Татьяна Веденская

Впервые в жизни, или Стереотипы взрослой женщины

© Саенко Т., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Посвящается тем, кто не боится рисковать своим сердцем

Часть первая

Временами выше нуля

Так ли уж много абсолютно нормальных людей в нашем мире?

Ведь никто этого не проверял всерьез.

Ах, эта свадьба…

Платье невесты было длинным, многослойным, пушистым и, конечно же, белоснежным, как и положено быть свадебному платью. А что до пятна на рукаве от брызг пролившегося кофе, так его уже тщательно замаскировали, пришили наспех маленький кружевной цветок. Невеста чувствовала себя скорее усталой, чем счастливой, и все же в ожидании того самого момента ее сердце трепетало, и тепло растекалось по всему телу при мысли о том, что скоро, вот уже буквально через час, через полчаса, через двадцать минут – или даже прямо сейчас, – их объявят мужем и женой.

Жениха немного штормило: не иначе как принимал «для храбрости» с утра. Вчера был мальчишник. Свадьба – тяжелая повинность, почти работа. Жених выглядел так, словно шел на заклание или как минимум совершал невероятный подвиг.

Гости тоже уже замучились ждать в коридоре, переглядываясь с другими женихами и невестами, другими наборами свидетелей и приглашенных. Кто-то даже принялся уточнять, кто за кем именно стоит и в каком порядке их всех будут «брачевать». Не иначе как хотели пролезть вперед без очереди. Загс загсом, и торжественность момента тоже, конечно, важна, а ждать не хотелось. Надоело хуже горькой редьки.

Жених был так себе, но невеста еще не видела этого. Ни того, что «без высшего», ни того, что в носу ковырнулся, даже не отвернувшись. То, что поддат, заметила, но что ж теперь, останавливать с таким трудом и такими деньгами подготовленную свадьбу?

Молодые были и вправду молоды – оба понятия не имели даже, где будут жить. Как раз накануне будущая теща голосила насчет того, что в их квартире все не разместятся. Но кто об этом будет думать в такой торжественный момент. Музыка заиграла, и зал наполнился очередной партией людей, измученных «нарзаном». Церемония началась с задержкой на час. Обычно так и бывает к середине рабочего дня. Накопилось время по ходу дела. Никто же вовремя не приходит.

Вовремя не приходит никто. Свадьба Олеси Рожковой[1], неуверенной в себе и своем женихе актрисы, черноволосой женщины двадцати четырех лет, была назначена на половину третьего, но ее начало могло перевалить и за три часа. Могло бы отложиться и до четырех… Олеся крутила эту мысль у себя в голове, как мантру, и сердцебиение немного замедлялось, дыхание выравнивалось. Она давно не нервничала так, как сегодня, здесь и сейчас – в этот конкретный вторник октября месяца, теплый и все еще солнечный денек.

Белые круглые часы на стене в «Останкино» показывали без десяти два. До Олесиной свадьбы оставалось всего полчаса с копейками, а она застряла тут, на прослушивании, и не было никакой надежды, что ей удастся выбраться к назначенному времени. Но ведь вовремя не приходит никто? Что, если в загсе все будет именно так, как видится ей в ее голове – картина, созданная воспаленным воображением. Невеста в платье с пятном от кофе, жених, поминутно выскакивающий покурить. Толпа свидетелей и родственников.

Как глупо. Как безобразно глупо все это совпало – прослушивание и нелепо, практически на спор назначенная свадьба Олеси с Максимом Померанцевым. И даже если в загсе ее бы могли понять (и простить), то Максим – возлюбленный жених, мужчина, который вот уже два года сводил Олесю с ума и лишал последних крох оставшегося достоинства, – он бы не простил ее никогда. И не потому, что опаздывает. Он сам опаздывал миллион раз на встречи не менее важные, чем собственное бракосочетание. Максим мог бы понять пробки, северный ветер в лицо, какие угодно еще обстоятельства, удержавшие Олесю от своевременного появления в загсе. Что угодно, но только не очередное бестолковое, не приносящее ролей прослушивание на «каком-то там канале». Максим ненавидел это Олесино «фиглярство». Все, чего он хотел, – это чтобы она раз и навсегда перестала разыгрывать из себя актрису. Он лично и многократно ей об этом говорил. Умолял очнуться и посмотреть на вещи трезвым взглядом. Посмотреть на себя со стороны.

– Как давно были сделаны эти фотографии? – спросил продюсер с канала, держа Олесины снимки брезгливо, двумя пальцами. Девушка чуть было не поперхнулась от такого «веселого» вопроса.

– Около полугода назад, – ответила она, но продюсер, кажется, не поверил. Грузный и суровый мужчина, Олеся никогда прежде не встречалась с ним, потому что никогда прежде не выходила на такого уровня собеседования. Он видел сотни портфолио, сотни лиц, девяносто девять из которых его всегда разочаровывали. Оставшиеся единицы «добивали» продюсера тем, что не обладали ни пластикой, ни харизмой, ни умением скакать на лошади, когда это было необходимо.

– Хорошо, пройдите в освещенную зону, – устало кивнула помощница продюсера, заталкивая обратно в конверт фотографии, сделанные, по правде говоря, еще когда Олеся училась в «Щуке» – года три с половиной назад. Разве она так сильно изменилась? На фотографиях она была улыбчивая, открытая, доверчивая, темпераментная. Черт-те сколько времени и сил пришлось убить на то, чтобы добиться этого эффекта. Хорошо еще, что Олеся была воистину фотогеничная, иначе с ее скромной внешностью можно было бы вообще ни на что не рассчитывать.

– В каком театре вы играли? – пробормотал режиссер скорее из вежливости или от скуки, нежели из подлинного интереса. Олеся знала, что означают такие сонные лица, такие короткие, но выразительные обмены взглядами. Не вариант. Она не спала всю ночь, думая о том, как усидеть одной попой на двух стульях. Максим мирно спал рядом, и от одной мысли о том, что она собирается совершить, сон уносило прочь.

– Роль второго плана в драме Скоросвецкого «Шило-мыло», – ответила Олеся, хотя вопрос был о театре, а не о том, кого именно и как она там играла. Тем не менее отвечать надо было именно так. Театр, где ставилось «Шило-мыло», был маленьким, зато сам спектакль получил хорошие отзывы. У Олеси там было двенадцать реплик и целых два часа сценического времени без текста. Это было хоть что-то за спиной.

– «Шило-мыло»? – скривился продюсер. – Вроде я слышал.

Олеся вошла в ярко освещенный софитами круг, в декорацию, предполагавшую под собой помещение следственного отдела. Кто их видел – такие следственные отделы: роскошные столы, стеллажи со стеклянными дверцами, компьютеры с экранами огромных размеров. Настоящие следователи спят, как говорится, и видят. Олеся подошла к хромакею[2] – зеленому куску специальной ткани, вместо которой потом, в программе, можно будет подложить что угодно, любую картинку.

– Как только вы будете готовы, – кивнула помощница продюсера. Олеся набрала воздуха в грудь и быстренько прокрутила в голове текст, который повторяла про себя весь вчерашний день (и ночь), а также сегодняшнее утро. Максим уехал из дома еще в восемь утра, даже не зная о том, какие муки терзают его невесту. О свадьбе в половине третьего не было сказано ни слова. В этом был весь Максим. Кто его знает, собирался ли он вообще жениться.

– Мы имеем дело с профессионалами, – сказала Олеся, двигаясь по декорации к одному из компьютеров. – В последний раз я сталкивалась с этим шифром несколько лет назад, по делу Назарчука. Пришлось тогда повозиться.

Олеся склонилась к экрану, старательно отслеживая углы съемки, чтобы не перегородить картинку и не обрезать ее. Текст был абсурдно стандартным для сериалов такого плана. Главное новшество – девушка должна была изображать то ли эмо, то ли панка – в черных джинсах, рваной майке, со всклокоченными волосами и каким-то непристойным макияжем.

Гений-хакерша по роли, Олеся с трудом могла сосредоточиться на том, что происходит. Глаза снова выхватили круглые часы на стене. Два часа десять минут. Она схватилась за голову и встряхнулась, буквально пытаясь привести себя в чувство. Затем потерла виски и принялась размахивать какими-то стекляшками.

– Анализ следов вещества с подоконника показал наличие серы. – Олеся встряхнула волосами, присела и начала стучать по клавишам.

– Ты чего такая нервная? – спросил ее режиссер, хотя проба предполагала один сплошной монолог. Олеся вздрогнула и обернулась.

– Сигарет нет? – спросила она, снова отметив еще пять потерянных минут.

– Ты же бросила, – усмехнулся режиссер.

– С вами бросишь! И к тому же я не спала всю ночь. Не могу спать, когда есть над чем подумать. Этот шифр… Все время ловлю себя на том, что что-то тут не так! – Олеся тоже ухмыльнулась черт знает чему и вместе со стулом перескочила к другому компьютеру, словно в нем содержалась какая-то другая база данных. Такое иногда случалось на пробах. Направление меняли, смотрели, как и насколько хорошо актриса выглядит с разными эмоциями на лице. Олеся знала, что в данный момент сериал ищет замену актеру, игравшему этого хакера в сериале. За работу в детективном сериале Олеся была готова убить. Шансов получить роль – минус сто процентов. И все же – вот она, тут, около хромакея, а не там, в загсе. Придуманная девушка в белом платье села в длинный свадебный лимузин – фу, какая пошлость – и покинула загс. Из комнаты бракосочетаний выглянула невысокая, полная женщина со строгим лицом, выясняя, куда делась Рожкова. Олеся просто не могла остановить эти мысли.

– Спасибо, достаточно, – лениво пробормотал продюсер, и ее сердце гулко стукнуло и пропало, исчезло совсем. Тут же стало понятно, причем всем присутствующим без исключения, что ни суетливое беганье по сцене, ни ухмылки, ни взъерошенные волосы и старательная актерская игра не могут помочь – не видать Рожковой таких ролей. Не хватает чего-то. Какой-то фактурности.

– Спасибо вам, – бросила она и побежала в сторону двери. Телефон в сумке лежал мертвый, он был отключен на время прослушивания, которое затянулось на четыре часа дольше, чем Олеся рассчитывала. Она должна была освободиться задолго до того, как Максим Померанцев заподозрит неладное.

И теперь Рожкова неслась в сторону загса, хоть в этом и не было никакого особенного смысла. Минуты бежали как сумасшедшие, и половина третьего миновала, застав Олесю в такси. Она набрала еще раз номер Максима, но он не отвечал. Абонент был недоступен, теперь уже, наверное, навсегда. Олеся влетела в помещение загса в четверть четвертого, сама уже не понимая, зачем она тут и что делает.

Людей вокруг было много, и никому не было дела до приехавшей невесты. Женили уже тех, кто был записан на половину пятого. Максима в загсе не было. Этого и следовало ожидать.

– Простите. – Олеся с виноватым видом протиснулась сквозь толпу шикающих на нее людей в праздничных костюмах. Ее наряд тут был буквально неуместен, но переодеваться в платье теперь было незачем. Выйдя из загса, она огляделась вокруг себя, совершенно не понимая, куда пойти и что делать со всем этим.

Простое понимание факта, что Олеся Рожкова сама лично, своими руками, а также ногами и прочими частями тела сорвала свадьбу, о которой мечтала два года, – одно это делало ее несчастной. Вопрос «и почему я уродилась такой дурой?» теперь встал как никогда остро. Чтобы хоть как-то справиться со всем этим, оставалось только одно средство. Звонить Анне!

– Господи, да зачем мне вообще сдалась эта роль! – рыдала Олеся в трубку своего смартфона, в трех местах треснувшего, но все еще работавшего. Чудеса, да и только. – Даже если бы был шанс ее получить?! Хотя о чем я говорю, никакого шанса же и не было, никогда не было. Все, на что я способна, – это вести какие-нибудь костюмированные балаганы или разыгрывать клоуна на детских утренниках.

– А еще ты – отличная Снегурочка, – поддержала Олесю Анна, которая сразу по голосу подруги поняла, что дело плохо.

– Да брось ты, – расхохоталась Олеся, сделав изрядный глоток пива из бутылки, хотя теперь уже было строго-настрого запрещено пить на улицах Москвы. Олеся сидела на лавочке с ногами, пила пиво и плевать на все хотела. Она была бы сейчас даже рада, если бы ее забрали в полицию. Но переулок был пуст и равнодушен к Олесиным проблемам.

– Нет, правда. Снегурочка ты была…

– Отвратительная, – проговорила Олеся по слогам. – Ну что, дети, позовем Деда Мороза? Или ну его к черту, обойдемся без этих дурацких просроченных конфет, которыми отравиться можно?

– Олеська, а ты почему не сказала, что у вас сегодня свадьба? Я бы поехала, задержала там Максима, – вздохнула Анна.

– Никто бы не смог удержать Максима. Он наверняка уже у Леры, – совсем раскисла Олеся. – У нее ему хорошо, у Леры не надо наступать на горло собственному воспитанию и образованию. Там он может сколько угодно говорить об экзистенциализме и посткретинизме. Или о чем там они говорят после секса? Уж Лере Максим, наверное, даст почитать свою чертову книгу! Уж она-то достойна лицезреть его мысли.

– А ты, вообще, где находишься? – не на шутку обеспокоилась Анна. – Ты далеко от меня?

– Я черт-те где от тебя! Я просто не в себе. И сейчас сойду с ума от горя и страданий, стану ведьмой. – Олеся «пошла» цитировать Булгакова и открыла третью бутылку пива. Она всерьез решила пропасть на этой улице, вернее, в этом переулке, и никогда, никогда, никогда не возвращаться к себе домой, в двухкомнатную квартиру с малюсеньким балконом, через стенку которого можно было переговариваться с Нонной – еще одной подругой из их благородного квартета. Что было делать ей там без Максима?

Весь прошлый год она приходила в себя после того, как они расстались. Несколько месяцев назад Олеся снова вышла из себя, потому что Померанцев вернулся. Сбылись молитвы. Не совсем так, как хотелось, но все же. Он пришел и сказал, что, пожалуй, она его раздражает меньше, чем радует. В устах Максима это был комплимент. И вот Олеся не пришла на собственную свадьбу. Если бы кто-то сказал ей, что так будет, она бы рассмеялась ему в лицо. И плюнула бы туда же. А куда плеваться теперь?..

– Давай я за тобой приеду? – предложила Анна, хотя одновременно в ее голове тут же возникли вопросы, сразу много вопросов. Вопрос первый: с кем оставить Сашку и Вовку, близнецов-первоклашек, которые только что вернулись из школы, причем не в самом лучшем своем расположении духа. Не с Машкой же, их старшей сестрой, которая не может присмотреть даже за своим хомячком. Вопрос второй: что делать с щами, которые стоят на плите и находятся во второй стадии готовности из пяти. Выключить? Доделать потом? Оставить мясо плавать в остывающей воде? Мясо по триста пятьдесят рублей за кило? Вопрос третий…

– Не надо за мной приезжать. Я пьяная, помятая, как пионервожатая, и только детей твоих напугаю.

– Вся эта история со свадьбой с самого начала была какой-то… Ну, ты понимаешь, – пробормотала Анна, решив не настаивать на немедленной эвакуации подруги невесть откуда.

– Нет, Ань, я ничего не понимаю. Я бы поняла, если бы что-то подобное выкинул Максим. На то он и Померанцев, чтобы вытворять бог весть что. Но я как представлю, что он там стоял, пусть даже пять минут, ждал, смотрел на часы, злился… У меня все внутри переворачивается. Буквально сердце кровью обливается. Как я могла! Вот что в толк взять не получается. Я буквально физически не смогла отказаться от прослушивания. Ты понимаешь, ведь знаю же, что там наверняка есть кто-то из своих. Они вообще актрису ищут на замену. Но, скорее всего, возьмут актера: хакер – девочка? Г-хм, вряд ли, да? Но не смогла я, не смогла. Прусь на все эти прослушивания как дура. Вели мне на базаре играть Петрушку, и буду играть, и от радости запрыгну на крышу «Метрополиса». Зачем мне все это? Я ненавижу сцену! Ненавижу!

– Ну а роль-то как? Дадут?

– Ни черта не дадут, кроме пенделей. – Олеся понурила голову и отставила бутылку. Даже пить стало скучно и неинтересно.

– На телефон не отвечает? – Это даже был не вопрос. Утверждение. Померанцев никогда не отвечал на телефонные звонки, если знал, что Олеся сходит с ума от беспокойства или ревности, или желания извиниться. Сейчас от всего сразу. Наверное, Померанцев выкинет телефон, чтобы она мучилась всю оставшуюся жизнь.

– Я поеду домой, – выдохнула Олеся, почувствовав долгожданную опустошенность и бессилие. Острая стадия временно перешла в привычную, хроническую.

– Я приеду к тебе попозже, хочешь?

– Не знаю, – честно ответила она. – Я лягу спать, скорее всего.

– Ты только… – Анна замешкалась. Полтора года назад, когда Померанцев бросил ее подругу и ушел странствовать по миру (его очередная журналистская блажь), Олеся настолько сходила с ума, что чуть не наглоталась таблеток. Правда, как заверял всех потом Ванька, младший брат Анны, она только вид делала. Может быть, даже сама в это верила, как хорошая актриса. Хорошая и безработная актриса Олеся бегала по квартире с банкой, где лежало какое-то заграничное снотворное, и безостановочно что-то говорила.

Все это напоминало спектакль, драму, из тех, что обычно ставят во МХАТе – трагикомедию с матерщиной и совершенно великолепными острыми монологами, так что Ваня не мог принять все это за чистую монету. После таких монологов получают аплодисменты и горы букетов, а не таблетки глотают.

Может, оно и так, а только рисковать было страшно. Актрисы – женщины тонкой натуры, черт их поймет, что у них там на уме. Анна волновалась. Она всегда и за всех волновалась, такой уж у нее был характер.

– Анют, ничего я с собой не сделаю. Может быть, даже вообще сейчас передумаю и к тебе припрусь. Буду чай пить и гадать на кофейной гуще.

– Для этого придется пить кофе.

– С коньяком, – усмехнулась девушка. – Устала я, знаешь, Ань!

– Устала? От чего?

– Любить этого козла, – пробормотала Олеся и отключилась. Ветер положил к ее ногам пожелтевшие листья тополей, она посмотрела на старый, в трех местах разбитый смартфон, сунула его в карман, проверила, не мнется ли в сумке ее портфолио – старое, а другого нет. Хотя и надо об этом задуматься. Продаться на какой-нибудь дорогой нефтегазовый корпоратив в качестве ведущей и сделать наконец новую фотосессию. Чтобы не ошеломлять продюсеров и режиссеров эффектом «до» и «после» просмотра Рожковой вживую.

Олеся пнула недопитую бутылку пива кончиком туфли, потом устыдилась, подняла и несла с собой, пока не нашла мусорную урну около метро. Во дворах мусорных урн почему-то не оказалось, или она плохо смотрела. Метро долго и муторно катилось в сторону Строгино. Перегруженная ветка в час пик буквально изнемогала под давлением бегущей по домам общественности. Реклама на вагонных стенах была перечитана вдоль и поперек, и в голове образовалась приятная лучистая пустота, когда ни одной мысли, ни одной эмоции. Только вот это – «Что? Болит? Выход есть. «Спазмолет» – ваш ответ!»

– «Спазмолет» – наш ответ. – Олеся перебирала слова, меняла их местами, ухмыляясь, и вспоминала, как снималась в такой же вот абсурдной рекламе. Она в отвратительных серых лохмотьях, с перемазанным лицом бегала за людьми на площади – Олеся была кариесом. Одно было хорошо (и одновременно плохо). Эту рекламу реально прокрутили в течение трех или четырех месяцев по нескольким каналам, так что в каком-то смысле это был ее звездный час. Нет, девушку не стали узнавать на улицах, но все друзья-приятели поздравили с такой несомненной актерской удачей.

Померанцев, конечно, тоже. Он тогда смеялся, как заведенный, и все любопытствовал, не присудили ли Олесе за эту роль «Оскар». Это было в тот день, когда он решил вернуться из своего долгого странствия. Почему-то обратно к Олесе. В ее маленькую квартиру, от которой она забыла забрать у него ключи. Интересно, что бы было, если бы они действительно поженились? Интересно даже то, как бы это выглядело со стороны.

Перед ними определенно была бы та самая пара, что Олеся придумала – с лимузином и пятном от кофе на свадебном платье. Померанцев стоял бы в самом конце коридора и морщился бы от такого изобилия лиц и такого откровенного проявления нормальных человеческих эмоций. Скорее всего, они бы даже не стояли рядом. Померанцев бы отгородился «от этого беспредела» какой-нибудь газетой. «Ведомостями» или даже Moscow Times, выпендрежник. Олеся бы сидела где-нибудь поодаль и смотрела бы на него, как кролик на удава. Благородные черты лица были столь обманчивы. Нежная сила рук, красивый поворот головы, эта вечная небрежность, присущая только моделям или очень богатым людям. Красивая одежда, которую он носил с такой непринужденностью, о которой Олеся только могла бы мечтать.

Что бы он ответил на вопрос, готов ли он стать мужем Олеси Рожковой, дерганой, нервной актрисы, вечно боящейся поправиться, несмотря на то, что никакой угрозы этого даже не намечается. Он бы, наверное, мог сказать сотруднице загса, что спешит и у него нет времени на эти глупости. Случайные свидетели могли бы подумать, что эта свадьба фиктивная, ненастоящая. Ну не могут два столь холодных, столь отстраненных человека жениться по любви. Это, правда, если не смотреть в напряженные, полные страха глаза Олеси.

Она открыла квартиру – два поворота ключа, второй оборот иногда проворачивается. Замок давно пора менять. В коридоре снова навалено много одежды. Сегодня утром, как только Померанцев ушел, Олеся принялась перемерять весь свой гардероб. Два наряда – один для прослушивания, другой – красивое бежевое платье, расшитое по подолу вручную, – для свадьбы. Второй наряд не понадобился. Так и лежал в сумке. Все остальное лежало кучей на тумбе в прихожей.

Олеся не стала включать свет. В Москве темнело, и сумерки накрывали незашторенное кухонное окно, как теплое кашемировое покрывало. Она прошла на кухню, прямо так, в сумраке, заварила себе чай, залезла с ногами на стул и принялась смотреть в окно на молодую луну. Просидела там, наверное, час, прежде чем решила, что хватит, что надо пойти и лечь спать. Или включить телевизор, ведь теперь она снова сможет смотреть, что ей хочется. Максим ненавидел весь развлекательный контент, и тот, в котором Олеся работала, и тот, который смотрела. Что ж, опоздав, она в каком-то смысле освободила себя.

Сможет смотреть мультики, кулинарные шоу, «Спокойной ночи, малыши!». Когда-то Олеся с ума сходила от мечты вести «Спокойной ночи, малыши!». Будет смотреть «Битву экстрасенсов». Там, кстати, есть чему поучиться – вот уж люди умеют делать шоу. Свечи, загробные жизни, черные тени на глазах…

– О чем думала на кухне? Ты была там так долго! – Голос заставил Олесю буквально подпрыгнуть на месте. Первая мысль – загробная жизнь настигла ее безо всякого шоу. Потом увидела его – сидящего на стуле посреди комнаты. Так же, как и она, без света, без движения.

– Откуда ты тут взялся? – пробормотала Олеся, не зная еще, какую пытку он приготовил, но заранее ожидая худшего. Ей не было видно его лица. Померанцев сидел против оконного света, виден был только контур – нога заброшена на ногу, руки сплетены на груди. Волосы чуть развеваются – открыта форточка.

– Я? Хороший вопрос, – усмехнулся Максим. – Ты что же, так и будешь делать вид, что ничего не произошло?

– Я… я… – Олеся в буквальном смысле онемела, не зная, что сказать, как объяснить и с чего начать. Только не с прослушивания, об этом стоит вообще промолчать. Лучше что-то соврать. Олеся не умела хорошо врать, если оно только не было заготовлено заранее. Она была актрисой – не шпионом, живущим в постоянной лжи. В сущности, была очень простой и открытой как книга.

– Я не стану просить у тебя прощения, если ты этого ждешь, – прошептал вдруг Померанцев, заставив Олесю наморщить лоб и глубоко задуматься над смыслом услышанного.

– Не надо… кх-х… не надо просить прощения, – пробормотала она, просто не зная, что еще можно сказать. Раз так, тогда и она, пожалуй, подождет с покаянием.

– Только вот… это получилось нечаянно, – продолжил он, а Олеся молилась про себя, чтобы свет в комнате не включался как можно дольше. Чтобы не осветил ее лица, ибо сейчас на нем было совсем неправильное выражение. Конфуз и непонимание, смутная догадка, облегчение и одновременно острая обида.

– Хочешь сказать, тебе помешали пришельцы? Челябинский метеорит? – Олеся уже нащупала роль. Не всю, конечно, но основную канву.

– Я забыл о времени, встречался с издателем. А потом у тебя был отключен телефон.

– О господи! – воскликнула Олеся куда громче, чем собиралась. Померанцева тоже не было в загсе – вот оно что. Она, получается, сэкономила себе целый вагон переживаний. Это не он, а она могла бы стоять в загсе, подпирая стены, набирая номер, отводя глаза в сторону от других глаз, от счастливых пар. Олеся должна была бы сейчас рыдать на Аннином плече или лежать в собственной ванной, пьяная в стельку, потому что Померанцев не пришел.

– Что господи? Это просто штамп! Он вообще ничего не значит! – вспылил он. – Зачем тебе это? Что изменится в твоей жизни, если станешь моей женой? Ты думаешь, что станет легче со мной жить?

– О, это вряд ли, – усмехнулась Олеся. – Этого не жду.

– Тогда зачем? Объясни мне, и я соберусь с силами, и действительно приду туда, и буду натягивать на твой палец кольцо. Какая-то глупость. Зачем это нужно? – Померанцев встал и отвернулся к окну. – Почему мы не можем жить, как живем.

– Но ведь ты сам предложил, – напомнила ему Олеся.

– Да, предложил. Потому что вижу, как сильно ты этого хочешь. – Он покачал головой, а она не смогла совладать с собой и ухмыльнулась – тихо, сама для себя, в полнейшей темноте. «Нет, мой дорогой Максим, выходит, не так уж сильно я этого хочу, как ты думаешь, раз сегодня в загсе не было ни одного из нас».

– Я хочу твою фамилию, – ухмыльнулась Олеся. – В остальном вещи меня устраивают такими, какие они есть.

Максим обернулся и несколько секунд изумленно смотрел на Олесю, словно пытаясь вычислить, откуда взялось это «новое» и что за странное спокойствие в ее жестах. Почему его девочка не кричит, не кидает ему в лицо обвинения и упреки? Что это – новая форма защиты? Отрицание? Может быть, Олеся даже репетировала эту манеру игры, потратила на это весь вечер. Она же актриса.

Да, актриса. Наверное, впервые и уж конечно только в своей голове Максим назвал ее так. Актриса. Он кивнул и пересек темную комнату, протянув руку Олесе. Максим прекрасно знал: какие угодно слова могут быть сказаны, любые жесты или заламывание рук. Даже такое вот наигранное спокойствие – актрисы все это могут и умеют, но когда Олеся окажется в его руках, в тот самый момент она окажется и в его полной власти. Тут Рожкова была бессильна.

Закона ради…

Анна сидела посреди своей огромной гостиной, совмещенной с кухней, и смотрела на настенные часы, красивые, громоздкие, с кукушкой, которая, правда, уже не куковала. И вовсе не оттого, что не могла этого делать – еще как могла. Громко, четко, каждый час кукукала как заведенная – ничем не остановишь. Кто их только таких порождает на свет – кукушек.

Анна терпела и даже привыкла, хотя друзья-знакомые и вздрагивали, когда кукушка с непонятным скрежетом выплывала из своего гнезда и принималась заливаться. Но потом родилась Машка, близнецы – и в один прекрасный момент Анна просто встала на стул и вырвала кукушку с деревянного насеста. Владимир смеялся, как сумасшедший, а Анна кричала, что, если он хочет, чтобы в их доме кто-то кукукал, она готова взять эту роль на себя – за умеренную своевременную оплату. И даже демонстрировала, как именно она будет кукукать.

Владимир – покойный муж Анны. Его не было в живых уже пять лет, а часы все висели и поскрипывали раз в час, запуская механизм, которого каждый раз не оказывалось на месте. Анне это обстоятельство уже не казалось странным. Когда-то, когда Владимира только не стало, Анна с не совсем здоровым изумлением рассматривала вещи, которые он носил, чинил, приносил в дом и вешал на стены. Они остались, а он исчез. Не уехал, не сбежал к другой, а просто перестал существовать. Тогда, много лет назад, эта мысль просто сводила с ума. Анна очень любила Владимира. Но теперь любила другого мужчину, и ее мучал вопрос, где, собственно, черти носят этого самого «другого». Именно поэтому-то она и смотрела на часы.

– Что, все еще не вернулся? – раздался тихий женский голос за Анниной спиной. Полина Дмитриевна, мама Володи, формально уже давно чужой Анне человек, волновалась, куда же подевался их рыжий ирландец, Матгемейн Макконели, в которого пару месяцев назад без памяти влюбилась Анна.

– И не звонил, – задумчиво пробормотала Анна.

– А чего свет не включаешь? – Полину Дмитриевну в простонародье называли бабушкой Ниндзей за способность бесшумно передвигаться в абсолютной темноте, не издавая при этом ни звука. Таким образом и с такими способностями она всегда оказывалась в нужном месте в нужное время. Впрочем, никакой особой фантастики в таких талантах бабушки Ниндзи не было – подобной способностью, так или иначе, обладает любая женщина с маленькими детьми. Чтобы не разбудить драгоценное чадо (а всем известно, какие дети милые, когда спят), женщины приспосабливаются не ходить, а красться, не ставить тарелку на стол, а помещать ее туда, как карту на вершину хрупкого карточного домика.

Фокус был только в том, что Полина Дмитриевна сохранила и развила в себе эти способности до невиданных размеров и качеств. И это с ее-то артритом, с ее-то хрустом в суставах, на который она всегда жаловалась.

– Голова болит. Без света лучше, – вздохнула Анна и подошла к окну. Из большого панорамного окна гостиной открывался шикарный вид на Строгинский затон. Когда-то Владимир мечтал пройтись под парусом по заливу. Теперь Анна мечтала, чтобы Матгемейн – Матюша – поскорее вернулся домой.

– Да ничего с ним не случится.

– Да? – хмыкнула невестка. То есть формально бывшая уже, конечно, но связанная таким количеством лет, трудностей и пережитых вместе слез, что теперь уже пожизненная. – Рыжий двухметровый парень, не говорящий ни слова по-русски? Конечно, что может случиться с таким? – Анна всплеснула руками и отошла от окна.

– Может быть, куда-нибудь позвонить? – предложила свекровь.

– Куда? В морг? – вытаращилась на нее невестка и в буквальном смысле позеленела. Отчего именно этот вариант возник в ее воспаленном воображении, неизвестно. Или, впрочем, известно откуда. Да, конечно, чего еще может бояться женщина, муж которой в свое время скоропостижно, буквально за одну секунду, умер от аневризмы мозга? Анна не хотела и боялась признаваться себе в этом, но, с тех пор как она встретила Матгемейна, каждую минуту волновалась и боялась, что он тоже может вот так… исчезнуть.

– Почему в морг? – уставилась на нее Полина Дмитриевна.

– О боже, за что мне это?..

– А куда его вообще понесло? – поинтересовалась баба Ниндзя.

– Да не знаю я. Он что-то сказал, да разве ж я его понимаю? Что-то вроде про клуб.

– По клубам пошел? Хорош влюбленный! – фыркнула было свекровь, но Анна даже бровью не повела. Матгемейн был музыкантом, играл практически на чем угодно, что могло издавать звуки. Гитара, флейта, волынка, бутылки из-под пива, оставленные подругами Анны, – Матюша извлекал гармонию из всего. Они и познакомились же на фестивале, где Матгемейн, приглашенный музыкант в составе ирландской группы, с упоением выводил рулады, отбивая ногой такт… пока не увидел Анну, конечно.

– Я так поняла, там ему вроде работу предложили, – пояснила она, хотя в глубине души сомневалась в том, что поняла Матюшу правильно. Трудности перевода. С одним языком у них не было проблем, только в одном месте они понимали друг друга без слов – в тишине и темноте их комнаты, когда даже просто прижиматься друг к другу, ощущать тепло большого тяжелого мужского тела было счастьем. Анна совершенно не представляла, как смогла бы жить дальше без него.

– Да какую работу? Кто станет приглашать в клуб никому не известного волынщика? – усомнилась баба Ниндзя. Полина Дмитриевна не могла понять, как столь невозможно другой, во всех смыслах нерусский, не наш Матгемейн сможет прижиться на русской земле. Как бы он там ни любил Анну. И ее мысли имели под собой определенную почву. За те месяцы, что Матюша провел тут, в квартире Анны, он то постоянно сидел в этих своих фейсбуках и твиттерах, то бесконечно смотрел фильмы на планшете, потому что русское телевидение по-английски, как говорится, «нэ размовляло».

– Может быть, он нашел какую-нибудь фолк-группу? – предположила Анна, снова перепроверяя свой телефон. Ни звонков, ни СМС.

– Ага, и теперь начнутся гастроли. – Свекровь сначала сказала, а уж потом пожалела, потому что Анна посмотрела на нее больными глазами влюбленной кошки. Сдурела, сбрендила. Полина Дмитриевна вздохнула, включила маленькую лампочку под кухонным шкафом – верхний свет включать не стала, сама знала, что такое мигрень – и принялась суетиться, кипятить чайник, мазать масло на хлеб, делать бутерброды. Анна постояла еще, прожигая взглядом совсем уже опустевшую дорогу к дому. Снова бросила взгляд на часы – половина первого. Любой концерт уже кончился бы. Любая вечеринка – с этим сложнее, но она была уверена, что Матюша не остался бы просто так. Или хотя бы позвонил.

– Что-то случилось! – замотала головой она и, отказавшись от бутербродов в любой форме, принялась чертить круги по гостиной. – Надо что-то делать.

– Звони в полицию, – предложила свекровь, а Анна, уцепившись за эту мысль, тут же побежала, схватила трубку, набрала телефон «02», который оказался теперь не столько номером полиции, сколько экстренных служб вообще – на все случаи жизни. Если у вас горит – нажмите один, если вас заливает – нажмите два, если вы думаете, что умираете, – нажмите три, если думаете, что убивают кого-то за соседней стеной, – нажмите четыре. Вернуться в главное меню – нажмите ноль. Ваш звонок очень важен для нас. Оставайтесь на линии, и наш оператор обязательно ответит. Вы – шестой в очереди.

– Господи, да если бы нас грабили, то воры успели бы вынести не только деньги и драгоценности, но и мебель, технику, даже квартиру бы успели переоформить на себя, пока ты ждешь! – ворчала баба Ниндзя.

– Оператор 322223, слушаю вас! – раздался женский голос в Аннином ухе, перекрывая ворчание свекрови. После столь долгого ожидания она растерялась и не сразу поняла, что оператор обращается к ней и что он, вернее, она – живая, не автоматическая.

– Да! – воскликнула Анна.

– Что да? – опешила оператор.

– У меня пропал человек, – собрала остатки мыслей невестка.

– Иностранец, – прошипела бабушка Ниндзя, полагая по старой памяти, что для наших «органов» рыжий человек иностранного происхождения ценится выше, чем родной, отечественной выделки.

– Да какая разница! – прошипела Анна в ответ.

– Как давно пропал? – строго спросила 322223.

– Уже четыре часа как должен был вернуться, – сказала Анна и тут же почувствовала смущение, так как, во-первых, все-таки не четыре, а три. Концерты, если что, кончаются поздно. – Не отвечает на телефон.

– Гудки идут? Может быть, просто не хочет отвечать? – предположила 322223, на что Анна тут же обиделась и расстроилась уже окончательно. Главным образом потому, что и сама именно этого и боялась. Что Матюша устанет от всего этого, устанет от нее и, увидев ее номер на экране своего смартфона, просто вздохнет и положит его обратно в карман. Что однажды он подойдет к ней с немного виноватым лицом, скажет, что хочет слетать ненадолго в Дублин, чтоб… ну, не знаю, проверить, выключен ли газ. А то вдруг забыл, когда улетал в Москву. И исчезнет навсегда Матгемейн Макконели, до невозможности рыжий возлюбленный Анны, только его и видели. Почему она об этом думала? Да потому что это был самый вероятный сценарий.

– Вдруг с ним что-то случилось? – зло ответила Анна. Операторша помолчала, а потом предложила обратиться в региональное отделение полиции с заявлением, но не раньше утра.

– Юридически ваш муж пока что не считается пропавшим. Мало ли что его задержало. Надо подождать.

– Муж… – протянула Анна, и операторша моментально напряглась и затянула что-то про то, что заявления принимаются только от родственников и супругов. Голос ее был при этом каким-то неприятным, чересчур вежливым и в то же время презрительным. Будто хотела сказать – много вас тут, мужиков ищут. Они от вас бегают, а вы это на нас валите. Придет к утру мужик, помада на рубашке, перегар и плюс какие-то нелепые отмазки. Не беспокойте людей, не отрывайте по пустякам.

Анна отключилась, не дожидаясь продолжения, и в полнейшей растерянности посмотрела на бабу Нинздзю. Полина Дмитриевна пожала плечами. Уж ей-то от того, что Матгемейн исчезнет, будет только лучше. Легче жить. Нет, Анну Полина Дмитриевна любила как родную дочь, тем более что ее любили все. Аню было легко любить – статную блондинку со спокойным и миролюбивым характером, настоящую русскую красавицу, только без коня и горящей избы. Анну любили подруги, любил младший брат Ванька, тот самый, который сейчас служил в армии, хотя до этого был вечным студентом. Раздолбай. Хиппи недоделанный, доигрался и попал в войска в двадцать четыре года. Ее любили бездомные собаки, консьержки в подъездах и старушки на скамеечках около домов.

Полина Дмитриевна втайне мечтала, чтобы Матгемейн этот, будь он неладен, исчез из их жизни как можно быстрее. Чтобы миновала эта ирландская страсть Анны. Какие были варианты до него! Олег Зарубин, коллега покойного сына Полины Дмитриевны, Володеньки, ухаживал за Анной. Вот это был бы муж. Уж его бы не надо было разыскивать с фонарями по городу. Не пьет, не курит (а нет, курит, но это же ерунда). Моряк, работает в системе речных круизов, мог бы устраивать детям отдых каждое лето.

– Вдруг его избили и бросили на улице? – прошептала Анна, и баба Ниндзя вздохнула.

– Давай обзванивать отделения полиции и вытрезвители, – сказала она, заставив невестку покраснеть. Да, был эпизод. Однажды Матюша вернулся глубокой ночью с какого-то концерта (по его словам) весьма и весьма нетрезвым. Правда, на своих двоих дошел, но все же… Прецедент.

– Хорошо, – кивнула Анна, которой было все равно что делать, лишь бы не сидеть на месте в темной гостиной окнами на Строгинский затон. Баба Ниндзя притащила из коридора справочник, и они принялись жать кнопки, разговаривать с самыми разными людьми, задавая одни и те же вопросы: не задерживали, нет ли какой информации, нет, не муж, но все же… Пожалуйста, как личное одолжение.

– Он – иностранец, он по-русски не говорит, – поясняла баба Ниндзя, поглядывая на уже практически бьющуюся в истерике Анну. Ох, беда, беда. Любит невестка это рыжее чучело. Прямо трясется, как в лихорадке. Угораздило же. Да и он Анну тоже любит. Трясется, по крайней мере, точно так же.

Несколько месяцев назад, когда Матгемейн предложил Анне переехать к нему в Дублин, а Анна отказалась (хорошая девочка, умная, куда детей-то потащила бы, а), он приехал в Россию. Приехал по визе, что была открыта для фестиваля, каким-то чудом нашел дом, в котором был всего один раз, и сказал, что будет жить там, где Анна, если это – цена того, чтобы быть с ней. «Чучело-мяучело».

– Иностранец? Звоните в миграционный отдел, – сказал бабе Ниндзе какой-то полицейский из теперь уже не вспомнить какого отделения полиции. – А он у вас легально в России? Откуда иностранец-то? Из Таджикистана? У нас сейчас рейды, чистки идут.

– Из Ирландии, – пояснила Полина Дмитриевна.

– Гхм, – искренне удивился офицер. – Что ж, все равно. Позвоните, кто знает. Запишите телефон.

Полина Дмитриевна записала, но отвечать этот номер не захотел. Либо был бесконечно занят, либо просто игнорировал поступающий гудок с презрением глухого человека. Процесс шел бы по кругу и дальше, но у Анны кончилось терпение. Она решила, что надо немедленно ехать, причем, по ощущению бабы Ниндзи, все равно куда. Анна уже заметалась, начала собираться, переодеваться, потом она позвонила Жене – подруге, у которой имелась машина.

– Что? – сонно и растерянно переспросила Женька, время-то как раз подходило к четырем утра (или ночи?). – Куда?

– В миграционную службу.

– Это что, прикол? – зевнула Женька. – Ни разу не слышала, чтобы миграционные службы принимали по ночам. Про ночь в музее слыхала, про ночь в ОВИРе – ни разу.

– Ладно, извини! – насупилась Анна. – Я возьму такси, – и чуть было не отключилась.

– Да ладно тебе, я пошутила. Просто не понимаю, куда мы едем. Но уже встаю.

– Спасибо! Спасибо, Женечка! – пробормотала Анна и тут же побежала на улицу ждать ее там. Можно было, конечно, позвонить и Нонне. В конце концов, у той тоже была машина – не «Хендай», правда, а обычные «Жигули», но водила она их ловко. Нонна была подругой детства, и в какой-то мере было бы даже логичнее позвонить и разбудить ее. Нонна обожает заниматься чужими проблемами и влезать в не касающиеся ее дела. В какой-то степени именно поэтому Анна и не захотела привлекать Нонну к поискам Матюши.

Нонна изначально была настроена против этого романа. Женька же Анну понимала. И к тому же теперь, когда Женька была беременна, да не от кого-то там, а он Ванюшки, бедового брата Анны, они стали практически семьей. К кому же еще идти с бедой, как не к члену семьи.

– Вы хоть знаете, куда ехать? – взволновалась баба Ниндзя, стоя в халате на подъездном крыльце. Сама она поехать никак не могла – дети. Ее внуки, ее внучка – все, что осталось от Володеньки. Не так уж и мало. Очень даже немало.

– Я думала, ты знаешь, – покачала сонной головой Женька. Беременности еще не было заметно, если только не надевать обтягивающих лосин или тонких трикотажных платьев. Но для тех, кто знал Женьку, различия были огромными. Она не поправилась, но округлилась, и цвет лица изменился, она стала какой-то светящейся, полной внутреннего смысла. И дерганность движений исчезла, и эта вечная неуверенность в себе, взгляд брошенного щенка, готового пойти за любым, кто поманит кусочком сосиски… Женька стала другой, ее взгляд теперь был спокойным, обращенным большей частью внутрь себя.

– Я не знаю. Но мы найдем. Нам нужна миграционная служба. Мы звонили в вытрезвители – его там нет, – пояснила Анна, и Женька обменялась изумленным взглядом с бабой Ниндзей.

– Мы обзвонили больницы – вроде он тоже туда не попадал. В полиции тоже сказали, что не арестовывали.

– То есть он никого не убил и не ограбил? – ухмыльнулась Женька. – И кто из вас первый вообще предположил, что Матюша на это способен?

– Да никто не предположил! – разозлилась Анна. – Мы звонили во все места.

– Ладно, ладно, – вздохнула Женя. – Поехали.

И они поехали. Помотались по ночной Москве, поражаясь пустоте дорог и гонщикам, летящим по этим самым дорогам со слепой уверенностью в собственном бессмертии.

– А если колесо лопнет? – возмущалась Женька. – Или на дороге кирпич? Что, мало на наших московских дорогах кирпичей? Я сама вот словила – не кирпич, но камешек, будь он неладен. – И Женька ткнула пальцем в длинную трещину, ползущую по лобовому стеклу от правого «дворника» вверх.

– И сколько стоит починить? – поинтересовалась Анна.

– О, ну его в баню. Ничего я чинить не буду. Вот Ванька из армии вернется – пусть и занимается. Он же сказал, что теперь обо всем позаботится. А что на деле? Его вижу только по скайпу! – возмутилась она. – У меня утренняя тошнота, а он мне рассказывает, как их заставляли отжиматься на плацу. И как кто-то от перегрузки обделался прямо на этом самом плацу. Это, конечно, сильно помогает мне снять приступ!

– И все же сегодняшняя армия – это уже не то, – пожала плечами Анна. – Какой-то курорт. Где они там скайп раздобыли?

– Там только один смартфон на роту, и, чтобы позвонить, между прочим, твой брат чьи-то там наряды берет на себя.

– Наряды? – повернула голову Анна. Женька усмехнулась. Анна умела прекрасно стричь волосы, делать макияж. Умела шить самые великолепно красивые наряды, но ее братец, конечно, не о тех нарядах говорил.

– Все. Приехали. Вон вывеска. – Женька махнула рукой на табличку около обшарпанных деревянных дверей. Центр временного содержания нелегальных мигрантов. Анна кивнула и побледнела.

– Ты пойдешь со мной? – спросила она свою беременную подругу. Женька покачала головой и заглушила двигатель.

– Нельзя так нервничать. Все с ним в порядке. Даже если он не здесь, все равно ты должна как-то успокоиться. – Женя закрыла дверь. Сигнализация сломалась, и теперь приходилось закрывать центральный замок ключом, но и на это, как и на многое другое, Женьке было плевать. Лишь бы ребенок развивался здоровеньким. Все-таки рожать первенца в двадцать девять лет. Какое там – рожать его она будет уже в тридцать.

– Я не могу не нервничать, – буркнула Анна. – В прошлый раз, когда мой муж не вернулся домой, за этим последовали похороны и все остальное. Я всегда буду нервничать. И Матгемейн, между прочим, должен это понимать! Если с ним все в порядке, я его убью!

– Это очень логично, – кивнула Женя, открывая двери в заведение, в которое после этого дня мечтала больше не попасть никогда. Ни по каким вопросам. Ни при каких обстоятельствах.

Во-первых, запах. Во-вторых и третьих – тоже  запах. Кислый, затхлый запах, элитный коктейль из ароматов никогда не мытых тел, пота, страха, грязных стен, испражнений и прочих неизбежных составляющих «мигрантского быта». Сотни людей, ежедневно проходящие через одни и те же грязные комнаты, лежащие на одних и тех же деревянных лежаках, пользующиеся одними и теми же писсуарами.

– Господи, не дай бог он тут, – прошептала Анна, едва вдохнув аромат «несвободы».

– Думаешь, лучше будет, если мы найдем его в одном из московских СИЗО? – попыталась пошутить Женя, но Анна только побледнела еще больше, и подруга всерьез испугалась, что утренняя тошнота сейчас случится с совершенно небеременной Анной.

– Вам кого? – на них обеих с изумлением смотрел сонный полицейский, который надеялся, что хоть в промежуток между пятью и шестью утра сюда, в его вотчину, никого не принесет нелегкая. – Девушки?

Анна принялась сбивчиво объяснять проблему. Женька пыталась перевести ее взволнованные междометия на нормальный, человеческий язык, отчего усталость и огорчение офицера только увеличилось.

– Он здесь?

– Я не имею права выдать вам такую информацию. В конце концов, вы ему не жена, – грубо бросил офицер, прикидывая, что будет, если он просто запрется от дамочек в кабинете.

– Но это же не его вина! – ответила Анна, поразив офицера в самое сердце такой вот формулировкой. Он постоял несколько секунд, раздумывая над тем, как теперь строить разговор. Вины ирландца в том, что красивая высокая русская женщина с безумными глазами не была его женой, не было действительно никакой. С другой стороны, а ради чего дергаться?

– Дай ему денег! – прошептала Женька Анне, и вопрос неожиданно начал разрешаться. Денег у Анны с собой было около пятнадцати тысяч. Женька нашла еще десять, когда выяснилось, что разговорчивый рыжий мужик со странным английским в центре «передержки» действительно имеется.

– Они его взяли на Садовом, – пояснял офицер, аккуратно вынимая бумаги на Матгемейна. – При нем не было никаких документов, а в базах данных ОВИРа его виза уже значилась как просроченная.

– Господи, как все сложно, – всплеснула руками Анна. – Он же не просто так, он же со мной!

– Но ирландец же не кот, правда? Усов, лап и хвоста недостаточно. Есть же все-таки закон, – вздохнул полицейский и ушел за задержанным. Ожидание продлилось всего ничего – минут пятнадцать, но Анна все эти минуты бегала по комнате из стороны в сторону, из угла в угол, вызывая у Женьки приступы головокружения и желания дать любимой подруге по голове.

Результат – минус двадцать пять тысяч, что было мучительно тяжело для Анны, так как она до сих пор расплачивалась с Зарубиным, но через пятнадцать минут Матгемейна – целого и невредимого, правда, ужасно воняющего и диковато озирающегося по сторонам – привели в комнату и передали Анне с рук на руки.

– How are you, honey? – спросил он, испытывая явное неудобство из-за подозрительно большого количества грязи на одежде и невыносимого запаха, который он источал.

– Я в порядке, – ответила Анна, не справившись и все же заплакав. Она бросилась к нему и принялась целовать в губы, наплевав на все запахи и все обстоятельства.

– They said they could throw me away! – пробормотал он, и Анна пожалела, что не взяла вместе с Женькой и Нонну. Все же та была учительницей английского. Но – гугл в помощь – и Анна поняла, что Матгемейн говорит о той самой возможной депортации, о которой ни один из них до сего момента не думал.

– Нет, нет. Они не смогут, – заверила его Анна. – Почему ты весь в грязи? Они били тебя?

– Они уронили меня в лужу, – написал через переводчик Матюша, и Анна принялась рыдать еще сильней. Полицейский, который выпустил Матгемейна, начал испытывать смутное беспокойство: слишком много эмоций, все это опасно для его карьерного роста. Уж не погорячился ли он, взяв деньги и уничтожив начатое было дело о депортации.

– Так, дорогие мои, пойдемте-ка отсюда, – скомандовала Женька, заметив это выражение на лице полицейского, но Анна задержалась на секунду.

– Но что же нам сделать, чтобы такого больше не было? Какие нужно визы? Куда обращаться? – Анна проявляла такую невероятную степень наивности, что офицеру стало даже как-то неудобно.

– Вы, девушка, поймите. Он либо иностранный гражданин с просроченной визой – и тут уж никаких вариантов. Если его депортируют, назад уже никогда не пустят.

– Либо? – вмешалась Женька.

– Либо он ваш законный муж и тогда имеет право вида на жительство на территории Российской Федерации, – пояснил слуга закона, с наслаждением прощупывая купюры в кармане. Анна и Женя переглянулись, потом, не сговариваясь, повернулись к Матюше, который все еще никак не мог прийти в себя от пережитого шока. Он посмотрел сначала на Анну, потом на Женю, а потом на офицера, не понимая, о чем они говорят, и опасаясь возможного продолжения этой ночи. Мало ли что еще плохого могут тут с ним сделать.

Женька нахмурилась, кивнула и подошла ближе к Матюше. Она посмотрела ему в глаза и сказала:

– Тебе, Матюша, придется жениться на ней! – и ткнула пальцем в Анну, которая тут же покраснела как свекла. Матгемейн растерянно переводил взгляд с одной на другую русскую женщину, тогда Женька напрягла мозг и извлекла оттуда, из его глубин, кое-какие знания английского.

– Will you marry her? – спросила Женька строго, и Матгемейн нахмурился. Анна тут же принялась злиться на Женьку, что та вот так, напрямую, навязывает ее Матгемейну, которому, может, уже не так и надо… Матюша хоть и не знал русского почти совсем, каким-то шестым чувством уловил смысл диалога, но молчал и качал головой.

– Не надо. Не надо marry me! – пробормотала Анна почти зло, но Матгемейн взял ее за руку и кивнул.

– Of course, I will, – прошептал он ей на ухо. – Do you?

Анна окончательно растерялась, растрогалась, расплакалась и осела на лавочку. Все это было неправильно: и эта ужасная ночь, и запах ночлежки, которым они теперь все пропахли.

– Yes! – прошептала Анна в ответ, продолжая беспокоиться. Только тогда немного отпустило, когда Матюша притянул ее к себе, поцеловал в губы и торжественно повел к выходу из центра временного содержания нелегальных мигрантов – прямо в светлое, российско-ирландское будущее.

Маленькая проблема с субординацией

Беременность – большое счастье, хотя и не все и далеко не сразу соглашаются признать это. Есть разные темные личности, считающие этот естественный и весьма важный процесс настоящей катастрофой. К примеру, если беременность случайная, незапланированная – именно Женькин случай на самом деле. Роман с Анниным братцем, длинноволосым хиппи, начался с бурного и отчаянного секса в застрявшем лифте, когда они двое скорее стремились разозлить таким интересным способом друг друга. А закончилось все беременностью и торжественными проводами Ванюшки в армию. Ах да, еще эта разница в возрасте – почти шесть лет. В общем, радоваться особо нечему.

Но все радовались. Ванька радовался, а также остригся почти налысо и попросил Женю ждать его из армии. Она даже умилилась: не каждой удается услышать такое в двадцать девять лет. Беременность, которая свалилась Женьке как снег на голову, также была проблемой в том смысле, что где жить и на что жить было не очень-то понятно. Сейчас, пока на работе о беременности еще никто не знал, можно было продолжать снимать квартиру, управлять «Хендайчиком», делать вид, что все разрешится само собой. Но факт заключался в том, что ответов на эти вопросы не было до сих пор.

Маме Женя так и не сказала о беременности, хотя за время ее течения была в гостях у «сказки» уже дважды. Мама спрашивала, как у Жени дела и почему она совсем за собой не следит – у нее прыщи и кожа не в порядке, такую никто замуж не возьмет. Мама стряхивала с Жениного рукава несуществующую пыль и вытирала несуществующую грязь с уголков ее губ, используя при этом обслюнявленный кончик носового платка. Женина мама всегда считала, что ее дочь – неудачный ребенок, тот самый, на котором природа отдыхает. И что, сказать ей о том, что она «залетела» от молодого (настолько молодого, что он ушел в армию) парня, который до этого вылетел из двух институтов? О, достойный штрих в общий портрет. «Эх, Женечка, и когда ты только повзрослеешь?» Нет уж, о беременности маме пусть лучше кто-то другой говорит. Или она узнает о ней, когда увидит Женю, толкающую вперед колясочку.

И был еще один человек, которому Женя не стала говорить о беременности, зная точно, что никакой радости от этого не испытает. Алексей. Реинкарнировавший Малюта Скуратов, ее босс и по совпадению самый ненавистный человек на свете.

– Ты опоздала! – Алексей встретил Женю в коридоре их офиса, практически в дверях. С тех пор как Женя вернулась на работу, он, кажется, не занимался ничем больше, кроме как ловлей и фиксацией ее промахов.

