Юрий Козлов

Кайнокъ

Глава первая

Ударцева нашли на шестой день недалеко от райцентра, в полутора-двух часах неторопливой ходьбы. Он лежал на крутом склоне горы, будто притаившись за камнем, изготовившись для длительной перестрелки. В правой вытянутой руке он держал револьвер, левая, подогнутая локтем под грудь, зажимала распахнутый в оскале рот, точно ловила, перехватывала предсмертный стон. Ниже, у самой подошвы горы, там, где густо зеленели молодые побеги тальника и черемухи, пухло, пучилось, пятнисто рыжело изуродованное тело оседланной лошади. Ее-то и разглядели с высоты вороны, подняли галдеж на всю долину и привлекли внимание поисковой группы — двух девушек-милиционеров и семнадцатилетнего паренька из промкомбинатской шорной артели Яшки Липатова.

К вечеру на место происшествия прибыла большая группа: начрайотдела милиции Корней Павлович Пирогов, уполномоченный областного управления НКВД капитан Кречетов, главный врач районной больницы Бобков, уже упомянутый Яшка Липатов и девушки-милиционеры Галина Каулина и Анна Саблина, санитар райбольницы, трое рабочих, приглашенных на роль понятых.

Привязав верховых лошадей к выездному ходку и грузовой таратайке, Пирогов, Кречетов, Бобков в сопровождении понятых спустились по склону до указанного места… Теплая погода и время сильно попортили труп. Но, судя по трем «кубарям» на петличке, коричневым, известным еще с до войны крагам на ремешках и пряжках, судя по «коровьему зализу» — ото лба справа вверх — жестких прямых волос цвета свежей соломы, это был он, старший лейтенант Михаил Степанович Ударцев, начальник районного отдела НКВД, прямой и непосредственный начальник Корнея Павловича Пирогова.

Кречетов, старший по званию и более опытный, не мешкая принялся осматривать каменный склон с частыми зелеными, желтыми, красными пучками, метелками, гирляндами трав, цветов, мелколистого приземистого кустарника. Пирогов тем временем раскрыл полевую сумку, достал лист бумаги и мелкими робкими штрихами набросал план местности: гору, полоску дороги, пометил черной жирной точкой камень, за него положил «огуречик», обозначил, где у него голова, как вытянута рука с револьвером. Убедившись, что не пропустил ничего, он спрятал лист в сумку, наклонился к Ударцеву, освободил из ладони револьвер, протянул Кречетову. Тот принял его, повертел на уровне живота, дальнозорко запрокинув голову, потом осторожно поднес к носу, понюхал и быстро перевел барабан.

— Он стрелял, — сказал капитан, всматриваясь в торец патрона.

Латунным шомполом он вытолкнул из барабана гильзу, снова приблизил к носу.

— Стрелял.

— В кого? — Пирогов машинально проследил взглядом направление вытянутой руки. Там вверху стояли лошади. Чуть правее — все еще не пришедший в себя Яшка. А сбоку от него и на полшага сзади — девушки в синих милицейских гимнастерках, черных форменных беретах. Выше их по склону зеленели молодые осинки. Они шевелили листьями, будто обсуждали шепотом случай.

— В себя он стрелял, — сказал врач Бобков. — Смотрите за ухо.

Место это было студенисто черным, бугрилось, как пенный нарост.

Пирогов отвернулся, едва сдерживая тошноту. Ему еще не приходилось сталкиваться с такими трупами.

— Составляйте протокол медицинского освидетельствования. И поднимайте, — сказал Кречетов и, тяжело налегая руками на колени, медленно пошел вверх. Пирогов заторопился следом. Ошеломленный, он забыл, как еще вчера, прежде чем позвонить в управление об исчезновении Ударцева, он заподозрил вдруг, что с Михаилом приключилась беда, именно такая — крайняя, непоправимая. Других объяснений Пирогов не видел и уже не допускал. Старший лейтенант был строг, педантичен, скорее службист, нежели не знающий узды своевольник… Но это было вчера, и как не готовился Пирогов к худшему, где-то глубоко, точно уже присыпанная землицей, теплилась крошечная надежда на чудо. Чуда не произошло.

Кречетов ступил на дорогу. Не оглядываясь, обошел ходок и таратайку, Яшку обошел и перепуганных девчат. Молча остановился лицом к осинкам. Было слышно, как тяжело дышит он после подъема. Корней Павлович быстро догнал его и уже бок о бок они двинулись дальше. Дорога в этом месте делала поворот. Точно не видя его, Кречетов прошел прямо, оказался на кромке, с которой начинался головоломный скат. Далеко под ногами темнела, набирала вечерние цвета долина.

— Н-да-а, — сказал он, вглядываясь в подножие горы. — Один зевок — играй Шопена[1].

Лицо его при этом оставалось непроницаемым, а голос назидательно скрипучим, даже немного раздраженным.

— Как же так-то? — убито спросил из-за спины Пирогов.

— Что — так-то?

— Это… Все… Все вообще…

— Что — вообще?

Корней Павлович понял, что вопросы его бестолковы и не ко времени. Замолчав, он стал тоже разглядывать склон выше дороги. Кречетов постоял на кромке, сделал шаг назад.

— Измерьте ширину дороги. Здесь… И еще пару раз через десять шагов.

Пирогов торопливо вынул из сумки складной плотницкий метр, присел на корточки.

— Два метра с… Примерно двадцать сантиметров, товарищ капитан.

Кречетов, ничего не сказав на это, валко переставляя ноги, направился к лошадям. Пирогов следом отсчитал десять шагов, промерил дорогу. Получились неполные два метра.

— Какой примерно здесь радиус? — спросил капитан.

— Радиус?

— Ну да. Радиус поворота… — И сам же ответил себе: — Метров пять. От силы… На расстоянии двадцати шагов дорога полностью теряется за поворотом.

Пирогов слушал и плохо понимал его расчеты. Он все еще находился под впечатлением несчастья и не мог совладать с собой. Записав данные измерений, он опять приблизился к Кречетову.

— Товарищ капитан… Как вы думаете, что получилось тут?

— Точно не знаю. Но думаю, при такой ширине и таком радиусе лошадь не взяла на скаку поворот… У вас есть другое объяснение?

Пирогов оглядел дорогу. Пожал плечами.

— Не знаю, что подумать, — признался. — Все так неожиданно. Дорога, поворот… Может, лошадь испугалась чего? На полном скаку… И шарахнулась в сторону…

— Логично. Продолжайте, чего ж вы замолчали?

— У меня все. Это не версия… Всего лишь ощущение.

— Откуда? Откуда такое ощущение?

Пирогов снова неопределенно пожал плечами. Он был новым человеком в горах, его жизненный опыт, интуиция формировались на равнине, и многое из того, что окружало теперь, было в диковину.

— Мне трудно объяснить.

— Ощущение, которое трудно объяснить, к делу не пришьешь.

Рабочие между тем вкатили тело Ударцева на брезент, потянули волоком по склону. Кречетов понаблюдал несколько мгновений за ними, снова принялся кружить по дороге. Она оказалась густо истыканной овечьими копытцами.

— Даже если безоговорочно предположить, что лошадь Ударцева была напугана, мы не проверим этого. Недавно здесь прошла отара.

— Может, осмотреть придорожные кусты? Склон, который выше…

Кречетов через плечо скользнул взглядом по тополям, отвернулся.

— Настаиваете на своем?

— Мне не на чем… Просто в голове… сто колоколов гудит.

— Выкиньте их. Все до одного. Чтоб и дальше не мешали.

Пирогов промолчал. Легко сказать: выкинь.

— В молодости я тоже все усложнял, — продолжал Кречетов. — Да и как иначе? В молодости забот мало, а пару — хоть отбавляй. Случится беда — куда не унесет фантазия. Стыдно вспомнить… А в жизни все проще.

Поглядел на небо. Оно наливалось фиолетовым светом.

— Слов нет, жалко Михаила. Я с ним шесть лет… Начинали в управлении… Толковый был работник. Но натура… Не замечал? Натура — кремень… Упрям был. Горяч… Оглядываться не любил… Ты, конечно, прав. Лошадь могла испугаться. Рыси, сурка… Собственной тени. Какой спрос с лошади?.. Михаил не ожидал и вместе с ней под откос пошел… Упал, зашибся… День или два он ожидал помощи… — При этих словах Пирогов вздрогнул, как от тычка в спину, но Кречетов не заметил, как передернулись Корнеевы плечи, или сделал вид, что не заметил. — Не в силах терпеть боль, а, главное, поняв, что не может ожидать скорой помощи, он… решил прекратить мучения разом… Логично?

— Логично, — подумав, согласился Пирогов. Что-то настораживало и пугало его в рассуждениях капитана: толковый… кремень… упрям… горяч… На одной ноте. Не поймешь, одобряет или осуждает. — И рысь, и сурок — логично. Лошадь-то молодая была — факт. Но вот ведь… Когда мы хватились на другой день… Обзвонили все сельсоветы, колхозы, рудник… Никто не видел его. Тогда мы райцентр опросили. Человек двадцать. Тоже — никто… Вот я и думаю: неужели выстрел-то не долетел?

— Одиночный выстрел? Из револьвера? Он как хлопушка елочная. А со дна ямы и тот вверх ушел. Между селом и этим местом — вон, — капитан подбородком указал на склон горы выше дороги, — стена толщиной километров пять будет. Отсюда пушку не услышишь… И потом, твои колокола, похоже, еще что-то вызвонили?

— Не знаю, — помялся Корней Павлович. — Не могу в себя прийти.

— А ты приходи. Скоренько. И — пореже о своих переживаниях. Иначе сгоришь. В нашем деле все больно. За каждого не напереживаешься.

— Так-то оно так, — машинально согласился Пирогов. — Только… Только, если лошадь на скаку не взяла… Значит, он гнал… Торопил ее и сам торопился… А куда? Зачем такая спешка?

Кречетов насупился.

— Эти вопросы вправе задать вам я, — сказал суховато. — Вы — заместитель и должны бы знать, куда он спешил.

Корней Павлович не стал спорить. Что из того, что заместитель? Без году неделя — заместитель. Раньше не встречались близко. А Ударцев, не о покойнике будет сказано, и верно кремень был. Не горячий. Скорее молчаливый и скрытный. Не спешил он приближать Пирогова к себе. Даже откровенно держал на расстоянии… Может, приглядывался, изучал — со стороны-то видней. Или другое что-то носил на уме… Спроси теперь…

Глава вторая

В райцентр они возвратились в сумерках. Бобков с понятыми и взволнованные девушки-милиционеры пошли в отдел. Заканчивать бумажные формальности. Пирогов и Кречетов — прямиком в домик, где находился кабинет Михаила Ударцева и непосредственно подчиненных ему: оперуполномоченного, инспектора Госпожнадзора и секретаря-машинистки. До февраля 1941 года уполномоченный НКВД и отдел милиции делили один дом на выезде из села. Но потом наркомат внутренних дел размежевался на НКВД и НКГБ. Работавший в районе Ударцев убедил соворганы, что разделение штатное предусматривает изоляцию двух самостоятельных теперь ведомств, и скоро «съехал» в новое помещение на задах райисполкома, в маленький домик с опрятными надворными постройками. В июле 1941 года НКВД и НКГБ были объединены вновь в народный комиссариат внутренних дел, что прямо объяснялось необходимостью централизовать руководство по борьбе с внешними и внутренними врагами в условиях тяжелейшей войны. Отдел милиции снова подчинился Ударцеву, а начальник милиции, оставаясь на своем месте, механически сделался его первым заместителем. Михаил сунулся было в исполком, но к тому времени в районе уже разместились военные заказы, производство требовало просторных площадей, и разговор не получился…

В кабинете Ударцева пахло тем нежилым помещением, которое вызывает тоску и ожидание личных неприятностей. Пирогов щелкнул выключателем. Лампочка зажелтела вполнакала. Районный дизельный электродвижок обслуживал административный центр до двенадцати ночи, но с расширением ряда производств энергии стало не хватать.

Освоившись со слабым светом, Кречетов и Пирогов неторопливо оглядели кабинет. Все в нем было опрятно, хотя, пожалуй, слишком казенно: стол, ряд стульев вдоль стены, железный ящик-сейф. На широком столе лежала одна-разъединственная папка. Кречетов нетерпеливо заглянул в нее. Она была пуста. Пирогов перекинул несколько листков настольного календаря, удивился, зачем Ударцев держал перед собой старый — за сорок первый год — календарь, но разглядел карандашные цифры под печатными, понял, что нового Михаил не достал, его просто не было, и он подправил старый. Делал он это ежемесячно, потому что исправлен был текущий июль, а август остался нетронутым.

Записей в календаре оказалось немного. Но определить, когда они сделаны, нынче или год назад, без подготовки и анализа было сложно. К тому же Ударцев писал очень неразборчиво, сокращал слова беспощадно, до одного-двух знаков, пренебрегал точками и запятыми. Впрочем, тут же подумал Пирогов, едва ли строгий, осторожный Ударцев доверил бы календарю что-нибудь серьезное.

— Тот случай, когда порядок против нас, — сказал Кречетов, перебирая связку своих ключей, примеряя их к столу.

— Надо бы пригласить секретаршу, — сказал Пирогов. — Может, она вспомнит какие-то распоряжения.

Он слабо верил в это, ибо хватился Ударцева на второй день, говорил с секретаршей и убедился, что она не знала ничего…

Но сейчас ему было неловко от того, что они будто самоуправничают в чужом кабинете.

Кречетов спрятал ключи в карман. По телефону Пирогов вызвал дежурную райотдела милиции, попросил немедленно разыскать секретаршу Ударцева.

Ирина Петровна Долгова, неприступного, неулыбчивого вида женщина лет тридцати пяти, неприветливо выслушала Кре-четова, ответила отрицательно на все вопросы: нет, не говорил, не докладывал и так далее. Однако у нее оказались ключи от железного ящика-сейфа, от стола. Протягивая их Пирогову, она тревожно посмотрела ему в глаза, спросила чуть слышно:

— Что-то случилось, да?

Спросила одними губами. Корней Павлович ответил и того тише. Но она поняла. Что-то надломилось в ней, и она опустилась на крайний к двери стул.

— Я могу остаться? — спросила незнакомым голосом.

— Даже необходимо, чтоб вы остались.

Кречетов выдвинул ящик стола, не прикасаясь ни к чему, осмотрел содержимое: стопку чистой бумаги, стопку конвертов, металлический никелированный пенал без крышки с карандашами, двумя тонкими ученическими ручками. Одной рабочей с тупоносым пером «рондо», почерк у Ударцева имел наклон влево, вертикальные палочки букв были «жирными», а связующие — тонкими, волосяными. Вторая ручка заканчивалась пером «уточка», толстым, безнажимным. Ею обычно пользовались посетители или приглашенные, если такая нужда возникала.

