говорила жена его Елизавета Игнатьевна. Она единственная из всех слушателей могла определить по стуку, что именно исполняет Баргузин.

– «По диким степям Забайкалья» играет, – говорит она.

И правда, из гаража сперва раздавалось: бум-цык-цык, бум-цык-цык.

А потом надтреснутый знакомый голос начинал:

– «По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах, бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах…»

В домике на самом краю нашего квартала горит свет. И будет гореть всю ночь. Внуки ушедшей в другой мир Поликарповны таким образом «доказывают», что они там живут и больше им жить негде. Бедная Поликарповна беспечно не оформила государственное жилье на себя, то есть не приватизировала, и теперь на этот приземистый домик охотятся желающие. А внуки Поликарповны делают вид, что там живут. Так, на Новый год они поставили там елку, зажгли ее. Елка светилась и назойливо сияла аж до марта. А сейчас ребят вообще нет в городе, они улетели куда-то отдыхать, но окошки у Поликарповны светятся. И кто-то из родственников, сочувствующий внукам Поликарповны, каждый день ставит на окошко букет со свежесрезанными цветами.

Мы смеемся, потому что в мэрии прекрасно все знают и делают вид, что верят. Особенно веселит всех этот букет с цветами. Люди наши шутят, что домик ждет профессора Плейшнера, чтобы сыграть с ним злую шутку.

Вот бы Поликарповна посмеялась.

В молодости, по ее словам, она служила костюмершей то ли в каком-то Доме культуры, то ли даже в театре. Как ее имя? Никто не помнит. И я не помню. Поликарповна да Поликарповна!

Рассказывала…

– Вот у стране нашей как: не то чтобы было уж совсем все плохо, а кое-что было даже очень хорошо. Во-первы́х, мы были молодые. А потом у нас же ж было чем гордиться. Лучшая космонавтика у нас была? Былааа. От я лично очень гордилася космонавтикой нашей. Это ж была какая у нас космонааавтика! Гагарин. Титов. Терешкова Валентина. Опять же тяжелая же ж промышленность была. Тоже гордилася я нашей тяжелой промышленностью. А какая у нас была гонка воружений?! А? Спрашую я тебя, а? Огромная была гонка! Опять я гордилася. Потом… этот… а! «Артек» еще был у нас. Там пионэры собиралися з разных стран, и эта туда приехала, как ее, така рэвольюционэрка амерыканьска приезжала, непричесана вся – Дэвис. Анжелика. Шо, Анжела?.. Ну Анжела! Дэвис. З Америки. А у той Америки гонка воружений поменьше была, потихше, то они не вспевали за нашими семимильными шагами. Та й сильно боялися нас. Дааа…

А какие у нас были мужчины красивые. В костюмах – пинжак, брюки – при галстуках. Запонки. Как махнет рукой, как сверкнет запонкой, звездочки как прыснут уво все стороны, аж сердце захолонет. Весеооолые! Пели в мужском ансамбле: «Каа-за-ки! Каа-за-ки! Едуть, едуть па Берлину наши ка-за-ки!» Не, ну некоторые есть еще. Есть. Видела от недавно. Иван Матвеич с собеса есть, потом… а! Филипп Семенович тоже есть, ходит с палочкой и собачка у ево крикливая. Есть еще. И почти такие же. Поувяли трошки, но весеоолые. А костюмы те же – пинжак, брюки.

А певцы?! Какие у нас были певцы. Кобзон! Иосиф. Помнишь, как он пел? Баммм! Баммм! Очень представительный. В костюме – пинжак, брюки. Потом этот, как ево… ну, Кобзон первый, потом… еще этот… забыла, кто второй… Тоже в костюме. Так, шо ж я забыла. Не мешай! Значить, первый – Кобзооон, а потом… Ну ладно. А сейчас хто? Киркоров да Киркоров. Ну Кобзон еще. Только редко чо-то…

А эти сериалы… Я уже и не знаю, где хто от кого беременный, позапутывали, а тот, от кого все беременные, он же во всех сериалах, шмыгает туда-сюда! А-ха-ха! Не уследишь за им, я уже и сама скоро буду от ево беременная. А-ха-ха-ха!

И что, от смари – я ж так и знала, этого мерзавца, таво, в костюме – пинжак в елочку, брюки, – ну таво, точно прикончат в десятой серии. Почему-почему… Так он вже в первой серии ходил из дохлым лицом. И так торопился слова свои говорить, ничо не понятно – тыр-тыр-тыр! – так спешил, так спешил. И я сразу сказала: не жилец. И точно!

Я думала, шо то собака. Как выставлю капцы свои пид хатою на пороге старые, шо я на клумбах в их порпаюся, так хтось й утаскивает за баню. И всегда левый. Дед мой сдурел на старости, каже – кумунисты, наверно, шо левый кáпец крадут. У их все левое. Они любят левое. А я думаю, чем ту политику, лучче я ночью подежурю ув окно. Сморю, а кáпец мой нибы сам идэ. А я така: а ну? а ну? а ну? Пригляделася, а то знаешь, шо було? Ласка. Ага. Надела на себя мой кáпец, та й побежала за баню. А я за нэю, смарю – она з цим капцем граеться – то нападае на ево, то пэрэвэртае! От какая?

И думаю, може, подарыть ий той левый кáпец… Нехай скотинка грается. Кумунистка хвостатая.

Прыизжае он, депутат, кто ево выбрал, бис его знае, ну такой пан, по нашей грязюке прыизжае, в такой высокой машине, как танк, блестящая, новенька, лакова, чыста, аж скрыпыт. Никогда здрасте не скажет. Никому. Идет такой здор-р-ровый. И не сам рулит, что ты. У ево этот… у ево… Какево… Ну какево? Кучер. О!

Эта Люба противная такая новая директорша была. Говорыть мене: «Поликарповна, помой сцену».

А то ж, во-первы́х, не моя работа. А во-вторых, ей скоко? А мене – скоко? О! И я ей говорю Любовь Михаи́ловна – на «вы», а она мине Поликарповна – на «ты». У нас шо, крепостное рабство, я спрашую тебя?

Так я ей знаешь, как ответила? Знаешь? Я ей сказала: не!

А она: как это «нет»? Что значит «нет»?

И я ей кажу: а это значит, Любовь Михаи́ловна от шо: есть с одной стороны слово «да», а навпроты – слово «не». Так я – навпроты. Не. Отак.

Шо?

Ну помыла я, конечно, сцену ту, больше не было кому. Вси поразбигалыся… Одна Поликарповна должна тут…

А какие там актеры были!.. У их распределялося все. Кто что умел. Знач, кто пел, тот отдельно. Кто танцевал. А герой-полюбовник еще, ему всегда главну роль давали. В костюме всегда – пинжак, брюки. Потом те, шо детей играют. Малэньки такие две женщины. Уже сорок лет или скоко, воно ж на малэнький не видно, воны як малэньки собачки, вроде всегда кутята. Воно в возрасти, а выходыть з косками, пищыть. Или зайку представляет. З вухамы. Тьху. Фальшивая. Еще Евгения Яковлевна была. Называлася «бытовая старуха». Вся в платках, шалях и чепцах. Шаркала ходила ногами. А самые смешные – называлося знаешь як? О, не знаешь. А называлося «мерзавка з гардеробом». Шо? А, да. Амплуа. Да. Так вот эта мерзавка с гардеробом так эту свою амплюю представляла смишно. Я всегда смиялася. Никаких тебе сериалов не надо.

А когда у нас в Домкультуре был однажды большой концерт, когда я еще только прийшла молодая на работу, то всем сказали, а ну нарядные чтоб пришли, чтобы кофты белые были. А откуда мне взять? Так у нас было одно трофейное. Я думала, шо то платье, а потом мине уже актриса одна сказала, что красивое, конечно, но не платье, а… той… пенюар специальный для… (шепчет на ухо, краснеет). Вооот. А я надела. Не знала. А мне так ничо, до лица было. Я молодая была. Так секретарь Жуковский, в костюме пришел – пинжак, брюки, – сказал: вы своим видом в этом синем своем оскорбляете наш государственный праздник.

И я обиделася и ушла. Токо сначала всем им венки повыдавала. Какие? Та ж украинские с лентами на голову венки. А ты шо подумала? От дурна! А-хахаха! Да, выдала венки и ушла. Стала дома плакать, что оскорбила государственный праздник. А мамка моя говорит, не слушай, доня, никого, наряд красивый, синий. А синий – цвет Божьей нашей Матери. Ее плаща. И на кого тада твой секретарь рот открыл, а?

Ну они ж тогда в атеизм верили. Теперь только синее себе покупаю. Редко. Халатика купыла от. Смари. Щаз… Ну как? А? А? Ооот. И никого не оскорбляю.

Как они кричат на той площади, музыка гремит, все орут. Сейчас еще биться начнут, не дай Боже. А если тут Божья наша Матерь появится? Не, ну а если? Ну вот, а если? И будет меж их ходыть? Так они ее и не заметят… в синем плаще… Божья наша Матерь Мария.

Ой, вспомнила! Ее звали Мария! Мария Поликарповна! Так ее звали…

А если забраться на самый козырек нашей крыши, то оттуда видна и граница с Румынией, и горы, и леса. В ясную погоду, а если еще и вооружиться биноклем, можно сколько всего увидеть – поля, огороды, нарядные дома, людей.

У нас же здесь на границе между Бессарабией и Прикарпатьем, да и в самих Карпатах живут такие загадочные люди, что диву даешься, откуда они взялись. То ли инопланетяне, то ли ангелы, то ли кто. Видно, упали к нам откуда-то с неба и остались.

Такое у нас было одно село в Карпатах, ну такое нищее, особенно после того, как Советы пришли.

А один вуйко Васыль – вуйко – это дядька по-гуцульски – совсем простой, но страшно мудрый, вдруг всем стал говорить:

– Знаете что, люды, я тут сон один видел, что надо воду нашу из потичка (то есть из ручья) пить – и станем мы богатые. Еще снилось, что будут ехать к нам издалека паломники и везти сюда гроши. И снилось мне это все накануне праздника, поэтому точно все сбудется. Вот увидите. Вы, главное, воду пейте. И увидите.

Односельчане в ответ:

– Га-гага!!!

Смеялись, говорили, что он блаженный. А потом становились серьезными и угрожали тому дядьке:

– Ты нам, Васыль, зубы не заговаривай и водой не заливай. Крест где? Куда крест дел? Крест отдай. Мы хоть зерно для посева на этот крест выменяем.

А вуйко Васыль, тот свое:

– Пейте воду, и все!

Ну чуть не прибили его, этого дядьку Васыля. И пришлось ему признаться. Но он что сделал, какой умница был изобретательный. Он к каждому главе семейства пришел, поклонился и каждому – каждому! – сказал:

– Только вам говорю, тайну открываю, потому что вы самый умный у нас в селе.

И потом уже под дружескую горивóчку (то есть гуцульскую самодельную горилку) открывал тайну серебряного креста.

А началось все с пожара. Люди в этом селе очень бедствовали. И беда одна же не таскается по миру. Обязательно тянет за собой еще. И притянула. Сгорела ночью сельская церковь. Это обычное дело в те часы: церковь деревянная, свечи кругом горят, бабушка, что там дежурила, задремала, недосмотрела. Ну и зажглось одно от другого, одно от другого, пополз огонь, стал лизать стены, иконы. Люди сбежались, бабушку вытащили, конечно, но уже такой был пожар, что нечего там было заливать. Тем более воды было мало, потичóк (ручеек) там в селе был совсем слабенький и мелкий, что долго воду надо было набирать, а речка совсем далеко. Только один не испугался, тот самый вуйко Васыль. Он влез в пожарище и вынес оттуда большой серебряный крест. Местная громада на этот крест да и на церковь когда-то деньги собирала. Но коммунисты их то ли выслали куда-то, то ли расстреляли вообще, объявив бандеровцами за то, что они урожай своего села хотели сохранить и овец не отдавали. Этот вуйко Васыль вынес крест и в суматохе спрятал куда-то. Понятное дело, что закопал. И не для себя, не для своих детей или внуков. А для всех. А вот где? Он закопал крест… в струмок. То есть в тот самый потичóк – ручеек. И со временем был этот ручеек переименован в буркут. То есть в минеральный источник. Ну не то чтобы действительно минеральный. Вода в горах, конечно, кристально чистая и действительно полна живительной силы. Но буркут этот еще и серебром обогатился. И все односельчане того самого вуйка Васыля перестали болеть. А если и болели, то быстро выздоравливали. Стали крепкие, выносливые. И пошла слава про то село и про святой источник. И начали приезжать туда люди, лечиться. И останавливались по хатам у людей, и платили им деньги, и везли доселе еду невиданную – цукерочки в бумажечках, сахарок кубиками, колбасу, большие яблоки и помидоры. В горах тогда совсем не знали помидоры. Разное знали – ягоды – черника, земляника, ежевика и малина дикая, – яблочки-дички маленькие, да и то если в долине, но помидоры – нет.

Короче, сейчас это одно из самых богатых мест в Карпатах. Санатории, дома отдыха, частные пансионаты.

Но в селе есть негласный закон: тропинка к основанию потичка завалена. Хода туда нет. Есть тайная дорожка, и знают ее только несколько стариков. И не дай боже там копать, не дай боже.

И я вот сейчас думаю, а как он догадался, тот вуйко Васыль, что крест надо не продать, не в своем огороде или просто в лесу густом, а в струмок закопать?

Человек со звезды?..

Глава седьмая

Линка

Моя дочь Лина задумала вдруг родиться в самое неудобное для жизни время. Тяжелое время наступило – оно пришло уже усталым, надоевшим, занудливым, лживым, преступным. Уже никто у нас не ждал. У нас был мальчик Д., была собака Ч., была кошка Л. В. с котятами. А Линка подумала, как это? А я? И поняла, что как раз ее и не хватает в нашей компании. Она решила родиться. И не просто родиться ей вздумалось именно в это время, а чтобы все запомнили. Через срочное кесарево сечение. Причем чтобы поздним вечером. И чтобы вокруг экстремальное шоу: веерное отключение света, сломанный больничный генератор, уставший заглохший аппарат по вентиляции легких. Молодец девочка, уж подгадала так подгадала. Из больницы на то время как раз поудирали или были уволены все санитары – зарплаты не платили, лифт не работал. И меня из операционной с трубкой в легких несли с третьего на второй этаж в реанимационное отделение мой муж и его водитель. Прямо в своих куртках. Как на фронте, не дай боже. Рядом с носилками с одной стороны бежали доктор Василий Кондратич, который поддерживал мою башку, и Саша-реаниматолог, который лупил меня по щекам, дергал за кружева рубашки и орал:

– Марианна Борисовна, дышите… да дышите же, черт! А то я вас прибью сейчас здесь, я вас прикончу сейчас на фиг!

С другой стороны бежала его жена врач-акушер Лариса и тоже кричала пронзительно:

– Дышите, вашу мать, умоляю, Борисовна моя дорогая, да дыши же, зараза! Слушай меня и дыши, я сказала!

За носилками неслась как раз та самая моя мать, которую упоминали все окружающие, неслась в пальто, а за ней операционная медсестра. Довольно пожилая солидная дама в белом халате и маске кричала моей маме:

– Нельзя, Нина Никифоровна! Что ж вы делаете?! Снимите немедленно ваше пальто на фиг (только другое слово)! Наденьте халат немедленно и бахилы!

И ведь что мама моя сказала потом, что ах, какие же они, вся эта операционная бригада, какие же великие, благородные и самоотверженные. В такой критической ситуации – ты только подумай! – эти возвышенные люди не забывали называть нас всех по имени-отчеству.

А следом за мамой бежала мама водителя моего мужа, уж что она говорила, история умалчивает, она несла мисочку с творогом и на бегу размешивала в ней ложечкой творог со сметаной. Потому что у моего мужа была язва, она обострилась во время моей операции. И ему надо было заесть боль.

Впереди процессии бежала операционная медсестра Виолетта Федоровна с фонариком.

Словом, спускались празднично, шумно, по-цыгански, с песнями и плясками. А реанимация в свою очередь, принимая тело (мое), гадала, выживу – не выживу.

Саша с Ларисой, чуть отдохнув, примчались наутро и выглядели вряд ли лучше меня, серой и уставшей. Доктор мой дорогой Василий Кондратич вообще никуда не уходил и ни минуты не спал. Он все время стоял надо мной, покачиваясь, держал за руку, мерил мне пульс и приговаривал: «Так-так-таак…» А моя девица в это время внимательно и сурово водила взглядом за медсестрами, прямо как-то не по себе – признавалась медсестра Вера, – смотрит взыскательно, ну чисто инспектор, я трижды руки обрабатываю под ее взглядом.

Пока меня вытаскивали с того света в реанимации, весь медперсонал бегал знакомиться с новорожденной, девочка тянула шею, чтобы рассмотреть гостя получше. Барышню нарекли «мисс роддом».

Был у меня, любопытной, шанс узнать, что там дальше, за чертой. Когда вдруг погас свет, и отключился аппарат, и кто-то, по рассказам болтливых медсестер, закричал:

– Она не дышит!

А через какое-то время:

– Уходит!

Я в это время уже погрузилась в такой нежный мягкий теплый покой, такую первозданную ласковую темноту, что мне совсем не хотелось оттуда выбираться. И вот-вот я должна была увидеть зовущий яркий свет и тот самый тоннель, но кто-то встряхнул меня и заорал:

– Дыши!

Я очнулась. Открыла глаза. А там свечи кругом. Тихо. Скорбно. Торжественно. Думаю: тааак…

Вдруг шепот чей-то:

– Слава богу!

Думаю: тааак!

Ну потом уже все стало понятно, мучительно, больно и не так интересно. А спустя какое-то время, уже гуляя с коляской в парке, я сверяла впечатления с одной приятельницей, которая тоже попала в похожую историю. И почувствовала она абсолютно то же, что и я: ласковое тепло и покой. И там ей было так же хорошо. И встречали ее там милые люди. И даже поболтали они о всяком. И она думала, что надо же как-то передать родным, оставшимся там, что и тут есть жизнь, и тепло, и, главное, любовь. Тот же самоотверженный Саша, реаниматолог, вытащил ее, как и меня, как многих других, обратно на свет божий. При этом растирая занемевшее усталое лицо ладонями, всем рассказывал, что такие вот случаи отнимают пять лет земной жизни. И уточнял:

– У врача.