– Всего на минуту! – вытаращилась на него Женя, думая со всем возможным удивлением, что ведь когда-то была всерьез влюблена в этого сукиного сына. Как это работает? Ведь сейчас, по прошествии нескольких месяцев, после всего того, что пришлось пережить, она так ясно, так четко видит, кто именно перед ней.

– Хороший работник приходит на работу на десять минут раньше! – пробормотал сквозь зубы Малюта Скуратов[3] и демонстративно кивнул в сторону секретарши Эли, которая перебросилась с Женей сочувственным взглядом. Они обе ненавидели Алексея. На самом деле его нельзя было не ненавидеть, так как нельзя было не любить Анну. Алексея должны были ненавидеть все. Он был груб, несправедлив, самоуверен, труслив и тащился от собственной внешности. Он мог несколько минут простоять в холле, глядя на свое отражение в шкафу с бумагами – затемненное стекло прекрасно отражало его старательно остриженную «стильную» бороденку, его старательно уложенную «небрежную» прическу, его очки за пятьсот долларов, подобранные так, чтобы оттенять и уводить внимание от его не слишком выразительных глаз. Ему хотелось, очень хотелось выглядеть эдаким золотым мальчиком, беззаботным и расхлябанным, ни о чем особенно не заботящимся, удачливым прожигателем жизни.

Но Малюта Скуратов был только менеджером, пусть и старшим. Он копил деньги на дорогие вещи, отчего был жаден с девушками. Мог всерьез задумываться, стоит ли пригласить на свидание Карину, новую девушку, которую перевели к ним из главного офиса. Она ему нравилась, но у Карины были запросы. Она могла пойти с ним в ресторан, а потом еще и отказаться «давать». Алексей в таких случаях все-таки обычно не рисковал и старался найти девушек с меньшими запросами. Как можно было этого не заметить, как можно было нарисовать себе совершенно другой образ – нарисовать и даже почти влюбиться в него, – одному господу ведомо. Мы, женщины, и не на такое способны. Впрочем…

Впрочем, и сам Малюта Скуратов этого ничего про себя не понимал. Он воспринимал себя так, как если бы был Максим Померанцев, Олеськин мучитель. Но им не был, в этом-то все и дело. Он не был Померанцевым, только тщетно стремился на него походить. Хорошо еще, Алексей никогда не видел Максима Померанцева, не общался с ним, а то бы захирел от тоски и от понимания того, как непроходимо велика пропасть между ними. Но ненавидела Женя Алексея не за это. За то, каким он был человеком, его можно было только пожалеть. Ненавидят обычно тех, кто совершает подлости, так ведь?

– Хороший работник – это определенно я, – влетела в офис с десятиминутным опозданием Карина, и Малюта Скуратов моментально потерял интерес к Жене Славяновой. Это было хорошо. По крайней мере сейчас он не собирается портить ей жизнь. И если, к примеру, вдруг станет плохо, он не будет маячить около женского туалета, подсчитывая, сколько времени она там провела.

– Карина, а опаздывать нехорошо! – кокетливо пропел Алексей, на что Карина только встряхнула головой и бросила что-то про клиента, с которым встречалась у метро. Алексей этим и успокоился (естественно), а Женя сочла за лучшее укрыться в своем «кубике» за компьютером. Она действительно не очень хорошо себя чувствовала, особенно после всех этих ночных разъездов с Анной, и теперь надеялась на то, что Карина как-то отвлечет кота Алексея от своей излюбленной мыши. Ну, не было у нее сегодня на это сил. Наверное, он почувствовал это.

– Евгения, зайдите ко мне с отчетом! – Его голос был четким, строгим и притворно неэмоциональным. Всем своим видом он подчеркивал – между нами сугубо профессиональные отношения, и все, что я делаю, делаю ради блага фирмы. Даже если мне придется тебя убить и съесть, готов на это ради процветания родного предприятия.

– С каким отчетом? – удивилась Женя, ибо никаких отчетов на сегодня он ей не поручал.

– Что? Как? Ты забыла сделать отчет по тушенке? – изумился Малюта. Женя вздохнула и поняла, что играть с ней Алексею все еще не надоело. И сейчас будет разыгран при всех спектакль – как ты могла не сделать отчет вовремя. А все из-за того, что, по глубокому и искреннему убеждению Алексея, Жени тут вообще не должно было быть. Ее тут и не было, ее уволили, уволили из-за него, из-за того, что он ее подставил – трусливо и мерзко, так, как не должен поступать ни один уважающий себя мужчина. И все же – на тебе, она тут, снова здорово, работает на своем месте. И самим своим присутствием постоянно поднимает на свет божий из небытия «ту» историю, тем самым ставя под угрозу и должность Алексея, и его уверенность в себе.

– Вы не давали мне поручения на сегодня по тушенке, – парировала Женя, но Малюта уже появился в их зале, и все сотрудники, включая Карину, были вынуждены выслушать его отповедь о том, что клиенты по тушенке передали все данные продаж из супермаркетов для анализа уже вчера и незачем откладывать все на последний момент. У других же вот получается делать все заранее. А у Жени всегда аврал, всегда все оказывается с ошибками.

– Я сделаю отчет по тушенке к вечеру, – пробормотала Женя, только чтобы не связываться, хотя на самом деле этот отчет нужен был только к следующей неделе. Совещание было назначено на вторник. Но что поделаешь! Если человек – сволочь, с этим приходится мириться.

Несколько месяцев назад Алексей (тогда Женя еще наивно убеждала себя, что он вполне может оказаться «Тем Самым Мужчиной»), попросил Евгению съездить на ее личном автотранспорте корейского производства… за керамогранитной плиткой, которой не хватило для ремонта крыльца в их офисе. Одному богу ведомо, каким образом проблемы керамогранитной плитки касались маркетолога Жени Славяновой. Но, будучи как бы влюбленной и имея надежды на роман с как ни крути симпатичным Алексеем, она отправилась на другой конец Москвы, где затем лично грузила тяжеленную плитку в малюсенькую машину. Совершая этот подвиг, Женя тягала тяжести и рисковала своей детородной функцией, риск не оказался, слава богу, травматичным – тьфу-тьфу, пронесло. Вернувшись в родной офис, Женя застала там пустоту – была пятница, и все расползлись по дачам, так что детородной функцией пришлось рискнуть еще раз – и выгрузить плитку в офисный коридор.

В понедельник на совещании выяснилось, что Большой Босс из центрального офиса нанес визит в их филиал именно в то время, когда Женя уехала за плиткой, а Алексей просто уехал, бросив офис. Большой Босс потребовал большой крови, и Женя была принесена в жертву интереснейшим способом – Малюта заявил, что не она, а он ездил за плиткой, и предъявил счет-фактуру – ее счет-фактуру – в качестве подтверждения.

Большой Босс поверил. Более того, он был ярым женоненавистником, и Женя в ту же самую минуту оказалась на улице. Ее смутные надежды, что Алексей (мужчина ее потенциальной мечты) каким-то образом защитит ее, рассеялись, когда он заявил, что ему нужно выплачивать кредит, а она может и другую работу найти.

Все это так бы и кончилось, потому что доказательств собственной правоты у Жени не было. Фирма, где ей отгрузили кафель, отказалась что-либо подтверждать, справедливо полагая, что участвовать в разборках – это себе дороже. Алексей, разъяренный (и напуганный) Жениными попытками защитить свое доброе имя, уволил ее по статье за халатность, и несколько месяцев после этого Женя просто скатывалась в пучину депрессии, самокопания и самоуничижения, к которому была так хорошо приучена с детства.

Пока не появился Ванька. Сначала этот волосатый хиппи дразнился, потом они навсегда опорочили и лишили честного имени лифт в доме Анны, а затем этот молодой и ветреный парень пошел, подкупил кого-то и нашел видеозапись, где Евгения, ковыляя на десятисантиметровом каблуке, таскает плитку к машине – и со временем, и с датой на записи.

– Как вы думаете, что скажет трудовая инспекция, когда узнает, как и за что вы уволили ни в чем не повинную женщину? – поинтересовался он у юристов из центрального офиса. Юристы почесали затылки своими дорогими паркерами и – недаром они столько зарабатывали, что хватало на паркеры, – решили тут же заключить с Женей мировое соглашение, выплатить компенсацию и восстановить на прежнем месте.

– Никогда бы не подумала, что ты – мой самый настоящий герой, – ухмылялась Женька, пока Ванюшка маниакально рубился в танки на ее компьютере.

– Господи, я хочу служить в танковых войсках! – вот что он воскликнул тогда, обходя виртуальное препятствие. Ребенок, и только. И все же, для вящего Жениного шока, самый мужественный и честный из всех, с кем она имела дело. Когда они провожали Ванюшку в армию, Женьке пришлось сделать серьезное усилие над собой, чтобы подойти к нему на глазах у толпы призывников и, главное, скрупулезно рассматривающих ее подруг и поцеловать на прощание. Год – это не очень много, но только не в том случае, если ты ждешь ребенка. Женя не плакала, когда прощалась с ним, но много плакала потом, дома.

– Ты только не волнуйся, у нас все будет хорошо, – обещал ей Ванюшка.

– Тебя даже не будет рядом, когда я буду рожать, – всхлипнула она и убежала, чтобы не показывать слабости на людях. И не позорить Ванюшку, особенно после всего того, что он сделал для нее. Для них.

То, что Алексей Чурков – новоявленный Малюта Скуратов останется на своем месте даже после того, как выяснится, как грубо и мерзко он свалил свой прогул на подчиненную, было большим и совершенно неожиданным сюрпризом для Жени, когда она вновь пересекла порог своего родного офиса. Можно с уверенностью сказать, что и для него это было таким же шокирующим событием. Юристы просто недосмотрели, это ясно. Если бы они дали себе труд подумать, они бы не допустили такой взрывоопасной ситуации – они уж одного бы, но уволили. Впрочем… На то они и юристы. Уволишь Алексея – он тоже начнет жаловаться и писать. Уволишь Женю – тут уж гарантированно получишь кучу проблем. Почему бы их всех не запихнуть в одну банку и не прихлопнуть крышкой. Кто-нибудь кого-нибудь съест, и кто-нибудь в результате обязательно уволится. Что особенно хорошо – по собственному желанию.

– Чтобы к обеду отчет лежал на моем столе! – заявил Малюта, покидая кубическое пространство офисного планктона. Но еще до того, как он окончательно исчез за дверями, Женя почувствовала волну недомогания, подкатывающую к ее желудку – знакомую волну, сопротивляться которой было невозможно, а промедление было смерти подобно.

– Извините! – пискнула Женя и, пролетев мимо изумленного Алексея, рванула в туалет.

– Черт, черт, черт! – чертыхалась она про себя, обнимая унитаз. Беременность в офисе маркетинговой фирмы – это отстой. В таком состоянии куда правильнее лежать дома, только что делать, если даже дом съемный. Женя попыталась расслабиться и отдаться потоку. Она представила, как внутри нее сейчас сидит маленький человечек, который будет потом ее ребенком, который будет ее любить, с которым она будет разговаривать обо всем на свете. Главное, чтобы между ними не сложились такие же отношения, как между Женей и ее мамой.

– И скоро ты там? – Женя с ужасом услышала голос Алексея из-за двери кабинки. Ого, он пошел за ней в туалет. Это что-то новенькое. Что же будет дальше? Что он будет делать, когда поймет, что Женя беременна и через некоторое время она будет не столько работать, сколько получать декретные и отпускные? О, она могла представить себе его утроенную ярость. И самое ужасное, что это могло произойти прямо сейчас – он может все узнать прямо по ее выходе из кабинки. Женя попыталась, как могла, привести себя в порядок. Хорошо, у нее были в сумке влажные салфетки, мятные конфеты и духи. Нет, духи – это уж перебор. Не дай бог, этот гад подумает, что она снова стала испытывать к нему нежные чувства.

– Мы не платим тебе за то, чтобы ты пряталась от работы в туалете! – прокричал Малюта, и именно в этот момент дверь кабинки открылась, и Женя вышла оттуда с максимально невинным видом, на который только была способна. Главное, чтобы сейчас только не накатила новая волна. С этим никогда не предугадаешь.

– Я уже иду работать, – прошептала Женя, чувствуя в буквальном смысле следы от его прожигающего взгляда. Алексей смотрел на Евгению пристально и задумчиво, пытаясь понять и предугадать, что она задумала и какой ее следующий ход. То, что ей удалось пролезть обратно в фирму, показало, что он недооценил ее. И больше он не собирался допускать такой ошибки. Алексей сощурился.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Нет-нет, все в порядке, – замотала головой Женя, пожалуй, немного сильнее, чем того требовал момент.

– Ты не можешь рассчитывать на то, что какой-нибудь ОРВИ избавит тебя от работы. Имей в виду, если ты возьмешь больничный, я буду каждый день проверять, что ты действительно больна. И потребую официального медицинского заключения.

– Довольно странный разговор для такого места, – фыркнула вошедшая в двери Карина. – Вы позволите?

Малюта оглянулся, нахмурился и вышел. На этот раз пытка была приостановлена. Что ж, признаться, он был в чем-то прав. Женя подумывала о том, чтобы взять больничный, но теперь решила, что лучше уж потерпеть.

– Господи, какая же он свинья! – возмутилась Карина. – Как ты можешь это выносить, я бы, наверное, уже впечатала ему пощечину.

– А он бы на тебя подал рапорт в милицию, – усмехнулась Женя. – Мне нужна эта работа.

– Всем нужна работа. Но терпеть этого козла! – Карина пожала плечами и скрылась в кабинке. Женя подошла к умывальнику и принялась умываться холодной водой. Прикосновение ледяной воды к лицу было божественным. Кажется, она действительно не слишком хорошо себя чувствует. И как она вытерпит все эти месяцы? А что, если все это вредно для ребенка? Что же делать? Женя вышла из туалета, чувствуя себя совершенно разбитой, усталой, сломленной. Если бы только она не прокаталась полночи с Анной. Ребенок требует отдыха и пищи. Он внутри Жени совершенно не хочет заниматься отчетом по тушенке. Ребенок – вот что самое главное. Женя вдруг подумала, что сама могла бы еще потерпеть любого козла. Всю свою жизнь она терпела, а об нее в том или ином смысле вытирали ноги. Но ребенок – ради него она должна что-то сделать. Впервые в жизни Женя почувствовала, что она сама для себя куда ценнее и важнее, чем что бы то ни было и кто бы то ни был еще.

Жаль, Ваньки нет рядом. Он бы ухмыльнулся и сказал, что нужно немедленно придумать какую-нибудь омерзительную каверзу, подставить Алексея как-нибудь, что-нибудь такое устроить. Да, жаль, что Ваньки нет рядом. Но Женька-то есть. И Анна есть. И Нонна – о, Нонна же сертифицированный мастер по организации проблем для других людей. Родители ее учеников стонут под грузом ее домашних заданий и боятся ее больше, чем директора школы. Сама Женя долгое время боялась Нонны. А еще есть Олеся, есть Померанцев, который сам – тот еще тиран и деспот, а это значит, что может посоветовать что-нибудь тираническое и деспотическое. Если, конечно, будет в настроении.

Женька подумала о том, что скоро будет ее день рождения – тридцатый, чтобы ему пусто было. Уже тридцать. Ладно, сейчас не об этом. Надо созвать всех и заставить их думать. Против такой силы ни один такой жалкий фигляр, как Алексей, не устоит.

«Выпьем, няня, где же кружка?»

Тема свадьбы накрылась сама собой, и правда о том, где была Олеся в момент вероломного предательства Померанцева, так и не всплыла на свет божий. Два человека, одновременно не явившиеся на собственную свадьбу, продолжали тем не менее жить вместе не то чтобы счастливо – это слово меньше всего подходило к тем отношениям, что их связывали, но – жили. Фактически третий год, если не брать в расчет тот, когда Померанцев уехал в свою кругосветку за вдохновением и порвал на это время с Олесей. Как он потом сказал, не хотел ее держать. Как она поняла, сам не хотел быть ничем связанным. Олеся была бы рада понять, что вообще в нее входило. Она совершенно не понимала мужчину, к которому была физически, эмоционально и психологически прикована, как маленький винтик к огромному магниту.

Познакомились они на какой-то вечеринке. Олеся – начинающая, никому не известная актриса, что не изменилось, кстати, до сих пор. Максим – журналист с дипломом МГУ, со статьями в разделах по культуре разных журналов, обзорами по архитектуре Италии, колонками на нескольких серьезных порталах. Его родители погибли в автокатастрофе, но сам он никогда не говорил об этом. Олеся узнала от подруги – тогда еще она думала, что Лера – это просто хороший старый друг, и не знала, насколько близко Максим и Лера дружат. Она жила в одном из переулков на Старом Арбате, и Померанцев любил «зависать» у нее. Они дружили со школы и, видимо, слишком хорошо друг друга знали, чтобы по-настоящему любить.

Олеся ненавидела Леру, но знала, что ничего не удастся с этим поделать. Да и зачем? Максим все равно найдет, как сделать ей больно. Но иногда… Как сейчас…

Олеся лежала на полу и смотрела снизу вверх на то, как Максим работает. Он сидел, полуголый, в одних шортах, и сосредоточенно печатал что-то, а она следила за тем, как его плечи – широкие, сильные, загорелые еще с лета, вздымаются и опускаются. Совсем чуть-чуть. Вверх – вниз. В большое окно, совмещенное с балконной дверью, били солнечные лучи, уже неяркие, вечерние, рыжие и не жгучие. Максим не разрешал смотреть на то, что он пишет, не разрешал читать готовые тексты, но смотреть на себя иногда позволял, если Олеся вела себя очень, очень тихо.

Олеся знала, что Максим дописал книгу и что это – не набор статей о каком-нибудь периоде в искусстве Венеции и не авторский обзор какого-нибудь места, в котором побывал. Когда Максим уехал странствовать, написал много таких обзоров, размещая их на сайте, который был создан специально ради его путешествия. Сайт был красивым, статьи – интересными, но местами чересчур заумными, а фактически Максим не написал ничего особенно нового, поэтому сайт так и не набрал никакой популярности. Однажды он разместил там, на сайте, целую серию фотографий кокосовых пальм. Предполагалось, что это будет воспринято как своего рода искусство. Олеся считала, что это просто много кокосов в разных ракурсах. Ну, кокосы. И что?

Померанцеву она, конечно, ничего подобного не сказала. Они тогда, собственно, и не поддерживали никакого контакта, хотя Максим наверняка знал, что она следит за его сайтом. И ненавидит, когда там появляются фотографии, где он улыбается, где стоит рядом с какими-то местными аборигенами (а скорее, аборигенками), которые тоже улыбаются.

Так или иначе, надежды Максима не сбылись, и сайт так и остался висеть на просторах Интернета, никем особенно не читанный, и денег никаких особенных сайт не принес. Это, конечно, порадовало израненную и оттого злорадную душу Олеси. Но, вернувшись, Максим решил написать книгу. Черт его знает какую и черт его знает о чем. Но именно книгу, именно художественную. Видимо, накопилось впечатлений. А может… Признаться, Олеся понятия не имела даже, в каком жанре эта книга была. Ни разу за прошедшие месяцы Максим не оставил компьютер включенным, ни разу не забыл активировать пароль.

– Ты не устала так лежать? – спросил он, выдергивая Олесю из тихого, неспешного потока мыслей и воспоминаний, в большинстве своем болезненного. Что она в нем нашла? Помимо того, что Померанцев красив и невообразимо небрежно поправляет упавшие на глаза волосы.

– Не устала. Тренирую шею, – ответила она, потянувшись всем телом.

– Собираешься играть кобру? – Максим спросил шутя, не думая, продолжая смотреть в экран.

– Для роли змеи я не так ядовита, – усмехнулась она и перевернулась на бок. Прямо сейчас по одному из дециметровых каналов должны были показывать их шоу – «Крэйзи тим», – где Олеся со своим самым ярым актерским недругом Каблуковым изображали психов и гонялись за какими-то сокровищами. Шоу заканчивалось на этой неделе, слава тебе господи.

– Скажи, почему ты решила стать актрисой? Ведь у тебя нет никакого таланта, – пробормотал Померанцев, распечатывая листы. Принтер жужжал, выплевывая их один за другим. То, что он считает Олесю бездарностью, не было для нее никакой тайной – Максим всегда так считал и ни от кого не скрывал, говорил это везде и при всех, вслух, не стесняясь.

– Скажи, а зачем ты уехал в свою кругосветку? Ты ведь тоже хотел прославиться? Многие люди прославились после такого, правда? – промурлыкала Олеся в ответ и с радостью (и страхом) отметила, как напряглись его плечи.

– Мне наплевать на известность, ты знаешь, – сказал он, нахмурившись. О нет, Рожкова так не думала. Ему не было наплевать, это уж точно. Он очень даже хотел стать известным и чтобы журналисты брали интервью, а все знакомые говорили – ну, это же Померанцев! Чего вы хотели? Это было предопределено.

– А я просто люблю кривляться. – Олеся встала с пола, подошла к зеркалу на стене и принялась корчить рожи – упражнение, которому ее учили еще в «Щуке». Смена эмоций, моментальный переход от счастья к горю и обратно. Главная проблема не в том, чтобы показать эти эмоции, хотя и это далеко не просто. Даже самый простой набор эмоций: радость, удивление, огорчение, подозрение, усталость, отчаяние, экстаз, страх, ярость – у большинства людей получался на редкость однообразно. А Олеся, между прочим, всегда входила в это самое большинство. Ярость, отчаяние и огорчение, к примеру, в итоге оборачивались одной и той же маской. Лицо далеко не у всех такое уж «говорящее». Олеся старательно «списывала» интересные выражения с чужих лиц, иногда запоминала, а иногда и фотографировала, а потом пыталась воспроизвести у зеркала, заставляя мышцы лица сокращаться и расслабляться не свойственным им образом. Также она нашла в Интернете забавную таблицу лиц с эмоциями и иногда по утрам в качестве зарядки просто делала все эти лица, исполняя номер настолько хорошо, насколько могла.

– Господи, ты опять! – поморщился Максим. Его лицо было очень даже «говорящим», и Олеся зачастую копировала именно его мимику, стараясь скрыть этот вопиющий факт. Он бы этого не одобрил. У кого-то талант, а у кого-то только один шанс – тренировка, учеба и практика. Олеся хотела успеха. Причем, в общем-то, совершенно любого. Успех позволил бы ей зацепиться и остаться на экране, в кадре или под светом софитов. Актеров было так много, а места на сцене было так мало.

– Я сегодня буду играть бабушку. Надо же мне порепетировать. – Олеся подумала, что Померанцеву куда сложнее, чем ей. Он хочет только определенной славы. Такой, чтобы он не просто был известен, а чтобы был гений, открытие года, чтобы никто никогда ничего подобного.

– Бабушку? Я видел этот спектакль? Это где?

– Молодежный студийный театр. Тебе будет неинтересно.

– Сколько можно бесплатно играть для любительских театров? – скривился Максим. Олеся оторвалась от зеркала, где докривлялась до того, чтобы делать пятачок из собственного носа, и подошла ближе к столу. Она перегнулась через стул и бросила взгляд на лист, упавший со стола на пол. Ее взгляд успел выхватить страннейшую, по ее мнению, фразу.

«…Колючка и Главный склонились над лицом Неизвестного, совали пальцы ему в нос и в рот, рвали волосы и давили ему на глаза…»

– Кто такой Главный? – спросила Олеся самым нейтральным голосом, на который была способна.

– Иди отсюда! – моментально взвился Максим. – Я же просил! Ты не должна мешать, все равно не поймешь!

– Почему ты считаешь, что не пойму? Что именно не пойму? – обиделась Олеся. Она знала, что лучше было бы не читать эту чертову фразу или хотя бы не задавать вопросов, не лезть под руку, не нарушать запретов. Но все это сейчас было так далеко, а она была взбешена этим. Не поймет? Почему это? В институте ей постоянно приходилось читать, читать и читать – сценарии, книги, пьесы. Они ставили Кафку, этюды по Манну, заучивали наизусть длиннющие монологи из творений Аристотеля или Аристофана. Олеся уже не помнила точно, чьи именно, но тогда она читала, и заучивала, и вгрызалась в самые заумные слова.

– Ты всегда так делаешь. Специально, да? Чтобы позлить меня? И чего ты хочешь добиться? Чтобы ушел? – Максим вынул листы из принтера, но они вдруг рассыпались по полу, и он бросился их собирать, а Олеся, действительно назло, подпрыгивала и вырывала куски фраз.

– Я хочу знать, о чем ты пишешь! Что в этом плохого? Ты же уже дописал, так почему не дашь мне читать? Потом книга выйдет, и все равно ее все прочтут! – кричала Олеся, пока Максим лихорадочно запихивал листы в папку.

– Уходи! – крикнул он. – Иди отсюда!

– Ну опять?! – Она отпрыгнула, потому что Максим чуть было не задел ее плечом, проходя мимо нее так, словно бы ее уже тут не было.

– И слышишь – я запрещаю, да, запрещаю тебе читать мою книгу. Даже когда она выйдет. Ты не смеешь. Потому что в тот день, когда ты ее прочтешь, между нами все будет кончено.

– Что? – вытаращилась Олеся. – Из-за того, что я прочту книгу?

– Ничего! Я просто не хочу, чтобы ты это делала. – Максим сощурился. – Это не для тебя написано.

– А для кого?

– Для других людей. Ты все равно не поймешь, не дано. Ты же как попугай повторяешь чужие слова, никогда не понимая их значения. Считай, это такой мой запрет. Заповедь для тебя, моя дорогая Ева. Нарушишь – и я изгоню тебя из Эдема.

– Я тебя ненавижу, – процедила свозь зубы Олеся, а затем развернулась и вышла в коридор.

– Не сомневаюсь. Можешь ненавидеть меня, так даже лучше. Но не смей читать книг. Не читай вообще никаких книг, слышишь?! – Максим кричал вдогонку, а Олеся бежала в ванную комнату, пытаясь заткнуть себе уши.

– Да пошел ты!

– Иди сама, – неожиданно зло отозвался он. – Ненавидит она меня. Какое счастье, что я не приехал на свадьбу. А что, если бы я на тебе женился? Какая была бы проза, боже мой! – Олеся слышала все это, хотя и закрыла уши руками. Слишком тонкие стены.

Впрочем, сколько раз она слышала это в разных вариациях, с модификациями в сторону того, какая у нее посредственная внешность, и какая прилипчивая она, и как он не понимает, что делает тут, рядом с ней в квартире, больше похожей на помойку.

– Я не собираюсь читать твою книжонку!

– Иди, играй свою бабку! Разве тебе не пора в твой отстойный театр?! – Голос Максима раздался очень близко, прямо из-за двери. Он говорил теперь очень, очень спокойно. Олеся открыла дверь и увидела его. Неожиданно полностью одетый и с папкой в руке, он стоял в дверях и смотрел на нее.

– Ты уезжаешь? – Олесин тон моментально изменился, и она тут же пожалела, что вообще затеяла все это. Что бы Померанцев теперь ни ответил, что бы она ни сказала ему, он точно не приедет сегодня домой. Лера это будет или один из миллиона его приятелей, которыми буквально набита Москва – какая разница. Он просто так не спустит того, что Олеся посмела ему наговорить. Она еще только думала об этом, а у нее уже болела голова.

– Только после вас. – Максим улыбнулся с саркастической галантностью.

– Не уезжай. – Лера была наиболее вероятна.

– Олеся, не устраивай сцен. У меня встреча с издателем, – сказал он тем же тоном, каким в свое время пробормотал «ясейчасвернусь». Олеся запаниковала и встала перед ним в проходе.

– А потом ты домой, да? – спросила она, заглядывая ему в глаза. Максим вздохнул, взял ее за талию, поднял и переставил позади себя, чтобы освободить путь.

– Я не буду ничего читать, обещаю, – пробормотала она.

– Это хорошо, потому что, если ты прочитаешь, я сразу уйду, все будет кончено. Про заповедь тебе – это я сказал серьезно, без шуток. И потом, мне совершенно не нужно ни твое мнение, ни твоя поддержка. Зачем тогда тебе напрягаться и читать?

– Почему тебе ничего от меня не надо? Что ты тогда вообще тут делаешь? – Олеся чувствовала, как против воли начинает злиться. Американские горки, с которых никогда не дают сойти на твердую почву. Максим взял ее за подбородок и чмокнул в губы.

– Я люблю, как ты стонешь во время секса. Это мне нравится, – пожал плечами он, закидывая рюкзак за плечо. – Это мне от тебя нужно, больше ничего.

– Я научилась этому на первом курсе. – Олеся проводила взглядом его исчезающую фигуру.

– Что ж, хоть какая-то польза от твоего обучения, – донеслось до нее уже с лестницы. Олеся бросила взгляд на часы. Спектакль начинался в восемь, ехать туда, в эту студию, было не больше получаса. Пока будет идти спектакль, Олеся, в сером пальто с каракулевым воротничком, в вязаном платке, в галошах и варежках, будет почти счастлива, потому что не будет помнить ни о чем. Она будет этой старушкой, повадки которой в свое время подсмотрела частично у бабы Ниндзи, она будет ворчать, будет поливать фальшивый огород из вполне настоящей лейки. Но потом спектакль кончится, а Померанцев не вернется сегодня домой. Только не после такого.

Этого не нужно было и проверять. Она отыграла спектакль – зрителей было всего ничего, человек двадцать, но для Олеси это не играло никакой роли. Спектакль был хороший, и она в нем была не так уж и плоха. Ей нравилась роль, она много готовилась, снимала саму себя на видеокамеру, смотрела, что можно сделать с пластикой, чтобы выглядеть не только старой, но и смешной. Иногда ковыляла, как самая настоящая жертва тяжелого многолетнего артрита, иногда вдруг подпрыгивала или подкрадывалась к другим актерам как молодая, вызывая у аудитории смех. Это было хорошо – слышать этот смех. Это примиряло Олесю с остальной действительностью.

– Ты была сегодня прям на высоте! – отметил другой актер, молоденький студент ГИТИСа. Молоденький-то молоденький, первый курс, а уже главная роль в этом спектакле. Олеся чувствовала себя с ними чудовищно старой.

– Спасибо, я просто… – Олеся не знала, что она «просто», так что «просто» кивнула и ушла в гримерку – смывать старость со своего двадцатичетырехлетнего лица. Домой она бы не пошла в любом случае. Позвонила бы Анне, напросилась бы в гости, осталась бы у нее ночевать… Но Анна не отвечала, видимо, была у клиента. Она много стригла по квартирам, изыскивая любые ресурсы и средства, чтобы рассчитаться со своими долгами.

Олеся попрощалась с другими актерами и вышла на ночную улицу. Можно было пойти к Нонне, но она живет всего через стенку от Олеси, их квартиры граничат балконами. И сидя у нее, Олеся будет слишком хорошо чувствовать, что Померанцева нет дома. Что он у Леры. Даже если он не у нее, Олеся все равно будет так думать. Нет, нельзя ехать к Нонне. Женька – ее трогать вообще грех. Валить все эти эмоции на беременную женщину – нет уж.

Олеся перебирала в телефонной книжке номера. Их было много. Каждая актриса хранит любые контакты на всякий случай. Продюсеры, которые так и не перезвонили. Администраторы проектов, куда Олесю не взяли. Редактор с «Первого канала» – просто чтобы в телефоне был контакт такого уровня. Режиссер, который когда-то хотел снимать фильм про провинциальный театр и намекал, что Олеся может его устроить. Какие-то любители игры в мафию. Куча народу, никого, к кому можно было бы завалиться на всю ночь. Не к Каблукову же ехать?

Олеся прошлась немного по улице, потом села на метро и доехала до Арбата – черт его знает, почему и зачем. Потому что знала, что там недалеко жила Лера? Возможно, Нонна в чем-то и права, когда говорит, что Олеся сама себя мучает и что в ней есть определенно что-то мазохистское. Рожкова прошлась по гудящему, полному ночной жизни Старому Арбату, а затем завернула в один то ли клуб, то ли бар – во всяком случае, хоть там и звучала живая музыка, какой-то жуткий громыхающий Hardcore, но пускали туда без билета и без приглашения.

– Что будете пить? – Бармен подскочил к Олесе буквально сразу, распознав в ней готового клиента – одного из тех, кто будет пить и будет пить много. Она вздохнула, улыбнулась, отвела за ухо выпавшую прядь тяжелых черных как смоль волос и кивнула.

– Буду. Буду пить, – и заказала «Секс на пляже», который был приторно сладким, но при этом с сильной кислинкой и, конечно же, с немного большим количеством водки, чем положено по рецепту. Клиента нужно разогреть. Олеся отпила немного «секса» и улыбнулась бармену.

– Что, как дела? – спросил он, видя, что Олеся скучает и не против переброситься парой слов. Может быть, даже ласковых.

– Дела отлично! – прокричала она поверх хардкора. – Только что прилетела.

– Откуда прилетели? – спросил бармен, которому, уж конечно, на самом деле было плевать, кто и откуда прилетел. На Арбат только и стекались люди, которые либо прилетели откуда-то, либо собирались улетать. Олеся отхлебнула еще один приличный «сексуальный» глоток, и настроение стало игривым.

– Да откуда я только не прилетела. Господи. – Она вытаращила глаза и сделала выражение лица удивленным (как с таблицы эмоций, детское изумление номер два).

– Что такое? – заинтересовался бармен.

– Я вообще-то не могу вспомнить, откуда прилетела. Я вчера совсем не выспалась, шел какой-то ужасный дождь, все промерзли как собаки. Потом еще и болтанка эта. – Олеся говорила и одновременно достала из сумки косметичку, принялась ковыряться там и что-то искать. На самом деле ничего ей там, в косметичке, не было нужно, но это тоже была часть игры. Говорить и делать что-то одновременно – это всегда притягивает внимание. Театральные актеры в спектаклях, пожалуй, даже чересчур пользуются этим. Актеры не могут и не должны просто говорить. Они должны при этом наливать чай, убирать чашки, расставлять чашки, переставлять чашки с места на место или… искать что-нибудь в сумке. Это придает достоверности действию. Даже Гамлет, принц Датский, не просто так произносит свой монолог. Он балуется с черепом, приковывая к себе взгляды.

– Много летаете? – заинтересовался бармен. Олеся извлекла помаду и принялась неторопливо красить губы. Понятное дело, говорить и красить губы одновременно невозможно. Пауза – это тоже клево. Олеся краем глаза заметила, что парочка ребят за барной стойкой краем глаза поглядывают в ее сторону.

– Работа такая, – пробормотала она наконец и чуть облизнула губы.

– Вы что, стюардесса? – спросили ребята сбоку, и в их глазах было море интереса.

– Ну да, – с максимально глупым видом пробормотала Олеся. – А я разве не сказала?

– Не-ет! – кивнул бармен. – Еще «секса»?

– Позвольте вас угостить, м-м-м…

– Жанна. – Олеся потянулась, а потом чуть подпрыгнула на сиденье. – Стокгольм. Мы прилетели из Стокгольма. И я должны бы помнить, потому что мы по пятницам почти всегда именно этот рейс делаем, но иногда нас распределяют по-другому, и в прошлую неделю я все время была на южном направлении.

– Серьезно?! – восхитился один из парней. Тот, который менее симпатичный. Более симпатичный просто смотрел оценивающе, прикидывал. – «Стюардесса по имени Жанна»?

– Ох ты, блин, – скривила губки Олеся. – Вы хотя бы представляете себе, сколько раз я слышала эту шутку.

– Ну, простите его, – вмешался второй, симпатичный. – Он у нас дурачок местный.

– Даже не знаю. Я просто хотела немного расслабиться. Честно говоря, я не слишком настроена на какие-то там… – Олеся замолчала и просто сделала глоток.

– Эти раздолбаи что, к вам пристают? – откуда-то из зала к их компании подошел высокий незнакомец в кожаной жилетке. Длинные волосы незнакомца были столь хорошо расчесаны и так блестели, что Олеся с трудом подавила желание спросить, каким шампунем он пользуется.

– Я еще не поняла, но такое возможно.

– Опасно ходить по Москве одной в такое время. Особенно такой красивой девушке, – пробормотал незнакомец. – Особенно стюардессе.

– Скажите, а в скольких странах вы бывали? – снова влез несимпатичный, но активный парень. Олеся радостно и с энтузиазмом разыгрывала из себя усталую, измотанную жизнью в небе стюардессу. Эта игра была – одна из ее любимых.

Правила игры простые, и они в нее часто играли еще в институте – ты должен всех уверить в том, что ты не ты, а стюардесса, или повар, или кинолог (это было особенно интересно, памятуя о том, что Олеся понятия не имеет ни о чем, связанном с собакам). Вторая часть игры – безопасно соскочить. Уйти, чтобы тебя не только не вычислили, но и проводили со всеми почестями, полагающимися стюардессе, идущей в рейс.

– Неужели ты не можешь остаться еще на чуть-чуть? – спрашивал через час Олесю тот, что был самым симпатичным. Идея переспать со стюардессой манила его, и он никак не хотел верить, что такое счастье пролетит мимо него, как «Боинг-747».

– Димочка, мне нужно еще поспать совсем чуть-чуть, а то я завтра усну прямо на регистрации пассажиров! – «пела» Олеся. – Ты сам разве хотел бы такую стюардессу?

– Я очень, очень хочу именно эту конкретную стюардессу, – прошептал ей Димочка, считая, что шепотом это будет более убедительно.

– Ох, даже не знаю. Дай я позвоню своему начальнику. – Олеся достала телефон и принялась набирать номер. В принципе было неважно, какой номер набирать. Главное было потом сказать, что начальник требует ее в гостиницу прямо сейчас. А гостиница тут за углом, так что провожать ее не надо. Уйти и исчезнуть не расшифрованной.

Но позвонила Олеся не кому-нибудь, а Артему Шебякину. Тому самому режиссеру, с которым она давно была знакома и который когда-то намекал ей на чуть ли не главную роль в фильме про провинциальный театр.

– Олеська! – Артем отреагировал на звонок бурно и радостно, даже радостнее, чем Олеся рассчитывала. – Ты откуда?

– Я тут… в каком-то баре… – Олеся помнила о роли, поэтому она растерянно огляделась по сторонам, словно пытаясь снова вспомнить, в каком она вообще городе. – Тут очень шумно.

– А я тоже в каком-то баре! – радостно воскликнул Артем. – Я в «Гадком койоте»!

– Я сейчас выйду на улицу! Я ничего не слышу! – Олеся сползла со стула, запоздало отметив, что с коктейлями она, пожалуй, перебрала. Наугощали, понимаешь, стюардессу. Ноги стояли нетвердо на шпильках приличной высоты. А ведь еще надо было идти, да еще желательно походкой стюардессы. Игра-то не окончена.

– О’кей. – Артем дождался, пока Олеся выйдет на улицу и таким образом из поля зрения Димочки и остальных любителей Жанны.

– Как ты поживаешь? – спросила Олеся, которая на самом деле понятия не имела, что сказать Шебякину.

– Да все просто в шоколаде швейцарского производства, – хихикнул явно нетрезвый Артем. – Так где ты, моя черноволосая муза? Как ты живешь? И в каком «каком-то баре» ты живешь? Потому что, если ты мне сейчас дашь адрес, я вот возьму, все тут брошу и за тобой приеду.

Олеся оглянулась на вывеску над своей головой. Она была пьяна, в депрессии из-за их ссоры с Померанцевым. Олеся была в паре переулков от дома Леры, где сейчас, скорее всего, был Максим. Но главным образом Рожкова была пьяна – и этого было достаточно, чтобы начать совершать глупости. Она назвала Шебякину адрес, сказала, что тут играет в стюардессу, чем «завела» его еще больше. Через двадцать минут Шебякин вломился в бар и с грозным видом вывел оттуда «снова вконец распоясавшуюся» Жанну, которой завтра лететь в Токио, а она тут… Ай-яй-яй! Ой-ей-ей! В такси они с Шебякиным хохотали как сумасшедшие, вспоминая выражение глубокого разочарования на лице Димочки. А Олеся даже попробовала изобразить это выражение – пригодится на будущее.

Шебякин вез ее к себе в квартиру на Кутузовском, приговаривая при этом, что несколько раз вспоминал Олесю и что сейчас она выглядит даже лучше, чем выглядела, когда он видел ее в последний раз. Она держала в руке открытую бутылку красного вина и старалась не думать ни о чем вообще. Мазохистка? Очень даже может быть. Как будет хорошо, если сейчас напьется и влюбится в Шебякина. С Померанцевым они никогда не хохотали вот так запросто над какими-то самыми простыми вещами. Даже имя, появившись в голове, тут же вызвало болезненный спазм в области сердца. Олеся только крепче сжала горлышко бутылки.

Доброе утро, страна!

Занавесь на окне была белоснежной – такой чистой, словно только час назад была принесена из магазина, распакована и оставлена тут развеваться на ветру. Окно кто-то оставил открытым, и холодный утренний воздух заполнял просторную комнату, заставляя Олесю еще глубже заползать под бесконечное пуховое одеяло. Шум с улицы уже не беспокоил ее, тем более трудно было распознать, что шумит больше – переполненное машинами шоссе или ее больная голова после вчерашнего.

Такое можно себе позволить только на Новый год. Максимум – на день рождения, но только в том случае, если ты одинока и несчастна. Впрочем, Олеся вполне была и той и другой. Она рискнула высунуть нос из-под одеяла буквально на несколько миллиметров. Солнце светило так ярко, покрывая всю белоснежную поверхность кровати игристым, как шампанское, светом – с бликами и скачущими солнечными зайчиками. Олесе захотелось, чтобы кто-то надел на нее солнцезащитные очки – таким ярким было утреннее солнце.

У Шебякина было красиво и пустынно, самого его не было рядом. Маленькая эскапада со стюардессой закончилась большой попойкой, чего и следовало ожидать. Оставалось ответить только на один вопрос: а где, собственно, сам дорогой режиссер? То, что его не было в постели, рядом с Олесей – это было одновременно и ободряющим фактом, и смущающим. Еще более смущающим фактом был тот, что сама она лежала в постели обнаженной.

Олеся изогнулась и бросила взгляд на пол – ничего. Тогда она завернулась в одеяло – в него бы с десяток таких, как она, поместилось – и попыталась встать. Часов у нее не было, а те, что были на стене, смущали Олесю своей половиной второго. Ночи? Нет, к сожалению, точно не ночи. В котором же часу они легли? Спектакль закончился в одиннадцать. А когда она уехала из бара – тайна за семью печатями. Почему вообще все это случилось.

Ах да. Лера. Сердце стукнуло, но потом оказалось, что не сердце вовсе, а дверь.

– Ого, кто у нас тут проснулся. – Шебякин влетел в комнату свеженький как огурчик и с бутылкой «Сан-Пелегрино» в руке.

– Дай! – простонала Олеся, вызвав тем самым у Шебякина приступ заразительного хохота.

– Никогда не думал, Олеська, что ты так горазда пить! – Она встала и, как была в одеяле, подошла к большому зеркалу в углу комнаты. Лицо отекло и стало похоже на сдутый мячик для игры в воде. Красная какая-то. «О господи, переспала я с Шебякиным или нет?» – забилась мысль, перекрывая боль и похмелье.

– Что я вчера тут творила? – спросила она слабым голосом, а глаза ее внимательно изучали шебякинское лицо. Он был счастлив и улыбчив, как и следовало мужчине, которому вчера перепало. Олеся не была уверена – она не помнила ничего подобного, но ведь вообще не многое могла вспомнить. Вроде бы они говорили о «Крэйзи тим» – Шебякин тоже смеялся над тем, что там выделывала Олеся со своим ненавистным Каблуковым, но смеялся он не так, как Померанцев – не зло, без издевки. Шебякин понимал, что это такое – возможность попасть на широкие экраны страны, любым способом попасть туда, под любым соусом. Актеры – своеобразное племя, они живы только тогда, когда на них смотрят глаза зрителей или равнодушные, горящие красным глаза объективов видеокамер. Шебякин ее не осуждал.

– Так, держи-ка водичку. Ничего особенного ты не вытворила, что, между прочим, меня даже расстроило. В баре ты была куда более «стюардесса», чем у меня.

– Мы играли в стюардессу? – поразилась Олеся.

– Много, много разных ролевых игр, – кивнул Шебякин, и она подумала про себя – все, переспала. И немедленный страх, а с ним какое-то странное облегчение. Она тоже теперь не без греха, пусть даже и не помнит об этом ничего.

– Что ж, еще бы одежду найти! – припала к бутылке с водой девушка. Шебякин продолжал сверлить ее взглядом, и Олеся испугалась, что он сейчас захочет продолжения. Взлохмаченная, с больной головой, обернутая в его одеяло – вдруг именно это его и возбуждает. Кто знает. А изо рта, наверное, воняет ужасно.

– Одежда в гостиной, – ухмыльнулся Шебякин. – Вчера ты куда смелее демонстрировала готовность сниматься обнаженной.

– Сниматься? – нахмурилась Олеся.

– Ну да, сниматься, – подтвердил Шебякин. – Ты не видела сценария. Там полно обнаженки. Это же драма, куда ж там без обнаженки? Ведь иначе никто не поверит, что это – настоящее искусство.

– Я против обнаженки ничего не имею, – кивнула Олеся, прикидывая, будет ли приличным сейчас пересечь комнату и убежать за шмотками.

– Это я уже понял, – снова улыбнулся Артем. – У нас с тобой другая проблема.

– Проблема?

– Ты всю ночь жаловалась мне на какого-то Померанцева. Говорила о какой-то свадьбе. А ведь у нас, ты знаешь, главные роли раздаются только через постель. – Шебякин покачал головой и развел руками так, словно его и самого это правило несколько расстраивает, но что поделаешь – порядок есть порядок. Не нами заведено, не нам и нарушать.

– Ты дал бы мне роль?

– О, легко. Ты идеально подходишь, моя дорогая. И сейчас, когда ты вот такая, я только лучше это вижу. В «Крэйзи тим» ты просто дурачилась. Ты все время дурачишься, тебе нигде не дают нормально развернуться, да? Я бы тебе дал.

– Через постель? – уточнила Олеся, чувствуя себя теперь совершенно глупо в этом пуховом одеяле.

– Естественно, – подтвердил он.

– С тобой? Я просто уточняю, только ли с тобой или есть еще список лиц, с которыми придется…

– Только со мной, – в голосе Артема появилась тонкая нотка обиды. Олеся вдруг разом вспомнила, как они кружили вчера у него в гостиной в импровизированном вальсе, как Шебякин попытался ее поцеловать, а она принялась рыдать и говорить, что все бы отдала, чтобы разлюбить Максима.

– Была бы, это точно, – вздохнула Олеся. – Значит, вы всерьез будете делать это кино?

– И ты была бы идеальна в главной роли, – заманивал ее Шебякин. Олеся замерла, и предательское «от тебя не убудет» принялось стучаться в пустую глупую голову. Вспомнила, как вчера разделась – уже совершенно пьяная, – чтобы только доказать, что это для нее не проблема. И читала длиннющий монолог Клотильды из Мопассана, размахивая бокалом, а Шебякин ощупывал ее тело горящими глазами.

– А ты уверен, что я уже не выполнила этого условия? – спросила Олеся наконец, пересекая комнату и открывая двери. Шебякин остался стоять в проходе, вынудив ее протиснуться между ним и дверным проходом.

– Душ там, – бросил он и отвернулся. Кусочки пазла вставали на свои места с каждой каплей, срывающейся вниз с душевой лейки над головой Олеси – медленно, почти с обратной скоростью события состыковывались со временем. Разбитая ваза с цветами на полу. Шебякин – злой и обломанный, голый и с бутылкой виски в руке. Олеся, тоже голая, на диване, просит ее простить. Даже в состоянии анабиоза, в полнейшей отключке ее тело каким-то загадочным образом стремилось сохранить верность Померанцеву, вздрагивая, как от боли, от прикосновения чужих рук.

– Кефирчику налить? – спросил Артем, держась как ни в чем не бывало. Улыбка, позитив, вежливое равнодушие. Ролей мало, актрис полно. Упустила ты, дорогуша, свой шанс. Ради какого-то долговязого самоуверенного козла, который всегда будет вытирать о тебя ноги.

– С удовольствием! – Олеся сделала приличный глоток и, конечно же, насмешила Артема появившимися на ее лице «усами». Он стер их с ее губ салфеткой.

– Дурочка ты, Олеся. Разве можно так мужика любить?

– Дура я, Шебякин. Полная дура, да, – кивнула Рожкова, допивая кефир.

– Насчет полной дуры, – покачал головой Шебякин. – Как думаешь, если бы пришлось для роли похудеть, ты бы смогла?

– А зачем? – Олеся моментально высунула нос из кефира. – Роль-то ты мне все равно не дашь.

– Не дам. Но просто интересно, смогла бы или нет? Как Рене Зельвегер.

– Она поправлялась для Бриджит Джонс вообще-то. Это-то я точно смогу, – рассмеялась Олеся.

– Ах да, точно, – кивнул Шебякин. – Тебя куда-нибудь подвезти?

Олеся задумалась. Идти домой? Спектаклей сегодня в студии не было, репетиций тоже не намечалось. Солнце за окном все еще заманчиво светило.

– Я прогуляюсь.

– Ну, как знаешь, – пожал плечами он. – А все же… Похудела бы?

– Ради роли? – Олеся откопала из сумки телефон, только чтобы убедиться, что он уже давно умер. – У тебя нет зарядки?

– Только не к такому старью, – покачал головой Шебякин, с жалостью, если не с презрением взирая на Олесин смартфон. Богема, куда деваться. Определенные стандарты подразумеваются.

– Я бы похудела. На сколько бы сказал, на столько бы и похудела, вообще бы жрать бросила. И переспала бы с тобой, если бы не эта вот какая-то ненормальность со мной. Просто не могу. Физически не могу. Что-то на уровне гормонов и подсознания, понимаешь ты меня, Шебякин?

– Не понимаю. – Он открыл дверь, запирающуюся на какой-то хитроумный замок с секретками. – Но верю на слово. – Шебякин вскользь чмокнул Олесю в щечку, уже целиком и полностью в своем Ipad – все мысли о чем-то другом, о каких-то других актрисах, проектах, вариантах. Дверь захлопнулась, и Олеся осталась один на один с обшарпанной лестничной клеткой и гулким старым лифтом. Как же так получается, что в этих дорогущих домах, за пределами стен, покрытых шелковыми обоями и венецианской штукатуркой, продолжают жить эти чудовища в лифтовых шахтах из плетеной сетки-рабицы.

Олеся не стала рисковать, пошла пешком. Шебякин жил на седьмом этаже, но вниз идти было легко и приятно, хотя от самой этой ночи остался какой-то неприятный осадок, словно бы она все же переспала с Артемом. Но и он слетел, когда Олеся пересекла несколько кварталов, подставляя свои еще чуть влажные волосы ветру. Завернула в кафе, где ей и кофе подали, и зарядку нашли «для такого-то старья». Утрись, Шебякин. Медитировала над кофе, подставляя лицо солнцу в окне. Скоро солнца-то не будет.

Анна позвонила, когда Олеся стояла на мосту через Москву-реку и смотрела на проплывающие мимо, прямо под ней корабли – большие и маленькие. Бывает же такое – тепло, как летом. И странное чувство легкого головокружения. Олеся сто лет как не делала ничего такого, что бы выходило из ряда вон, выбивало бы ее из колеи, и то, что прошедшая ночь была такой абсурдной, такой неприличной и невозможной, теперь делило ее мир на две части. До и после. Из какого Эдемского сада, интересно, ее погонят теперь. Усталость, похмелье и недостаток сна делали тело легким, а мысли поверхностными. Увидев номер Анны, Олеся улыбнулась – ей-то уж она всегда готова рассказать что угодно.

– Ну, ты где? – спросила Анна, и голос ее удивил Олесю. Встревоженный, усталый.

– На мосту.

– В каком смысле? Ты что, прыгать собралась? – Олесе стало интересно, отчего все постоянно боятся, что она совершит какую-нибудь глупость. Даже когда Померанцев ее бросил и отправился вокруг нашего небольшого шарика с землей и несколькими океанами, Олеся ничего не делала с собой. Только больше пугала. И таблетки-то были – какие-то гомеопатические, чтобы спать лучше. Но теперь уж ничего не поделаешь, такая слава.

– Никуда я прыгать не собираюсь. Я тут… гуляю.

– Всю ночь гуляешь? – спросила Анна с пристрастием.

– Ну… как бы… а что? – растерялась Олеся. Такая осведомленность – откуда бы? Хоть и подруги, но не настолько близки, не живем же в одной квартире.

– Максим звонил.

– Что? – задохнулась Олеся.

– То, что слышала. Максим твой звонил мне. Спрашивал, не у меня ли ты. А я сама домой только приехала. Матюшу в полицию забрали.

– За что? – воскликнула Олеся, представив себе, как хоть и огромного, но точно безвредного музыканта арестовывают и зачитывают ему его права.

– Ни за что. За то, что он без регистрации живет. Мы его всю ночь искали, а теперь вот отмыли – он отсыпается, а твой Померанцев звонит, будит его.

– Обеденное время вообще-то, – заступилась Олеся. – А что еще он спросил? А каким голосом? Он откуда звонил – из дома? – Ее мысли перескакивали с одной на другую, и та легкость бытия, что поднимала над землей все последние часы, вдруг куда-то исчезла. И захотелось бежать домой. Максим искал, звонил Анне. Разве такое бывало раньше? Не случалось ни разу!

– Не знаю, каким голосом. Обычным своим, высокомерным. Будто все кругом ему должны. А у нас у самих проблемы, Матгемейну на мне жениться надо, чтобы ему дали вид на жительство. Да и то, оказывается, процедура какая-то ужасно сложная. Виза у него просроченная, так что даже пожениться не так-то просто. У тебя нет знакомых в загсе?

– Аня, Аня, Аня… Ну какие знакомые в загсе? Мы сами-то не смогли пожениться.

– Ах да. – Анна встряхнулась и попыталась сосредоточиться. – В общем, ты своему Померанцеву позвони.

– О, это так не работает, – усмехнулась Олеся. – Я ему позвоню, но он не ответит. Будет меня пытать. Он меня теперь на ленточки от бескозырок порежет, не меньше.

– Ну, удачи тогда! – усмехнулась Анна. Олеся уже бежала к метро, прикидывая, как лучше поступить: побежать от Строгино пешком или ждать маршрутку. Что будет быстрее?

– И тебе тоже, – пробормотала Олеся, сбегая по лестнице вниз, на гулкий перрон бесконечно прекрасной и величественной «Смоленской».

– Слушай, Олесь… – вдруг опомнилась Анна. – А ты где всю ночь-то была? На самом-то деле?

* * *

Максим этого вопроса задавать не стал. Он стоял в коридоре, когда Олеся вошла в дом, и просто смотрел на нее с интересом, который испытывают к попугаю, неожиданно сказавшему почти по-человечески «электрификация», хотя никто его этому не учил. Помимо Олесиной воли на ее лице появилось виноватое выражение, а слова застревали в горле.