Бумаги не содержали никаких записей, намекающих, куда бы мог торопиться Ударцев. В папке, найденной в верхнем правом ящике, лежала стопка писем. Кречетов бегло осмотрел каждое, отложил в сторону. Большая часть писем была без подписи, а судя по энергичным завиткам в нижней половине «з», «у», была написана одним человеком.

В среднем ящике хранилась папка с газетными вырезками Указов Президиума, Постановлений СНК и ЦК ВКП(б), несколько сообщений Совинформбюро, три статьи Эренбурга о войне, гитлеровцах и неизбежном их крахе.

В этой информации тоже не было искомого. Пролистав ее бегло, Кречетов передал папку Пирогову, неловко изогнувшись, наклонился, сбоку заглянул в глубь ящика, извлек вторую, старую, с наклейкой поверх прежней надписи на лицевой стороне. В ней, как и в предыдущей, лежали газетные вырезки, но в отличие от первых, они были короче по своему размеру, судя по крупному округлому шрифту, набирались и печатались в местных типографиях. Это были заметки с мест: о трудовой сталинской вахте, хлебном фонде Красной Армии, о сельских рационализаторах, о детских яслях в селе, о привлечении к уголовной ответственности нерасторопных руководителей колхозов, предприятий.

Кречетов безнадежно откинулся на спинку стула, точно впервые заметил секретаря.

— Почту регистрируете вы?

Ирина Петровна утвердительно кивнула.

— А такие… Без регистрации бывают?

— Н-нет… Михаил Степанович велел все письма распечатывать и… как положено…

— А дома он получал письма?

Она не ответила, опустила глаза. Корней Павлович укоризненно глянул на Кречетова: не обязана секретарша знать это, не дело намекать на деревенские слухи… Капитан выждал некоторое время, настаивать на ответе не стал.

— Тогда припомните: в день отъезда Ударцеву кто-нибудь звонил? По телефону звонил?

— Ему часто звонят. — Она говорила в настоящем времени.

— В тот… Тот день.

— Были… Местные разговоры… С соворганами… А чтоб из района, не помню.

— Я справлялся, — быстро пояснил Пирогов. — Каких-то поручений от соворганов Ударцев не получал. Его отъезд был неожиданным. Не чаяли его и в Покровке видеть, куда он направлялся.

Кречетов терпеливо выслушал. При этом лицо его оставалось бесстрастным. Казалось, он загодя знал ответы слово в слово и теперь выслушивал их, чтоб убедиться в правильности, точности своего ясновидения.

— У него раньше бывали внезапные отлучки?

— Если ненадолго. Когда он уезжал на день-два, он предупреждал.

— В какую сторону отлучался он раньше чаще всего?

Ирина Петровна прищурилась. B темных, почти черных зрачках вспыхнул сердитый огонек.

— Не знаю.

— Как часто?

— Я не считала. — В голосе ее послышались враждебные нотки, недоверие. Она была слишком предана Ударцеву, чтоб спокойно глядеть, как малознакомый, бесцеремонный капитан по-хозяйски роется в ящиках чужого стола и задаст вопросы, за которыми она угадывала скрытый дурной смысл.

— И последнее, — продолжал Кречетов, не обращая внимания на неприязнь к себе. — Вы здесь родились, живете… На вашей памяти были случаи, когда седок… по неопытности, по недосмотру — назовите как удобно это вам — падал с конем под кручу?

Она провела ладонью под носом, показалось, при этом отрицательно качнула головой. Ответила неторопливо и тихо:

— Что ж тут мудреного… Это вам любой скажет.

— А вы лично? Вы помните кого-нибудь?

Подумав немного, она снова провела рукой по лицу. Назвала фамилию, приблизительное время — начало тридцатых, — место падения. Оно не совпадало с местом падения Ударцева, даже было не в той стороне, но Кречетова интересовала лишь возможность такой нелепости. Сам факт.

— Он погиб? — спросил Пирогов осторожно.

— Да, там было очень высоко… Или перед войной… Депутат сельсовета…

— Вот даже как? — Кречетов вынул из среднего ящика стола четыре чистых листа бумаги, протянул Долговой. — Коротко напишите. Или напечатайте. В двух экземплярах… Тот и другой случай.

Она вышла в приемную. Капитан встал, открыл ключом металлический ящик-сейф, заглянул внутрь. Там лежали бланки, штемпельная подушка, печать, винтовочный патрон, бледно-желтый с блестящей, почти белой острой головкой — пулей. Кречетов машинально переставил его с места на место, но Пирогова заинтересовала необычная светлая расцветка.

«Кайнокъ» — увидел он на казенной части гильзы, и был удивлен еще больше: никогда раньше он не слышал о такой маркировке.

— Что она означает?

— Черт их упомнит! — ответил капитан. — В гражданскую войну тут этого добра было выше головы. Французские, английские, японские.

— Но это русский патрон.

— А русский, так что? В святцы его?

В нижнем отделении сейфа стояла распечатанная, начатая бутылка водки. Кречетов поднял ее против лампочки, оглядел, вернул на место. Подумал, прикрыл дверцу и лишь теперь снял фуражку, со шлепком бросил на стол. Сказал Пирогову:

— Шилом моря не нагреть… Нет здесь ничего. Ни одной зацепки. Ни намека на гейм[2]. Кстати, — встряхнулся он. — Чьи овцы истоптали дорогу?

— Вчера и сегодня с утра колхоз инвентаризацию скота проводил. Выборочное взвешивание. Потом перегнал две отары на новые пастбища.

— Вчера? А неделю тому не было ничего такого?

— Нет. Это можно подтвердить справками. Но я знаю точно, что не было.

— А в Покровке? В Кочснсве?

— За вчера не поручусь. Неделю назад — не было. Иначе в райисполкоме получили бы отчеты.

— Логично. Но тогда получается — и с этой стороны не прискребешься. Каков же вывод? Глупый случай?

— Но куда-то он все-таки спешил.

— А если к марэске[3]? Почему бы нет? Парень крепкий, видный, свободный… Последнее время он в Покровку наведывался не раз. Мне это точно известно. Представляешь, какой анекдот мы ему в биографию слепим?.. А несуразица… С кем она не случается. Тот депутат, — Кречетов кивнул на дверь, за которой слышались неровные, приглушенные щелчки пишущей машинки, — тот депутат мужик был местный, привычный к узким, вертлявым дорогам, с детства, поди, в седле могался по кручам. А однажды не рассчитал… Ударцев, насколько я информирован, не был жокеем. Да и наездник — по служебной нужде.

Пирогову вдруг показалось, что несравненно более опытный капитан и сам-то не очень верит себе. Нелепость случая тоже требовала надежных доказательств. А их не было, и Кречетов, развивая мысль о несчастном случае, очень хочет, чтобы Пирогов поверил в нее как в собственную. Но Корней все еще находился в подавленном состоянии, мысли его прыгали, как кузнечики в разные стороны, сталкивались в полете и высекали, будто искры, беспомощные, крикливые «что да почему». Не глубже. И потому, почувствовав на миг неуверенность в рассуждениях Кречетова, он тут же забыл о ней.

— Оформляй протокол осмотра местности, — закончил капитан. — Приложи схему дороги, данные промера — ширины, радиуса поворота… Приложи свидетельства. — Кивнул на дверь, за которой продолжала стучать машинка. — Неплохо бы продублировать их за другими подписями. Лучше, чтоб кто-то прибавил еще случай… Я составлю рапорт и заключение…

Глава третья

На другой день после полудня нагрянул в Ржанец заместитель начальника УНКВД подполковник Лукьяненко, выслушал Кречетова, Пирогова, полистал папку с документами расследования обстоятельств трагедии, долго, точно так и сяк складывая буквы, глядел на заключение: несчастный случай. Отложив наконец бумаги, он справился, когда похороны, и, услышав, что все к тому готово, вызвался принять участие в них.

На кладбище собрался народ. Кроме представителей соворганов, милиции, на «могилки» сошлись старики и старушки, много ребятишек — больше пацаны, но ближе к старушкам, тише и незаметней, со взрослой грустью в глазах стояли и девочки. Для большинства пришедших проводить его, Михаил был далекий малознакомый человек: многие видели его раз-другой на улице, кое-кто боялся его наглаженной формы и насупленного, вечно недовольного вида. Но если в жизни сложен и часто непостижим человек, то в смерти все мы равны, и непонятное вчера становится ясным и просит человеческого сострадания.

Взобравшись на кучу каменистой сыпучей земли, Лукьяненко сказал короткую речь, дважды подчеркнув в ней, что органы понесли большую потерю, что Михаил был очень перспективным работником и где-то в «кадрах» уже ходили бумаги на повышение его в должности… Заместитель предрика тоже говорил искренне и взволнованно. Потом шестеро рабочих подвели под гроб длинные скрученные жгутами льняные полотенца, подняли Ударцева над ямой и, покачивая, медленно стали опускать в узкий земной створ.

Пирогов потупился, чтоб не видеть этого тяжелого момента, скомандовал девчатам. Грянул… Нет, не грянул, а прокатился неровный залп. Второй… Третий… Клацнули затворы вновь, и чистый молодой голос ойкнул искренне, должно быть, от неумения обращаться с винтовкой легко.

После похорон Лукьяненко, Кречетов, Пирогов заняли кабинет Ударцева. Лукьяненко, как бы подбадривая удрученного Корнея, подтолкнул его перед собой, усадил за рабочий стол, сам сел сбоку — перекрыл путь к отступлению.

— Не будем терять дорогое военное время, — сказал, положив на угол стола фуражку. — Я привоз приказ о твоем назначении.

— Как-ком назначении?

— Временно на место Ударцева.

Пирогов вскочил, словно ища помощи, уставился на Кречетова.

— Товарищ подполковник, я совсем недавно в… органах. У меня нет опыта. Я еще с районом толком не ознакомился. С людьми.

— Приказ подписан начальником управления, — сказал Лукьяненко. — Все!

Потом они ходили втроем в исполком, райком партии. Лукьяненко представил Пирогова в новой должности. Предрик Паутов, круглолицый, внешне простоватый мужичок, долго разглядывал Корнея Павловича, точно раздумывая, чего бы с него снять немедленно, пока он не освоился, не набрал силу. Похоже, так и не найдя ничего ценного, вздохнул, спросил, не скрывая смысла вопроса:

— Значит, один в двух кабинетах? При нашей-то бедности в площади.

Секретарь райкома Непчинов высказал Лукьяненко и всему управлению в его лице соболезнование, ругал горные дороги и сами горы — дремучие, неразведанные в глубину от единственного тракта дальше его обочин, вспомнил сходную историю, бывшую лет пять или шесть назад на той же дороге, только чуть дальше… Лукьяненко, внимательно слушая, нацелил указательный палец на Пирогова — мотай на ус. Случай, рассказанный к слову, не был описан и подшит в папку с материалами об Ударцеве… Еще раз выразив сочувствие, тем самым покончив с первой частью, Непчинов неловко — грешно промолчать — поздравил Пирогова с новой должностью.

— Что касается опыта, будем помогать, — закончил доверительно. — Не стесняйтесь спрашивать. Не стыдитесь задавать вопросы.

В сумерках, проводив Лукьяненко и Кречетова в область, Корней Павлович прошел в свой новый кабинет, облокотился о стол, прикрыл глаза ладонью, чтоб кабинетная обстановка не отвлекала, задумался.

Он все еще не мог принять безоговорочно смерть Ударцева, хотя сам видел тело на склоне горы, присутствовал на похоронах. Молодое сознание протестовало против бессмыслицы случая, против того, что именуется смертью вообще.

Что случилось на том повороте? Не может быть, чтоб так просто… Не должно так быть…

Куда он все-таки торопился?

Грустно, но он, начрайотдела милиции, первый заместитель, ничего-то не знает о своем недавнем начальнике. Даже куда он отправился в тот роковой день.

А почему не знает — этого просто не объяснишь. Да и не поймешь сразу. Но факт остается фактом: за месяц с небольшим они встречались всего несколько раз. Было ощущение, что Ударцев избегает заместителя. Сначала Пирогов решил, что его начальник обыкновенный индюк. Однако в управлении да и девчата-милиционеры считали Ударцева знающим, опытным работником. «На войне его можно пускать вперед вместо миноискателя». Пирогов выслушивал, но оставался уверенным, что нюх сыщика еще не определяет остальных человеческих достоинств.

Как младший по званию и должности Пирогов старался ничем не выдавать своего недоумения. Мало ли как считает нужным начальство обращаться с тобой. Но в глубине души страдал жестоко. Часто после работы уединялся он в кабинете, чтобы обдумать, обмозговать события дня, и всякий раз мысли его неизменно обращались к недоброжелательности Ударцева и его, пироговскому, невразумительному положению. Несколько раз в такие вечера принимался он составлять рапорт на имя начальника управления с просьбой направить на фронт. «Я командир Красной Армии… Срочную службу проходил в пограничных войсках… Владею оружием. Изучал тактику… Могу командовать взводом. Могу — ротой».

Доводы его казались неотразимыми. Но утром за минуту до звонка Михаила он перечитывал выстроенные столбиком пункты «за», рвал бумагу на мелкие клочки.

Перед назначением в Ржанец Корней Павлович оставил такой рапорт в приемной начальника управления, а через час уже, разысканный, возвращенный с полдороги домой, стоял перед красным, свирепым полковником.

— Полезным Родине хотите быть? — загремел он, едва Пирогов переступил порог кабинета и представился. Загремел, цитируя почти дословно основной довод, изложенный в рапорте. — Гражданская совесть заела? Отечество сражается, а лейтенант…

— Он заглянул в рапорт. — А лейтенант Пирогов да полковник Рязанцев со свитой майоров, капитанов, сержантов по тылам штаны протирают!.. Отвечайте, так? Так надо вас понимать?

— Я не хотел, товарищ…

— Здесь написано: полезным Родине!.. Так вот, чтобы впредь вам не казалось, что вы бездельничаете, мы найдем для вас участок самостоятельной работы. Идите!

Конечно, не ради каламбура направили Пирогова в Ржанец. Большому раскиданному в горах району срочно требовался энергичный начальник милиции. Взамен внезапно ушедшего по болезни. В «кадрах» уже давно перелистывали личные дела в поисках подходящей кандидатуры. Рапорт Пирогова привлек к нему внимание полковника Рязанцева, который хоть и был искренне сердит, увидел в лейтенанте зачатки нужных руководителю качеств и в первую очередь — прямоту…

Ударцев встретил его сидя. Разбросав по столу руки и по-щенячьи склонив голову к правому плечу, выслушал представление. Большие серые глаза глядели устало и безразлично: ну приехал так приехал, я-то тебе чо?.. Продолговатое лицо его было неподвижно, чисто и свежо. Лихой «коровий зализ» изжелта-светлых волос придавал ему некоторую легкомысленность, но под глазами уже прорезались, накапливались морщинки, бледно-фиолетовой тенью разбегались по нижнему веку. В складках от уголков рта к ноздрям тоже наметились непоправимые бороздки.