Приятельница моя после своего возвращения-воскресения еще долгое время была милой, нежной, со всеми говорила ласково и приветливо. Уже потом позже стала, как обычно, огрызаться, хамить и материться. Но вот еще что – она какое-то время даже перестала носить очки, потому что зрение восстановилось. И легко она ходила по земле, ничего не болело, не беспокоило. И все видела и чувствовала по-другому. А потом постепенно, как она сказала, «очеловечилась». И все вернулось – близорукость, и боли в суставах, и перепады настроения, и алчность, и зависть, и ревность, и обжорство.

А Конан Дойл сказал однажды своей жене, что когда он уйдет, то обязательно подаст ей знак. Чтобы она за него не волновалась и о нем не плакала.

И что? Подал. Правда. Он дал знак. Через медиума. И сообщил при этом такие подробности, которые знала только жена Конан Дойла, после чего между ними с помощью этой самой женщины-медиума и установилась долгая связь. И Конан Дойл даже много надиктовал о том, как там. Пока его, видимо, не забрали для каких-то других важных дел…

Книжка даже обо всем этом есть. Я читала…

Тут на крыше ночью, хоть и мирным летом, а немного страшно размышлять об этом… Ой, почти стихи получились.

Интересно, что делает сейчас мой младший ребенок? Читает, наверное.

Как-то она, уже довольно взрослая девочка, наверное лет пятнадцать ей было, должна была вернуться из «Артека». Я все думала, что ей подарить к приезду. Мои родители всегда мне делали сюрпризы, когда я откуда-то приезжала. И я решила подарить ребенку комнату. Она до пятнадцати лет жила в комнате, где до нее жил ее брат. А потом, когда он уехал учиться, уступил ее своей младшей сестре. На стенах висели постеры, в разных углах комнаты были прицеплены дартс, чтобы швырять туда дротики, тренировать меткость. Да и книги были соответствующие. Словом, за несколько дней до встречи я вдруг поняла, что девочке нужно сейчас больше всего – свой мир, свое пространство, где ей будет уютно, где она будет чувствовать себя защищенной.

Короче, мы работали день и ночь. Мы купили ей светло-серую мебель, специально для девушки. И как раз к ее приезду комната была готова. Рано утром мы раскладывали в шкафах Линкины вещички и книги. Устанавливали компьютер и вешали гардины.

Она вошла в дом ужасно уставшая – шутка ли, из «Артека» ехать на запад Украины автобусом. Позавтракала. Пошла в душ. Мы только переглядывались, когда же она поднимется в свою комнату, когда же. И какая будет реакция.

Наконец, подбирая полы махрового халата, ребенок, сонный, разморенный, потопал наверх. Мы на цыпочках кинулись за ней.

– Аааааа… – тоненько протянула она.

– Тебе нравится?! – хором спросили мы. – Нравится?

Девочка прижала кулачки к щекам.

– Оооочинь. Очинь-очинь-ооочинь, – как птичка, звонко-напевно, повторяла она совсем как маленькая.

Вечером, когда она отдохнула, когда она рассмотрела свою комнату, куда позвала подружек и принимала их у себя уже как взрослая, с накрытым к чаю маленьким кофейным столиком, когда пришло время идти спать опять, она вдруг спросила:

– А это… мам, а где мои куклы?

Мы успокоили ее, ответив, что где-то они в какой-нибудь из коробок. Что мы все ненужные вещи сложили в коробки, заклеили и сложили на чердак.

Потом вопрос забылся и уже где-то через месяц Линка, пятнадцатилетняя Линка, опять вдруг спросила:

– Так где мои куклы?

Мы опять не особо встревожились и что-то ответили такое, лишь бы отговориться, мол, да есть они, есть.

– Где? Мои? Куклы? – вышла однажды она из своей комнаты. Несчастная, с красными щеками и лихорадочно блестевшими глазами. Заболевала тяжелым гриппом. Температура повышалась. Дошла до сорока. Неотложки приезжали весь вечер, делали уколы, температура не падала. Мы беспокоились. Не до кукол было. Не до кукол. Опять забылось.

Когда, уже выздоровев, Линка вдруг опять спросила о куклах, мы наконец поняли: о куклах она спрашивала в такие моменты своей жизни, когда или была счастлива, или ей было по-настоящему плохо, больно, тоскливо.

Тут как-то в очередной раз ее веселые подружки то ли обманули, то ли проигнорировали ее, то ли злобно посплетничали о ней, как это принято в кругу, где дружат более чем две подружки. Ребенок расстроилась и опять спросила:

– Родители! В конце концов, где же мои куклы?

И мы, чтобы ее утешить, кинулись искать по-настоящему. Перерыли все коробки на чердаке, все ящики в старых шкафах. Кукол не было.

– А помнишь, ты сказала, что она уже не играет в куклы, зачем ей они нужны, помнишь? – попытался свалить на меня исчезновение кукол муж Кузьмич.

– Я сказала? – растерялась я. – Да, наверное, я сказала.

– И мы, наверное, раздали кукол девочкам соседским. Марине. Юле.

– Мы отдали, да?

– Вы отдали моих кукол?! – Линка чуть не плакала. – Вы отдали моих кукол чужим девочкам?!

Я не нашлась что ответить. В той суматохе и спешке, когда мы почти не спали, делая ремонт и перестановку в ее комнате, даже не помнила, куда мы действительно их дели. Может быть, вообще выбросили?

– Они ведь живые! – закричала Линка. – Они же были мои живые подруги! Мы же разговаривали. Они все мои секреты знали! Как вы могли их выгнать?!

Что говорить. Даже я помнила, какое было платье, какая прическа у каждой куклы. Да что там – я лица помнила. Тысячу раз собирала их по вечерам, потому что девица моя уваливалась спать, не убрав свой табор с ковра. А Резо Габриадзе за чаепитием в Одессе сказал однажды Лине, что куклам можно доверять. Они – твое продолжение. Они правдивые люди. Главное – не складывать их в шкаф надолго, надо с ними играть.

Честно говоря, я и сейчас испытываю ужас, оторопь и растерянность: как я могла, как же я могла отдать так легко ее подруг. Лохматых, потрепанных, бывалых, таких верных слушательниц и сопереживательниц, молчаливых ее подружек с глуповатыми размалеванными лицами и живыми честными душами.

И поскольку я не помню, кому мы давали этих кукол, я продолжаю их искать, надеясь в каком-нибудь ящике или коробке обнаружить краешек платья или нейлоновый клок обесцвеченных волос с яркими бантами.

Хорошо хоть ее медведя никому не подарили – вот было бы крику! Как-то Линка, тогда ей было около трех лет, сидела в своем складном модуле: стульчик, высокий столик, не вылезти оттуда, не выкарабкаться. Мы с друзьями суетились, накрывая на стол. Бегали туда-сюда, а ребенок сидела тихо в обнимку с медведем в штанах, подперев горестно щеку ладошкой. Сидела и внимательно, и печально наблюдала за нами довольно скептически и по-взрослому.

– Что с тобой, Линка? – спросила гостья.

– Я стьядаю. – Не поворачивая головы, все так же сидя в своей горестной позе.

– Почему?! – Тут мы все оглянулись и как будто впервые увидели нашу маленькую страдалицу.

– Потому что я голодная. (Патамуста я гайодина.)

– Что же ты молчишь? – Я в отчаянии кинулась что-то накладывать ей в тарелочки. – Почему не скажешь?

– А что тут вам скажешь… – отмахнулась ребенок и, заглянув в лицо медведю в штанах, спросила у него: – Правда, Миша?

Думаю, она что-то услышала в ответ от Миши в наш адрес, что-то смешное и ехидное услышала от медведя в штанах, потому что усмехнулась, кивнула и принялась за еду.

Конечно, моя и моего мужа вина в том, что ребенок у нас получился талантливый и эти таланты в ней мы развивали. Она без конца получала дипломы за первые места то в одном, то в другом соревновании на «кто лучше споет», «кто лучше станцует», «кто лучше напишет», «кто лучше продекламирует». Единственный конкурс, куда мы ее не пускали – это дикие, ужасные, преступные конкурсы «мини-мисс». Об этом может быть вообще отдельный разговор, и не на страницах этой, надеюсь, спокойной и мирной книжки. Девочку нашу постоянно посылали в областной центр детского творчества как победителя одного тура – на следующий тур. И когда мне об этом сообщали, я погружалась в такое уныние, как будто завтра надо идти выдирать зуб. И если зуб выдрал, и все, то конкурс обычно тянулся больше двенадцати часов, и ты, уважаемый и уже далеко не юный человек, переживал из-за отношения организаторов к твоему ребенку, к другим детям. Особенно к тем, кто прибыл издалека и без родителей.

Вызывали к девяти – зарегистрироваться. Ребенок вставал раньше всех и объявлял построение. И мы дисциплинированно строились и садились в машину. В такую рань, все время говорила я, ну зачем так рано ехать. Но глаза будущего лауреата наливались слезами, и мы обреченно ехали. Ладно, мы ехали своей машиной и всего-то минут тридцать, если не было пробок. А другие участники добирались из горных сел, ехали автобусом по два-три часа. Детей поднимали в четыре-пять часов утра. Ровно в девять сонные и успевшие проголодаться дети уже торчали в гардеробе. Целый час под ворчанье таких же, как мы, родителей они бродили по фойе дома творчества, где не было и намека на какой-нибудь буфет. К десяти подтягивались организаторы и садились регистрировать участников. Анкеты были такие подробные, как будто детям надо устраиваться на какой-нибудь сверхсекретный завод.

Потом на двери вывешивалась программа и выяснялось, что конкурс закончится примерно часов в восемь вечера. А старшая возрастная группа, в которую входила наша дочь, выступала только в четыре часа.

Прорепетировать у микрофона – нельзя. При этом ансамбль областного Дома творчества почему-то на глазах у гостей и участников конкурса, сидящих в зале, репетирует церемонию открытия, которую через пятнадцать минут показывает опять, но уже в парадных костюмах.

Затем начинается сам конкурс. Областное начальство, выступавшее в церемонии открытия, тихонько уносит ноги. В зрительном зале миграция: одни выходят, другие заходят, бродят участники, которым еще не скоро, сидят мрачные родители. Через два часа жюри уходят перекусить. В фойе вкусно пахнет. Ждем долго. Жюри, величественные и сытые, возвращаются вместо объявленного перерыва в двадцать минут через час.

В зале сидеть невозможно, надоело.

В фойе нет стульев. Я сажусь на подоконник и читаю.

– Женщина, слезьте с окна, – какой-то суровый дядя, работник Дома творчества.

– А где я буду сидеть?

– Идите в зал.

– Я не хочу в зал, мне надоело. Звук нестерпимо громкий, пошлость зашкаливает, люди бродят по залу.

– Слезьте с подоконника.

– Поставьте стулья.

– Слезьте с подоконника.

– Поставьте стулья.

– Сейчас сюда завоблоно приедет. Слезьте.

– Вот и хорошо, что приедет. Я попрошу у него стул.

Дядя уходит и через минуту возвращается с местным ополчением: две суровые дамы. Я тоже подготовилась: повесила себе на воротничок удостоверение известного в Украине периодического издания.

Троица подошла, прочитала, ушла. Через секунду дядя принес стул. Один. Я подозвала учительницу из Путилы – отдаленного от Черновцов горного районного центра, – уставшую, голодную, измученную, и предложила сесть. Она с благодарностью села, а я опять полезла на подоконник. Дяденька вздохнул – неплохой человек оказался, – принес еще пару стульев. Так я посадила отдыхать человек десять. Затем воспитатели, учителя и родители «артистов», проследив дяденькин маршрут, сами натаскали себе и своим детям стульев. Сидеть стало веселей.

Прошло еще два часа, запахло вкусным, члены жюри вышли из зала и направились в отведенный кабинет на обед. Обедали довольно долго, вернулись в зал через час расслабленные и сонные.

Конкурс продолжился. Постылые песни, стихи, танцы. Шло своим чередом. Как только Лина выступила, мы, не ожидая результата, сели в машину и уехали домой. Где я и написала этот текст. Двадцать первый век. Областной Дом детского творчества. Детский праздник под названием «Совок».

Глава восьмая

Как мы провели субботу

Сейчас ребенок уже взрослая, ей девятнадцать на тот момент, когда я пишу эту главу. Для нас абсолютно естественно, что она встает ежедневно в пять утра, что она учится хорошо, что она перфекционистка и у нее стальная воля. А ведь это же не совсем нормально. Как так получилось, что у нас, разболтанных, легкомысленных и непоследовательных, получился такой дисциплинированный ребенок. Не понимаю.

Вот и недавно.

Вся ее группа получила задание по какому-то предмету на факультете журналистики посетить краеведческий музей и написать эссе. При этом надо было в знак доказательства посещения предъявить билет в этот музей. Некоторые Линкины, как у нас говорят об однокурсницах, колежанки добыли билеты у туристов прямо у входа в музеи и побежали домой, копаться в Интернете и списывать оттуда концентрированную информацию для эссе.

– Не-ет уж, – сказала Линка, – я пойду в музей. Я пойду в музей в выходной день. И напишу эссе «Как я провела субботу».

– Ну молодец, – гордясь ребенком, сказали мы, – сходи, конечно.

– Что значит «сходи»?! А вы? Вы что, не хотите культурно провести субботу?

Пришлось согласиться. Мы же родители и должны соответствовать.

И вот – как мы провели субботу.

Во-первых, мы ее действительно провели. Она-то думала – суббота, – мы, как обычно, все уляжемся у телевизора или усядемся у компьютера, и время быстренько просочится сквозь нашу дрему или пустую болтовню. А вот и нет, решили мы. А когда мы говорим: «А вот и нет» – то…

Вот если бы кто-то держал меня под контролем и требовал, мол, немедленно вернись к главному. А то я всю жизнь норовлю уйти куда-нибудь в сторонку, отвлечься на бегущего по своим делам дедушку или, того веселей, кота, свернуть в переулок, забыть, куда шла, и разглядывать прохожих, дома, деревья, и вдруг упираться взглядом в барельефы на фронтонах – в фантастических бородатых лохматых дяденек с распахнутыми ртами и голеньких, еле прикрытых озябших мраморных дамочек.

Словом, так.

– Я беру вас с собой в музей, – заявила дочка Лина тоном, не терпящим возражений. – В краеведческий музей.

– Тогда и в художественный, – склочно стала качать я свои права.

– Тогда и в ресторан на тыквенный суп, – заявил наш отец, – и блинчики с семгой.

– Только после музея! – строго ответила Лина.

– Да-да-да, – с готовностью закивали мы головами.

Мы ехали мимо Соборной площади, и вдруг я обнаружила, что избушка Деда Мороза, в которую все зимние каникулы стояла очередь детей с родителями и без – боже мой, как же люди хотят чудес! (за восемь долларов), – чтобы войти, встретиться с Дедушкой и робко прошептать желание сокровенное на ухо, все еще стоит в центре площади, не разобрана.

Я помню, что маленькой тоже билась в руках родных, сильно хотела в очередь за чудом. Я ведь всегда пользуюсь моментом, чтобы выпросить, выцыганить у мироздания что-нибудь полезное для себя, друзей и окружающих меня людей, ну недаром же я карабкаюсь на крышу дважды, а то и трижды в год. Но тогда, помню, я хотела на самом деле посмотреть, как там все устроено, каков этот мошенник с виду, спрятан ли у ног его радиатор (шутка ли сидеть целый день в ледяном практически доме), но меня сманили теплым зовущим светом книжного магазина через дорогу от избушки Деда Мороза, где и были исполнены почти все мои сокровенные желания. Причем исполнены моей старшей сестрой.

Мы зовем ее Шуня. Потому что она – Лина и моя дочь – Лина. И когда я зову: «Линочка!», отзываются – а! – обе. Неудобно. Ой! Ну что меня заносит, ну прямо хоть привязывай меня к первому абзацу, и все тут. Ну ладно, короче, ехали мы в музей мимо Соборной, и я глядь – домик стоит еще, а уже февраль. И говорю:

– О, а избушка-то Дедушки Мороза все еще стоит! Ее не разбирает никто. Почему?

– Так обрабатывается же информация, – откликается Кузьмич из-за руля. – Составляется план. Пишется письмо намерений. По исполнению заявленных желаний, – авторитетно заявляет он, муж, повелитель мой, защитник, жизнь, глава моя. В заботах обо мне он трудится на суше и на море, не спит ночами в шторм, выносит стужу. Ииииих, опять занесло! Это уже из Вильяма нашего, да. Ну говорю же, следить за мной надо, ну!

Сначала мы пошли в художественный музей.

Когда-то, в 1900 году, венскому архитектору Губерту Гесснеру заказали проект здания сберегательных касс. Не театр, заметьте, не летнюю резиденцию императора, а всего лишь здание Дирекции сберегательных касс. Ну что может быть скучнее. Но Губерт, симпатичный усатый господин в аккуратном крахмальном воротничке и дорогом галстуке, подумал, ага, сейчас! И кааак размахнулся, да кааак намечтал и напроектировал, что посреди города Ч. вдруг вырос этот восхитительный нарядный дворец. А все стали ему говорить: «Ну Гууууберт, да вы же талант, друг мой. Губерт, слушайте, даже не ожидали такого от вас». А многие, как и полагается в человеческой стае работников искусства и архитектуры, стали завидовать, исходить ядом, кривить губы и говорить, закатывая глаза:

– А вот мне – не нравится!

Ну, знаете ли, господа, нравится вам или не нравится, но здание признанного архитектора Гесснера украшает город вот уже более века и так же поражает воображение, вызывает оторопь и зависть у некоторых архитекторов. И в каком бы настроении ты ни вошел в это волшебное место доброй силы и мудрой красоты, оттуда выходишь счастливым и окрыленным.

Мне много что помнится и нравится в художественном музее. Но больше всего – роспись на потолке, два портрета художницы Одарки Киселицы, две гигантские композиции народного художника «Иерусалим» и «Страшный суд», одна чарующая вышитая девичья сорочка и две иконы. Но об этом чуть ниже.

На фасаде здания гигантское майоликовое панно. Там – 12 мифологических фигур. Есть дамы, есть господа. Каждая фигура символизирует провинции Австро-Венгерской империи, в которую какое-то время входил мой город. Но на прекрасной пышной груди одной из самых хорошеньких женщин – исторический герб Буковины (и знали же, где разместить – на самом привлекательном месте): голова могучего черного тура на красно-синем фоне и звезды с обеих сторон туровой головы. Над входом в музей – скульптуры орлов, а на карнизе – статуя богини Афродиты, чьей любовной власти и весеннему обаянию подчинялись и боги, и люди, кроме, конечно, как водится, некоторых злобных завистниц, Афины, Артемиды и Гестии. И с другой стороны карниза – статуя Деметры, богини плодородия, земледелия и покровительница чародеев. Так что чудес можно ожидать прямо у порога музея.