– Ну, милости прошу. – Померанцев широким жестом пригласил Олесю в ее же квартиру. – Спасибо, что вернулась. Могла бы и позвонить.

– Ты хочешь сказать, что волновался за меня?

– Я работал всю ночь, и то, что тебя не было – это было, признаться, просто прекрасно. Все-таки как же ты умеешь отвлекать, – поделился он, наблюдая за каждым ее движением. Она знала, что сейчас он пытается просчитать, где она была, что делала, о чем думала и достаточно ли больно он делает ей своими словами.

– Что ж, рада, что смогла наконец тебе угодить. – Олеся принялась мыть посуду, оставшуюся еще со вчерашнего дня. На секунду она захотела вдруг обратно, в квартиру к Шебякину, под белоснежное пуховое одеяло, и чтобы никогда в жизни не знать Максима.

– Как спектакль? Сыграла свою старушку?

– Сказали, что я была в ударе!

– И кто тебя ударил? – хмыкнул Максим.

– Ты хочешь чего-нибудь поесть? – спросила Олеся, следуя логике этого фальшивого мира и спокойствия, такого же, какой бывает в самом эпицентре летящего по пустыне торнадо.

– Я хочу знать, что с тобой происходит, – процедил сквозь зубы Максим.

– Ничего не происходит.

– Я хочу, чтобы ты никогда больше не поступала так. – Максим подошел, вырвал из ее рук тарелки, которые она мыла, и швырнул их обратно в раковину, где они благополучно разбились, зацепив еще бог весть сколько другой посуды.

– Не поступала как? – вытаращилась на него Олеся, отступив и прижавшись к раковине. – Ты сказал убираться – я убралась. Ты велел никогда не читать твою книгу – я не читаю. Хочешь, я буду приходить по вечерам, заниматься с тобой сексом и исчезать, чтоб не отвлекать тебя ни от чего?

– Сейчас по сценарию я должен бы залепить тебе пощечину, да? – зло ухмыльнулся Максим и схватил Олесю за запястья. Его хватка была сильной, он хотел бы сделать ей больно, но она только подалась вперед и принялась целовать его, даже не пытаясь вырваться или сопротивляться.

– Ты волновался, да?

– Не дождешься. – Максим сбросил какие-то полотенца с кухонного стола и усадил на него Олесю. – Плевать мне. – Он грубо раздвинул коленом ее ноги и заставил ее сидеть так, неудобно и возбуждающе одновременно. – Сними платье.

– Сам снимешь, – фыркнула она.

– Сними. – Он отпустил ее руки, и она послушно поднесла пальцы к подолу, не сводя с Максима глаз. В квартире было прохладно. Вечер, солнце светило, но не грело. Два дня промелькнули как один миг в этом пьяном угаре, коктейле из веселья и отчаяния, из отчаянного веселья. Олеся стянула платье и позволила Максиму насладиться своим смущением.

– Сними все остальное, – скомандовал он, и она послушно стащила лифчик и трусики, бросив их на пол. Он стоял напротив и смотрел, а Олеся невольно про себя повеселилась от мысли, что второй раз за несколько последних часов она сидит голая перед мужчиной, который просто на нее смотрит и ничего не делает. Даже не шевелится. Только тот не мог – она не позволяла, сопротивляясь всеми способами. А этот знает, как сильно сейчас Олеся хочет оказаться в его руках, хочет самых крепких объятий, самых неприличных команд, самых грязных слов.

– Встань! – Померанцев отошел на пару шагов и заставил Олесю обернуться вокруг себя. Она вдруг догадалась, что он пытается сделать. Гадает по ее обнаженному телу, где она была и что делала этой ночью. Не спрашивает не потому, что ему все равно. Он бы не поверил ни единому ее слову, так что сейчас просто инспектирует ее, как вещественное доказательство.

– Мне холодно, – пробормотала Олеся.

– Потерпишь, – коротко отрезал Померанцев.

– Хорошо, – кротко согласилась она. Как совсем недавно Олеся заявила Шебякину, она ничего не имела против обнаженки. Актрисам приходится с этим мириться. Зачастую возможность получить роль напрямую зависит от твоей готовности выйти под объективы голой. А вовсе не от того, согласишься ли ты с кем-то переспать.

– Вот и ладно, вот и хорошая девочка, – порадовался Померанцев, как ребенок, когда его любимая игрушка оказывается исправной и готовой к игре. Он взял Олесю за руку, отвел в их гостиную, где она увидела стоящую на штативе камеру.

– Что это? – вытаращилась она.

– Не твое дело. – Померанцев подошел к штативу и принялся что-то там настраивать. Он никогда раньше не снимал ее на видеокамеру, ни обнаженной, ни одетой, и сейчас Олеся не знала, убегать ей или отдаться этой волне возбуждения, отчего-то возникшей при одной только мысли, что Максим может сейчас с ней сделать.

– Повернись вправо, – скомандовал он, и она покорно исполнила. Максим задернул шторы на большом, соединенном с балконом окне и нажал на запись. Красный огонек загорелся, заставив Олесю вздрогнуть и почувствовать волну жара. Максим не погасил свет, он подошел к ней, завел ее руки за спину, впился своим ртом в ее губы и прижал ее к себе. Он оставался одетым еще какое-то время, давая ей почувствовать это почти непереносимое неравенство в их положении: красавица всегда обнажена и беззащитна, чудовище всегда покрыто шерстью, и нет никаких пределов его власти. Он не позволил Олесе касаться себя – знал, подлец, как ей хотелось этого. Запретил закрывать глаза, наслаждаясь ее взглядом, влюбленным, загипнотизированным взглядом.

– Я чувствую себя куклой, – пробормотала она и простонала, не имея сил сдерживаться и с трудом удерживаясь на ногах.

– Это хорошо, – пробормотал Померанцев, разворачивая ее спиной к себе, лицом к объективу. Потом, позже, он вынул диск из камеры и поставил его крутиться в спальне, заставляя Олесю и обсуждая каждое выражение ее лица, каждое движение.

– Ты же актриса, должна контролировать себя, – ухмылялся он, довольный полученным результатом.

– Я же не порноактриса, – отбивалась от него усталая, счастливая, пристыженная и при этом полная эмоций Олеся.

– В какой-то степени ты теперь и есть порноактриса. Если выложить это в Сеть! – усмехнулся Померанцев. Олеся моментально пришла в чувство, словно облили холодной водой из ведра.

– Нет, ты не можешь! – воскликнула она.

– Не могу? Почему? Что может мне помешать? И потом, ты там достаточно хороша. Я подтверждаю, ты смотришься отлично. Это может пойти тебе на пользу. Ты же готова сделать все, чтобы сдвинуть карьеру с места. Верно?

– Почти все, – прошептала Олеся, осознав наконец, из-за чего Померанцев ведет себя так.

– Ты же изменила мне, да? С этим режиссером? Ты у него провела ночь? – спросил он, и глаза его в этот момент стали холодными-прехолодными, ледяными, как айсберг, о который разбился «Титаник». Олеся почувствовала, как следы от пробоины идут по ее корме. Она вспомнила – вот они с Шебякиным смеются и пьют что-то, а такси летит по пустой Москве. Шебякин обнимает ее за плечи и рассказывает о каких-то съемках в Крыму, с которых он только что приехал. Телефон звонит, и Олеся видит номер Максима. Она зла как черт и еще больше пьяна, до сих пор в образе, хотя уже и забыла в каком. Рожкова берет трубку и что-то говорит, но Шебякин говорит еще громче, практически кричит что-то о замедленной съемке и общих планах, которые они снимали без разрешения каких-то местных властей. Померанцев молчит, а Олеся и Шебякин вместе гогочут – пьяные свиньи. Потом она бросает телефон в сумку – отключив связь или нет? Этого уже не помнит.

– Что же ты молчишь, моя дорогая? – спросил Максим, продолжая сверлить Олесю ненавидящим взглядом. – Ты была с ним?

– А разве верность входит в число достоинств, которые ты ценишь в людях? – ответила Олеся, с трудом узнавая свой тихий, внезапно охрипший голос. Тишину комнаты нарушали только ее же стоны, сумасшедшая страсть, не дающая жизни, удушающая, заставляющая все время идти по какому-то только ей видимому краю.

– Так это что, твоя маленькая месть за свадьбу? Или за что-то еще?

– У меня есть так много всего, за что я могу отомстить, верно? – Олеся перевернулась на живот, все еще обнаженная, и посмотрела на экран. Померанцев был бесподобен в своем слепом желании управлять ею, владеть, подчинять себе. Впервые в жизни Олеся подумала, что он, возможно, привязан к ней не меньше, чем она к нему. Что это и есть – любовь. Какая насмешка над всеми стереотипами. Настоящая любовь.

– Ты переспала с ним? – переспросил Померанцев, и Олеся с изумлением поняла, как важно это ему – ее ответ. И слова сами вылетели из уст.

– Ну, конечно, я переспала с ним. Такая возможность случается нечасто. Он, возможно, даст мне роль в новом фильме. Главную роль, – ответила она, разведя руками точно так же, как несколько часов назад развел руками Шебякин. Чего, мол, скажешь, таковы правила.

Максим некоторое время молча смотрел на Олесю, а затем вдруг поднялся на руках, склонился над ней, провел ладонью по ее обнаженной груди и прошептал:

– Ты заплатишь мне за это!

– Не могу дождаться, – прошептала Олеся в ответ, забрасывая руки выше, за голову, как сигнал капитуляции. Настоящая любовь? Боже, разве хоть кто-то может знать, что это такое…

Цена счастья

Иностранцев с русскими женщинами расписывали только в одном-единственном загсе Москвы и только по предварительной записи, словно давая понять, насколько неполиткорректно и непатриотично это все, с какой стороны ни посмотри. Надо поддерживать отечественного производителя, но если уж вы такие настырные… Официально надо было ждать месяц, но запись была забита на полтора. У Анны голова шла кругом при мысли о том, что Матгемейну придется сидеть полтора месяца дома, взаперти, как в тюрьме, в ожидании свадьбы, как приговора о помиловании. О том же, чтобы выпустить его на улицу снова, не могло быть и речи.

После того как она привезла Матюшу домой, такого мрачного, пропахшего черт-те чем, хмурящегося и молчаливого, Анна буквально поминутно ждала от него слов (английских, конечно) о том, что это – too much и что он должен полететь по каким-нибудь срочным неотложным делам к себе домой, в Ирландию.

– Господи, что они с тобой делали? – ужасалась Анна и заливалась горькими слезами, так как на теле ее возлюбленного ирландского медведя нашлись синяки и ссадины, происхождение которых он отказался объяснять. Просто сидел в ванне с закрытыми глазами и держал Анну за руку. Проза жизни – вот то, что рушит отношения. А их проза – она даже и не проза, это какая-то драма, фильм ужасов – чем дальше, тем страшнее.

– I love you, – прошептал уже почти спящий Матюша, чистый, в свежих шортах и футболке, на Анниной кровати.

– Я тоже люблю тебя, – ответила Анна, нежнейше поцеловав его, уже спящего, в губы. Тяжелое прерывистое дыхание смутило и напугало ее еще больше. А что, если бы он там простудился, что, если его действительно роняли в лужу. Не май же месяц. И вообще, как можно так обращаться с человеком, пусть даже и выпившим пинту эля – она тоже уже привыкла, что он именно так называет бутылку пива. Матгемейн вообще-то пил редко и совсем немного. Анна была не против, но для полиции, видимо, одного аромата хватило, чтобы сделать далеко идущие выводы. А тут еще и без документов.

– Свистать всех наверх! – скомандовала Анна, как только убедилась, что Матюша спит. Была вызвана Нонна прямо от школьной доски, для чего ей пришлось сказаться срочно и непоправимо хворой. Благо для этого теперь всегда был ее диабет. Отмазка на любой случай, а если перед лицом завуча начать размахивать глюкометром, то можно даже и пару дней выбить. Нонна ненавидела школу, ненавидела завуча, всегда была рада слинять хоть ненадолго, но это и была ее жизнь, в чем она убедилась именно тогда, когда обнаружила, что больна. Она теперь часто говорила, что диабет у нее – из-за них, из-за коллег. Одни же тортики кругом. Удивительно еще, что он обнаружился только у нее. Впрочем, большая часть их персонала вообще недообследована.

– Что нужно сделать? – спросила Нонна, выслушав душещипательную (хотя и слегка сбивчивую) историю под названием Мытарства Матгемейна Макконели в изоляторе временного содержания нелегальных мигрантов.

– Он у нас ведь простая душа. Небось и не понял, куда его ведут, – вставила свое слово баба Ниндзя, которая, к своему стыду, прониклась сочувствием к человеку, избавиться от которого еще несколько месяцев назад было ее голубой мечтой. И вот – пожалуйста, вот тебе шанс. Депортируют как миленького и никогда обратно не пустят. Но две мысли: первая, крамольная, что ведь Анна-то с детьми может тогда и за ним рвануть, а вторая – малодушная, что не такой уж и плохой человек этот ирландец, хоть и никакой от него пользы в доме, – обе эти мысли заставляли теперь бабу Ниндзю волноваться за него как за родного.

– Впечатляет! – кивнула Нонна и пообещала что-то придумать. Думала-думала она несколько дней и ночей. Впрочем, нет, по ночам она спала совершенно спокойно, но зато днем теребила всех подряд, потому что сама ничего особенного так и не придумала, кроме разве что покупки фиктивной справки о беременности Анны.

– Тьфу-тьфу! – перепугалась та. – Ни за что! Еще накаркаю! – Анна уже имела троих детей, тянуть которых приходилось изо всех сил. И мысли о справках и беременностях буквально шокировали ее, напомнив о том, что, собственно, детородный ее возраст-то никто не отменял.

– Да и где ее купить-то, – влезла баба Ниндзя, чтобы сменить тему. – Чай, их в переходах-то как дипломы не продают.

– Ну, не знаю тогда, – развела руками Нонна, но третьим днем их совместных мук выход вдруг нашелся сам. Причем добрую весть принесла не Нонна, а, как ни странно, Максим Померанцев. Случайно подслушав разговор Олеси с Анной, он лениво потянулся, отключил компьютер и сказал, что такие вещи прекрасно может решить адвокат. И у него, конечно же, есть как раз один неплохой. На любые случаи жизни. Лера через него в свое время судилась с налоговой инспекцией – и то помог. Все входы и выходы знает.

– Лера? – нахмурилась Олеся.

– Померанцев? – нахмурилась Нонна.

– Адвокат? – нахмурилась Анна, предчувствуя недоброе. Предчувствие ее не обмануло. На адвокате идеально сидел дорогой костюм, на руке небрежно болтались наручные часы явно баснословной стоимости, что моментально лишило Анну последних надежд.

– Смотри, какие у него ботинки чистые! – пробормотала Олеся, сама впервые в жизни столкнувшись с адвокатом. Тот же, выслушав проблему, задумался на секунду, не больше, затем сказал, что поженить их с Матгемейном – дело одного дня. Вид на жительство – это сложнее, ибо много, много у нас препон на дороге у даже совершенно законного дела. Но за десять тысяч долларов США в любом соответствующем эквиваленте он берется решить и эти вопросы буквально за три-четыре месяца.

– И, что важно, все эти месяцы ваш Матгемейн будет ходить по улицам на совершенно законных основаниях. Никто и никуда его больше не заберет.

Анна, Олеся и Нонна переглянулись и вздохнули. Решать было, конечно, Анне. У Нонны таких денег отродясь не было, она все дачу никак не могла достроить, там один маленький сарайчик стоял, в котором зимой кони двинешь, если не топить печку каждые два часа. А Олеся, она с деньгами никогда не дружила, и гонорары ее за «Крэйзи тим» хоть и были вполне ощутимыми, а проскользнули сквозь пальцы без задержки. Пара платьев, пара туфель, плюс косметика, плюс уход за собой. Еще курс танцев: Олеся подумала, что лишним не будет, если освоит побольше всякого такого – латино, стрип, вальс. Вдруг для какой роли пригодится.

– Что ж… – вздохнула Анна и подписалась под еще десять тысяч долларов долгов. Самое обидное, что пойти за этими самыми деньгами пришлось к тому же человеку, с которым Анна расплачивалась на протяжении нескольких лет за квартиру – к Олегу Зарубину, бывшему коллеге Анниного покойного мужа.

– Десять тысяч? – удивился он.

– Очень надо, – пояснила Анна, пытаясь унять дрожь в руках, которая поднималась при мысли, что она будет делать, если Олег ей сейчас откажет. Куда пойдет? В банк? Да, Анна пойдет в банк, но только после того, как…

– А что же твой ирландец тебе денег не даст? Или сам не займет у кого-то? – спросил Олег, отводя в сторону глаза. Общая мысль была понятна. «Вот он какой, твой ирландец, мужчина твоей мечты. Даже денег для тебя найти не может. А я – совсем другое дело. А ты меня – вот так. Отвергла, несмотря на все мои намерения, и на джип, и на квартиру, что я у жены при разводе выбил. Впрочем, об этом Анне было знать незачем».

– Он… у него нет, – пробормотала Анна, испытывая непреодолимое желание встать и уйти в банк прямо сейчас…

– Не волнуйся, Аня. Конечно, я дам тебе в долг. Только с процентами, а то сейчас инфляция. – Олег отвел глаза и вздохнул. То, что Анна влюбилась в этого ирландца, было странно и совершенно разрушило все планы Олега. Но отказать жене своего покойного друга он не мог. Кроме того, семь процентов годовых – как говорится, и себе, и ей, да? Олег деньги любил.

– Спасибо, Олег! Огромное! – Благодарность Анны разлилась улыбкой по ее лицу, и оно стало вдруг таким молодым, каким давно уже Олег его не видел. Сплошная усталость и заботы. Ирландец идет ей во вред, определенно.

– Да не за что, Анечка. – Олег заботливо похлопал Анну по плечу, но расписку все же взял. Ну а что? Так положено. Да она и не возражала, ни одного вопроса, кроме того, как ее, эту расписку правильно написать. – А на что, кстати, деньги?

– На врача, – отмазалась Анна заранее заготовленной отмазкой, чем вызвала у Олега недовольство и приступ подозрительности. Отчего это они там собираются лечиться за такие деньги? А вдруг она так больна, что не сможет отдать… – Это для Полины Дмитриевны, – тут же добавила Анна, и Олег успокоился.

Через три дня – всего три дня – адвокат сообщил, что в центральном загсе все готово и что они могут пожениться в любое удобное для них время. Анна сообщила об этом Матгемейну, и, к ее величайшей радости, он отреагировал на это сообщение положительно. Достал откуда-то из недр своего рюкзака золотые кольца – где только достал, ведь она запретила ему выходить из дома.

– Ты не должен был… – растроганно пробормотала она, примеряя кольцо. Оно село на ее пальчик как влитое. Большой тайны в этом не было: еще на фестивале Матюша подарил Анне медное колечко с чеканкой, которое она почти не носила, но хранила дома с большими почестями. Небось по нему и мерял.

– Я должен. Ты не понимаешь. – Матгемейн попытался что-то объяснить о том, что он очень хочет, чтобы они поженились, и не только потому, что это решит какие-то проблемы. Что он вообще-то даже расстроен, что они женятся вот так, из необходимости. Он бы хотел, чтобы они поженились в одном ирландском замке недалеко от Дублина, там очень красиво.

– Как же я люблю тебя, – прошептала Анна, прижимаясь к своему Матюше. Она утопала в его огромных ручищах и обожала это чувство – словно ты маленькая девочка, сидишь на коленях у сильного и смелого великана, который никому тебя не даст в обиду. А ведь Матюша еще при этом та-ак ее обнимал…

Про долг она ему, конечно же, ничего не сказала. Незачем ему нервничать. Все равно ему-то неоткуда денег взять – на метро вон у нее просил. Говорит, карточку почему-то заблокировали. А на самом деле наверняка просто кончились его накопления. Много ли их может быть у музыканта.

Так что пусть живет спокойно – уж Анна привыкла справляться со всем сама. Лишь бы Матюша был счастлив. Лишь бы все хорошо… О том, что он как-то сам узнает или догадается о происходящем, она не волновалась. Самому-то ему узнать – откуда. Загс, полный русскими людьми, адвокат, свободно входящий в двери с надписями «Служебный вход». Ну, так Матюша по-русски не читает.

Анна была в бежевом костюме, Матгемейн же, как его ни пытались отговорить, уперся и пришел в загс в клетчатом килте, в котором частенько выступал, и теперь пугал своими волосатыми ногами всех остальных граждан, которых занесло в этот день в центральный загс. Свои уже давно не пугались – привыкли. Чего возьмешь с иностранца. Вся толпа: Нонна, Женя, Олеся, баба Ниндзя и дети, даже Максим Померанцев – стояла отдельно, в стороночке, и ждала вызова от адвоката. Было мирно и радостно, как и положено в такой вот торжественный день.

– А это будет законно? – спросила Женя, для которой даже прохождение куда-либо без очереди всегда было чем-то из ряда вон, преступлением, за которым неминуемо последует наказание. Хотя бы в виде криков людей в этой самой очереди. Когда Женя выбирала себе профессию, она искала такую, где бы ей пришлось иметь дело в основном с цифрами и компьютерным экраном, нежели с людьми, так как она старалась избегать конфликтов в любых их формах. Ее желание нравиться всем и быть хорошей девочкой иногда доходило до абсурда, но что поделаешь. Воспитание. Мама.

– Что будет законно? – лениво поинтересовался Померанцев, которого уж вообще непонятно что сюда принесло. Без него бы обошлись. Уж Нонна пыталась испепелить его взглядом, но Померанцев на это только поинтересовался, не одолжить ли ей «Визину» – что-то глаза раскраснелись. Да и мешки под глазами, тоже нехороший признак. Надо больше отдыхать и не давать негативным эмоциям прорываться наружу.

– Ну что, их вот так поженят, без очереди? – Женя спросила и немного осела, став словно чуть ниже. Померанцев усмехнулся и заверил ее, что сам акт гражданского состояния будет самым что ни на есть настоящим, а то, что вне списка, так на это адвокаты и нужны.

– А почему так долго? – спросила Нонна, которую так и подмывало ворчать, неважно о чем, главное, чтобы на Померанцева.

– Долго мы ждали, пока Анна прическу доделает, – влезла Олеся, пытаясь нейтрализовать Нонну. И без нее хватало проблем. Матгемейн держал свою Анну за руку и стоял у стеночки так смирно, так недвижимо, что становилось даже жаль – черт его знает, что сейчас творится в его ирландской голове.

– А ты в день нашей свадьбы домой пришла без прически, – заметил вдруг Померанцев, неожиданно оживившись. – Не стала делать?

– А я как чувствовала, что ты не придешь, – пробормотала Олеся после невольной паузы. Что отвечать. План был – отстреляться на прослушивании, затем переодеться, сделать прическу у Анны и потом прийти в загс. План был – план сплыл, а Померанцев ничего такого тогда не заметил.

– Чувствовала, значит? – кивнул он, задумчиво посмотрев на нее. – Всегда приятно, когда твоя девушка тебя хорошо знает.

– А ты не пришел! – возмущенно напомнила вдруг ему Нонна, найдя наконец идеальный повод прицепиться к Померанцеву.

– А это не твое дело, дорогая Нонна, – холодно, сквозь зубы процедил Померанцев, не сводя взгляда при этом с Олеси.

– Конечно, это не мое дело, – кивнула Нонна, полная искреннего и неподдельного (и такого своевременного) сострадания к травме своей хорошей подруги. Проблема была только в том, что Нонне не было известно второй части этой драматической истории. О том, что Олеся сама не явилась в загс, Нонне решили не говорить – на всякий случай. Она была хорошей подругой, но порой становилась непредсказуемой. Особенно когда была уверена, что действует в чьих-то интересах и знает, как будет лучше.

– Конечно, не твое, – еще раз кивнул Померанцев, а Олеся встрепенулась с облегчением, увидев, как к ним направляется адвокат.

– Паспорта, – коротко бросил тот тихим голосом, каким говорит человек, привыкший к тому, что все его распоряжения выполняются беспрекословно. Анна тут же вытащила оба паспорта: свой – новенький, нетронутый, почти никогда не использующийся, и Матгемейна – потрепанный, перелетевший тысячи миль.

– Скоро вызовут, – заверил их адвокат и ушел. Олеся и Померанцев смотрели друг на друга, а Анна покраснела и заволновалась.

– Ты была в тот вечер в одежде для прослушивания. Забавно, что мне это только сейчас в голову пришло! – Померанцев выглядел удивленным, даже пораженным. Он запустил ладони в волосы и вдруг криво усмехнулся.

– Для какого прослушивания? – спросила Нонна, ненавидящая, когда она оказывалась явно не в курсе чего-то важного.

– Ты была в тех черных джинсах и рваной майке. Ты была ужасно накрашена. Как же я не подумал! Ты туда ходила, да? Несмотря на то, что я запретил тебе!

– Я плевать хотела на то, что ты мне запретил, – внезапно прорвало Олесю. – Я – актриса.

– И что, тебе дали эту роль? Нет? Что, забыла там с кем-то переспать? – Померанцев говорил спокойно и негромко, так что с противоположной стороны коридора слышно не было, зато Анне и остальным было прекрасно слышно.

– Прекрати ее мучать! – рявкнула Нонна, и уж это услышали все.

– Пусть она сама меня попросит, – улыбнулся он ей, и улыбка была та самая – полная презрения и превосходства. Нонна была для Померанцева не больше чем пустой надоедливый шум в эфире. Максим повернулся к Олесе, а та только побледнела и перебросилась с Анной перепуганным взором. Нужно было быть очень осторожной. Нужно не ляпнуть чего-то лишнего, в то время как ляпнуть ой как хочется. Чтобы сбить эту невыносимую улыбку с его красивого лица.

– What’s going on?[4] – Даже Матгемейн заволновался, больше реагируя на взбешенное лицо Нонны, чем на тихую речь Максима.

– Так скажи честно: как только я ушел, ты тут же туда и побежала? – вкрадчиво уточнил он. – В то время как любая нормальная невеста только и думала, как подготовиться к свадьбе, ты нацепила эти жуткие шмотки и побежала кривляться, да?

– Да! – фыркнула Олеся. – Почему для тебя это все еще является сюрпризом? Я лжива и помешана на сцене.

– Думаешь, не смогу этого изменить? – спросил он еще более спокойным тоном. – Думаешь, никогда не смогу этого изменить? – Олеся помолчала, покачала головой.

– Не сможешь. – И Померанцев отвернулся, задумчиво глядя в окно. Когда он повернулся обратно, на нем снова была маска скучающего прохожего, не имеющего ничего общего ни с кем из находящихся в этой комнате. Он посмотрел на часы, и Олеся готова была поклясться, что он ушел бы прямо в этот самый момент, если бы не адвокат, который высунулся в коридор и махнул всем рукой. Пора было идти на церемонию бракосочетания.

Кто его знает, почему такие помещения принято отделывать мрамором, холод от которого не перебить ничем. Наверное, в таких комнатах хорошо летом, когда брачующиеся изнемогают от жары. Но не сейчас, не сегодня, когда утром поднялся северный ветер и принес на своих крыльях осень, настоящую, с серым небом, с оголенными ветками. Анна явно мерзла в своем бежевом костюме, но мужественно терпела, пока девушка за столом проверяла бумаги и косилась на килт Матгемейна, всячески при этом стараясь это скрыть. В килтах, видать, у нее еще никто не женился.

– Паспортные данные правильные. Перевод тоже. Я вам сделаю дополнительно копию для миграционной службы. – Дама, собственно, обращалась к адвокату, который стоял рядом с ней и кивал, перебирая документы.

– Если можно, две, – попросил он, и дама тут же кивнула.

– Так, переводчик будет нужен? – уточнила она. Померанцев стоял в стороне и что-то читал с экрана своего смартфона, практически не обращая внимания на происходящее. Просто ждал, что все кончится и он сможет уйти. Олеся отвернулась. Ну и черт с ним. Сколько можно. Какая разница, где была она, если он сам болтался неизвестно где. Олеся почувствовала, как слезы подступают к глазам. Зачем его любит? Почему он никак не бросит ее? Может быть, хоть теперь бросит? Олеся почувствовала, что была бы рада этому. Неспособная вырваться из его чар, надеялась, что он сам разорвет эту мучительную связь.

– Дорогие брачующиеся… – начала говорить дама тоном, отработанным сотнями, если не тысячами повторов. Не успела она закончить фразу, как громкий звон – рингтон Олесиного телефона – нарушил стройность и торжественность ее речи. Олеся вздрогнула, принялась извиняться и искать телефон в сумке с одним лишь желанием – вырубить его навсегда. Минута ушла на то, чтобы выудить «это старье», как сказал Шебякин, из сумки. И желание вырубить телефон навсегда тут же сменилось желанием немедленно ответить на звонок. Олеся запаниковала. На экране отражался номер студии – той самой, где снимали детективное мыло с хакерами. Анна вытаращилась на Олесю, пытаясь понять, что происходит, а она, проклиная все на свете, принялась пятиться, продолжая извиняться, к двери.

– Я сейчас! – пропищала и посмотрела на Анну умоляющим взором. Через секунду Олеся уже была в коридоре, отвечала на звонок – такие звонки случаются нечасто. Возможно, они просто хотели сказать, что она не подходит на роль. Это вряд ли, не стали бы беспокоиться. Фраза «мы вам обязательно перезвоним» означает ровно обратное. Возможно, они решили пригласить ее на какое-то еще прослушивание. Или в массовку. В любом случае это студия, снимающая для серьезных федеральных каналов.

– Алло! – Олеся замерла, подготавливая себя, как всегда, к приему сомнительных или плохих новостей. Вплоть до «Извините, мы ошиблись, набрали вас случайно».

– Олеся Рожкова? – спросил мужчина, по голосу вроде тот самый продюсер, что держал брезгливо ее фото в пальцах.

– Да. Это я. – Она сделала все возможное, чтобы звучать как можно более нейтрально, борясь с бешеным потоком адреналина, выброшенным в кровь какими-то железами. Волнение – актрисы должны уметь с ним справляться.

– Мы хотели бы провести повторные пробы, – сказал продюсер, и тут уж Олесе стоило еще больших усилий не начать прыгать до потолка. С трудом выстаивая на ногах, она спросила:

– Когда?

– Завтра в четыре. Захватите костюм, хотя у нас и наши будут. У вас есть имейл?

– Конечно!

– Пришлите мне СМС. Я вышлю вам кусок, выучите до завтра?

– Конечно. – Олеся буквально не чувствовала своего тела, голова кружилась и даже немного тошнило от страха что-нибудь сказать и сделать не так. Как только продюсер отключился, Олеся аккуратно, двадцать раз перепроверив, выслала ему свой адрес, уточнив, получил ли он его. О, как билось ее сердце! Как бурлила кровь, когда она подняла взгляд и поняла, что церемония Анны все еще идет там, за закрытыми дверями. Но в том, что Анна ее поймет, Олеся не сомневалась. А вот Померанцев стоял прямо напротив нее и смотрел глазами, полными ненависти.

– Господи, это же настоящая любовь! – воскликнул он. – Тебя же просто трясет. Это омерзительно!

– Почему?! – крикнула она.

– Ты любишь их больше, чем меня. Все эти прослушивания, грим, который потом невозможно отмыть, эти крошечные гонорары. Ты даже не переживала, что я не пришел на свадьбу. Я-то думал, ты будешь буквально разбита. Был готов на следующий же день пойти и пожениться, думал, ты любишь меня. Но ты любишь их! – Максим кивнул на Олесин телефон в руке.

– Да! Я люблю их. Я люблю их и не представляю, как смогла бы без них жить.

– А без меня? – спросил он тихо. Олеся опустила голову, не зная, как ответить. Без него она тоже не знала, как жить. Эта тихая пауза была наэлектризована до предела, и, когда она вдруг оборвалась, Померанцев спросил очень тихо:

– Слушай, а ты сама-то была в тот день в загсе? Может, ты и сама тоже передумала? Может, ты поэтому тогда так долго сидела на кухне? Придумывала, как будешь со мной объясняться? – Максим, конечно, только предположил это, но лицо Олеси неожиданно выдало всю правду. Не хватило актерского мастерства. Или не очень-то хотелось. Она усмехнулась – усмешка получилась кривая, жалкая – и сказала просто:

– Я хотела прийти. Просто не успела.

– Что? Ты просто не успела? – вытаращился Померанцев. А потом вдруг расхохотался, стуча самого себя по коленкам, пока смех не перешел в своего рода беззвучный танец. Он так и продолжал, не в силах остановиться, когда Анна и все остальные гости вышли из зала свадеб. Вышли уже мужем и женой, Матгемейн и Анна Макконели. Церемония закончилась, и Анна с Матюшей счастливо улыбались. Померанцев увидел их, разогнулся, облизнул губы, улыбнулся и вдруг неожиданно громко и весело крикнул:

– Горько! – и очень зло посмотрел на Олесю.

Самый логичный выход из положения

Конечно, никто не хотел портить свадьбу Анне. Такие вещи всегда происходят сами по себе, ненамеренно и безо всякой предварительной подготовки. Просто два человека, пойманные в бурных потоках нахлынувших эмоций, не контролируя себя, кричат и мотают головами, не замечая ничего вокруг. Померанцев хватает Олесю за руки, а она вырывается и что-то повторяет про то, что не может больше так. Он шипит на нее, требует, чтобы она вела себя тише, а люди стоят вокруг и не знают, что с ними делать и как остановить.

– Ты все равно сам не пришел. Какая разница, была я там или нет? – Олеся бросила Померанцеву в лицо обвинения, чтобы он не бросил их ей первым.

– Ты не была в загсе? – вытаращилась Нонна, возмущенная главным образом тем, что ее не поставили в курс. С другой стороны, она всегда была против союза Олеси и Померанцева. Они были как из сказки про красавицу и чудовище, только чудовище и не собиралось превращаться в принца.

– Это вообще не твое дело, – рявкнули Олеся и Померанцев чуть ли не хором, заставив Нонну отпрыгнуть. Анна взяла подругу за руку и отвела в сторону. Пора было потихонечку выдвигаться в ресторан: Матюша настоял на том, чтобы их свадьбу они отпраздновали как полагается. Он даже нашел в Москве каких-то ирландцев, чтобы они играли для них. Анна не решилась сказать ему, как сильно она мечтает сохранить любую копеечку. Долги. Адвокат. Вряд ли Матюша понимал, что это вообще за человек в дорогом костюме. Скорее всего, принял его за какого-нибудь родственника или друга Померанцева, так как они оба были одного статуса – одежда и манеры выделяли их из круга всех остальных, как будто на них были отличительные знаки другого клана.

– Значит, говоришь, хотела быть там? Просто опоздала?

– Как и ты? – кричали они оба.

– Олесечка, может быть, не сейчас! – влезла Женя, надеясь, что беременность избавит ее от грубостей.

– Отчего же! Как раз сейчас самое время! – фыркнул Померанцев и оглянулся вокруг себя. Взгляд его был диким, он был в такой ярости, в какой Олеся никогда еще его не видела. Он медленно провел взглядом по всем этим людям: подругам, родственникам, знакомым, которые не знали его и которых не знал он.

«Не уходи», – захотелось сказать Олесе, как только эта мысль – что он уйдет навсегда, уйдет прямо сейчас – вдруг поразила острым ножом в самое сердце. Она могла быть смелой только до этой вот черты, а за ней – все, вся смелость исчезала, осыпалась сухой листвой, и оставалось только биение жилки у виска. «Он уйдет, он снова уйдет. Прямо сейчас – и я ничего не могу сделать».

– Господи, что я тут делаю? – пробормотал Померанцев.

– Ты приглашен на свадьбу, – прошептала Олеся тихо, но зло. – Поэтому ты здесь, больше ничего.

– И почему мы все должны наблюдать за этим! – возмущалась Нонна на заднем плане, а Анна шипела на нее и просила немножечко потерпеть. Конечно же, Нонна не сомневалась, что Померанцев что-нибудь отчебучит. Мог бы хоть в такой день проявить уважение…

– Я думаю, на самом деле ты вовсе не хотела быть моей женой, – сказал Померанцев и с наслаждением отметил, каким бледным стало Олесино лицо. – Никогда не хотела. Поэтому и не пришла.

– Ты ничего не можешь знать про то, чего я хочу, а чего нет. Ты можешь думать все, что тебе только вздумается, – огрызнулась Олеся, врезаясь собственными ногтями в ладони, чтобы не разрыдаться. Только не сейчас. На ладонях наверняка останутся следы – Олесины ногти, гелевые, крепкие, впивались со всей возможной силой.

– О, чего ты хочешь, понять нетрудно. Заполонить собой все телеэкраны. Откуда такие мечты? Как рано ты поняла, что хочешь кривляться на сцене?

– Я уверена, что ты никогда не собирался становиться моим мужем! – прокричала в ответ Олеся.

– Не устраивай сцен! – ответил он спокойным голосом. Максим обожал эти моменты – довести Олесю, а затем потребовать, чтоб она не смела повышать голос, устраивать сцены, кричать на него. Сам он действительно умел контролировать себя, гад. Он не кричал, говорил, но то, что говорил, было бы правильнее прокричать.

– Устраивать сцены – моя работа, – выкрикнула Олеся и направилась по коридору к выходу. Если они не могут оборвать этого или покончить с этим, то она хотя бы может сама физически самоустраниться, выловить себя из этого пруда, как рыбку, и бросить где-нибудь на улице задыхаться без воды.

Олеся почти достигла конца коридора, когда услышала его голос, чуть более громкий, летящий ей вдогонку.

– Мы можем пожениться прямо сейчас. Если ты действительно этого хочешь! – сказал Померанцев, и Олеся застыла на несколько секунд, в буквальном смысле утратив способность принимать решения. Что делать? Идти вперед? Развернуться назад? Через правую сторону или левую? Как работает мое тело, как контролировать руки и ноги?

– Что скажешь? – спросил он, и в голосе его звучал сарказм. Идеальная эмоция для начала семейной жизни.

– Это какая-то глупость, – воскликнула Нонна, но Померанцев уже подошел к своему адвокату и перебросился с ним парой слов тет-а-тет. Адвокат если и выглядел удивленным, то не дольше первых секунд. Он выслушал Померанцева с беспристрастным лицом, затем пожал плечами и скрылся в кабинете, где ранее готовил документы для Анны и Матгемейна. Олеся обернулась, и ее взгляд встретился со взглядом Максима.

– Хорошо, – сказала она спокойным тоном, стараясь держать себя в руках. Ощущение того, что все это какая-то жуткая каверза, задуманная Максимом, нарастало. Померанцев кивнул и потер ладонь о ладонь.

– Что ж, в таком случае давай не будем держать тут людей. Давай всех отпустим, – предложила Олеся, и Нонна радостно кивнула.

– Вы что, всерьез собираетесь сейчас пожениться? – вытаращилась Женька, стараясь избегать взглядом саркастично улыбающегося Померанцева.

– Я не знаю, – прошептала Олеся одними губами только Жене.

– О да, именно это мы и собираемся сделать, – подтвердил Максим зло. – Как раз видишь, как удачно. Мы оба уже здесь, в загсе, никто не опоздал, и у тебя нет никакого прослушивания. Кстати, интересно, что на свадьбу своей подруги ты не опоздала, а на нашу не пришла.

– А у вас есть паспорта? – спросила Анна, тоже несколько обескураженная происходящим.

– У меня есть, – тут же ответил Максим. – Вполне можно шлепнуть туда штамп.

– У меня тоже есть, – ответила Олеся, нахмурившись. – Я всегда его с собой ношу, на проходных всегда требуют.

– Но ведь вы живете в Строгине, как вас могут расписать тут? – спросила Женя, все еще не веря в происходящее. Но это было совсем не проблемой. Адвокат вышел из кабинета, перемигнулся с Померанцевым и кивнул. Через несколько минут Олеся и Максим, а также потрясенные до глубины души остальные члены брачного безобразия стояли – но не в центральной зале, там уже женили каких-то других женихов и невест, нормальных, которые «без завихов». Вся ватага была втиснута в кабинет, где, собственно, и распечатываются свидетельства о браке, а данные заносятся в компьютер.

– Интересно, сколько это будет ему стоить? – прошептала Женя Анне, и та кивнула, прикидывая, сколько этот начищенный до блеска адвокат возьмет за такую вот спешку. Или его связывают с Померанцевым какие-то иные связи? Может, он дружил с ним, играл в одной песочнице. Кто знает? Никто ничего особо не знает о Померанцеве.

– Так, кто будет заключать брак? – строго и поспешно спросила женщина за столом, глядя только на адвоката и ни на кого больше. Ей самой все это нравилось не больше, чем остальной группе, но что поделаешь? Что она могла поделать, когда ей предложили «такие деньги».

– Мы. Вот моя невеста! – Померанцев произнес слово «невеста» так, словно на самом деле это слово было – гремучая змея.

– А этот милый молодой человек – мой будущий муж! – произнесла Олеся с широчайшей улыбкой. – Как мне повезло!

Дама вынырнула из-за компьютера и с подозрением оглядела брачующихся, видимо, пытаясь еще раз удостовериться, что для нее лично от всего этого не будет никаких проблем. Брачующиеся стояли в противоположных концах комнаты, как дуэлянты, и держали в руках паспорта, как оружие, бьющее без промаха.

– Зачем тебе это надо? – прошептала Нонна Олесе на ухо. Свет не видывал более враждебно настроенных жениха и невесты.

– Я должна пройти это до конца. До самого дна, – прошептала Олеся. Померанцев ухмыльнулся так, словно бы расслышал ее слова. Затем началась церемония. Не было долгих речей, не было ничего про «создание новой семьи – новой ячейки общества». Просто были забраны паспорта, внесены данные в базу. Запись акта гражданского состояния. Ничего больше.

– Вы будете обмениваться кольцами? – угрюмо уточнила дама, не зная, как еще вести себя в присутствии таких странных брачующихся.

– Нет, спасибо, – покачал головой Померанцев. – Как-то забыл прихватить.

– Будто они у тебя есть, – фыркнула Олеся. Дама растерянно замерла на секунду, посмотрела на адвоката и вернулась к регистрации. Подписи поставили, впрочем, без запинки. Анна со стороны невесты и Женя со стороны жениха выступили свидетелями. В конце концов, регистраторша нашла объяснение, хоть и с натяжечкой, но подошедшее к происходящему. Все ради вида на жительство, наверное. Или еще ради каких таких резонов. Она отдала два проштампованных паспорта граждан России и выбросила все из головы. Из кабинета Олеся вышла уже Померанцевой.

* * *

Ресторан был совсем небольшим, но уютным, с тяжелой деревянной мебелью, с длинными зелеными бархатными шторами. Вся история с рестораном была идеей Матгемейна – и в ход пошли волынки, барабаны и, конечно же, килты.

– Горько! – прокричали родня и друзья Анны, а ирландцы, которых Матгемейн понатащил откуда-то в избытке, принялись пить эль и играть национальные песни. В принципе разница между настоящей русской свадьбой и этой, импровизированной ирландской, оказалась не такой уж и большой. Вино и пиво текли рекой, оливье и прочие салаты тоже пользовались спросом как у русской, так и у ирландской стороны. В общем, по усам текло многое, и в рот тоже попадало. Кое-кто к вечеру спал на лавочке, вот только никто не подрался, да и танцев, наверное, было больше. Ирландская музыка – зажигательная. Кто-то, правда, выказывал недовольство, что так и не спели «Ах, эта свадьба» и «Чтоб солнце светило ярче, чем на Мадагаскаре». Пьяная Нонна пыталась даже показать Матгемейну, как сыграть «Подмосковные вечера», но была уведена Женей под предлогом необходимости измерения сахара крови.

– Плевать! – отмахивалась Нонна. – Не сегодня!

– Я не хочу снова к тебе в больницу паровые морковные котлеты возить, – возразила Женя. – И потом получать твой фирменный взгляд.

– Нет у меня никакого фирменного взгляда, – обиделась Нонна, принимая инсулин.

– Есть, есть. Фирменный взгляд «а сама бы ты стала есть такую мерзость?» На-ка, попробуй! – покачала головой Женька. Нонна тут же прослезилась и принялась клясть судьбу за то, что другие вон лопают, а ей приходится сидеть на этой бесконечной диете и высчитывать калории.

– Зато ты та-ак похудела, – нежно пробормотала Женя, помогая Нонне встать. Та кивнула и вздохнула. Похудеть-то как раз пока что не получалось. Не так-то просто это оказалось – заставить себя отказаться от тортиков и печений, от маминых пирожков, даже если так велели доктора. Кто их вообще придумал – докторов.

Нонна и Женя вернулись в обеденный зал, где Анна и Матюша танцевали под звуки нежной скрипки. Нонна прослезилась по причине того, конечно, что в ее крови было слишком много алкоголя, но также и от того, каким счастливым было лицо ее любимой подруги. Анна кружилась, чувствуя себя уверенно и покойно в сильных руках своего ирландского медведя, и Нонна была счастлива за них. Затем ее взгляд переместился чуть в сторону, где за деревянным столом сидела Олеся, обсуждающая что-то с бабушкой Ниндзей, а чуть левее – Померанцев с адвокатом. У окна, за которым уже стемнело, эти двое склонились над ярким отсветом работающего планшета, они смотрели какое-то видео и смеялись. Нонна нахмурилась и покачала головой. Это было неправильно, категорически и бесповоротно.

– А что насчет наших вторых молодоженов?! – воскликнула она, как только музыка кончилась. – Давайте и их поздравим!

– Нонна, ты бы присела, – вздохнула Женя, а баба Ниндзя огляделась вокруг так, словно вообще забыла, что тут, в зале, присутствует еще одна пара новобрачных.

– А что? Давайте и им тоже крикнем «Горько!». – Ноннин энтузиазм захлебнулся в одиночестве, но внимание ей все же удалось привлечь. Олеся и Померанцев переглянулись – их лица были удивленными. Они сидели в разных концах зала и почти забыли о присутствии друг друга и о той шалости, что совершили в загсе. Но теперь, когда все смотрели на них, Померанцев улыбнулся Нонне, затем пожал руку адвокату и пересек комнату. Олеся продолжала сидеть, держась за бокал с красным вином, как за поручень на эскалаторе – чтобы не упасть.

– Привет! – прошептала она, искренне интересуясь тем, что же теперь будет дальше. Померанцев галантно протянул руку Олесе и помог ей встать.

– Мы уходим, – коротко приказал он, и последняя надежда Нонны на то, чтоб заставить Померанцева прилюдно целоваться, была обращена в пыль.

Олеся не стала даже спорить. Следуя за Максимом, как домашний питомец на поводке, она обернулась, помахала бабе Ниндзе, кивнула Анне и успела увидеть ободряющий кивок в ответ. Затем дверь захлопнулась, и они остались вдвоем в коридоре, и Померанцев затолкал Олесю в какой-то темный угол, скрытый от любопытных глаз. Ирландская музыка была здесь едва слышна, по большому счету только басы.

Максим прижал Олесю к стенке и принялся целовать, жадно, властно и сильно – именно от таких поцелуев она забывала все на свете и даже свое имя. Он держал ее за плечи, прижимая к стене всем своим телом. Высокий, на голову выше, он улыбался какой-то демонической улыбкой, а глаза его горели неподдельным интересом.

– Моя жена? Да?

– Да, – шептала Олеся и тянулась навстречу ему.

– Думаешь, это что-то изменит? – спросил он, но ответить не дал. Снова закрыл ей рот поцелуем. Олеся впервые подумала, что в нем самом тоже есть что-то вызывающе ненормальное, то, что, возможно, имеет какое-то название на языке врачей, что может быть диагностировано и названо как болезнь. Что они оба – не слишком-то нормальные люди.

– Идем со мной! – Максим потянул ее за собой, на улицу, где ночной холод уже пробирался под любые свитера, а уж тем более под платья и тонкие капроновые колготки. Олеся мечтала о том, чтобы сменить туфли на высоком каблуке на кроссовки, но Максим был настроен гулять, и она шла за ним, как зачарованная, боясь, что его настроение снова изменится.

– Куда мы идем? – спросила она, когда поняла, что они не просто гуляют – они направляются куда-то, и Померанцев отсчитывает повороты, следит за маршрутом. Они были недалеко от его квартиры на Бронной, где сейчас мирно жили арендаторы – семейная пара с детьми, бизнесмен из Туниса.

– Я хочу, чтобы наша брачная ночь тебе запомнилась, – усмехнулся Максим, и Олеся моментально заволновалась, зная, что Максим может выкинуть буквально что угодно. И слово «запомнилась» вовсе не обязательно должно означать что-то хорошее.

– После всех наших «брачных» ночей я даже не знаю, что еще ты можешь сделать со мной, – пробормотала Олеся и наткнулась на посерьезневший взгляд Максима.

– Эта ночь – наша первая. С сегодняшней ночи ты – моя.

– Почему тебе так важно владеть мною? – заинтересовалась Олеся, а Максим подошел к одному из домов, стоящих неподалеку от его собственного, и набрал известный ему код.

– Меня увлекла эта игра. – Максим открыл дверь и галантно пропустил Олесю вперед.

– А если я перестану тебя любить? Ты же знаешь, я мечтаю об этом, – спросила Олеся, с опаской заходя в довольно старый лифт. Дом чем-то напоминал тот, на Кутузовском проспекте, где она провела ночь с режиссером, с которым якобы переспала.

– О, тогда это станет еще интереснее, – улыбнулся Максим и поправил прядь волос на Олесином лице. В лифте было почти совсем темно, лампочка еле светила, и Олеся подумала, что Максим решил повторить подвиг Женьки и Ванюшки – они как-то провели больше часа, занимаясь любовью в застрявшем лифте. Она была бы не против, она смотрела на обострившиеся в сумерках черты лица, на то, как Максим серьезен, как напряжены его мышцы.

– Как это может стать интереснее?

– Говорят, самые хорошие актеры – те, у которых психика максимально расшатана и нестабильна. Интересно, насколько хорошей актрисой ты станешь, живя со мной?

– Если не брошусь в окно раньше, – хмыкнула Олеся. Лифт остановился, Максим вышел, осмотрелся: на площадке никого не было, и из-за дверей в квартиры не доносилось ни звука. Тогда он поднялся еще на несколько ступеней вверх – туда, где за замком и решеткой скрывался выход на крышу.

– О боже! – воскликнула Олеся, прикрываясь от еще более усилившегося ветра. С крыши открывался вид на половину Москвы, но также возникало чувство, что половина города смотрит на тебя.

– Смотри, – улыбнулся Максим, махнув рукой в сторону огромного экрана, на котором шла реклама какой-то машины класса люкс. Здесь, отсюда, с крыши, эта картинка казалась невообразимо огромной. – Это же твоя мечта, да? Дорогая моя жена, ты хочешь, чтобы весь город смотрел на тебя, да?

– Если коротко, то да, – улыбнулась Олеся и демонстративно повернулась к Максиму спиной. Он не торопился, несколько секунд смотрел на женщину, на которой женился, но которой еще ни разу не сказал тех самых, долгожданных слов «я тебя люблю». В тонком ярко-красном платье, в туфлях на высоком каблуке, с длинными черными волосами, ниспадающими по ее плечам, она смотрелась как часть сюрреалистической картины Дали – с отблесками постоянно меняющейся картинки на экране.

– Что ж, – пробормотал Максим и приблизился к ней, поднес руки к ее плечам, снял плащ, убрал волосы вперед, оголив глубокий вырез на спине. Платье упало, и Олеся всерьез подумала о перспективе быть арестованными за эту брачную ночь на виду у всего города. Экран вспыхнул, и реклама ресторана заставила Олесю чуть прикрыть глаза – такими яркими были цвета.

– Ты счастлива? – спросил Максим, поворачивая ее к себе.

– Я могу схватить воспаление легких, – ответила Олеся, глядя на то, как Максим устраивает своеобразное ложе из куртки и ее плаща.

– Это ничего. Это мы вылечим. Значит, ты несчастна?

– Рядом с тобой между счастьем и несчастьем нет никаких различий, – пожала Олеся своими обнаженными плечами. Потом протянула руки к своему мужу, провела ладонью по его груди. – Я люблю тебя, это факт.

– Это хорошо, – прошептал он и склонился над ней. Вспышки света ослепляли Олесю, и город шумел далеко внизу. Никому не было дела до сумасшедшей парочки, занимающейся сексом на крыше. У всех хватало своих проблем. Люди бежали по улице, лишь краешком глаза отслеживая информационный поток, изливающийся на них со всех рекламных щитов, со стендов и вывесок, из всех витрин. Информация не достигала мозга, сваливалась сразу в подсознание, заставляя случайных прохожих испытывать необъяснимые приливы голода, желание купить платье или… найти кого-нибудь для сегодняшнего вечера. Реклама – двигатель торговли – работала в центре города лучше, чем где бы то ни было. Через какое-то время Максим завернул дрожащую от холода Олесю в куртку и увел вниз, в кафе, где подавали прекрасные бисквиты. Он поил ее горячим чаем, смеялся и шептал на ушко слова, от которых Олеся вспыхивала и становилась бордовой от смущения. Если бы он мог быть таким всегда…

– Значит, ты думаешь, тебе дадут эту роль?

– Какую роль? – не сразу поняла Олеся.

– Тебе сегодня позвонили. Что это будет? – посерьезнел Максим. – Я, знаешь ли, с трудом перенес твой «Крэйзи тим».

– Это… это детективный сериал. Еще ничего не известно. Они меня еще не утвердили. Просто позвали на второе прослушивание. Иногда дело доходит до третьего и четвертого, и все равно потом роль отдают кому-то еще.

– Думаешь, есть надежда, что тебе все же откажут? – улыбнулся Максим и протянул Олесе ложку, полную ванильного крема. Она послушно открыла рот и позволила себя покормить. Затем вытерла губы салфеткой, улыбнулась и кивнула.

– Да, дорогой. Надежда есть.

Я не червонец, чтобы всем нравиться

Стены кабинета не были белыми, какими часто бывают стены в городских поликлиниках, они были выкрашены в нежно-голубой цвет. Причем сделано это было, по-видимому, не так давно: ни пятен, ни шероховатостей, ремонт все еще сиял своей новизной. Кресло, в котором Женя сидела, было удобным, а напротив по телевизору показывали «Модный приговор». Все это умиротворяло, как и тот факт, что была суббота, а медицинский центр при этом работал как ни в чем не бывало. Денег, конечно, было жаль. Особенно сейчас, когда Женин начальник Малюта (бывший мужчина ее мечты, а теперь мужчина из ее самых страшных кошмаров) борется за то, чтобы уволить Женю из фирмы хоть под каким-нибудь предлогом. И при этом он еще не в курсе, что Женя беременна.

Несколько дней назад Женя попыталась посетить городскую клинику, что кончилось для нее очередным конфликтом на работе и стрессом прямо в клинике. Она пришла туда – наивная чукотская девушка, уверенная в том, что хотя бы тут к беременным женщинам будет особое отношение. В принципе оно тут как раз было, да только не такое, на какое она рассчитывала.