Он был симпатичен, но едва ли располагал к себе с первого взгляда. Глубокая внутренняя недружелюбность или властность, а может и то и другое вместе взятые, вырвались наружу и впечатались в его плотно сжатые губы, в резко очерченный, выдающийся вперед подбородок.

Представившись, Пирогов почти минуту стоял под его взглядом, тихо переминаясь с ноги на ногу. В управлении ему намекали на холодность Ударцева, и Корней Павлович считал, что готов к ней. Но та минута, похожая на школьную, когда он «плавал» у доски, оказалась сверх ожидания суровой. Тут-то и мелькнуло первый раз — индюк.

Наконец, точно очнувшись, Ударцев шевельнулся, откинулся на спину. И сразу вырос на четверть, сделался шире. Над левым нагрудным карманом Пирогов разглядел маленькую лохматую дырочку. Вокруг нее темнело круглое пятно. Он не успел оценить это наблюдение, как Ударцев ребячески прицелился в него пальцем, заговорил:

— Пограничник…

Корней Павлович, переволновавшись и передумав черт знает что, не понял, спрашивает он или утверждает.

— Так точно, пограничник, — ответил как учил устав.

Ударцев кивнул. Продолжал негромко, на одной ноте:

— Командир отделения, старшина погранзаставы… Годичные курсы… Младший лейтенант. Командир взвода в учебном подразделении… Уволен на «гражданку» после расформирования отряда… Приглашен в эн-ка-вэ-дэ. Оперативная работа… Месячные курсы… Ничего не пропустил из анкеты?

«Арап, — подумал Пирогов. — Неужели считает, что я не понимаю, откуда у него моя анкета?.. Или он меня за сибирский пим принимает?»

Вслух ответил:

— Происхождение забыли. И что четыре месяца назад женился.

— Происхождение не вызывает сомнения. Что касается другого — не берусь судить.

«А разве тебя просят? Нужны мне твои суждения как…» Но виду не подал, что оскорблен, задет за живое.

— Разрешите предъявить документы?

Ударцев чуть вскинул брови, что могло обозначать и восхищение деловитостью и недовольство попыткой сломать разговор.

— Успеется… Жду вас завтра, — заглянул в календарь. — Завтра в восемь тридцать. Здесь… А сейчас идите мыться, бриться, отдыхать с дороги… Вас проводят.

И сам поднялся. И оказался очень рослым, ладно сложенным.

В маленькой чистенькой приемной Пирогов столкнулся с девушкой в синей милицейской гимнастерке, черной юбке, черном берете. На голубых петличках поверх отложного воротника не было ни эмблемы, ни других знаков различия. Девушка только ступила через порог, еще была возбуждена быстрой ходьбой. Секретарша Ударцева, узколицая, востроглазая женщина в пошитом «городском» костюмчике, строгая, как и начальник, не дав ей перевести дух, указала на Пирогова:

— Покажи товарищу квартиру.

Квартира оказалась небольшим бревенчатым домиком, поднятым на высокий каменный фундамент, с крыльцом, маленьким коридорчиком, размером с вагонный тамбур. Дальше шли кухонька и комната по старой русской традиции, разгороженные печью с высоким — до потолка — обогревателем. Это была первая квартира Корнея Павловича, первая собственная, ибо родительский дом был теперь не в счет и оставался далеко. Два года работая в управлении, жил Пирогов в холостяцком общежитии, а после женитьбы снимал угол с кроватью у чужого деда и бабки.

С первого взгляда он отметил, что лишь несколько часов назад в доме наведен марафет. Еще пахло свежей известью от стен и печи, влажно дышал пол. Небольшие оконца со стычными промытыми стеклами, как лампы, лили внутрь уличный свет. Перед печью лежала охапка дров. Такую же, нет, пожалуй, больше, Корней Павлович походя видел в темном конце коридорчика. На широкой массивной лавочке у двери стояли два ведра свежей воды. Между ними — круглый, как двухпудовая гиря, чайник. И кружка.

К встрече нового начальника райотдела готовились старательно. К встрече его, Пирогова. Это было непривычно. Но приятно.

Дав круг по комнате, Корней Павлович снова вышел в кухню. Девушка стояла в распахнутой двери, ожидая разрешения уйти или какого-нибудь распоряжения.

— Кто это все?.. Постарался…

— Старший лейтенант приказал, — отозвалась она охотно и тем тоном, каким любят прихвастнуть подростки.

— Ударцев? — переспросил он.

— Да-а…

Он еще раз двинулся в обход неожиданных владений теперь уже, чтоб скрыть от девушки смущение, растерянность. «Вот и возьми его за рупь-двадцать, — думал он, делая вид, что внимательно осматривает столик ручной работы, металлическую кровать с гнутыми крашеными спинками. — Как же это в нем живет?.. Холодность и внимание, черствость и забота… Как горячий лед или… Что же между ними — черствостью и заботливостью?.. Или он иначе меня представлял? А увидел и разозлился. Сначала на себя… Бывает так, злится на себя, а ест ближнего… Но… Но ведь он еще до того, как увидел, был взведен. Даже не поднялся навстречу. Вел себя как… А может, он ожидал ко-го-то другого? И весь марафет не для меня. Для того, другого. Но в последний час ему сказали: едет безвестный зеленый Пирогов… Кто такой?»

Он вернулся в кухоньку, сказал девушке, что она свободна.

— А вещи-то, товарищ лейтенант! Ваши вещи.

Чемодан, узел с постелью и кое-каким еще холостяцким барахлом управленческий автозак сбросил в отделе милиции, а сам умчался дальше. Пирогов был всего лишь попутным пассажиром.

— Подождут. Постепенно переношу.

— Зачем на себе-то? У нас три лошади. И ходок. Мы — мигом, только скажите.

— Это тоже старший лейтенант подсказал?

Он так и не успел понять Ударцева, хотя очень хотел этого, загубил массу времени по вечерам, сопоставляя факты и наблюдения, пытался заглянуть в его насупленную душу. Но тем-то и был значителен Михаил, что обе крайности его натуры не зависели от настроения. Резкость и терпение, холодность и участие сосуществовали в нем естественно, притерто, как фугованные доски стола или шкафа, и невозможно было угадать, какая половина — холодная или теплая — перетянет какую.

На другой день по приезде, в назначенные восемь тридцать, Пирогов был в домике за райисполкомом. Вечером он продумал предстоящий разговор, полагая быть предельно чистосердечным: вот я весь, молодой, малоопытный, если не подхожу в пристяжные, скажите прямо мне и управлению; не скрою, поогорчаюсь день-другой, но переживу, а у полковника Рязанцева уменьшится оснований не пустить меня на фронт.

Ударцев рассматривал газеты. Сидя ответил на приветствие, заговорщически поманил пальцем, тем же пальцем ткнул в развернутый лист.

— Имеешь мнение, откуда на оккупированной территории полицаи взялись? Не немцы, а русские, украинцы, татары — черт бы их всех побрал. Свои подонки!

Если бы он учинил Пирогову экзамен по праву или криминалистике, это не было бы так неожиданно и, пожалуй, послужило бы началом к откровенному разговору. Но Ударцев с первых слов поставил все с ног на голову.

— Печатаем в газетах списки орденоносцев, медалистов. Когда-нибудь по тем столбцам всякий любознательный школьник сможет сам посчитать, сколько у нас за войну героев было.

— Ударцев сделал паузу, понизил голос, как бы давая понять, что ему не совсем приятна, а скорее и совсем неприятна следующая мысль, но долг служебный, гражданский обязывает не замалчивать ее ради истины и дела. — А кто и когда посчитает — сколько у нас дезертиров было? Дезертиров, уклонистов и прочей мерзости! Считаю, что их списки тоже надо печатать. Один столбик — орденоносцы, герои! Другой — укрывшиеся от призыва в армию, сбежавшие из частей. Каждому то, что он заслужил до конца дней своих.

Об этом не принято было балаболить и даже опасно было думать. Правда, товарищ Сталин говорил, что есть в Красной Армии предатели. Но тут… Что отпущено богам, то заказано быку.

«Провоцирует? — терялся в догадках Пирогов. — Испытывает на преданность? Или…»

— Не задумывался? — Заметив неуверенность помог Ударцев. — Ладно. В голову глубоко не бери, но и далеко не отпускай. — Свернул газету, аккуратно положил на угол стола. — Давай направление…

Взглянув на часы, он коротко рассказал о районе: горы, ущелья, тайга; кое-где в этих изрытых богом палестинах разбросаны деревни; живут в них люди нехлипкие, но большей частью своенравные, верные традиционному укладу жизни.

Пирогов хотел спросить, в чем это проявляется, но Ударцев опять взглянул на часы и заговорил об отделе милиции: канцелярия запущена, патрульная служба чуть теплится, профилактика среди населения не ведется, дознания, следствие… Он не договорил, наверное, боялся совсем перепугать Корнея.

— Три начатых гражданских дела, одно уголовное я сам довел, — продолжал Ударцев суше, будто отчитываясь перед начальством. — Одно в прокуратуру спихнул, два прекратил… Одним словом, расчистил сейф… Кадры. — Он как вчера откинулся на спинку стула, шумно выдохнул: фу-у-у… — С кадрами — труба. Девишник, а не милиция. Семь из восьми — месяц, как в органах. Так что… — Быстро взглянул на часы, встал. — Приступай не спеша. Приглядывайся. Знакомься с людьми. Это очень пригодится. Акклиматизируйся.

— Как-как? Мне не понятен смысл… Знакомство — само собой. Но акклиматизироваться… Это — фигурально?

— Буквально. С высотой не шуткуют.

— Я два года… в управлении.

— Ржанец на версту ближе к господу богу, чем управление… Условимся на будущее: фигуральностей и прочих намеков не терплю. Люблю ясность. Инициативу, порядок, быстроту исполнения распоряжений. И ясность. Это мои условия.

Такое было невразумительное начало. То ли Ударцев принадлежал к числу тех неоригинальных людей, кто привык доверять только себе, то ли считал, что учиться плавать надо на глубине в условиях отчаянных: или — или…

Мысли, воспоминания… Скачут потревоженные, не уследить — кто, куда, откуда. Но больно разрывается сердце, и это уже что-нибудь значит. Сердце — оно, может, раньше понимает, кто ему друг, кто недруг?

Пирогов вздрогнул, отнял ладони от глаз. В приемной раздались осторожные, крадущиеся шаги. Раз или два Корней Павлович замечал, что так неслышно ходил Михаил.

«Что за чертовщина?»

Он ощутил за спиной близкий холодок. Но в тот миг кто-то стукнул в дверь костяшками пальцев и сразу толкнул ее. На пороге, припав плечом к косяку, стояла Ирина Петровна Долгова, печальная, потемневшая лицом.

Пирогов поднялся навстречу. Вытянулся машинально в стойке, не зная, как вести себя перед ней, покраснел слегка, точно застали его в чужом, не принадлежащем ему кресле.

— Входите… Вот сюда… Или сюда… Садитесь. Садитесь же!..

Она присела на краешек стула у самой двери, того самого, на котором сидела вчера, отвечая на вопросы Кречетова. Некоторое время она не могла говорить, а глядела в стену перед собой сухими неподвижными глазами. Корней Павлович, остерегаясь быть докучливым, потоптался немного на месте, тихо, как тень, опустился через два стула от нее.

— Вы верите, что его больше нет? — наконец спросила она, чуть повернувшись к нему.

— Я обязан верить. Хотя, конечно…

— А я не верю… Видела своими глазами и не верю.

— Понимаю. Все так неожиданно.

— Не по-людски как-то… Не по-людски…

— Пожалуй. Но… — Ему не хватало слов. — Понимаете, в сейфе стоит бутылка водки. Распечатанная…

Она тягуче посмотрела ему в глаза.

— Михаил… Степанович не любил это… Ту бутылку он открыл двадцать второго июня… Когда война началась… Отпил глоток. Остальное, сказал, допьет после победы…

— Вы долго вместе работали? — спросил осторожно Пирогов. Его не столько романтическая история бутылки удивила, сколько осведомленность и памятливость Ирины Петровны.

— Мы работали… три года, два месяца и… одиннадцать дней. Вас удивляет, почему я и дни считаю?

— Я не успел подумать об этом.

— Вы, товарищ лейтенант, умный человек. Тактичный, не в пример другим. Михаил… был хорошего мнения о вас… Он говорил, что ему повезло с заместителем. С вами…

Пирогов ушам своим не верил. Он вообше-то стеснялся, когда его хвалили, а тут и вовсе особый случай был.

— Вы не знаете… — продолжала она. — За глаза он называл вас просто по имени. И часто говорил: «Корней разбирается. Корней докопается, разложит по полочкам…» Вы бы подружились с ним.

— Спасибо, — неловко бормотал Пирогов. — Я понимаю… Я тоже думаю, мы должны были подружиться.

Теперь это было неважно, но раз она говорила так, значит, ей хотелось, чтоб и он, Пирогов, уверовал в дружелюбие Ударцева и помнил его возвышенным до благородства.

— Мне будет трудно без него, — признался Корней Павлович. — Ведь я — новичок. И потом, я совсем не в курсе его дел… Знаете, у меня не выходит из головы… Глупо, конечно, но мне кажется, в тот день он куда-то спешил… Сегодня на похоронах услышал я, как старушки переговаривались. И сказали они слово такое — предчувствовал. Я не верю в предчувствия. Вообще не верю. А особенно в предчувствие смерти здоровым человеком. Ерунда это. Поповщина. Но почему мне это запомнилось? А вот почему. Нельзя предчувствовать, но можно знать… Предвидеть опасную встречу… Опасного человека… Вчера мы искали хоть маленький письменный намек, что такая встреча могла состояться. И не нашли.

— Михаил редко делал записи. Только когда возбуждал дело.

— Виноват, не имею права, но… Поймите правильно… Может, был такой разговор между вами?.. Маленький. Краешком… Переполнилась душа, плеснула через край…

Она медленно повернула к нему лицо, и он снова увидел мучительную тягучесть ее взгляда. Казалось, она спрашивала: «А что будет, если скажу? Что?! Что?! Что?!»

— Я понимаю, о чем вы… Это Михаил тоже в вас заметил. Он… Господи, да он был молчун молчуном! Придет, сядет и… Простите… У него не было какого-то увлечения. Работа была для него всем. Правда, он любил читать книги. Иногда жаловался: совсем нет времени, а то перечитал бы все… Однажды он принес книжку… Месяц назад. Или меньше — не помню точно… Принес и говорит: прямо про наши горы… К чему это я? Да!.. В той книжке про диковинную страну написано, про диковинных зверей, какие водились на земле до человека еще… Фантазия… Но… Вы знаете, Михаил иногда рассказывал, про что читал. Смеялся, если писатель не сводил концы с концами. Он как-то по-своему читал. Будто следствие вел. Много промахов видел. А тут сказал: про наши горы. И невеселый. Даже грустный.