Мы вошли, поднялись по ступеням на второй этаж, я поставила своих в центре зала на втором этаже и говорю:

– А теперь посмотрите наверх!

Ахнула дочка, улыбнулся Кузьмич, уже шапочно знакомый с росписью украинского художника Николая Ивасюка на потолке. Задираешь голову и видишь в проеме, объединяющем второй и третий этажи, нежную роспись на полотне, веселые легконогие беспечные женщины отплясывают в кругу с розовощекими толстенькими амурчиками: лай-ля-ля! лай-ля-ля!

Не счесть чудес в музее: буковинские народные образы, иконы на стекле, буковинские народные ковры, гуцульские писанки, иконы, старопечатные книги и еще много красивого древнего вневременного.

Ну а теперь о тех самых любимых моих работах.

Во-первых, огромное полотно «Страшный суд», где подробно вырисованы детали, как, кого конкретно и за что будут мучить во время Страшного суда. Милый-милый безымянный народный художник, он свел счеты со всеми, с кем не ладил, с кем ссорился, с теми, кто не давал в долг или не оделял его, такого талантливого, вниманием: и мельник, и шинкарь, и портной, и скорняк, и… девушки легкого поведения, и другие односельчане. Ну, остальные как положено – по канонам: преступники, лжецы и прочие.

Дальше – потемневшая от времени икона моей любимой святой Макрины, где она, такая живая стройная красавица, которая ушла в монастырь навсегда, потому что решила, что замуж не пойдет после смерти любимого. И за целомудрие свое и верность была наделена чудом врачевания. Потом еще одна – великомученица Варвара. Кому только не покровительствует она – и пилигримам, и ракетчикам, и ремесленникам. Она отводит молнию и бури, охраняет сон мирно спящих детей.

Такие они, эти девочки! Читала о святых этих женщинах, и о каждой – будь то Макрина, Мария, Варвара, Анна, Елена, Ксения – везде написано, что красоты они были необыкновенной. А что? Ведь красота – подарок божественный. А то однажды говорит нам бабушка одна воцерковленная, мол, красота женщины – это искушение.

Ну вот опять завихриваюсь… Все, молчу, дальше пошли.

А еще я всегда навещаю два портрета художницы Одарки Киселицы «Мрійник», то есть мечтатель, и «Оксана», двух лучезарных румяных веснушчатых деток. И в этот раз мы опять рассматривали мечтателя и его, скорей всего, сестричку, дети явно похожи вздернутыми носиками и ясным, немного напряженным взглядом. Мысль пришла нам обеим одновременно: портреты написаны в 1955 году. А где они сейчас, эти дети. Как они росли, где учились, о чем мечтали, кем стали, как сложились их судьбы. Вот интересно узнать.

А на третьем этаже я всегда подхожу к витрине, где экспонируется восхитительная тонкая девичья сорочка, вся в мережках и нежных в два миллиметра тонюсеньких складочках, вышитая бисером. Я могу часами ее разглядывать, придумывать жизнь той, кто сорочку эту вышивал, для себя ли, для дочери, кому-то по заказу. И еще думала о той девушке, что сорочку эту в самые счастливые свои дни надевала. Боже мой, какая же красота говорящая, поющая, многоцветная, дивная, колдовская. Ни одно самое дорогое платье самого дорогого всемирно прославленного бренда с ней, бесценной, хранящей своим тоненьким полупрозрачным батистом теплый нежный свет девичьих плеч, не сравнится никогда. Ах, боже мой, ведь ничто так не говорит об ушедшем твоем собственном времени, как эта сорочка: тебе ее уже никогда не надеть, да хоть копию, да хоть какую, потому что для самых важных в мире вещей время приходит и быстро уходит. Надеть девичью сорочку и венок – ну два-три года в юности, а потом нельзя; прочесть «Три мушкетера» – ну в 12–14 лет, потом уже неинтересно; заплести косы – ну до двадцати лет, потом уже зрелище жалкое и пошлое. Как много шансов и возможностей дает нам юность и как беспечно мы тратим это очень короткое время на ерунду.

Если бы дочь и муж не утащили меня на улицу, так и стояла бы я, мечтала бы, грустила. А бдительные дежурные вызвали бы тихонько охранников, а те нащупывали бы уже свой газовый пистолетик, чтобы эта подозрительная, одетая в «шлафрок на вате и чепец», верней, в пуховик и дурацкую шляпу, не разбила витрину и не вытащила оттуда музейный экспонат, преданье так сказать, старины глубокой.

Так, я опять теряю контроль над собой, вот уже и Пушкин Александр Сергеевич откуда-то вынырнул.

Ах да, в этом музее я застряла еще на одной выставке – «Румынские дагерротипы и фотографии». Я сразу полюбила одну девочку с книгой и мальчика в костюмчике. Особенно мальчика. Девочка все-таки была постарше, красивая, уверенная, взгляд прямой и даже властный. Тем более с книгой. Книга придает человеку определенный статус. Вызывает уважение. А вот мальчик – такой червячок тепличный, несформированный, растерянный, лет семи-восьми. Представляю себе, как он всю неделю ждал, что после Пасхи его повезут фотографироваться. Всем сказал друзьям, продавцу в булочной похвастался, когда с няней ходили булок покупать, стекольщику и мойщику окон, что приходил выставлять зимние рамы и мыть окна перед праздниками. Ему маменька пообещали, если он будет слушаться няню, регулярно читать из греческого и считать правильно из арифметики.

И вот настал этот день наконец. Накануне его искупали тщательно, подняли рано, но он и так плохо спал, вскакивал, спрашивал, утро, няня, или еще нет, его подташнивало от волнения, маменька сказали, что ж ты бледен так, дружок, и мальчик испугался, что его не повезут фотографироваться из-за бледности, а фотография же навсегда. Мальчик поел каши через силу, его причесали, аккуратно разделив чубчик на пробор, одели его в рубашечку крахмальную с галстуком, взрослые длинные брюки, выглаженный сюртучок и башмаки, что только на экзамены в гимназию давали носить да на воскресные службы. И повезли мальчика в Бухарест. В экипаже было зябко, он боялся помять костюм и нарушить пробор, а по дороге все было такое интересное, красивое, цветущее. Шли женщины-крестьянки с огромными корзинами, поставленными на голову. Ехали всадники верхом и даже отряд военных прошел в мундирах и серых касках с ружьями. Няня ему говорила: не вертитесь, не трещите почем зря, лучше вон книжечку почитайте из французского про птичку. Наконец он вошел в студию, там все было как в лавке волшебника – и полутемно, и пахло химикатами, пылью. Мальчика повели в освещенный круг, велели стоять и не двигаться. Пришлось стоять долго в неудобной позе, уложив локоть на гипсовую подставку, покрытую тканью, уложенную складками. И потом мальчик жалел, что все так быстро прошло, что не все успел рассмотреть и теребил маму за рукав: маменька, когда поедем в следующий раз. А мама смеялась и отвечала, что уже когда будет жениться.

Через две недели прислали фотографию в рамке с именем фотографа и надписью «Бухарест», и мальчик рассматривал ее каждое утро и сверял с отражением в зеркале. Мечтал побыстрей жениться, чтобы ехать фотографироваться в Бухарест.

Как потом было? Как он жил? Сфотографировался ли он со своей юной невестой? На том же фоне – стена с лепниной, дерево в кадке, а рядом гипсовая колонна, покрытая тканью? Нет, ну как можно смириться с тем, что этих красивых людей – вот этого моего мальчика, восхитительной девочки с умными глазами, гладкого усатого господина в маленьких очках, прелестной дамы в шляпе с перьями, компании в маскарадных костюмах домино, младенцев в чепцах, в кружевных, с оборками платьицах и панталончиках на руках у дородных нянь – как можно смириться, поверить в то, что их давно нет в этом мире?

Мой муж выталкивал меня из этого зала в спину, приговаривая, что так я каждому, кто на фотографиях, буду придумывать причину жить вечно и мы ничего и никуда не успеем.

А потом мы пошли в краеведческий музей. Было уже три часа дня, но мы там были первые посетители. Больше всего мне там понравились… люди. Женщины, которые там работают. Как только мы появились на пороге первого зала, защелкали выключатели, зашуршали шаги, нам навстречу из всех залов с нескрываемой радостью выходили приятные, улыбчивые, немного смущенные прелестные женщины. И хотя в их обязанности входило всего лишь следить, чтобы мы ничего не украли, они с удовольствием бродили с нами по своим территориям, обращали внимание нашей дочки на особые экспонаты или детали, и даже в одном зале – «Комнате девочки-гимназистки», где в уголке примостился манекен в нарядном кремовом платьице – десять пуговок и десять петелек на спине, с воротником-стойкой и маленьким бантиком, с пышной юбочкой и рукавами-буфф, – в комнате, где стояла фисгармония и ломберный туалетный столик с миниатюрными шкафчиками для украшений и писем, Линке завели немецкую музыкальную шкатулку. И раздался волшебный, вопреки ожиданию не надтреснутый, а чистый звук. И наша дочь даже всплакнула от избытка чувств и впечатлений и сказала – умная девочка! – что это привет из прошлого, от той девочки, которая заводила эту шкатулку и танцевала под эту музыку в этом вот платье. И что эта вот музыка помнит ту девочку в кремовом платье и шлет от нее, оттуда, привет.

А потом нас повели в комнату императора Австро-Венгрии. И там, как и везде по всему музею, тоже стоял массивный сундук (как же привлекают меня такие сундуки своими тайнами) и подлинная кровать Франца-Иосифа с портретом его самого и резными вензелями повсюду. Эта кровать произвела неизгладимое впечатление на мужа моего Кузьмича. Она была призывно уютная, мягкая, покрытая красивым теплым одеялом, с тремя заботливо взбитыми как следует пышными подушками. Наш Кузьмич вообще большой любитель поспать, соснуть, вздремнуть где угодно, как только представляется хоть минутка. Наш Кузьмич, которого мы выдернули из-под одеяла в этот день слишком рано, кружил вокруг зовущей прилечь и соснуть постели и с завистью ныл:

– Какая кровать! Какая прекрасная кровать, ну ты подумай!

Он подбирался все ближе и ближе и вот-вот завалился бы туда, как бы невзначай бухнулся, возлег бы и захрапел, но мы и так пользовались незаслуженным вниманием прекрасных музейных женщин в шалях и вязаных теплых кофтах, поэтому быстро вытащили его из комнаты императора и пошли смотреть «корали». Да-да, так местные наши люди называют девичье украшение – коралловые бусы. И в тринадцать лет, как рассказала нам бойкая маленькая круглая веселая дама, каждая девочка должна была иметь хотя бы три нитки «коралив». И стоили они столько же, сколько корова. А уж та девушка, у которой была двадцать одна нитка, могла выбирать парня на вечорныцях и вручать ему бисерную ленточку-герданчик на шляпу: австрийский мелкий яркий бисер нанизывался на конский волос. И самые популярные юноши ходили с несколькими ленточками на шляпах.

– А той вон хлопец, – круглая веселая дама махнула себе за спину, где стоял манекен в гуцульской одежде, – так соби. Може, бидный, а може, не файный, чи не вмив гуляти (то есть некрасивый и не умел ловко танцевать), у него всего два герданчика на шляпе.

И еще дама сказала, что тут недавно были канадцы (канадцы часто заезжают в наши края), так воны – так сказала дама – вид заздрощив, сталы як парникови огирки! Мол, от зависти их лица стали цвета парниковых огурцов.

Мы бродили по бесконечным залам, знакомились и разговаривали с прекрасными интеллигентными музейными женщинами. Вот честно скажу – везде в музеях дежурят бабушки: они или спят на своих стульчиках, или ворчат, мол, ходют тут, ходют. А наши – ну такие милые и приветливые, хоть бери да на базе нашего музея открывай курсы музейных хранителей. Лестницы то вели нас резко вверх, то заворачивали за угол и чуть-чуть приподымали нас на три-четыре ступеньки, и там оказывалась потайная дверь в еще один зал, и в нем новые, и такие древние, и такие вечные чудеса.

– Чего бы вы хотели больше всего? – спросила я женщину с пышной седой шевелюрой и ликующим радостным взглядом, которая порадовала и удивила мою дочь музыкальной шкатулкой. – Чего бы вы хотели больше всего? – спросила я, предполагая, что ее личное сокровенное желание я прочту как-нибудь на крыше, когда полетят очередные Персеиды.

– Я бы хотела… Мы бы все хотели, чтобы в музее нашем было тепло. А то Господин Буфет мерзнет, – женщина погладила старинную горку с посудой и хрусталем, – рояль от перепада температур может погибнуть, наряды на манекенах – отсыреть, уникальный паркет испортится, картины потеряют свои первозданные краски… Нам нужен хороший ремонт и тепло.

И ничего, ничего она не загадала для себя лично, эта прекрасная музейная дама.

Потом мы зашли в соседний ресторанчик поесть тыквенного супу и блинчиков с семгой. Линка, переполненная впечатлениями, от еды отказалась, но попросила глинтвейна, чтобы согреться. Я широко отвела бумажник мужа и кошелечек дочери, по-купечески объявила: «Я приглашаю» – и рассчиталась за наш обед сама.

Когда мы вышли из ресторана, наш сонный Кузьмич сказал:

– Мамочка, спасибо за обед.

И тут же сбоку мне на плечо навалилась моя интеллигентная дочь-красавица и, одухотворенная, вдохновленная встречей с вечным и прекрасным, радостно брякнула:

– Мамчка, спсиба за бухло!

Так с хохотом мы ввалились домой и позвонили по скайпу друзьям, мол, мы выгуливали дочку по музеям, а вы как провели субботу?

– Я шломала жуб, – призналась Наташка.

– Как?! – ужаснулись мы.

– Понимаете, было так: мы смотрели телевизор, мне надоело, я хотела переключить, Гриша не хотел, и я укусила Гришу за плечо.

В следующее воскресенье мы поедем в Хотинскую крепость: там картинная галерея, там краеведческий музей и там полно тайн, секретов и, главное, тоже много умных, любящих свое дело людей. Позвали Наташку и Гришу с собой, чтобы зубы не ломали.

Вот такие подарки нам делает наша девочка.

А недавно она ехала в маршрутке из университета. Рядом с ней плюхнулся какой-то смуглый господинчик, как оказалось, студент-араб из нашей медицинской академии. Он мрачно бубнил по-английски в свой айфон:

– Здесь все плохо, на улицах грязно, нашей еды нет, люди агрессивные, одежда плохая, вместо пальто носят флаги, девушки доступные, но уродливые, везде очереди и митинги.

Потом он перешел на описание своей группы в медицинской академии, перемыл косточки преподавателям. Противно тоненько хихикал, пахло от него омерзительными сладкими духами.

Линка слушала весь его гадостный монолог, сцепив зубы, молчала. Наконец автобус остановился. Линка, сидевшая у окна, собралась вставать и довольно сурово обратилась по-английски:

– Не могли бы вы меня выпустить, тошнит меня от ваших духов.

Неуемный сосед-говорун помолчал, посопел, но, почти не смутившись, тут же еще активней стал лопотать, но уже на арабском. Он даже не привстал, только провернулся на пятой точке в сторону и перенес ноги в проход, чтобы выпустить девочку.

– Шукран, – сказала, выбравшись в проход, Линка по-арабски (летом ее двоюродная сестричка-арабистка от нечего делать научила нескольким арабским словам, «шу́кран» значит «спасибо») и, поглядев на мальчонку сверху вниз, попрощалась:

– Мэаассаляма.

Арабский студент крякнул, помычал и, не найдя аргументов в свою защиту, крикнул вслед моей дочери:

– Э! А! Ээээ… О! Слава Україні!

Иногда я думаю, кто из нас двоих серьезней, кто старше, кто, в конце концов, из нас – мать.

Со мной, конечно, точно что-то не так. В детстве я безумно хотела побыстрей стать взрослой. А сейчас мечтаю вернуться в детство и там жить в свое удовольствие. Ух, как бы я слушалась родителей, а главное, как иронично бы относилась к несправедливым замечаниям учителей. И писать свои рассказы начала бы гораздо раньше.

А вот девочка наша, ребенок Л., уже заранее предвидела тяготы взрослой жизни и лет в десять повторяла часто:

– Не хочу быть взрослой. Кому это надо? Столько лишних движений. Какие-то заявления, квитанции, дурацкие удостоверения, налоги, взносы, голосования – это ведь ужас какой-то. Тебе человек совсем не нравится, а ты ему кланяйся. Он вообще, может, террорист, а ты руку ему пожимай. Диплодоки какие-то.

– Кто-то?

– Диплококи… Дипло…

– Дипломаты!

– А, ну да, дипломаты, да. Словом, время уходит на всякую ерунду. Не то что в детстве. «Тебя как зовут?» – «Маша». – «А тебя?» – «Лина». Да и все: мир, дружба, мороженое напополам.

В общем, уже в детстве ребенок Л. была серьезной, взрослой, практически состоявшейся личностью. И к замечаниям она относится более чем иронично, а из-за несправедливостей она не плачет, не унывает, а действует.

Это я сижу и кисну: летом мечтаю о зимнем тихом вечере, чтобы снежинки танцевали в свете фонаря. А зимой – чтобы сидеть июльским вечером на террасе и смотреть, как пылинки танцуют в луче солнца, пронизывающем плетеные мои кресла. Зимой ною, когда же весна наконец. И ворчу-ворчу, что мне бы скинуть лет эдак сто, вернуться в детство, я бы показала бы той воспитательнице в детском саду! Я бы ей все сказала! Я бы добилась ее увольнения. Я бы вообще перевернула бы всю систему образования с головы на ноги. Вернись я в детство.

И вот еще, почему я хотела бы в детство, если честно. Я хотела бы то самое ощущение чуда, как в Щелкунчике: предвкушение у закрытой белой двери в ту комнату, где поставили елку. Вот-вот ее откроют, эту дверь, и… В моем детстве в первый день каникул обязательно показывали балет «Щелкунчик». И это был символ счастья.

Моя коллега, переводчица Оля много лет водила французов в Большой театр в канун Нового года. И они каждый раз удивлялись: все французы приезжали в театр в русских мехах, все русские приходили в одинаковых искусственных французских шубах. Оля принимала французских туристов как раз на католическое Рождество. И всех водила на «Щелкунчика».