Беременных в холле перед кабинетами было пруд пруди, и рейтинг тут составлялся определенно по размеру живота. Чем больше живот, тем уважительнее отношение остальных. Чем меньше срок, тем презрительнее на тебя смотрят женщины, оккупировавшие скамейки, коих было совсем немного. Что-то очень близкое к армейским понятиям. Уважают всегда тех, кто ближе к дембелю. Худенькой и бледной, практически плоской в области живота Жене до дембеля было еще очень далеко.

Как, впрочем, и ее Ванюшке. Женя заняла очередь и пристроилась в уголке около стенки, поминутно поглядывая на часы. Ей нужно было успеть пройти этот осмотр за обеденный перерыв, но надежды на это были так себе. Ноль, минус один. Женя попыталась вспомнить Ванюшкино лицо, но вышел только целый образ – джинсы, кожаный шнурок вокруг патлатой головы, невыносимо обаятельная улыбка, кеды. Ванюшка уже не был таким, и Женя прекрасно знала это: сама провожала его в армию, целовала его в смешной, обритый затылок. Но помнила его другим. Помнила с трудом.

Очередь двигалась крайне медленно, но надежда еще не покинула Женю, как вдруг одна за другой начали приходить женщины с Очень Большими Животами, а уж они-то шли без очереди, ясное дело. В результате Женя вспылила и попыталась не пустить одну такую – как раз тогда-то и случился стресс. На Женю накричали, предложили лечить триппер в другом месте и не мешать приличным женщинам с обменными картами. Что за хрень это такая – обменная карта и отчего эта ужасная огромная женщина решила, что у Жени триппер, черт его знает. Во всяком случае, удар был нанесен точно и в цель. Ее немедленно как водой смыло, она бежала по улице и рыдала. Слезы текли по лицу, размазывая макияж, и мысль о том, что обеденный перерыв практически кончился и сейчас Малюта Скуратов увидит ее в таком состоянии и начнет пытать еще сильнее, только усиливали рыдания. Свою каплю в этот водопад добавляли и гормоны – беременные женщины могут плакать практически круглосуточно.

– Почему ты опоздала? – встретил Малюта практически в дверях.

– Пробки! – просипела Женя, пытаясь не смотреть в глаза своего мучителя, но тот, словно почуяв запах крови, уже расправил мышиные крылья и выпустил вампирские клыки.

– Какие пробки? Куда ты ходила на обед? В Медведково? Я, между прочим, всегда обедаю в офисе, – заявил Алексей. – Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю.

Женя посмотрела ему в глаза, как смогла, и не удержалась, всхлипнула. Гормоны, будь они прокляты.

– Что случилось? – подлетела Карина, заметив катастрофу на Женином лице.

– Ничего, – пробормотала Женя, с трудом подавляя рыдания.

– А если сейчас зайдут клиенты? Как ты будешь с ними разговаривать? – Малюта Скуратов сузил глаза до двух злобных амбразур и принялся вести перекрестный огонь. – Ты не имеешь права рыдать в рабочее время. Это портит репутацию фирмы. И опоздание – это уже не первый случай!

– Это неправда! – воскликнула Женя, но Алексею, конечно же, было наплевать на то, что она там бормочет сквозь слезы.

– Может, уже хватит? – попыталась вступиться за Женю Карина, новая девушка, но, с тех пор как она отказала Алексею в свидании, его отношение к ней переменилось. Пытать Карину он не мог – она была не так легка, как впечатлительная, вечно боящаяся всех и вся Женька. Но мешать ему развлекаться…

– Займите свое рабочее место! – строго выпалил он. – А ты – иди за мной.

И Малюта Скуратов протащил ее через весь офис, чтобы каждый сотрудник мог полюбоваться на руководителя в действии. Женя получила по полной. Официальный выговор – хотя опоздала она всего на пять минут, не больше. Второй выговор – за внешний вид, не соответствующий корпоративным требованиям.

– Это ты о чем?

– Обращайся ко мне на «вы», – тут же прошипел Алексей.

– Тогда уж и ты тоже, – пробормотала Женя, на что Малюта взвился еще больше.

– Зареванные менеджеры не могут появляться в офисе. Мне плевать, какие там проблемы у ВАС (тут он поставил особенный акцент), но ВЫ обязаны иметь чистоплотный, опрятный вид. Опоздания и задержки не допускаются. И еще. ВАШ отчет по тушенке…

– Что с моим отчетом? – дрожала от ярости и переполняющих ее эмоций Женя.

– ПЕРЕДЕЛАТЬ! – проорал Алексей ей прямо в лицо, заставив ее в буквальном смысле подпрыгнуть на месте. После, сидя за экраном своего компьютера, заслоняясь им, как ширмой, от реальности, Женя прилагала титанические усилия, чтобы рыдать беззвучно. Руки тряслись, глаза были красными – и речи не могло быть о том, чтобы сейчас наложить новый слой макияжа. Карина ободряюще улыбнулась Жене, но подходить не стала – не захотела будить зверя.

Сейчас Женя сидела в мягком кресле частной клиники, поглядывала на «Модный приговор» и думала о том, что бы было, если бы Алексей действительно проникся к ней, Жене, чувствами (если предположить, что он на них способен). Какая жизнь ожидает женщину, на которой женится Малюта Скуратов? Как быстро он начнет орать на жену? После медового месяца? Во время него? Прямо на свадьбе? И как могла Женя мечтать о нем, что именно пыталась в нем увидеть?

К примеру, Карина – та сразу распознала в Алексее редкостного козла и даже не стала напрягаться. Объяснила ему прямым текстом, что никаких романов на работе – и точка. А когда он попытался что-то вякнуть про ее опоздание, потребовала, чтобы тот доказал факт такового. Если бы такое ляпнула Женя, он ее прямо там бы и убил. Пропустил бы через шредер. Интересно, что к Карине после этого он просто перестал подходить и цепляться. Она спокойно работала.

– Проходите, пожалуйста. – Медсестра в чистой светло-голубой форме лучезарно улыбнулась Жене, и на душе у той сразу потеплело. Она знала, что это глупо, что медсестра улыбается ей просто потому, что это частная клиника и тут положено улыбаться. Есть государственная – и там положено лаять на всех. Во всем нужен порядок. И все же… Когда Жене улыбались, когда одобряли или говорили ей что-то хорошее, она испытывала чувства необычайного подъема и радости. Как будто ее похвалила мама. Женя вспомнила, что мама еще не знает о ее беременности, и чувство подъема и радости исчезло.

– Спасибо, – кивнула она медсестре и прошла в кабинет, стены которого были исписаны и разрисованы персонажами из сказок и мультфильмов. В таком кабинете просто невозможно бояться уколов, осмотров или того, что на тебя накричат и обвинят в том, что ты больна триппером.

– Значит, вы впервые проходите осмотр. УЗИ делали? – спросил молодой, тощий, как журавль, доктор, печатая что-то на компьютере.

– Нет, – покачала головой Женя. – Это плохо?

– О нет, все в порядке. У нас еще полно времени для всего. Я сейчас сделаю все направления. Вы приехали натощак? – уточнил он.

– Да, – кивнула Женя, удивляясь тому, что он спросил об этом. Она действительно приехала натощак, ибо по утрам была просто не в состоянии впихнуть в себя хоть что-то, включая кофе, чай или даже простую воду. Однажды ей стало плохо оттого, что она почистила зубы. Каким-то образом ее вывернуло наизнанку от запаха свежего дыхания.

– Отлично! – порадовался доктор. – В таком случае мы можем прямо сейчас пройти все необходимые анализы.

– Прямо сейчас? – Женя удивилась и обеспокоилась. Интересно, если они все делают вот так сразу и без проблем… Сколько же это тогда будет стоить? В поликлинике, чтобы получить талон на УЗИ, нужно ждать около полугода, что в ее случае вполне может совпасть со временем родов.

– Вы вообще как хотите – просто сдать анализы и все? Может быть, вы будете у нас наблюдаться? Мы полностью лицензированы, все сделаем, обменную карту выдадим, – заверил он. Женя встрепенулась.

– Обменную карту? – Она уже поняла, что только счастливые обладатели этой волшебной карты могут чувствовать себя подлинными беременными. И смотреть сверху вниз на всех остальных.

– Да, в начале третьего триместра, – кивнул доктор.

– А могу я к вам приходить только по субботам и воскресеньям? У меня очень строгий начальник.

– Конечно! – и между доктором и пациентом возникли мир и покой, любовь и понимание. – И, кстати, если вам нужно будет выписать больничный, мы тоже это делаем.

– Больничный? Но я вроде себя хорошо чувствую.

– У вас же бывает утреннее недомогание? – уточнил доктор-журавлик и заговорщицки улыбнулся. Далее уже было неважно, сколько именно Жене пришлось отдать за анализы и УЗИ. После нескольких месяцев, когда все, что Женя чувствовала – это острое и ничем не прикрытое одиночество, у нее наконец появился человек, который был определенно на ее стороне. Да, конечно, были и подруги, и Ванька, появлявшийся в ее телефоне примерно раз в неделю – чаще не получалось. Он говорил, как постоянно думает о ней, как хочет скорее вернуться, но Женька уже не была уверена, что это такая уж хорошая идея. Парень почти на шесть лет младше, не окончил даже институт. Не нагулялся. И ведь между ними не было настоящего романа, не было большой любви, свиданий, признаний.

Если называть вещи своими именами, это было некое помрачение. Проявление отчаяния в сексуальной форме. Страх одиночества и не такое делал с людьми, но сейчас, когда Ванька был далеко и обаяние его улыбки не мешало видеть всю картину в целом, Женя не была уверена, что у них действительно есть будущее. Да, они переспали. Да, она залетела от него. И УЗИ показало, что родится девочка. Ее девочка, ее дочка – вот она, по-настоящему ошеломляющая, заставляющая замереть от восторга новость. У нее будет дочь. Это реально. У нее есть Ванюшка? Это казалось больше сказкой, туманным воспоминанием из прошлого, голосом незнакомца в телефоне, связанного с ней и тем не менее оторванного от нее и витающего далеко, в своих собственных облаках. У Жени же на облака уже нет времени. Когда тебе исполняется тридцать, пора начинать смотреть на вещи серьезно.

* * *

Тридцать лет. Тридцатник. Четвертый десяток пошел. Женя лежала дома, воспользовавшись любезно предложенным больничным, и пыталась понять, что теперь будет, когда ей исполнилось тридцать лет. Еще совсем недавно она жила дома с мамой, отчитывалась перед ней, если задерживалась и не могла вернуться домой до десяти вечера, выслушивала бесконечные проповеди о том, как надо жить («посмотри хотя бы на свою сестру…»). Практически всю жизнь Женя чувствовала себя очень, очень маленькой девочкой, и то, что однажды исполнится тридцать лет, просто не входило в эту концепцию. Она буквально не могла представить себя тридцатилетней. Столько не живут! И все же…

Зазвонил телефон. Если бы можно было, она бы отключила его к чертовой бабушке, но это мог быть Малюта: Женя сидела на больничном уже третий день, и каждый день он названивал ей по три раза. На домашний номер, естественно.

– Алло, – устало выдохнула в трубку она, несмотря на то, что это было только утро.

– Как себя чувствуешь? – вкрадчивый голос Малюты моментально заставил Женю сжать зубы от ненависти.

– Получше, – утешила его она. – И я выслала тебе бумаги, проверь ящик.

– Я все проверю, – заверил ее он. Жене вдруг стало интересно: Малюта намеренно игнорирует факт ее дня рождения или просто забыл об этом. Хорошо бы, чтобы забыл.

– Ну, вот и хорошо. – Женя подавила зевок и бесшумно потянулась в кровати.

– А чем в точности ты больна? Что там с тобой такое случилось?

– Это очень заразно, – ухмыльнулась Женя.

– Я думаю, ты меня дуришь, – промурлыкал Алексей и повесил трубку. Женя села в кровати и задумалась о том, как долго ей удастся его дурить.

– Потому что, видишь ли, я ведь действительно «дурю», – поделилась она с Анной, первой пришедшей поздравить новорожденную. А также принести еду – Женя никак не могла готовить. От одного вида продуктов ее выворачивало наизнанку.

– Ничего ты не дуришь. Ты просто выживаешь, как можешь, – успокоила ее Анна. – Я вот тоже много кого дурю. Матюша вот меня постоянно спрашивает, почему работаю круглыми сутками. Он ведь теперь играет в одном клубе два раза в неделю. Платят даже что-то. Вчера он мне целый мешок еды принес – накупил буквально все, что нашел в магазине. А как мне ему объяснить, что еды не надо, что мне двадцать штук отдавать надо? Вот и говорю, что просто люблю свою работу.

– А я маме так и не сказала ничего. И собираюсь держаться до последнего! – гордо сообщила Женька. – Самое странное, что она сама так ничего и не заметила. Я у нее была – она спросила, почему у меня волосы так плохо уложены. И все. Так что, думаю, могу уже родить, а она все будет придираться к тому, что у меня пятно на рукаве.

– Представь, она ничего не знает, а твоя дочка уже пойдет в школу? – предположила Анна, раскладывая приготовленные ею пироги в Женином холодильнике.

– О, это будет буквально класс! – рассмеялась Женя, стараясь не смотреть на пироги. Не с утра, пожалуйста. Может, позже. – Я прямо вижу ее лицо, когда она случайно сталкивается со мной у школы…

– Через семь лет, – добавила Анна.

– Через шесть с половиной. Сейчас все отдают детей в школу с шести лет, – поправила Женя. – И вот она видит меня и спрашивает, как обычно, строго, что я тут делаю! И я краснею, а моя дочка подбегает ко мне…

– С двумя огромными бантами, да?

– О, как я ненавидела эти банты! – воскликнула Женя. – Нет уж. Мы сделаем для нее какой-нибудь потрясный ободок наподобие короны. И вот моя мама смотрит на нее, а я представляю их друг другу. Мама – это твоя внучка. А это твоя бабушка. Будьте знакомы!

– «Алиса, это пудинг! Пудинг, это Алиса!» – усмехнулась Анна.

– Может быть, назвать ее Алисой? – задумчиво почесалась Женька.

– О, тогда про пудинг будет совсем в тему. – Анна села на край кровати и принялась расчесывать Женьке волосы. У нее было немного времени до обеда, а потом она должна была бежать. Дети, школа, потом работать – по Олесиной наводке ее попросили загримировать всех актеров к вечернему спектаклю в студии. Сама Олеся, правда, в спектакле не участвовала. Работы предстояло много, но зато платили нормально, за каждого загримированного. Деньги сейчас были для Анны первоочередным делом: адвокат вовсю занимался «ирландским» вопросом, и долги все время росли, будь они неладны.

Второй приехала Олеся, уже после того, как Анна отчалила забирать детей из школы. Странно было то, как изменилась подруга после того, как они с Померанцевым поженились. Она словно осунулась и похудела, а глаза стали еще больше и еще чернее. Они сияли каким-то странным, даже опасным блеском, и движения Олесины стали резкими, порывистыми и какими-то разорванными – одним словом, другими. Словно Олеся долгими часами репетировала перед зеркалом образ, чтобы потом втиснуть себя в какую-то очередную роль, и от долгих репетиций роль вдруг поглотила ее, сделав немного другим человеком, с другими повадками, движениями и манерой разговаривать и даже молчать.

– Ну что, снова двадцать? – спросила Олеся, влетев в квартиру, как мини-ураган в ярко-красном плаще.

– Там что, дождь? – спросила Женя, со вчерашнего дня ни разу не поинтересовавшаяся тем, что там, снаружи.

– Не то слово. Кажется, даже со снегом, но все так быстро тает, что сказать определенно трудно. Я привезла безалкогольного вина, – добавила Олеся, распаковывая сумки. – Но не понимаю, какой в нем смысл. Ты его пробовала?

– Нет, пока нет, – покачала головой Женя. – Но теперь, когда лишена нормальных радостей жизни, надо же мне хоть что-то поднять в бокале за свое здоровье.

– Кстати, как твое здоровье?

– Лучше, чем думает Скуратов. Вот только ума не приложу, как сказать ему, что я беременна.

– Не знаешь, как сказать? Напиши ему имейл, – усмехнулась Олеся.

– Нет, в самом деле, я не представляю, как он отреагирует. Будет орать, что наша корпоративная этика не позволяет растить внутри себя другое человеческое существо! – Женя скорчила рожицу, изображая Алексея. Но что касается рожиц, Олеся была в этом куда лучше. Она отставила в сторону сумку с напитками, сложила руки на груди и сощурилась.

– Мы нанимали вас, чтобы вы делали отчеты, а не людей! – холодно отчеканила она. – Немедленно пишите объяснительную. И прекратите увеличивать грудь – это отвлекает и нервирует коллектив!

– Ты тоже заметила? – покраснела Женя, замотавшись в одеяло, чтобы скрыть грудь, о которой в свое время она могла только мечтать.

– О, заметила ли я – разве в этом дело? Померанцев – и тот заметил. И сказал, что я должна немедленно забеременеть хотя бы ради такой груди. Или вшить имплантаты – все актрисы так поступают. Ему лично все равно, так или иначе. Главное – все дело в груди.

– Интересно, а они могут меня уволить из-за того, что я беременна?

– Ты с ума сошла? – фыркнула Олеся. – Наоборот, скоро они тебе будут платить денежки, а ты будешь сидеть дома и чай пить с пирогами. О, Анька уже была тут? – Олеся заметила пироги в холодильнике. – Вишневый она тоже сделала, не знаешь?

– Вечером узнаешь! – отогнала Женька Олесю от холодильника.

Вечером собрались все. Нонна принесла с собой несколько салатов «счастье диабетика», но сказала, что уже запаслась таблеткой, ибо никак не сможет пропустить Аннины пироги.

– Хотя бы один кусочек! – строго сказала, как отрезала она. И тут же отрезала кусок, который легко мог бы дать пищу троим людям. Олеся вернулась с Померанцевым, который засел в углу в кресле и чуть ли не весь вечер провел там, уткнувшись в свой телефон и переписываясь там с кем-то. Анна не пришла из-за спектакля, но прислала Матюшу с детьми, из-за чего Нонне опять пришлось взять на себя роль переводчика. Мучительная роль, и Матгемейн уже давно тонко намекал Анне, что Нонна не очень-то и знает английский. Неважно. Поздравлять можно и на двух языках.

– Congratulations! – пробормотал Матюша, протягивая Жене подарок, какой-то ужасно сильный и могущественный ирландский амулет, а детки – близнецы и Машенька тут же заполнили собой все пространство маленькой съемной однушки. Близнецы принялись прыгать на диване, а Машенька стала помогать по кухне, что было очень даже мило, так как девочка она была рукастая и сноровистая – вся в мать.

– Ну что ж, за тебя, Женечка! – продекламировала Нонна и подняла в воздух бокал с компотом. Женя пила безалкогольное вино, заверяя всех, что оно вовсе не так уж и плохо. Не простой виноградный сок за три цены, как думал Померанцев.

– Нет, оно терпкое. У него привкус.

– Может, оно просто протухло? – хмыкнул Померанцев, не вылезая из своего угла. Впрочем, за это Женя была ему даже признательна. Ее квартира явно не была предназначена для такого количества людей. И еще меньше она была предназначена для визита Малюты Скуратова. Его звонок раздался последним, и это был звонок в дверь. Вся компания была уже прилично «подшофе», когда Алексей с холодным, высокомерным видом ступил на землю обетованную, и Женя испытала нечто, близкое к панической атаке, когда до нее донесся его голос из холла.

– Значит, она здесь? – громко спросил Малюта, заходя прямо в обуви в комнату и пристально рассматривая стол с пирогами и диабетическими салатами.

– Я здесь, – прошептала Женя, старательно кутаясь в одеяло. Алексей обернулся, и глаза его сощурились. Евгения лежала в постели. Это было хуже, чем если бы она в вечернем платье и на каблуках скакала бы по дому. И все же он не терял надежды.

– Разве ты не боишься заразить всех этих людей? – спросил он, но его речь была прервана. Матгемейн взял Малюту за локоть.

– Please, step aside. Very hot![5] – Он указал на чашку, которую держал в руке. Очень, очень горячий чай. Матюша заботливо пододвинул тумбочку к кровати и поставил чашку на подставку.

– Тебе пора принимать таблетки? – тут же засуетилась Олеся и обошла Малюту-Алексея с другой стороны, сверкнув черными, красиво накрашенными глазами. – Вы не пропустите?

– Да-да, конечно! – Алексей смутился и тряхнул головой. Олеся в длинном обтягивающем платье с частично оголенной спиной подействовала на него деструктивно. Он забыл, каков был его первоначальный план, и теперь делал все возможное, чтобы не пялиться на Олесину спину. Также Алексей не мог избавиться от странного чувства, что где-то он эту спину уже видел.

– Какая незадача – заболеть на собственный день рождения, да? – Спокойный, даже флегматичный голос Померанцева заставил Алексея вернуться к делам насущным. Он обернулся и столкнулся с Максимом, стоящим прямо напротив него. Померанцев смотрел на Алексея сверху вниз и вежливо улыбался. – А вы, собственно, кто будете?

– Я ее начальник, – насупился Алексей.

– Какая забота о подчиненных, – ухмыльнулся Померанцев. – Спасибо, что зашли, – и сделал небольшой шаг, спровоцировав тем самым Алексея слегка отступить назад. Шаг, еще шаг. Померанцев просто шел вперед, выдавливая Малюту Скуратова из квартиры Жени по капле, по сантиметру, пока тот не оказался по «ту» сторону порога.

– Но я… – растерянно начал было Алексей, когда дверь перед его носом неожиданно закрылась и отделила от него все это безобразие, так и не дав ему достаточных оснований, чтобы обвинить Женю в симуляции. Алексей постоял с минуту на коврике у двери, раздумывая, что же ему теперь делать: уходить или снова звонить. Если уходить – это буквально позор и неуважение к себе. Если звонить – не факт, что откроют. Или еще полицию вызовут. Особенно Алексея беспокоил этот верзила со внешностью, о которой Алексей мог только мечтать. Ох, как не нравился ему этот самоуверенный верзила! Даже джемпер, в который был одет этот пижон – Алексей видел этот джемпер в Troy и знал, сколько он стоит. Чертов верзила стоял, небрежно держа в руке бокал с красным вином, словно не боялся запачкать джемпер стоимостью в тысячу долларов.

В конце концов Малюта Скуратов ушел, матерясь и плюясь. Олеся сообщила об этом, проследив через дверной глазок за позорным отступлением противника.

– О, я заплачу за это! – смеялась Женя. – Поверьте мне, он теперь жить спокойно не сможет, пока меня не изживет.

– Он и так достаточно дерганый, – флегматично пожал плечами Померанцев.

– Но это стоило того, – согласилась Женя. – Абсолютно. Вы видели его лицо?

– Лицо было хоть прикуривай, – кивнула Нонна, убирая со стола. – Но чего он вообще на тебя взъелся?

– Потому что он – скотина. Разве вы не поняли это еще тогда, когда он заставил ее плитку таскать? – фыркнула Олеся. – Ну что, господа. Выпьем еще раз за именинницу?

– Компоту-то? Да, конечно! – кивнула Нонна, но в этот момент Женькин компьютер очнулся ото сна и принялся издавать сигналы. Ожил скайп, и обеспокоенное Ванькино лицо появилось на экране. Маленький квадратик с Ванькой – волосы чуть отросли, лицо чисто выбритое и обеспокоенное.

– Женька, тебя! – Нонна пододвинула ноутбук к краю стола. Женя нажала на кнопку «ответить» и почувствовала, как сердце забилось сильнее, а Ванька заулыбался, увидев ее лицо. Нет, все-таки это был не просто секс в лифте. Не просто отчаяние одиночества. Это был ее Ванька – и хотя бы теперь Женька могла себе признаться в том, что этого звонка по скайпу она ждала весь день напролет.

Горячо – холодно

Олеся ждала второго прослушивания как манны небесной. Еще никогда она не проходила кастинг в сериал такого уровня. Пусть и не Первый канал, но зато – прайм-тайм, сложившаяся аудитория. Как-никак сериал «отстрелял» уже два сезона. Олеся старалась держать себя в руках и не раскатывать, как говорится, губу, пока ничего еще толком не известно, но… Ей выслали текст и инструкции, и все, что она могла делать в свободные часы, – это повторять присланный ей текст, сводя Померанцева с ума тем, что говорила на разные голоса. Репетировать с нею, подавая ей фразы, Померанцев категорически отказался. Удивился, что она вообще решила просить его «о таком». Вот и приходилось:

Следователь: Он что, никогда не проходил по нашим базам? Не был задержан?

Эксперт: Даже штрафов ему не выписывали ни разу.

Следователь: Почему-то у меня такое чувство, что мы что-то упускаем…

Эксперт: Дай мне время. Я же тебе не волшебница из страны Оз. И перешли эти данные по составу почвы с подошв для спектроскопического стереоанализа…

– Ты серьезно? – сверкал глазами Померанцев, полный негодования. – Это какая-то ахинея!

– Эту какую-то ахинею снимают и показывают, какая мне-то разница? – пожала плечами Олеся.

– А что такое спектроскопический стереоанализ? – не унимался новобрачный. – Ты хоть сама понимаешь?

– А мне и не нужно это понимать.

– Не думаю, что и сами эти сценаристы понимают, что пишут. Им тоже это не нужно понимать, да? – Померанцев, впрочем, не особенно «доставал» Олесю. После неожиданно обрушившегося на их головы брака он занял выжидательную позицию, не выкидывал номеров и больше ни разу на затащил ее в публичное место, чтобы раздеть там. Словом, осел. Словом, остепенился.

– А как твоя книжка? Когда выйдет? – спросила Олеся, запоздало подумав, что все же многое в ней есть от мазохистки. Ведь знает же, как Максим реагирует на такие вопросы.

– О, слушай, меня пригласили на вечеринку в один клуб. Хочешь пойти со мной? – Максим просто ушел от вопроса. Олеся тут же переключилась на вечеринку. Да, господи, да, она хотела пойти. Хотела встретить друзей своего мужа, старых и новых, чьих имен даже он сам не запоминает – так часто они меняются. Хотела погрузиться в ту часть жизни, которая обычно была от нее закрыта. Мечтала о том, что будет стоять с бокалом в одной руке, а другой будет держаться за локоть Максима. И все будут знать, что она теперь – его жена. Кто бы мог подумать! Никто, никогда. Только не Померанцев, и не в этой жизни. Даже Лера…

– А когда вечеринка? – спросила Олеся, слегка помрачнев. Знакомиться с Лерой, демонстрировать ей свои права на Померанцева, ходить с ним под ручку перед этой женщиной – почему-то это вовсе не прельщало Олесю. Лера, подруга детства, которую она на самом деле видела только на школьных фотографиях из старых времен. Олеся ненавидела ее, но факт оставался фактом. О том, чтобы Померанцеву жениться на Рожковой, раз уж он ее не бросает, впервые заговорила именно Лера. И как это будет? Олеся с бокалом в одной руке, с Померанцевым в другой, а Лера подойдет и скажет: «О, ты все же послушался моего совета?» Ну уж нет.

– Завтра вечером, – ответил Померанцев, зевая.

– О черт, – разозлилась Олеся. – Ты же знаешь, я не смогу.

– На черта тебе этот сериал? – нахмурился Померанцев. Олеся не ответила, просто ушла на кухню, где принялась повторять роль, глядя на свое отражение в зеркале.

На следующий день к обеду, как и было договорено, Олеся притащилась к Анне со всем, что было у нее в запасе по части косметики и странной одежды. Анна уже разложила на столе свои ресурсы, коих было куда больше, чем Олесиных. С момента, как Анна начала периодически гримировать актеров и гостей разных программ, не без Олесиной помощи и рекомендации, естественно, Аннин запас средств замазывания и маскировки чего угодно увеличился в геометрической пропорции.

– Я думаю, надо делать эмо, – предложила Анна, разглядывая беззвучно сменяющиеся на экране кухонного телевизора кадры шоу, для которого собиралась пробоваться Олеся.

– У них будет свой гример, так что могут и переделать все, – огорчилась Олеся.

– Ну, что ж. Тут мы ничего не можем поделать. Но видишь – прошлый парень был по роли типа байкер. Татуировки и все такое. Им нужна перчинка. Мы дадим им перчинку.

– А этот розовый смоется? – Олеся села в кресло Анны симпатичной черноволосой цыганочкой, а вышла дерганой, лохматой девушкой эмо с растерянным взглядом, угловатыми движениями и ломаной походкой.

– Ох ты, господи, кошмар какой! – воскликнула баба Ниндзя, как бы случайно натолкнувшись на Олесю у дверей квартиры.

– Правда кошмар? – улыбнулась она. – Смотрите, я ведь эксперт! – И она принялась нервно накручивать розовую прядь волос на палец. – «Дай мне время. Я же не волшебница тебе из Страны Оз. И перешли эти данные по составу почвы с подошв для спектроскопического стереоанализа».

– Это в каком же страшном сне эксперты могут так одеваться? – поразилась баба Ниндзя, а Анна аккуратно прибрала в карман двести долларов, которые Олеся заплатила за то, чтобы сделать весь образ. Поможет ли только, угадали ли они с этими дикими «закидонами»? Ведь свекровь-то права: где вы видали таких экспертов?

Анна вдруг подумала о том, что Полина Дмитриевна теперь ей и не свекровь вовсе. У нее ведь теперь есть какая-то другая неведомая свекровь, с которой Матюша вчера вечером битый час разговаривал на английском по скайпу. Он выслал новой свекрови свадебные фотографии, фотографии детей, свои фотографии на диване в Анниной гостиной, но, судя по тому, каким тоном ирландская свекровь говорила с ним, она была в шоке и совершенно не одобряла сумасшедших поступков своего сына. Даже если Анна не могла понять, что именно говорит свекровь, понять ее взгляд с громом и молнией было нетрудно.

– Пожелай мне удачи! – попросила Олеся, и Анна, вздрогнув, вернулась в реальность. Матгемейн спал в соседней комнате. Вчера он праздновал свадьбу с какими-то друзьями, которыми начал обрастать независимо от того, как мало ирландцев было в Москве. Сколько бы ни было, всех их каким-то образом притянуло к Матюше.

– Удачи! – пробормотала Анна, и Олеся выскочила на улицу, где ее ожидало такси. Идти по городу в таком виде она, конечно же, не собиралась. Даже таксист несколько оторопел при виде пассажирки, и страх отразился на его лице. Единственное, что люди на самом деле знают о детках с черно-розовыми волосами, так это то, что они вечно норовят покончить с собой. И таксист явно испугался, что эта конкретная девочка эмо-переросток попытается покончить с собой прямо в его такси.

– В «Останкино»? – аккуратно уточнил он, хотя в заказе это и так было указано.

– Да, – кивнула Олеся и улыбнулась. Таксист моментально оттаял.

– Актриса? – спросил он с пониманием. Олеся помолчала, думая о том, как странно это, но теперь, сегодня, она действительно ощущает себя актрисой больше, чем когда-либо. Ей нравится подсматривать за людьми, запоминая их жесты и манеру вести себя. Даже эту девочку-эмо она не просто так повесила на себя как костюм. Она просмотрела множество роликов, она, как сказал бы Максим, кривлялась у зеркала несколько дней, пока ее привычные и родные жесты, мимика и манера себя держать не сменились на другие, новые. Или, скорее, другие – она могла выбирать, переключать эти новые образы, которые пыталась породить и продемонстрировать миру.

– Да, – коротко ответила она и прикрыла глаза. Путь до «Останкино» оказался неблизкий, и было время еще разок прокрутить в голове весь текст. И попытаться успокоиться тоже.

* * *

– Господи! Боже мой, это же просто что-то невообразимое! – воскликнул продюсер шоу, когда Олеся вошла в павильон с декорациями – на этот раз не наспех смонтированными, чисто символическими. На этот раз реальное кино стояло перед ней и ожидало только появления людей… нет, не людей, актеров, чтобы вдохнуть жизнь в этот плоский, двухмерный мирок из картона и тряпок.

– Мы подумали, такой образ может подойти, – пробормотала Олеся, не зная, как именно трактовать реакцию продюсера. Молодцы? Огурцы? Или, напротив, натворили черт знает что, и можно сразу выбрасывать все на помойку: и тяжелые ботинки, и розовые волосы, и всю идею.

– Пройдитесь по месту, – строго скомандовала девушка, отвечающая за костюмы. Олеся послушно зашла в зону операторской съемки. Страх и паника стучались, бились жилкой у виска, но, как только она переступила линию, обозначавшую начало кадра, она вдруг вспомнила все те отражения в зеркале, что ловила, пытаясь ухватить уникальный образ… Олеся забыла, что надо бояться. Она огляделась, затем достала из кармана большой черный с розовым (тоже Анна сделала) мобильный телефон и принялась ходить по декорации, изображая нетерпение – словно она звонит кому-то, а этот кто-то не берет трубку. Олеся подходила к шкафам и открывала их, а затем закрывала. Она играла вещами, она даже пнула мусорку, из которой выпали какие-то бумаги, а потом умудрилась запинать эти скомканные клочки обратно, словно бы они были маленькими футбольными мячами.

– Хорошо. Это неплохо. Давайте пройдемся по тексту. – Кто-то из-за стола напротив сцены прервал Олесину демонстрацию и потребовал, чтобы включили полный свет. Из гримерки пришел актер, играющий следователя. Олеся хотела было поздороваться с ним, даже улыбнулась, но следователь демонстративно смотрел мимо нее, словно она была пустым местом.

– Что еще? – возмутилась женщина с красной папкой в углу. Кто она? Отвечает за кастинг? Олеся многое бы дала, чтобы уже сейчас разобраться в отношениях, которые сложились тут, на площадке. Или чтобы хотя бы знать, кто есть кто.

– Мне кажется, это глупо! – произнес Следователь, слегка кивнув в сторону Олеси. Сам он был одет в серый, идеально отглаженный костюм. Эдакий пример для подражания, человек с плаката «Холодное сердце и чистые руки». Или как там еще… Пример для подражания, без сомнений, уже смекнул, каким блеклым он будет рядом с такой вот Экспертшей.

– Глупо? – взвизгнула женщина. – А байкер с тату был не глупым?

– Мне уже все равно! – И Следователь взмахнул рукой и убрал челку с лица. Красивое лицо сильно портила злость, которая буквально сочилась и переливалась через край. Но стоило включиться камере, стоило прозвучать слову «мотор», Следователь трансформировался и превратился в друга-соратника, единомышленника и практически брата родного. И только по тому, как он старательно и методично пытался перекрыть Олесину камеру, с которой «брали» ее планы, можно было сказать, как сильно он «рад» ее появлению.

Играл он, надо сказать, неплохо. Олеся просмотрела с десяток серий, и именно этот Следователь, с которым ее сейчас поставили в пару, нравился ей больше других. Но теперь она, конечно, не скажет ему об этом. Не стоит – он только решит, что она пытается подлизаться к нему. Лучше она будет просто играть.

– Стоп! – в очередной раз скомандовал режиссер и переглянулся с продюсером. Тот кивнул, и пробы закончились. Олеся оглянулась, посмотрела на часы и поняла, что они пробыли под камерами больше часа. Это был хороший знак, очень хороший, но она боялась даже думать об этом. Где-то в середине проб ее все же переодели и перекрасили – переделали образ на манер какой-то наркоманки и заставили все время нервно курить во время разговоров. Следователь явно ненавидел табачный дым, и Олеся предположила, что эта часть проб была своего рода маленькой местью со стороны женщины с красной папкой – той, что отвечала за кастинг. Обычная жизнь обычного проекта – все ненавидят друг друга и собачатся, но мечтают, чтобы все это – бесконечный балаган и позерство на потеху публике – длилось вечно.

– Это неплохо, совсем неплохо, – кивнул режиссер, поймав невольно брошенный Олесей взгляд. Она клялась, что не будет делать этого. Не станет заглядывать в глаза принимающих решения, как одинокий голодный щенок. Глаза предавали ее, искали ответа, скользили по лицам людей, которых она не знала.

– Я рада, – пробормотала Олеся и снова посмотрела на часы, просто чтобы оторвать взгляд от стола с бумагами.

– Нам, возможно, потребуется и третья проба.

– Не вопрос, – кивнула Олеся, а затем добавила: – Только предупредите меня, а то по вечерам у меня могут быть спектакли.

– Играете в театре? – раздался тихий женский голос. Олеся обернулась и увидела высокую, очень худую женщину в черном брючном костюме. Она стояла, небрежно и изящно облокотившись на стену. Олесе стало интересно, как ей удается балансировать на этих безумно, ненормально длинных шпильках. Но женщина стояла и не шевелилась, разглядывала Олесю. Скорее всего, она только пришла или, возможно, стояла в темноте у стены, пока шли пробы, и Олеся ее не заметила раньше. А теперь почему-то женщина в черном показалась ей смутно знакомой. Впрочем, именно таких – высоких, тощих и высокомерных – было буквально полным-полно в «Останкино». В любой комнате. У любой стены.

– Да, играю, – ответила Олеся.

– А как вас зовут? – спросила черная женщина, словно хотела вспомнить, где могла видеть. В каком спектакле. Ни в каком. Никогда человек на ТАКИХ шпильках не пойдет на спектакль любительского театра. Но надо держать марку.

– Олеся… – Тут она впервые запнулась и застряла на этом месте. Женщина удивилась, но спокойно дождалась ответа. – Олеся Померанцева.

– О! – Женщина слегка взмахнула рукой, кивнула, но больше ничего не сказала, повернулась и вышла в коридор. Оказалось, что и без поддержки стены черная женщина прекрасно балансирует на своих ходулях. Канатоходка, мать ее. Могла бы хоть что-то сказать, в самом деле. К примеру: «О, кажется, я где-то слышала эту фамилию». Или: «О, надо будет запомнить». Женщина в черном сказала просто – «О!». С другой стороны, скорее всего, она просто поняла, что никогда не слышала об этой актрисе, как и о миллионе других, ежедневно заполняющих собой все студии, все сцены и просто подворотни этого бесконечного города-вампира. Олеся встряхнулась и выкинула черную женщину из головы. А вскоре и сама уехала, запихнув шмотки эмо в рюкзак.

Было поздно, куда позднее, чем она рассчитывала. Простые джинсы, свитер, куртка-пальто в красную клетку. Напряжение последних дней дало о себе знать, и Олеся вдруг заметила, что у нее из глаз текут слезы. Текут сами собой, без особых усилий с ее стороны. Она могла бы остановить их, если бы захотела. Но не стала этого делать. Розовая полоска в волосах поблескивала каждый раз, когда Олеся проходила под ярким белым светом уличных фонарей.

Странное дело, в движениях Олеси, в ее дерганости и совсем не свойственной ей жесткой складке в уголках губ – во всем этом все еще оставалось очень много от образов из домашнего зеркала. Должно быть, это было не так уж легко – сбросить в одночасье личность, которую ты старательно нацепляла на себя, как латексный костюм. Натягивала, натягивала и теперь застряла. Олеся не хотела идти домой. Хотела еще немного побыть наедине с собой, снова найти эту точку опоры, центр собственного притяжения, прежде чем вернуться в дом к Померанцеву. И к вопросу, который он обязательно задаст.

– Ну что, взяли? – Максим валялся на ковре перед телевизором, в руке у него удобно расположилась бутылка пива. На полу рядом с ним валялась какая-то книга на итальянском про искусство. Олеся любила его книги об искусстве, там были замечательные картинки. Она бы очень хотела однажды оказаться в Италии вместе с Померанцевым. Чтобы они ходили там, смотрели на дома и улицы, а он бы рассказывал ей все истории, связанные с этими местами.

– Будет еще одно прослушивание.

– Это кто сказал? – Максим лениво потянулся и сделал большой глоток.

– Продюсер, – буркнула она, ожидая шквал шуток и прогнозов с его стороны. Ветер северный, местами штормит и заносит снегом.

– Ну, иди ко мне, – только и пробормотал Померанцев, поразив этим Олесю буквально до глубины души. Возможно, что когда-нибудь… их жизнь даже станет нормальной? Возможно ли?

Олеся сбросила на пол тяжелые ботинки, опустилась на ковер, свернулась в клубочек, положила голову на колени Максиму и отключилась буквально за считаные минуты. Померанцев смотрел какой-то матч, потом переключил ящик на новости, а Олеся все спала и спала и сквозь сон чувствовала, как нежные пальцы треплют ее черные волосы, постоянно невольно возвращаясь к розовой пряди.

На следующий день Олесе отказали. Роль эксперта-хакера все-таки было решено отдать мужчине. Слишком экспериментально – эмо и все это. Но даже и без этого. Олеся – совсем начинающая актриса, не снималась в сериалах, и, по словам женщины, что отвечала за кастинг, продюсер решил, что не может рисковать. Кто знает? Иногда молодые актрисы просто не выдерживают нагрузок.

– Любые нагрузки! – забыв о гордости, кричала в трубку Олеся. – Посмотрите меня еще раз!

– Понимаю, милочка, – с отработанным годами практики сочувствием заверила Олесю она. – Я пыталась убедить продюсера. Но он, наверное, изначально был против идеи заменить эксперта-мужчину женским образом, особенно таким… м-м-м… нестандартным. – Я тут бессильна!

– Что такое? – нахмурился Максим, глядя на лицо Олеси, когда голос в трубке сменился тишиной. Она не знала и, наверное, не хотела бы знать, что за эмоцию сейчас демонстрировало ее лицо. Отчаяние? Ненависть? Проклятия всему актерскому цеху? Чувство полного бессилия? Желание умереть, исчезнуть, пропасть прямо с этого места?

– Ничего, – буркнула Олеся. – Меня просто не взяли. Как ты и говорил.

– Ну, возьмут в другую ахинею. Мало ли? – Голос Максима звучал встревоженно. Олеся обернулась, посмотрела на него невидящим взглядом, затем пожала плечами.

– Не думаю. Я бездарность. Ничего нет. Ни внешности, ни пластики, ни таланта.

– Олеся… Перестань!

– А? Что? – Рожкова была совершенно потеряна в собственных мыслях. Наверное, это было по-настоящему тяжело – смотреть на нее в эту минуту, раз проняло даже Померанцева. И все же… Олеся была актрисой, а для актрисы было неизбежным делом проходить через жернова этой проклятой профессии. После миллиона отказов, в миллион первый раз ты уже совершенно точно знаешь, что нужно делать. Нужно идти к Анне. Пятница. Преферанс. Простые вещи, нормальная жизнь. Подруги. Забыть о детективах и, да, кстати, надо не забыть и закрасить к чертовой бабушке эту розовую прядь волос.

– Ты в порядке?

– Я буду, – пообещала Олеся, закрывая за собой дверь.

Ай-яй-яй!

Больше всех в преферанс любила играть Нонна. У нее вообще было не так уж и много радостей в жизни. Она любила свою дачу, но сезон был уже закончен, к тому же Нонна уже несколько лет мечтала о домике, которого не то чтобы не было. Даже шансов на его построение не проглядывалось. Так что… Нонна думала о нем, пересматривала кучи каких-то проектов, расставляя в своем воображении мебель, разжигая непременный и обязательный камин. Нонна спорила сама с собой, что лучше – домик отдельно, а баню отдельно, что, безусловно, дороже. Или все же соединить – и сделать баньку под одной крышей. Но это, говорят, не совсем гигиенично. С другой стороны, с третьей, а разве гигиенично им с родителями втроем тесниться каждое лето практически в сарае. Две комнаты, стена между которыми – кусок фанеры, – и можно не только слышать все, что происходит за стеной, но и чувствовать. Пинок локтем в стену немедленно сотрясал соседнее помещение.

А кухня? Разве может быть гигиеничной кухня в два квадратных метра, совмещающая в себе функции погреба и прихожей? Сейчас не те времена, сейчас так легко все купить – были бы деньги. Но откуда, скажите, деньги у учителя? У учителя, пусть даже и английского языка – у него нет денег. Есть только зарплата.

– Ну что, сдаем? – потерла руки она и отметила огонек в глазах Матгемейна. Вот тоже любитель преферанса. Объяснять ему правила – мучительное занятие. Языковой барьер так и стоял непреодоленным, и Анна уже лучше понимала своего мужа, чем Нонна. Впрочем, ее это уже оставляло равнодушной и не обижало. Ну, не знает она английского, ну и бог с ним. Кто ж виноват, что так составлены программы. РОНО довольно? Успеваемость растет? Экзамены на «отлично»? Ученики – ленивцы, были, есть и будут. Зачем рваться и метаться? Ради чего?

– Deal! – кивнул Матгемейн. В объемах, необходимых для игры, они с Нонной друг друга понимали.

– Опять играете? – в кухню зашла вечно недовольная всем баба Ниндзя. Она обвела присутствующих тяжелым взором и принялась мыть посуду.

– Так ведь пятница же, – попыталась оправдаться Нонна.

– Так ведь никого ж, – парировала баба Ниндзя. Действительно, Женьки не было – она звонила и сказала, что будет сидеть на работе, пока Алексей не взмолится и не прикажет ей уйти. Олеся хоть и была представлена в наличии, а была больше видимостью человека. «Тень отца Гамлета», а не Олеся. Что с людьми делает отказ от роли. Она держала в руках карты, но с трудом могла сказать, сколько у нее там очков и берем ли мы взятки или, напротив, сливаем. А Анна…

– Анна не звонила? – спросила в очередной раз Олеся, озираясь так, словно Анна должна была привезти какой-нибудь волшебный порошок от всех ее бед.

– Не звонила, – вздохнула Полина Дмитриевна. – Работает.

– I’m out, – пробормотал что-то Матгемейн и встал из-за стола. Понял, что говорят о его жене. Нонна видела, что он звонил ей уже трижды за вечер. Просто не понимал, что Анна сейчас хваталась буквально за любую возможность заработать. Адвокат не подвел, и у Матгемейна уже было в руках легальное разрешение на работу. Но он, похоже, предпочел бы иметь в руках жену. Постоял, вслушиваясь в гудки безответного телефона, и набил еще одно СМС.

– Может, кушать хочешь? – спросила баба Ниндзя, но Матгемейн только покачал головой и нахмурился. Затем он набрал чей-то еще номер и принялся балаболить по-английски, после чего вдруг собрался и ушел, оставив Нонну и Олесю в одиночестве.

– В дурака? – спросила Нонна после невыносимо долгой паузы, за все время которой Олеся не пошевелилась. Так и продолжала сидеть, опустив голову, и смотреть в карты, которыми уже не надо было играть. Она с трудом подняла взгляд и кивнула. Нонна раздала по шесть карт. Более мучительной пятницы было трудно представить. Любимый день недели!

– Ну не надо так переживать, – пробормотала Нонна в сотый, наверное, раз.

– Я просто не понимаю. Почему? Все было хорошо.

– Все еще будет хорошо, – заверила ее подруга фальшивым тоном. Если дело касалось актеров, ни в чем нельзя было быть уверенными.

Женя также не была уверена в том, что все будет хорошо. Но решила сделать все для этого возможное. Впервые в жизни она решила действовать, вместо того чтобы сидеть и дрожать. «А какого хрена!» – подумала она после того, как увидела убегающего с поля боя Малюту Скуратова. На ее дне рождения Малюта подвергся пытке Померанцевым и его чувство собственного достоинства, и без того крайне уязвимое, оказалось на грани вымирания. Практически как последний динозавр после удара метеорита, Алексей задыхался и чихал, ему не хватало воздуха и пространства, он не мог видеть Женю Славянову, не мог слышать Женю Славянову, не хотел жить на одной планете с ней. И все же она была тут, и найти достойные способы ее отсюда убрать представлялось все более сомнительным.

Даже в эту пятницу – он так надеялся испортить ей вечер, задержал в офисе, завалил бумагами, велел перепроверить все числа. Но «Золушка» принялась отделять зерна от бобов, рассаживать розовые кусты, и все это – с улыбкой, с энтузиазмом. Будто и не хочет никуда в эту самую пятницу, будто не ждут ее где-то там ее глупые подруги с картами. И этот… индюк в джемпере. Мысль о том, что на свете существуют такие люди, как Померанцев, приводила Алексея в бешенство.

Учитывая то, как она вернулась на место, Алексей проявлял особую осторожность. Он знал, что тот подлый молодой человек, который изначально подставил его, вытащив на свет видеозапись, подтверждающую незаконность увольнения Славяновой, сейчас в армии. Сама по себе Евгения ни на что не способна – мямля, рохля, боящаяся собственной тени. Однако увольнять ее просто так, под надуманным предлогом, Алексей боялся. И в первый-то раз это стоило ему больших усилий – сохранить место и должность за собой. Теперь он уже не хотел рисковать. И все же… Евгению Славянову можно и нужно было убрать. Просто нужно было сделать так, чтобы она ушла по собственному желанию.

– Алексей Леонидович, я перепроверила все числа! – влетела в кабинет Алексея эта ненавистная особа, размахивая бумагами.

– Неужели все? – Алексей с трудом подавил зевок. Рабочий день кончился, и он тоже мечтал о том, чтобы поскорее уйти. Но не раньше, чем придумает что-то ужасное для этой твари.

– Да, все. Вы не могли бы… Вот распишитесь, что я сдала вам все бумаги. И копию – для меня. – Женя невинно хлопала глазками и стопкой листов.

Алексей оглядел стопку, устало потер глаза и уже было решил перенести все это на понедельник, как вдруг… его осенила идея. Он медленно перелистал всю кучу, задумчиво подписываясь в уголке, а сам все крутил и крутил эту мысль.

– Знаешь что, Славянова?

– Да, Алексей Леонидович? – с готовностью спросила она, выхватывая подписанные бумаги, как хорошо вышколенный слуга. Решила поиграть, стерва.

– Я считаю, что мы теряем клиентуру оттого, что у нас по воскресеньям нет дежурного менеджера, – задумчиво пробормотал он.

– Возможно, – пробормотала Женя и вдруг прикусила губу, словно испугалась, что именно ее Алексей усадит в воскресенье работать. Возможно ли это, что у нее на воскресенье есть какие-то планы? Почему бы и нет? Она, скорее всего, освободила пятницу, чтобы глумиться над ним, изображая трудоголизм. Алексей подписал еще несколько отчетов и перевел взгляд на нее.

– А поскольку у тебя за последние несколько недель одни выговоры – ты будешь дежурить это воскресенье и следующее.

– Но… это же больше, чем положено, – пробормотала она, тут же помрачнев.

– Положено? – тут же распрямил плечи Алексей. – Положено думать о процветании предприятия. Положено все документы делать втрое быстрее.

– Я не обязана работать внеурочно! – воскликнула Женя и снова прикусила губу. Отлично!

– Отказываешься? – сощурился он. Женя тоже замолчала, обдумывая его слова.

– Не-ет, – протянула она, и взгляд заметался. Паникует? – Я не отказываюсь.

– В таком случае я ввожу дежурства по воскресеньям. – Алексей застучал по клавишам. – Будь добра, подпишись, что ты уведомлена о том, что ты назначена дежурной на ближайшие две недели.

– Хорошо, – прошептала Женя, и Алексей мог поклясться, что она едва сдерживает свои чувства. Что ее буквально разрывает от злости и бессилия.

– Ты можешь просто уволиться, если хочешь, – доброжелательно пробормотал Алексей, протягивая бумаги. Женя сжала зубы, склонилась над столом и расписалась под приказом. Второй такой же Алексей торжественно вручил ей.

– И только попробуй хоть на минуту отлучиться, – пропел он, вставая из-за стола и подцепляя свое дорогое полупальто. Не только у того индюка есть стильные вещи. Алексей тоже смотрится отлично. Между прочим, когда-то эта самая Женя Славянова была влюблена в него как курица. Все они – курицы…

Алексей скрылся в коридоре, и через несколько минут Женя услышала, как захлопнулась входная дверь. Она сделала несколько шагов к окну, но не к тому, что было открыто и смотрело во внутренний двор. К тому, что было задернуто шторой и смотрело на улицу. И на крыльцо, замощенное как раз той чертовой керамогранитной плиткой, с которой все и началось.

Женя осторожно отдернула краешек занавески и проследила, как Малюта Скуратов легкой походкой шлепает к своему автомобилю – кредитной «Мазде» цвета асфальт, идеально чистой даже сейчас, когда кругом буквально грязь и слякоть. Моет каждый день? Она проводила взглядом медленно отъезжающую машину и только после этого дала себе выдохнуть.

Женя вернулась в свой «кубик», выпила стакан воды, затем еще один. Затем достала из недр своей теперь уже такой впечатляющей груди небольшой цифровой диктофон. Пока файлы перекачивались в Женин персональный ноутбук, она отметила, что руки все же дрожат. Но волноваться было не о чем – качество оказалось более чем приемлемым. Было слышно каждое слово.

Женя аккуратно, чтобы ни в коем случае не порвать и не помять, подцепила приказ о введении дополнительных дежурств и ее личной вахте в течение двух следующих недель. Она заботливо отсканировала бумагу и выслала электронную копию по адресу, который взяла еще в день свадьбы. То есть в день свадеб. Все же нельзя забывать, что Олеська и Померанцев в тот день тоже поженились.

– Он решил заставить меня работать по воскресеньям, – сказала Женя в трубку. – Я переслала копию.

– Я вижу, – сухо ответил адвокат Померанцева. – Забавно. А дополнительную оплату он выделил для этого?

– О, не думаю, – усмехнулась Женя.

– Ладно, это потом. Вы подписали уведомление? У вас есть копия?

– Я сейчас отсканирую, – пробормотала Женя, и после некоторых поисков извлекла из стопки бумаг ту, о которой говорил адвокат. Уведомление о том, что сотрудница маркетингового агентства Евгения Славянова находится на втором триместре беременности, лежало среди бумаг, так и не выделенное, не замеченное Алексеем. О, как тряслась Женя в тот момент, когда этот листок лег поверх кучи никому не нужных отчетов и цифр. Даже кусала губы. И чуть не выдала себя, испытав непреодолимое желание вырвать лист из рук Алексея. Но… тот подмахнул уведомление не читая. Оба экземпляра. Один Женя оставила в его делах, закопав поглубже среди бумаг для бухгалтерии. Если повезет, они найдут бумагу, уже когда Женя будет на пути в роддом. Вторую отсканировала и заботливо убрала в портфель – домой. Все ценное – домой.

– Получил. Я вам позвоню, – бросил адвокат.

– Хорошо. Спасибо. – Женя вдруг заволновалась, какой-то вопрос крутился в ее голове. Ах да! А что будет дальше?