— Что за книга была?

— Писатель не русский… Заграничный. А книга называлась… Какой-то мир. За… За… Затерянный… Так и есть. «Затерянный мир»!

— «Затерянный мир», — повторил Пирогов. — «Затерянный мир». Про диковинных зверей, говорите? Будто про наши горы?

— Михаил так сказал.

— А писатель заграничный?

Будто маленький червячок шевельнулся в груди у Корнея Павловича. Шевельнулся, встал столбиком и замер настороженно. Что за диковинные звери завелись в горах? Не их ли испугался конь Ударцева и бросился под кручу с седоком?

Он поднялся, в волнении прошелся по кабинету. Ирина Петровна проводила его сухим взглядом и тоже вдруг засобиралась.

— Сидите, сидите. — Пирогов решил, что она неправильно истолковала его движение. — Отдыхайте.

— Пойду уж. — Окинула взглядом кабинет, потупилась.

— Вы это… Завтра можете побыть дома.

— Нет-нет. Лучше на работе… Да, не знаю, как и сказать… Может, напраслиной чужой век заем, а может, и наш орел муху словит… Вы обратили внимание, что на правом нагрудном кармане у Михаила Степановича оборвана пуговка?

— Я видел. Но ведь и круча… Камни кругом.

Она опустила взгляд, сказала ненавязчиво, как бы рассуждая вслух:

— В том кармане Михаил Степанович носил записную книжку. Старенькую, в кожаной коричневой обложке… С тиснением… Да. С тиснением под каменную стену. Не кирпичную, а именно каменную… Не очень строгую кладку… В той книжке Михаил, — извините, — Михаил делал пометки для памяти. Две-три буковки, дату… Он все обычно держал в голове, но иногда нуждался в… в намеке, что ли… А еще в записной книжке лежал тоненький карандашик. Знаете, их еще называли дамскими. Он чуть-чуть толще спички. Снаружи сероголубой, блестящий.

— Почему вы не сказали об этом в первый вечер?

— Капитану было не интересно, вас он не хотел понимать. Да и вообще, наверное, сразу в голову не пришло.

— Непростительная оплошность, — сказал Пирогов сухо. — Я поищу на том склоне. Побываю и поищу.

И вдруг понял, что лукавит перед собой: он внимательно осмотрел склон. Записная книжка, пусть она со спичечный коробок, — не иголка. И карандашик — тоже, даже если он чуть толще спички, не длинней папироски и называется дамским.

Впрочем, чем черт не шутит, пока бог спит.

По пути домой он завернул в отдел милиции, потянул за ручку входную дверь. Она оказалась запертой изнутри. Корней Павлович стукнул раз, другой. Осторожно, чтоб не переполошить дежурную.

— Кто там? — по-домашнему спросила она из-за двери.

Он назвался. Девушка ойкнула, попросила минутку подождать, убежала, судя по шагам, за барьер, быстро вернулась, откинула запоры.

— Извините, товарищ лейтенант.

Он кивнул, прошел в свой прежний кабинет. Нерешительно опустился на стул против стола.

Зачем он здесь? Что ему понадобилось среди ночи? Ах да! «Затерянный мир». Звери, которые вымерли до человека… И чистая папка на столе Ударцева. Какая связь между ними? Зверями и папкой. И есть ли она, эта связь?

Хроника 1942 года

От Советского информбюро

В течение суток на Харьковском направлении продолжались упорные бои с перешедшими в наступление немецко-фашистскими войсками.

Смертью смерть поправ

Неувядаемой славой отмечен каждый день обороны Севастополя. Среди тысяч бессмертных имен в первых строках имя командира береговой батареи и капитана Александера и его бойцов. Когда враг, не считаясь с потерями, ворвался на батарею, артиллеристы получили приказ отойти. «Умрем на родной земле», — был их ответ. Пустив немцев на бастион, герои взорвали пороховые погреба, погибли сами и уничтожили множество фашистов.

Провал психической атаки

На одном участке фронта наши бойцы зашли во фланг фашистам. Для того чтобы выправить положение, гитлеровцы несколько раз силою до батальона, поддержанные 14 танками, бросались в контратаки. Однако, неся большие потери, вынуждены были откатываться назад.

В 12 часов дня бойцы заметили, как из окопов и блиндажей вылезли немецкие солдаты и, поднявшись во весь рост, пошли в психическую атаку. Солдаты были пьяны. Дико рыча для храбрости, они вели бесприцельный огонь из автоматов.

Бойцы хладнокровно подпустили фашистов на близкое расстояние и открыли ураганный огонь. Свыше 150 трупов усеяли поле…

Сибиряки на фронтах Отечественной войны

Презирая смерть, бесстрашно погиб за Родину бывший тракторист Герой Советского Союза А. М. Грязнов, который, расстреляв все боезапасы и не желая сдаваться врагу, сам взорвал свой танк. Он один сражался с ордой пехоты, с их артиллерией, пулеметами. Грязнов не уступил ни вершка, устелив вокруг себя поле десятками трупов врага…

66 норм за четыре часа

На заводе, где директором тов. Н., слесарю Лопареву поручили изготовить 1620 деталей. Работа была рассчитана на 297 часов. Обдумывая технологический процесс, стахановец решил коренным образом изменить его. Он сконструировал специальный штамп и, применив его, сделал все детали за четыре с половиной часа. За это время Лопарев выполнил 66 норм.

Деловая помощь фронту

Колхозники …ского района брались досрочно рассчитаться с Госпланом по сдаче животноводческой продукции. Большинство сельхозартелей значительно перевыполнило план первого полугодия и работает не снижая темпов.

Комсомольско-молодежные посты

В каждом колхозе созданы комсомольско-молодежные контрольные посты в составе 3–5 человек, которые проверяют уход за лошадьми. Таких контрольных постов создано в районе 45. Лучшие — в колхозе «Большевик». Ребята ежедневно делают ночную проверку, ходят помогать чистить конюшни. Лошади в этом колхозе средней упитанности. В колхозе «Красный партизан» комсомольцы поставили на лечение трех лошадей. Благодаря их чуткой заботе две лошади уже вошли в строй.

Приближается уборка хлеба. Каждая лошадь должна быть в строю. С этой целью в районе поставлены на откорм 228 лошадей. Эту работу выполняют комсомольцы и молодежь трех школ.

Трубки для бойцов

«Бойцу махорка дорога» — говорит фронтовая поговорка. Наши сибиряки-гвардейцы просили прислать на фронт трубки для курения. В области сразу откликнулись на эту просьбу. Под руководством опытных мастеров школьники, используя каникулы, в мастерских «Деревообделочник», «Красный транспортник», мебельной фабрики изготовляют трубки для бойцов. Уже выпущено 500 трубок трех сортов. Изготовлены полуфабрикаты еще на 20 тысяч трубок.

Извещение

В воскресение на площади Свободы в 7 часов 30 минут вечера состоится второй антифашистский митинг молодежи города. Сбор участников по предприятиям, учреждениям, школам.

Объявление

Областная школа связи объявляет набор на курсы радистов коротковолновой связи. Занятия без отрыва от производства.

Кино

Новая звуковая лирическая кинокомедия «Свинарка и пастух». (В программе журнал «Репортаж с фронта Отечественной войны».)

«Боевой киносборник № 1». Конферанс ведет бравый солдат Швейк (арт. Капнель).

Глава четвертая

От повышения Пирогова в должности прямую выгоду получил его белый жеребец Буран, которому неожиданно в два с половиной раза увеличили дневной рацион. По существующим в те годы нормам верховая лошадь начальника РО НКВД получала пять килограммов овса на день, а лошадь начрайотдела милиции — только два… Небольшая прибавка к жалованию Корнея Павловича не покрывала доли дополнительных волнений, занятости, беспокойства и ответственности. Хозяйство ему досталось слабое, а если совсем честно — разоренное войной дотла… В милиции на сержантских и рядовых должностях стояли девчата от девятнадцати до двадцати четырех лет, горячо рекомендованные райкомом комсомола взамен ушедших на фронт милиционеров-мужчин. В июне сорок второго немцы устремились к Волге, на Кавказ. Обстановка складывалась тревожная, на подготовку свежих пополнений не оставалось времени. И тогда Комиссариат Обороны вторично, как год назад, накануне непосредственной угрозы Москве, прошелся повестками по НКВД, справедливо видя в его рядах кадровых бойцов. Новые дивизии устремились навстречу гитлеровцам. А на работу в тыловых отделах пришли женщины и девушки.

Еще бедственней выглядело собственное подразделение Ударцева. По штатам в нем значились: начальник, оперуполномоченный, пожарный инспектор и секретарь-машинистка. Об уполномоченном сохранилась запись в книге приказов: «Приступил…», «Отчислен в связи с призывом в действующую армию». Пожарный инспектор, пожилой, сутулый, длиннолицый больной человек, неделями и месяцами то кружил по району, то сидел дома, залечивая или бронхи, или язву, или гипертонию. Было у него и то, и другое, и третье. Не война — год бы уже на пенсии был, попивал бы чаи, соблюдал диету и предписания врачей, да, как говорится, и рад бы взять, но силы не занять. Такая беда над страной нависла, что свои беды грех вспоминать. Вот и кружил он между обострениями болезней своих по маршруту кольцевому: Покровка — Коченево — Кожа — Муртайка — Сарапки — Ржанец.

Как бы то ни было, а здесь Пирогов ощущал послабление для себя. И потому виделось ему, что все силы следует обратить на профессиональную подготовку девчат. Пришедшие тремя неделями раньше Корнея, они пока слабо представляли сложность своей работы, вели себя безалаберно, а то и легкомысленно. Ударцев, поручив это необстрелянное войско Пирогову, сам лично категорически отказался от услуг девчат, видя в них то, что хотел видеть: тары-бары-растабары, слезливый каприз, возведенный в принцип. Это своеобразное отношение к молодым милиционершам происходило из каких-то личных отношений Михаила к женщинам, но было сильно, как и вся его натура.

Пирогов с первых дней мыслил навести порядок в кадрах, но сделать это с наскоку нельзя было, ибо ни одна комсомольская характеристика не содержала сведений, необходимых для правильной, точной расстановки, полезного распределения девчат по отделениям.

В восемь утра он позвонил из своего старого кабинета секретарше Ирине Петровне, попросил ее упаковать все документы и ждать носильщиков.

— Мы освободим помещение под другую организацию, — пояснил, услышав тягостное молчание в ответ. — Мы найдем для вас хорошее место здесь.

— Слушаюсь, — по-военному ответила она, но голос ее был тускл, безразличен и холоден: оставляя небольшой домик на задах райисполкома, она как бы теряла часть воспоминаний о Михаиле, привычный порядок вещей.

Положив трубку, Корней Павлович вызвал дежурную.

— Обеспечьте явку сотрудников к девяти часам.

— Всех? — переспросила она.

— До одного.

— Так ведь они… в некотором роде не мужского пола, товарищ начальник, — насмешливо сказала она. Губы ее улыбались, глаза глядели сквозь прищур, а голос был сух и, пожалуй, резковат для молодой приятной внешности.

— Они… в некотором роде, — сказал Пирогов, немного досадуя на свою промашку, — призваны выполнять мужскую работу, получают за нее паек и зарплату… И… Я учту на будущее ваше замечание, но прошу и вас запомнить: приказы начальства надо не оговаривать, а выполнять.

«Поду-умаешь — прика-азы», — было написано на ее лице, когда она выходила из кабинета.

До девяти он составил рапорт для райкома и райисполкома, отправил с посыльной, переписал столбиком милиционеров, в конце каждой строчки поставил короткий прочерк. Без минуты девять вышел в прихожую, увидел против дежурной пятерых девчат. Они о чем-то переговаривались и при виде Пирогова сразу замолчали.

— Это наши штыки? Все?

— Товарищ начальник, — поднялась дежурная, — сотрудник Саблина и сотрудник Ветрова работали до полуночи, а теперь их нет дома.

— В такой ранний час?

— Това-арищ начальник, жизнь ведь, она требует свое, — протянула дежурная, показывая разочарование его несообразительностью, и быстро добавила под короткий смешок девчат: — А время стоит сенокосное.

«Язва сибирская, — подумал Пирогов, но не рассердился. Он умел ценить чужое остроумие, хотя иногда и терялся перед ним. — Вишь, слово подхватила: начальник…»

— Ну что ж, — сказал он. — Время одно, а нас много. И дел — выше головы. Не будем откладывать. Ткачук здесь?

— Здесь, товарищ лейтенант, — выступила вперед рослая, крупнотелая девушка. Ее густые каштановые волосы с желтыми выгоревшими прядями были гладко зачесаны назад, скручены на затылке в «каральку», пришпилены коротким гребнем. «Как у бурундучка полоски», — отметил Корней Павлович еще по приезде, при первой встрече. Вскоре он обратил внимание на неторопливость, сдержанность, исполнительность девушки. Она, как говорят, не забегала вперед, но каждое задание — проверку ли паспортов, дежурства ли в общественном месте — выполняла аккуратно и до конца. С ней было спокойно, и, кажется, она понимала это. Темно-карие глаза ее смотрели смело, не уклоняясь от прямых взглядов.

— Прошу всех ко мне.

Пятеро расселись на стульях вдоль стены. Дежурная поставила стул у открытой двери кабинета. Чтоб слушать, о чем речь пойдет и службу нести.

Пирогов, немного волнуясь, прошелся вдоль стола, не зная, куда руки деть. Бывает же такое в самый неподходящий момент. Наконец сложил их на груди.

— С вашего разрешения я не буду характеризовать международное положение и ход военных событий. Одно скажу, скорого послабления нам не придвидится. — Он сделал паузу, заглянул по очереди в распахнутые, напуганные, удивленные глаза своего воинства. — Цель сегодняшнего собрания — некоторые организационные изменения нашего отдела. Прежде всего давайте еще раз и навсегда уясним внутреннюю структуру милиции… Начнем с начальника. Он перед вами.

— В двух лицах, — уточнили с места, давая понять, что назначение Пирогова на место начальника РО НКВД для них не секрет, едва ли не раньше самого Пирогова.

— Пока — да. Пошли дальше. Кроме начальника, в отделе должно быть отделение уголовного розыска. Угро! Второе отделение — отделение БХСС. Третье — отделение службы. И паспортный стол. Четыре? Четыре. В других отделах есть по шесть. Но мы говорим о нашем… Все отделения и должности в них, за исключением паспортного, свободны. Сегодня нам предстоит занять их. Заполнить так сказать. Вот и вся работа. — Он улыбнулся. Как видите, ничего необычного в моих предложениях нет, говорила эта улыбка. Но девчата поняли, что завтра с утра, если еще не сегодня, начинается новая работа и новая жизнь. Он дольше чем на остальных задержал взгляд на дежурной, увидел тот же прищур глаз, но теперь они были сухи и молчали.