– Подумаешь, «Щелкунчик»! Я тебе сама могу все партии перетанцевать, – уныло прореагировала Оля на мои восторженные всхлипы: «Щелкунчик», Новый год, елка, чудо, счастье…

Да, для кого-то счастье, а для кого-то обычная работа.

А ребенок Л. говорит мне на это:

– Марусенька, не фантазируй. Лучше поставь перед собой конкретную задачу. И реши ее. И будет тебе счастье.

– Например? – уныло отзываюсь я.

– Мне остро необходимы желтые туфли!

Глава девятая

Сестра

И тут позвонила на мобильный Катька. Моя сестра Катя, Катюха. И совсем не удивилась, что я сижу на крыше и ловлю звезды в свою большую шляпу с подсолнухами. Она очень понятливая.

У Катюши умелые руки и отличный вкус. Всю жизнь она открывает в себе какие-то совсем новые таланты, о которых и не подозревала. А иногда даже этого не осознает.

Сейчас она работает в Домике. Так ласково называется Дом детского творчества в подмосковном поселке, который раньше был академгородком. Короче, там все распалось, институт, где работала сестра, известный на весь мир институт, тоже почил.

Моя сестра работала потом в разных местах и везде-везде была одной из самых лучших, самых талантливых, самых изобретательных и – что скрывать – самой красивой.

Катюша так моделирует и так прекрасно шьет, диву даешься – как элегантно, как изысканно, изобретательно и очень-очень аккуратно. Тут недавно прошел юбилей известного модельера. И на праздничный показ моя сестра сшила из русских платков жилеты, сумочки и даже шляпки и береты. На подиум в одном из московских Домов моделей в этих веселых, ярких нарядах вышли обычные, «не модельные» дети – сияющие, улыбчивые, немного смущенные и естественные. И тоненькие, и толстушки, и маленькие, и высокие, но такие нарядные, так непохожие на модельных плоских кривляк с пустыми глазами. У кого-то из детишек в застенчивой улыбке еще зубика не хватало, а то и двух, молочные выпали, а «взрослые» еще не выросли. Кто-то мило и смешно косолапил. А одна девочка с косичками, как у Пеппи Длинныйчулок, вообще шла подскоком, по-другому у нее не получалось, стрекоза такая. Это было так прекрасно, так необычно, радостно и свежо, что юбиляр помрачнел от зависти, чуть не сожрал собственную шляпу и официально объявил, что уходит из большой моды. И остается в маленькой. То есть будет придумывать наряды детям. Заело его. Во, Катя!

Словом, сейчас в моей сестре вдруг открылся новый талант: обнаружилось, что к ней тянутся дети. Всякие, разные. Верят беспрекословно. А раз доверяют, то слушают, а раз слушают – учатся. Да и Катька тоже всю душу при этом выкладывает.

Например, она придумала проект, как она говорит, крафтовый, где дети должны были что-то создавать из подручных материалов, попутно очищая от мусора окружающую среду. Для начала моя Катя обежала после новогодних корпоративов ближайшие рестораны и кафе. И добросердечные хозяева злачных мест, менеджеры и официанты, немного недоумевая, мол, приличная вроде дама, но собрали ей несколько ведер различных пробок от винных бутылок. Приволокла она эти ведра с пробками в Домик. И какой-то веселый мальчик семилетний, покачав головой, с некоторым каким-то даже уважением заметил:

– Ну вы и пьете, Катерина Борисовна.

Катька в ответ (моя порода!) только рассмеялась. И взялись они вместе из этих пробок делать всякие чудеса: кукол, зверушек, украшения, всякие полезные гаджеты для кухни – подставки, держалки и прочую красоту. Склеивали, скручивали проволочкой, а сверху обматывали туго цветными толстыми шерстяными нитками. Я просто удивляюсь, как Танька умеет разглядеть в непригодных вещах, засоряющих планету, их новую радостную и полезную жизнь.

Словом, к моей сестре в ее клуб потянулись дети. Она без разбору принимает всех. А поскольку наша планета до отказа набита всяким хламом, поэтому и нужно учить таких вот новых маленьких Танек и Ванек, чтобы они воспитывали и учили других – смотреть, видеть, создавать, давать новую жизнь старым вещам.

Катя ни с одним ребенком не сюсюкает. Как-то притащился к ней один человечек, хоть и маленький, но солидно-мрачный, ворчливый, зачем пришел – непонятно. Сидел и бормотал что-то на своем языке, такой раскосоглазый, широколицый. Видно, приехал в Россию недавно, по-русски почти не говорил, понимать-понимал, а говорил плохо. От этого, как потом признался сам, и был печален, в школе учиться тяжело, проблемы. Ничего он делать не хотел, ничего у него не получалось. Катюша присела рядом с ним и под тихую, спокойную беседу они вдвоем такую красивую штуку склеили специальным пистолетиком, который в сеть включается и горячим клеит, специальными ножичками подрезали, кисточками подкрасили. Сделали такую красивую, как он сказал, «вэшдь», что, правильно поняв его умоляющий взгляд, Катька отдала ему «штуку» домой, для мамы. На следующий день он пришел опять, заглянул в комнату, такой луноликий:

– Я пришела, – сообщил робко.

– Заходи, дорогой, садись, вон твое место, – улыбнулась моя сестра.

– А вы мена запоминал?

– Конечно, – кивнула Катя.

– Ну и как мене имя? – Голос ребенка дрогнул, видимо, он часто сталкивался с такой проблемой, когда учителя тыщу раз переспрашивали имя новичка.

– Ты – Азизбек.

Круглое личико мальчишки засияло, он победно поднял руку сжатым кулаком вверх – йес!!! – помнит. Эта учительница помнит его имя! Он протянул липкую от леденцов свою лапку и солидно представился:

– Азизбек Нурланбекович Гульбиддинов.

– Екатерина Борисовна Гончарова, – серьезно ответила мальчику Катька.

– Дааа, – вздохнул Азисбек Нурланбекович, – сложная у вас имья. Но я учить. Я сюда к вам всегда ходить. До старость.

Катька согласно кивнула.

И как она не устает возиться. То игрушки «валяет», то лобзиком вырезает. То какие-то мельчайшие густые кружева плетет, то гигантские кулисы шьет, такие, что специально ей поставили швейные машины в спортивном зале. Нигде в другом месте эти кулисы не помещаются. Даже не представляю, как она это делала.

Недавно Катя воссоздавала старинные костюмы, кропотливо и детально. В этих копиях было все: и вышивки, и прошвы, и тесьма, и аппликации, и нижние юбки. Ей специально принесли коллекционный костюм XIX века из ансамбля «Марий Эл», в котором танцевали национальный марийский танец «Возьмешь ли шапку, девушка?».

Да, так вот Катька мне позвонила, спросила, где я.

И я ответила:

– На крыше.

– Ну и правильно, – ответила Катюха и замолчала.

– Сижу, – ответила я.

– Ну и правильно, – опять ответила Катя и молчит.

– Жду.

– Ну и правильно, – опять соглашается Катюха. Вот терпение у нее – как у пограничника с собакой. В дозоре. Молчит и ждет. И ведь знает, что я все сейчас ей выложу.

– Скоро полетят Персеиды. Буду загадывать желания. Что тебе загадать?

– То же, что и себе. Два раза. – Как в ресторане, сказала Катя, прыснув в трубку.

– Как поживает Азизбек?

– Нормально. Родители его довольны. Уже неплохо говорит по-русски, потому что постоянно ходит к нам в Домик, общается с детьми, с руководителями, со мной.

– Имя твое выучил?

– Почти, – замялась Катька, – путает. Говорит «Наташя». – У Катерины есть еще один талант, она владеет искусством драматургии, умеет поставить финал маленькой пьесы, скетча и диалога практически идеально. «Наташя», – говорит она, чмокает трубку и отключается.

Вспомнила еще про Катю. Платье.

С вечерними платьями у нас в семье проблема. Все не так. Казалось бы, мы уже давно должны были понять, что главное – никому не поручать покупать такое платье – это плохо кончится. Но нет, мы не прислушиваемся к предупреждающим покашливаниям судьбы и продолжаем делать ошибки. Вот, например, моя двоюродная сестра Ирочка выходила замуж, и родственники из Мельбурна выслали ей в Одессу свадебный наряд. За полгода выслали, как только узнали, что она выходит замуж. Но посылка с нарядом где-то застряла. Ждали-ждали, на почту звонили, бегали, спрашивали – нету.

Тогда Иркина мама, тетечка моя, звонит им, австралийским родственникам, по телефону и говорит:

– Вот напрасно вы в декларации написали «Свадебный наряд».

– А что мы должны были написать? Ну вот, например, что? – обиделась другая моя тетечка, которая в Австралии.

– Ну хотя бы, например, «облачение раввина». А еще лучше – книги. Вот! Книги. Посылку точно никто бы не украл. А так Ирке придется выходить замуж в чем попало.

И тогда австралийские родственники нашли какого-то Женю, который летел из Мельбурна… в Новосибирск и передали с ним новый наряд, еще лучше прежнего. Женя прилетел в Новосибирск. И оттуда из рук в руки стали передавать Иркино платье, сначала в Иркутск, потому что туда летели знакомые новосибирского Жени, а знакомые этих иркутских знакомых новосибирского Жени должны были лететь потом в Воркуту, откуда была возможность передать платье в Горький, сейчас это Нижний Новгород. И уже оттуда университетский профессор Воронцов, который сам-то летел налегке, вез только научную работу, практически прорыв в лингвистике, по просьбе друзей вынужден был тащить саквояж с кринолином, туфельками, фатой и диадемой в Москву. И ведь ему строго-настрого приказали: там платье, не сказали какое, – смотрите не потеряйте, а то одно уже потерялось. И профессор Воронцов взял платье с собой в салон самолета как ручную кладь. И его спросили, а в саквояже у вас что, и профессор ответил без запинки:

– Научная работа «Развитие активной компроментантности в условиях адиабатической консенквентости германской группы языков начала тридцатых годов четырнадцатого века нашей эры». И глаза его загорелись, мол, а? Ну как?! Но аэропортовского контролера консенквентностью не возьмешь, и он переспросил:

– А еще что?

– А, – отмахнулся профессор ручкой, – барахло какое-то.

– Ваше? – с удивлением поинтересовался офицер.

– Нет, зачем мне, – замотал профессор головой. – Не мое, конечно.

Словом, они открыли саквояж и ахнули, набежало помощниц – проверять тщательно свадебный наряд в саквояже, разворачивали, с уважением кокетливо поглядывали на профессора Воронцова. Профессор смущался, мол, это не мне, не я. Короче, оно благополучно прилетело в Москву. Ну из Москвы искали оказию несколько дней – саквояж переезжал из отеля в квартиру, из квартиры опять в аэропорт, но уже другой. И наконец его передали самолетом в Одессу.

Короче, Иркино свадебное платье, как пушистое легкое облако, плыло через материки, страны и города. И приплыло наконец куда надо за день до Ирочкиной свадьбы.

Но! Надо знать Мишу, родственника Мишу из Мельбурна, который оплачивал те самые два платья. Он сказал: ага! Так! Ну-ну.

И насчет того, первого, стал судиться с Почтой всего СССР. Он нанял адвокатов, стоимость гонораров которых превышала цену свадебного Иркиного наряда в несколько раз, но просто надо было знать Мишу. Его «ну-ну» – это иногда похлеще, чем автомат Калашникова. Адвокаты, мобильные энергичные парни, проследили каждый шаг, который сделало первое Иркино свадебное платье. И последний пункт прибытия посылки оказался… город Одесса. Адвокатам торжественно вынесли на почте явно свежезаклеенную, проштампованную посылку. Ее тут же вскрыли в присутствии всех, кого можно было только собрать. В ящике лежало мокрое (для веса) грязное платье, которое, по-видимому, пару лет успешно сдавали в прокат. Ни туфель, ни фаты, ни украшений, ни перчаток в коробке не было.

Миша в своем Мельбурне только хмыкнул и развел руками, где-то даже с гордостью удовлетворенно прокомментировав:

– Ну шо, Одесса есть Одесса!

Так что с вечерними платьями у нас всегда проблема.

На вручение литературной премии меня собирали всем миром.

– Главное, платье, – сказала другая Ира, жена моего сына.

– Выбирай! – широко повел рукой муж.

– И не экономь, – добавила мама.

Я полезла в Интернет и выбрала. Как велел муж. Платье, как советовала Ира. Дорогое, как разрешила мама.

Правда, прошлогодняя коллекция.

Сияние международной литературной премии отражалось на моем лице и сказывалось на моем характере, как беременность. Я стала капризничать.

С сайта мне написали, что в ближайшее время могут прислать мне только такое, но черное платье. А я хотела синее.

К поиску подключилась моя родная сестра Екатерина. Она перешерстила все московские магазины и бутики и нашла. Такое же, но синее. Платье надо было мерить. У меня нестандартная фигура. Неплохая. Но нестандартная.

Сестрица Катя, у которой такая же фигура, неплохая, но нестандартная, должна была померить платье, купить его и привезти в аэропорт: в определенный день, в определенное время из Москвы в Одессу улетал наш друг. О чем ей и было сообщено.

Но, как потом выяснилось, Катя обо всем забыла. В тот день ее позвали за город в гости. В Подмосковье очень красивые сосновые леса и восхитительные снежные зимы. И погода стояла на редкость тихая и не очень морозная. Катя приехала, и ей дали старые армейские дедушкины стеганые брюки, бордовую кофту бабушкиной подруги, серый шерстяной свитерочек ее же, вязаный кусачий жилет с толстыми косицами по бокам, майка с надписью «А вы тут все молодцы», еще одна майка, поменьше, с британским флагом. А сверху дедушкин бушлат, шапка и ботинки тоже нашлись. И компания пошла ходить на лыжах.

В самый разгар я позвонила Кате:

– Ты помнишь, что сегодня Олег улетает?

– Какой Олег? – задыхаясь от бега, спросила Катя.

– Катя?! Ты платье купила?

– Платье? Како… Аааа! – догадалась Катя и соврала: – Так да! Купила, конечно, купила.

– Ты померила?! – противным строгим учительским голосом допрашивала я.

– Ну а как же, – опять соврала Катя, – конечно, померила.

– Хорошо сидит? – смягчилась я.

– Да, очень хорошо сидит, – это Катя уже говорила, несясь на лыжах к дому друзей.

– Пуговички не посеребренные?

– Не-ет, ну что ты! Позолоченные!

– Ты помнишь, что самолет улетает в девять вечера?

– Ну почему ты мне всегда все напоминаешь, – обиделась Катя, – конечно, помню. – Катя пыталась открыть калитку, но та была закрыта наглухо. Телефоны друзья оставили дома, чтобы не потерять на лыжне, они люди бывалые.

– Та-ак, – подумала Катя. Потом еще секунду подумала, поняла, что не все так плохо – бумажник с документами, карточками и деньгами у нее был с собой в пристегнутой к поясу маленькой сумочке, остальное – мелочи. Она закинула лыжи во двор через забор и в чем была помчалась на маршрутку, потом на электричку, такси и через два часа она уже препиралась с охраной элитного бутика: «Нет, вы не войдете! В таком виде нельзя!» – «А вот и войду! В таком виде можно!! – «А вот и не войдете!» – «А вот и войду!» – «А вот и нет!» – «А вот и да!» Катя же у нас грамотная, даром что с детьми работает, законы знает, как свои двадцать пальцев на руках и ногах, так что эти «нельзя-можно» она знает наизусть плюс куча удостоверений в бумажнике, что сильно озадачило охрану (при таких ксивах могла бы и приодеться). Словом, за четыре часа до отлета самолета она, потная, в сбившейся набок шапке, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами, ввалилась в томный бутик, весь прозрачный и серебристый, где как сонные рыбки плавали одетые в фирменные одежды надменные продавцы и консультанты.

Они немедленно сбились в небольшой рыбий косяк вокруг единственного покупателя, решая: то ли выгнать, то ли что.

Чтобы не бегать между вешалок, Катя как профессиональный опытный террорист, сразу предъявила список требований:

– Платье от такого-то, номер такой-то, размер такой-то, цвет синий, коллекция прошлого года, пуговички на груди и погончиках позолоченные. Не посеребренные, а позолоченные! Я в Интернете видела, у вас есть. Давайте, девочки, давайте, рыбоньки, выручайте!

И шлепнулась в мягкое кресло ждать, шмыгая носом, сдвигая рукой в рукавице шапку совсем на затылок. С ботинок текло грязным на серебристый ковер.

Две «рыбки» принесли платье.

– Это?

– Да! – Катя вскочила и наконец сняла рукавицы.

– Будете мерить? – брезгливо оглядывая Катин фантазийный прикид, с опаской поинтересовалась одна из «рыбок».

– Конечно, буду!

«Рыбка» гордо плавно поплыла, помахивая хвостиком, к примерочной. Следом, в армейских ватных штанах и фуфайке, бухая тяжелыми лыжными ботинками, погребла Катя.

Все остальные «рыбки» подтянулись к занавеске, стали ждать, молча переглядываться, водя бровями.

Катя раздевалась. Долго. Фуфайка, синий свитер бабушки, бордовая кофта бабушкиной подруги, серый шерстяной свитерочек ее же, вязаный кусачий жилет с противными косицами, майка с надписью «А вы тут все молодцы», еще одна майка поменьше с британским флагом. Ботинки. Ватные штаны, джинсы, носки грубой вязки, шерстяные колготы. Когда Катя сняла все, она уже не помещалась в примерочной. И тогда, схватив вешалку с платьем она перешмыгнула в соседнюю примерочную, заставив косяк «рыбок» задвигаться.

Платье сидело как влитое, как влитое! Замечательно сидело, Катя покрутилась так и эдак, пригладила платье на бедрах, поправила рукавчики и вдруг заметила: пуговки! Пуговки были посеребренные!

Она выскочила из примерочной чуть ли не в истерике:

– Но я же просила с золотыми! Я просила с позолоченными! – чуть не рыдала Катя.

– Сейчас я посмотрю. – «Рыбка», повернувшись к Катьке спиной, эффектно закатила глаза и пошла искать с позолоченными.

Катя стояла в примерочной, обняв себя руками и беззвучно повторяла:

– Хоть бы было с позолоченными, хоть бы было с позолоченными.

– Есть! – «Рыбка» принесла такое же платье, – но размер другой.

– Какой?! Какой размер?!

– Меньше.