– Мы поставим ваш вопрос на контроль в Трудовую инспекцию. А дальше – есть разные варианты, – пространно пояснил адвокат, но по его тону Женя поняла, что все эти варианты так или иначе хороши для нее и не очень для Малюты Скуратова. Женя попрощалась с адвокатом и отключила телефон. Переслала ему аудиофайлы тоже, а затем… Она оделась – тепло, как и положено будущей матери, думающей о своем ребенке. Вышла на улицу. Уже стемнело. Женя старательно провела пропуском по сканеру – зафиксировать время ухода – и почувствовала невероятный прилив бурных эмоций. Тут был и страх, и возбуждение, и азарт. Все, как бывает, когда играешь в преферанс, только в этот раз ставкой были не двести-триста рублей. Ставки были высоки, и от этого игра была еще интересней. Женя улыбнулась и подошла к своему «Хендаю». Было хоть и поздно, но не настолько, чтобы не пообщаться с любимыми подругами. Пятница. Женин любимый день.

* * *

Когда Анна вернулась домой, Олеся и Матгемейн уже были изрядно пьяны, а Женька хоть и не пила в силу своего интересного положения, но громко смеялась и швырялась картами, как будто ее тоже распирало изнутри. Одна Нонна все еще напоминала саму себя – сидела и строго смотрела на происходящее, однако пустая стопка напротив нее говорила, что держится она только за счет учительской выправки. Сколько раз она сидела и смотрела на учеников с таким же строгим выражением лица, а сама при этом витала так далеко в облаках, что не сразу получалось вернуться на землю.

– И чего это вы пьете? В честь чего? – спросила Анна, устало оседая на диван. Больше всего сейчас она хотела бы, чтобы никого не осталось, кроме нее и Матгемейна – необитаемый остров с окнами на Строгинский залив и тихая музыка Стинга.

– И между прочим, наш коньяк пьют, – словно из неоткуда выскочила баба Ниндзя. – И шумят. Маша никак не может уснуть.

– А мальчики? – Анна спросила, но мальчики тут же сами заявили о себе, пробежав мимо нее с какими-то шнурами и джойстиками в руке. Незачем было и спрашивать. Играют. Пятница. Все во что-то играют, и только Анна целый день провела стоя у зеркала в гримерной – ее наняли гримировать целую тучу гостей для пяти шоу подряд. Их лица – мужские, женские, толстые щеки, хорошая кожа, плохая, с прыщами, старая, самая сложная для работы – все слилось в один сплошной поток воспоминаний. Семьсот долларов. Отваливающаяся спина.

– Ты есть хочешь? – спросила баба Ниндзя, но Анна только помотала головой. Матгемейн продолжал играть. Он смеялся, шутил на своем басурманском, и пьяная Олеся отвечала ему так, словно понимает, о чем идет речь. Матгемейн даже не смотрел на Анну. Он потянулся к практически опустошенной бутылке коньяку, стал наливать и пролил все на стол.

– И давно вы пьете? – нахмурилась Анна. Матгемейн все чаще выпивал по вечерам, особенно когда ее не было дома, что случалось тоже, считай, постоянно. И их семейная жизнь стала вдруг до невозможности напоминать нормальную российскую. Его тяжелое дыхание во сне, запах спирта, отстраненный взгляд. Что они делают? Что происходит? И почему, черт возьми, никто ей не отвечает? Набрались тут!

– Вы вообще обалдели?! – воскликнула Анна, и все резко замерли и повернулись к ней. Раскрасневшаяся Олеся, взведенная, как курок, Нонна, растерянная Женя. Злой, колючий взгляд Матгемейна.

– Where have you been?[6] – спросил он, глядя ей прямо в глаза.

– Я работала! – рявкнула Анна, и прозвучало это ужасно грубо. Она сама поняла это, но было уже слишком поздно. Матгемейн сверлил ее своими зелеными глазами и молчал. Затем резко встал, опрокинув стул. Оглянулся, но не стал его поднимать – так и ушел нетвердой походкой, оставив Анну стоять посреди просторной гостиной, среди любимых подруг. Женя побледнела, а Олеся вскочила и бросилась к Анне и принялась ее обнимать.

– Прости, прости, мы не должны были. Звонили тебе, но ты не отвечала! – Все кричали что-то наперебой, а Анна, бледная и перепуганная, послушно позволила усадить себя за стол и влить в себя изрядную стопку коньяку. И только потом она чуть оттаяла, уронила лицо в ладони и разрыдалась.

– Бросит он меня. Вы видели его лицо? – всхлипывала она, а Олеся кивала и пожимала ей руки. Она не стала говорить о том, что случилось сегодня с ней. Неважно, знает Анна или нет, они все равно могут рыдать вместе.

– Никто тебя не бросит, – замотала головой Женя. – Он тебя обожает.

– Любовь? – подняла голову Нонна. – Ты хоть представляешь, какие они разные? Они ж даже поговорить не могут толком. Он же ничего, ничего не понимает про нас.

– Он хочет знать, почему я все время работаю. Что должна ему сказать? – возмущалась Анна. – Что у меня долги еще с прошлого брака невыплаченные за квартиру? Что нас тут, между прочим, шесть человек живет и все хотят кушать. Что адвокат этот… тоже ведь не даром.

– Но адвокат хороший, – вмешалась Женька. – Просто отличный.

– Что ему сказать? Давай, дорогой, звони в свою Ирландию своей маме, которая каждый раз пронзает меня буквально ведьминым взглядом. Скажи ей, что мне нужно двадцать, а лучше тридцать тысяч долларов сейчас и четыре-пять каждый месяц, чтобы ты мог продолжать играть в карты и пить коньяк с друзьями.

– Приводит? – спросила Нонна, нахмурившись.

– Где он только их берет, – подбросила щепок в огонь баба Ниндзя. Хоть бы раз она сказала что-то хорошее, доброе.

– Иногда такое чувство возникает, – пробормотала Анна, утирая слезы, – что в Москве ирландцев больше, чем в самой Ирландии.

– И все они у нас тут сидят, в дудки дуют, – фыркнула баба Ниндзя, домывая посуду. – Вот такая любовь!

– Любовь? – шмыгнула носом Олеся. – Нет ничего более болезненного, чем эта чертова любовь. Видели бы лицо Померанцева, когда он узнал, что мне отказали. Господи, он был так рад, что теперь я почти что ненавижу его.

– Тебе отказали? – вытаращилась Анна. – Это там, где мы эмо тебе делали.

– Да-а! – еще сильнее разрыдалась Олеся. – Господи, такой макияж, такой образ. Никогда и ничего из меня не выйдет. Ань, можно я у тебя переночую?

– Но почему? Ты была… о, ты была незабываема! – возмутилась Анна. – Столько сил.

– Это всегда так – столько сил, столько всего. Сердце бьется. Ох, – Олеся глубоко вдохнула и попыталась унять слезы.

– Пить надо меньше, – бросила баба Ниндзя, но даже в ее голосе слышалась жалость. Страстная преданность сцене за все эти годы принесла Олесе реки слез и горы разочарований.

– Лучше бы я тоже была учительницей, – пьяно размахивала руками она, но надо было признать, что, даже будучи пьяной и расстроенной донельзя, Олеся продолжала играть, держа какой-то образ, эмоцию, надрыв. И жесты рук автоматически повторяли отрепетированные пассы. В принципе хоть сейчас снимай.

– Ты? Учительницей? – расхохоталась Нонна, а Олеся начала было изображать, как бы она вела урок, как строго размахивала бы указкой. Анна расхохоталась, и ее звонкий смех разнесся по дому. И вдруг оборвался. В дверях кухни стоял Матгемейн. Стоял и взволнованно вглядывался в Аннино лицо. Она подскочила и бросилась к нему. Он заграбастал ее своими огромными ручищами, прижал к себе и принялся шептать что-то на ухо, то ли выговаривать свои обиды, то ли, наоборот, оправдываться – кто их поймет. Девочки переглянулись.

– Ну, пожалуй, пойду, – пробормотала Нонна и повернулась к Олесе. – Ты со мной?

– Ага! – кивнула она и поднялась, старательно держась за край стола. Коньяку за прошедший вечер было много, явно больше, чем надо. Зато разочарование и боль уже не так сильно ощущались. Плевать! На всех на них и на их продюсеров, и на их мнения, и вообще – чума на оба «ейных» дома!

– Ну, так начинай идти. – Нонна подцепила Олесю под локоть, обреченно понимая, что тащить эту звезду придется прямо до дома. Благо они жили в одном и том же, только в соседних подъездах.

– Я вас подвезу, – вызвалась Женя. И хотя идти тут было всего ничего, пара кварталов, предложение было принято с огромным энтузиазмом. Шутка ли – пара кварталов для пьяной актрисы на высоких каблуках? И они все как-то удивительно быстро ретировались, растворились в воздухе и исчезли за пределами лестничной клетки. Когда Анна и Матгемейн открыли глаза, все еще не отрывая губ друг от друга, не разрывая поцелуя, они увидели, что в квартире никого не осталось – только разбросанные по столу карты подтверждали, что еще несколько минут назад тут сидели люди.

– Я люблю тебя, – прошептала Анна, улыбаясь и не сводя взгляда с красивого, веснушчатого, необычного лица. – Медведь ты мой.

– Я не могу больше тут каждый вечер без тебя, – прошептал Матгемейн по-английски.

– Я буду стараться, – прошептала Анна, прекрасно зная, что он имеет в виду.

– Дело в деньгах? Сколько нам нужно денег? Я уже договорился в одном клубе… – начал было он, но Анна только помотала головой.

– Не волнуйся. Сколько сможешь заработать, столько и хорошо, – заверила его она.

– Хочу, чтобы ты была счастлива. Ты счастлива? – в сотый раз спросил он.

– Да. А ты – ты счастлив? – Анна чувствовала, что буквально падает с ног от усталости. Это была длинная неделя.

– Yes, – кивнул он, подхватил Анну на руки и понес, потащил в супружескую спальню. – Sure, I am![7]

Если бы на то была его воля, он бы и вовсе не выпускал Анну из их спальни, с их необитаемого острова – так и держал бы, обнаженную, босую, с распущенными волосами. Кормил бы с руки, приносил бы ей воду. Любил бы ее так часто, как только мог. Но вместо этого ему доставались только жалкие остатки ее времени. И даже в эти короткие вечерние моменты, когда она оказывалась в его объятиях, была настолько уставшей, что отключалась через несколько минут после любви, стоило лишь ее светловолосой головке коснуться подушки.

Часть вторая

Вероятное неизбежно…

Правильно сделанный выбор только добавляет желания послать все к чертовой матери.

Нежданчик

Холода с севера пришли раньше, чем москвичи рассчитывали и были готовы их принять. Когда зима может продлиться больше полугода, с этим не так просто смириться. Больше всего раздражала шапка. Олеся никак не могла заставить себя ее носить, хотя Померанцев и пытался нацепить шапку на нее всеми возможными средствами.

– У тебя не так много мозгов, чтобы рисковать ими, – смеялся он, глядя, как Олеся кривится своему отражению в зеркале. Цветастая вязаная шапка с двумя помпонами, может, и была ей к лицу, но бесила и раздражала.

– Тебе хорошо, у тебя нет прически, – ворчала Олеся.

– Не согласен! У меня есть прическа. – И Померанцев указывал на короткую стрижку, которую недавно сделал и которая не нравилась ей.

– Этой твоей прическе не повредит, если даже по ней танк проедет! – возмутилась Олеся.

– И ты сможешь переуложиться, когда доберешься до студии, – успокоил ее он. Олеся уже вторую неделю вела программу на одном из очень кабельных каналов. Настолько кабельных, что никто никогда не слышал об этом канале, кроме жителей конкретно Орехово-Борисова, где, собственно, и был профинансирован из средств бюджета этот маленький и как бы молодежный канал. Единственное, ради чего Олеся вообще согласилась мотаться туда, считай, каждый день, да еще теперь по холоду и в шапке, – это чтобы добавить в свое резюме пункт «телеведущая».

– Ладно, я пошла, – фыркнула она, намереваясь стянуть эту ужасную штуку со своей головы, как только пересечет двор дома и скроется из зоны видимости своего мужа. Однако стоило завернуть за угол, как раздался звонок. Это был Померанцев с требованием не снимать шапку.

– И не собиралась! – возмутилась Олеся, хотя шапка уже была у нее в руках.

– Надень обратно, ради меня, да? – Голос Максима был мягким, но настойчивым. – Я узнаю, если ты этого не сделаешь.

– Как? – вытаращилась Олеся, оглядываясь вокруг себя.

– Неважно, – и отключился. Она вздохнула и нацепила шапку. Черт с ней, пусть и не будет прически. Никто все равно не смотрит этот «Молодежный вестник» Орехово-Борисова. Телефон в кармане снова завибрировал и запел. Олеся раздраженно вытащила его из кармана и, не глядя, рявкнула:

– Что? Я надела эту чертову шапку!

– Очень рад за тебя! – после некоторой паузы ответил не слишком-то знакомый мужской голос. Затем Олеся услышала вполне знакомый смешок.

– Шебякин? – Она оторвала аппарат от уха и посмотрела на номер. Незнакомый. Новый?

– Он самый, моя дорогая, – радостно подтвердил тот. – Что-то ты совсем пропала, не звонишь, не пишешь. Брезгуешь?

– Шебякин, тебе чего? – разозлилась Олеся. – Я тут на ветру стою. Мне идти надо, одно шоу теперь веду.

– Шоу? – хмыкнул Артем. – Это ты молодец. А то, что на ветру стоишь, – неправильно. Скажи мне, где конкретно ты стоишь на нем, и я тебя прикрою.

– Шебякин, отстань, а? Ты что, пьян?

– Не без этого, – не стал отрицать он. – И все же нам надо встретиться. Ты свободна после шоу?

– Ты хочешь встретиться? – удивилась Олеся. Удивилась, скорее, не тому, что именно сказал Артем, а тому, каким тоном он это произнес. Серьезным, без его обычных скабрезностей и шуточек. Словно речь шла о деле.

– Хочу с тобой поговорить. Ты в центре вечером будешь?

– Я вечером буду в Орехово-Борисове, и, если уж ты хочешь со мной «поговорить», приезжай туда. Могу дать адресок. – Олеся натянула шапку поглубже. Говорить по телефону на холоде было совсем неприятно. Сквозь шапку голос Шебякина был еле слышен.

– Орехово-Борисово? Это вообще где? В России?

– Представь себе, – фыркнула Олеся, не имея намерений снова встречаться с ним. Их последняя встреча была из разряда тех, о которых она предпочитала крепко-накрепко забыть.

– Ладно, диктуй адрес, – лениво пробормотал Артем, чем окончательно потряс Олесю, заставив метаться между разными вариантами и объяснениями этого феномена от простых, из серии, что ему просто стало НАСТОЛЬКО скучно, до сложных, где Шебякину потребовалась срочная пересадка почки и он хочет попросить ее стать донором. Ради такого он бы, наверное, поехал и в Орехово-Борисово.

Реальность оказалась ошеломляющей. Олеся сидела в маленькой «Шоколаднице» недалеко от метро и сверлила Шебякина изумленным и полным подозрений взглядом. Она даже не удосужилась снять шапку и куртку, так и сидела, забыв обо всем на свете, а Артем бездумно листал меню и пытался справиться с трясущимися руками.

– Сколько ты вчера выпил? – поинтересовалась Олеся, прервав наконец неловкое молчание.

– Выпил? – задумчиво переспросил он. – Ты имеешь в виду спиртное?

– Я вообще интересуюсь, как ты. В сознании?

– Вчера был… интересный, но сложный день, – медленно пропел Шебякин, растягивая слова на манер гармошки. Какая-то часть допинга, употребленного им накануне, еще явно не была до конца выведена из его системы, болталась в крови, изменяя его восприятие реальности. Что, собственно, и беспокоило Олесю больше всего. Что, если все, что он сказал, – только фантазия, результат его перебора с какими-нибудь новыми галлюциногенами, которые подогнал кто-нибудь из его многочисленных друзей. Можно ли верить хоть одному его слову?

– Подозреваю, что твое «вчера» еще не совсем закончилось, – вздохнула Олеся.

– Классная шапка, – пробормотал Шебякин после еще одной паузы, когда он просто как бы зависал в пустоте, уставившись на десертное меню.

– Спасибо.

– Хочешь кофе? – спросил Артем в третий раз.

– Нет, спасибо, – в третий раз отказалась Олеся.

– Так ты сможешь еще похудеть? – Он оторвал глаза от меню и уставился на Олесю. Взгляд был мутным и отстраненным, и все же он ощупывал ее, разглядывал усталое лицо, следил за рваными, нервными движениями рук.

– Это что, будет фильм про концлагеря?

– Мы тебя так видим, – прошелестел Артем.

– Я не уверена, что ты способен сейчас ясно видеть хоть что-нибудь, – возмутилась Рожкова. Она сорвала шапку и куртку и заказала сэндвич – назло Шебякину. Официантка с облегчением выдохнула – эта странная пара нервировала ее. Столько времени листать меню и не взять ничего! Да еще когда она подошла с вопросом о напитках, парень в явно дорогой куртке посмотрел на нее таааааким странным взглядом. Сэндвич – это нормально, хоть что-то. Хоть какое-то начало.

– Как ты будешь худеть, если жрешь сэндвичи? – возмутился Артем и произвел такие странные пассы руками в воздухе, что лишний раз убедительно доказал свое неадекватное состояние. А значит, и все сказанное им в таком состоянии может быть использовано как угодно. Можно, к примеру, выбросить все это на помойку.

– Не собираюсь худеть раньше, чем ты, Шебякин, подпишешь со мной контракт, – зло ответила Олеся, вцепившись зубами в бутерброд. Последнее, что она ела сегодня, – это завтрак с Померанцевым, и это было давным-давно. В тридевятом царстве. – И, кстати, имей в виду, что я замуж вышла.

– Замуж? – Шебякин принялся на разные лады произносить это слово, явно показавшееся ему забавным и, как бы это выразиться… многообещающим. – За кого?

– За мужа, – фыркнула Олеся. – И изменять ему с тобой не собираюсь. Хотя с кем я говорю! – Олеся в отчаянии махнула рукой на Шебякина.

– Ну и зря, – ответил он через несколько минут, а потом решился и заказал себе облепиховый чай. – Ты не волнуйся, роль твоя.

– Ты это серьезно? Роль моя? Главная роль в полнометражном фильме? – Олеся замотала головой. – Да я не верю тебе! Не верю, что этот фильм вообще будет сниматься.

– «СТ-Медиа Групп», для канала «Культура». Съемки зимой, в Самаре. Там Волга, между прочим. Жигулевские горы. И пиво… Подготовительный период уже идет. Кастинги. Тебе, кстати, нужно прислать портфолио.

– Ну, допустим, – потерла виски Олеся. – Почему я? Неужели ни у кого не нашлось любовницы или жены-актрисы? Что сказал продюсер?

– Я – продюсер! – пробормотал Шебякин, осторожно принюхиваясь к ярко-оранжевому напитку, который ему принесла официантка. – И никого другого не вижу в этой роли. Никогда не видел.

– Я НЕ СТАНУ С ТОБОЙ СПАТЬ! – почти прокричала Олеся. Люди в кафе стали оглядываться на них, но ей было плевать на это. Уж что-что, а общественное внимание никогда не смущает актрис. Она обернулась, оглядела людей, смущенно отводящих глаза от их парочки. – ДА! Я не стану с ним спать ради роли! И чего такого тут интересного!

– О да! – улыбнулся вдруг Шебякин. – Только ты.

– Почему?

– Ты бы видела себя со стороны. Ты же нервная, измотанная. Почти все время в отчаянии. Сумасшедшая.

– Ну, спасибо, – фыркнула Олеся и скорчила обиженное лицо, хотя в глубине души отлично поняла, о чем говорил Артем Шебякин. Именно из-за этой ее дерганости и накрученности ее чуть не взяли на роль этой экспертши-хакерши. Нет, не играть ей красавиц, в которых влюбляются. Не быть Скарлетт О’Хара, для этого надо быть Вивьен Ли. Но есть в ней что-то – и это что-то только сейчас она сама начала понимать, нащупала, так сказать, что получается хорошо. Быть в отчаянии? Сходить с ума от неопределенности? Не справляться с эмоциями? Как многому, оказывается, она научилась, пока жила с Померанцевым.

– Поедем со мной, – пробормотал Шебякин, бросая на стол тысячерублевую купюру. – Поедем сейчас.

– К тебе домой? – нахмурилась Олеся.

– Да нет же, полоумная замужняя женщина. Поехали на студию. Сделаем пробы! – Шебякин резко встал и направился к выходу, старательно удерживая себя в вертикальном положении. Олеся посеменила за ним, искренне сомневаясь в том, что он может легально управлять своим автомобилем в таком состоянии.

* * *

Фильм был, что называется, классика жанра. Провинциальный театр, полупустые залы, утренние спектакли для детей: «Золушка», «Красная шапочка», «Пеппи Длинныйчулок». Вечерние спектакли – для взрослых. Финансирование нищее, но из городского бюджета. Сцена прогнила, что предполагалось быть большой и выразительной метафорой об общем состоянии дел в культуре. Денег на ремонт не выделяли. Актеры из труппы часто шутили, что единственный способ получить бюджет на ремонт сцены – это спалить к чертовой матери этот театр. Может, тогда дадут денег на новый.

Олесина героиня – женщина тридцати с лишним лет (возрастного соответствия предполагалось добиться за счет грима), одинокая, тощая, нервная, с вечной сигаретой в зубах. Иными словами, если можно так выразиться – кошка драная. Но следы былой красоты, что называется, на месте. И все мечтает о большом прорыве. Особенно сильно она начинает об этом мечтать, когда в их городок приезжает молодой режиссер.

– В которого влюбляется? – спросила Женя, подперев подбородок ладонями. Девочки сидели за большим Анниным столом, но никаких карт в этот раз не было. Поздний вечер, и все ужасно устали. Каждый по своей причине. Анна, конечно, потому что работала круглые сутки. Олеся, потому что пересматривала старые французские фильмы, пытаясь копировать манеру игры, позы и жесты. Нонна – не обсуждается. Неделя в школе измотает любого. Женя уже спокойно съедала свой завтрак по утрам, но к концу каждого рабочего дня она чувствовала небывалую усталость. Иногда даже к середине рабочего дня. Зато стала сентиментальной и натурально рыдала от радости, когда узнала, что Олесе дали роль.

– Влюбляется? – задумалась Олеся. – Ну, типа того. Он ведь ее последняя надежда. Лебединая песня. Она его пытается соблазнить, а режиссер бредит своим экспериментальным спектаклем – то еще дерьмо на самом деле. Но моя героиня видит в этом знак Судьбы, – усмехнулась Олеся. – Она вообще во всем подряд видит знаки.

– Прямо как ты на самом деле, – хмыкнула Нонна, слушая рассказ.

– Шутишь? Только не надо вот этих параллелей, – насупилась Олеся, но Нонна, конечно же, тут же заявила, что говорила совершенно о другом. Но сказать определенно, о чем именно, не смогла. Запнулась на общей мечте всех актеров заполучить «Оскар».

– В общем, живет она в этом городе Энске. Кстати, живет не одна, а с мужиком, который у нее кухню ремонтировал, а потом как-то прижился. Выпивает с ним и все время грозится выгнать. Кормит каких-то собак и кошек, из-за чего на нее злятся соседи.

– Почему? – удивилась Анна.

– Ну, она прикармливает же их. Болезни, бешенство. А у людей дети. У нее-то детей нет. В общем, живет на надрыве и надломе, – усмехнулась Олеся.

– Ну а как же, – кивнула Женя. – Куда ж без этого!

– Особенно в фильме по заказу Министерства культуры, – кивнула Анна. – А мне ты там, кстати, работы не можешь попросить? Я ведь, ты знаешь, тебя вмиг и состарю, и сделаю истеричкой. Лучше, чем на пробах.

– Поговорю, – кивнула Олеся.

– А ты-то уже точно утверждена? – поинтересовалась Нонна, так как звучала эта история слишком фантастически хорошо. – Главная роль? Вы серьезно?

Олеся была абсолютно серьезной. Позади уже были пробы – несколько подряд, но все – пустая формальность. Она впервые попала в поток, когда постоянно ожидаемые «нет» повсеместно оборачивались в радостные «да» и доброжелательные улыбки. Все знали, что ее утвердил главреж и продюсер. И все, с кем он согласовывал фильм, были не против. Пробы всем понравились. Олеся расстаралась так, как не старалась ни разу в жизни. Ко второй пробе она уже заучила весь свой текст, постоянно прогоняла его про себя и вслух.

Вслух – только когда Максима не было дома. Его сейчас часто не было дома. Книга то ли уже вышла, то ли должна была вот-вот выйти, и Померанцев мотался по городу, общался с друзьями, готовил какие-то презентации, даже давал интервью. Ему было не до Олеси и ее сумасшедших, бегающих из стороны в сторону глаз, не до бормотания, не до бессонницы.

– Ну а кончится-то все как? – спросила Женя, самая романтичная из всех подруг. Олеся вздрогнула и повернулась к ней. – Хорошо? Она станет звездой?

– Ну, можно, кстати, и так сказать. Можно сказать, и открытый финал.

– Но больше все же трагический, – вмешалась Анна, которая тоже видела сценарий.

– Кто-то погибнет? – испугалась Женя. – Я не хочу, чтобы кто-то погибал. Особенно ты. Говорят, большинство актеров отказывается играть там, где их персонажи умирают.

– Что ж, и на том спасибо, – улыбнулась Олеся. – Но никто не умрет, хотя и будет островато местами.

– Так что случится? Ты же не хочешь заставить нас ждать выхода фильма? – строго спросила Нонна, добавляя в чай две таблетки аспартама. Олеся вздохнула.

– В общем, у них в театре этот молодой режиссер делает новую постановку. А у этой моей героини с ним роман – он спит с ней прямо в театре. И вот один раз, когда они там этим делом занимаются, моя героиня спрашивает, когда уже сможет начать репетировать – мол, она уже и текст весь выучила. А он ей и говорит, что главную роль отдает другой актрисе. И угадай, что случается в этот момент? – Тут Олеся широко улыбнулась, так как от этой сцены и сама была в восторге.

– Она бьет его бутылкой по голове? – предположила Женя.

– Тоже хорошо, – согласилась Олеся. – Но в этот момент под ними проламывается сцена. Моя героиня ломает ногу.

– Ужас!

– Ну, это да. Потом уже в больнице узнает, что у этого режиссера был роман и с другой актрисой. Она убегает из больницы в одном халате и в гипсе и в итоге поджигает театр.

– Что? – вытаращились все. Олеся расхохоталась.

– Вот такой финал! Она скачет по крыше совершенно голая. Ничего, кроме гипса.

– Вау!

– А ее с крыши пожарной машиной снимают. И все это попадает в новости и Интернет.

– И она становится звездой! – хлопает в ладоши Женя.

– Ага, Люба – звезда ютьюба. В общем, мою героиню кладут в дурдом. Ее там навещает один друг из актеров. Рассказывает, что выделили деньги и дали новое здание. Говорит, что все по ней скучают. Режиссер бросил ту, вторую, актрису и уехал в Москву. В общем, открытый финал.

– Круто! – кивнула Женя, восхищенно причмокивая.

– Ничего так, не спорю. Но что на это Померанцев сказал? – вмешалась Нонна. Олеся проигнорировала было этот вопрос, но та повернулась к ней и посмотрела прямо в глаза.

– Ничего, – пожала плечами Олеся.

– Потому что ты ничего не сказала, да? – ухмыльнулась Нонна. – Ты что, хочешь кончить, как и твоя героиня? В сумасшедшем доме? Ведь Померанцев тебя с ума сведет, когда узнает, что ты с кем-то там на сцене сексом занимаешься полфильма, а потом голая на крыше прыгаешь!

– А вот мне больше интересно, почему именно такого плана кадры моментально делают фильм «культурным»? – спросила Женя.

– Эмоции! Надрыв. Подлинные чувства, оголенные проблемы, – пожала плечами Олеся. – Плюс все любят обнаженку, но чтобы так, культурненько. А вообще, все это ерунда. У Шебякина в министерстве знакомый есть. Он этот фильм давно уже пробивал.

– И наконец пробил, – кивнула Анна. – Так что насчет Померанцева? Скажешь ему? Или пригласишь на премьеру?

– Скажу, наверное. Но не сейчас. Пусть сначала его книжка выйдет, что ли?

– Ты ее будешь читать? – спросила Женя, которую искренне возмущал этот странный, вызывающий запрет. – Я, к примеру, прочитаю обязательно.

– Да плевать мне на это все, – призналась Олеся. – Все, о чем могу думать, так это о том, что у меня есть роль. У меня есть роль, девочки! Не могу поверить в это. Настоящая роль. Померанцев, кстати, думает, что я с Шебякиным ради нее переспала.

– Как? Почему?

– Ну… – Олеся запнулась. – Потому что он это предположил. А я не стала опровергать.

Девочки переглянулись, не зная, как реагировать на это. Олеся – она так изменилась, это было видно невооруженным глазом.

– Ты смеешься?

– Можно сказать и так, – согласилась Олеся. – Это было очень смешно. Он сказал, что мне никогда не дадут роль и что, даже если я пересплю с десятью режиссерами, это мне ничем не поможет. А если поможет, все равно ничего не изменится. Потому что я бездарность. Потому что – ничто. Он женат на пустоте.

– Какая свинья, да? – кивнула Нонна.

– Свинья? – Олеся покачала головой. – Разве в этом дело? Разве можно что-то изменить в том, какая он свинья? Я просто не хочу ничего ему говорить. Боюсь ему говорить о чем-то хорошем в моей карьере.

– Боишься, что взбесится?

– Нет, – покачала головой Олеся. – Максим все равно периодически бесится. Я привыкла, даже не знаю, может, люблю это. Он может делать со мной все, что угодно, – и уж поверьте, когда узнает, что я согласилась делать в этом фильме, он уж постарается на славу.

– Олесь!

– Нет, подожди. – Она покачала головой и положила свою ладонь на Женькину руку. – Дослушай. Я не хочу, чтобы Максим знал хоть что-то про мой фильм, потому что мне кажется, это – дурная примета. Он как какая-то черная кошка, честное слово.

– Может сглазить? – кивнула Женя с пониманием. – У меня была такая знакомая. Рядом с ней всегда происходило что-то плохое. Потом сводили к целителю одному, и она…

– Но Померанцев все равно узнает, – перебила Нонна. – Ты же не сможешь такое скрывать. Репетиции, звонки.

– Ты думаешь? – расстроенно переспросила Олеся. – Ну, сколько удастся протянуть… А там, глядишь, начнутся съемки, и уеду на три месяца. Или даже на четыре. Когда вернусь, уже будет поздно. Кстати, Анна, а ты-то поедешь, если они позовут?

– Анна? – строго взглянула на нее Нонна, и Анна отвела взгляд.

Простая математика

Дело Анны находилось в надежных руках, и в этом не было никакого сомнения. Адвокат Померанцева был хорош, и разрешение на работу, и временная регистрация в квартире были тому безусловным подтверждением. Проблема заключалась только в том, что все эти документы были на три месяца. Главная же цель – постоянный вид на жительство, который бы решил все проблемы раз и навсегда – почему-то ускользала, несмотря на то что по всем законам был положен Матгемейну без вопросов и вариантов.

Документы готовились пачками – выписки из домовых книг, какие-то письма, подтверждения легального въезда на территорию Российской Федерации, но затем все вязло в каком-то необъяснимом болоте. После месяца мытарств Анна нашла себя сидящей в бесконечной очереди в миграционном отделе и почти потерявшей надежду и веру. Надежду на скорое завершение всего этого, веру в померанцевского адвоката.

Сотрудник миграционной службы молчал, задумчиво перебирая бумажки в толстой картонной папке. Свидетельство о браке, перевод паспорта, заверенный каким-то штампом. Копии свидетельств о рождении детей, свидетельство о смерти первого мужа – уж это-то зачем тут, вообще непонятно. Кажется, и сотрудник тоже не особенно это понимал. Он был молод, не старше двадцати пяти. Наверное, не так давно из какой-нибудь юридической академии. Почти наверняка – чей-нибудь сынок, иначе не оказался бы на такой должности. Все места, где, так или иначе, решается судьба человеческая, – самые прибыльные, за исключением, наверное, операционной хирурга. Там зачастую решаются вопросы жизни и смерти, и весьма регулярно – за одну только зарплату, ну и за коробку шоколадных конфет.

– Алексей Леонидович, что-то не так? – спросила Анна, испытывая неприятные эмоции из-за затянувшейся паузы. Матюша сидел рядом, глядя в пол, и молчал. Он не понимал ни слова из того, что тут говорили, и не понимал, отчего житье-бытье с любимой женщиной, с законной женой может вызывать столько проблем. Также его задевало то, что его водили, как быка на веревке, по разным ведомствам и службам, но так и не сказали, в чем дело. Что не так, в чем проблемы? Анна улыбалась и говорила, что все решит. Матгемейн не хотел, чтобы она брала все на себя. На это уходило слишком много времени.

– Необходимо предоставить бумагу, подтверждающую официальные доходы. Вы что же, нигде не работаете?

– Я работаю парикмахером и визажистом, – пробормотала Анна.

– Вот и принесите, – кивнул Алексей Леонидович, равнодушно скользнув взглядом по ее рукам на коленях. Она все теребила ручки от сумки, и его это раздражало, но он сдерживался.

– Но почему вы раньше не сказали? У меня нет официального подтверждения, – возмутилась Анна, но тут же сбавила тон. Алексей Леонидович встал из-за стола и посмотрел в окно.

– Дело непростое. Возникают разные вопросы. Возможно, потребуется подтверждение из Ирландии, что ваш супруг не преследовался там за уголовные преступления, – пробормотал подлец Леонидович. Анна вздрогнула.

– Почему? Зачем? Он никогда ничего такого не делал! – Матгемейн поднял голову и обеспокоенно посмотрел на жену. Но она, как всегда, ничего не перевела. Алексей Леонидович обернулся.

– Мы не знаем. У нас нет данных. К тому же проверка из ФСБ до сих пор не пришла. – И он закрыл папку. – Принесите пока что данные по вашей работе.

– Но я не работаю официально.

– Это плохо, – нахмурился он. Прием был на этом окончен. Второй прием за месяц, который кончился ничем. Главное, никакой определенности. Ощущение складывалось что эта определенность и не наступит. Что сотрудники миграционной службы и поставлены для того, чтобы люди утопали в бумагах и пропадали бесследно, как только выйдут из их кабинетов.

– Хочет денег, – вздохнул адвокат, когда на следующий день Анна встретилась с ним.

– Он может нам реально отказать? – нахмурилась Анна. – Ведь Матюша мой муж!

– Он может тянуть дело. Теоретически они могут отказать. Есть ряд оснований, хотя список их ограничен. Жаль, у вас нет официальной работы. До тех пор, пока вы не подтвердите способность оплачивать расходы, теоретически они могут задерживать дело.

– Я не понимаю, как дать ему денег. Вот так встану и протяну конверт? – вытаращилась Анна, которой еще ни разу в жизни не приходилось давать взяток. Зато вполне часто случалось видеть по телевизору, как арестовывают людей, которые пытаются это сделать.

– Вам не придется. Мы можем этого и не делать. Я знаю, что вы ограничены в средствах. – Адвокат говорил, а Анна уже знала, что, конечно же, это единственный вариант. И что придется это сделать, как бы она ни была ограничена в средствах.

Через несколько дней Матгемейн протянул ей конверт. Когда Анна увидела его в руке мужа, даже вздрогнула, предположила, что он все-таки как-то понял, что происходит, и раздобыл откуда-то денег. В конверте действительно лежали деньги. Пятнадцать тысяч рублей.

– Спасибо, – кивнула она и поцеловала его. Ей нужно было еще пять тысяч долларов, чтобы подкупить миграционную службу.

– I wanna know everything. I can help[8], – сказал Матюша, и Анна испытала болезненный укол в области сердца. Конечно, он хочет знать. Может, сказать? Может, муж пойдет и найдет где-то двадцать пять тысяч долларов, чтобы решить все проблемы? Учитывая то, что Матюша играл несколько ночей подряд в ирландском пабе, после чего днем спал как убитый, прямо в одежде, пропахшей табачным дымом. Сколько ночей его не будет рядом, если нужно будет «наиграть» двадцать пять штук?

– Я знаю, не волнуйся, – ответила Анна и убрала конверт в шкафчик на кухне, туда, где у них лежали деньги на текущие расходы – для бабы Ниндзи, для детей, на продукты.

– I love you, – пробормотал он. – Я люблю тебя. Пойдем гуляться? – В его запасе появлялось все больше русских выражений, а то, как он произносил их, неизменно заставляло Анну улыбаться. Она расхохоталась.

– Пойдем гуляться. И детей возьмем, – добавила она. Матюша кивнул и подскочил с дивана. Все впятером, они пошли на прогулку в их парк около Затона. Нужно было нагуляться, пока в Москве не началась настоящая зима.

Анна смотрела, как близнецы сражаются с Матгемейном на срезанных с дерева палках и Матгемейн смеется, отбивается и отскакивает, отбивая ногами ирландский степ. Да, возможно, она была неправа. Может быть, нужно было сесть и поговорить, и рассказать о долгах и о проблемах. Объяснить мужу, как у них в России делаются все дела. Она даже почти решилась на это, но в последнюю минуту передумала.

Обстоятельства изменились. Несколько постоянных клиенток позволили ей собрать приличную сумму за последние несколько недель. К тому же Олесино предложение – если Анна принимала его, то ее официально, по трудовой книжке, которой у нее никогда в жизни не было, брали на работу. С ней были готовы подписать настоящий контракт на семь месяцев, и, таким образом, в руках бы оказалась та самая, так необходимая бумажка о трудоустройстве и зарплате.

Одна проблема – придется уезжать на съемки. Непонятно, на какой срок. Три-четыре месяца? Матюша взбесится в любом случае. Зато деньги – контракт с киностудией позволит полностью расплатиться с адвокатом и взяткой. Остатки долгов за квартиру  – это уж дело десятое. Об этом вообще можно не беспокоиться, эти деньги она отдавала несколько лет и потихоньку отдаст все. Не вопрос. Проблема только в том, что скажет Аннин муж, если узнает, что она согласилась на этот контракт, не спросив его разрешения и не поставив в известность.

– Я поеду, – ответила Анна после минутного раздумья. – Никаких вариантов, еду в Самару.

– Ура! – воскликнула Олеся, которую одно только присутствие Анны рядом на съемках умиротворяло и придавало дополнительных сил. Нонна только покачала головой, встала и включила чайник.

– Ничего и не «ура». У нас тут будет два ваших официальных мужа, не имеющих понятия, чего происходит. Верно? И в перспективе два скандала? – язвительно уточнила она.

– Мой не скандалит, у него словарного запаса не хватает, – заступилась за Матюшу Анна. И тут же отвернулась от Нонны, сделала вид, что полностью поглощена приготовлением чая.

– Зато может напиться, – напомнила Женя, вызвав возмущение подруги. Зачем напоминать о таком? Да, когда Матюша зол, вполне может напиться. Ирландцы в этом смысле недалеко от русских ушли. Умеют, что называется, «квасить». Один раз, когда Анна приехала поздно ночью, Матгемейн встретил ее в прихожей – он там так и сидел на тумбе, одетый и обутый черт его знает сколько времени. Когда Анна вошла в дом, он встал, кивнул ей, вышел и вернулся через несколько часов в практически невменяемом состоянии. Если бы не Анна, в дверь, наверное, не вошел бы – так и торчал бы на лестничной клетке. Маленькая месть не говорящего по-русски мужчины.

– Я ему объясню, – буркнула Анна. – Он поймет.

– Что муж поймет, если ты не собираешься ему говорить о долгах? – удивилась Нонна.

– Придумаю что-нибудь, – пожала плечами Анна. – А ты зачем пирог ешь? Там сахар!

– Ниже пояса бьешь? – Нонна демонстративно отложила кусок Анниного пирога, который так любила, и обиделась. Скрестила руки на груди и надулась. Анна достала из холодильника фруктовое желе и протянула его подруге.

– С сорбетом.

– Бедная я, бедная, – оттаяла Нонна. – Ну а ты, Олеська? Померанцев же тебя живьем съест.

* * *

Померанцев мог бы, в этом никто не сомневался, но все, чем сейчас была занята его голова, – это вышедшая в печать книга. Олеся увидела ее в витрине одного книжного магазина и буквально застряла на той улице, стоя перед стеклом и глядя на то, что было строжайшим образом запрещено трогать, смотреть и в особенности читать. Книга стояла на подставке, не в центре витрины, а как бы сбоку. На заднем плане красовался плакат с улыбающимся, загорелым лицом Максима – собственно, именно он-то и заставил Олесю остолбенеть и застыть перед витриной.

Она хорошо помнила эту фотографию, Максим сделал ее в Италии, как раз в тот год, когда они были врозь, когда он бросил Олесю со словами о том, что она душит его талант и мешает по-настоящему раскрыться и творить. Определенно теперь ему ничто не мешало. Он смотрелся отлично: молодой и талантливый, открытое смеющееся лицо – Олесе так редко удавалось увидеть такое выражение вживую. Загар уже давно сошел, и привычная москвичам бледность немного портила его красоту. Олеся не замечала этого, пока не увидела этой фотографии.

Глядя на беззаботного красавца с плаката, она в очередной раз спросила себя, а не приснилась ли ей их свадьба. Не сошла ли с ума от любви, не придумала ли продолжения их истории? Вдруг на самом деле он никогда не возвращался? Что, если она вообразила тот день, когда Померанцев, загорелый и самоуверенный, появился в ее квартире? Что, если на самом деле он ушел от нее со словами «я сейчас вернусь», слившимися в один быстрый звук, а потом выкинул ключ от квартиры и больше никогда не вспоминал о девочке Олесе, безумно влюбленной в него и невыносимо навязчивой.

Олеся смотрела на фотографию и крутила эти мысли в голове, как стеклянные шарики в ладони. Что, если она уже давно в сумасшедшем доме и ей делают уколы и пытаются вернуть в реальный мир, в котором Померанцева нет. А она сопротивляется из последних сил, и придумывает свадьбу, и убеждает себя, что эта странная, ненормальная, болезненная любовь охватила теперь их обоих.

Померанцев улыбался с плаката такой равнодушной, отстраненной улыбкой. Олеся замерла на секунду перед стеклянной дверью магазина, а затем вдохнула поглубже и зашла внутрь. Книги были разложены на столике перед входом, они стояли, лежали, стопками и вразброс – обложкой или оборотом вверх. И со всех книг на Олесю смотрел он – ее муж Максим Померанцев.

Та же фотография с витрины, только маленькая, размещалась на обороте книги. Спереди обложка представляла из себя какую-то замысловатую сюрреалистическую картину, одну из тех, которые рисуются наркоманами – абсурдное количество деталей, разбросанные детали каких-то механизмов, части чьих-то лиц, выведенные с невообразимой точностью и дотошностью, но безо всякой логики и смысла. Люди, висящие в воздухе, кот, летящий в сторону.

Олеся приблизила лицо к обложке. Она знала, что ей категорически запрещено читать и даже смотреть на книгу, и от этого было еще интереснее и волнительнее. С холода руки плохо слушались, и девушке пришлось приложить усилия, чтобы раскрыть книгу на нужной странице. Она называлась «Камео». Что значило это слово, Олеся не знала. Может быть, чье-то имя?

Соблазн был велик. Купить и прочитать. Ничего не сказать мужу. Жить дальше, как Раскольников, зная, что преступление совершено и заповедь нарушена.

«Портрет страсти, соединение времени и места, повествование, сотканное из аналогий и метафор, тонкая грань между личностью и событием, где одно порождает другое…»

– Гхм! – скривилась Олеся. Что ж, кто бы сомневался, что аннотация окажется столь замороченной. Портрет времени и места? Господи, боже мой! Что это значит? Олеся посмотрела в последний раз в глаза Максиму с фотографии. – Не буду, не буду, ладно!

Она шла с репетиции и была в исключительно хорошем настроении, чтобы нарушать заповеди. Шебякин был доволен и тем, как Олеся играла роль, и тем, как она похудела. Всего неделя на кофе – и ее черты приобрели необходимую хищную резкость, и круги под глазами стали ярче. Никто не сказал, что нужно выглядеть красиво. Она должна была выглядеть в кадре так, словно в любую минуту готова покончить с собой. Натянутая струна.

Олеся открыла дверь своим ключом, в последний раз позабавившись мыслью о том, что все это – весь этот мир, в котором она сейчас живет, с любимым мужем, с главной ролью в руках – вымысел, порожденный больным воображением. В квартире вкусно пахло. С тех пор как Олеся стала худеть, Померанцев (вымышленный или натуральный, не имеет значения) словно с цепи сорвался – готовил почти каждый вечер, словно умышленно стараясь свести с ума голодную Олесю. Вызов брошен. Чего ты хочешь больше – мяса с румяной сырной корочкой или прыгать голой на крыше здания провинциального театра.

– Есть будешь?

– Уже поела. Я просто посижу с тобой. – Вызов принят. Олеся заварила себе горячего чаю и приготовилась к тому, как трудно будет смотреть, как Максим ужинает. Бледный, не тот, что на плакате. Оживленный, мирно настроенный, странный.

– Что делала? Что-то тебя целыми днями нет?

– К утренникам готовлюсь, – усмехнулась Олеся. – К новогодним. На деньги от утренников потом могу год жить.

– Снегурочка ты моя. – Померанцев плюхнулся на стул, поджал под себя ноги и принялся с аппетитом есть. – Ты курить начала, да, моя девочка? Или это для роли Снегурочки в утренниках надо курить? – Вопрос был задан ровным тоном без каких-то эмоций или подозрений, но Олеся тут же встрепенулась. Что-то было не так. Померанцев назвал ее «моей девочкой»? Плохой знак, недобрый.

– На репетиции. Рядом со мной курили много, – ответила она. – А что?

– Так, ничего особенного, – пожал плечами Померанцев, продолжая поедать свое мясо. Вот только он не сводил взгляда с Олеси.

– Пойду прилягу.

– Ты похудела, – бросил он. – Тебе не идет.

– Да? А все мечтают быть худыми, как щепки.

– У тебя анорексия? Почему? – Этот легкий, неестественно веселый тон начал раздражать Олесю.

– Может быть, у меня депрессия.

– Я хочу, чтобы ты съела мясо. Приготовил его для тебя, девочка моя. Там еще полная сковородка.

– Не хочу, я же сказала. – Олеся попыталась уклониться от его взгляда, но не смогла, Максим изогнулся, подхватив тарелку, и заглянул в глубь Олесиной души, открытой книги, в которой он так любил рисовать на полях неприличные картинки.

– Не хочешь или не можешь?

– Не хочу. – Она сглотнула, чувствуя запах мяса, который распространялся вокруг тарелки.

– Тебе велели похудеть, верно? – Максим, вероятно, решил, что в его руках уже достаточно информации, чтобы делать выводы. К сожалению, вполне верные. – Это нужно для какой-то роли?

– И что с того, если это даже и так! – Олеся невольно повысила тон, используя звук в качестве средства самообороны. – Какая разница? Ты все равно считаешь меня бездарностью.

– Это не я считаю, жизнь так сложилась, – хмыкнул Померанцев. – Так что же это за роль? Поделишься?

– Нет! – рявкнула Олеся.

– Нет? – вытаращился Максим, изумившись на этот раз искренне и в полной мере. – Почему?

– Ты же не даешь мне читать свою книгу? А это вот мой запрет для тебя. Не лезь в мои дела.

– Я буду лезть во все твои дела. Всегда, ты что, забыла? Ты – моя жена! – Лицо Померанцева перекосилось от ярости. – Я буду делать все, что пожелаю. Девочка моя, думаешь, ты можешь скрыть что-то? Думаешь, что настолько хорошая актриса?

– Я – вполне хорошая актриса! – Олеся убежала в комнату, но Померанцев настиг ее там в три прыжка.

– Значит, все-таки не зря ты переспала с этим режиссером, да? Так ведь получается? Как там его зовут? Артем Шебякин, верно? Еще одна бездарность, которая возомнила о себе невесть что.

– Откуда ты…

– Я все знаю. Иди сюда. – Голос Максима изменился, взгляд потемнел. – Хочу, чтобы ты разделась.

– Нет уж, – замотала головой Олеся.

– Здесь и сейчас. Ты расскажешь мне, каково это – быть актрисой. Что же ты чувствовала, моя девочка, когда боролась за место под солнцем. Этот Шебякин – совсем не урод. Впрочем, дело вкуса. – Померанцев достал из кармана пачку сигарет и достал оттуда – не одну, а две сигареты. Одну он протянул жене.

– Сейчас ты должен спросить, каково это было. Хорошо ли мне было с ним, да? Ты это хочешь знать, верно? – Олеся усмехнулась и протянула руку, чтобы взять предложенную сигарету. Максим схватил за руку, притянул к себе и одним рывком сорвал с нее платье. Пуговицы на спине оторвались и с негромким стуком попадали на пол. Олеся отскочила к стене, где осталась стоять в одном только белье. Максим ощупал взглядом сильно исхудавшее тело и только потом протянул ей сигарету и элегантно поднес к ней зажигалку. Джентльмен, мать его.

– И каково же это было? Впрочем, не стоит. Этот вопрос слишком уж банален. Какая разница. Ведь ты получила эту роль, верно? Я звонил на студию, узнавал. Главная роль! Вау, неплохо, моя дорогая. Можно с уверенностью сказать, что ЕМУ было хорошо. Это уж факт, верно?

– Верно! – Олеся выдохнула дым прямо в лицо Померанцеву, даже не пытаясь прикрыться. – Ему было со мной замечательно. Настолько, что он дал мне роль. Остается еще один вопрос, дорогой.

– Какой, дорогая? – Померанцев откровенно наслаждался ее наготой.

– Сплю ли я с ним сейчас. Как ты думаешь, да или нет? – Олеся медленно, с манерностью, свойственной стриптизершам, стянула с себя бюстгальтер и швырнула в лицо Померанцеву.

– И что же ты ответишь на этот вопрос? – спросил Померанцев, бледнея.

– А разве ответ не очевиден? Разве это не такой же простой вопрос? Конечно же, я с ним сплю. Это – одно из условий работы.

С минуту они сверлили друг друга взглядами, полными ненависти, а затем Померанцев пересек комнату, и тишину нарушил звук пощечины. Олеся невольно схватилась за щеку, а Максим попытался ухватить ее за запястья.

– Оставь меня в покое! – закричала она. Закричала громче, чем он ожидал, и каким-то чудом ей удалось выскользнуть из его рук. – Иди к своей Лере! Убирайся!

– Иди сюда, – прорычал Максим, но Олеся уже бежала к дверям квартиры. Она подхватила с вешалки мужское полупальто, опередив Померанцева буквально на несколько сантиметров. Его дыхание слышалось у нее за спиной, дыхание демона, разрушающего ее жизнь.

Олеся вылетела на лестничную клетку как была, босая, в тонких капроновых колготках, с померанцевским полупальто в руках. Она летела по лестнице и смеялась, хохотала, билась в истерике. Только на первом этаже, подлетев к почтовым ящикам, решилась остановиться. Нацепила на себя пальто, огляделась, прикидывая, стоит ли опасаться погони.

– Перестань! – крикнул Померанцев со второго этажа. – Простудишься, дура!

– А ты будешь навещать меня в больничке? – крикнула Олеся и расхохоталась.

– Не дури. – Померанцев, взлохмаченный и босой, появился на лестничной клетке, и тогда она распахнула дверь подъезда и вылетела на улицу. От первых заморозков лужи застыли, и кромка льда, совсем еще тонкая, ломалась под голыми ногами. Ледяная жижа обжигала ступни, заставляя бежать еще быстрее. Благо бежать было недалеко. Через несколько минут дверь в квартиру Анны открыл Матгемейн – сонный, в шортах и с голым торсом, он буквально остолбенел, когда Олеся влетела в их дом.

– Господи, что случилось? – всполошилась баба Ниндзя, которая всегда появлялась там, где происходило самое интересное.

– Муж ревнует, Полина Дмитриевна, – истерически весело прокричала Олеся. – Вы меня оденьте во что-нибудь, а то у меня сейчас воспаление легких начнется.

– Ты совсем свихнулась со своим Померанцевым? – практически кричала на нее Анна, запихивая ноги в таз с горячей водой и горчицей. Олеся взахлеб рассказывала о том, что случилось, и пила водку из чашки – все так спешили, что не стали искать рюмки.

– Он же сейчас сюда припрется, – волновалась баба Ниндзя.

– Ничего, не страшно, – фыркнула Анна. – Матгемейн ему покажет! Да, Матюша? – И тот кивнул. Никогда за его развеселую жизнь еще не приходилось видеть, как посреди ночи женщина прибегает вот так – в одном только мужском полупальто, колготах и трусах, с красной щекой и с истерическим смехом. Если бы Померанцев рискнул сунуться в дом к Анне прямо сейчас, ему бы определенно было несдобровать. Но он не пришел. Умный, засранец.

Фигура речи

Папин день рождения всегда праздновали в тесном семейном кругу, и не было и речи о том, чтобы пропустить это мероприятие. Если можно было «откосить» от дня рождения сестры или племянника, то мама с папой – это, как говорится, святое. Хотя… Женя искренне и всерьез раздумывала о том, чтобы сказаться больной или, еще лучше, уехавшей в командировку. Этот год – особенный. Ничто не должно огорчать ее, ничто не должно вызывать слез. У нее достаточно проблем на работе, чтобы еще добавлять негатива от посещения родных. Единственный момент – когда-нибудь Жене все равно придется сообщить им о том, что происходит. Почему бы не сегодня, не в папин день рождения. Сделать, так сказать, подарок. Ванька, с которым ей удалось поговорить по мобильнику как раз накануне, подбадривал любимую, как мог, говоря о том, что она уже теперь совсем не такая слабая, как раньше, и справится. Скажет им все, как есть.

Я справлюсь, повторяла себе Женя, стоя рядом с папой в родном доме, где прошло детство. Стол был накрыт на пятерых, и, когда пришло время рассаживаться, ей неожиданно не нашлось места. Если бы она плюхнулась на стул первой или хотя бы не последней, то места не нашлось бы кому-нибудь еще, но так уж вышло, что муж Кати, Жениной сестры, из-за стола и не вставал – сидел на стуле около батареи с самого начала. Сама Катя, хоть и сидела на диване, но, как только на стол поставили курицу с картошкой, тут же принялась усаживать есть своего сына. Сама соответственно села рядом с ним. Папа рассказывал Жене о том, что собирается поехать этой зимой на рыбалку на Валдай, и показывал какие-то фотографии, где его друзья с невнятными лицами, в шапках и шарфах сидят на льду с удочками.

– Это вот они ездили без меня, паразиты, а? Я ж тогда лежал с желчекаменной, – пожаловался папа, потрепав ее за подбородок, да и плюхнулся рядом с мамой, которая тоже уже сидела и резала птичку на порционные куски. Все оказались на своих местах, а Женя так и осталась стоять около дивана, держа в руках фотографии неизвестных краснолицых рыбаков. Она огляделась и поняла, что стульев больше нет. Как во всем известной игре, и она, как всегда, проиграла. Женя растерянно оглянулась в поисках табуретки, что ли, но они были на кухне.