— Нам нужно прямо сейчас, не выходя из отдела, распределиться по отделениям. При этом прошу не обижаться. Прежде всего мы должны учитывать нужды отделений, а потом ваши пожелания и ваши склонности, личные качества.

Коротко он очертил работу всех отделений, не скрыл сложностей. Девушки молчали. Молчали даже тогда, когда он выговорил все и спросил, есть ли к нему вопросы.

— Так-таки нет вопросов? Или я немного оглушил вас?

Девушки задвигались, запереглядывались, давая понять, что не оглушил, что живы они, но… но все-таки неожиданно, как гром из печной вьюшки, и собрание это, и предложение. Сразу так-то… Дежурная, столь резвая на язык… Кажется, Каулина, да, да, Каулина и есть… Так и дежурная будто в рот воды набрала.

Что ж, это лишний раз подтверждает их серьезность, отметил про себя Пирогов. Безалаберность — она ведь в безделии живет, тем и питается. Но вот ударили в вечевой колокол, и куда что подевалось…

— Хорошо, я попробую помочь вам, — сказал Корней Павлович, расцепляя руки и заглядывая в список, составленный за несколько минут до собрания. — Полина Ивановна Ткачук!

Со стула поднялась девушка с прической «бурундучок», оглянулась на девчат, дескать, выручайте, если что, перевела взгляд на Пирогова.

— Итак, Полина Ивановна, — продолжал он, — какое из трех отделений выбрали вы?

— Не знаю, товарищ лейтенант. — Полина распрямилась во весь свой царственный рост. — Откуда ж я знаю?

— Мы только что говорили.

— Я помню… Но… не знаю. — Она замолчала было и при этом немного расслабилась, сникла, как, наверное, бывало и в школе, когда не могла ответить урок.

— Смелее, — подсказал Пирогов. Она пожала плечами.

— А что бы вы предложили, товарищ лейтенант?

Он строго, с выдержкой посмотрел на нее.

— Самое ответственное и трудное. Угро.

Он видел, что она спокойно отнеслась к его словам. Зато другие с облегчением вздохнули. Чего уж они ожидали?

— Позвольте спросить, товарищ лейтенант, почему вы думаете, что я… потяну самое трудное? Я ведь ни разу…

— Ваши личные дела у меня. И ваше, Полина Ивановна, тоже. Из автобиографии мне стало известно, что с шести лет вы… воспитывались отцом и братьями. Отсюда мне кажется, что вы должны мыслить, не в обиду сказано, с мужской прямотой, краткостью… Ясно и логично. Без всяких екалэмэнэ… Оговорюсь: и ясность, и краткость, и логика — да, логика мышления! — нисколько не уменьшают ваших женских достоинств. Напротив, краткость и логика — признак здорового, цельного ума, собранности натуры. Все это необходимо в обыденной жизни. И как воздух необходимо для работы в угро.

Он так боялся запутаться, что взопрел немного.

— А вы, товарищ начальник, этого… того… — сказала вдруг дежурная Каулина… да, Каулина, и, вскинув пальцы розочкой, крутнула их перед своим носом. Девушки повеселели, завертелись, как кумушки на скамеечке. А Полина Ткачук побледнела, построжела.

— Вот видите, — указал на нее Пирогов, сам с усилием преодолевая онемение. — Видите, как легко смутить товарища?

Пережидая оживление, он обошел стол, сел за него.

— Так что мы решим, Полина Ивановна?

— Не знаю, товарищ лейтенант. Делайте как нужно.

— Для меня важно, чтоб вы сами прониклись необходимостью работы в угро. Тогда нам будет легче разговаривать в дальнейшем.

— Если вы считаете, что мне нужно быть в угро, то я обязана выполнить ваше указание. В конце концов, если не я, то кто-то другой… Кому-то другому придется.

— Это и есть проявление логики, — подхватил Пирогов. — Поздравляю с назначением.

Он ожидал шумной реакции девчат, а они не произнесли ни звука, сидели как зачарованные, разом присмиревшие, даже будто помельчавшие росточком. Восхищение, удивление, обожание, сухой интерес увидел Корней Павлович в устремленных на Ткачук взглядах. Так, наверное, глядят на героев, на общепризнанных умников, неземных красавиц… Карие, синие, желтые, голубые!.. Пирогов никогда не присматривался, какие у них глаза, немного испытывая неловкость, руководя девишником и потому как бы отгораживаясь от него официальной холодностью.

— Товарищ лейтенант, — сказала в тишине Полина, и все сразу ожили, зашевелились, задышали. — Только вы объясните мне потом подробно, что к чему. И еще… Неплохо бы с Варварой нас…

Варвара Пестова была в списке второй. Школа и комсомол характеризовали ее: трудолюбивая, общительная, принципиальная… Звеньевая, член совета отряда, член ВЛКСМ, член Осоавиахим… Все эти перечисления — подлинней, покороче — были в характеристиках и остальных девчат, но у Пирогова уже строились собственные дополнения, и, ставя Пестову рядом с Ткачук, он предполагал соединить их в одном отделении. Полина опередила его. Это означало, что начинал складываться разговор.

— Встаньте, Пестова, — сказал Корней Павлович.

Варвара оказалась тоже рослой, но изящней, женственней. Форма на ней сидела ладно, даже красиво, повторяя линии ее фигуры. Казалось, она немного стеснялась показывать, какая она хорошая да ладная, и, услышав свою фамилию, покраснела. Будто ее не по делу подняли, а напоказ нетерпеливым женихам.

— Как я понимаю, вы не возражаете? — спросил Пирогов.

— Нет, товарищ лейтенант.

— Вы чувствуете, что это совсем не просто. Ответственно. Вы — гроза для преступника. А работа эта трудная.

— Откуда ж мне знать, товарищ лейтенант? Но вы нас научите. — И покраснела еще сильней.

— Надеюсь… Итак, кто просит слова?

С крайнего от двери стула поднялась девочка… Да, иначе не назовешь: волосики беленькие, пушистые, личико гладкое, чистое, точно не прикасалось к нему летнее солнце, зимние ветры. Глаза серо-голубые, распахнуты широко. В них и удивление миром, и доверчивость детская. Худенькая, она напоминала школьницу-ссмиклассницу. Не старше. Но в личном деле Игушевой Ольги Васильевны черным по белому значилось: год рождения 1923, образование — 10 классов. Не шути особенно…

— Товарищ лейтенант, — сказала она вибрирующим серебряным голоском. — Возьмите меня в уголовный розыск. Обещаю не хныкать, стараться.

— А в другом отделении разве не нужны старательные? Поймите, угро — самый трудный участок работы. Не исключено, что придется идти на задержание преступника. На преследование его. По горам!

— Товарищ лейтенант, я в угро хочу.

Корней Иванович руками всплеснул: детский сад, честное слово. Хочу-у… Но тут неожиданно на сторону Игушевой поднялась Ткачук.

— Если угро требуются еще сотрудники, возьмите Оленьку. Нам ведь не одни сильные понадобятся, но и терпеливые.

У Пирогова для маленькой Игушевой была другая работа. Он думал о ней накануне собрания. Война выгнала из домов великое множество людей, увеличила сиротство, детскую беспризорность. Мальчишки и девчонки устремлялись в бега, кто воображая попасть в действующую армию — на фронт, а кто и просто от взрослой опеки, из сиротских учреждений. Они крались трактом в сторону железной дороги, в поисках пищи прореживали попутно все подряд огороды, опустошали погреба, кладовки, и уже были случаи, когда застигнутые на месте мальчишки получали увечья. Но не это было страшным, что воровали, а то, что, воруя по нужде, они приобщались к воровству как к ремеслу, становились на путь сознательных преступлений. Этого никак нельзя было допустить.

Но ведь не только бежали, не только воровали. Были и оседлые «вырви глаз», кто нуждался в непрерывном контроле и даже систематической встряске, кто, перестав ощущать твердую руку родителя, «пошел вразнос», открыто покуривая, не признавая над собой ничьей власти.

— Я не против, — сказал Пирогов, продумав сложившуюся ситуацию. — Но при условии, что угро возьмет на себя заботу по пресечению детской беспризорности, и Игушева возглавит этот участок.

— Вы научите нас этому? — спросила Полина.

— Всему, что сам умею.

Итак, трудный, самый ответственный участок их общей работы был создан легко и даже в соперничестве. Наивно ожидать от девчат успехов в первые дни и недели, но сам факт существования угро снимал с Пирогова долю груза. Уже завтра, послезавтра он передаст часть почты и заявлений Ткачук, и скоро у него появится час-другой для профилактики, день-два для поездки по селам района. Нет, он не тешил себя близкой и полной свободой от текучки. Но тот час и тот день, о котором думал он, как о милости небесной, приблизился вдруг и виделся реально.

Дальнейшее распределение девчат по должностям шло быстрей, как говорят, по маслу. Инспектором ОБХСС назначили Зинаиду Уварову. Мать ее много лет работала в райбанке, разбиралась в экономике, бухгалтерском учете, знала некоторые способы нарушения его. Тихая, спокойная женщина никак не могла смириться с тем, что единственная дочь так удалилась от дела ее жизни. Она была просто оскорблена и говорила об этом Пирогову, встретив его недавно: «Когда у вас будет взрослая дочь, вы захотите для нее другой работы». Он согласился, чтоб не спорить, не подливать керосину в огонь. Теперь, рекомендуя Уварову инспектором OGXCC, Корней Павлович помнил и о маме ее, которая немного утешится, а главное — будет нештатной советчицей и опытной помощницей дочери. Естествен но, как нельзя лучше подходила для работы в ОБХСС и сама Зинаида. Она хорошо закончила школу, как можно было заключить из разговоров и наблюдений характер имела выдержанный, негромкий. Как и голос.

— Товарищ лейтенант. — Прежде чем сесть новорожденный инспектор в волнении хрустнула суставчиками пальцев. — Товарищ лейтенант, мне теперь не обязательно ходить на… стрельбище?

— Не понял, — переспросил Пирогов.

— Я ведь буду проверять… В отчетах искать… Приписки, финансовые нарушения… Я ужасно боюсь стрелять. Мне кажется, винтовка или наган стукнет меня.

Каулина хмыкнула от двери. Коротко, показалось, мстительно. Мол, курица, а не ОБХСС… Кто и когда поймет их, этих красавиц? У них свой взгляд друг на друга. Не похожий на снисходительный мужской. Отсюда и отношения то богом, то чертом продиктованы.

— Бэхээсэс находится в структуре милиции, — осторожно, чтоб не причинить боль, сказал Корней Павлович, — Как в армии: есть артиллерия, есть авиация, есть пехота. А личное оружие, умение владеть им необходимо всем.

Уварова снова хрустнула суставчиками, и Пирогов понял, что следующая встреча с мамой Зинаиды будет стоить клубка его нервов.

Паспортным столом еще с довоенного времени заведовала Вера Георгиевна Астанина, полная, стеснительная от того, что вечно опаздывает. Она и в отдел прибегала после всех, вздыхая и винясь каждому, и не объясняя причин. Но дело она знала хорошо, вела аккуратно, любую справку по ее отделу можно было получить немедленно. Это как бы извиняло ее нерасторопность, бабью мешковатость. Понимая, что потакает недисциплинированности Астаниной, Пирогов лишь констатировал, что паспортное отделение существует, что претензий к нему нет, хотя ему недостает одного инспектора, и что если возникнет какая-нибудь заминка, он, начрайотдела, найдет способ и поддержать, и помочь.

— Нам надо быть готовыми уметь заменить друг друга. — Пристально взглянул на Уварову, будто бы адресуясь к ней. — Сейчас везде не хватает людей, никто не выделит нам четырех единиц до полного штата. Но никто и не снимет с нас ни одной обязанности.

За час, который продолжалось собрание, устал Пирогов, будто день по горам бегал. Нет, не так даже. Усталость эта была особого рода. Она действовала не только на ноги. Она исподволь выматывала силы, начиная сверху. С головы. Потому что велика была осторожность, осмотрительность в разговоре со вспыльчивыми, чувствительными, обидчивыми, болезненно гордыми девчатами.

Наконец он подвел итоги. Точно гору с плеч сбросил.

— Ткачук, Пестова, Игушева — отделение уголовного розыска. Уварова — инспектор ОБХСС. Астанина — паспортный стол… Остальные, несмелые да молчаливые, Каулина, — поглядел на дежурную, ожидая реакцию на слово «несмелые» перед ее фамилией, но та лишь немного губы скривила: поду-умаешь, еще поживем-увидим. — Итак, Каулина, Саблина, Ветрова составят отделение службы… К вечеру мы (кто такие мы?) сделаем должностные инструкции, вручим каждой из вас. Через неделю… Нет, через три дня проведем собеседование: кто как усвоил… Вопросы есть?

И снова не было вопросов.

«Не поняли. Считают мероприятием… Новая метла по-новому пошла, — подумал Пирогов. — Придется снова да ладом. При собеседовании».

Но тут Ольга Игушева, как прилежная ученица на уроке, подняла руку:

— Товарищ лейтенант, вы сказали Полине, что она… В общем, что такое екалэмэнэ? Это хорошо или плохо?

А у самой глаза невинные. В невинности той заключена тайная проказа.

— Кусочек русского алфавита. Еще вопросы?

Каули на длинно зевнула в кулак.

— Товарищ начальник, а милиционерам губы красить можно?

Глава пятая

В папке текущих дел Ударцева внимание Корнея Павловича привлекло сообщение о каком-то шаре, якобы два дня парившем над горами. Предположить, что запустили его немцы с целью разведки или воздействовать на психику нашего глубокого тыла было бы очень смело. Но автор письма Сахаров утверждал именно это, рассуждая на двух страницах о хитрости, коварстве, высокой технической культуре немцев, Германии. К письму была подколота официальная справка гидрометеослужбы, сообщавшая, что в дни, близко стоящие с теми, что назывались категоричным корреспондентом, никакие зонды не запускались. Таким образом, метеослужба открещивалась от шара, предоставив НКВД либо списать заявление, либо заводить «дело» и искать бог весть кого и что.

Важная подробность, подмеченная Михаилом и бегло (Пирогов чуть голову не свихнул, расшифровывая лаконичную запись) изложенная на отдельном маленьком, не более детской ладошки, листке, подколотом к тому же письму-заявлению. Сообщение о воздушном шаре с подвесной гондолой совпадало по времени с пуском нового рудника близ Ржанца и началом добычи ртути на нужды обороны.

И тут круг замыкался. С одной стороны — до немцев далеко, да и задача разведки технически не разрешима, с другой — совпадение с таким не безразличным для врага событием… Хочешь не хочешь, поверишь в черт знает что.

И письмо, и справка метеослужбы были датированы числом месячной давности. Так почему же они не списаны в архив?