– Давайте сюда! – Катя цапнула платье, натянула его на себя, платье было тесновато. – Нет, ну я же могла поправиться? Могла? Моглаа, – закралась к ней предательская мысль. – Маруся же просила с погончиками и золотыми пуговками, просила? Просила. Беру! – отрезала Катя, вытащила из бумажника золотую банковскую карту, чем опять повергла в волнение рыбью стайку, и принялась быстро одеваться.

У бутика она долго ловила такси. Никто не хотел останавливаться для девушки-бомжа. Наконец она примчалась в Домодедово. Игорь уже прошел контроль, но его еще было видно.

На Катин крик «Иииигорь! Возьми плааатье!» сбежалась охрана. Пакет с платьем несколько раз просветили, платье вынули из пакета, осмотрели, тщательно ощупывая пуговки.

В Киеве мое платье встретила подруга Таня. Конечно, осмотрела его, оценила и даже примерила. Потом перевезла его на железнодорожный вокзал, откуда уезжали другие мои друзья Юля с Петей.

Одним словом, на вручение премии я надела другое платье. И Катя, которая приехала прямо на церемонию, нарядная, красивая, увидела, в чем я пришла, чуть не разревелась, приговаривая:

– И зачем… И зачем я… Так носилась… И такой стресс… И чуть не арестовали… И почему…

И я ей ответила:

– Так платье узко.

– Ты поправилась, – съехидничала Катя.

– И потом я же хотела с серебряными пуговицами, – не осталась в долгу я.

Катя смотрела на меня в упор, серьезно, долго, молча, и водила нижней челюстью. Целую минуту. Потом мы кинулись друг к другу, обнялись и принялись хохотать.

Глава десятая

Какая ночь!.

– Какая нооочь, – тихонько мурлыкает Скрябин, – на всем такая неееега…

От у нас семейка – ничего не разберешь: кошка – Скрябин, а поет – Чайковского. На нежное пение вдалеке собираются летучие мыши. Мы их не боимся, они тут как стрижи. Только стемнеет, шмыгают туда-сюда, сверкают глазами. Кто-то писал, мол, летучая мышь – символ душевного и умственного расстройства. Символ грез безумных, кошмаров, призраков, больного воображения. Не знаю. Тут одна мышь случайно как-то залетела к нам на террасу, застряла в виноградной лозе, и мы с дочкой так визжали, что она, бедная, схватилась лапой за сердце, выдохнула «пардон муа», выбралась самостоятельно и унеслась рассказывать, что вон там, где терраса под виноградом, вон-вон, с плетеными креслами, видите? Ну видим, отвечают ей сородичи. Так вот там, задыхается от пережитого мышь, живут такие страшные, пищат оглушительно. И предложила впредь считать нас символом грез безумных, кошмаров, призраков, больного воображения! И чтоб туда – ни ногой, ни крылом.

Поэтому летучие мыши облетают наш дом по очень широкой траектории – боятся нас.

Тем временем, услышав нежное пение кошки Скрябин, к нам на крышу притащился кот соседский Тимурчик: с чего-то вдруг он решил, что мы призываем именно его. И видимо, в связи с этим он вдруг резко изменился: стал царственный, тяжелый – вон как топает грузно по крыше: ту-думм, ту-думм, ту-думм. Мы сперва испугались, думали, а вдруг это сосед, тот самый хулиган Сирожа, забрался, увидел наш фонарик. Он вообще-то ничего, не буйный, бывает, помогает, когда просят. Поднести или вскопать. Но замучил нас рассказами о своей нелегкой жизни. И при этом каждый рассказ он всегда оканчивает словами: «И от счастья неожиданно зáпил!» И всегда разыгрывает один и тот же спектакль: говорит-говорит, потом «от счастья запил», потом в ноги – бух! – срывает с себя шапку, лупит себя в грудь, завывает: матерно казнится и раскаивается. И просит денег. И не уйдешь – это ж театр одного актера и одного афериста. Как уйти.

Словом, хорошо, что это пришел не Сирожа, хорошо, что это кот. С ним можно договориться. Кот Тимур. Толстый. Идет, боками черными атласными играет в свете луны, глаза горят зеленым, красиво.

Тут месяц назад было небольшое наводнение, соседский огород залила наша река. Наш дом оказался на острове. Потом вода чуть-чуть сошла. Я из окна наблюдала картину: Тимурчик, вечно полуголодный котяра, поймал в огороде, между грядкой с помидорами и кустами малины, рыбину. И тащил ее куда-то такую большую. Ну как большую. Очень большую. Такую большую, как если, например, я волокла бы зубами живую акулу. Белую, ту самую. И с таким же скандальным характером. Тимурчик пыхтел, кряхтел, заходил с одной стороны, с другой, дрался с этой рыбой на равных, она ведь не хотела идти с котом к нему домой. Это была схватка не на жизнь, а на смерть. Она его хвостом по морде, он ей лапами по жабрам, такой боевитый, настойчивый. Уволок. Ест ее, эту рыбину, наверное, до сих пор. Или, скорей всего, поделился с другими котами, приобрел авторитет. И вес. Потолстел с тех пор, выходит уверенный, солидный на солнце погреться, катается спиной в пыли, валяется весь день и спит, раскинув во все стороны лапы без страха и упрека. И вот что любопытно: наши собаки его не трогают. Нет, не дружат, конечно, но и не лают на него. То ли просто игнорируют. То ли признают его превосходство. Хотя бы в весе.

Словом, уважаемый у нас во дворе человек, этот Тимурчик. И только Скрябин – единственная из всех его на дух не переносит – шипит. Тимур и вправду здесь сегодня лишний, он нарушает миропорядок в нашей вселенной, в нашем небе и в нашей компании.

– Иди домой, Тимур, ты нам мешаешь. Мы держим ноги в воде, понимаешь?

Он постоял на краю нашей крыши, подумал, махнул лапой да и пошел спать.

Не понял он, конечно, про ноги в воде. И читатель пока не понимает. Сейчас объясню.

Долгое время, примерно с тринадцати лет, я хотела быть клоуном. И смешным, и трогательным одновременно. Вообще-то походы в цирк для меня всегда были пыткой. Я, когда бывала в Одессе, ходила в цирк – ну как ходила, вели, приглашали, – я ходила в цирк страдать и плакать.

Чешский цирк однажды привез слонов. Слоны вышли, верхом на них сидели уставшие девушки в блестках, одна из них все время держалась за щеку – у нее, видимо, болел зуб. Выполнив какой-нибудь трюк, она опять хваталась рукой за щеку. При этом своих слонов девушки незаметно тыкали острыми пиками. У них у всех троих были те острые пики. И я страдала еще больше, чем та девушка, у которой болел зуб. И думала, пусть у них у всех зубы разболятся за то, что они слонов мучают.

А когда приехал немецкий цирк, на арену вывели трех нарядных шимпанзе. И одна из них разозлилась чего-то, швырнула дурацкий, весь в звездах, цилиндр себе за спину, перемахнула через барьер и побежала по ступеням амфитеатра наверх. А там наверху сидела пышная девушка почти в такой же яркой юбке и такой же блестящей кофте, как и у шимпанзе. И обезьянка ахнула радостно и вскочила ей на колени, и девушка не испугалась, они вдвоем обнялись, прижались друг к другу как сестры, и в темноте зала были видны только белые зубы обеих в счастливых улыбках. Обезьянку, конечно, потом поймали, за руку отвели на манеж, она что-то неохотно там делала, прыгала, танцевала, но все поворачивала голову в сторону той своей новой подруги и норовила опять сбежать к ней наверх.

Клянусь, все так и было, к тому же никаких параллелей я не провожу, как те зрители, которые стали аплодировать, хохотать и тыкать в них обеих пальцами, мол, две обезьяны. Или еще хуже, мол, это подсадка, это девушка тоже цирковая и специально там сидела, чтобы смешней было. А я жалела, что шимпанзе выбрала не меня. Уж я-то наверняка ее бы не выпустила из рук. Мы бы бежали вместе из того цирка, бежали бы на волю, жили бы в джунглях и кричали бы:

– Аыаыаы – э-аыаыа-э-аааа!!! – оглушительно раздирая пространство, как Тарзан.

Но больше всего в цирках меня смущали глупые подлые клоуны. Конечно, по телевизору я видела Юрия Никулина, прекрасного, мудрого артиста в его клоунадах, от которых сердце стучало чаще и хотелось его обнять – этого прекрасного, восхитительного в больших башмаках и коротких штанцах человека. Я видела и Енгибарова, и Карандаша. Но каких же пошлых дураков привозили к нам разные шапито. И какими же пошлыми дураками они делали зрителя, который вдруг смеялся, когда с клоуна падали штаны, когда клоун унижал других актеров и животных. И как же было видно, что собачки и обезьянки, которые сопровождали тех дураков, выполняли свои трюки, как роботы, автоматически, и при этом совсем не радостно.

Не знаю почему, но мне казалось, что это видела только я. Наверное, потому, что из-за моей близорукости мне брали билеты в первый ряд.

Так вот, я мечтала быть таким клоуном, как Юрий Никулин.

Я придумывала трогательные клоунады, беспочвенно подумывала о цирковом училище, но тут, на мою радость и печаль, вдруг появился Полунин.

Мало того, что он воплотил то, что мерещилось мне или смутно брезжило, воплотил уверенно, красиво, элегантно и профессионально. Он еще оказался мудрецом и философом.

Как-то он сказал, что у него есть закон, называется «ноги в воду». Каждые несколько лет он садится на берегу реки и опускает ноги в воду. И при этом не читает, не слушает музыку, не разговаривает. Сидит один и думает: а ну-ка, ну-ка, что я, Слава Полунин, сделал за эти годы, нужно ли это было кому-то еще кроме меня? И что же мне делать дальше? Что сделать такое красивое, нескучное для себя, друзей и родных? А?

Вот и я, как адепт философа и клоуна Славы Полунина, сижу и думаю, что хотя бы раз в несколько лет надо влезать на крышу августовской ночью и, условно говоря, «опускать ноги в реку», а на самом деле задирать голову в небо, чтобы оно, такое щедрое, трогало тебя за лоб и плечи, ласкало и трепало твои волосы, щекотало твой нос, гладило бы мою Скрябу по шелковой спинке, омывало чистым наши с кошкой морды, то есть лица. И мы бы сидели и думали, а как жить дальше, что бы сделать такое красивое, нескучное для себя, друзей и родных.

«…Скоро осень, за окнами август. От дождя потемнееели кусты…»

Мамины ученицы, старшеклассницы, коллекционировали печальные «дамские» песни. Эта одна из них…

«Но я знаааю, что я тебе нрааавлюсь, как когда-то мне нрааавился ты…»

В общем, песня как песня.

Да, скоро осень… Птицы улетают в жаркие края…

Наши тоже, воон там, на речке. Прошлой осенью орали, крякали, паковали чемоданы, суетились, спорили, разрабатывали стратегию полета, строились, перестраивались, совещались о сохранении энергии в долгом пути. Утки на нашей речке. Посидели на дорожку. Ну! Наконец разбежались – сняа-а-а-ались. Э-э-э-э-эй-эх!

Мы все выскочили, кто-то вот сюда, на крышу, залез – козырьком ладошку ко лбу, у кого-то глаза увлажнились – утки наши на юг улетают, в теплые края, вот и осень… Увы-увы…

А эти – торжественные, серьезные, селезень впереди – чистый «Боинг», гордый, шея блестит, – сделали круг над нами – крылышки хлопают, ветер делают, – круг прощальный, мол, спасибо за все вам, люди добрые! Что не стреляли в нас, спасибо! Что не ловили нас, что не жарили, что не ели нас, спасибо всем вам, жители этого доброго прекрасного квартала над рекой, что подкармливали нас, спаси-и-и-и-и-и-ибо-о-о-о!!! Мы все им машем, машем: прилетайте, прилетайте к нам!

А они полетали-полетали над нами, развернули гордо клин и… ай, да че там – опустились на соседнее с нашей рекой озеро.

Там и перезимовали.

Скоро опять начнут. Тренироваться и прощаться. Авось опять останутся. Куда им, в чужие края. Им и тут хорошо. Кормят опять же…

Хохочу так, что в соседнем доме кто-то зажигает ночник, а Скрябин водит ушами, смотрит на меня с упреком и презрением и отворачивается: как в такую ночь можно так легкомысленно себя вести, дура-то какая, гсссспди.

Я протягиваю руку – да брось ты, Скряба, я, знаешь ли, очень жалею, что у тебя нет чувства юмора.

– Это у меня нет чувства юмора? – Скрябин тыкает себе в грудь лапой. – И вообще, разве у меня может чего-то не быть?! – возмущается она.

– Ну ладно, ладно, мы же здесь не затем, чтобы ссориться, – примиряюще бормочу я, поглаживая кошкины ушки. Она делает вид, что еще обижается, даже чуть кусает мой палец.

А потом задирает голову в небо и спрашивает:

– И как там все это происходит?

– Что происходит?

– Желания. Как загадывать, кто передает, как исполняются?

– А! Это я знаю. Это знаю. Специально читала в атласе звездного неба. Видишь ли, падающие звезды – это всего лишь части хвоста кометы.

– Хвоста… – с удовлетворением подергала Скрябин хвостом, – а я думала, что это метеориты…

«Она думала!» – подумала я, но прикусила язык.

– Да, это хвост кометы.

– Как ее зовут?

– Кого?

– Комету с хвостом.

– Комета Свифта – Туттля.

– Свифта – Туттля. Странное имя. Как у собаки.

– Да нет, ты не поняла. Это имена ученых. Однажды летом в девятнадцатом веке два человека, один был Свифт (однофамилец знаменитого Джонатана, тоже очень умный), второй Туттль, даже не знакомые между собой, независимо друг от друга, разглядывали звездное небо примерно вот как мы, сидели где-то на своих крышах или балконах, и открыли эту комету.

– Ты уверена, что это были люди? Свифт и Туттль?

– А кто?

– Ну, – Скрябин опустила глаза и стала вылизывать себе лапу, – если они разглядели хвост… Да! Ну и как же там все происходит?

– Где?

– Ну там, куда ты загадываешь желания.

– А! Вот смотри. Видишь?.. Как будто кто-то чиркнул по небу. А это летит звезда. Нам кажется, что она падает. Но на самом деле она просто летит по такой траектории, потому что Земля круглая ведь?

– Да ладно? – недоверчиво встревает Скрябин.

– Не перебивай. Летит звезда. И пока она оставляет – вооон, видишь? – яркую светлую полосу, ты должен успеть быстро-быстро загадать желание, причем лучше вслух. Например: пусть каждому, кто ходит плавать в море по утрам, встретится девочка на доске.

– Чегоооо?

– Ну, для тебя это не важно, я потом тебе расскажу. Но звезда – воооон она, уже догорает, она это услышала. Она, звезда, или он, болид, то есть кусок кометного хвоста, – они посредники. И вот этот посредник прибывает к Нему. Ну который желания исполняет… Там этих Посредников – полно. Думаешь, мы одни сейчас сидим на крыше. Так что у нас надежда только на нашего. И вот этот Посредник наконец дожидается своей очереди и говорит Ему:

– Видите ли, там на крыше сидят женщина с котом Скрябин…

– С кошкой, – шепотом быстро подсказывает Скрябин.

– С кошкой! Не с котом, а с кошкой, – чуть громче подсказываю я Посреднику.

– Да? – удивляется Посредник. – А почему имя такое? Скрябин?

– Потому что композитор такой был, скажи ему, – шепотом подсказывает мне Скрябин.

– Ну, потому что был такой композитор, музыку писал. Скрябин его фамилия, – докладываю я с крыши Посреднику.

– Да? – Посредник растерялся, он же впервые со мной сталкивается, еще заморочек моих не знает, не ведает, тем более ему некогда. Он отмахивается и говорит дальше: – Так вот эти двое: женщина и… животное (Скрябин возмущенно фыркает) просят, чтобы каждому, кто пойдет утром поплавать в море, встретилась девочка на пантере.

Без тени удивления или возмущения Он записывает: «…девочка на пантере».

– И всем, кто не в море! Всем, кто на суше, пусть тоже навстречу выходит девочка на пантере! – кричу я.

– Поздно, – отвечает Посредник, – жди другую звезду, поздно. Поздно. Поздно. Ты что там, уснула?

– …поздно! Ты что там, уснула? – Мама тихо зовет меня снизу, со двора.

– Мама! – просыпаюсь я и тихо отвечаю, – я еще парочку звезд увижу и спущусь. Иди спать. Иди-иди, – успокаиваю я маму. А Скрябин смотрит на меня так, как будто я не ответила на ее вопрос, еще там, во сне.

– А! – вспоминаю я. – Девочка на пантере.

Мой друг Зигмунд, он же Зи́ма, ранним утром ходил плавать в море. У него вообще здоровье-то не очень. И накануне ночь прошла так себе, вечером вдруг поссорился с женой Лелей, спал плохо, настроение паршивое. Словом, проснулся рано утром и решил, что самое время пойти и поплавать, сразу все станет на свои места. Это ведь почти как «ноги в воду». Плаваешь, снимаешь стрессы, перестаешь думать о плохом, смываешь обиды, наполняешься радостью. Зима пошел, раздвигая воду коленями, пошел-пошел и поплыл, как делал каждое утро, поплыл за буйки. Вода в то утро была холодная, волны большие, и сначала трудно стало дышать, потом, даже не слева, а почти в центре груди разлилась боль, и при каждом вдохе она усиливалась. Зима угрюмо огляделся, понял, что, наверное, все, попытался перевернуться на спину, испугался еще больше и вдруг где-то на краю сознания увидел девочку, которая бежала к нему по волнам. Девочку с одним крылом. Потом-то до него дошло, что, на его счастье, в море вышла такая же сумасшедшая, как и он, длинноногая, тощая, угловатая, с обгорелыми плечиками, девочка на серфинге с парусом, который он принял за крыло. Зима из последних сил поднял руку: увидит – не увидит.

– Хватайтесь за доску! – приказала девочка. – Держитесь за доску, я вам говорю, дядя! Смотрите на парус, держитесь за доску, я вам сказала!

Зима пришел в себя, собрался с силами, схватился за доску, и девочка быстро транспортировала его к берегу. Помогла выйти на песок, нашла его шорты далеко от того места, откуда Зигмунд заходил в море, а в кармане шортов – тюбик спасительных пилюлек. Посидела рядом, внимательно глядя Зиме в лицо, еще что-то расспрашивала, шмыгала носом, сыпала песок из кулачка, предлагала: позвать кого-нибудь, не позвать, как вы, дядя?