– Ой, а как же так? Вроде всех посчитала, – удивленно пожала плечами мама.

– Меня не посчитала, – пробормотала Женя.

– А надо чаще приезжать, – тут же взвилась мама.

– Ничего, – замотала головой Женя, невольно отметив про себя, что чего-то в этом роде и ожидала. Именно так это все и было всю сознательную жизнь. Папа ухмыльнулся.

– Это она хочет, чтобы ты похудела, наверное. Ты что-то в последнее время раздобрела, Женька, только не обижайся, я по-доброму… – И папа с пониманием кивнул.

– Володя! – возмущенно воскликнула мама, но возмущение было ненастоящим. Наверняка изменения фигуры всеми были увидены, отмечены и уже обсуждены. Папа тут же сделал вид, что смущен. Что вырвалось нечаянно и не специально. Но сказанного не воротишь, как говорится. И Катерина уставилась на сестру, покачивая головой.

– Ты что-то и вправду как-то распустилась, – пробормотала она, а ее муж деловито оглядел из-за своей батареи фигуру и кивнул. Это было, что называется, перебор. Терпение – оно тоже небезгранично. Женя прикусила губу, чтобы не разрыдаться прямо сейчас. Она сделала шаг назад, затем другой, затем выбежала из комнаты.

– Ну, ты чего! – понеслось ей вслед, и от этих звуков она только еще быстрее влетела в ванну, закрыла дверь и проверила, действительно ли маловразумительная кнопочка на замке способна сдержать родственников за периметром. Женя включила воду и подставила руки под ее теплый поток. Это не она хочет плакать, это все гормоны. И почему бы, в самом деле, не поплакать.

– Женька, выходи! – требовал папа из-за стены. – Мы тебя не хотели обидеть. Неспециально же.

– Мы ж любя! – добавила мама. – Мы хотим как лучше.

– Сегодня мой день рождения, Женька, выходи! – попросил папа. Евгения утерла слезы и попыталась абстрагироваться от всего этого. Конечно, неспециально. По какой причине мама всю жизнь считает, что выйти замуж можно только будучи очень худой? Что у Женьки слишком широкие бедра и это непреодолимое препятствие к браку. Почему вообще мама всю жизнь сомневалась в том, что дочь «кто-нибудь возьмет»? Зачем приучила саму ее тоже сомневаться в этом?

– Нет, ну это ни в какие ворота! – возмутилась мама и постучалась в дверь. И в эту же самую секунду ребенок внутри живота постучался с той стороны мира, из своего еще пока небытия. Женька в этот момент сидела на краешке ванны и умывала заплаканное лицо. Легкий, едва уловимый снаружи, но такой ощутимый внутри пинок заставил замереть на месте и всем своим существом обратиться внутрь. Она схватилась за то место на животе, куда живущая внутри нее девочка только что стукнула ножкой, и второй несильный удар пришелся уже по Жениной ладони.

– О господи! – пробормотала она, глаза расширились и стали похожи на пару удивленных чайных блюдечек. – Привет! Ты там?

– Женька, кончай капризничать. – Стук в дверь стал сильнее. О, это уже сестра. Но Женя была уже далеко, ничем ее не догнать. Она вытянула ноги, оголила живот и положила на него обе руки.

– Тебе там хорошо? – спросила тихонько, и еще несколько толчков заставили ее живот буквально ходить ходуном. Женька вдруг представила, как маленькая девочка внутри кувыркается в пузыре, наполненном водой, и смеется. И сама рассмеялась. Такое странное чувство. Внутри живет человек, и его с нашим миром разделяет лишь тонкая стенка живота. Дома у Жени лежала книжка – Ванька притащил еще до того, как ушел в армию, – она называлась «Беременность день за днем», и Женька обожала рассматривать картинки.

Яйцеклетка встречается со сперматозоидом, становится чем-то вроде грецкого ореха, из которого неведомым способом получается очень странное существо. Еще неделя, и начинает биться сердце. Можно видеть нереально, запредельно крошечные ручки и ножки. Сказать с точностью, когда эта клетка становится человеком, практически невозможно. Девочка внутри Жени уже что-то слышит. Звук биения маминого сердца как минимум. Может быть, даже крики будущей бабушки о том, что Женя нарочно пытается испортить праздник. Девочка внутри нимало не заботилась о том, что о ней думает ее бабушка. Женя почувствовала что-то странное, какое-то движение внутри себя и улыбнулась. Ей тоже вдруг все это стало совершенно безразлично.

– Мы уходим. Хочешь сидеть в ванной – сиди, – фыркнула мама, но дверь в этот момент распахнулась, и Женя вышла, спокойная и с улыбкой на губах.

– Не хочу сидеть в ванной, – заявила она, разглядывая лица своих близких, от которых вот уже столько лет старалась держаться как можно дальше. – Хочу с вами.

– Вот и молодец! – радостно кивнул папа. – Чего уж там. Все ж свои!

– Ты принеси табуретку, – бросила Женя Кате, своей старшей сестре, и, не дожидаясь остальных, прошла в комнату, села на место, где до этого сидел муж сестры. Батарея приятно грела, и Женя спокойно проигнорировала возмущенный взгляд. Только протянула ему тарелку с недоеденным холодцом. Она холодец ненавидела, и мама, кстати, об этом отлично знала, поэтому всегда первым делом клала его ей в тарелку.

– Ну что ж… – пробормотала мама, пытаясь вернуть праздник в нормальное русло. Табуретка была принесена и досталась Катерине, которая ни на секунду не была счастлива на ней сидеть. Но молчала – что-то ее останавливало от комментариев. Наверное, в Женькиных движениях, в том, как она вдруг через весь стол перетянула к себе салат с помидорами, положила себе сама, никого не попросила. Добавила отварного языка, налила воды из бутылки. Прям как дома!

– Кто скажет тост? – спросил Катин муж, наливая себе и тестю коньячку. – Женя?

– О, хорошо, – кивнула она и подняла бокал с водой. – Дорогой папа, я поздравляю тебя с днем рождения и желаю… – Женя задумалась, что именно на самом деле хочет пожелать своему отцу. – Прежде всего, здоровья. Знаешь, я тут недавно перебирала старые фотографии. Хотела сделать альбом, а то они у меня лежат столько лет, никак не разберу…

– Это будет длинный тост, – усмехнулся Катин муж.

– Что-то вроде того, – согласилась Женя. – Я вспомнила, как ты меня брал кататься на санках. Там была фотография, как мы ездили куда-то… Не помню, как назывался парк.

– Наверное, в Крылатском, – улыбнулся папа.

– О, это было так здорово, – улыбнулась дочь. – А с Сашкой вы туда тоже ездите? – Катин сын оторвал взгляд от телевизора, где шел какой-то очередной американский мультик без начала и конца, из тех, что гипнотизируют детей.

– Можно поехать как-нибудь, – кивнул папа. – А можно Сашку с нами на рыбалку взять. Тебя тоже, кстати, на рыбалку брал.

– Помню, – усмехнулась Женька. – Было холодно, как в морозилке. Вы-то водку пили. А я все не могла понять, как же это рыба там, подо льдом может жить.

– Ну что, выпьем иль нет? – И Катин муж демонстративно поднял рюмку. Женя по-прежнему держала в руках бокал с водой и смотрела на отца. – О, а ты что это с водой? За именинника воду не пьют.

– Я в порядке, – отмахнулась от него Женька, но он уже развил активность, взял открытую бутылку шампанского и протянул руку за Жениным бокалом.

– Полусладкое, – прочитал он. – Ну, давай.

– Я не буду. Ну, пап, с днем рождения! – и залпом выпила воду, не сводя глаз с папы. На ее губах играла легкая улыбка. – Интересно, каким дедом ты будешь для моей дочери.

– Может, ты хочешь вина? – продолжал Женин свояк, ибо никогда особо не прислушивался к тому, что говорят другие, в то время как отец уже остолбенел и смотрел на дочь изумленным взором.

– Ты что… что ль… – Он не сразу нашел слова, а Женя вдруг почувствовала, как дочка снова крутанулась и подпрыгнула в животе.

– Да! – рассмеялась она. И села обратно на свое место у батареи, принявшись за салат. Неожиданно она поняла, что ужасно голодна.

– И ты поэтому… ну… – Папа провел глазами по Жениным округлившимся плечами, по немного отяжелевшему торсу, по груди и тут же покраснел.

– Ага, – кивнула Женька, подтягивая к себе тарелку с пирогами. Мама так и не поняла, о чем речь, и теперь растерянно переводила взгляд с жующей со спокойным видом пироги дочери на своего мужа.

– Мать, ну ты чего? – воскликнул отец, вскочил и подошел к Жене. Поднял ее с места и, несмотря на то, что рот у нее был битком набит пирогом, принялся целовать в щеки.

– Ты что, залетела? – первой дошло до Катерины.

– Залетела? – еще растеряннее пробормотала мама.

– Нет. Я не залетела. Но да, жду ребенка, – с достоинством ответила Женя, вырвавшись из объятий отца.

– А кто? Мальчик? Девочка? Кто? – забросал вопросами папа.

– Володя, что происходит? Евгения, ты беременна?

– Да, мам, беременна, – подтвердила Женя, вдохнув поглубже. Сейчас начнется.

– А… кто…

– Никто! – пожала плечами Женя.

– Что, от Святого Духа? – усмехнулась Катерина.

– Дорогие мои родственники, еще пара вопросов – я встану и уеду. Папа, это будет девочка. Дочка. – Женя повернулась к отцу и кивнула ему в ответ. – Ты внучку будешь катать на санках?

– Ну конечно!

– Но… это же позор… – тихо пробормотала мама. – Не замужем, одна. Он что, тебя бросил, да?

– Ты уж извини, мам, но на то, что ты считаешь это позором, мне плевать, – разозлилась Женя. – Я очень счастлива, и если ты хочешь испортить настроение, то мне просто придется уехать, понимаешь?

– Что ты несешь! – нахмурилась мама.

– Я? Да ничего никому не несу. В том-то и дело, что это все – мои дела. И мои проблемы, понимаешь? Мне тридцать лет. Я беременна, не замужем. Я ужасно хочу этого ребенка. Господи, ну что со мной не так, мама? – Женя вышла из-за стола, вытерла рот салфеткой. – Очень вкусный пирог, кстати.

– Володя! Я не понимаю. Чего ты улыбаешься? – Мама вскочила с места и принялась собирать тарелки со стола, просто чтобы чем-то занять руки. Саша, мудрый ребенок, каким-то «макаром» умудрился отступить и уйти «огородами» в сторону бабушкиной спальни, тихо и аккуратно и с приставкой Gameboy в руке.

– Пожалуй, поеду, – пожала плечами Женя. – Ты явно затеваешь сцену, к которой я сейчас не готова.

– Не готова к сценам? – воскликнула мама и обрушила собранную стопку тарелок обратно на стол. – Ты приносишь в подоле ребенка, сообщаешь об этом на папином дне рождения, да еще с таким видом, словно это самый лучший подарок, который можешь нам сделать.

– А что ты считаешь, я должна была сделать? – холодно поинтересовалась дочь. – Аборт? Только чтобы не нарушить твоих представлений о том, что хорошо, а что плохо?

– Ты не должна была спать с кем попало! – взвизгнула мама. Женя вздрогнула, словно как от удара, и побледнела.

– В общем, дорогая родня, теперь вы все знаете и можете больше вообще никогда не звонить. И, если хотите, можете сделать вид, что у вас есть только одна дочь. – Женя схватила сумку, бросилась в прихожую, схватила пальто и уже возилась с замками, когда папа встал между ней и дверью.

– Прости ее, она же все-таки твоя мать. Ты меня слышишь? Девочка моя, ну ты что! – Она уткнулась в папину грудь, совсем как это бывало в детстве, когда мать поругает за двойку (чего почти никогда не случалось, ибо Женя панически боялась получать двойки) или за какую-нибудь оплошность. В мамином списке огромное количество всего граничило с преступлением. Грязные коленки, расцарапанная ладонь, невымытые руки. Она ругалась много. Папа обнимал и прижимал к груди. Дочь рыдала, больше от бессилия, чем от обиды. Зачем вообще приехала, если знала, что так и будет.

– Ну а срок-то какой? – спросил папа на ушко, когда та немного успокоилась.

– Второй триместр. И знаешь, когда я была в ванной… Она первый раз пошевелилась, – прошептала Женя. Они оба, не сговариваясь, рассмеялись. Сели на пуфик, и папа положил руку дочери на коленку.

– Значит, решила тоже сделать меня дедом?

– Ага.

– А парень? – после долгой паузы все же спросил он.

– Я не могу, не готова, пап, – покачала головой Женя. Они помолчали еще, а потом она добавила: – Может, потом вас с ним познакомлю… когда-нибудь. Но нескоро.

– Я понимаю, – кивнул отец. В этот момент Катерина вышла к ним в полутемный коридор, сощурилась, увидела их и присела на тот же пуфик.

– Поздравляю, сестренка, – пробормотала она. – Значит, девочка, да?

– Да, – кивнула Женька.

– У меня есть коляска. Я ее никому не отдала. Мы думали, может, второго заведем, – пробормотала Катерина, и это было уже настолько переполняющим, что Женя снова начала плакать, на сей раз от умиления.

– Ну что ты, что ты… – приговаривал папа, а Катя рассказывала, как ее тошнило, когда она ждала Сашку.

– Я не могла есть ничего, кроме пиццы. Странно, да? Ведь пицца – там же всего полно. Сыр, помидоры, колбаса и даже грибы. И ничего! – развела руками сестра. – Хоть целую пиццу. А дай мне кусок сыру – и тут же вывернет. Еще меня тошнило от запаха метро.

– Кошмар, – всхлипнула Женя. – Меня один раз стошнило от стиральной машины.

– Это как? – удивился папа.

– Самая странная вещь, которая со мной случилась, – усмехнулась дочь. – Я стояла в ванной, чистила зубы и смотрела, как стиральная машина крутит вещи. Закружилась голова, и меня стошнило.

– Может, это просто от зубной пасты? – предположила Катя.

– Сидите? – раздался сдавленный бас Катиного мужа, возникшего в просвете коридора. – Ну, двигайтесь тогда. – И он попытался найти себе уголок, но пуфик был мал даже и для троих. Тогда он придвинул к себе огромные резиновые сапоги тестя и уселся на них. Только сейчас Женя заметила, что обе руки свояка заняты. В правой он держал бутылку с минералкой, а в левой – недопитый коньяк. Отец Жени усмехнулся.

– Ну а из чего же пить? – спросил он, и в голосе явно прозвучали критические нотки. Катин муж невозмутимо поставил коньяк на пол, затем извлек из карманов своей спортивной кофты две стопки.

– Подойдет? – спросил он и вскинул голову.

– Ого! – одобрил тесть. Это была самая многолюдная прихожая и самый странный день рождения, который Женя могла вспомнить. Мама сидела одна в комнате, пока вся ее вымуштрованная семья забилась к выходу и тихо перешептывалась, размышляя о том, как теперь и что будет. Какие вещи нужно купить, каким именем назвать малышку и где рожать.

– Ты будешь рожать у моего гинеколога. Она гениальна, – заверила сестру Катерина.

– Твой врач много денег берет? – заволновалась Женя. – У меня и так уже платный доктор, а то в поликлинике какие-то беременные мегеры чуть не съели.

– Платный доктор? Пф! Нужно тебя показать моему гинекологу.

– Так как насчет денег? – продолжила Женя, ибо вопрос этот был не праздный. Как там вырулится с работой, еще неизвестно, и очень даже возможно, что придется каждую копейку считать после того, как Алексей все же добьется своего и выкинет ее на улицу. Несмотря на все заверения закона (в лице адвоката Померанцева), Женя волновалась. Она уже знала, во что обходится буква закона Анне. Кто сказал, что у нее будет как-то иначе. В общем, если не получится добиться справедливости… Ванька уже сказал, что жить они будут у него, что на практике означает, жить они будут в доме родителей Анны. А вот на что жить, он не сказал.

– Уж мы можем себе позволить оплатить тебе нормального доктора!  – раздался громкий возмущенный голос Жениной мамы. Она вошла в коридор, включила свет и тут же поймала всех на месте преступления. Раскрасневшееся лицо папы говорило о том, что он выпил куда больше коньяку, чем позволяет его «желчекаменная», а бегающие глаза Катерины говорили о том, что она тоже переметнулась на сторону беременной сестры. У Жени виноватое выражение лица появлялось всегда при виде мамы. Рефлекс.

– Мам? – пробормотала Женя. – Я справлюсь.

– Так, никаких разговоров. И не сиди в коридоре, тут сквозняк. Что вы здесь столпились. Ей нужен воздух! – Мама ворчала больше оттого, что сидеть одной за красиво накрытым праздничным столом было не так интересно. Ее семья – это все, что у нее было, и выпускать бразды правления она не собиралась ни при каких раскладах.

– Да. Конечно! – Катин муж уже давно научился исполнять приказания тещи быстро и без лишних вопросов. Так было куда проще и безопасней. Через несколько минут вся семья снова сидела за столом и чинно раскладывала по тарелкам совсем уже остывшее «горячее». А Женя, запинаясь, докладывала маме о своем самочувствии, о том, какие анализы уже сделала и какие еще нужно сдать. Показывала результаты УЗИ, которые как раз удачно оказались в сумке. Затем мама строго-настрого запретила дочери в «ее положении» водить машину, и пришлось довольно долго ругаться, потому что не водить машину в «ее положении» было решительно невозможно. Мама было надулась, но мудрый папа откуда-то извлек целую пачку детских фотографий Женечки и Катюши, и вся семья принялась умиляться и перебирать их, вспоминая, что происходило в том году, а что в этом. И только Сашка, Катин сын, сидел в бабушкиной спальне и сражался с чудовищами в телевизоре. Вся эта ностальгия была Сашке неинтересна. Ему бы лишних тысячу очков, он бы тогда купил дополнительный пояс снаряжения и был непобедим.

Попробуй, объясни!

Впавильоне было холодно и промозгло, ветер гулял от одного края к другому, беспрепятственно проникая под воротники и шарфы. Никакие обогреватели не помогали. По сути, это был не павильон, а старый заброшенный склад с высоченными потолками и тонкими алюминиевыми стенами. Снимать в таких местах было дешевле, чем в комфортных студиях «Останкино» или других, но того же уровня. В этом здании снимали какое-то ток-шоу, и декорации, наполовину разобранные, наполовину оставленные до следующей съемки, так и валялись повсюду. У Шебякина в этом павильоне все равно уже были оплачены съемочные часы, так что решили перед отъездом несколько дней поснимать тут – ракурсы про запас, на случай, если вдруг в Самаре не успеют подснять материала. Вообще, это такое правило у него – снимать как можно больше, если есть возможность. Пока пленка не кончится, а актеры не взвоют и не попадают в обмороки.

Анна грела руки над трехлитровой банкой с водой, от которой к стене тянулся длинный и старый провод кипятильника. Единственный источник тепла в гримерке. Прикасаться к лицам актеров ледяными руками было слишком жестоко. Конечно, плюс такого холода, что никто особенно не потел и соответственно не блестел в кадре, а блеск актерского лба – это самое страшное, что может случиться, по крайней мере для гримера. Анна старалась делать свою работу на семь с плюсом, пусть даже и в таких нечеловеческих условиях.

– Анютка, привет! – Олеся влетела в маленький загончик в углу павильона, чтобы поправить растекшуюся тушь.

– Будете переснимать? – спросила она, поднеся к глазам подруги кончик смоченной в тонике ватной палочки. – Что-то не так?

– Мне кажется, Шебякину просто нравится смотреть, как я рыдаю, – пожаловалась Олеся. – И как курю. Он целый день снимает только это. Кажется, я рыдала уже во всех углах этого саркофага.

– У меня, кстати, есть «Визин», если надо. – И Анна полезла в сумку, чтобы пополнить запас слез. После сделанного грима, в длинном черном платье, пусть даже и с белыми кружевными манжетами, Олеся выглядела грустно и траурно. Она действительно словно стала старше и потрепаннее, но при этом в жестах ее рук появилось изящество и даже аристократизм кокаиновых поэтесс времен декаданса. Исхудала и, кажется, почти не спала, к удовольствию Шебякина. Всю последнюю неделю Олеся прожила в гостиной у Анны, боясь возвращаться домой. Шли сборы и подготовка всей группы к отъезду в Самару, и Анна боялась, потому что Матгемейн ничего об этом не знал. Но определенно что-то чувствовал, ибо ходил мрачнее тучи и почти не разговаривал с ней.

– Что мне с того, что я уже отдала деньги за его вид на жительство. Что с того, что они ему обещали выдать карточку через три месяца? – жаловалась Анна Олесе, подводя заново стрелки на ее глазах. – Кто знает, где Матюша будет через три месяца?

– Он все поймет, – успокаивала ее Олеся. – Никогда тебя не оставит. А вот что делать мне…

– Что делать? – возмущалась Анна, накладывая дополнительные ресницы. – Может, начать с того, чтобы сказать Померанцеву, что ты ни с кем не спала?

– И тогда ему станет скучно со мной жить, и он тут же побежит к своей Лере.

– Слушай, ну почему ты всегда о ней думаешь? А что, если ее вообще не существует? Что, если Максим придумал ее так же, как ты придумала Шебякина? – предположила Анна, но Олеся только усмехнулась.

– Да? А то, как он с моей двоюродной сестрой из Владимира переспал, тоже придумала? Я, кстати, тут как-то уже думала о том, что весь мой мир – это иллюзия, а я на самом деле лежу где-нибудь в дурдоме и грежу о том, как ты меня красишь.

– «Матрица»? – усмехнулась Анна, уложив последний локон черных как смоль волос. Олеся встала и посмотрела на себя в зеркало. Невообразимые шпильки, на которые ее теперь постоянно ставили, ужасно давили на ступню, и ноги болели. Если она и персонаж из Золушкиной сказки, то точно не Золушка, а ее старшая сестра. Скоро с ноги на землю польется кровь. А на том месте вырастет дерево, и будет цвести огненно-красными цветами. Но зато Олеся стала выше на пятнадцать сантиметров, и те сцены, что оставались на пленке – на них жила совершенно другая женщина. Высокая, угловатая, порывистая, взрослая. Анна поражалась тому, как преображается Олеся, стоит услышать слово «мотор». Неудивительно, что в свое время с первого раза приняли в «Щуку». Удивительно, что только сейчас это начинают замечать.

– Ну что, ты готова? – Шебякин влетел в гримерку как был, в свитере и куртке, с шарфом, натянутым на уши в качестве шапки.

– Готова! – отрапортовала Анна, а Олеся, сдерживая дрожь (на ней-то никакой куртки не было), вышла вперед. Артем несколько секунд смотрел на нее, не в силах оторвать влюбленного взора. Он любил именно ее, худую измотанную актрису погорелого театра, Шебякин не видел уже Олеси Рож… Померанцевой.

– Отлично! – кивнул он. – Мы решили один диалог снять на лестнице. Считай, что ты за сценой.

– Мы что, этот диалог в фильм вставим? Я думала, это будет уже в театре сниматься, – удивилась Олеся. – В Самаре.

– Везде будем. Потом посмотрим, как будет лучше, – заверил ее Шебякин, а затем подхватил на руки – исключительно для того, чтобы ускорить процесс, и вынес в обдуваемый ветрами павильон. Черт знает, сколько времени уйдет на то, чтобы Олеся доковыляла на шпильках до места. Так было гораздо быстрее. Ничего личного, только бизнес, но только не для спрятавшейся за колонной пары лишних глаз, изумленно глядящих на эту парочку, спешащую куда-то вдаль, в самом что ни на есть романтичном из вариантов передвижения.

– Померанцева на позиции! – крикнул Шебякин оператору, и Олесин партнер по фильму, Степа Ландышев, недовольно сбросил пуховик, в который кутался в ожидании сцены. Он был молодой, длинноволосый и манерный – именно таким почему-то Шебякин видел режиссера-сердцееда, сводящего с ума потрепанную приму. Режиссерский взгляд, мать его. Олеся не бралась судить, ему виднее. Только бы был счастлив. А на самом деле лишь бы фильм выжил, отснялся и дошел до реальных экранов. Каким бы он ни был, каким бы ни была реакция проклятых критиков – для нее лично это было шагом вперед. Маленький, ничего не значащий шажок для кинематографа, огромный шаг вперед для Олеси Померанцевой. Олеся уже решила, что, даже когда Померанцев и она разойдутся, она оставит фамилию себе. Его фамилия звучала красивее и звучнее. И потом это будет маленькая месть за то, что он ее бросит. В том, что Померанцев бросит, сомневаться не приходилось. Если говорить по правде, вполне вероятно, что он уже бросил, ведь не ищет же, не звонит, не волнуется, отчего молодая жена пропала на неделю с лишним.

– Олесечка, ты только паузу используй. Поиграй лицом, моя девочка, да? – прокричал Шебякин. Она кивнула, потянулась, потерла ладонями предплечья. Холодно. Она присела на специально поставленную для нее тут лестницу.

– Какая камера – моя? – уточнила Олеся. Шебякин махнул рукой на одну из четырех камер, продолжая смотреть в экран своего ноутбука. Он отсматривал уже снятые сцены и не замечал ничего вокруг. Тут было много людей, и никто никого не замечал. Многие тут просто сидели и ждали чего-то, как у моря погоды. Кто-то потом будет разбирать и сматывать длиннющие рулоны запутанных кабелей. Кому-то тут вообще не место – просто пришел от нечего делать.

Что тут делал Максим Померанцев, никто не знал, и никому это не было интересно. Он тихо и недвижимо стоял около старой декорации, которая успешно скрывала его от Олеси, и жадно смотрел на свою жену, сосредоточившуюся на своих длинных худых пальцах и на чем-то еще, чего, к сожалению, ему не было видно. Максим многое бы отдал, чтобы подойти поближе и услышать сейчас ее мысли. Он был бы удивлен, потому что она думала именно о нем. Вспоминала, как бежала по ледяной земле босиком. Многократно проматывала в памяти, как его ладонь с размаху налетела на ее щеку. И адреналин, обида, боль момента снова обрушивалась на Олесю во всей своей мощи, только на сей раз она не бежала от нее, старалась расширить и углубить рану в своем сердце, старательно расковыривала ее, намеренно увеличивая в размерах каждое злое слово. Как он мог?!

Олеся вскидывает голову. Уже несколько секунд как прозвучало слово «мотор», и длинноволосый «режиссер» смотрит на нее с брезгливым отвращением и невольным сочувствием. Ее глаза полны визиновых слез. Перед ней как будто снова лицо Померанцева.

– Как ты можешь? – почти неслышно, одними губами шепчет Олеся, но все слышат слова. Она говорит так, словно каждое слово ей дается с огромным трудом.

– Что именно? Что именно я могу? Делать свою работу? Решать, кому играть Лизу? Заниматься искусством? – «Режиссер» бросает фразы зло, четко и обрывает их, сглатывая последние буквы. Камера бесшумно снимает его нападение, а Олесино лицо меняется, реагируя на каждую фразу: недоверие, боль, страх. Напрасные надежды. Бац! И ей кажется, что Померанцев снова бьет ее наотмашь по лицу. Слезы стоят в глазах, взгляд теперь уже прямой, полон обвинений. «Режиссер» делает невольный шаг назад.

– Не понимаю, что это значит? – Голос Олеси дрожит, она поднимается с места, медленно, словно каждый сантиметр дается с трудом. – Ты можешь объяснить, что это значит?

– Я ничего не должен тебе объяснять. Что ты о себе возомнила! Я ухожу. Лизу будет играть Сорокина! – «Режиссер» разворачивается и начинает пробираться сквозь декорации. Олеся еще секунду стоит на месте, но тело наполнено движением, динамикой подстреленной лани. Она тянет руки вперед, но тут же заламывает их, переплетает пальцы. Ее лицо перекошено от отчаяния. Когда «режиссер» уже почти достигает выхода, Олеся делает шаг вперед и кричит:

– Я убью себя. Слышишь?

«Режиссер» замирает на месте, а затем разворачивается и быстро возвращается. Несколько секунд они смотрят друг на друга, и взгляды их полны ненависти. Олеся дрожит, ее губы приоткрыты. Она ждет, надеется, что удастся что-то изменить, что мечта ее жизни не выскользнет из рук.

«Режиссер» неожиданно поднимает руку и бьет Олесю наотмашь по лицу. Бац! Сильнее, чем Померанцев. Это не совсем даже пощечина. Это – полноценный удар. Во всяком случае, таким он видится с того места, где стоит Померанцев. Максиму не видно, как рука актера со всего размаху бьет по второй ладони, как Олеся вздрагивает и бросается в сторону, моментально и точно реагируя на фальшивый удар. Для Померанцева все это – реально, и воспоминания того вечера, когда она ушла, делают этот момент еще болезненнее.

Его лицо бледно и перекошено от ярости. Он слышит звук удара, видит, как Олеся отлетает в сторону, спотыкается и неуклюже падает, оседает, сворачивается в клубочек, обхватывает себя за колени и вдруг начинает качаться на одном месте и тихонько что-то напевать.

– Ты уволена, – произносит «режиссер» и уходит. Олеся сидит, не реагируя на слова. Она ушла в себя. Когда «режиссер» скрывается за углом, бросает быстрый взгляд на то место, где он стоял еще секунду назад, и начинает вдруг смеяться. Сначала тихо, потом все громче и громче, пока смех не доходит до истерики, и, только когда хохот доходит до высшей точки, он вдруг обрывается – моментально и без предупреждения. Глаза безумны, и на губах – улыбка, которой уже нет нигде больше на ее лице.

– И стоп! – крикнул Шебякин. – Померанцева, молодец. Хорошо отлетела.

Безумный оскал вдруг моментально сменился улыбкой, и Олеся подскочила, поднялась и принялась смахивать с платья пыль.

– Принести сапоги? – спросила Анна, которая вышла из своего загончика как раз пару минут назад. Олеся неуклюже проковыляла вниз через декорации, где та подала ей пару теплых дутиков.

– Господи, ненавижу эти шпильки. – Олеся усмехнулась: дутики смотрелись абсурдно с длинным черным платьем.

– Будут еще сегодня снимать?

– Не знаю, – пожала плечами Олеся. Потом вытянула шею и крикнула: – Эй, Шебякин, ты еще будешь сегодня снимать?

– Нет! До завтра! – крикнул тот в ответ через пару секунд. Он как раз в этот момент отсматривал снятые только что материалы и обсуждал что-то с костюмером и оператором. Олеся кивнула и повернулась было обратно к Анне, как вдруг внимание привлекла фигура, отделившаяся от темной стены. Ее сердце застучало от одного предположения, абсурдного, смешного, и все же…

– Кто это там? – спросила она, схватив Анну за запястье. Подруга обернулась и помрачнела.

– Твой муж.

– Откуда он тут взялся? – Олеся нахмурилась, а Померанцев спокойной походкой направился в ее сторону. Стоя в дутиках, волочащемся по полу платье, с размазанной в который раз уже тушью, Олеся понятия не имела, что сказать своему супругу.

– Хорошо отыграла! – произнес он, остановившись в паре шагов от нее. – Натурально. Постой, я помню часть этих твоих жестов. Ты их перед зеркалом выделывала, да? Точно! Интересно, с кого ты их скопировала?

– С Катрин Денев, – спокойно пояснила Олеся, и они с Максимом застыли, глядя друг другу в глаза. Все это невыносимо напоминало только что отснятую сцену. Померанцев заметил это первым.

– Скажи, а когда партнер тебя ударил, тебе было больно? – спросил он. Олеся усмехнулась.

– Он меня и пальцем не тронул. – Олеся медленно подняла руки и хлопнула в ладоши, как это делают актеры, когда изображают удар.

– Правда? – удивился Максим. – Я тоже должен научиться этой штуке.

– Этим штукам учат в театральном, так что ты знаешь, куда обратиться.

– Может, ты меня научишь? Думаю, нам просто нужно немного попрактиковаться. – Он склонил голову и прищурился. Олеся вздрогнула, и воспоминания того, что произошло между ними, снова нахлынули, заполнили острыми эмоциями. Но сейчас они не были нужны, сейчас все камеры были выключены, и Олеся почувствовала раздражение.

– Зачем ты здесь? Как ты сюда попал? – спросила она, и Максим сделал еще два шага вперед, подошел вплотную и обнял за талию. Она не стала сопротивляться, просто осталась стоять перед ним пассивной куклой в резиновых дутиках.

– Я, наверное, должен сказать, что скучаю по тебе, – пробормотал он, проведя рукой по ее волосам. – Но это не совсем так. Без тебя дома тихо и спокойно. Ты не собираешься возвращаться?

– Не хочу лишать тебя покоя, – фыркнула Олеся. – Не хочу снова получить по лицу. Оно, знаешь ли, мой рабочий инструмент.

Максим услышал это и резко выпустил Олесю из рук. Его лицо перекосила ярость.

– Ты приходишь домой и говоришь мне, что спишь с режиссером, что определенно является правдой, если учесть то, каким взглядом он на тебя смотрит – а я тут давно стою, многое успел увидеть, моя девочка.

– Ты считаешь, что этого достаточно, чтобы меня ударить? – холодно спросила Олеся. – Что насчет тебя? Сколько ударов я имею право нанести по твоему лицу?

– Ты бы хотела? – спросил он. – Никогда не замечал в тебе склонности к садизму.

– Я замечала ее в тебе.

– Когда ты собираешься возвращаться домой? – Максим побледнел, а Олеся вдруг с изумлением поняла, что он скучает по ней.

– Я уезжаю на несколько месяцев. Мы снимаем это кино в Самаре. – Олеся произнесла это громко и четко и вдруг поймала себя на том, что следит за выражением лица Максима, а также за своими собственными реакциями. Каждый раз, когда они оказывались на какой-нибудь грани, экстаза или бешенства  – все равно, – Олеся испытывала странный прилив вдохновения. Максим оглянулся, ища какую-то опору, но вокруг не было ничего, кроме незнакомых людей, нагромождения коробок и проводов.

– А ты вообще собиралась мне об этом сказать?

– Я… я не знаю. Мне кажется, ты бы меня не отпустил, если бы знал, – пробормотала Олеся. – Я даже сейчас этого боюсь.

– А это. – Померанцев обвел руками пространство вокруг. – Это все для тебя важней, да? Не могу поверить!

– Я люблю тебя, – еще тише прошептала Олеся.

– О, пожалуйста, только не надо вот этого, – Померанцев отвернулся и глубоко задумался. – Знаешь что? Я против того, чтобы ты использовала мое имя. Почему ты не осталась Рожковой? Зачем ты вообще вышла за меня замуж?

– Ты хочешь развода?

– Я не хочу жить с женщиной, которая переспит с любым ради роли, – крикнул Померанцев. – Поезжай, дорогая! Поезжай в свою Самару, мне все равно. Ты мне безразлична!

– Не сомневаюсь. Даже здесь и сейчас, даже когда ты приехал сюда, нашел меня, стоял и смотрел, как играю, смотрел и анализировал всех нас: меня, Шебякина, черт его знает кого еще… Даже после этого почему-то даже не сомневаюсь, что безразлична тебе! – Олеся развернулась и пошла в сторону гримерки. Она ужасно устала, провела тут целый день, и мысли ее были полны предстоящими сьемками. У нее не было сил на Максима. Это было странно и непривычно, но муж был прав: все это было для нее куда важнее, чем он.

– Вот и отлично! Значит, мы оба друг другу безразличны, – кивнул Максим и пошел в другую сторону.

– Отлично! Черт его знает, что тебя принесло сюда. Хотела бы я знать это, – крикнула Олеся. – Что-то же тебя сюда притащило!

– Чистое любопытство, – ответил Померанцев через плечо.

– Я развлекаю тебя? Ну, в таком случае рада была тебя повеселить, – Олеся завернула за угол и вошла в гримерку. Анны не было, никого не было. Она стояла и смотрел на себя в зеркало – выглядела просто ужасно. Именно так, как хотел Шебякин. Ей вдруг на секунду стало страшно, что эта роль – истерики и неврозы ее героини – овладеют ею, и она останется такой навсегда. И очень скоро настанет момент, когда она сама, без камер и пленок, будет скакать голой на крыше какого-нибудь театра и кричать какую-нибудь ерунду.

– Хочешь выпить со мной? – Голос Максима раздался совершенно неожиданно. Олеся вздрогнула, увидев его лицо, отражающееся прямо за спиной. Его голос звучал спокойно, он положил руки ей на плечи.

– Да. Да. – Она обернулась к нему, замерла на секунду, а потом приблизилась и нежно поцеловала. Максим притянул ее к себе и прижал так, что Олеся моментально почувствовала, как сильно он скучал по ней, как много думал. Как странно это было – даже просто предположить, что Максим Померанцев любит ее. Ну, настолько, насколько вообще может это делать.

Вечером того же дня Олеся вернулась в свою квартиру. Они оба были довольно сильно пьяны. Набросились друг на друга еще в прихожей, стаскивая одежду с яростью, похожей на ту, что заставила Максима несколько дней назад разорвать Олесино платье. Но на сей раз каждое его движение, каждый стон, каждая команда, слетавшая с губ, вызывала бурю восторга и заставляла трепетать тело.

– Ты ненормальная женщина, ненормальная.

– Я знаю, – шептала Олеся, стоя под струями горячей воды, целуя мокрые теплые губы мужчины, который был источником счастья и мучения одновременно. Никогда ей не избавиться от этого. Но сегодня впервые она заподозрила, что и ему тоже не уйти от этого, что-то держит его рядом. Ей не стоит бояться того, что он бросит, не стоит бояться ничего. Все будет хорошо до тех пор, пока под покровом ночи, под их большим теплым одеялом они находят общий язык, не произнося ни единого слова.

На следующее утро Померанцев снова был мрачен, молчалив и отстранен. Олеся потянулась в постели и улыбнулась. Она замоталась в одеяло и прошла в кухню, забралась на табуретку с ногами и сидела, положив голову на колени, смотрела, как Максим пьет чай, доедает бутерброд с сыром.

– Сделать тебе? – спросил он. – Мне просто неприятно смотреть на то, как ты похудела.

– Ты откормишь меня весной, – заверила она его.

– Как это вообще возможно? Взять и бросить есть ради какой-то роли? Все-таки я так и не понимаю этого до конца. Что ты чувствуешь? Ведь ты чувствуешь голод, да? И что ты говоришь себе, чтобы не подчиниться инстинкту? Совершенно, кстати, нормальному и естественному.

– Что Шебякин меня убьет, если съем этот бутерброд, – улыбнулась Олеся.

– Издеваешься? – сощурился Померанцев.

– А что будет, если скажу, что с ним ни разу не спала?

– Что будет? Я просто тебе не поверю, – фыркнул Померанцев, протягивая Олесе стаканчик с йогуртом. – Тут меньше ста калорий. Съешь.

– Что ж. Никогда, ни разу в жизни не спала с Шебякиным, – проговорила Олеся, подцепляя краешек крышки йогурта. – Ни разу в жизни.

– Ага. Хорошо. И когда вы уезжаете?

– В воскресенье.

Максим протянул Олесе чайную ложку, и она с наслаждением принялась за йогурт.

– М-м-м, малиновый. Вкусно!

– А вернетесь когда?

– Я не уверена, мы же не брали еще билетов. Зависит от того, как быстро удастся все отснять, – пояснила Олеся. Потом Максим влил в нее чашку чаю с молоком. Кажется, самое большое удовольствие Максим Померанцев получал тогда, когда Олеся безропотно выполняла его приказы, напоминая куклу, послушно изгибающуюся в руках кукловода. И даже если кукла уже давно показала себя капризной и неуправляемой, Максим все равно обожал в нее играть.

Уходя, он поцеловал Олесю в нос и велел вести себя хорошо и вечером обязательно вернуться домой. Она попыталась и не смогла вспомнить более мирного утреннего прощания между ними. Словно они пережили что-то важное, какой-то кризис, как это бывает при тяжелом изматывающем гриппе, после нескольких дней беспокойного метания в жару и бреду, теперь температура вдруг упала, и стало так легко и хорошо, что просто нет слов. Считай, нормальная супружеская пара. Причем красивая пара. Олеся подумала, что хорошо бы им как-нибудь сделать серию совместных фотографий. Анна и Матгемейн фотографировались на свадьбе, но Максим и Олеся хоть и поженились, а были так злы друг на друга в тот день, что на фотографии было невозможно смотреть без слез.

Олеся даже прикинула, кому из знакомых фотографов это поручить. Макияж, конечно, будет делать Анна. Максиму и делать ничего не надо, он всегда выглядит идеально. Лицо для обложки. Олеся вспомнила, какое прекрасное, загорелое, беззаботное, улыбающееся лицо живет на обложке этой книги «Камео». Дурацкое название. В Википедии было сказано, что «Камео» – это эпизодическая роль в пьесе или фильме, которую исполняет известная персона – звезда или политик. Интересно, кого Максим посчитал за «Камео» в своей книге? Уж не себя ли? Вполне возможно. Для Померанцева есть только одна звезда на небосводе – он сам. Самовлюбленный нарцисс! Но обложка отличная. Вернее, фотография.

По большому счету именно это желание взять с собой в Самару прекрасное лицо Максима, его теплую улыбку заставило Олесю зайти по дороге в книжный магазин и купить книгу. Ей вдруг ужасно захотелось, чтобы эта книжка оказалась запрятанной в самой глубине чемодана и маленький кусочек Максима поехал в Самару вместе с ней. Она, в общем, даже не собиралась ее читать.

Ирландский темперамент

Анна затянула до последнего, накручивая саму себя до черт его знает чего, и так уж получилось, что, когда отступать было некуда, она жила практически в постоянном состоянии полуобморока. Матгемейн волновался и нервничал до невозможности. В отсутствие информации он тоже навоображал себе что-то невообразимое, поэтому, когда вечером накануне отъезда Анна села напротив него за кухонным столом, он был уже готов ко всему. Война, болезни, катастрофы и, в частности, то, что Энни разлюбила его, что было, конечно, самым ужасным и непереносимым вариантом из всех возможных.

Она сидела напротив него с лицом торжественным и печальным. Сказала, что ей надо с ним серьезно поговорить. We should talk. Матгемейн побледнел и сел молча и без возражений. Дети в этот момент гуляли с бабой Ниндзей, хотя погода совершенно не располагала. Но Анна попросила и даже дала денег на кинотеатр, чтобы в этот особый, тяжелый для всех момент дети не оказались свидетелями чего-нибудь неприемлемого. Криков на английском языке. Маминых слез. Хлопанья дверей.

– Что случилось? – спросил Матюша, и Анна замотала головой.

– Ничего не случилось, – ответила она, подтягивая к себе поближе смартфон со словарем. За все эти месяцы их англо-русский вариант языка сильно улучшился, но в прилагаемых обстоятельствах его могло бы не хватить.

– Ничего? – удивился и расстроился Матгемейн, потому что, если бы что-то случилось, он бы мог что-то предпринять. Но если ничего не случилось, значит, только одно могло измениться. Ее чувства к нему. Shit![9]

– То есть… Я не знаю, как сказать. – Анна нервничала и смотрела на часы. Как она могла дотянуть до этого? Как могла не сказать раньше? Ей еще нужно собрать вещи, проверить всю косметику, которую берет с собой. Большая часть, конечно, едет в кофрах с остальным грузом, и все же Анна решила на всякий случай взять с собой все, что у нее имелось в запасе. Кто его знает, сможет ли она купить что-то в Самаре. Логика говорит, что это такой же город, как и любой другой, а значит, там можно будет купить любую косметику, какую только пожелает душа. Воспоминания юности говорили, что за пределами Москвы что угодно может стать дефицитом.

– Скажи как есть, – нахмурился Матгемейн. – Хватит, Энни, просто скажи, и все.

– Хорошо. Матюша… – Она вдохнула поглубже и выпалила на одном дыхании: – Мне нужно уехать.

– Куда? Надолго?

– На три месяца, – выдохнула Анна, и лицо покраснело. – Возможно, даже на четыре.

– До весны? – вытаращился на нее Матгемейн после того, как информация была должным образом ему переведена. Так как сначала подумал, что просто неправильно понял. А потом, когда Анна написала все через переводчик Google, надеялся, что она ошиблась.

– Да. До весны. В Самару, – горестно кивнула Анна. – У меня контракт с киностудией.

– А мне-то что делать тут без тебя, без детей? – замотал головой Матюша. – Три месяца? Неужели это было так нужно – этот контракт? Я не понимаю, неужели нам не хватает денег?

– Просто это… очень выгодный контракт, – пробормотала Анна, понимая, как странно это, наверное, звучит для мужа. Он тоже подписал контракт – как раз тоже на три месяца, так как таков был срок его разрешения на работу. Его взяли в постоянный состав музыкантов для одной музыкальной студии, что было, безусловно, просто обалденной новостью. И все же… Этих денег спокойно хватило бы на жизнь, но не на долги. Матгемейн молча рассматривал рисунок на скатерти, ягодно-фруктовый хоровод, местами заляпанный вареньем. Потом поднял голову и посмотрел Анне в глаза.

– Ты что-то от меня скрываешь? У тебя есть другой? – спросил он, и, слава богу, Анна не сразу поняла, что именно муж сказал, потому что реакция даже на слова в смартфоне была более чем бурной. Она вскочила и принялась возмущаться.

– Что? Как ты мог подумать? Какой другой?! Да я… Мне просто нужны деньги, и все! – Анна сказала много чего, но переводить все не стала. Ясно было одно – сама идея о неверности была отброшена с возмущением чистой пред мужем женщины.

– Alright! Alright![10] – замахал руками Матгемейн. – Прости! Просто иногда ты бываешь такой… я не знаю, что и думать.

– И потом, – возмущенно дышала Анна. – Я еду без детей. Очень, очень рассчитывала, что ты мне с ними поможешь. И что будешь звонить. Не бросишь меня… – Тут Анна вдруг принялась плакать, и Матгемейн немедленно бросился ее успокаивать, хотя и не понял до конца, что именно из его слов вдруг расстроило жену до такой степени. Определенно даже после всего этого времени между ними еще сохранялся языковой барьер. Особенно в моменты разборок.

– Тише, тише, – обнимал Анну муж и гладил ее длинные соломенные волосы. – Не волнуйся, все будет хорошо. Все наладится. Когда ты едешь? – Он спросил это мирным и даже ласковым тоном, но Анна на это принялась рыдать в полную силу. Сначала Матюша решил, что она просто что-то не так поняла, но потом вдруг заметил виноватый взгляд.

– Так когда? – Матгемейн встал и принялся сверлить ее недобрым взором. Всхлипнув в последний раз, Анна кивнула.

– Завтра.

– Что? – теперь уже пришел черед Матгемейна бегать по кухне и кричать что-то неразборчивое на английском языке. А Анне – носиться вслед за ним и пытаться успокоить при помощи объятий, поцелуев и прочих приемов «ниже пояса». Хорошо, что детей не было дома, потому что то, каким образом эти двое все же нашли общий язык, категорически не предназначалось для детских глаз. Но это ли важно? Главное, что на следующее утро Матгемейн, злой и заспанный, помог Анне дотащить чемоданы до поезда, а потом долго-долго целовал, прежде чем отпустить и позволить исчезнуть в глубине вагона.

* * *

Померанцев на платформе не появился. Их примирение не подразумевало того, что он станет настолько «милым». На самом деле, демонстрируя свое возмущение и недовольство ее отъездом, он попросил его вообще не будить в день отъезда, сославшись на то, что в тот же день вечером у него важная презентация книги.

– Хорошо, дорогой, спи. Я просто исчезну, да? – улыбнулась Олеся зло, а про себя подумала, что теперь уж точно прочитает его чертову книгу, чтобы только отомстить ему за это.

– Вот и умничка. – И Померанцев демонстративно отвернулся от нее и принялся листать какой-то журнал. На следующее утро Олеся исчезла, как и обещала. Шесть утра – совсем не то время, когда Максим способен бодрствовать. И все же хоть он и проснулся значительно позже, но проснулся расстроенным и разбитым. Без Олеси и Анны зима обещала быть долгой.

Особенно для Жени и Нонны. Первая пятница после их отъезда еще кое-как прошла. Нонна задержалась в школе, заставив парочку двоечников драить класс. Маленькое, а все же удовольствие. Женя весь вечер болтала по скайпу с Ванькой и не успела заметить, что что-то не так, хотя всю следующую неделю после этого ей чего-то и не доставало. Но ближе ко второй пятнице стало ясно: они обе испытывают буквально физиологическую потребность пойти в дом Анны, сесть там, бить баклуши, играть в карты и болтать обо всем на свете. Но это же решительно невозможно делать без самой Анны, да?

– Может, придешь ко мне? – спросила Женька Нонну, хотя вообще-то назвать их близкими подругами было согрешить против истины. Они все дружили через Анну и теперь вдруг впервые увидели, каково это – остаться без нее. Не фонтан.

– Давай, – согласилась Нонна после недолгого колебания. Женя была беременна, о ней можно было заботиться. А это было уже что-то. Не такая тоска. Нонна подхватила в ближайшей «Пятерочке» бананов, яблок и минералки и отправилась к подруге. Так прошла вторая пятница. К концу третьей недели и Женя, и Нонна были готовы буквально покупать билет и ехать на выходные в Самару, если бы это не было чудовищно далеко – почти сутки на поезде, а на самолете Жене летать нельзя.

– Какая досада! – возмущалась Нонна. – Я, может, уже и по детям соскучилась.

– Я тоже! – согласилась с ней Женя.

– Может, позвонить бабе Ниндзе? – предложила Нонна, но идея эта была отвергнута после некоторого рассмотрения. Баба Ниндзя и так постоянно возмущалась тем, что в ее доме торчат все кому не лень. Вряд ли обрадуется, если народ примется тут торчать в отсутствие Анны. В общем, как проводить вечера пятницы без Анны, особенно зимой, никто не знал.

Решение пришло со стороны, от которой они не ждали и вовсе. Утром третьей пятницы Нонне неожиданно позвонил Матгемейн. Мог бы, конечно, позвонить и Жене, но Нонна «как бы» говорила по-английски, так что позвонил ей. Многого ей он, конечно, сказать не мог. Не сказал, к примеру, того, что тоже почему-то скучает не только по своей жене, но и по суматохе, по людям, сидящим вокруг их большого стола. Не сказал, что дети без мамы совсем от рук отбились и поломали диван, прыгая на нем втроем. Что у него есть к Нонне один большой-пребольшой вопрос – тоже не сказал. Просто позвонил и спросил, не хотят ли они с Женькой прийти, посидеть, в преферанс поиграть и с детьми повидаться.

– То есть что, они тут будут даже без Аньки торчать? – проворчала баба Ниндзя, когда обе разлюбезные подруги появились на горизонте ее гостиной. – Мало мне детей, теперь еще и это.

– Вы только не волнуйтесь, мы вам с детьми-то поможем, – заверила Женя, но Полина Дмитриевна с сомнением оглядела совсем уже округлившуюся фигуру.

– Ага. Ты-то особенно, – фыркнула она. – Не роди мне тут в гостиной.

– Не рожу, – заверила Женя, а Нонна демонстративно принялась играть с детьми в конструктор, как бы говоря – вот, от меня-то уж есть польза по крайней мере. Хотя все равно все кончилось картами и детьми, прыгающими на теперь уже не раскладывающемся до конца диване. Матгемейн сидел и смотрел куда-то в сторону, не в карты. Проиграл партию начисто, и все от невнимательности.

– Она хоть звонит? – спросила Женя, не в силах видеть его грусти. Такой большой ирландский мужчина, и столько грусти – это просто недопустимо. Нет, все-таки зря Анна уехала.

– Скажите мне, – вдруг заговорил Матгемейн на ломаном русском. – Зачем Анне столько денег?

– Что? Ну как же! – засуетилась Нонна. – Чтоб детей кормить. Дом большой. Отпуск летом. – Она несла какую-то чушь, чтобы успокоить ирландца, но он, кажется, от этого только еще больше беспокоился.

– Мне нужна правда, – сказал Матгемейн и посмотрел почему-то Жене в глаза. Наверное, как слабейшей. Та в панике переглянулась с Нонной, а Матюша нанес удар еще более разрушительный. – Мне не к кому больше обратиться! Пожалуйста. Please!

– Господи, ну что я должна ему сказать!? – возмутилась Нонна.

– Правда! – еще разок воскликнул Матгемейн. – Она никогда не скажет. Ты – можешь! – и уставился на подругу жены.

– Вот же пристал, – вздохнула Нонна. – У меня и словарного запаса не хватит.

– Хватит, – заявил Матгемейн и пододвинул к ней смартфон. Ирландский темперамент. Нонна только теперь поняла – это был коварный план. Он заманил их и захлопнул крышку кастрюли, так что теперь оставалось только вариться в его котле. И, в конце концов, разве не имеет ее муж права знать правду? Разве не пообещали они с Анной делить все радости и горести напополам в тот день, когда расписались в центральном загсе?

– Анна тебя убьет, – предупредила Женя.

– Может быть, она не узнает? – с надеждой предположила Нонна, а Матгемейн с готовностью кивнул. Ничего не узнает. Никогда. Ни при каких раскладах.

– Не думаю, что ему можно верить.

– У нее кто-то есть? – спросил Матгемейн, вызвав вопросом буквально ядерный взрыв даже большей силы, чем тот, который случился, когда он задал аналогичный вопрос Анне. Подруги буквально пришли в ярость, негодование и глубочайший шок. «Да как ты только мог подумать!» «Да одна только мысль об этом оскорбительна!» Матгемейн молча слушал их крики и с трудом сдерживал улыбку. Ведь то, что подруги были не готовы рассказать ему просто так, они тут же растрепали из своего благородного желания защитить подругу. Конечно, Матгемейн знал, что у Анны никого нет. Он верил ей. Просто хотел знать правду.

– У нее куча долгов!

– Почему? Why? – нахмурился он, пытаясь понять, когда ж это Анна могла их наделать? Не в преферанс же проигралась перед подругами.

– За адвоката. The lawyer. Чтобы сделать вид на жительство. Взятка.

– Не понимаю, – замотал головой он. – Взи-атка? A bribe?

– A bribe! Yes! – обрадовалась Нонна. Диалог налаживался, и, сама того не заметив, Нонна выложила уже все, что имела в запасе. Историю про неожиданную скоропостижную смерть Анниного первого мужа, про долги за квартиру, про Олега Зарубина, мечтавшего простить долги, но только на определенных условиях. Только в качестве ее законного мужа. Или в крайнем случае любовника.

– Но она его послала! – размахивала руками Женя. – Ради тебя.

– What? – мотал головой Матюша. Информации оказалось куда больше, чем он ожидал услышать. И все же главное он понял. Анна бегала как бешеная по всему городу, норовя причесать, обстричь или накрасить любого, подвернувшегося ей под руку клиента, потому что у нее были долги. Неважно, перед кем. Неважно, как именно возникли эти долги, и неважно, какое отношение они имеют к нему, ее мужу, лично. Все это не имело значения.