Держа бумаги перед собой, Пирогов вышел в просторную прихожую. Прихожая эта во времена старые, еще купеческие, была залой для гостей, для гуляний. Одна стена ее была капитальная. Противоположная — легкая, из оштукатуренных досок, с тремя дверями; вторая половина дома была разгорожена на пять небольших комнат. Самую просторную занимал начрайотдела (теперь уже НКВД), две смежные — угро и инспектор ОБХСС. В четвертой с еще довоенных времен размещалась ленинская комната. Пирогов проводил в ней политзанятия с девчатами. Последняя, самая крохотная, как вспоминали старики — сундучная бывшего хозяина, предназначалась под паспортный стол.

В большой прихожей комнате, сразу у входа с улицы, стоял высокий деревянный барьер. За барьером тяжелый, на резных ножках, с закругленными углами — стол, крашеный стул, доска с приказами. Остальная площадь пустовала. Обычно на ней толкались, прохаживались в ожидании приема или очереди посетители. Теперь здесь хозяйничала Ирина Петровна Долгова. Для нее поставили впритык к простенку у двери к начальнику стол, конторку — под углом к столу и еще один столик для пишущей машинки. Телефон провели. «Испортит она нам Корнея», — ворчали девчата-милиционеры.

— Вы не помните, чем закончилось это… заявление? — спросил Пирогов, протягивая Ирине Петровне письмо Сахарова.

Она взяла бумаги, вглядываясь в них, будто машинально вошла в кабинет. Озадаченный Корней Павлович пятился, пятился от нее, пока не уперся задом в стол.

— Михаил Степанович не выносил в коридор деловых бумаг, — сказала негромко Ирина Петровна, но в голосе ее слышалось назидание. Пирогову стало неловко за свою оплошность.

— Надо привыкать. Не стесняйтесь приглашать к себе секретаря. И милиционеров — тоже. Вы ж… — Вскинула глаза к потолку, показывая, какой величины он. — Что касается их, это ваше дело. А со мной так.

Он обещал запомнить урок. Повторил вопрос.

— Сколько я помню, Михаил Степанович верил в возможность такой разведки.

— Почему вы так думаете? Он говорит об этом?

— Он никогда не говорил о своих делах. Но я помню, что спросила у него однажды, не спишет ли он письмо Сахарова в архив… А Михаил Степанович ответил, что ему не все ясно, пусть стоит на контроле.

— И вы решили, что он верит Сахарову?

— Верит в возможность…

— Но ведь это невероятно! Столько километров! Такая точность!

— А если шар запустили в нашем районе? — живо спросила она. — Он взлетел, сфотографировал рудник и снова сел.

Довод поразил Пирогова простотой и реальностью.

— Это вам Ударцев сказал?

Она отвернулась.

— Виноват… Значит… Встречался ли Ударцев с Сахаровым?

— Я видела его после письма… Михаил Степанович приглашал его. И не один раз…

— Выходит, Сахаров настаивал на своем?

— Да. Краем уха — не помню, зачем я приходила к Михаилу Степановичу во время их разговора, — я слышала, как Сахаров называл еще одного очевидца. Но тот оказался призванным в армию.

— А сам? — Корней Павлович постучал пальцем по письму, давая понять, кого он имеет в виду.

— Он не призывного возраста. Ему за шестьдесят. Побывайте в пожарном депо. Он конюхом там состоит.

«Орешек, — подумал Пирогов, оставшись один. — Ищи ветра в поле. Был да сплыл весь… А Ирина Петровна не без царя в голове. В угро бы ее. Ловко ввернула: с территории района… Докажи, что такого быть не может. Но тебе от этого только хуже. Только забот прибавится…»

Он прошелся по кабинету, остановился против окна. По залитой, солнцем улице, как воробьи, порхнули босоногие мальчишки. Он проследил за ними, и когда они скрылись за углом, вдруг почувствовал, что немного завидует им… Счастливый, беззаботный народ — пацаны. Вспомнил, как сам вот так же месил босиком пыль и грязь, лез в драки, не подозревая, что есть на земле куда важней хлопоты и что ждут они его, Пирогова, ждут не дождутся.

Вернувшись к столу, он снова взял заявление с припиской Ударцева, повертел и так и эдак.

«А что если… р-раз, и одним махом — в архив? Поглубже. И сразу время впереди свободней, и… Ну а вдруг летал-таки? Летал и фотографировал? Нет, надо послушать Сахарова…»

Корней Павлович спрятал письмо в папку. Терпело и еще потерпит. Вон их сколько насобиралось. Чернилами, химическими карандашами. На листах тетрадных, на открытках, на газете. Одно на старом довоенном рецепте. Нет ли среди них хоть строки о непонятном шаре? И вообще, что в них?

О шаре письма молчали. Зато… Пирогов даже растерялся, как быть: принимать всерьез их сообщения или вместе с папкой бросить в архив? На самое дно. Тем более, что половина их была анонимной. Кто-то неизвестный явно старческим почерком писал, что у некой Лизаветы Ерохиной ухажер в бане прячется, другой подсмотрел, как Нинка Фирсова ночами узелки в стайку носит да и сама до утра там ошивается… Третий на чем свет стоит ругал соседа, который ограду повалить повалил, а ставить не желает, и вчера Сонькины козы забрели в капусту и пожрали ее… Четвертый озаглавил свое послание «Стих» и костерил в нем фашистов на крутом кабацком языке… Два пионера, Володя и Стасик, давали честное пионерское, что в глаза не видели Лущихиной кошки, так почему она на них говорит, будто они… И снова — баня. И снова стайка…

Пирогов отложил последнее, вздохнул с облегчением: надо ж, сколько чепухи да грязи вылито. Неужели, кроме всего прочего, ему придется заглядывать в чужие баньки?.. Впрочем, позвольте!.. Уважьте любопытство. Кто такой Лизкин ухажер? Почему он в бане прячется? Или Нинкин сараюшник?.. Вон оно что! Война идет. И людям кажется странным…

На дне папки оказался загадочный документ, составленный рукой Ударцева.

«Белый бандитизм. 1920–22 г. Скоробогатов (И. О. — ?) четырежды упоминается в уголовных делах в связи с бандой есаула Тарарыки.

1. Из показаний Королькова: Скоробогатов, из бывших партизан, пожертвовал отряду три винтовки, сто патронов, пуд муки.

2. Из показаний Назарова: весной 1921 есаул принял депутацию от крестьян (14 чел.), которая просила защитить от большевиков. Помню четыре фамилии — Громадин, Васин, Скоробогатов, Еськин.

3. Из показаний Кошкина: о намерении красных перекрыть дорогу у Мунов сообщил через доверенного человека Скоробогатов.

4. Из заявлений замначштаба 2 батальона 342 стрелкового полка Ризабко. Мы пользовались доверием и помощью большинства местного населения. Так, бывший красный партизан Скоробогатов (фамилия подчеркнута Ударцевым) выполнил несколько очень важных наших поручений. В частности, им было замечено вхождение Тарарыки через границу…»

Пирогов дважды перечитал досье. Подумал: что означает сам факт его появления и хранения? Неспроста оно тут. А для чего, с какой целью — уму непостижимо.

Близко к полудню нагрянул в отдел автозак — полуторка с прочным дощатым фургоном на месте кузова. Машина эта была оборудована для перевозки спецпочты и транспортирования арестованных и осужденных в областной изолятор.

Автозак остановился под окнами кабинета. Пирогов видел, как из кабины вышел фельдъегерь, худой, немолодой уже мужчина с кобурой на поясе против живота, потянулся, расслабленно поводил плечами, взял с сиденья кабины старый кожаный баул с большими медными застежками, направился в отдел.

Корней Павлович вышел навстречу ему, ответил на приветствие, пригласил к себе. Автозак и его не очень разговорчивый экипаж — шофер, конвоир, фельдъегерь — были людьми из центра, и Корней Павлович всегда радовался им.

— Какие новости привезли?

Фельдъегерь приоткрыл баул, перебрал на ощупь бумаги, достал конвертик с двумя рисованными голубками в уголке. Пирогов сразу понял, от кого он, осторожно перегнул пополам, затолкнул в нагрудный карман гимнастерки. Сказал:

— Спасибо.

— Три дня тому — лично принесла. На словах велела привет передать, что у нее все хорошо.

Пирогов застенчиво кивнул.

— Что с Ударцевым? — продолжал фельдъегерь. — Мы в Мунах были, там и услыхали…

— Конь его убил, — неохотно ответил Корней Павлович. — И себя, и его.

— Ста смертям не бывать, а одной не миновать. Обе почты — вам?

— Да.

Фельдъегерь снова распахнул баул.

— Мы сегодня тоже… На повороте. Но чуть-чуть, говорят, не считается.

Запустив руку по локоть, он нащупал в бауле нужное, вынул вместе с регистрационным журналом. Протянул два пакета. Проследил, туда ли ткнул печать Пирогов, там ли расписался. Строгая служба у фельдсвязи! У спецсвязи, как она подчеркнуто называлась тогда в обход немецкого слова.

За окном распахнулась тяжелая дверь автозакового фургона. Боец-конвоир выпрыгнул на землю, неотрывно глядя внутрь будки, сделал несколько неторопливых взмахов руками, несколько приседаний.

— С клиентом мотаетесь? — догадался Пирогов.

— Там такая фура… Сам Яга!

— Не может быть! — не поверил Корней Павлович. О дерзости, неуловимости Яги уже два года ходили самые невероятные россказни. Перед войной, отрываясь от преследования, он застрелил оперативника и бригадмильца. — Где взяли-то?

— У бабы. Сонненького спеленали.

— Давно?

— Три дня тому.

Три дня назад стала известна трагедия Ударцева, так что ничего удивительного нет в том, что Корней Павлович прослушал сообщение об Яге в утреннем рапорте.

— Два года невидимкой ходил, а попался, как круглый дурак, — сказал, подводя черту под разговором. — Будете отдыхать?

— Какой тут отдых! Надо этого спихнуть скорей.

Поднялся, подошел к карте Ударцева, которую Пирогов перенес в свой кабинет.

— Старая уже, — сказал разочарованно.

— Новости оттуда не очень веселые.

Фельдъегерь, разглядывая карту, кивнул.

— И откуда у него силы берутся? Нынче читал я у одного ученого академика, так он вычислил: Германии только на год войны должно своих ископаемых хватить. А он — видал чего? — прет дурным буром.

— Ископаемые она добывает во всей Европе. В Африке опять же… Читал я, будто из чешского сахара взрывчатку гонит.

— Смерть сластит!

Из-за машины шофер показался. Склонился на ходу, оглядел задний мост, пнул шину, что-то сказал конвоиру. Тот отрицательно качнул головой. Даже отмахнулся руками: иди, не подбивай на дурное… Шофер еще что-то сказал, протопал по крыльцу, зашел в отдел, заглянул в кабинет, поздоровался — и без паузы:

— Мы не поспеем так-то.

Пирогов проводил их до машины. Конвоир по-прежнему стоял против открытой двери, не спуская глаз с нее. Точнее, с того, кто был за ней в полумраке фургона… Он кивнул на приветствие Корнея Павловича, посторонился, позволяя заглянуть внутрь. В глубине полости автозака виднелся силуэт человека с небольшой вздернутой бородкой.

— Привет начальникам! — вскинулся он.

«А ведь боится, — подумал Пирогов. — Кривляется, корчится и боится. Иначе откуда такая бравада? Не хочет испуг показать».

Шофер еще раз обошел машину, поворчал на лысую резину, предрек неминуемую беду, поцыкал языком: ай-яй-яй… Он всегда так делал, сколько знал его Пирогов, ворчал, предсказывая несчастия, но каким-то чудом или благодаря опыту ездил и водил машину без длительных остановок на ремонт.

Когда они скрылись за поворотом улочки, Корней Павлович вернулся в кабинет, осмотрел пакеты. Подчиняясь привычке или еще не привыкнув близко к новой должности, он открыл пакет, адресованный милиции. На фирменном бланке управления фин-хозсектор уведомлял, что проводит инвентаризацию имущества и просит представить акты инвентаризации к…

Пирогов подумал, кому бы направить это письмо, пометил на уголке: Долговой.

Второй пакет предназначался начальнику НКВД. Неторопливо Корней Павлович разрезал нитку, которой был прошит пакет, собрал ее в узелок, занес над фанерной урночкой, разжал пальцы. Нитка упала на лоскуток бумаги. Пирогов запомнил, где и как она легла. Потом, повертев конверт, срезал с одного края узкую полоску.

В конверте лежала ориентировка на Якитова Федора Григорьевича, 1917 года рождения, уроженца Ржанецкого района, села Ржанец, русского, женатого, призванного Ржанецким райвоенкоматом в мае 1942 года, дезертировавшего с места прохождения службы 7 июля… Ниже шли адреса жены, родителей, родственников.

От неожиданности Пирогов не знал, что нужно предпринять в первую очередь. Не выпуская письма из рук, он прошелся по кабинету, остановился перед картой, испещренной линиями, флажками, датами.

«Что же ты, Якитов?.. Вон сколько русских, украинских земель под фашиста попало. Белоруссия вся! Молдавия! Сколько городов под немцем! О деревнях и говорить не приходится… А людей сколько? Ребятишек, женщин… По утрам небось молятся они на восток, восходящему дню, ждут избавителей. А ты, гражданин Якитов, голову в кусты. И забылось со страха, как стихи о Родине заучивал в школе, как песни пел про матроса Железняка… Скотина ты безрогая, подлая тварь!..»

Он вернулся к столу, рассердившись на причитания, на жалостливые поучения бог весть кого. «Якитов Федор Григорьевич… Жена Якитова Василиса Ивановна… Дрянцо у тебя мужик, Василиса Премудрая. Дерьмо!..»

Ему показалось, что недавно он уже думал так: Василиса Премудрая. Именно Премудрая, хотя, конечно же, к слову это пришлось.

По привычке он выбежал из кабинета с письмом, но столкнулся с вопросительным взглядом Ирины Петровны, отступил, сдержал пыл.

— Дежурную ко мне, — сказал негромко.

Явилась дежурная, бледнолицая, светловолосая, неулыбчивая. Но то, что Пирогов вызвал ее через секретаршу, было ново и немного забавляло.

— Вызывали, товарищ начальник?

— Саблнна, принесите мне регистрационную книгу.

— Я не Саблина, товарищ лейтенант, я — Каулина.

— Виноват. Книгу мне.

Он листал ее с конца. По страницам вел пальцем снизу вверх. Отмечал мысленно: букетик, не приведи бог сразу все увидеть, услышать. Драки, ссоры, оскорбления… Война идет. Такая войнища! А кое-кто не хочет мелочным поступиться, склоку, мерзость гонит…

Он нашел, что искал. Даже обрадовался было, но тут же осадил себя: чему?

«Якитова Василиса Ивановна. Заявление о хищении коровы. От 12 июля… Тяжелая потеря. Помнится, она о детях что-то говорила и плакала… Как она плакала! Как велико, непоправимо было ее горе!.. И что же получается теперь? Сплошная арифметика получается. Седьмого Якитов бежит из части, двенадцатого корова пропадает. Пять дней между седьмым и двенадцатым. Сколько времени потребуется сейчас на дорогу в пятьсот километров? Восемь, пусть — десять часов по железной дороге. Четыре дня на горы остается… Надо опросить шоферов, не подвозил ли кто. Нынче каждый человек на виду».