И ведь дурак такой – спроси, как зовут тебя, девочка. Нет, он такой идиот, понял, что жив, что спасен, противным фальшивым «взрослым» голосом поинтересовался, мол, как называются такие парусники. И девочка, стряхивая песок со своей доски и уже уходя, кинула небрежно:

– По-разному называются. – И с гордостью: – Моя – «Пантера»!

Потом Зима понял, что нужно найти эту девочку, бегал утром к морю, выискивал глазами ее фигурку с одним крылом на волне, расспрашивал всех вокруг. Нашел неподалеку клуб серфингистов. И кто-то из тех мальчишек ему сказал, что да, была тут одна девчонка.

– Как же ее звали… Белый! Слышь? Как девчонку ту дикую звали? Нормальное такое имя у нее было. Даша вроде или как. Как? А! Дина. Точно, Дина ее звали. Откуда? Белый, откуда она? Не знаем. Она странная какая-то – все время одна в море ходила. Но ловкая, скажу я вам, как Маугли. Жаль, уехала уже.

А к слову, покойную маму Зимы тоже звали Диной. Я даже не удивляюсь – это не случайные совпадения. Такими совпадениями вся наша жизнь заполнена. Они кидаются нам под ноги, как щенята, чтобы мы их заметили. А мы ходим, задрав носы. Ай, ладно. Короче, девочку ту звали Дина. И маму Зимы звали Дина. Нормальное имя, как сказал серфингист. И своего позднего ребенка, которого Зима с женой Лелей родили себе в подарок к серебряной свадьбе, назвали нормальным хорошим именем. А то все Кристины да Марианны. Нормальное же имя – Дина.

Вот! По-ле-те-е-е-ло. Господи! Как будто кто-то наклонил кувшин, а оттуда небесные диковины посыпались одна за другой, и вдвоем, и втроем, и целой компанией, хохоча и кувыркаясь, прочерчивают небо. И каждая, каждая должна выполнить свою миссию – чье-то сокровенное желание исполнить. И юные маленькие звездочки, и солидные опытные болиды.

Мы с кошкой Скрябин зачарованно уставились в небо.

– Что мне нравится, небесная канцелярия никогда никаких исключений не делает, – заметил кто-то из нас двоих. – Ни на ком не экономят! Не то что у нас тут, на Земле, – на всем экономят. И на всех. А там – хочешь солнца – н-на тебе солнца! Хочешь звезду – н-на тебе звезду! Хочешь сирени – н-на тебе сирени!

Кто из нас тогда это сказал, не помню что-то. Наверное, я.

– Или я, – мурлыкнула Скрябин.

Я быстро читаю пожелания моих друзей с листка, подсвечивая себе телефоном. Кошка слушает и кивает. Все верно, все важно – и ребенок, и любовь, и котенок, и вдохновение, и цветы, и море, и новые открытия, и счастливые дороги.

– Читай-читай! – велит Скрябин. – Вон еще один поток! Читай быстрей!

Мы сидим с ней на крыше как на палубе среди ночного спокойного моря. Дом наш укачивает нас как в детской колыбельке. И с соседнего кораблика, из открытого окошка, из комнаты, где мягко светится ночничок в виде круглого уютного медведика, еле-еле слышен нежный призрачный голосок молодой женщины. Он то затихает, как будто послышалось, а то вдруг выплывает, и вот уже все смолкло под нежную древнюю, как звезды, гуцульскую колысанку:

Люляй-люляй, очкі стуляй, бо вже треба спати.

Уже в мене болі ручки тебе колисати.

Спи, дитинко, у колисці тай велика рости,

А чи я сі дочекаю від тебе радосте?

Люлю-люлю, мій синочку,

маленький-маленький.

Тай щоб би ти мій синочку виріс здоровенький.

Ой спи, ой спи, дитиночко,

та й зажмурюй очі.

Над тобою рідна мамка молитви шепоче.

Глава одиннадцатая

В разведку

Сейчас, в темноте, мне, близорукой, все видится таким новым, незнакомым и непознанным.

У меня топографический кретинизм. И хотя уровень гражданского самосознания очень высокий, ему мешает моя способность заблудиться в собственном дворе. Поэтому, если меня будут посылать в разведку, мне надо с собой взять кого-то, кто будет показывать, куда именно идти, где право, где лево, а потом, чтобы привел меня обратно домой.

И вот я думаю, кого мне взять в разведку. Это же нужен верный человек, который не предаст меня и не бросит в первом же овраге. Вот мы, например, вышли, такие ответственные, целеустремленные, а нас спрашивает соседка:

– Вы куда?!

А он, мой товарищ по разведке, берет и ляпает, предатель такой:

– Да тут недалеко. В разведку.

И соседка, конечно, тут же нас закладывает. Ее, скажем, спрашивают прохожие:

– Не знаете, куда эти двое с пулеметом и рацией?

А она:

– Эти-то? Да в разведку. Они всегда в это время в разведку ходят. В стан врага.

Ну, это шуточки такие. А на самом деле я вдруг задумалась, а вот кто же может взять в разведку меня? Кто мне полностью доверит свою жизнь? Кто согласится пойти в стан врага именно со мной?

Ну есть, конечно. Например, вот мама. Но с ней в разведку не получится. Она скажет:

– Я сама схожу быстренько. Возьму «языка» и назад. А ты дома сиди. Нечего тебе по разведкам шастать, простудишься еще.

Наша мама, когда была маленькой, поехала в пионерский лагерь. После войны. И ее мама, моя бабушка Софья Николаевна, каждое воскресенье привозила маме жареную картошку. Холодную жареную картошку в консервной ленд-лизовской баночке.

Внучка говорит, так это же невкусно.

А мама отвечает, а мне было вкусно. Во-первых, мама приезжала. Во-вторых, домашняя еда.

– А конфеты, – спрашивает внучка.

– А конфеты, – отвечала мама, – я не хотела. Потому что не знала, что это такое. Да они были в магазинах, выложенные пирамидками, в серо-синих фантиках. Но я не хотела.

Так отвечает мама.

И еще она вспомнила, как дедушка, ее папа, принес в Новый год один мандарин. И его никто не съел. Только нюхали. Он высох. И сейчас мандарины мама не любит. Мы сперва думали, что это она хочет нам побольше оставить, но она на самом деле мандарины не любит.

Правда, любит хороший черный шоколад. И ест его по одной дольке к день. Больше ей нельзя. А еще она говорит, что шоколадка ее детства – прессованный жмых.

Мама у нас – типичная Алиса. Добрая, воспитанная, заботливая. Как об Алисе писал Заходер, «приветливая и учтивая со всеми – с большими и малыми, с королями и гусеницами, словно ты – сама королевская дочь в шитом золотом наряде».

Смотрели мы как-то кино про одного пингвина, который все время у сотоварищей камешки подворовывает. Вот один пингвин, серьезный такой господинчик, таскает гальку, складывает в горочку, чтобы на ней строить с юной пингвинихой семейные отношения, а наш вороватый пингвин потихоньку тырит камешки и тягает к себе на кучку. И тот, пингвин-работяга удивляется: а где камень? Вроде только что был же? И с подозрением смотрит на своего соседа. В упор уставится, а не ты ли, сосед, а? А тот ему в клюв не смотрит, возится по хозяйству деловито на своей кучке камешков. И господинчик посмотрит-посмотрит и тащится к воде за другим камешком. А наш опять – шмыг и уволок еще один. Мама смотрит, хохочет, просто заливается, а мы переглядываемся, потому что этот вот пингвин, который тырит плохо лежащие камни, – это наша мама.

Вот положишь переходник для планшета, пойдешь за планшетом в другую комнату, приходишь назад, а переходника нет. Думаю, да что такое! Пошла искать переходник, прихожу – нет планшета. Опять думаю, да что же такое-то!!! Оказывается, все уже лежит на своих местах. Чашку оставила с недопитым чаем у компьютера в детской, пошла в гостиную, конфету к чаю из бара взять, прихожу – чашки нет, иду на кухню – вон она, уже вымытая, стоит, вся в цветочек оранжевый, на сушилке отдыхает.

Дочка разложила одежду на диване – брючки, кофточку, бельишко свое, пошла в душ, вернулась, вещей нет. Открыла шкаф – все уже аккуратно на полочках лежит, как будто и не вынимали ничего.

Да мы и сами как-то приучились. Встала я, спустилась в пижаме на кухню, чтобы сварить кофе, подняться обратно в спальню и подать себе кофе в постель. Прихожу, а подавать некуда – постель моя аккуратно заправлена. И тут уже не мама виновата. Это я сама. Автоматически.

А муж? Он стал на рыбалку собираться, искал нужные крючки. Увидел непорядок в своих коробочках и все свои крючочки, поплавки, грузила, мормышки, искусственных мух и воблеров, всякие блесны поскладывал в прозрачные пластиковые контейнеры, разложил по ящичкам, ящички по шкафчикам. Поставил удочки одна к одной, рядком, спиннинги на полочках уложил в чехлы, полюбовался и пошел спать. О рыбалке, по-моему, забыл вообще. Главное, что в рыбацком его чулане порядок.

Так что этот фильм про пингвина – не смешной, он у нас в семье очень актуальный. Все мы – немножко пингвины.

А мама наша – это самый организованный и самый душевный у нас человек. С цветами разговаривает. От ее ласковых слов цветы в доме стоят свежими неделями, а то и целый месяц. И развела мама у себя зимний сад. И отдала под него свою спальню.

Вот был у нее в этом зимнем саду один цветок, противный такой, – жил в горшке, чистый триффид. Стричь не успевали, этот куст разрастался, повсюду тянул свои щупальца, вверх, вниз, в стороны, обживался мгновенно, подавлял другие растения и деревца в мамином зимнем саду.

Весной во время уборки мы тихонько вынесли его во двор, поставили неподалеку от контейнера для пластика, а вдруг кто возьмет себе домой.

А мама вечером:

– Как вы могли?! Как же так?! Он ведь ко мне привык. Я к нему привыкла. Жил в тепле. А тут взяли и выставили.

И обиженно села.

Побежали во двор. Видим, сидит никому не нужный, жмется сиротливо.

– Пошли, – говорю, – домой. – Только веди себя прилично.

Принесли, поставили отдельно. Подальше от других цветов. Мама обтерла ласково теплой водой его щупальца. А он стоит, потрясенный, вздыхает и устало всхлипывает.

Сегодня утром смотрю, а у него опять такой наглый вид, щупальца распускает, мол, я вам покажу.

А мама:

– Ну он же не виноват, что он такой. Пусть живет как жил.

Этот паразит только хмыкнул удовлетворенно. А сбоку в горшке у него новые кусты полезли. Ну чистый триффид.

Так что с моей мамой точно не получится в разведку. Она сама сгоняет, уйдет ранним утром, когда мы спим. Потом, когда проснемся и обнаружим, что ее нет, начнем ей звонить. В лучшем случае она шепотом ответит, что скоро будет, и уже близко около дома, и встречать ее не надо, а в ином случае просто оставит мобильный телефон дома. Зачем он ей в разведке?

Точно так же поступлю и я. То же самое и я скажу своим детям, мол, сама сбегаю. Сидите дома. А сын еще может сказать, так «язык» же тяжелый, мам, ты одна не донесешь. А я ему – мол, а я возьму сумку на колесиках. И еще есть чемодан большой, немецкий, я в Таллине его купила. Но сын мой скажет, так, мам, не морочь голову. И еще отмахнется и скажет раздраженно, сиди дома, не ходи, от тебя толку, мама… близорукая, заблудиться можешь, я сам пойду, кого надо захвачу и принесу.

Конечно, есть и другие такие, с которыми в разведку нормально идти. Вместе идем, прячемся: «первый-первый», я «второй» – ползем по-пластунски. Конечно, тут, может, та самая соседка навстречу, тетя Валя, растопырится сверху, руки в боки, мол, вы куда это ползете по-пластунски, небось в разведку, га? А мы ей: да за картошкой, в деревню. К тетке. В глушь. В Саратов. И никто из нас двоих не признается, куда на самом деле мы ползем.

А вот еще одна. Ну, чтоб в разведку. Хоть и маленькая, но очень надежная. Моя маленькая друг Маша, правдивая и справедливая.

В большом доме на горе живет она, моя друг Маша. Судя по свету из ее окна, Маша сейчас сражается с монстрами, прилетевшими с недружественной нам галактики, населенной на первый взгляд вежливыми, но на второй, третий и последующие взгляды в монитор компьютера – мерзкими вороватыми зелеными человечками-гуманоидами с длинными щупальцами. У Машки каникулы, поэтому весь день она гоняет с друзьями на велике, или бегает на речку, или играет в баскетбол, а войну вежливым зеленым человечкам объявляет поздним вечером.

Это Том Сойер в… хотела написать «в юбке», но Машка юбок не носит. Есть у нее одна, для представительства, но к ней Маша относится презрительно. У Маши есть младшая сестричка Оксана, бой-девочка, капитан корабля семьи. Оксана – центр их вселенной.

Маша приходит ко мне учить английский язык. Она очень легка в беседе, подхватывает новые слова с лету, хорошо понимает. Ну и в чувстве юмора Машке нельзя отказать. Играем в светских дам за чаепитием. Машка, конечно, кривляется.

– Какую цель вы преследуете, Мэри, когда вас оставляют присматривать за вашей сестрой?

– To survive, – немедленно брякает Мэри-Маша.

(То есть выжить.)

– Видите ли, – рассуждает Маша, смешно закатывая глаза и пародируя всем своим видом и произношением высокодуховную леди из какого-то британского сериала, просмотренного нами ранее, – все-таки my Daddy красивей my Mommy…

Я настороженно молчу, потому что хорошо знаю Marie’s Mother, прелестную красавицу Машкину маму, и хорошо знаю Marie’s Father. Ну папа как папа. Не Брюс Уиллис. И не Ален французский Делон. Обычный большой, сильный, довольно спортивный мужчина.

– А что? – продолжает рассуждать Маша. – Look! Встает my Mommy утром, после душа обмазывается кремом, накладывает маски, феном и всякими штуками делает себе прическу, красит ресницы, наносит мейк-ап на все поле лица (Машка так и говорит), выбирает, что бы ей надеть попривлекательней, наряжается и выходит такая ослепительная на каблучках – тюк-тюк-тюк. А Dad натянул шорты и майку, умылся, влез в шлепанцы и уже такой handsom, такой красавец, что cool!

В следующий раз Маша рассказывает сказку «Золушка» от имени тыквы. Довольно ироничная история заканчивается резюме: «So, каждая тыква мечтает стать каретой». И добавляет мрачно: «А не тыквенным супом». Помолчала, подумала и плотоядно-мечтательно завершила тираду: «С семечками».

Ай да Маша-Мэри!

А когда она, рассказывая сказку от имени короля, уже дошла до финала и выдала Золушку замуж, то с тяжким вздохом подвела итог: «А на следующее утро раз назвалась Золушкой, так перебери чечевицу, посади семь кустов белых роз!» А потом еще спросила:

– А как перевести на английский «…и познай самое себя»?

Маша недавно была наказана в школе за хулиганскую выходку. Это так учительница считает. А мы все, кто Машу знает, считаем, что – за очень взрослый уважительный поступок. В классе, где учится Маша, появился новенький. Худой, жалкий и заикается. Защитить некому, он живет со старенькой бабушкой. Над ним посмеиваются. Группа девятиклассников взяла моду издеваться над новичком. Но это пока Маша не увидела. Она ведь дзюдо занимается. И спортивным танцем хип-хоп. Машка прыгучая, гибкая, у нее хорошая реакция баскетболиста. Она умеет ездить на одном колесе велосипеда и в прыжке обернуться вокруг себя дважды и даже, если понадобится, метко врезать ногой, как Чак Норрис. Словом, не то чтобы им, обидчикам, было уж очень больно, все-таки туфельки Маша носит легкие и без каблуков, но очень обидно и стыдно.

Все это случилось на глазах солидной учительницы, которая входила в класс со стаканчиком кофе. А такие учительницы, у которых красные напомаженные губы, которые пьют кофе во время урока, такие учительницы обычно ни в чем не разбираются. Вот и наказала Машку.

Уважаю ее. Да ее все уважают. А мальчишки – тайно влюблены. Поголовно. Она, несмотря на свой бойцовский характер, очень хороша собой – гибкая, пластичная, большеглазая, белокожая. С длинными волосами, густой шоколадной челкой, чуть вздернутым тонким носиком и отличным неуживчивым характером. Тут недавно в феврале в своем почтовом ящике Машка обнаружила письмо-«валентинку». Громадное. Сплошное яркое сердце. Прямо не «валентинка», а целая Валентина Ивановна. Отличный там был текст на этом восхитительном ярко-красном до тошноты сердце:

«Скока глобус в жизне ни крути,

Фиг тибе миня знайти».

Я считаю, это любовь.

Словом, вот кого надо с собой в разведку звать. Машку! И она пойдет. Хотя вряд ли я ее возьму. Пусть пока играет. Пусть воюет со своими виртуальными монстрами…

А вообще в разведку я бы взяла моего папу.

Недавно как раз было три года, как папа ушел от нас. И ведь какой хитрый он, усыпил нашу бдительность. Мы с мамой по очереди дежурили рядом с ним, а тут уснули обе как убитые. Он взял да и выскользнул. И – фррррр! – по-ле-тел! Высоко, легко и свободно.

Так вот, три года уже. А я, как назло, села на тему и всех терзаю: пойдешь со мной в разведку? Пойдешь со мной в разведку? И говорю, мол, вот папка точно бы со мной в разведку пошел. А мама сказала, да он бы вместо всех пошел – вместо друзей, вместо знакомых, даже вместо тех глупых дураков, которые его обижали.

Их было немного, но были. Особенно одна тетка-пудель. То есть вот если кто знает характер невоспитанного пуделя – это вот она.

Мой папа, конечно, заслужил лучшей дочки, чем была я. Теперь, сравнивая, я понимаю, что мы совершенно не ценили его самоотверженность, принимая ее как данность – как солнечный свет. И если солнце вдруг скрывалось за тучи, то наш папа был всегда рядом.

Он был очень увлечен старинной человеческой забавой – помогать. Бежал бегом, если кто-то говорил ему, Зинович, будь другом, помоги, а? Если вдруг он видел несправедливость или кто-то оскорблял или обижал его или друзей и близких, папка… вызывал обидчика на дуэль. Так и говорил: вызываю вас на дуэль. Как правило, оппонент пожимал плечами и в назначенный час не являлся. А папка – так и хочется написать, в накинутом на плечи сюртуке – на самом деле в простой олимпийке с логотипом «Динамо» жевал травинку и размышлял о человеческом достоинстве.