– Сколько? Сколько всего? – спросил Матгемейн, и Нонна с Женей переглянулись друг с другом, вдруг с ужасом осознав, что за пять-десять минут, не больше, они слили все секреты своей лучшей подруги. Отступать было некуда.

– Всего двадцать пять тысяч, – сказала Нонна и для верности написала цифру на бумажке. Также незаметно в обладание Матгемейна перекочевал и номер Олега Зарубина. Девушки даже не поняли, как отдали ему его. Матгемейн предложил еще партейку в карты, и как-то само собой, слово за слово, они просидели на родной-любимой кухне весь вечер, разговаривая исключительно про Анну. А Матгемейн-искуситель с самым невинным видом продолжал и продолжал задавать вопросы, пока в своих воспоминаниях Нонна не дошла до самого их детства и того, как они с Анной вместе играли во дворе в резиночку.

– Резиночка? – улыбался Матгемейн, сдавая карты. Женя попыталась даже продемонстрировать то, как именно играют в эту детскую игру, но прибежала баба Ниндзя и принялась ругаться, что скакать в их доме теперь категорически запрещено не только детям, но и взрослым. Особенно беременным.

– Ладно-ладно, не будем, – капитулировала Женя. Вечер закончился, как это водится, за полночь. Матгемейн оделся и вышел проводить обеих девушек. Поздно уже, нечего таскаться одним по зимним улицам. Даже он уже знал, что московские улицы ночью могут таить самые разные сюрпризы. Впрочем, улицы любого большого города полны неожиданностей. Просто хотел убедиться, что девушки попали к себе в квартиры целыми и невредимыми. Он попрощался с ними, договорившись встретиться в следующую пятницу. Также они с Нонной решили созвониться и сводить детишек в цирк – у нее в школе раздавали халявные билеты. В общем, мир и покой воцарился между ними. И Нонна, и Женя спали в эту ночь совершенно спокойно.

И только Матгемейн сидел на кухне, тихонько перебирал струны на своей гитаре и думал о чем-то до самого утра. А утром закрылся у себя в спальне и принялся названивать к себе в Ирландию и говорить о чем-то по-английски, что, конечно, сильно взбесило бабу Ниндзю. Какой, скажите на милость, смысл подслушивать, если ни черта не понятно!

Дышать под водой…

Гостиничный номер предполагался быть некурящим, но запах говорил об обратном. Впрочем, невелика беда – в гостиничный номер удавалось попадать обычно не раньше полуночи. Олеся приходила и падала на свою половину кровати, не реагируя ни на запах, ни на звуки вокруг – стены были тонкими. Слышно было все: разговоры, перестукивания и то, как кто-то занимается любовью. В гостинице было недостаточно номеров с двумя кроватями, поэтому подругам на двоих досталась огромная, невообразимых размеров кровать. Олеся спала беспокойно, вертелась, раскидывала подушки и вылезала из-под одеяла. Она говорила во сне, и, если прислушаться, можно было разобрать слова из ее текстов. Повторяла роль даже во сне.

Шебякин заставлял Олесин персонаж курить практически в каждом эпизоде. Ее руки, одежда, дыхание – все насквозь пропахло сигаретным дымом, и Анна всерьез опасалась, что и после съемок она не сможет отвыкнуть. Впрочем, опасения эти не были основаны ни на чем особенном. Олеся никогда не курила вне кадра. И все же…

Померанцев не писал и не звонил, что, Анна знала, ужасно расстраивает подругу, хоть та и не подавала вида. Но она-то видела, каким взглядом смотрит Олеся на молчащий телефон. Через неделю после начала съемок она просто стала забывать телефон в номере и перестала его заряжать. Сделала вид, что телефона у нее вообще нет – что может быть проще. Полностью погрузилась в работу, делая вид, что Померанцева не существует.

Сама Анна переписывалась с мужем каждый день. Возвращаясь в номер, она первым делом бросалась к Олеськиному маленькому ноутбуку – проверить почту. Слава богу, в гостинице был Интернет. Матгемейн писал о том, как поживают дети, о том, что все в порядке. Спрашивал, как дела у Анны, и она отвечала, что тоже все в порядке. На более подробный рассказ не хватало никаких сил, но даже этих изо дня в день повторяющихся фраз хватало, чтобы снять напряжение и утихомирить страхи.

Усталость накапливалась, Шебякин гнал как сумасшедший. Кто бы мог ожидать от этого избалованного маменькиного сынка такого упрямства. Каждое утро он приходил на завтрак в холл хмурый, заспанный, с огромными наушниками на голове – приходил в настроение, включал один и тот же альбом Стинга, который, как считал Шебякин, соответствовал настроению фильма. После завтрака его уже было не остановить, и с каждым днем он становился все более одержимым. Больше всего, конечно же, доставалось Олесе. Анна волновалась, что с ней может случиться настоящий срыв – слишком уж натурально играла, слишком естественно у нее получалось добиваться того, чего от нее хотел Шебякин – полного сумасшествия и отчаяния.

– Ты должна быть осторожнее. – Анна умоляла не отдаваться роли целиком, но Олеся смотрела на нее так, словно подруга внезапно стала говорить на каком-то иностранном, неизвестном языке.

– Я в порядке.

– Ты уверена? – Анна пыталась ее кормить, но она жила на паре йогуртов в день и отказывалась съесть что-либо еще. Таким образом, к моменту, когда история фильма дошла до эпизодов в больнице, Олеся так слилась со своей героиней, что врачи в больнице вполне могли оставить ее там и не выпустить. Лечить можно было хоть от депрессии, хоть от невроза, хоть от анорексии. Анна была абсолютно уверена, что Олеся не в порядке, но, что с этим делать, она не знала. Особенно учитывая тот факт, насколько хорошо все это смятение, дрожание рук, уставшие больные глаза – как идеально, бесподобно это все попадало в точку, в кадр, в то, чего так хотел от Олеси Шебякин.

– Как ты это делаешь? – частенько спрашивал он. Олеся только пожимала плечами. Она нашла свою фишку, свой фокус, но разве объяснишь это кому-то. Да и надо ли? Спасибо Померанцеву, знала теперь, как выглядит боль. Как именно изменяется выражение лица, когда человек от любви или отчаяния вдруг теряет способность дышать. Она помнила это выражение лица, могла вызвать его в любой момент, могла играть этим. Если бы ее попросили изобразить счастье, изобразить покой или умиротворение, тут бы возникли огромные проблемы. Олеся бы просто улыбалась. Может быть, смеялась. Размахивала бы глупо руками. Она понятия не имела, как это сыграть так, чтобы это вышло оригинально, на ее собственный, уникальный лад. Зато сумасшедшая страсть, ненормальная привязанность, бессонные ночи, полные страхов, – все это было знакомо, отрепетировано в реальной жизни. Она знала миллионы оттенков грусти, могла показать их на камеру.

– Возможно, поэтому-то я и с ним до сих пор, – вздыхала Олеся, лежа на соседней подушке рядом с Анной. Они смотрели друг другу в глаза – два мореплавателя на обломках утонувшего корабля, плывущие по воле волн в неизвестные края. Так они ощущали себя по вечерам.

– Но почему бы тебе не полюбить кого-то доброго, веселого, счастливого? В качестве актерской практики, если хочешь? – улыбалась Анна.

– Мне кажется, романтические комедии – не мой жанр. Впрочем, как говорит Померанцев, выглядеть глупо у меня очень даже хорошо получается, – рассмеялась Олеся.

– Ты скучаешь по нему? – спросила Анна после долгой паузы, во время которой она думала о своем рыжем муже и детях. Три месяца – это оказалось очень долго. Звонков, разговоров через Интернет, писем было недостаточно. Анна скучала страшно, и только мысль о том, что по окончании этого срока заключения долги исчезнут как страшный сон, немного поддерживала ее.

– По Максиму? – Олеся повернулась к Анне и долго лежала без движения. После вчерашней съемки болела спина, да и горло похрипывало. Бегать голой по крышам и не простужаться – это особенное искусство, а Шебякин все переснимал и переснимал этот эпизод, игнорируя холодный весенний дождь и промозглый ветер. Какое там! Это было как раз то, чего он хотел. Словно мстил Олесе за то, что она так и не переспала с ним. Благодаря этому половина города Самары имела удовольствие видеть ее в чем мать родила.

– Вот она – слава, – усмехалась Олеся на следующий день, глядя на толпу, стоящую около здания, где снимали сцену. Последний эпизод и, по словам режиссера, самый важный. Олеся куталась в длинную беличью шубу в ожидании приговора Шебякина, искренне сомневалась в том, что сможет продолжать, если потребуется. В голове стоял густой туман, и слова роли появлялись в памяти с недопустимой задержкой. Но если бы сейчас снова прозвучало слово «мотор», она бы встала и пошла. Ползком поползла. В голове стучало «не вздумай, не вздумай, не вздумай», но Олеся забыла, о чем была эта мысль.

– Снято! – наконец крикнул Шебякин, и толпа разочарованно охнула. Столько надежд. Олеся слабо улыбнулась, попробовала закутаться поплотнее в свою шубу и почувствовала, как сильно дрожат ее руки. Съемки подходили к концу, и роль была сыграна до конца. Все было кончено. К этому ее сознание еще не успело адаптироваться.

– Ты как? – подошла к ней Анна. Олеся медленно подняла взгляд, потому что быстро его поднять почему-то не получилось. Подруга словно расплывалась в кадре. Стоп, она не была в кадре, стояла в нескольких шагах от Олеси с пудрой в руках.

– Я в порядке, – пробормотала она, но сама себя почему-то не расслышала. Напряжение сказывалось? Олеся сделала пару шагов в сторону автомобиля и вдруг упала на мокрую дорогу. Не то чтобы упала – осела, подогнув ноги под себя. В глазах потемнело, и странным образом звуки и цвета на несколько секунд исчезли, туман поглотил все вокруг.

– О господи! – донесся до Олеси чей-то крик, отдаленно, сквозь вату. Возможно, что и Анны. Может быть, и нет. Чужие руки подняли ее и помогли пролезть в открытую дверь автомобиля. Тело стало вдруг неуклюжим и угловатым, застревало, цепляясь за ручки и выступы.

– У нее жар, – прокричал кто-то, и она почувствовала чью-то ледяную руку у себя на лбу. – Дайте воды.

Врач приехал в гостиницу часом позже, почему-то оказалось не так просто его найти. Воскресенье. Вся рабочая группа шебякинского кино давно уже потеряла счет дням недели и числам. Их мир и время делились на отснятые эпизоды и предстоящие, на первичный монтаж, на перевозку и перенос декораций. Дни, ночи, числа, месяцы… Какая разница.

Олеся лежала на своей половинке огромной кровати под тремя одеялами и говорила что-то сквозь сжатые зубы. Она занимала так мало места, что, если бы Анна не знала, что подруга там есть, могла бы вообще не заметить. Врач прошел, остановился в задумчивости перед горой одеял, а затем поставил на табуретку свой чемоданчик.

– У нее есть страховка? – спросил врач, что крайне сильно не понравилось Анне. Разве такой вопрос должен задавать врач, находя пациентку в таком состоянии.

– Есть, конечно. Только мы не знаем, где она.

– Ладно, – кивнул доктор, нахмурившись. – Какая у нее температура?

– Мы не знаем. У нас нет градусника, – пояснила Анна.

– Это она голой по крыше театра бегала, да? – проворчал доктор, извлекая из чемоданчика электронный градусник. – Ну и кто бы сомневался, что добегается. И что это за кино, где голые бабы по крышам бегают.

Анна помогла Олесе поставить градусник. Та дрожала так сильно, что ее было непросто удержать. А доктор был явно из тех, кто видел явление Олеси на крыше. И явно не одобрял. Продолжая раскладывать какие-то медицинские принадлежности, он говорил о падении культуры, о западной интервенции, о том, что телевидение нужно вообще запретить.

– Доктор, что с ней? Простуда?

– Вполне возможно, что и воспаление легких, – пожал плечами доктор. – Хрипов не слышно, но исключать такую вероятность нельзя. Я пропишу антибиотики. И полный покой. Лучше бы ее в больницу поместить.

– Я за ней сама тут поухаживаю, – покачала головой Анна, вспомнив, как прошлым летом в больницу попала Нонна. Местечковые больницы – совсем не то место, где человеку следует находиться.

– Ну, как знаете, – бросил доктор, принимая от одного из администраторов конверт с купюрами. – Если что – звоните, я тут живу недалеко. И главное – никакого беганья голышом. По крайней мере не на открытом воздухе. Перенесите «эти сцены» в хорошо отапливаемое помещение и не смущайте простой народ.

– Доктор, это была ее работа, – нахмурилась Анна. – Это драматическое кино, а не какая-то порнография.

– Да как скажете, – фыркнул он, нимало не поверив тому, что говорила ему Анна. Если баба голая, значит, порнография. Ферштейн?

Она хотела бы сказать что-то еще в защиту фильма, но правда заключалась в том, что она сама тоже до конца не могла сказать, что же это будет. Да и никто не мог сказать точно в тот момент, что получится из всего того, что было записано. У Шебякина на дисках и пленках лежали в хаотическом порядке снятые эпизоды, из которых еще предстояло смонтировать фильм. Каким он будет, неизвестно. Фильм – это не спектакль, тут нельзя увидеть картинку целиком, как на генеральном прогоне. Фильм склеивается из кусочков, как мозаика, и во многом зависит не только от того, насколько хороши кусочки, но и от того, насколько мастерски их приладят один к другому.

Анна видела, как снимались кусочки, она читала сценарий, и все же общей картинки не возникало. Некоторые эпизоды буквально шокировали. Некоторые казались невероятно затянутыми. Первичный монтаж Шебякин не показывал никому, говоря, что все это еще поменяется десять раз.

Олеся пролежала с температурой и в бреду еще сутки, прежде чем ей стало немного лучше. Ситуация осложнялась тем, что Анна не смогла остаться с ней на весь день: Олесины эпизоды закончились, но еще снимали общие планы, какие-то сцены с массовкой, и гример постоянно требовался на площадке. Она забегала в гостиничный номер несколько раз, переодевала подругу в сухую одежду, ставила на тумбочку новый термос с питьем, давала лекарства. К ночи жар спал немного и Олеся пришла в себя.

– Спи, спи! – прошептала Анна, проводя мокрым полотенцем по лицу подруги.

– Мы все сняли, да?

– Ты психичка? Плюнь на все, ты больна!

– Все или не все? – переспросила Олеся зло.

– Да все, все ты сняла. Успокойся. Скоро домой поедем. Только ты уж давай лежи и пей больше жидкости. Будь хорошей девочкой.

– Я всегда была хорошей девочкой. Так ты уверена, что мы все отсняли? Можешь переспросить Шебякина?

– Могу прямо сейчас позвонить Шебякину и заставить его сказать тебе прямо и категорически, что твоя часть работы исполнена.

– Можешь, да? – с надеждой посмотрела на Анну Олеся. Та фыркнула и набрала мобильный номер режиссера. Наплевать на то, что ночь. Она протянула трубку Олесе, и та самолично трижды уточнила, что Шебякину ничего не нужно больше от нее как от актрисы. Ни маленьких подсъемок, ни переделки каких-то не устраивающих его эпизодов.

– Да все, все! – кричал слегка пьяный Шебякин. – Мы все по десять раз пересняли, успокойся. У тебя что, все еще бред?

– Ну, успокоилась? – спросила Анна, всовывая ей в руки термос с чаем. Та обхватила термос обеими руками – худющая, после жара и температуры на лице вообще ничего не осталось, кроме огромных, обведенных темными кругами глаз. Растрачена без остатка. Разве так можно?

– Да, я спокойна! – вдруг улыбнулась Олеся. – Анька, милая, принеси мне торт, а? Принесешь?

– Торт? Ты что, хочешь есть? – вытаращилась на нее Анна. Олеся кивнула и отхлебнула чаю.

– Я хочу есть так, как никто даже представить не может!

– Да я сейчас! Черт, я не знаю, что тут можно купить ночью, – засуетилась Анна. Она оделась, пересчитала наличность в их кошельках. – Значит, торт?

– Или два. Господи, как же ненавижу йогурты! – прошептала Олеся. Через пятнадцать минут они обе сидели на кровати и молча, сосредоточенно трудились над «Прагой», единственным приличным тортом, который удалось найти в маленьком ночном магазинчике неподалеку от гостиницы.

– О боже, какое счастье! – буквально простонала Олеся, вонзая пластиковую вилку в шоколадное тело торта.

– Ешь, ешь, – ухмыльнулась Анна. – Не понимаю, как же ты могла не есть все это время? Это же – пытка!

– О да! Пытка и есть, буквально гестапо, – пробормотала Олеся с набитым ртом.

– Не понимаю, – покачала головой Анна, стряхивая крошки от торта с одеяла. Ну они и поросята. А, плевать. – Как ты это делала? Я имею в виду… Вот Нонка уже год пытается похудеть – а у нее ведь есть от врачей назначение, реально надо. Но не может она. Стоит ей заметить на горизонте что-то вкусное, как тут же забывает все приказы докторов. А как же ты? Что же такое ты говорила себе каждый раз?

– Что от этого зависит моя жизнь! – пожала плечами Олеся.

– Но это не так. Твоя жизнь от этого ни черта не зависит. Этот придурок Шебякин захотел, чтобы героиня была худой и истеричной – вот и все. Разве это вопрос жизни и смерти? – возмутилась Анна.

Олеся отщипнула вилкой очередной кусок торта – огромный кусок – и с наслаждением вонзила в него зубы.

– Получается, что для меня – да. – Она возвращалась обратно, та Олеся, которую Анна всегда знала. Так, словно ее просто взяли и переключили – нажали кнопку и сменили режим. Этого Анна не понимала, это оставалось для нее абсолютной загадкой. Можно мечтать о славе, можно репетировать роли по двадцать часов, но как можно ради всего этого бросить есть? Ради чего?

Съемки продлились еще неделю, в течение которой Олеся валялась в номере, смотрела телевизор, ела все подряд, кроме йогуртов, и листала журналы. Однажды от скуки и безделья принялась разбираться в своих вещах – нужно было постирать большую часть перед отъездом. Так, копаясь в чемодане, она и нашла книгу, о которой забыла. Достала ее из самых глубин своего чемодана и с удивлением уставилась на лицо Максима.

– Что это? – подошла ближе Анна, вернувшаяся со съемки.

– Книга Максима.

– «Камео»? Это имя? – спросила она, читая аннотацию. – «Портрет страсти, соединение времени и места». Интересно, о чем вообще эта книга?

– Я не знаю, – пожала плечами Олеся.

– Ее вообще хоть кто-то читал? – поинтересовалась Анна, и как-то само собой получилось, что они открыли книгу и принялись читать. Перелистывая страницы, Анна вдруг с изумлением поняла, что тот же самый вопрос волновал и Максима Померанцева. Как это возможно – хотеть столь эфемерных вещей с такой разрушительной страстью, которая владеет Олесиным сердцем.

«…Пробовали ли вы дышать под водой? На земле нет человека, которому бы это было под силу, за исключением разве что ловцов жемчуга. Я был знаком с несколькими такими, встречался во Вьетнаме. Раскосые азиатские лица, широкие беззубые улыбки – совсем еще молодые мальчишки, они могли оставаться под водой до четырех минут. Но они не пробовали там дышать.

Я смотрю на нее – в ней нет ничего особенного за исключением разве что молодости. Но это – не самый большой дефицит. Вокруг всегда достаточно молодых женщин, так что – факт – в ней нет ничего особенного. Кроме этой вот способности дышать под водой. Она живет в мире, где нет воздуха и света. Ее подсознание заполнено чужими образами, мыслями и словами. Она ими играет, но иногда мне кажется, что ее просто нет. Не уверен, что она – настоящая – существует.

И все же я сижу на старом, обшарпанном стуле в полупустой дешевой комнате – солнце появляется тут только во второй половине дня, поэтому тут всегда царит ощущение наступающей осени. Я с изумлением смотрю на то, как она заламывает руки. Хоть бы я сам понимал, что делаю здесь.

Ее очередной концерт. Она уверяет меня, что любит. Я не верю ни одному слову. Возможно, и может дышать под водой, но не умеет любить. И все же хотел бы найти ее подлинное «я». Увидеть настоящую, хотя бы на несколько секунд. Это было бы интересно. Что, если попробовать снять с нее всю одежду? Что, если не оставить ни одной лазейки, не дать произнести ни одного фальшивого монолога? Нагая и молчащая – может быть, это будет она?..»

– Господи, Олеська! – ахнула Анна.

– Вот гад! – воскликнула она, отбрасывая книгу в сторону. – Вот почему запрещал мне читать через его плечо. Кричал, что все равно не пойму. Что я – безмозглая идиотка. Что он сам не понимает, почему вернулся ко мне!

– Он писал о тебе! – прошептала Анна, подбирая с пола книгу. Олеся залезла в Интернет.

– А Камео – это как если бы, не знаю, Анжелина Джоли снялась бы в нашем фильме в малюсеньком эпизоде.

– В смысле? – удивилась Анна. – Почему именно Анжелина Джоли?

– Не в ней дело. Ну, пусть не она. Пусть Брэд Питт. Или вообще чтоб Жириновский. Главное, чтобы известная персона – и только в малюсеньком эпизоде. Тогда это и будет – Камео.

– И кто в этой книге Камео? – Анна склонила голову и пролистала еще несколько страниц. Они продолжали читать. Это было словно окно в тайные мысли Максима Померанцева, шпаргалка, которую нашли на полу после экзамена. Они читали всю ночь. Олеся периодически кричала, что убьет Померанцева, но остановиться не могла.

Максим был откровенен. Он даже описал, как снимает Олесю на видеокамеру. Описал это задолго до того, как сделал это в реальной жизни. Получалось, что долго думал об этом, планировал: и эти сцены, и ее реакции, и мысли, и ее наготу. Олеся сидела красная как рак, а Анна отводила глаза в сторону и пыталась скрыть смущение.

– Он пишет, что ты ему изменяла! – вытаращилась Анна, прочитав, как главная героиня, Актриса, проводит ночь с каким-то мужиком на загородной даче.

– Этого не было! – возмутилась Олеся. А было то, что ездила как-то зимой на дачу к одному своему другу или, вернее, коллеге по театру. Они праздновали Рождество, пекли картошку.

– Не было? – хмыкнула Анна. – Но, может быть, ты сама ему сказала, что так было? Так же, как ты сказала про Шебякина?

– Ничего ему не говорила. – Олеся испытывала странное чувство, читая описание своих мнимых измен. Получается, Померанцев был уверен в том, что она никогда не была ему верна? Не просто так думал, он черпал в этом вдохновение, складывал из этого образ своей Актрисы так же, как Олеся складывала свою героиню в фильме из скандалов и слез, пережитых с ним. Камео – это, конечно, сам Максим, зашедший в ее жизнь на минутку.

– Он собирался меня бросить, – с уверенностью заявила Олеся. – Он не собирался остаться. Чертов Камео – он хотел только на секундочку зайти в мою квартиру, подсмотреть все, что нужно для этой мерзкой книжонки, и уйти.

– Но он остался, – напомнила ей Анна.

– Я понятия не имею, зачем он остался. Может, хочет написать продолжение! – возмутилась Олеся и отбросила книгу на пол. – Решил продолжить изучать меня. Господи, он же столько раз мне сам это говорил. Я его забавляю. Удивляю. Развлекаю.

– Он на тебе женился.

– И что? – Олеся перегнулась через край кровати и подцепила уже несколько потрепанную книгу обратно.

– Может, хватит читать? – нахмурилась подруга. Дело шло к утру, на следующий день их обеих ждал поезд до Москвы. Анна не могла дождаться момента, когда сможет обнять детей и особенно когда муж сможет обнять ее. Она устала и от этих съемок, и от этих драм, которыми была полна жизнь Олеси. Но книгу все же дочитали. Почти в самом конце книги Рожкова нашла то, что ее так интересовало. Она нашла Леру.

Мокрого места не останется

Матгемейн с детьми приехал на вокзал, хотя Анна просила и умоляла не делать этого. Поезд причалил к Москве ранним утром, чтобы позволить всем бизнесменам и деловым людям из вагонов СВ сделать все их важные денежные дела и к вечеру уехать обратно. Расписание составлялось именно с учетом интересов этой группы пассажиров. Анна и Олеся не спали практически всю ночь, и теперь обе стояли на перроне, разбитые и усталые, с чемоданами в руках. В Москве потеплело, но это практически никак не ощущалось – слишком раннее утро.

И вдруг – сквозь толпу сосредоточенных, сонных людей, единым потоком устремившихся в сторону здания вокзала, послышалось шуршание и возня.

– Мам! Ма-а-а-ам! – Три голоса разных тональностей прорывались сквозь общий гул голосов, и Анна бросила чемодан на платформу, заметалась, пытаясь разглядеть их среди толпы неизвестных людей. Ее дети. Сердце быстро стучало. Как она могла уехать? Зачем было нужно все это? Как могла прожить четыре месяца – словно в полусне, заваленная работой до бессознательного состояния – без них.

– Энни! – Первой она увидела рыжую вихрастую голову поверх толпы голов в шапках.

– Матюшка! – крикнула Олеся и замахала руками. Анна же присела на корточки, расставила руки и тут же была снесена с места тремя детьми, бегущими со скоростью ветра. Она плюхнулась на асфальт, и оба близнеца оказались на ее руках. Маша стояла рядом, скрестив руки на груди. Матгемейн подошел через несколько секунд и с улыбкой помог жене подняться.

Трудно передать словами, что это за чувство – когда после разлуки Анна прижалась щекой к широкой ирландской груди своего мужа, уткнулась носом, обхватила его руками, насколько смогла, подставила губы для поцелуя. Маша рассмеялась и пробормотала что-то своему отчиму по-английски.

– Что? Что ты сказала? – Анна присела и принялась целовать Машу.

– Я сказала, что тебя там, похоже, вообще не кормили, – усмехнулась дочь.

– Ну, вы и даете, – покачала головой Анна. – Я же говорила вам не приезжать! Еще так рано. А как же школа? Вы что же, решили сегодня ее прогулять?

– Да! Да! – запрыгали на месте близнецы, как два мячика. – Прогулять!

– Вы едете с нами? – к Анне подошла администраторша. – Мы уже рассаживаем наших. У вас много вещей?

– I’ll take everything[11], – замотал головой Матгемейн, который уже вполне свободно понимал по-русски, но все еще плохо на нем говорил.

– Да у меня всего ничего вещей, – заверила администраторшу Анна и повернулась к Олесе. – Может, ты с нами поедешь? – Подруга покачала головой. Еще чего не хватало. Она видела, как Анна ложилась спать каждую ночь, запихнув под подушку их безмерной кровати фотографии детей и Матгемейна. Еще не хватало их сейчас отвлекать. Она кивнула администратору, поцеловала Анну и детей, пообещала прийти к ним в ближайшую же пятницу – как обычно. Все будет как обычно. Весна пришла, и все будет очень хорошо. Анна отвела Олесю в сторону.

– Ты простишь его? – спросила она, нахмурившись. Олеся помолчала.

– Ты уверена, что он все еще ждет меня дома? Максим не позвонил мне ни разу за все это время.

– Ты ему – тоже, – покачала головой Анна. Олеся кивнула.

– Значит, мы с ним похожи. Я не знаю, Ань. Ты, главное, иди. Позаботься о своем муже. Смотри, как он тебя любит! – Олеся улыбнулась и помахала рукой семейству Макконели. Анна, Матгемейн, Саша, Маша, Володя, баба Ниндзя. Интересно, как вообще возможно жить такой огромной толпой и не расплескать всей этой любви, перемешанной с усталостью, вопросами денег, необходимостью мыть посуду, подметать полы и делать уроки. Олеся никогда не представляла себя в центре такого огромного торнадо, которое закружило и унесло Анну.

Матгемейн подхватил чемоданы и увел свою Энни к машине, большому джипу одного своего коллеги по музыкальной студии, согласившегося помочь со встречей Энни из тура. Она удивленно поздоровалась с коллегой, пожала его руку, ответила на вопросы о погоде в Самаре, спросила о том, как Матгемейну работается на новом месте.

– Отлично, просто отлично. Приезжайте, у нас концерты по средам. Ирландские вечера.

– Да что вы? – поразилась Анна.

– Будет здорово, тебе понравится, – добавил Матгемейн.

– Не сомневаюсь. – Она с удивлением отметила, что за время отсутствия Матюша как-то неожиданно стал как будто более своим в этом сумасшедшем городе. В его движениях, в выражении лица появилась уверенность и внутреннее спокойствие, которого никогда раньше Анна не видела. Он забросил чемоданы в багажник, помог детям пристегнуться, усадил жену, а сам сел вперед, на пассажирское сиденье, и всю дорогу болтал о чем-то на полурусском, полуанглийском то с Анной, то с детьми, то со своим другом Дымом, как он его называл.

– Дома все в порядке? – спросила Анна Машу, на что та только фыркнула и переглянулась с Матгемейном.

– Don’t worry about anything. Ни о чем больше не беспокойся, – заверил ее Матгемейн, и Анна вдруг поняла, что действительно время беспокойства прошло. Она знала, что Матгемейн уже получил свой вид на жительство – ей звонил адвокат, заверил ее, что все в порядке. Больше не о чем волноваться. Матгемейн работает, баба Ниндзя звонила сказать, что он водил детей в цирк – и все вернулись целыми, чумазыми и невредимыми. Можно успокаиваться и начинать жить. Это было очень странно и непривычно – и не только после трех с лишним месяцев сумасшедшей ненормальной жизни в Самаре. Анна пыталась вспомнить, когда еще она слышала эти слова, сказанные бархатным мужским голосом – не волнуйся больше ни о чем. Владимир, покойный муж, говорил ей это. А потом были годы, за которые Анна ни разу, ни единого разу не слышала этих слов.

– Я не буду беспокоиться ни о чем. Господи, я так рада быть дома! – И Анна позволила себе полностью погрузиться в этот ленивый, медленный день, заполненный только поцелуями, пирогами, приготовленными дочкой Машей и Матгемейном, рассказами Полины Дмитриевны о том, как они тут были без нее. Как все было в порядке и они справились. Объятия мужа, о которых Анна так долго мечтала, которые даже снились. Его нежные поцелуи, сильные руки, снова прижимающие к себе. Отчего Анна так боялась, что он исчезнет? Кто бы мог подумать, что столько счастья может быть в маленькой спальне с плотно задернутыми шторами. Столько счастья, что становится трудно дышать.

* * *

Через несколько дней, когда волнение от встречи уже пошло на убыль, Анна позвонила Олегу Зарубину. Было время обеда, и он чуть было не отказался встречаться – были планы на вечер.

– Олежек, я раньше не могла позвонить, извини, – пробормотала Анна. Конечно, она не могла раньше. Матгемейн еще был дома. Анна мечтала о том, чтобы покончить со всем этим как можно быстрее и чтобы Матюша никогда ни о чем не узнал.

– Может быть, перенесем? – предложил Олег. – Я завтра свободен.

– Ты знаешь, я бы все же хотела встретиться сегодня, – пробормотала Анна. – Завтра мне детей не с кем будет оставить.

– А свекровь как же? – удивился Олег. Анна покосилась на проходящую мимо Полину Дмитриевну.

– Она завтра уезжает, – прошептала Анна, когда та скрылась в ванной комнате с кипой грязного белья. Первое время она часто возмущалась, что вот, мол, приходится стирать за черт знает кем. И что она не подряжалась обстирывать и кормить всяких ирландцев. Что именно баба Ниндзя имела против ирландцев в целом, было неясно. Но… возмущалась.

– Ладно, давай сегодня вечером. Только у меня не будет много времени, – с неохотой согласился Зарубин. Анна с облегчением выдохнула и отключилась. Свекровь вышла из ванной и внимательно посмотрела на Анну, а затем почему-то начала говорить о том, что за последний месяц Мотя, так она теперь сокращенно называла своего названого зятя… Так вот, Мотя за последний месяц заработал достаточно, чтобы их всех прокормить, оплатить счета и даже купить близнецам новую школьную форму. Старую они тут давеча порвали, лазали через школьный забор на спор с секундомером. Победил Сашка, форму изорвали оба.

– Представляешь, он нас всех водил на Восьмое марта в ресторан. Мальчики нарисовали открытки, а нам с Машей он подарил по цепочке, – пробормотала она себе под нос, заставив Анну глубоко задуматься, не является ли эта тирада своего рода закодированным сообщением. Если да, то Анна предпочла бы незакодированное. Что именно баба Ниндзя пытается ей сказать? Что Матгемейн умеет делать подарки? На пальце Анны красовалось кольцо, которое Матгемейн подарил ей на Восьмое марта – прислал с доставкой прямо в гостиничный номер в Самаре.

– Я так рада, что он вас туда сводил! – пожала плечами Анна, собирая сумку.

– Он вообще молодец.

– Это да, – кивнула Анна.

– Среди ирландцев все же встречаются приличные люди, – бросила наконец она. – Ты уж будь осторожнее, – и тут до Анны дошло. Полина Дмитриевна смекнула, с кем Анна идет на встречу. И теперь, получается, боится, что та вдруг по каким-то неведомым причинам передумает и решит встречаться с Олегом Зарубиным.

– Я его очень люблю, – заверила ее Анна, но Полина Дмитриевна продолжала смотреть с подозрением. Невестка решила, что не станет краситься – не стоит еще больше нервировать свекровь. Все, чего хотела Анна – это покончить с Олегом Зарубиным раз и навсегда. На их обычном месте в парке на «Речном вокзале» в пять часов. Анна вышла заранее, чтобы зайти в банк – она еще накануне позвонила им и предупредила, что снимает весь остаток со своего счета – все двадцать пять тысяч долларов, что ей удалось скопить за последний год. В особенности за последние полгода работы на кинематограф. Министерство культуры было особенно щедро, но повторять этот эксперимент Анна бы не стала. Она решила больше никогда не уезжать из дома дольше чем на несколько часов.

Парк был пустынен, весна еще не пришла сюда, хотя уже отчетливо чувствовалась в воздухе, в дуновении теплого южного ветра. Анна прошлась по знакомой аллее. Сколько раз она была тут за последние годы – не счесть. Стабильно раз в месяц, и за все это время у нее выработалось стойкое отвращение к этому месту. Все, что она тут делала – это расставалась с деньгами. Бесконечная суета, попытки выжить, выжать из себя все, что возможно, и еще немного больше. Анна попыталась представить себе, как ее жизнь будет выглядеть теперь, когда она подвела красную линию под всей этой беготней и погоней за деньгами. Теперь, когда Матгемейн получил вид на жительство, когда его контракт со студией приносит больше, чем Анна могла мечтать, как они будут жить?

Будут проводить выходные вместе, выезжать в какие-нибудь парки, будут покупать детям новую одежду? Может быть, даже поедут в отпуск. Анна никогда в жизни не ездила в отпуск, она и слова-то этого никогда не употребляла, его не было в ее лексиконе. Какой отпуск может быть у белки в колесе? Пятничные посиделки с подругами, большая часть из которых была также и Анниными клиентками – вот что было отпуском, каждую неделю на три часа. Телефон завибрировал в кармане джинсов. Она достала его – звонил Зарубин.

– Ты где? – спросила Анна.

– Я жду тебя в здании вокзала. Ты знаешь, что у нас тут открыли новый ресторан?

– Ой, Олежек, мне не до ресторанов.

– Ты приходи, ладно? – пробормотал в ответ Зарубин. – Я уже все заказал.

Анна вздохнула и направилась в сторону реки. Все это было не совсем хорошо. Она не должна тут ужинать с чужим мужчиной, особенно учитывая тот факт, что в свое время Зарубин ухаживал за ней. Ну да ничего – еще одна встреча, и все. Анна открыла тяжелые двери вокзала. Высокие потолки, пустое пространство, внутреннее помещение вокзала было выложено мрамором. Каждый шаг гулко отскакивал от пола, звук достигал потолка, стен и возвращался обратно. Анна пожалела, что надела каблуки. Вокзал был практически пуст.

– Анна, мы здесь! – раздался голос Олега откуда-то сбоку. – Иди к нам!

Она не сразу поняла это «к нам», решила, что Олег просто ужинает тут с кем-то из своих коллег. В конце концов, он же тут работал неподалеку. Анна обернулась и увидела, что рядом с Олегом Зарубиным сидит ее муж, Матгемейн Макконели. Сидит как ни в чем не бывало и еще держит в руках высокий бокал с пивом.

– Что… что ты тут делаешь? – вытаращилась она, испытывая странную слабость в ногах и головокружение. Все эти месяцы, все эти усилия – неужели же это все пошло прахом? Что, Зарубин позвонил домой, когда ее не было? Ведь она просила этого не делать, она умоляла немного подождать, обещала вернуть все и сразу. Он не мог ей не верить, она ведь никогда, ни разу не подвела.

– Hello, Энни! – улыбнулся Матгемейн.

– Что ты будешь? – спросил Зарубин так, словно именно это они и планировали – весело поужинать втроем.

– Что он тут делает? – прошипела Анна, стреляя молниями в Зарубина.

– Он тут пьет пиво. Слушай, отличный у тебя муж – этот твой ирландец. Ты будешь салат? Слушай, они тут такой морской салат делают – пальчики оближешь. С мидиями. – Зарубин нес какую-то околесицу. Матгемейн пил пиво. Анна находилась в ступоре. Она плюхнулась на стул и в немом изумлении обозревала эту невероятную картину. Даже вспомнила, как Олеська рассказывала о своей фантазии, той, где все вокруг было эфемерным, придуманным самой в качестве своеобразной подсознательной реакции. Может быть, Анна тоже бредит? Заработалась? Перегрелась? Переохладилась? Ну не могут они сидеть тут вместе – ее муж и Олег Зарубин. Это же невозможно!

– Деньги привезла? – спросил Олег.

– Да, – растерянно пробормотала Анна.

– Молодец. Можешь увести обратно, – хохотнул Олег и подозвал официанта, щелкнув пальцем.

– В каком смысле? – совершенно остолбенела Анна.

– В том смысле, что твой муж уже погасил все твои долги еще три месяца назад, моя дорогая Энни. – Матгемейн сидел и мирно потягивал пиво, но глаза его внимательно следили за реакцией Анны. Реакция была: «а ) незамедлительной, «б ) бурной, «в ) совсем не той, на которую рассчитывал Матгемейн. Впрочем, кто его знает, на что он рассчитывал.

– Погасил? – вытаращилась Анна. – Да откуда у него такие деньги? – И Анна перевела изумленный взгляд на Матгемейна.

– У ирландцев большие семьи, – усмехнулся Зарубин. – Где всегда готовы прийти на помощь. Тебе не приходило в голову просто поговорить о своих проблемах с мужем?

– То есть теперь у нас долги перед его родней? – побледнела Анна?

– И что? – пожал плечами Зарубин. – Да какая разница? Он же твой муж! И значит, имеет право погашать долги своей семьи, правильно?

– Нет. Неправильно! – крутила головой Анна. – Это не его долги.

– И тот, что перед адвокатом? Пятнадцать тысяч? Тоже не его? – удивился Зарубин. Анна прикусила губу.

– Я… я…

– Знаю, знаю. Некрасовская женщина. В горящую избу да на коне… Но почему ты ему ничего не сказала? – спросил Олег. – И имей в виду, я спрашиваю тебя от его имени. Ему просто сложно говорить по-русски. Так что считай, что сегодня буду его рупором.

– Матгемейн?! – воскликнула Анна и уставилась на мужа.

– You should’ve told me![12] – тихо и твердо проговорил он. И тут на Анну, что называется, накатило. И то, скольких трудов стоило найти эти деньги, сколько лиц было покрыто пудрой, сколько дней, вечеров и ночей она пробыла на съемках разных ток-шоу, сколько клиентов обстригла. Сколько времени провела в дешевом номере гостиничного отеля Самары. И все это – за ради чего? Почему она действительно просто не рассказала все своему мужу? Чего боялась? Что он испугается долгов и убежит? Чем заслужил такое отношение?

Анна смотрела на Матгемейна, и все эти слова читались в его взгляде. Она должна была сказать ему все! Он никогда и ничем не заслужил такого от нее. Почему врала ему? Анна почувствовала вдруг, как отчаяние снова подступает к горлу. И что же будет теперь? Он пришел сюда, чтобы обвинить ее в том, в чем она, безусловно и на сто процентов, виновата. Она скрывала от него правду, пусть даже это была всего лишь правда о ее долгах. Врала ему. Что, если теперь он ее оставит? Что, если для ирландца нет преступления страшнее, чем вранье, пусть и такое невинное на первый взгляд? Анна бросила взгляд на молчащего Матгемейна и почувствовала, что это – too much. Слишком много для того, чтобы спокойно сидеть здесь. Анна вдохнула поглубже и… принялась рыдать.

– Прости! – всхлипнула Анна, чувствуя, как поток слез подступает откуда-то из-за гор, еще незаметный непривычному глазу.

– No-no-no! Don’t cry! Anny, please!

– Не плачь, Анюта, не надо, – тихо пробормотал Олег, а Матгемейн вскочил и принялся бормотать что-то по-английски. Но разве можно остановить цунами. Аннины глаза увлажнились, она сорвала платок с шеи и скомкала его и уткнулась в него, не реагируя больше на внешние звуки, потому что, если уж женщина решила плакать, никто не сможет ее остановить.

– Официант! Воды! – крикнул Зарубин, а Матгемейн сжал Аннины плечи и попытался отодрать ее руки от лица.

– А-а-а-а-а! – только еще сильнее взвыла она. – Я не хотела. Я думала… Это же все… Я не знала… – в большинстве своем все, что выходило из ее рта, было междометиями или в лучшем случае обрывками слов, совсем не складывавшихся ни в какой особенный смысл. Анна рыдала, а Олег Зарубин и Матгемейн Макконели бегали вокруг нее и не знали, что делать. У них был целый план на то, как они встретят Анну, как она изумится и устыдится того, что не доверилась своему мужу со своими проблемами. Как они вместе поужинают. Как потом Матгемейн подведет к тому, ради чего они, собственно, на самом деле тут встретились. Но как теперь подвести к этому, они оба не понимали вообще. Матгемейн пытался споить Анне стакан минеральной воды, но та только плевалась и ревела еще сильнее.

– Ты… ты не уйдешь? – спрашивала она сквозь слезы, но почему-то категорически не успокаивалась даже после того, как оба они в один голос, на двух языках кричали, что никто ни от кого не собирается уходить. Анна прижимала к себе своего обожаемого рыжеволосого мужа и рыдала еще пуще прежнего. В конце концов Зарубин отчаялся и махнул рукой.

– Дай ей дорыдать, – бросил он и предложил Матгемейну пропустить еще по кружечке пива. Матгемейн бросил короткий взгляд на рыдающую у него на груди жену и кивнул. Это было совершенно неприлично – то, как они спокойно разговаривали о погоде в море, о том, как и когда начнется судоходный сезон, как Матгемейн аккуратно, чтобы не пролить пиво на Анну, отпивал его из своей кружки, чуть отклонившись в сторону.

– Русские женщины любят рыдать, – заверил Матгемейна Олег после некоторой паузы.

– Irish too, – ухмыльнулся Матюша. Каким-то образом именно эта фраза привела Анну в чувство. Именно после этого, безусловно, возмутительного диалога она вдруг передумала рыдать, оторвалась от Матгемейновой груди и уставилась на Олега возмущенными глазами.

– А ты не мог предупредить? Ничего, что я по городу с кучей денег бегаю?

– Прости, – смутился Зарубин. – Он велел молчать.

– С каких пор он стал твоим приятелем?

– А он мне не приятель, дорогая моя Анна. Он мне – ценный сотрудник. Хотя как приятель он тоже кандидатура интересная.

– Что? – уставилась на Олега Анна.

– Не понимаешь? Между прочим, дорогая Энни, мы тебя сюда именно за этим позвали, – фыркнул Олег, а Матюша кивнул и отхлебнул еще пива. – Вы все едете в круиз.

– Круиз? – опешила Анна. – Какой круиз?

– Из Санкт-Петербурга в Дублин. Там будет куча стран, городов. Матгемейн тебе потом покажет программу. Вы проведете в Дублине две недели – его мама уже все там организовывает. Вы будете жить в коттедже у родственников Матгемейна.

– Мы справим свадьбу, – вдруг произнес Матгемейн на почти чистейшем русском языке. Видимо, заранее потренировался. Анна перевела на него взгляд, полный изумления.

– Да, вы там справите свадьбу. Матгемейн хочет обвенчаться, если ты не против. Это для его родни. Там есть один замок, думает, он подойдет идеально.

– Обвенчаться? – выдохнула Анна. – В замке?

– Ты не против? – спросил ее Матюша, и Анна только помотала головой. Ты в своем уме, дорогой? Как можно быть против такого?!

– А потом, когда вы со всеми там познакомитесь и все сделаете, сядете на другой наш круиз, – продолжил Зарубин.

– На ваш круиз? – вытаращилась Анна.

– Ты что, забыла, что у нас есть международные круизы? Ну, что скажешь? – спросил Матгемейн и взял Анну за руку. – Поплывешь со мной на корабле? Ты же всегда хотела.

– С детьми? – спросила Анна, все еще продолжая ощущать странную нереальность этого настоящего.

– Ну, конечно, с детьми, – фыркнул Зарубин.

– А что же с Полиной Дмитриевной? – вдруг вспомнила Анна. Впрочем, в этом она не могла быть категоричной. Баба Ниндзя никакого отношения к семье Матгемейна не имела, о чем же тут можно просить.

– У вас будут две отдельные каюты. Баба Ниндзя будет в каюте с детьми.

– Она что, едет с нами? – вытаращилась Анна. Матгемейн внимательно посмотрел ей в глаза.

– Она же – член семьи! – кивнул он.

– И потом, вам же будет удобно, если будет с кем детей оставить, разве нет? – пожал плечами Зарубин.

– Но ведь… это все должно стоить целое состояние! – пробормотала Анна, всерьез подумав о том, чтобы ущипнуть себя за какое-нибудь мягкое место.

– Не совсем! – загадочно улыбнулся Зарубин. – Хотя все это, моя дорогая Аня, вообще не твои проблемы, и хочу тебе напомнить, что у тебя есть муж и тебе надо привыкать к тому, что ему виднее, как для вас будет лучше. Да?

– Да, – усмехнулась Анна. – Он что, ирландский миллионер?

– Ну, начнем с того, что иногда за круиз совсем не обязательно полностью платить, – продолжал нагонять туману Зарубин.

– Ага, если выиграть в лотерею, – фыркнула Анна.

– Вы сядете на корабль в Дублине. Из Лондона по Северной Европе пойдете на корабле наших партнеров. Вы сможете высадиться в Санкт-Петербурге, а вот твоему мужу придется еще поплавать – чтобы с долгами рассчитаться. Иногда, если речь идет о таких, знаешь, музыкантах с высокой степенью квалификации, варианты могут быть самые разные. И тарифы для семьи сотрудников круиза – они тоже совсем другие, если честно. А ирландский круиз буквально испытывает острую нужду в квалифицированных ирландских музыкантах, мы их как раз сейчас набираем… – начал было Зарубин. – Нет, Аня, это все на самом деле не твое дело. Ты должна просто наслаждаться жизнью. Для разнообразия. Ты это давным-давно заслужила, да? Предоставь нам с твоим мужем решать все вопросы.

– Ты согласна? – тихо спросил Матюша, вмешавшись в разговор.

– Что скажешь? – уставился на нее Зарубин. – Можете плавать хоть все лето.

– Что тут скажешь? – пожала плечами Анна, испытывая серьезную потребность снова зареветь. – Конечно, я согласна. И знаете что!

– Что? – хором переспросили ее мужчины.

– А, ладно! Давайте сюда этот ваш салат! Что с вами делать! – И тут Анна перестала сдерживаться и расплакалась вновь. Но на этот раз никто и не подумал ее успокаивать. Матгемейн обнял жену и прижал к себе, а потом поднял кружку с оставшимся пивом. Они с Зарубиным чокнулись, выпили и принялись дальше обсуждать погоду, природу и другие вопросы современного судоходства.

Бремя перемен

Женя лежала на поверхности воды, разбросав руки в стороны, и смотрела, не отрываясь, на крышу бассейна. Опоры металлических конструкций чуть проржавели от времени, но никаких сомнений в их надежности не было. Бассейн был старый, проверенный временем и в это время суток почти пустой. Женя пришла сюда рано утром в воскресенье, пока все еще спали. Помимо нее – только трое безумных спортсменов, помешанных на здоровом образе жизни, они рассекали воды широкими мощными гребками. Женя просто лежала на воде в дальнем углу крайней левой дорожки и смотрела вверх. Лежать где-то еще становилось все неудобнее. Дочь росла, и для того, чтобы найти ночью дома комфортное положение  – или даже просто положение, пригодное для того, чтобы отключиться, Жене приходилось конструировать своеобразную баррикаду из подушек – две под спину, одна под каждое колено, три в области плеч.

В воде тело снова становилось легким и подвижным и отеки не чувствовались. Прекрасное чувство, за которым Женя приходила сюда чуть ли не каждый день. На полчаса побыть рыбой, почувствовать вновь свое тело, которое вдруг приобрело такие незнакомые черты, стало неуклюжим, неуправляемым, словно немного чужим.

После занятий руки и волосы пахли хлоркой, а глаза становились красными – администрация бассейна не жалела средств дезинфекции, лишь бы никто ничего не подхватил и не подцепил. Женя носила с собой увлажняющие капли для глаз и после бассейна капала их через каждый час. Если забыть капли, глаза начинали чесаться. Да и на работе появляться с красными, как у кролика, глазами было не фонтан. Тоже нужно помнить. Вообще, количество вещей, о которых ей теперь приходилось помнить и заботиться, неимоверно возросло – противоотечные чулки, чтобы хоть как-то выдерживать рабочие дни. Витамины согласно выписанным доктором рекомендациям. Есть вовремя, но ни в коем случае не больше, чем отведено нормой. Женя панически боялась поправиться, часто рассматривала себя в зеркало, пытаясь определить, что из того, что изменилось в ее теле, исчезнет после рождения дочери, а что останется навсегда.

Некоторые вещи огорчали. Растяжки на животе, скорее всего, никогда никуда не денутся. Сколько Женя ни мазала их кремами, тело словно смеялось над ее жалкими попытками. Красные линии возникали то тут, то там, и не было никакого смысла сопротивляться. Женино тело не принадлежало ей, сейчас оно принадлежало природе, и это не самый добрый хозяин. Природе было наплевать на ее проблемы, природу интересовало другое. Женина еще не родившаяся дочь была куда важнее природе, чем она сама, что, кстати, обижало. Но с природой же не поспоришь. И потом, природа дала Жене эту новую грудь – высокую, крепкую, на два размера больше.

Впрочем, новая грудь тоже не слишком радовала. Анна как-то сказала, что она продержится только до тех пор, пока Женя не кончит кормить дочь молоком, и от этой мысли вообще чуть не хватил кондратий.

– Господи, я теперь чувствую себя какой-то коровой, – расстроилась она.

– Знаешь, в каком-то смысле это так и есть. – Анна вздохнула и погрузилась в воспоминания. – Особенно когда приходится сцеживаться. Буквально чувствуешь себя дояркой.

– Фу! – замотала головой Нонна, бывшая при этом разговоре.

– С Машкой у меня были отличные удои, – продолжила «развлекаться» Анна. – С близнецами куда хуже – они все из меня высасывали. Я их кормила до полутора лет.

– Вот поэтому-то ты и осталась такая стройная, – кивнула Нонна. Женя вспомнила этот разговор и посмотрела чуть ниже, на линию своего купальника. О да, мужчины теперь частенько завороженным взглядом смотрели в разрез Жениной блузки, когда она ехала в трамвае. Но и что с того? Проблема-то была в том, что именно сейчас, будучи уже глубоко беременной, взрослой, все продумавшей, держащей все под контролем, заботящейся о себе и не забывающей выпить на ночь нужные таблетки, – именно сейчас Женя, как никогда остро, чувствовала свое одиночество. Ванька был так далеко, а звонил так редко, что иногда ей начинало казаться, что вся эта история, весь их роман были не чем иным, как бессмысленной пустотой. Что его вообще никогда не было. Странная фантазия, идея Матрицы, нереальность этого бытия словно перескакивала с одной подруги на другую, миновав разве что Нонну.

«Вдруг никакого Ваньки вообще нет? Вдруг никто никогда не вернется из армии? Вдруг и армии никакой нет, и я на веки вечные останусь одна, – думала Женя. – Что, если даже он и вернется? Ваня вернется совсем другим. Вырастет, станет умнее, циничнее. Именно такими выходят мужчины из армии, понимающими, что нет никакого смысла организовывать рок-группу или протестовать против загрязнения лесов Сибири. Нет никакого смысла мечтать, нужно делать дела, работать, зарабатывать деньги, строить светлое будущее уже в настоящем. Вдруг Ванька изменился так, что между ними не осталось ничего общего, кроме человека в Женькином животе? Что они будут делать тогда? Созваниваться и ругаться из-за денег? Решать, кто останется сидеть с ребенком по выходным? А потом у него появится девушка, настоящая – не та, которая старше его на шесть лет, не подруга сестры. Настоящая, которую он захочет знакомить с родителями, ради которой решит закончить институт».

Женя лежала на воде и смотрела в окно. Серое небо летело куда-то, и если приглядеться повнимательнее к клокастым облакам, то можно было буквально увидеть, с какой бешеной скоростью ветер относит это небо куда-то в сторону. Мысли в голове появлялись и исчезали, но не вызывали больше паники. Странно, но она с интересом, необъяснимым и непонятным, примеряла на себя эту свою будущую жизнь. Она и дочка. Дочка и она. Новогодние праздники у Анны. Уроки английского у Нонны – качество сомнительное, зато бесплатно. В бассейне вместе – хоть круглый год, а зимой на каток. Может быть, Женя отдаст дочь в фигурное катание. Летом к Нонне на дачу. Или если деньги будут – в Болгарию.

Дочь была реальна – она плавала одновременно и внутри Жениного тела, и вместе с ней в бассейне. Девчонка пиналась, когда Женя долго сидела в одной позе на работе: ей не нравилось, когда мама засиживалась за компьютером. Дочь – это самое важное. Когда у женщины есть ребенок, ее жизнь уже не может быть пустой и бессмысленной. Женя услышала сигнал – закончился сеанс, пора было уходить. Сеансы в бассейне были строго лимитированы по времени, не то что в модных нынче фитнес-клубах. Зато платить можно было за каждый сеанс отдельно. Никаких тебе клубных карт на год вперед. Кто знает, что будет через год? Тут не знаешь, что будет через несколько дней. Дожить бы до конца воскресенья.