Глава шестая

Письмо с голубками было от Ларисы. Она всегда украшала конверты, а случалось, рисовала путаной вязью первые строки текста. Впрочем, не только Лариса расцвечивала в те годы конверты, солдатские треугольники. Это считалось знаком особого уважения к адресату. А так как шла кровавая война, так как мужская половина большей частью своей сражалась в окопах, уважением она не была обойдена ни на час, и солдатская почта на фронт широко иллюстрировалась детскими, девичьими картинками.

Он хотел вскрыть письмо, и уже достал его из кармана, но тут заглянула к нему Ирина Петровна, положила на стол целую пачку копий с ориентировки на Якитова. Копии предназначались для сельских Советов, руководителей отдельных колхозов, рудника, лесопунктов, геологов.

Разрешив Долговой идти на обед, Пирогов придвинул к себе ориентировку, прочел верхний лист, подписал. Подписался, не читая под всей закладкой, на пяти листах, прочел вторую закладку, исправил опечатку, подписал… Закончив, посмотрел на ходики у двери, подумал, что и ему пора подкрепиться.

Он пересек площадь перед отделом, бегом пробежал узкой улочкой, где восьмым справа стоял маленький казенный домик с его немудреными пожитками.

Войдя в дом, он скинул портупею, расстегнул ворот гимнастерки, снял сапоги, радостно ощутив сквозь тонкий носок прохладу пола, и сразу принялся за письмо.

Лариса писала на длинной — метра полтора — бумажной ленте. Она всегда была склонна к таким художествам. Вот и теперь она описывала свою работу, трудные четырехчасовые операции, нового врача и маленькие казусные истории с ранеными, которых (в скобках) стало последнее время жуть как много… Все это было интересно. Пирогов даже перечитал отдельные места. Но в письме не было намека, когда же военврач Кузьмин найдет возможным отпустить ее к нему. Умом он понимал, что хорошая операционная сестра нужней и полезней в военном госпитале, нежели в райбольнице, но его немного задело, как бойко, почти восторженно сообщала она о новеньком враче: «Он такой большой, нескладный и все краснеет при встрече со мной».

«Надо ж, краснеет».

Ему сделалось скучно, будто его принудили играть в детскую игру и принимать ее всерьез.

«В первую же поездку зайди сам и объяснись с военврачом Кузьминым», — сказал себе Пирогов и, свернув ленту, засунул в конверт.

Потом он заглянул под кровать, извлек на свет большой подшитый валенок, — пим! — осторожно выкатил из него три прохладных яйца. Как зимой от мороза, так и летом от зноя защищает валяная шерсть… Из настенного кухонного шкафчика он достал кусок хлеба, разломил пополам. Насыпал прямо на стол соли. Макая хлеб в соль, он откусывал его полным ртом и запивал маленькими глотками из яйца.

Мысленно он снова пробежал содержание Ларисиного письма. Оно не понравилось ему еще больше. Вдруг он почувствовал, что краснеет, что ему будто бы стыдно чего-то.

С усилием он заставил себя думать о другом. О свирепом Яге немного: сколько веревочке не виться, а конец будет… О собрании, которое, конечно же, получилось, и что теперь надо составить проект приказа и отослать в управление с просьбой присвоить девчатам звания: Ткачук — сержантское, Пестовой, Игушевой, Уваровой — на угольничек поменьше. Но какой подъем в отделе это вызовет. Праздник… И повысит ответственность. Дисциплину… Потом мысли его остановились на Ирине Петровне. «А ведь она любила Михаила. Любила…»

Корней дожевал хлеб, отщипнул от второго куска, отправил в рот, зачерпнул ковшик воды из ведра, напился. И прилег на кровать поверх одеяла. На дворе припекало солнце, а в доме стояла прохлада. Расслабленное тело приятно остывало, и было настоящей усладой ощущать это.

Но нежиться ему не дали. На подоконнике вдруг зазуммерил армейский полевой телефон. Звонил Паутов. Сам, лично.

— Ты дома? — спросил рассеянно, хотя где же быть Пирогову еще, если отвечает по домашнему телефону. — Подошел бы ты бегом.

Перед исполкомом стоял конный обоз из десяти подвод с узлами, корзинами, чемоданами, ребятишками. Три десятка женщин, судя по кокетливым кофточкам, ярким укороченным приталенным платьям, легким туфелькам и тонким чулкам, три десятка городских женщин терпеливо и покорно глядели на двери исполкома, ждали. Они даже не разговаривали между собой. Две местные старушки приставали к одной, другой с вопросами. Они отвечали коротко, лишь бы не показаться неучтивыми.

Сделав вид, что погружен в свои мысли и потому никого не замечает вокруг, Пирогов тенью проскочил мимо, нырнул в полумрак длинного коридора. Он понял, какая новая забота свалилась на Паутова, и теперь соображал, как может помочь ему. В селе стало тесновато после нескольких таких наездов эвакуированных.

Предрик сидел в окружении четырех женщин, похоже, предводительствуемых крупным, благородной наружности мужчиной в коричневом костюме в полоску, еще новом, но уже местами заляпанном, свисающем мешком.

— Такое дело получается, — сказал Паутов, увидев Пирогова и жестом указывая на стул. — Тридцать семь взрослых, сорок один ребенок. Что мы имеем? Семьдесят восемь человек! Правильно я посчитал? Так вот, семьдесят восемь кроватей надо найти и расставить где-то. Кровати за мной, жилье — за тобой.

— Странно, — сказал Пирогов. — Облисполком ни словом не предупредил нас.

— Видишь ли… — Паутов не мигая уставился в глаза Корнею Павловичу. — Вообще-то их распределили в Муны. Но тут… Как бы толково объяснить тебе?.. Устали они страшно. А до Мунов еще два дня скрипеть на телегах и пешком шагать… А нам цех по пошиву подсумков из области подбросили. Вот и кумекай.

— Ясно, — отозвался Пирогов. — Тогда я пошел.

Паутов кивнул, но придержал настороженным пальцем.

— Прописать надо завтра же. А то хватятся…

— Ясно, — повторил Корней Павлович. Подумал: легко дать распоряжение, да не вдруг выполнишь его. Надо обойти срочно всю деревню. Тридцать семь углов! А приезжие с ног валятся от усталости. — Откуда будете? — спросил у женщин.

— Из Ленинграда.

В груди у Пирогова засосало. К ленинградцам особое отношение было.

— Из блокады, значит?

— Да, — ответила одна. Другие головы опустили.

— Виноват, если нечаянно… Мы тут знаем про вас… Про ленинградцев. Много знаем.

Поднялся, энергично одернул гимнастерку, надвинул фуражку на брови. Встал и тот благородной наружности мужчина.

— Разрешите вас сопровождать? Для компании. — Голос у него оказался неожиданно высоким, прямо-таки бабьим. Пирогов будто только сейчас заметил, разглядел его. Удивился свежести лица, а главное, полноте.

— Виноват, вы тоже из Ленинграда?

— Я из Харькова.

— Но… — Оглянулся на Паутова, на женщин. — Как вы оказались вместе? Как я понимаю, ленинградцы эвакуированы организованным порядком. А вы?

— Я — частным. Одиночка я. Если не возражаете, я все объясню. Все, как есть.

— Надеюсь.

Женщины насторожились.

— Товарищ командир. Мы вас очень просим… Геннадий Львович ни в чем не может быть виноват. Он так помогал нам! Мы бы без него… Товарищ командир…

— Понимаю. — Пирогов пошел к двери. Тот, кого женщины называли Геннадием Львовичем, — следом, шумно попыхивая, как паровоз.

Обоз стоял на прежнем месте. Женщины, завидев своего попутчика, двинулись навстречу. Ребятишки окружили, зашумели весело, как вокруг праздничной елки.

«Да он что, петухом у них?» — изумился Пирогов. Он даже придержал шаг, потому что мужчина, этот харьковский одиночка, попав в тесный круг, остановился совсем, принялся отвечать на необязательные вопросы и, кажется, забыл, что напросился в провожатые.

— Я вас жду, — напомнил Корней Павлович.

— Да, да!.. Тихо, дети! Совсем тихо! Замерли! — И, обращаясь к терпеливым женщинам, продолжал в тишине: — Вопрос улажен. Нас приняли… Вот товарищ… Как ваша фамилия, товарищ?

— Лейтенант Пирогов, — отозвался Корней Павлович, испытывая еще большую настороженность к странному женскому попутчику: этакая глыба в тыл увязалась. Он был на голову выше Пирогова и вдвое шире.

— Прекрасно! Будем знакомы. Я — Брюсов. Но всего лишь скромный однофамилец Валерия Яковлевича.

«Не очень-то скромный, — подумал Пирогов. — При чем тут Валерий Яковлевич? Кто такой? Плетешь узоры…»

— Ладно, идемте, — сказал нетерпеливо.

Они обогнули обоз. Пересекли площадь и скоро вошли в отдел. Корней Павлович широко, решительно, как подобает хозяину. Брюсов тщательно обшаркал о крыльцо подошвы ботинок, хотя на них не было ни грязинки. Последние две недели в области не было дождей.

Увидев дежурную при форме, при кобуре на ремне, он пришел в шумный восторг. Пирогов слегка подтолкнул его вперед, распорядился пригласить секретаря сельсовета и Астанину. Потом он сделал Брюсову знак следовать за ним и вошел в кабинет.

— Садитесь.

Геннадий Львович сел на указанный стул, вытянул ноги. Лицо его отразило удовольствие.

— Как эго просто. Сесть на стул по-людски… Уже забывать начал обычные вещи… Мы ведь почти неделю пешком шли. Детишки на повозках с вещами, а мы… Мы пешком… На ваших дорогах самого сильного коня надорвать можно.

Пирогов внимательно слушал, разглядывал его полные, немного одутловатые щеки.

— Места у вас прекрасные. Я бывал до войны на Кавказе, но, скажу без лести, у вас первозданная красота. Дикая. Седая. Временами страшная… Не правда ли, звучит смешно: страшная красота. Но это так… Потому как страхи разные бывают. Там, в прифронтовой полосе, они парализуют, опустошают голову и душу, а здесь, как сказка, вызывают приятное щекотание в груди.

— Оставим страхи, щекотания на потом, — перебил Корней Павлович, еще раз поняв, что если его не остановить, он будет говорить до заговенья. — У меня к вам вопрос: как вы попали в женскую группу ленинградок?

Брюсов смутился. Глянул жалобно.

— Некрасиво, конечно… Как Александр Федорович, извините, Керенский… В дамском вагоне… В теплушке, что и того хуже. Но у меня не было другой возможности уехать. Эвакуированных — жуть на станциях. А поездов недостает.

— Где вы с ними познакомились? Встретились?

— В Вологде. Их в вагон сажали… У них узлы, чемоданы… Жалко смотреть. И дети у многих на руках… Я помог. Помогал многим. Как носильщик. И остался. Они не протестовали… Им надо было, чтоб кто-то заботился. Кипяток, провизию… Они ж слабые. После…

— А как вы в Вологде оказались? И вообще, военное время, а вы свободный, странствующий гражданин.

— Я, товарищ Пирогов, войну видел, как вас. Так близко. Под Харьковом. Даже сам немного воевал. Не верите? Два дня с нашими выходил из окружения. Стрелял…

— Воевали?

— Стрелял.

— Так почему вы здесь теперь?

Брюсов понял, откуда интерес к нему, заволновался немного.

— Видите ли, у меня бронхиальная астма. Это записано в документах… Еще проще проверить это… Больше десяти шагов я не пробегу. Какой из меня солдат?.. Хотя, конечно ж, в современной войне, при современном оружии…

Говоря так, он отвел левый борт пиджака, расстегнул внутренний карман, поспешно вынул пачку бумаг, рассортировал их, нужные протянул Корнею Павловичу.

Тот перво-наперво раскрыл паспорт.

«Брюсов Геннадий Львович, 1903 года рождения, г. Харьков, служащий, Харьковским ГОМ, сроком на десять лет, дата выдачи — 21 октября 1936 года».

На следующем развороте повторялось то же самое на украинском языке. Пирогов сличил тексты, оглядел каждую страничку внимательно — нет ли чего!

Вторым документом была серая невзрачного вида книжечка, шесть листиков обыкновенной бумаги — свидетельство о непригодности к службе в армии в мирное и военное время, больше известное под названием «белого билета». Свидетельство было заполнено небрежной рукой, обычными чернилами. Будто кто-то, убедившись в непригодности Брюсова к армии, хотел совсем извести его. Однако печати были четкие. И харьковские.

Отдельно, перегнутое вчетверо, лежало в паспорте медицинское заключение ВТЭК об ограниченной трудоспособности Брюсова Геннадия Львовича. И тоже харьковская печать. Не при-скребешься.

— У вас есть инвалидная книжка?

Брюсов засопел носом. Ответил:

— Нет… Я не пошел в собес… В мои годы, при моей комплекции… Как бы поступили вы?

Пирогов сложил документы стопкой, накрыл ладонью.

— Напишите подробно, как вы из Харькова выехали. Куда. Про Вологду. Как в вагон… Одним словом, о себе подробней.

— Я арестован?

— Я ж вам сказал, напишите о себе. Подробно, пожалуйста. И дождитесь меня у дежурной.

— Значит, арестован. — Брюсов потускнел, понуро поднялся. — Конечно ж, столько вопросов сразу…

Пошатываясь, он пошел к двери. Горе его было так велико, что он словно ростом уменьшился. Широченные брюки его повисли до полу и собрались в гармошку, плечи опустились, спина сделалась выпуклой, покорной.

Пирогову стало жалко его. «Негостеприимно получается», — подумал, провожая взглядом сгорбленную спину. И сразу одернул себя: раскис, а преступный элемент в… дамском платье, как Керенский… как Якитов, из армии дезертирует…

Через минуту вошли к нему секретарь сельсовета и Астанина.

— Нам надо немедленно поселить тридцать семь женщин с детьми. Не выходя отсюда, составьте списки адресов, где возможно какое-то подселение.

Глава седьмая

Разослав девчат по адресам, Пирогов направился на свидание с Василисой Премудрой.

Дом Якитова, старый и не ахти какой просторный, стоял под горой, почти на окраине села. Корней; Павлович отметил эту подробность. Второй примечательностью дома было нагромождение вокруг него стаек, навесов, дровяников и самих дров — несколько поленниц, расставленных и так и сяк, куда ни кинь взгляд. В этом хаосе можно было скрываться от призыва в армию, от милиции и от самой войны до конца дней своих.

Василису Пирогов услышал с улицы. В дальнем из бесчисленных закоулков двора она отчитывала пацанов за баловство и, похоже, за какие-то понесенные убытки, и были те убытки велики, потому что, ругая и стращая виновных, Якитова сама плакала навзрыд.