Он, как правило, бежал защищать кого угодно. Особенно детей. Но когда обижали его, он пасовал и сильно огорчался. Так вот, однажды хитрая и легкомысленная женщина-пудель обвинила моего отца в том, в чем уж точно моего папку нельзя было заподозрить – во взятке. Моего папку, который своим спортсменам сам шоколад покупал, кормил за свой счет на соревнованиях, если командировочные не давали, чтобы энергии и силы у мальчишек было побольше. Конечно, мой папка не стал вызывать на дуэль даму. Хоть она была пудель и овца. Не стал и крепко огорчился. Но у него была я, его верный близорукий рыцарь и криворукий оруженосец. Ты, пап, не волнуйся, сказала я, разберемся. И пошла в разведку, ничего ему не сказав. Нашла тетку. Образно говоря, швырнула ей в лицо перчатку. Назначила встречу. Подготовилась. И она пришла. Вся в красных пятнах, злая, агрессивная даже. А я из салона. И на каблучках. И в костюмчике, который мне папа купил. И с отбеленными зубами. Больно, но того стоило.

Тетка-пудель стала взрыкивать, взлаивать и рыть лапами землю. А я ей сказала очень ласково, что я у моего папы тут, в нашем маленьком городе, одна и что кроме меня его защитить некому. Хотя, если вызвать сюда сестру мою из города Москва, где закаляется сталь, то мало тетке не покажется. Поэтому – р-раз! – либо вы доказываете сейчас свое обвинение, либо – д-два! – за неимением доказательств извиняетесь публично и – тр-р-ри! – идете далеко-далеко и будете держаться от моего отца как можно дальше. Иначе – и номер статьи, параграф, подпункт. (Хотя, если честно, я понятия не имела, что за цифры называла. У меня кроме топографической тупости еще и очень плохая память на цифры больше ста.)

– А я не!.. А он!.. А один человек!.. А кто-то!.. – орала тетка.

– Это не разговор. Когда? Где? Кто? Сколько? – спокойно и вежливо отвечала я.

– Да вы на себяаааа посмотрите! Да ваш отец!.. Да вся ваша семья!.. – вопила пудель.

– Это не доказательство: кто-то сказал, кто-то видел. Ведите сюда этого «кто-то», ну хотя бы принесите письменное свидетельство.

– Бееееееее… – напоследок униженно проговорила она.

Короче, пришлось, знаете ли. Пришлось тетке-овцепуделю публично извиняться. Правда, она с нами по сей день не здоровается и, возможно, многого не поняла и не понимает. Но то, что я папке всегда и везде буду патроны подавать, если что, это она тогда усвоила.

Папа не успел пожить в свое удовольствие – чтобы проводить время без всякого распорядка: хотел – вскочил рано утром и гуляешь, хотел – валяешься и читаешь. И никаких часов. Чтобы вот захотел – забрался на крышу и сидишь с нами сколько душе угодно, не думая, что завтра рано вставать, что какой-нибудь дурачок может влезть на гимнастическое бревно за твоей спиной, упасть оттуда и сломать руку, что какие-то мальчишки могут подраться после футбольного матча, что кто-то однажды переедет грузовиками любовно созданную тобой спортивную площадку с разными спортивными снарядами и мягкой беговой дорожкой, отрежет от нее три четверти и построит там себе двухэтажный особняк с летней кухней, гаражами, лужайкой и садом на скромную зарплату сержанта ГАИ.

А пойти на речку Прут и научить внука плавать и спасать других, кто плавать не умеет? Или взять за руку маленькую внучку в смешных зеленых штанцах, отвести на стадион и научить ее бросать мяч в кольцо или ездить на велике? И главное – разговаривать о хорошем и не спорить. Потому что это глупость орет, машет кулаками, блеет, лает и оскорбляет. А мудрость молчит, грустит или улыбается. Это мой папа, лучший разведчик моей семьи.

Люблю «Денискины рассказы» Виктора Драгунского. Особенно вот за это:

– Ты что скачешь?

– Я скачу, что ты мой папа!

Глава двенадцатая

Натягивая тетиву

Молодой король вышел на поляну и умер на глазах у челяди. И не просто так упал, и все. А перед этим взял арбалет, натянул тетиву, прицелился… и вот тут вот – все.

Нет, ну, конечно, говорили потом, что отравили, мол, короля другие наследники на престол и что вышел он на лужайку уже совсем больной. Но ведь умирать же он не собирался. У него были планы. Государство. Реформы. Любовь, наверное. Была. Наверняка была. Он даже не успел проститься с товарищами, как Робин Гуд, лучший стрелок из лука, рыцарь Шервудского леса.

Он просто натянул тетиву. И душа его отлетела.

Я где-то об этом прочла. И не давала покоя мысль, что многие вот так – ставили перед собой цель, натягивали, образно говоря, тетиву, предполагая, что выстрелов будет еще много, что стрелы попадут в цель, ну или хотя бы упадут где-то рядом. Ведь, как кто-то говорил, если ты наметил приземлиться на Луне, но не долетел, ты все равно оказался среди звезд, а это уже результат.

Многие мои друзья и знакомые вот так вот и ушли. И о них мой следующий рассказ. А Персеид я попрошу… Я попрошу Персеид о тех, кто остался здесь на земле, о тех, кто стоял рядом с ними, поднося стрелы, о тех, кто не может успокоиться и начать жить снова, по-другому, без любимых, но так, как будто они рядом.

– Что ты такой редкий у нас гость, генерал Игорь? – спрашивал мой трехлетний сын. – пойдем быстрей, у меня есть новая машина. На пульте! Ну пойдем! – нетерпеливо тянул Даня Игоря за руку.

Игорь с удовольствием шел за Данькой в детскую смотреть машину на пульте. Добрый человек и сам – абсолютный мальчишка. Данька страшно гордился знакомством с Карой, хвастался повсюду, что у него есть друг генерал, хотя на самом деле Кара тогда был вовсе не генерал, а капитан. Данька страшно хотел быть как он. Наверное, эта симпатия, уважение, восхищение и мужская дружба на равных сыграла главную роль в выборе Данькой будущей профессии. Сегодня мой сын – военный переводчик. Как Игорь.

– В армии, поверь мне, очень много умных людей, – убеждал нас Игорь, – а дураков – мало. Но… Их, дураков, почему-то расставляют так, что они встречаются на каждом шагу.

А в юности у Игоря было редкая способность – он очень заразительно смеялся и при этом плакал. Смеялся так, что валился на пол, держась за живот. Слезы натурально лились из глаз. Так его душа откликалась на радость.

Мы еще в детстве предполагали, что он, парень из очень хорошей, благополучной семьи, сделает серьезную карьеру: и в силу своей образованности, хорошего воспитания, личного обаяния и открытого, радостного отношения к людям станет большим человеком. Мы представляли его то в смокинге на дипломатическом приеме, то в строгом костюме на большой трибуне, то в бархатном елизаветинском камзоле на сцене столичного театра, то на экране телевидения. Но никто из нас, его друзей, никогда не думал, что сначала сапоги, а потом берцы сотрут в кровь и искалечат навсегда его ноги, что от него будут зависеть жизни сотен восемнадцатилетних мальчишек, что он – наш веселый, легко шагающий по жизни друг – будет кочевать по Союзу, а потом и по постсоветскому пространству – с верной Таней и двумя детьми – из гарнизона в гарнизон, со съемной квартиры на съемную квартиру – и только к пятидесяти годам, уже в чине полковника, наконец получит свое собственное жилье. И спустя какое-то время, уже не имея возможности чему-то порадоваться, перенесет множество операций и умрет.

Кара – это имя. Верней, фамилия. Болгарская фамилия. Она ему очень шла, несмотря на то что он был миролюбивый и дружелюбный. Но очень справедливый.

Он украл меня с моей собственной свадьбы. Нет, совсем не для того, чтобы на мне жениться. Он и его невеста Таня украли меня с моей собственной свадьбы, чтобы было весело. И было весело. Ну, сначала.

Мы учились с ними в одной школе, были друзьями, вместе проводили свободное время, много разговаривали, пели и смеялись. Когда родилась его сестра, он собрал полгорода подростков, одноклассников, друзей, друзей своих друзей, и вся эта колонна пошла к роддому и выстроилась под окнами. От радостного крика под окном проснулись и заквакали младенцы, главный врач вызвал милицию, но мы стояли до тех пор, пока нам не показали Ирку – кулек с красненькой сморщенной мордашечкой.

– Не, ну правда красивый малыш? Правда ведь? А? – требовал немедленно признать безупречную красоту своей сестры Игорь.

Вереща и подвывая, к роддому подъехал милицейский уазик, стремительно распахнулась дверь, из машины вывалился счастливый майор милиции, отец Игоря и новенькой девочки-красавицы Ирки, как мы звали его все, дядя Миша. Дядя Миша, Михал Петрович, крепкий, хозяйственный, обаятельный, веселый, а временами очень грозный дядя Миша, заведовал детской комнатой милиции и все городское хулиганье почтительно и опасливо приподымало свои засаленные кепочки при встрече с ним. Дядя Миша велел нам орать еще громче и сам приветственно размахивал гигантским букетом, который не разрешили пронести в палату, где находилась мама Игоря и Ирочки, из соображений гигиены. Главный врач роддома разводил руками, прижимал их к сердцу и в окно с четвертого этажа подавал дяде Мише и нам знаки, мол, тише, тише.

Когда мы повзрослели, я помню, как мы таскали Ирку за собой повсюду. Она, послушная и хорошенькая, белокожая, рыжеволосая, такая красавица, что все только плевались, чтобы не наврочить, как у нас говорят, слушалась нас во всем. И совсем недавно мы в компании вспоминали, как двенадцать человек, а Игорь с Иркой на коленях, с Иркой, которую на него оставили родители, влезли в один «Москвич» и мотались по грунтовым дорогам, склонам и горам и все-все старались, чтобы Ирка сидела с комфортом и была в безопасности. Главный вопрос нашей компании был:

– Где ребенок?

А беспечная малышка весело и громко рассказывала: «Приходи к нему лечицца, и зайчица, и волчица, и жучица с медведи́цей, и комарик с муравьицей…

Не помню, чтобы мы переписывались после окончания школы, но, как только попадали в родной город одновременно, первым делом неслись друг к другу узнать, поделиться, увидеться, обняться, отдохнуть душой.

Так вот, Игорь и его девушка Таня, а также несколько друзей украли меня с моей собственной свадьбы, кинули в машину и увезли. Танька водила машину чуть ли не с рождения. Нет, вру – примерно в полтора года, как только начала ходить, она приковыляла к машине, села на водительское место, вцепилась в руль и сказала: «Бзвжжжж». Она была младшая, любимая, поздняя дочь, и первое, что Танька вербализовала в полтора года, было не «мама», не «папа», а «дай ууль». И Танькин отец тут же взялся ее обучать. Короче, вот эта вот команда навалилась на меня в зале, когда я отрешенно, надменно и медленно плыла с кем-то в танце, завернула в какую-то тряпку, кинула в Танькин автомобиль и увезла куда глаза глядят. Глаза похитителей смотрели вдаль, но, как выяснилось, не очень далеко, во двор нашей школы. Меня с криком и хохотом выгрузили в школьном саду, размотали… и потом не знали, что дальше со мной делать. Танька уехала искать моего жениха, типа а вот он меня и освободит из кощеевых лап, хотя тот, не обнаружив меня, собрался уже уходить с собственной свадьбы, тем более бабушка его, которая всегда и во всем считала себя главной, спокойно собралась и сказала:

– Ну что, внучок, попытка – не пытка. Пошли домой, будем искать что-нибудь получше.

И вот в то время, когда моего юного мужа уводили как телка на веревке и уговаривали не упираться, а поискать другую девушку, мы с Карой сидели на лавочке в темном школьном дворе. Ему было чуть неловко. Раньше-то ведь как: он в джинсах, я в джинсах. Сидим два приятеля, треплемся, от одного яблока по очереди откусываем. А тут он торжественный, в нарядных брюках и новенькой «бобочке», а я вообще – не свой парень, а непонятно кто в дурацком подвенечном наряде и в белой занавеске с фальшивым венком, как это в красивых книгах – флердоранжем, на голове. Кукла на чайник примерно. Скажите, о чем можно поговорить с куклой на чайнике? Короче, мы сидели, неловко молчали, вздыхали, болтали о всяком несущественном и просто радовались лету, молодости и нашей общей глупости. Потом, конечно, мы все трое получили по шее. Больше всех Игорь. Я была невестой, персоной грата. Таня – подругой невесты. Ей прощалось, тем более что она пустила следствие по ложному следу, мол, ехала меня искать и спасать. А Игорь же в тот вечер, как всем было с самого начала ясно, организатор затеи с воровством, огреб по полной. Но у настоящих мужчин ведь ссора как начинается, так и оканчивается – бокальчик хорошего старого коньяку, крепкое рукопожатие и вопрос: «Ну как наши вчера с бразильцами? Да?» Так и случилось. С отношениями между женщинами – гораздо сложнее. Бабушка жениха со мной не разговаривала потом всю жизнь и, если видела какую-нибудь милую скромную девушку, обязательно говорила в пространство, косясь на меня или своего непослушного внука: «А от оця девучка мени наравиця. От наравиця, и усе!» То есть вот эта – мне нравится, а твоя, внучок, – фу! И Игорь, между прочим, при редких наших встречах тоже повторял в утешение эту фразу вместо приветствия, приобнимая и похлопывая по плечу, он говорил мне: «А от оця девучка мени наравиця».

Когда моему сыну исполнилось пять месяцев, Игорь с Таней, уже муж и жена, неожиданно заскочили к нам попрощаться перед отъездом. Сначала мялись, переглядывались, как будто молча советовались друг с другом, потом признались, взяв с нас клятву, что ни маме Игоря, ни Таниной маме мы ничего не скажем. Мы поклялись. Оказалось, что Игоря отправляют в Афганистан. Зачем надо было отправлять в Афганистан военного референта-переводчика с китайского, мы в тот момент не задумывались. Мы просто молчали, потрясенные и напуганные, осознавая, как хороша и спокойна наша жизнь и как страшно на наших глазах меняется судьба любимых друзей, Игоря и Таньки, что война совсем рядом и, главное, с какой легкостью и уверенностью они заверяют нас, что все будет хорошо, повторяя: «Вы пообещали, мамам – ни слова, мы же друзья!»

Ах, боже мой, какая же из них – Тани с Игорем – радостных, смешливых, красивых и счастливых своей расцветающей любовью – получилась уникальная дружная команда!

Игорь тогда искренне любовался нашим ребенком и повторил то же, что более десятка лет назад говорил про свою сестру Ирочку: «Какой красивый малыш».

– Особенно… – добавил тогда старший лейтенант Кара, когда я сняла с Даньки кружевной чепчик, – особенно… – Игорь осторожно погладил малыша по теплой нежной макушке, – особенно когда он без головного убора.

Они посидели у нас часа два. Все это время Таня держала на коленях Даньку, трясла, гладила, поила водой из бутылочки, тискала его и уговаривала: «Данечка, пописай, ну пописай!» Потому что верила, что, если малыш описает того, на чьих коленях сидит, у того (в нашем случае – у Таньки) тоже будет ребенок. А в то смутное время офицеров, у которых был или должен был родиться ребенок, уже не отправляли в горячие точки, и Таня на это очень надеялась, хотя и боялась сказать вслух. Данька внимательно посмотрел Тане в лицо своими глубокими шоколадными глазами, покряхтел и ответственно описал Танину юбку. Через несколько месяцев Таня прислала телеграмму откуда-то из Узбекистана. Телеграмма гласила: «спасибо даньке воскл».

Так что мой сын был одним из ангелов, который хоть и своеобразно, но поучаствовал в судьбе ребенка Оли, в будущем – лучшего друга нашего Игоря, обожаемой умной и понимающей папиной дочки.

А Михал Петрович сказал нам при встрече, что поскольку семья Кара ждала ребенка, то Игоря оставили в Термезе, в самой жаркой, но все-таки не самой горячей точке тогдашнего Советского Союза. Военный переводчик, белая кость, рафинированный интеллигент Игорь Кара стал готовить солдат для службы в Афганистане. И сейчас я, да и не только я, понимаю, что он учил солдат не как воевать, не как убивать. Он учил их, как выживать. Именно поэтому все мальчишки, которых он обучал, а их было довольно много, ВСЕ ОНИ ВЕРНУЛИСЬ ДОМОЙ ЖИВЫМИ.

Он много читал, и у него были какие-то романтические представления о профессии, которую, как оказалось, он выбрал давно. И тайно о ней мечтал. Он хотел быть именно военным переводчиком. Поразительно, но у нормальных людей представления в период, который пришелся на нашу юность, были таковы, что все должно было быть честно. Не искали знакомств и связей. И в первый после школы год Игорь не поступил и, такой изысканный и талантливый, с его тонкими руками и светлым умом, пошел работать простым рабочим. Если мне не изменяет память, он работал где-то в котельной и в свободное время продолжал готовиться к поступлению в военный институт иностранных языков.

В училище Игорь отчаянно нарушал дисциплину и ходил в самоволки. Еще и уводил за собой весь взвод. Ребята удирали через забор… в театры, в музеи и на концерты. А где-то на втором курсе или третьем Игорь влюбился в Таньку. Очень искренний, не терпящий пафоса или сюсюканья, он стал звать ее Заяц.

– Как-как? – спросила я ехидно. – Заааайка?

– Какой еще зайка, Гончарова, ты дура? Таня – Заяц. Отличный, надежный, прекрасный, лучший на свете девушка-Заяц.

После окончания военного училища его сразу отправили под Ташкент, в поселок Азатбаш. В резерв сороковой армии. На пополнение некомплекта. Такое казенное, ничего не объясняющее обычному мирному невоенному человеку словосочетание тогда означало страшную процедуру. Азатбаш находился на границе с Афганистаном. И когда, как там было принято говорить, «за речкой» погибал офицер, то есть получался «некомплект», жуткие бюрократические слова, за которыми стоят жизни, семьи, нерожденные дети, прерванные семейные династии, усохшие ветви фамильных деревьев… Так вот, когда случался «некомплект», вместо погибшего посылали кого-то из резерва, то есть кого-то из этих вот зеленых выпускников. Кто-то погибал, и на это место посылали новую жизнь. Понимая, что может не успеть и его пошлют «за речку», Игорь взял какие-то десять дней, положенные для переезда и улаживания всяких семейных дел, приехал домой и сделал Зайцу предложение. Мы и смеялись, и плакали, и недоумевали, потому что всегда находчивый, остроумный, ироничный Игорь отчаянно переживал, и, когда пришла в назначенное время взволнованная, но ужасно смешливая юная женщина-Заяц, он вдруг стал заикаться, растерялся, выбирая, на какое колено опуститься, и в результате бухнулся на оба. Танька стала нервно хохотать, мы затихли и боялись, что сейчас все сорвется, а Игорь приговаривал:

– Ну Заяц, это… Заяц, ну ты послушай. – И вдруг громким командным голосом приказал: – Тишина в строю!