Женя выползла из бассейна, расслабленная и сонная, – прямо упала бы и уснула. Спать по ночам частенько не получалось – опять же, спасибо Ваньке, потому что если уж он и звонил, – то именно по ночам, так было легче раздобыть телефон там, в казарме. Все говорили о том, как сложно будет после того, как ребенок появится на свет. Но Женька должна была признать, что девочка умело вмешивалась в ее жизнь уже сейчас. Толкалась и ворочалась по ночам. Требовала к себе особенного подхода, имела собственные предпочтения в еде. К примеру, в последнее время Женька постоянно и в невероятных количествах лопала грейпфруты – тоже в своем роде дочкино волеизъявление. До беременности она была более чем спокойна к цитрусовым. А сейчас могла есть их килограммами – прямо вместе с горькой кожурой.

В местном супермаркете грейпфруты кончились, и пришлось тащиться в дальний – на машине. Водить становилось все сложнее. Нужно было закупить все сегодня, потому что завтра на работу. К восьми тридцати у порога, выложенного керамогранитной плиткой, ее будет встречать Малюта Скуратов, будет ждать с секундомером в руке.

Понедельник. Женина машина остановилась на парковке на несколько минут раньше, чем темно-серая «Мазда» Скуратова. Это стало своего рода игрой, в которую они оба играли, только Женя не очень хорошо представляла, к чему именно эта игра приведет, а Малюта Скуратов даже не представлял себе, что является фигурой на доске.

– Интересно, а ты могла бы полчаса вылезать из машины? – Алексей стоял рядом со своей машиной и ждал, глядя на Женю. Игра частенько начиналась прямо на парковке. Малюта Скуратов ждал, неторопливо стряхивая с бежевой куртки невидимые пылинки. Было трудно поверить, что этот приятный, хорошо одетый мужчина тридцати с небольшим лет, неженатый, улыбчивый, с красивым голосом, – такое на самом деле дерьмо.

– Я вылезаю из машины в свое свободное время, – фыркнула Женя, копаясь в сумке. – Могу хоть час вылезать, рабочее время еще не началось.

– Может быть, тебе стоит просить кого-то, чтобы тебе придали ускорение? – ухмыльнулся Скуратов, а затем, развеселившись собственной шутке еще больше, начал предлагать свою помощь. Так сказать, сервис за умеренные деньги.

– Меня полностью устраивает моя скорость движения, Алексей Леонидович, – фыркнула Женя, осторожно включая диктофон в своей сумке.

– А напрасно, – покачал головой Малюта, наблюдая, как замотанная в полупальто Женя закрывает машину. – Если бы вы, Евгения, немного увеличивали свою скорость, вы бы, возможно, не разжирели бы так. – Алексей невинными глазами смотрел на нее.

– Вы считаете, что я разжирела? – аккуратно спросила Женя.

– А ты сама на себя давно в зеркало смотрела? – сквозь зубы зло бросил Алексей. – Ты стала похожа на корову. Я, кстати, видел, как ты жрала в пятницу – на рабочем месте, между прочим.

– У нас ведь, Алексей Леонидович, нет оборудованной столовой. Вы что же, считаете, что я не должна есть?

– Тебе бы не помешало посидеть на диете. А то ты окончательно на свинью стала похожа. – Голос был по-прежнему нейтральным, но глаза метали молнии. Ненависть, как и любовь, – чувство, которое очень тяжело подавлять.

– О! – Женя вспыхнула. Даже когда такое чмо, как Алексей Леонидович, называет тебя свиньей, на это трудно не реагировать. Впрочем… самым большим феноменом происходящего было то, что Малюта, кажется, даже не понимал, что именно происходит с Женей и ее телом. Она пожала плечами, посмотрела на часы – до начала рабочего дня оставалось несколько минут. Пришлось ускорить шаг, чтобы успеть проехаться электронной картой по приемному устройству у входа в офис вовремя. Как раз накануне, в прошедшую пятницу, Женя отправила адвокату Померанцева отчет о своих приходах и уходах за последний месяц. То, что в их офисе было установлено это приспособление, сильно упрощало задачу.

– Свинья! – Скуратов не поленился прокричать Жене вслед. Уже прокатав карту, она обернулась и произнесла громко и четко.

– Вы хоть понимаете, насколько грубо оскорбляете мои чувства, Алексей Леонидович?

– Да что ты говоришь. Плевать мне на твои чувства! – Он чувствовал себя в полнейшей безопасности на улице. Просто не мог сдерживать себя.

– В моем положении просто опасно так нервничать, разве вы не понимаете? – продолжила она, проходя в коридор. Эля, секретарша их отделения, как раз прошла мимо Жени и остановилась в коридоре, чтобы раздеться.

– Знаешь, что ты можешь сделать «в твоем положении»? – не смог удержаться Алексей Леонидович. – Чтобы «не нервничать»?

– Что? – поинтересовалась Женя, скользнув взглядом по Элиной спине. – Что именно, Алексей Леонидович?

– Уволиться! – выкрикнул он. – По собственному желанию! Немедленно, сегодня. Достала ты меня уже. Чего бы тебе не написать заявление, а? И никаких бы не было нервов больше.

– Вы хотите лишить меня работы сейчас? – уточнила Женя, а Эльвира обернулась и удивленно посмотрела на Алексея. Трудно было понять, как так вышло, что за эти несколько месяцев откровенной травли он так и не понял, что имеет дело с беременной женщиной. Эля знала. Девочка из бухгалтерии знала – она оформляла бумаги, которые Скуратов в свое время подписал не глядя. Женя полагала, что маркетологи из ее отдела тоже догадываются о том, отчего она сменила обтягивающие джинсы на мешковатые платья и кардиганы. Догадывались и поэтому, если Женя проходила мимо них на крыльце, где они курили в перерывах, старались дымить в другую сторону. Но все они, все без исключения, ненавидели Малюту Скуратова. И говорить с ним о чем-то, кроме работы – этого не было в привычках у менеджеров их отделения.

– Да! Я хочу, чтобы ты уволилась. Считаю, что ты очень плохой работник. Твои отчеты просто ужасны. Я думаю, что в следующие выходные ты снова будешь дежурить. И на майские! – Голос Алексея звучал тише, и Женя не была уверена, что все запишется на диктофон в достаточном качестве, но… и того, что есть, было достаточно. Как говорится, последняя капля.

– Значит, я буду работать без выходных?! – воскликнула Женя, и, ухватившись за рукав Эли, она вдруг осела на стул. – Я не могу. Мне очень плохо.

– А плохо – так увольняйся! – обрадовался Скуратов. Еще двое сотрудников подошли и стояли в коридоре, с недоумением оглядывая начальника.

– Нет. Не должна я увольняться, – возмутилась Женя.

– Тогда иди работай! Что ты расселась? Плохо ей! – Алексей фыркнул и направился было к себе в кабинет, но Женя поднялась и тут же осела на пол, сделав это с максимальным грохотом, на который она была способна. Опрокинула стул, на котором сидела, сбросила с Элиного столика какие-то ручки и карандашницу.

– О господи! – воскликнула секретарша и бросилась к Жене. Та лежала на полу в неудобной позе и делала вид, что потеряла сознание. – Ой, что с тобой. Жень?! – Элю было немного жаль, она волновалась по-настоящему. Но сквозь прикрытые ресницы Женя видела, как Алексей Леонидович, будь он проклят, застыл в дверях своего кабинета, обернулся, увидел лежащую на полу Женю, и брови его сошлись домиком – заволновался, подлец.

– Что с ней? – спросил он, хмурясь.

– Не знаю, я не знаю. Надо «Скорую» вызвать! – пробормотала Эля, а остальные сотрудники – маркетологи из Жениного отдела – бросились за водой и телефоном.

– «Скорую»? Нет. Не надо «Скорую». Она прикидывается, – заявил Алексей, и Женя ухмыльнулась про себя. Хоть дело и обстояло так, что Малюта Скуратов был на сто процентов прав – она прикидывалась и имитировала, безо всяких сомнений, но не было такой силы на свете, которая бы помогла ему доказать это. Кто-то уже подлетел к ней и принялся обтирать лицо влажным полотенцем – приятное чувство. От всех этих нервов давление подскочило: у нее оно и без того было все время повышенным. Гипоксия плода, как говорил врач.

– Ты как? – причитала Эля. Женя только простонала. Она решила не приходить в себя, пока кто-нибудь не вызовет «Скорую помощь». Адвокат говорил, что «Скорая» в их ситуации – лучше всего. А этот понедельник – самый правильный для того, чтобы воплотить их планы в жизнь. Женя лежала на грязном полу, на сквозняке и тихонько стонала.

– Что случилось? – пробормотала она, открывая глаза.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил парень из ее отдела, уже ожидая на линии «Скорой помощи».

– Голова кружится, – прошептала Женя и закрыла глаза. О, она еще никогда в жизни не чувствовала себя так хорошо. В моральном плане.

– «Скорая»! У нас женщине на работе плохо стало, – прокричал парень, когда оператор ответил. В понедельник утром не так много вызовов, так что ждать пришлось всего ничего.

– Возраст пациентки?

– Тридцать лет. Она беременна, – добавил коллега, и в этот момент Алексей Леонидович, Малюта Скуратов, вдруг подпрыгнул на месте, дернулся всем телом и уставился на Женю, как будто она была не просто женщина на полу, а самое настоящее привидение.

– Беременна? Кто? Ты? – кричал он, но Жене было, как говорится, по барабану. Она была в обмороке. Просьба не беспокоить.

– Тридцать вторая неделя, – сказала Эля парню, который разговаривал с врачом, и положила под голову свернутое пальто. – Надо ее перенести.

– Беременна? – Алексей побледнел. – Нет, это невозможно. Я бы знал.

– А вы разве не знаете? – искренне удивилась Эля.

– Меня никто не уведомлял, – пробормотал Алексей, озираясь по сторонам. Если бы это не шло вразрез с рекомендациями адвоката, Женя бы сейчас встала и расхохоталась ему в лицо. Впрочем, как вышло, было даже лучше. «Скорая» приехала через пятнадцать минут – пробок в Строгине практически не было. Давление у Жени оказалось лучше не бывает, высоченное. Одышка, головокружение – даже не сомневайтесь.

– Она ничего мне не говорила, – пытался защищаться Алексей, когда Эля рассказала врачам, из-за чего у Жени случился приступ.

– Вы требовали у беременной женщины, чтобы она уволилась? – спокойно переспросил доктор.

– Нет! – замотал головой Алексей.

– Я вас уведомила о своей беременности еще полгода назад, – прошептала Женя, впервые в жизни чувствуя неограниченную силу в собственной слабости. Как по писаному, ха! – Что вы говорите ерунду. – И на всякий случай Женя еще раз простонала, прикрыла глаза, а руки положила на уже давно округлившийся живот.

– Ничего ты не уведомляла! – взвизгнул бедняжка Малюта и побежал разбираться в бухгалтерию. Вся глубина разверзнувшейся под ним пучины открывалась ему постепенно. Пока бухгалтер удивленно доставал из сейфа бумаги, подписанные и переданные, как положено, для перерасчета, Алексей еще надеялся на что-то. Но на документах стояла его подпись, им поставленная дата, и черт его знает, как такое могло получиться. Однако кому теперь это объяснять.

– Мы ее забираем, – кивнул врач «Скорой», разглядывая Женину обменную карту. Анализы давно говорили о том, что ей не помешает отдых. Гипоксия. Усталость. Авитаминоз, ранняя весна. Все было против Алексея, и он в бессильной ярости смотрел, как торжествующая Женя на носилках покидает его офис. Одна короткая улыбка, которую она себе позволила, когда лицо начальника в последний раз мелькнуло в дверях, – и больше ничего. Легкая ухмылка, продлившаяся не дольше секунды, но которая сказала ему все.

– Все это – какой-то трюк! – пробормотал Алексей, стоя на крыльце, вымощенном керамогранитной плиткой, за которой в свое время он так опрометчиво послал Женю вместо себя. «Скорая помощь» уехала, помигивая сигнальным огоньком, а Алексей остался. Это был последний раз, когда он видел Евгению Славянову. Это был также последний раз, когда Евгения Славянова видела лично своего бывшего начальника. Она уехала в больницу, где пролежала следующие три недели на сохранении. Книги, которые она давно хотела перечитать, подборка из фильмов, давно и заранее закачанных на планшет, долгие разговоры с подругами… Единственное, о чем Женя скучала все три недели – так это по бассейну, по возможности лежать неподвижно в воде, глядя на потолок. Впрочем, она слишком устала, была измотала долгой зимой и всей этой историей, чтобы о чем-то по-настоящему скучать. Она спала, ела, выполняла рекомендации врачей и ждала, что же из этого всего выйдет. Когда вернулась на работу, Алексея там уже не было.

С другой стороны, адвокат Померанцева видел Алексея еще много, много раз. И на работе, куда он приезжал несколько раз, чтобы вручить официальные уведомления, а также после, в суде. Все эти три недели адвокат Померанцева работал не покладая рук. Когда Женя впервые пришла к нему, она спросила только о том, как можно сделать так, чтобы ее не уволили. Не очень интересный случай. Прямо скажем, рядовой. Адвокат ведь существует для того, чтобы восстанавливать справедливость и защищать слабых – особенно тогда, когда из попранных прав можно высосать приличную сумму денег.

А какие деньги можно получить с одинокой беременной женщины, панически боящейся увольнения? Практически никаких. Даже за консультацию деньги брать неудобно. Но по мере того как Женя рассказала всю свою историю, начиная с керамогранитной плитки, лицо адвоката светлело и легкая, добрая улыбка растягивала его тонкие губы. Через некоторое время он понял, что дело Славяновой – это не просто рядовой случай дискриминации на рабочем месте. Когда дело только начиналось, адвокат был вполне позитивен – он был уверен, что помимо увольнения начальника и восстановления Жени во всех правах ему удастся добиться даже компенсации за перенесенные страдания. Однако со временем, вникнув в суть вещей, он изменил свое мнение.

Систематическое нанесение моральных и физических травм, принуждение к увольнению, нанесение вреда здоровью как самой сотрудницы, так и ее будущего ребенка. Оскорбления, в том числе публичные. Нарушения Трудового кодекса, незаконное увеличение продолжительности рабочего дня, наложение незаконных штрафов и выговоров. Принуждение к незаконным дежурствам в выходные дни. Адвокат радостно перебирал бумаги, аудиозаписи, копии выговоров и показания свидетелей с Жениной работы и потирал руки. Боже мой, это было не просто какое-то обычное дело из разряда трудовых споров. Это дело было самым настоящим Клондайком.

Женщина в черном

Олеся сидела на лавочке недалеко от входа в кинотеатр «35 ММ» и смотрела на плакаты, вывешенные в витринах. Уже начался фестиваль европейского авторского кино, и каждый фильм был заявлен как уникальный. История мертвого кота, рассказанная им самим. Жизнь заброшенной австралийской деревни. Откровенное эротическое видео, сильно переступавшее местами черту между эротикой и порнографией – но кто будет мелочиться, когда речь идет о фестивальном кино. Конец света, снятый в рамках одной отдельно взятой картины. Олеся знала, что через несколько месяцев в «35 ММ» пройдет и их премьера. Возможно, в сентябре.

Финальное название фильма – «Выше крыши» – ни о чем особенно не говорило. Фильм получился… неплохим. Олеся не могла определиться даже в том, нравится ей или нет ее работа. Было сложно смотреть на саму себя, сразу хотелось все переделать, переснять, сыграть по-другому. Некоторые эпизоды казались буквально вульгарными и смешными до нелепости в этой предположительно драме. Но она уговаривала себя не спешить с выводами.

Олеся хотела бы посмотреть на их рекламные плакаты. Европейцы умели делать плакаты, и она надеялась, что Шебякин не станет экономить на дизайне. Впрочем, надежд на это было мало. Деньги Министерства культуры уже исчезли. Кое-кто из низшего персонала – грузчики, чернорабочие – до сих пор недополучили деньги по контрактам. Олеся знала, что Анна получила все. Знала и о том, что деньги эти Анне не понадобились: Матгемейн сотворил какое-то чудо, и теперь каждую пятницу все собирались в гостиной Анны и рассматривали карту мира, где по голубым водам разных океанов были вставлены маленькие цветные булавки – флажки. Места, куда вся семья Анны собиралась отправиться. Все шло к тому, что они обойдут полмира. Баба Ниндзя возмущалась, что ей на старости лет придется переживать качку, но сама втайне купила толстую книгу об Ирландии – готовилась.

Олеся вытянулась на лавочке. Ей показалось, что она видит знакомые черты, но из дверей кинотеатра «35 ММ» вышла пара подростков с потрепанными рюкзаками за плечами. Чертовы стекла искажали картинку. Не они. Олеся откинулась обратно и снова заскользила по плакатам взглядом. Ее роль в фильме подошла к концу. Озвучка фильма шла к завершению, но Олесины куски уже были озвучены полностью. Она многократно просмотрела все свои части фильма, пыталась понять, какое впечатление ее фильм может произвести на зрителя. Сидела в маленьком кинотеатре при студии звукозаписи и перематывала все это, пока у нее не начинала кружиться голова.

Но и этот этап миновал, оставив после себя болезненную пустоту, почти вакуум. Как можно жить чем-то почти целый год, думать об этом, мечтать, голодать ради этого, а потом вот так запросто выбросить из головы? Невозможно! Олеся иногда по ночам просыпалась оттого, что какие-то строки ее монологов всплывали во снах и будили ее. Как она могла подумать, что одна главная роль может изменить всю жизнь! Стоя перед камерой, Олеся испытывала какое-то странное, необъяснимое и не поддающееся контролю чувство, подобное наркотику, попробовав который, получаешь удовольствие, но вскоре начинаешь ощущать ужасные мучения. Ее наркотик нельзя было получить, продав телевизор или драгоценности. Именно поэтому она сидела здесь, на этой лавочке около кинотеатра, и ждала.

Когда Олеся только вернулась со съемок, то вошла в дом, полная намерений немедленно выставить Померанцева вон. Исследователь человеческих душ, черт его подери. Она сможет прожить без него. Что он знает о ней, чертов «Камео», что вообще о себе возомнил. Но он сидел там, в гостиной, в кресле, и читал журнал. Увидел Олесю на пороге и улыбнулся своей хищной улыбкой – еще более бледный после невыносимо долгих холодов.

– Ага, а вот и ты! Я уже собирался завести себе кого-нибудь, уж очень скучно мне тут по вечерам.

– Что, Лера больше не соглашается тебя развлекать? – Олеся сказала это, но Максим принял это за эхо бесконечной ревности и не обратил большого внимания. Он подошел к ней и был так ощутимо, так явственно рад ее видеть, что Олеся не знала, что сказать. В образовавшейся пустоте Максим оказался единственным ее реальным «якорем», не дающим свалиться в пропасть отчаяния. Он будил ее по ночам, если она принималась читать монологи. Он кормил по утрам. Он любил, и его требовательное тело наполняло Олесину душу смыслом больше, чем репетиции в старом любительском театре, чем кастинги и звонки каких-то незнакомых людей из агентств.

– Ты стала больше похожа на женщину, – шептал он, проводя ладонью по Олесиной спине и ниже, по округлившимся ягодицам. – Интересно, а если тебе предложат сыграть алкоголичку, ты начнешь на самом деле пить? Чтобы добиться наибольшей достоверности?

– Почему бы и нет. Я все равно рано или поздно начну пить от ревности. Как твоя книга, кстати? – Это был максимум, на который Олеся решилась. Максим посмотрел на нее с подозрением, которое через минуту погасло в его глазах. Нет-нет, если бы она прочитала, не была бы столь спокойной. Кричала, швырялась бы тарелками и рыдала. Он выставил на общее обозрение всю подноготную, описал личность, описал каждую родинку на ее теле и то, как она кричит, когда он овладевает ею. Он жил с нею и списывал образ, как, если вдуматься, поступало множество художников. Что в этом такого, в самом деле? Он нарисовал ее, только не с помощью красок, а с помощью слов. И все же…

– Книга… Отлично. Кажется, фрагменты печатали в каком-то журнале. Кстати, мне предложили пост главного редактора раздела культуры. Как думаешь, стоит согласиться?

– Ого, ты что, реально интересуешься моим мнением? – усмехнулась Олеся.

– Я интересуюсь тем, чтобы ты набрала еще как минимум килограмма три обратно. А то я рискую каждый раз порезаться о твои кости. Ты гремишь костями, дорогая.

– А раньше ты обзывал меня толстой. – Олеся решила спустить все на тормозах, кроме одного. Кроме Леры. И даже не самой Леры, а того, что она предположительно сделала. Если верить, опять же, тому, что Померанцев написал в своей чертовой книге. Но сначала Олеся решила перепроверить. Все это выглядело слишком странным, слишком «за гранью». Померанцев никогда не лез в Олесины дела, предпочитая держать ярко выраженную презрительную дистанцию – мол, это фиглярство к нему не имеет никакого отношения. Ну, разве что в случаях, когда Олеся будет отдаваться кому-то в целях получения ролей. Тут уж, пожалуй, Максим имел право быть… недовольным.

Таков был расклад. Таковы условия игры. Олеся бездарна, Померанцев невыносимо талантлив. Третьего не дано. А если бы и было дано, Максим умелой рукой мастера стер бы третью часть из книги. В середине ее появлялась Она – Женщина в Черном Брючном Костюме, высокая, выше многих среднестатистических мужчин. Несмотря на это, Женщина в Черном Брючном Костюме обожала ходить в обуви на еще более абсурдном каблуке-шпильке. Они с Камео были старыми друзьями. Дружили с самой школы и помогали они друг другу тоже время от времени.

Сексуальные сцены, идеальное тело, бесконечно длинные ноги Женщины ранили Олесю в самое сердце, впрочем, ничего особенно нового она там не нашла. Все было примерно так, как и предполагала. Читая это, Олеся в какой-то момент чуть было не позвонила Шебякину. Если бы не Анна, оказавшаяся рядом в тот момент, она побежала бы и отдалась любому, только чтобы уравновесить их с Померанцевым ставки.

– Господи, как ты можешь?! – кричала на нее Анна. – Плюнь на него и уйди. Вышвырни из дома, но не спи ни с кем из-за него!

– Ты права, – кивала Олеся, невольно обратив внимание на то, как эта, в общем-то, драматическая сцена из ее персональной жизни похожа на одну из тех, которые она совсем недавно разыгрывала под камеру. Анна была права, и, добравшись до Максима, Олеся успокоилась. Все это было заранее обречено на неудачу: она была сумасшедшей, а он – негодяем. И так это будет продолжаться, пока что-нибудь не разлучит их. Женщина в Черном Брючном Костюме, даже если бы и хотела разлучить их, не смогла бы этого сделать, это было ясно из книги. Это было ясно уже потому, что она была часть этой книги и даже на ее страницах герой лежал в постели и разговаривал о своей Актрисе. И о том, как мечтает он всадить нож в спину этой служительнице Мельпомены, как хочет он заключить ее босую, беременную на кухне.

– И она соглашается ему помочь! – восклицала Олеся, сидя на нижней полке их с Анной СВ. – Я должна проверить. Должна знать наверняка. Я помню одну такую – на высоченных шпильках.

– Что, если он все это просто придумал? – хмурилась Анна.

– Да что ты? До сих пор не вижу я что-то никакого особенного полета фантазии у этого засранца. Невысокая, полноватая, черноволосая – такая, каких могут быть тысячи, за исключением родинки около третьего ребра? А?

– Хороший слог, – пожала плечами Анна. – Только таких, как ты, больше нет. И он тоже понимает это, только не хочет признавать. Поэтому от тебя никогда не уйдет.

– Меня больше интересует Женщина в Черном! – Олеся вернулась в Москву, где потратила кучу сил и все свое предположительно имеющееся в наличии обаяние, чтобы выйти на контакт с нужным человеком. Это не было задачей номер один, и Олеся не то чтобы сразу побежала делать это, но…

Так или иначе, через какое-то время она оказалась в том же здании, только в другой его части. Напротив нее сидел мужчина в бежевых брюках и льняной футболке. Один из тех, кто сидел за длинным, заваленным бумагами и проводами столом в тот день на прослушивании. «Тайная вечеря», медиавариант. Если Олеся помнила правильно, он сидел по левую руку от режиссера, в паре стульев от центральной фигуры – продюсера. Кажется, его звали Захар.

Оказалось, что он был из тех, кто был на ее стороне тогда. По крайней мере, теперь заверял в этом Олесю, а также предлагал коньяк. От Захара она узнала, что и продюсер тоже был тогда впечатлен ее сумасшедшим эмо-образом. Впрочем, она тоже помнила это – его горящие глаза, вопросы о том, кто делал костюм, намеки на третье прослушивание.

Но теперь все это было уже прошлым, за исключением одной маленькой детали – Женщины в Черном Брючном Костюме около стены. Женщины на высоченных шпильках. Именно она интересовала Олесю.

– Ее зовут Лера. Это она «убила» мою кандидатуру? – спросила Олеся, описав Женщину в Черном, заставив Захара испытать дискомфорт и пожалеть, что он согласился на встречу.

– Лера? Не знаю. Может, это и не так. Кто может сказать наверняка? – пожал плечами он и отвел взгляд.

– Ты можешь знать наверняка, Захар! – нежно произнесла Олеся. – Это очень, очень важно для меня. Я обещаю – никаких сцен, обвинений.

– Без истерик? – глянул исподлобья Захар. Ох, не верил он этим актрисам. Они же за роль убить готовы!

– Ничего уже все равно не поменяешь. Зачем истерики! – хмыкнула она.

– Так что изменится, даже если все было именно так? Ее муж – у него есть акции нашего холдинга. Он – один из собственников. А она – его жена, – вздохнул Захар. Киношники – жуткие сплетники. В принципе, если Олеся устроит сцену, истерику, бурю в стакане воды, так будет даже лучше. Будет о чем поговорить завтра. Он кивнул и развел руками. – Да, моя дорогая. Она «убила» твою кандидатуру.

– Жена собственника? Ага! – удовлетворенно кивнула Олеся. – Я должна была сразу это понять, что она – чья-то жена. Будь свободна – разве бы Померанцев гулял сам по себе?!

– Что? – вытаращился Захар.

– Ничего. Скажи, а что она делала здесь в тот день? Разве женам собственников продюсерских центров положено быть на каких-то жалких кинопробах? – спросила Олеся.

– Она вообще-то художник. Иногда появляется тут, делает фотосессии. Но редко. В тот день…

– Пришла посмотреть на меня?

– Да, – притворно сожалел Захар. Олеся помолчала, глядя в потолок.

– Посмотрела? И чего сказала?

– Ничего.

– Совсем ничего?

– Ничего. Просто… она потом подошла к продюсеру и сказала, что персонально желание собственника – чтобы тебя не было в этом сериале.

– Интересно почему? – протянула Олеся. – То есть интересно, как она это объяснила. Или она никак этого не объясняла? Просто пришла и скомандовала выкинуть меня из сериала?

– Нет-нет, не так. Она сказала, что «советует» тебя не брать. Как друг.

– Чей друг?

– Явно не твой. Она сказала нашему генеральному продюсеру, что ты – бывшая любовница другого собственника нашего центра и жена этого собственника тебя ненавидит. Кажется, что-то в этом духе.

– У, какая я популярная среди собственников. Надо же! Ну, что ж, спасибо тебе, Захар! – торжественно произнесла Олеся и встала.

– Спасибо в карман не положишь, – хмыкнул он, хотя было ясно, что ничего особенного за эту информацию не хочет. Разве что…

– А хочешь, Захар, чтобы я всем сказала, что мы переспали? – предложила вдруг Олеся.

– Гхм, – опешил тот. – Отчего бы нам тогда, в самом деле, не переспать? Для правдоподобия.

– За такую информацию могу только соврать об этом. Вот если ты мне добудешь главную роль… – Олеся важно кивнула головой, поднесла свою рюмку к его стопке, стукнула – звон вышел каким-то смазанным, совсем не звучным. Выпила, охнула, чмокнула Захара в губы, отчего тот только еще больше нахмурился, – и вышла из комнаты.

Неделю спустя она сидела на лавочке около входа в кинотеатр «35 ММ» и ждала, когда Лера Дорофеева и Максим Померанцев выйдут из дверей после просмотра одного из множества уникальных фильмов, входящих в программу фестиваля европейского кино. Она могла бы «поймать» их и до премьеры – видела их, когда они только входили в двери вместе с пестрой толпой людей, живо интересующихся авторским европейским кино.

Все эти люди – в основном молодые, одетые кто по последней моде, кто, напротив, небрежно и даже неряшливо – всех их объединяло общее убеждение в собственной неповторимости, оригинальности и хорошем вкусе. Олеся недавно наткнулась в Интернете на портал, где регистрировались пользователи, считающие себя в своем роде уникальными, отличающимися от «тупого» большинства. У портала был высокий рейтинг: уникальными и совершенно особенными людьми считали себя несколько миллионов человек.

Несколько миллионов неповторимых, убежденных в том, что хоть в чем-то они превосходят миллиарды «таких, как все». Это было смешно. Люди, топтавшиеся около кинотеатра, словно сошли со страниц этого портала. Померанцев и Лера – на этот раз в бежевом брючном костюме, но на все тех же бесконечных шпильках, смотрелись тут как в своей тарелке. Из-за шпилек она была выше Померанцева на полголовы.

– Клоун на ходулях, – злорадно обозвала ее про себя Олеся, чтобы смириться с тем фактом, что они с Померанцевым невероятно хороши – два красивых человека в дорогой одежде, которую умеют носить так, словно вовсе не замечают того, как она им идет. Олеся знала, что они выбрали какой-то португальский фильм, что его покажут на языке оригинала с титрами, что, кажется, этот фильм получил уже какую-то награду в Каннах. Также знала, что общего времени фильм занимает около двух с половиной часов – все это время она просидела на скамейке, ни о чем особенно не думая. К тому времени как Померанцев и Лера появились в дверях, ее сердце уже столько раз стукало и падало вниз, что в этот раз дало сбой – и просто отметило факт появления. Первую Олеся заметила Леру – бежевая линия за стеклянными дверями, длинный штрих, а не человек. Померанцев вышел из здания, держа какую-то рекламную брошюру в руках. Разочарованное, как и всегда, лицо. Он что-то сказал Лере, но та уже заметила Олесю. Их взгляды встретились, впервые в жизни они стояли друг перед другом, не разделенные ничьими разговорами и мнениями. Померанцев замолчал и огляделся, пытаясь понять, что не так, но Олеся не смотрела на него. Только на Леру.

– Привет тебе, Камео! – бросила она наконец.

– Что ты тут делаешь? – сквозь зубы процедил Максим. Олеся про себя подумала, что не исключен вариант, что он сейчас подойдет и ударит, снова даст пощечину или придумает что-то еще более отвратительное.

– Лера, я полагаю? – приветливо спросила Олеся. Она не стала ничего отвечать, только слегка склонила голову, подтверждая сказанное.

– Ты что, следила за мной? Ты что, читала книгу? – Максим побледнел, не зная, как именно вести себя в сложившейся ситуации.

– Ты должна мне роль, – тихо, но очень серьезно пробормотала Олеся.

– Роль? – удивленно переспросила Лера. Она оказалась обладательницей красивого, бархатного контральто. – Я думала, ты пришла из-за него?

– Знаешь, я никогда не верила в наш с ним брак, – усмехнулась Олеся. – Но роль… Ты должна мне ее вернуть.

– Именно эту? – уточнила Лера, пока Максим изумленно переводил взгляд с одной своей женщины на другую.

– Нет, не эту. Любую главную роль. Идет? – Девушка молчала. Олеся пожала плечами, повернулась и пошла в сторону Садового кольца. Через несколько секунд она была остановлена легким прикосновением руки к плечу. Олеся обернулась и увидела Леру, грациозно протянувшую к ней руку.

– Постой! – Она улыбнулась и с интересом вгляделась в Олесино лицо. – Я только хотела сказать… Это он попросил меня тогда… Максим попросил меня убрать тебя из сериала. Я сделала это для него, не могу отказать старому другу. – Лера помолчала, а затем добавила: – Никогда не считала тебя бездарной.

– Я ведь не спрашивала, зачем ты это сделала, верно? – пожала плечами Олеся. – Но приятно это слышать, хотя никогда не делала ставку на свой талант. Можешь спросить у него, он знает, чем я беру… обычно. – Олеся кивнула в сторону Максима Померанцева. Лера сначала не поняла, о чем именно та говорит, а затем закинула голову и расхохоталась в голос. Отсмеявшись, покачала головой:

– А ты та еще штучка!

– Штучка-дрючка, – пробормотала Олеся. Лера кивнула и вернулась как ни в чем не бывало к Максиму. Тот проводил Олесю задумчивым взглядом, но подал руку Лере и скрылся с нею за углом, где они оставили машину.

Вечером того дня Олеся висела на телефоне, объясняя Анне, что теперь-то уж ничто не может оставаться прежним. Теперь-то уж что-то будет: или ядерный взрыв, или ядерная зима. Одно из двух. Или что-то третье. Максим ее убьет. Выставит голой на улицу. Никогда больше не вернется к ней. Заставит съесть книгу – лист за листом и особенно проследит за тем, как Олеся «усвоит» обложку.

– Жаль, что у книги твердая обложка. С мягкой было бы проще!

– Ты преувеличиваешь, – смеялась Анна, потому что все это подруга говорила тоже с каким-то непонятным и необъяснимым весельем. Но ничего не произошло, вернее, ничего из того, что предполагала Олеся. Максим вернулся около полуночи с бутылкой дорогого бренди в руках. Он молча разлил бренди по бокалам, добавил лед – как и откуда он взялся в Олесином холодильнике, она вообще не знала. Никогда его там не морозила, но факт – он там был. Видимо, пока ее не было, Максим привык заниматься такими вещами сам.

– Твое здоровье! – пробормотал Померанцев.

– Решил споить меня? – поинтересовалась Олеся.

– Если у тебя будет много ролей, ты сама сопьешься, и очень быстро. Не знаю, почему ты этого так хочешь.

– Сотня фальшивых лиц, за одним из которых со временем потеряется собственное, свое, – процитировала Олеся задумчиво его же, Максима, книгу. Он протянул бокал, и она приняла его. – Может быть, ты прав.

– Я люблю тебя… – пробормотал он грустно, и они отпили по маленькому глотку. Больше не было сказано ни слова – ни о ее появлении около кинотеатра, ни о разговоре с Лерой. Он молча раздел ее и занялся с ней любовью, наслаждаясь каждым стоном и каждой улыбкой. Она отдавалась ему, не открывая глаз, он же, напротив, смотрел на нее с жадностью человека, знающего о том, как все в этом мире временно и зыбко.

Буквально на следующее утро Олесе позвонили и пригласили на прослушивание для нового сериала. Второй канал, мелодрама. Что-то про женщину из деревни, приезжающую в большой город, чтобы заработать на лечение то ли матери, то ли своего ребенка. В общем, какая-то очередная муть, одна из сотни бесконечных слезливых историй, которые пользуются такой популярностью, занимая прайм-тайм. Олеся согласилась приехать еще до того, как дослушала все до конца. И по счастливой улыбке можно было понять, что она любит больше всего на свете. Она повернулась к нему, но Максим сделал вид, что спит. Когда же Олеся вышла из комнаты, он подскочил, подошел к окну и долго смотрел на покрывающиеся свежей зеленью деревья. На губах вдруг заиграла улыбка, он обернулся в сторону двери так, словно собирался сделать что-то неприличное, а затем…

Максим подошел к своему компьютеру, включил его, открыл новый файл и некоторое время смотрел на то, как курсор равномерно мерцает, появляясь и исчезая на одном и том же на месте в ожидании первого слова.

Эпилог

Роды начались, когда Нонна растапливала мангал, раздувая влажные, отлежавшиеся на улице угли всей мощью своей широкой груди. Они не должны были начаться в эти выходные: до времени родов еще оставалось около трех недель, и доктор заверил, что никаких признаков предродовой деятельности он не видит. Тоже мне, профессионал. Ждет Женю на очередной осмотр через неделю. Просит не забыть с собой обменную карту – так, на всякий случай.

Так и получилось, что Женя положила обменную карту в сумку с тапочками, халатом и любимым шампунем. Сама же уехала с Нонной на дачу – кушать куриное филе на гриле, которое, как заверяла подруга, не может принести ничего, кроме пользы.

– У меня оплачен дорогой роддом, – буквально рыдала Женя, чувствуя, как волна очередной схватки простреливает все тело насквозь.

– Господи, как ты могла карту-то не взять? У тебя вообще хоть какие-то документы есть? – причитала Нонна, перепрыгивая через вскопанные грядки с рассадой.

– Ничего я не взяла, – выла Женя, параллельно посылая панические сообщения на Ванькин скайп. Шансов, что он их вовремя прочтет, не было: обычно он добирался до Интернета только ночью, и то далеко не каждой.

– Дура ты!

– Я рожаю! Ты не должна называть меня дурой, – обижалась Женя. – Ты должна вскипятить воду и набрать чистых полотенец. Я буду рожать тут, в полях!

– Ну уж нет! – застыла на месте Нонна. – Только через мой труп.

– Твой труп? – возмущенно кричала Женя. – Ну, вот скажи мне, Нонка, при чем тут твой труп?

А дальше, как в хорошем боевике, была погоня. Ни один боевик без нее не обходится. Женя лежала на заднем сиденье и стонала, а Нонна, бледная и с вытаращенными глазами, гнала на совершенно неприемлемой скорости в сторону Первопрестольной, где у Жени был оплачен этот чертов дорогой роддом.

Нонна не любила детей. Главным образом из-за того, что каждый божий день, за исключением выходных и летних каникул, работала с ними. Она хорошо относилась только к детям Анны, но они-то ведь свои, не чужие. Нонна была уверена, что и Женину дочку примет как родную. Но не в своей же машине, не на заднем же сиденье «Жигулей», в самом деле? И то, что та орала как резаная, никак не добавляло бодрости и оптимизма, а только заставляло еще сильнее жать на педаль газа. Только бы успеть! Только бы не опоздать!

Никуда они не опоздали. Женя добралась до своего оплаченного за счет фирмы дорогого роддома, и врач осмотрел ее, а Нонна смоталась к ней домой и привезла эту магическую обменную карту. Уже после всего этого, когда Женя, так сказать, выдохнула и сказала – ладно, хорошо, теперь я готова, давайте уже рожать – после этого конкретного момента прошло еще десять часов, прежде чем Женина дочь на самом деле появилась на свет. Роды в большинстве случаев процесс небыстрый. Первые обычно длятся около десяти часов. В Женином случае – четырнадцать, если считать в сумме с тем временем, пока они раздували мангал и в панике бегали по грядкам.

Нонна осталась в роддоме. Вообще-то этого было не положено, но больница была дорогой и соответственно лояльной к своим постояльцам. Женя рожала в отдельной палате с кондиционером, двумя картинами на стенах и кнопкой для вызова медсестры. Она могла себе это позволить: сумма компенсации была окончательно согласована, и адвокат настоял, чтобы расходы по ее родам компания полностью взяла на себя.

– Ты не уйдешь? – смотрела Женя на Нонну, а паника плескалась в глазах. После этих часов безумной гонки по разбитым весной и половодьем дорогам Женя буквально вцепилась в Нонну, как в какой-то амулет.

– Конечно же, я побуду с тобой, – заверила ее та, удивляясь про себя, что никто из персонала так и не выгнал из помещения. Ведь она нестерильна. И вообще. Напугана до смерти, никогда не была в таком положении, и, глядя на то, как кричит и матерится Женя, Нонна может теперь никогда не решиться на собственных детей. Беспредел.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила Женя, когда очередная схватка прошла.

– Сказку? – усмехнулась Нонна. В последующие часы она рассказала все сказки, которые только знала. А также стихи и песни. Разве что не сплясала. Потом Женя перестала реагировать на слова, стала говорить, что скоро умрет, что все идет не так и что ненавидит Ваньку за все то зло, что он ей причинил.

– Доктор, что с ней? – прошептала Нонна, бледная и перепуганная до смерти. Доктор весело оглядел происходящее.

– Раскрытие почти полное. Скоро будем рожать!

– Рожать? А сейчас мы что делаем? – выдохнула с ужасом Евгения. – Я не могу больше этого вынести! Я умираю.

– Ничего подобного, – улыбнулся доктор. – Все идет по плану.

– Я ненавижу мужчин! – закричала Женя, а доктор и Нонна только переглянулись. Доктор пожал плечами.

– Знаете, сколько раз я это слышал? Сотню? Практически каждый день. А знаете, что говорят милые дамы на следующий день после родов?

– Спасибо? – предположила Нонна.

– О нет! – рассмеялся доктор, измеряя Жене давление. – Это они говорят не раньше, чем на третий день. Первый день после родов – это день «Больше никогда».

– Больше никогда? – удивилась Нонна. – Больше никогда что?

– Никогда ни с кем ни при каких обстоятельствах! – прошипела Женя сквозь зубы. – Ни за какие коврижки!

– Вот! – кивнул доктор в сторону Евгении. Именно это «Больше никогда».

– А второй день? – полюбопытствовала Нонна, но ответа она не получила. Доктор еще раз глянул туда, куда та старательно пыталась не смотреть, и велел переводить пациентку в родильный блок. Женя уехала, и Нонна осталась одна. Потная, перепуганная до чертиков, оставшаяся без шашлыка. Через еще час разрешили навестить Женю с дочкой в их новой и тоже дорогой палате с телевизором, холодильником и занавесками на окне. Спасибо родной фирме и уволенному со скандалом Алексею. Она знала, что его место теперь заняла Карина. Женщина-начальница? Что ж, поглядим, поглядим.

– Ну, как ты тут? – спросила Нонна, тихонько заходя в палату.

– Мы тут вдвоем! – с восторгом прошептала Женя, и тут Нонна заметила маленький розовый конверт, прикрытый одеялом.

– Это… это…

– Это моя дочь! – с гордостью выдохнула Женя. В этот момент смартфон Евгении разразился булькающим сигналом скайпа. Ванька, взлохмаченный и заспанный, перепуганный и искажаемый не самым лучшим Интернетом, появился на экране.

– Поздравляю! – фыркнула Нонна. – Ты стал отцом, Ванюшка. Но весь процесс почему-то достался мне.

– Женечка! Женечка! Покажи! – кричал Ванька, игнорируя Нонну. Как всегда.

– Дулю ему покажи, – проворчала она и плюхнулась в кресло. Уж что-что, а ворковать они теперь будут долго, это она знала. Можно и поспать.

Девочку назвали Ладой. Имя предложил Ванька, у которого, надо признать, было достаточно времени подумать. Всей ротой думали, так он сказал. Имя понравилось Жене, и за него проголосовали все остальные. Даже Анна, которая голосовала заочно, ибо находилась в момент родов уже в Санкт-Петербурге – готовилась к отплытию.

– А почему не Ефросинья, – хмыкнула, правда, Нонна.

– Фрося? У меня у знакомых в деревне под Владимиром так поросенка звали, – фыркнула Олеся, выкладывая йогурты в холодильник Жениной палаты.

– Что за мода эта на славянские имена? Лада Ивановна?

– Мне нравится, – обиделась Женя. – Ладушка.

– Мне тоже нравится, – согласилась в конечном итоге Нонна. – Лада. Добро пожаловать в наш мир!

В общем, с именем проблем не возникло. Правда, осенью, когда Ванька вернулся из армии и поселился у Жени, то вдруг придумал звать дочку вместо Лады Оладьей, чем, естественно, невыразимо бесил. Возможно, именно ради этого он и старался, пытаясь наверстать все, что было упущено за прошедший год.

– Ты ее еще блином назови, – шипела на него Женька, перекладывая Ладку ему на руки. Пятница. Вечер. После целой недели баталий с далеко не самой спокойной девочкой на свете Женя была готова залезть на потолок – или убежать к Анне играть в преферанс. Слава богу, Анна хоть приплыла обратно на родину, загорелая и посвежевшая. И теперь все должно пойти по старому, по привычному кругу. Старые подруги снова все вместе. По-старому ли?

Анна, ее дети, муж и ее теперь уже полностью оплаченный дом окнами на Строгинский затон – все шло по-старому, включая пятницы, но потом Матгемейн затеял зачем-то ремонт. Казалось бы, ремонт, чего тут такого? Переклеит обои, перекрасит потолки, полы заменит. Молодец? Ан нет. Анна при виде ремонта побледнела, а потом побежала к Нонне в панике – выяснилось, что Матгемейн хочет, чтобы у них с Анной тоже родился ребенок.

– Он хочет ребенка! – кричала Анна, бегая по Нонниной малюсенькой кухне, фактически бегая по потолку. – Хочет ребенка. Чтобы я родила его! Я! У меня будет еще один ребенок! Четвертый!

– Ну, он молодой парень, что же в этом странного?

– Ребенок! Рыженький! О господи, а может быть, потом и пятый, – по тону, которым Анна это произнесла, было сложно понять, она радуется или паникует.

– Ну, ничего, ничего. Справитесь. Привезешь себе в помощь еще одну свекровь, ирландскую!

– Издеваешься? – воскликнула Анна.

– Ну, успокойся. Долги вы все отдали. Деньги у него есть, – перечисляла Нонна, а затем посмотрела на Анну с подозрением. – Ведь есть же?

– Я просто нервничаю! Все только-только наладилось, я боюсь перемен.

– Он что, хочет ребенка прямо сейчас?

– Нет, не сейчас, – чуть выдохнула Анна. – Но он его хочет! Завтра. Следующей весной. В любой момент! Хочет дом купить за городом. Господи, я не знаю, как все это перенести. Столько планов. – Анна пила чай и взахлеб делилась с Нонной страхами, которые кому понять, как не ей – той самой подруге, что стояла рядом, когда хоронили Володю, когда Анна осталась одна с детьми и казалось, что жизнь кончена и никогда уже не начнется вновь.

Ванька снова частенько появляется в Аннином доме, но Полина Дмитриевна больше не прячет от него продукты, хотя и ворчит, что год в армии – это слишком мало, чтобы сделать мужчину из такого балбеса, как Аннин брат. Ванька появляется с Ладушкой в коляске, и хотя вроде как баба Ниндзя тут ни при чем – не ее же внучка, но сидеть с Ладой она все же соглашается – периодически. Машенька ей помогает. Маше девять лет, и, кажется, она считает, что Лада – это такая суперприкольная версия живой куклы, в которую можно играть. Она раскладывает платья и носочки и разговаривает с девочкой вслух.

Жене же, напротив, совершенно все равно, в какое платьице Лада одета и одинаковые ли у нее носочки. С красными от недосыпа глазами, мечтающая о том дне, когда сможет снова выйти на работу, Женя всегда рада сбагрить Ладу кому-то хоть на пару часов.

– Ты же так хотела никогда больше не оставаться в одиночестве! – иронизировала Нонна, теперь уже не просто подруга, а крестная мать Ладушки.

– Одиночество? О, я тебя умоляю. У меня в ушах звенит от ее криков. «В обеих, между прочим, ухах», как у домомучительницы из Карлсона. Голосом Ладка явно пошла в Ваньку! – мотала головой Женя.

– Или в Аньку, – вздыхала Нонна, принимая крестницу на руки.

Да уж, поводов для вздохов хватало. Нонна и все остальные постоянно воевали с Ванькой по поводу того, как надо и как не надо воспитывать ребенка. К примеру, Нонну чуть обморок не хватил, когда она увидела, как Ванюшка делал с Ладой гимнастику для малышей.

– Ты же буквально подвешивал ее за ноги головой вниз! – Нонна сверлила его взглядом, взывая к совести.

– А Оладья хохочет, – пожимал плечами Ванька.

– Сам ты – оладья! – рычала Женька. Ванькины глаза тоже были красными от недосыпа. Он устроился работать охранником по ночам. Женя лично была просто уверена, что он таким образом выскользнул из цепких Ладкиных ручонок по крайней мере на ночное время.

– Небось дрыхнешь там, у себя на посту, – ворчала она.

– Ага, конечно! – обижался Ваня. На самом деле он мог бы на посту и поспать, но, придя из армии, Ванька вдруг с невероятным упорством взялся за учебники по программированию. Работа охранника, понимаешь, не удовлетворяла его амбиций. Ну что ж… Мечты-мечты. Лично Нонна сомневалась в том, что у Вани хватит усидчивости, чтобы чего-то достичь. В самом деле, он же – не Олеся!

Так уж получалось, что из всех них единственным человеком, который действительно хотел чего-то до умопомрачения, всегда была Олеся. Никто не знает, как она рождается, эта испепеляющая страсть, толкающая человека под локти, под колени, заставляющая делать все, что угодно, лишь бы приблизиться к желаемой цели. Но она горела как свеча, и свет от этой свечи становился все ярче с каждым днем. Ее премьера прошла без особого шума, но через полгода вдруг вернулась к ней рикошетом – неожиданно ей присудили премию за лучшую женскую роль.

Олеся к тому моменту уже почти забыла о том, как бегала голой по крыше, как почти целый год жила на одних только йогуртах. Она снималась в своих двух сериалах, была полностью в них погружена и сводила с ума Максима, репетируя перед зеркалом в коридоре. Ее стали узнавать. Это бесило мужа еще больше, а Олеся переживала из-за того, что ежедневный грим портит кожу.

Ей предлагали проекты. Она всерьез раздумывала над предложением сняться в «Последнем герое», но склонялась к тому, чтобы отказаться: тяжело это, причем и физически, и морально. И к тому же придется на время оставить другие проекты. Еще у Олеси завелся собственный агент, и на тумбочке лежало четыре непрочитанных сценария фильмов, где ее бы хотели видеть звездой или в крайнем случае в роли второго плана. Но премия – это было что-то из области фантастики.

Олеся держала ее в руках и думала о том, что ожидала чего-то более тяжелого, весомого – не эту странную пластмассовую фигурку. Стоя на сцене, Олеся буквально чувствовала горящий взгляд своего мужа, прикованный к ней. Сойдя со сцены, она не знала, что ему сказать и куда деть статуэтку. В маленькую сумочку премия не влезала.

– Я не могу в это поверить, – прошептал Померанцев на ушко своей жене. – Лучшая женская роль? Ты?

– Думаешь, я с кем-то переспала ради этого? – усмехнулась Олеся.

– У этого жюри просто ужасный вкус, – пожал плечами Померанцев. – И потом, обнаженка и трагедия – как раз то, что все они любят. Самое ужасное…

– Что? Что самое ужасное? – Олеся смотрела на своего мужа, до сих пор не понимая, что же именно удерживает их рядом друг с другом, таких бесконечно разных. Померанцев хмурился.

– Все эти люди – они знают тебя под моей фамилией. Тебе эту премию дали под моей фамилией? Почему ты не оставила себе свою? Многие актрисы так делают. Но не ты.

– Я и в страшном сне не могла представить себя знаменитой, – пожала плечами Олеся, позируя около фонового плаката мероприятия.

– Начинаю жалеть, что в свое время не взял себе псевдоним. А теперь мы появимся в хронике. Вообрази: известная актриса Олеся Померанцева и ее муж! И ведь это буду я – «и ее муж». Фантастика!

– Думаешь, мы появимся в хронике? – улыбнулась Олеся как раз в тот момент, когда Максим Померанцев, серьезный человек, не ищущий дешевой славы, вздрогнул от вспышки очередного фотоаппарата.

Журналист и Актриса, красивая пара, идеальный кадр для журнала в раздел светских новостей. Она – в длинном платье и на безумно высоком каблуке, этому приему она научилась у Леры. Он – красивый, но немного усталый, в бежевом свитере, чуть старомодном, но наилучшим образом оттеняющем его лицо. Они танцуют танго, не сводя друг с друга глаз. Выглядят такими счастливыми.

– Не надо было на мне жениться, и была бы цела фамилия, – пробормотала Олеся с улыбкой. – Кстати, Максим, ты отлично смотришься в роли «плюс один».

– Подожди, дай мне только добраться до дому, и увидишь, что я сделаю с тобой за это «плюс один», – прошептал он с угрозой, отвечая не менее чарующей улыбкой. Олеся почувствовала, как его ладонь сжала ее локоть.

– Не могу дождаться! – Она приняла бокал шампанского из рук проходящего мимо официанта и тут же выпила до дна.

– Мне нравится твоя премия. – Максим многозначительно кивнул на торчащую из Олесиной сумки статуэтку. – Думаю, ее можно использовать… в нашей личной жизни.

– О! Нравится? Держи! – Олеся протянула мужу сумочку, практически швырнула ему. Он рефлекторно подхватил сумку. – Мне нужно в туалет.

Олеся быстрым шагом вышла из зала, где танцевали под звуки духового оркестра. Длинное платье мешало, сковывало движения, да и шпильки не добавляли комфорта и скорости. Олеся прошла по коридору и свернула туда, где располагалась женская уборная. Не заходя, даже не оглянувшись на дверь туалета, она направилась дальше, по ступенькам вниз, затем направо, к тяжелым дубовым дверям у выхода.

Олеся распахнула их и жадно вдохнула теплый осенний воздух, вслушалась в какофонию звуков никогда не спящей Москвы. Она мечтала о том, чтобы эта ночь никогда не кончалась, чтобы Максим никогда не разлюбил и еще, чтобы больше никогда не наступили холода. Кажется, эта последняя фраза – строчка из какого-то сценария, но она как нельзя лучше подходила к этому вечеру. На губах у Олеси заиграла легкая шаловливая улыбка, когда она медленно пошла вниз по полупустой улице. Никто не окликнул, не остановил ее. Она просто медленно растворилась среди пока еще зеленых тополей. Затем Олеся вдруг остановилась на секунду, сбросила с ног туфли на шпильках и побежала, бесшумно перебирая босыми ногами по асфальту, туда, дальше, дальше в глубину мягкой, слегка подсвеченной фонарями ночи.

Сноски

1

Впервые эта героиня и ее подруги появляются в романе Т. Веденской «Загадай желание».

2

Технология совмещения, при которой на зеленый фон ткани впоследствии накладывается изображение или видео.

3

Любимый опричник и помощник Ивана Грозного. Имя «Малюта» сделалось в народе нарицательным названием палача и злодея.

4

Что происходит?

5

Пожалуйста, отойди. Очень горячо! (англ.)

6

Где ты была? (англ.)

7

Конечно, я счастлив! (англ.)

8

Я хочу все знать. Я могу помочь (англ.).

9

Вот черт! (англ.)

10

Хорошо, хорошо! (англ.)

11

Я все возьму (англ.).

12

Ты должна была мне сказать! (англ.)

Content

Татьяна Веденская
Впервые в жизни, или Стереотипы взрослой женщины

Часть первая Временами выше нуля

Ах, эта свадьба…

Закона ради…

Маленькая проблема с субординацией

«Выпьем, няня, где же кружка?»

Доброе утро, страна!

Цена счастья

Самый логичный выход из положения

Я не червонец, чтобы всем нравиться

Горячо – холодно

Ай-яй-яй!

Часть вторая Вероятное неизбежно…

Нежданчик

Простая математика

Фигура речи

Попробуй, объясни!

Ирландский темперамент

Дышать под водой…

Мокрого места не останется

Бремя перемен

Женщина в черном

Эпилог

Сноски