Танька от неожиданности замолчала и только тихонько икнула.

Игорь глубоко вздохнул и торжественным металлическим неестественным голосом произнес:

– Татьяна! Будь моим… Зайцем!

И под наш хохот уселся на пол, абсолютно потерянный, чувствуя провал. Мы все ржали, как дураки какие-то, а Танька вдруг всхлипнула и так ужасно разревелась, ну ужасно, кинулась к нему, сидящему на полу, к обиженному и расстроенному, и обняла его голову. Мы, пристыженные, тихо вышли из комнаты. Сейчас я думаю, что Танька, чуткая, прозорливая, все увидела сразу – свадьбу, Узбекистан, Таджикистан, рождение Оли, потом Сергея, нестерпимую жару, невыносимый быт съемных квартир, разное отношение людей, переезды, переезды, переезды, чемоданы, ящики, коробки, самолеты, разлуки, бесконечные ожидания. Увидела, как ее, нарядную в легком шифоновом платье, силой запихивают в машину ее же сотрудники по работе в Термезе, люди, которых Игорь считал своими друзьями, и только случайность помогла ей выскользнуть и сбежать. Увидела ребят, девятнадцатилетних бойцов, с которыми Игорь во время учебы и тренировок обходился, как сначала показалось, жестко и бескомпромиссно. А потом оказалось, что правильно – они все вернулись из Афганистана живыми. Увидела погромы конца восьмидесятых и Рустама, владельца чайханы, который пришел к ним поздно вечером. «Уезжай, Игорь, – сказал он, – уезжайте все. Я могу спрятать твою семью на неделю-две, но если узнают – зарежут и тебя, и меня, и всю мою семью». Боя увидела, большую овчарку, родного, преданного, отважного Боя, безропотно разделившего с семьей все тяготы офицерской семьи: переезды, чужие города, чужих недружелюбных людей. Увидела дружбу его заботливую с детьми и его тяжелый уход.

Увидела болезнь Игоря и десятки операций. Увидела его замечательных ребят, бывших бойцов в одинаковых майках с названием роты, собравшихся в их квартире. Услышала радостный смех, галдеж, песни замечательного верного Васи Рыбалко.

Увидела себя, смертельно уставшую, во дворе клиники, толкающую тяжелую каталку с лежащим на ней Игорем, еще под наркозом после очередной операции в хорошей клинике, где и сегодня работают блистательные хирурги, но санитаров даже за большие деньги не найти. И как Игорь заваливался безвольно то на один бок, то на другой с этой каталки, и Танька держала его, как будто у нее было десять рук и богатырская сила. И каждый камешек увидела, и каждую ямку или выбоину в старом асфальте больничного двора увидела.

Увидела, как приехали в начале мая в Киев на традиционный сбор бывшие бойцы-афганцы – веселый певучий Вася, гигантский Римас, добродушный Серега, уже солидные, уверенные, возмужалые. Как в последний раз тихо прошли они все в комнату к Игорю – прощаться. И какой Игорь уже был нерадостный и все понимал. Как уходили ребята подавленные, молчаливые, осиротевшие, растерянные, как дети.

Увидела и тот день, когда в дом по вызову ввалилась недовольная, хамоватая врач «скорой», несчастная, замотанная женщина, и слишком энергично, слишком громко и скандально для сотрудника неотложки, слишком оглушительно для квартиры, где находится тяжелый больной и где привыкли говорить тихо, потому что и сам Игорь уже был так слаб, что говорил шепотом, рявкнула, тыкая пальцем в полулежащего в кресле полковника Кару:

– Зачем вы нас вызвали? Кого тут везти в госпиталь?! Мы же его не довезем!

А фельдшер стоял за спиной врача, безучастный, равнодушный, и зевал. И потом они оба ушли, хлопнув входной дверью.

– Сволочи, – бессильно хрипло шептал Игорь, – какие сволочи!

Танька увидела себя, присевшую на колени рядом с Игорем, и услышала то, как она сама ласково, даже весело говорит:

– Карик, ну что ты, мало ли идиотов, не беспокойся, я сейчас привезу врача. Он волшебник. Я вчера еще договорилась. Он ждет. Поверь мне и будь спокоен, я быстро. Ты же меня знаешь, я же твой верный Заяц. Жди.

И пока она мчалась к машине и ехала куда-то, быстро высчитывая, в какую клинику ехать, кого, какого врача везти, где взять денег, чтобы заплатить за уже бесполезный визит, ее Карик, наш Игорь, умер.

Танька-Заяц увидела, как она выехала на обочину, заглушила мотор, вышла из машины, опустилась на колени точно так же, как и сейчас, после этого дурацкого предложения быть его верным Зайцем, опустилась в пыль и закричала. А через минуту позвонила ее свекровь и сказала:

– Возвращайся, Таня, возвращайся.

Танька-Заяц увидела, как в счастливый день их с Игорем свадьбы Кузьмич подарил Игорю старинную монету. Петровский пятак. Наудачу. И как Игорь все время носил этот пятак в левом нагрудном кармане, с упорством перекладывая его из кителя в китель, из гимнастерки в гимнастерку. Увидела, как вкладывает она сама этот пятак во внутренний карман последнего его мундира. Мундира, в котором Игоря хоронили.

Это все и многое другое, о чем ни я, ни кто-то другой никогда не узнаем, увидела Танька – верный Заяц. Увидела тогда, в 1982 году, обнимая голову своего юного лейтенанта, так нелепо искренне и смешно попросившего ее руки. Она увидела это все и не колеблясь сказала:

– Я согласна.

Опустела без тебя Земля…

Как мне несколько часов прожить?

Так же падает в садах листва,

И куда-то все спешат такси…

Только пусто на Земле одной без тебя,

А ты… Ты летишь,

И тебе дарят звезды

Свою нежность…

– Скрябин, не смотри на меня так! Я же тихонько. Нет, я не вою. Горюю.

А смотри, воон в том доме темно. То ли никого нет, то ли… опять.

Вот было недавно: я жду машину на улице. Должен Аркаша, муж мой Кузьмич, подъехать забрать меня.

Идет человек. Старый знакомый. Идет и почему-то держит руку на отлете, странный.

– Здравствуй, Юра, – говорю ему.

Давно его знаю, он немножко замкнутый. К тому же заикается. Обычно проходит мимо, иногда вообще на приветствие не отвечает. А тут вдруг остановился, поздоровался и даже разговорились. Ну как разговорились. Он вдруг мне сказал:

– Щас. Т-ты куришь или нет? Нет? А. Т-тут вот. Были два брата. Красавцы офицеры. Образованные, из хорошей семьи. У них м-мама, знаешь, какая у них мама, знаешь? Близнецы Сергеевы. Один, Старший его все звали, п-потому что родился п-первым, служил где-то на Се… севере, другой, Младший, на п-пятнадцать минут моложе Старшего, в Киеве. И когда Украина отделилась и ст-стала независимой, им обоим надо было давать п-присягу на верность своей стране. Старшему – в России, Младшему – в Украине. Они вообще были братья дружные, не разлей вода, очень п-п-привязаны были друг к другу и, когда жили в разных городах и ст-странах, очень скучали. И если один валялся с гриппом, тут же на другом конце света заболевал второй. Если вдруг один чуть п-перебирал с алкоголем, ну, знаешь, бывает же, т-то и второй на ут… утро ощущал похмелье. Если у одного были неприятности, то и второй был невесел и мог это объяснить самому себе т-только т-тем, что у брата па-а-п-проблемы. Так у т-тебя есть си-и-игареты? – вдруг опять спросил Юра. – Дай мне закурить. Есть?..

У меня не было, я огорченно отрицательно покачала головой.

– Т-ты что, правда не куришь, нет? – и без какого-то перерыва: – А однажды еще в детстве, п-помню, п-пошли братья с бабушкой в церковь на… на-а… на П-пасху. Стояли там сонные. В пять часов утра п-подняли же. И тут батюшка па-а… подходит, он корзинки всех п-прихожан освящает, и увидел мальчишек совсем одинаковых, и как брызнет! Как брызнет в них святой водой! И эти двое вдруг хором, не задумываясь даже, не п-переглянувшись, как закричат: «За-а. зачем вы нас п-поливаете?! Мы что, растения?!»

И все вокруг засмеялись. И удивились, как это можно вот т-так вместе, не договариваясь. Они часто хором говорили. Часто, д-даа! – Юра вдруг криво усмехнулся: – «Мы что вам, растения?» А-ха-ха-ха! «Мы что вам, растения?!» Сме… смеш-ныыые, – нахмурился Юра. Помрачнел.

– И вот они решили, что хотят жить со своими се… семьями рядом, видеться каждый день, и не будут они давать своим новым странам п-присягу, и уволятся из вооруженных сил. И оба п-подали рапорт в один день. А на те деньги, которые были им п-положены, выходное п-пособие, купили небольшой барк, не-е… небольшое п-плавсредство и снаряжение для зимней п-подводной охоты. Добавили, конечно, еще денег. И сели со своими семьями, и п-поехали, и стали добывать под Владивостоком рапану. Контрабандой. Знаешь рапану? Не знаешь? Т-ты не куришь, нет? Что? А. Говорят, что эти рапаны очень п-полезные, деликатес. И п-продавали его японцам, что ли, или китайцам. Ее в ресторанах там п-подавали. И еще лекарство делали. И вот как-то раз ребятам Сее…ргеевым сообщили, что п-прошел ледокол и пробил выход в Совгавань от льда, п-понимаешь? И седьмого января, в самое Рождество, Сергеевы Старший и Младший вышли на охоту. И ведь п-просили их, ну куда вы в п-праздник, не п-положено же, не-ельзя. А они хором – идем, и все, такой шанс, море чистое, рапаны п-полно. Оба вдруг в один миг собрались и вышли в море. Ныряли вместе. Один раз нырнули, набрали п-полные садки рапаны, второй раз, т-третий. Старший говорит, я еще раз, когда еще п-получится. Ну как будто т-тянуло его, как будто т-тянуло! Говорит, ну п-последний раз – азартный такой. Замерзнет все до весны, говорит. Капитан им говорит, Сергеевы, небо чернеет, ветер п-подымается, смотрите. Давайте п-побыстрей. И Старший взял новые п-полные баллоны и нырнул. Т-так курить хочу, где ж си-сигарету? А тут как назло, в течение пяти минут, как будто кто-то командовал, сверху или снизу, кто там знает: началась буря и п-поползла в их сторону льдина. Капитан свое дело знал. Сказал как от… отрезал, уходим, а то нас раз… раздавит. Моторист да еще с сыном своим шестнадцатилетним клял братьев, что согласился в п-праздник выходить, материл их, молился и опять ругался. Ушли в сторону. На то место, куда нырнул Старший, встала льдина, гигантская громадина, два с лишним километра. Младший кричал, звал, п-плакал. Когда они были маленькие – не п-плакали. Обнимутся и стоят. П-почти никогда не п-плакали. Еще п-подождали, надеялись, а вдруг Старший найдет выход из-п-под льдины, он в Афгане же службу начинал, т-такой был крепкий, серьезный и разумный.

Уходили все дальше и дальше, а лед наступал и наступал. Еле ушли. Старший остался. П-под водой. П-под льдиной.

Младший лежал до весны. В каком-то жутком п-помешательстве. Все время п-повторял: «У-у меня н-нет воды в легких, у меня н-нет воды в легких, нет-же… у-меня-воды-в-легких!»

В мае он нанял б-бригаду и вы… вышел в море на своей же… т-том самом барке. Нырнул сам. Одиииин. Н-нет, сказал, я с-сам. И сразу нашел. Сразу. П-по координатам. То самое место. Нырнул. Увидел яркий гидрокомбинезон. Старший был где-то за тридцать метров от т-того места, где нырнул зимой. Рядом с ним, угрожающе шевеля щупальцами, дежурил гигантский осьминог. Двадцать минут осьминог не давал забрать Старшего, обвиваясь вокруг него, отплывая и нападая на Младшего.

П-потом оказалось, что баллоны Старшего были п-почти на три четверти заполнены кислородом. П-почти п-полные кислородом баллоны. И воды в легких не было. Не было воды в легких.

Ой, куриииить! Надо мне курииить! Да куда ты пойдешь. Не надо. Я с-сам! С-сам п-пойду. Ну я п-пойду. П-пойду.

Юра повернулся и не попрощавшись стал удаляться. И вдруг резко оглянулся, как будто что-то вспомнил, и порывисто вернулся ко мне, стоящей в ступоре, провожавшей его взглядом. Он замахал руками и закричал:

– А сейчас у них все в порядке! У них все в порядке! И у Старшего! И у Младшего! Не веришь?! – Юра приблизился ко мне совсем близко и понизил голос: – Их мама недавно видела обоих во сне. – Юра закивал и счастливо разулыбался. – Они вместе были, веселые, молодые. Стоят, п-приобнимают друг друга за п-плечи, мама рассказывает, стоят как п-прежде. Т-такие одинаковые. Что даже она в этот раз не смогла их различить: кто из них Старший, кто – Младший. Смотрела. П-приглядывалась. Тянулась к ним, обнять, а они, – Юра погрозил указательным пальцем и опять улыбнулся, – п-помахали ей, нееет, мам, ну чего ты, не наадо… И она п-проснулась. Мама.

Юра постоял, глядя мне в лицо, в упор глядя, как будто искал в моем взгляде согласие, не сочувствие, а согласие, что все хорошо. Но, видимо, не увидел и опять повысил голос:

– Нет, ты не поняла! Младший – жив и здоров! – Юра махнул рукой себе за спину. – Только он где-то далеко! П-просто где-то далеко! Да и Старший тоже! Далеко! Они вместе.

И я кивала согласно, что да, Младший жив и здоров.

– Опять ему плохо? – Кузьмич как раз подъехал и тихо спросил.

– Сигарет дай, – попросила я.

Муж подал мне пачку сигарет, я протянула их Юре. Тот поклонился куртуазно, со вкусом вытащил сигарету, элегантно размял тонкими пальцами, прикурил, и, уже забыв обо мне, улыбаясь чему-то своему, не говоря ни слова, не попрощавшись, пошел, что-то приговаривая. Пошел, держа одну руку на отлете так, как будто приобнимает кого-то бережно за плечи. И как будто его кто-то обнимает за плечи, кто-то, кого видит и чувствует только он. Чувствует как самого себя. Идут как будто они вдвоем и у них все хорошо. Они живы и здоровы. Только где-то далеко.

Так же падает в садах листва,

И куда-то все спешат такси…

Да. Вот так…

Вместо послесловия

Здесь у нас очень хорошие, добрые люди. В основном. Есть, конечно, и адские смеси. Наш старинный городок издавна славился своими пьяницами. Хоть и малочисленными, но уникальными. Например, есть один дядя. По фамилии, например, Цирюльник. Он наполовину румын, наполовину еврей. При этом, надо сказать, ему достались не лучшие половины. И когда на него находит приступ национального самосознания, то в нем самом разыгрывается гражданская война. В отдельно взятом организме. Одна половина дает бой другой половине. Правда, когда они вдруг объединяются, эти две половины – румын и еврей, тогда они яростно вопят в одно горло: «Украина для украинцев!» И на стене своего дома он старательно малюет подозрительные молниеподобные символы разной степени тяжести. Талантливый, собака! Если бы не пил, хороший художник получился бы. Его родственники с одной и другой стороны, румыны и евреи, в такие дни стараются с ним не спорить и не встречаться взглядами, боятся, что он притащится с погромом.

А так – ничего. И так считаю не только я. А например, аисты. К нам в последнее время аисты прямо зачастили – гнезд старых не хватает. Мы теперь ставим везде столбы, а на них сверху прибиваем или крепко привязываем старые колеса велосипедные. Вот там аисты и делают свои гнезда, выводят малышей. Щелкают клювами звонко.

А недавно один аист пришел прямо на остановку маршрутки. Люди посмотрели – вроде жив-здоров, ничего не поломано. Ходит между людьми, рассматривает с любопытством, смешно головой в такт кивает. Мол, здрасти, здрасти, и вам здрасти. Белый аист из семейства голенастых.

– А! – говорит водитель маршрутки. – Это он всегда тут ошивается. Мышкует. Вооон его семейство.

Мы голову задираем туда, куда указывает водитель, а там и вправду сидит аистиха и маленькие головочки торчат.

Маршрутка уже тронулась, аист следом побежал, в окна заглядывал, мол, куда же вы куда, только познакомились.

Ничто так не говорит о народе, как отношение к нему животных. Стали бы доверять аисты людям, если бы они были плохие? Злые, кровожадные?

Кстати, аисты – уж точно посланники неба.

Почти как Персеиды…

А список мой не заканчивается и не заканчивается.

Звезды, как известно, в августе три дня падают.

Боюсь, что нам с Персеидами со всем этим не справиться. Надо обращаться к кому-то еще. К тому, кто тоже обладает неограниченной силой. Как звезды. Как небо. Как мироздание. То есть к тебе, мой сильный, умный, душевный читатель. Ведь если ты прочтешь эту книгу и будешь думать о моих героях хорошо, будешь всем сердцем желать им добра, здоровья, любви и… И жизни, да, жизни (представьте, были и такие пожелания, от которых становилось не по себе, буквально мороз по коже: «Хочу жить. Лена»). Так вот, если ты тоже будешь думать и надеяться, если мы все будем думать и надеяться, вот тогда мы справимся.

Но я на всякий случай завтра опять на крышу полезу…

Content

Марианна Гончарова
Персеиды. Ночная повесть

Вместо предисловия

Глава первая Золотые следы

Глава вторая На крыше

Глава третья Почтовые истории

Глава четвертая Чак и другие

Глава пятая Амур и Авдотья

Глава шестая Баргузин, Поликарповна и вуйко Васыль

Глава седьмая Линка

Глава восьмая Как мы провели субботу

Глава девятая Сестра

Глава десятая Какая ночь!.

Глава одиннадцатая В разведку

Глава двенадцатая Натягивая тетиву

Вместо послесловия