Корней вошел в калитку, свернул на голос, но попал не в ту щель. Оглядев внимательно пустой закуток между свинарником и поленницей дров и убедившись, что он не обжит, не утоптан, пылен с сотворения Ржанца, Пирогов двинулся дальше.

Двор оказался запущен — дальше некуда. Навоз, щепа, старый бурьян, проросшие лебедой и крапивой бездонные ведра, кастрюли, банки, склянки — все это несло отпечаток священной неприкосновенности и, как ни странно, рождало в Пирогове Чувство покоя. Конечно же, дезертировав из армии, домой Якитов не приходил. Иначе, прячась от людских глаз, наследил бы в пропыленных углах, не утерпел бы… Впрочем, как знать!

Василиса Премудрая (надо ж — прицепилось!) выговорилась наконец и теперь, просто всхлипывая и причитая «невезучая я, разнесчастная я», у Пирогова мурашками спина вздыбилась при этом, — появилась из-за дома.

— Здравия желаю, — сказал Корней Павлович, чуть кланяясь и не спуская глаз с ее заплаканного лица.

Она не испугалась постороннего, не вздрогнула при виде его форменной одежды, кубарей в петлицах и револьвера на боку. Она не боялась его. Значит, нечего бояться, решил Пирогов, Якитов не дома скрывается. Где же? В горах? В горах и тайге? Лето теплое, сухое. Жилья по склонам гор — как в городе. И больше сине. Но корову… Корову мог и он… Ему здесь все до гвоздя знакомо.

— Здравствуйте, — повторил он не так официально. — Я к вам по двум делам сразу.

Он мог бы сказать — по трем, но третье было особого рода, и до времени о нем лучше помолчать.

Василиса уголком платка вытерла слезы.

— Зашли бы в избу, — сказала печально и первая на крыльцо ступила, сутуловатая от переживаний, непосильных хлопот.

«Трудно ей без мужика-то, — отметил Пирогов. — Не приспособленная самостоятельно жить. Верно, за его спиной как за стеной привыкла… А стена-то…»

По избе ходили куры. Они были на кроватях, на столе вокруг большой глиняной посудины, на комоде. Белые, зеленые с крапинками липкие «пятаки» виднелись везде, где прошла, суетилась, гребла лапами грязная стая эта.

— Кы-ыш! — закричала Василиса, замахиваясь на кур. С суматошным кудахтаньем они бросились врассыпную. — Господи, ну да что ж такое деется?!

— Вы держите кур в доме? — удивился Пирогов. — У вас же усадьба такая! Пристройки повсюду.

— Пристройки? — переспросила Василиса, и Пирогов понял, что сморозил глупость. — Пристройки, говоришь. А корова? Где корова моя? Тю-тю корова. Слизнули. Умыкнули из сараюшки. Из стайки. Из пристройки… Понимать? С ограды увели. Пока вы с девками шатуна праздновали, бандиты по деревне только что не с гармошками разгуливали. Зачем вы здесь поставлены? Нет, скажи мне, зачем? Им скажи, анчуткам, зачем пока их отец кровью на войне умывается, милиция в тылу хлеб ест. Скажи, как им теперь жить. Раньше хоть животики обмануть было чем — плеснешь молочка в толчонку, и уже для вкуса, для здоровья малость какая есть. Как теперь быть им? Помрут ведь. А я на себя руки наложу.

— Перестаньте, — прикрикнул Пирогов. Анчутки на голос появились в распахнутой двери. Неумытые смугляшки были по-взрослому озабочены и решительны. Корней Павлович убавил тону. — Перестаньте, прошу вас. Всем нынче нелегко. Вам труднее, чем мне, но ведь и я не праздную шатуна, как выразились вы. Много обиженного народа, потому что для кого война, а для кого и мать родна… — Вспомнился странный разговор Усольцева о героях и дезертирах, едва не сорвался с языка: такие, мол, наши дела, но сдержался вовремя — чего душу травить, в ней и так здорового места не осталось. — Мы ищем корову. Ищем. Возможно, скоро найдем. А не получится, пойду в райисполком, буду просить для вас помощь.

Больше обещать было опасно. Оглянувшись на анчуток, Корней Павлович подмигнул им: здорово, орлы. Те засмущались, попятились и скрылись с глаз.

— Прошу прощения, я случайно услышал вас с улицы. У вас какое-то новое горе? — спросил Пирогов у Василисы.

— У кого оно нынче счастье-то?

— Но мне показалось… Что-нибудь с Федором? — схитрил, сам удивляясь, как ловко получилось у него.

Она промокнула слезы.

— Давеча говорю мастеру: позволь на анчуток глянуть сходить, они ж ведь малые совсем, одни, а он уперся: этак все разбежитесь, кто работать будет… Я — свое, он — свое. Судом страшшал. Я говорю: хочь в тюрьму, если совесть у тебя верблюжья. И ушла. Пушшай судят.

— Н-да, — сказал Пирогов. — А ведь он может. По закону военного времени строго это.

— Так что ж я, без сердца? — вскричала она. — Сам на фронте, мать с темна до темна, а дети… Дети-то брошены. Дом брошен.

— У вас нет стариков? Родни.

— Мать у них есть. Мать! Чего на стариков кивать-то.

— И все-таки. У Федора родители здоровы?

— Они не тут живут.

Василиса обтекала вопрос о стариках. У Корнея Павловича под ложечкой засосало: не прячут ли они Федора, не отсюда ли уклончивость Василисы? Но, с другой стороны, почему они не помогают невестке? Ведь ей действительно не позавидуешь… Нет, тут какие-то свои отношения. Старые.

— От Федора есть какие известия?

— Как уехал с учебы на войну, так и все… Пропал.

— Не понял вас. Как пропал? Куда?

— Куда на войне убитые пропадают. В землю. — Повлажнели глаза.

— Откуда известно? Почему вы решили, что он на войну поехал после учебы? Это ж военная тайна.

— Бабы гадали на картах. И выпала нашим мужикам дальняя дорога.

Пирогов искренне хмыкнул. Надо ж, чем больше и ближе горе, тем доверчивей и суеверней человек.

— Карты — это авторитетно. — Прошелся по комнате, переступая «пятаки». — С учебы-то писал он?

— Три письма. А потом уж перестал.

— Последнее давно получили?

— Больше как две недели, считай.

— Можно взглянуть на него? По картам я не умею, а вот если по руке…

Она задумалась. Корней Павлович испугался: вдруг заподозрила его скрытое намерение? Но она не заподозрила. Как во сне, оглянулась, взяла с комода старый, потрескавшийся ридикюль, порылась в бумагах, достала несвежий, залапанный треугольник. Пирогов осмотрел его снаружи. Сразу обратил внимание на почтовый штемпель. На городском значилось девятое число. На местном четырнадцатое.

Ему сделалось вроде как не по себе. В ориентировке сказано: седьмое. Ошибка? Описка?

На тыльной стороне треугольника не оказалось штампа «Красноармейское — бесплатно». Не было штампика военной цензуры, что само по себе было не просто упущением для войсковой почты, но и должностной халатностью.

— Как оно пришло? Вы достали его из почтового ящика?

— Не-е… Почтарка наша, Шурка, принесла. И рублевку стребовала.

— Доплатное письмо?

Отправления без марок почта вручала адресатам в руки в обмен за наличный рубль. Это было законно на территории всей страны. Почему именно рубль — этого никто не знал да, поди, и не задавался таким вопросом. (Почтовая марка была более чем в три раза дешевле.) Видимо, связисты считали, что тройная цена быстрее дисциплинирует охотников переписываться. Но охотники не проявляли большой сообразительности. Хуже того, среди них укоренилось мнение, будто доплатное письмо надежней, чем обычное с маркой: какой резон почте терять рублевку… Пользовались «доплаткой» и шутники. Наметив «жертву», они ежедневно подсылали ей рисованного петуха с подписью типа: кукареку — рубля нету.

Такая история. И понял Пирогов, что письмо было опущено в ящик «потом», после того, как Якитов бежал из части… Что ж, оно могло содержать ответы на многие вопросы.

Корней Павлович развернул треугольник. Заглянул в него. Спохватился — не переусердствовал ли, не поспешил ли для простого любопытства и протянул его Василисе.

— Если можно, прочтите. Вслух, для меня.

— Да уж читайте. И я с вами послушаю.

Письмецо было коротенькое: набор поклонов теткам, дядькам, бабкам, свояченице, свахе, крестному, крестной. «О родителях не вспомнил, — заметил Пирогов. — Что-то у них сложное в родне». Дальше Федор сообщал, что жив, здоров, спрашивал, как растут мальчишки, сильно ли озоруют. И лишь в самом конце, как крик, как стон: наткнулся рылом на кулак, жить не хочется.

— Что за кулак?

— Предчувствие было ему. — Василиса снова промакнула слезы.

— Да нет, пожалуй, не предчувствие. Тут какая-то беда случилась. Что-то нехорошее — верно! Рылом — на кулак. До письма было это.

Василиса залилась плачем, запричитала тоненько. Ничего-то не поняла, но как измучилась, как не ожидала хорошего для себя, так и не почувствовала ничего утешительного из того треугольника. И сразу, как цыплята на кудахтанье квочки, в дверях показались мальчишки. Они были похожи, видимо, на отца. У Василисы волосы серо-пепельные с завитушками у висков, лицо продолговатое, глаза, как два замутненных озерка; взгляд нетвердый, уклончивый, будто стыдливый. А пацаны черноволосые, смуглые, мордашки широкие — кошачьи, глазенки цыганские, быстрые, смышленые, глядят бесстрашно, в упор.

Пирогов попытался представить по ним Федора. Увидел энергичного, строптивого — не перечь, а то вспыхнет и не скоро прогорит. Матери и отцу не уступает… Только как это увязать с дезертирством: трусостью, низостью, предательством?

Оглядел стены — нет ли портрета или фотографии. Увы! Лоскутные коврики над кроватями, зеркало в старинной резной раме, круглая тарелка репродуктора, часы-ходики… Небогато жили, наперед не копили. Может потому и дал Федор деру, что защищать нечего ему?

— Ладно, — сказал Корней Павлович. — Перестаньте слезы лить. По живому-то… Живой он. Живой, слышите?.. Успокой-тссь. Я поговорю с мастером, уладим сегодняшний день, но вы уж в дальнейшем постарайтесь сдерживать себя. Всем нынче трудно. А теперь о деле… Ваше заявление о пропаже коровы. Ищем, но пока утешить вас нечем… И второе, к нам прибилась партия эвакуированных из Ленинграда. Женщины, дети. Им негде жить.

Он сделал паузу, наблюдая, как она отнесется к его словам. Она истолковала заминку недостаточным ее вниманием, подняла на него глаза, кивнула, хотя он еще не сделал предложения.

— Нам необходимо расселить их, — продолжал Пирогов. — Мне кажется, у вас могла бы остановиться… женщина с ребенком.

— С ребетенком? — ахнула она. — Свои вон…

— А мы вам такую… няньку лет десяти.

Василиса подумала. И согласилась.

— Только вы их придержите чуток. Срам хоть уберу в избе.

«Якитова дома нет. И не ожидает его Василиса. Иначе заупрямилась бы. Не приняла бы посторонних…»

Глава восьмая

Брюсов протянул четыре больших листа, исписанных с двух сторон. Бумага была из какого-то учетного журнала, специальной амбарной книги, исчерченной вдоль и поперек. Частая клеточка, к тому же «жирно» обрамленная, рябила в глазах, отвлекала внимание.

Корней Павлович на первой странице дважды прерывал чтение, часто моргая, смотрел на Геннадия Львовича.

— Где вы такую бумагу взяли? — спросил досадно.

— У дежурной, товарищ Пирогов.

— Головоломка, а не объяснительная. Ребус.

Дочитав наконец, он прошел к карте, разыскал без труда Харьков, чернильную дату под ним: 24. 10. 41.

— Брюсов, мне не совсем ясно, где вы были с октября прошлого года. Мы оставили Харьков в конце октября. А в вагон к ленинградкам вы сели в начале июня. Нынче уже. Где вы были… росемь месяцев?..

— Там, — Брюсов указал на объяснительную. — Там это есть… Хотя, конечно ж… Извините… Мы стояли севернее Купянска. На вашей карте его едва ли надо искать… Городок не очень большой. Но станция… Нас таких много было. Больше тысячи. Честное слово. Мы с армией отошли от Харькова. А как армия остановилась, мы тоже остановились. Не все, правда. Но кое-кто… Мы не хотели верить, что надолго отдали Харьков. Думали, ну неделя-другая, и вернемся по домам… Ждали. Ждали и работали… Жили в деревне Мостки. В брошенной хате. Жители отошли на восток. Немцы приблизились — слышно было, как пулеметы строчат… Здесь нас — человек сорок — и мобилизовал дивизионный сапер. Майор Бахтин. Переписал в тетрадку, поставил на армейский стол и заставил рыть укрепления. И мы рыли. Окопы, рвы, надолбы ставили. Да вот же! — Он протянул руки ладонями вверх. Они были не столько грубые, сколько рваные. Именно рваные ладони человека, не привыкшего, но вынужденного управляться топором, лопатой, ломом, киркой.

— Все восемь месяцев вы были там?

— Семь с небольшим. Потом месяц ехал.

— Как вы оказались в Вологде?

— Это было невероятней всех приключений Синдбада-морехода… До Рязани добирался поездами с тремя пересадками. От станции Купянск через Лиски, Воронеж, Мичуринск. Мука, а не дорога, товарищ лейтенант. Дважды на товарняке. От часового прятался. Как жулик. Стыдно вспомнить… От Рязани — машиной. Мимо Москвы, через Ярославль… Из Рязани под Ленинград переезжал отдельный дорожно-эксплуатационный батальон. Полста машин и разной другой техники. Я познакомился с командиром. И он взял меня.

— Отчаянно для военного времени. Когда выехали?

— Из Купянска? В апреле. Командир нашей части — извините, мы так его называли, хотя какой он нам командир, — полковник Ольшанский собрал нас всех и в один день выпроводил. В тыл. Поговаривали в то время, будто бы бои сильные со дня на день ожидались, будто бы маршал Тимошенко прибыл в наш район… Ну, мы… Сначала не поверили. Возражать стали: разве мы мешаем? Но… В Вологде уже услыхал я, что в мае началось под Харьковом.

— А почему вы решили ехать в Вологду? Не в Сибирь, а в Вологду?

Брюсов пожал плечами.

— Ей-богу не знаю. У меня никого там нет и не было. Устал, видно, по железной дороге скитаться. А тут подвернулась машина. Без пересадки…

— Вы понимаете, — сказал Пирогов, возвращаясь к столу, — понимаете, что все это, что вы говорите, очень неубедительно.

Брюсов пойманно молчал, моргал часто и облизывал полные розовые губы.

— У вас сохранились хоть билеты на поезда?

— На товарняках я без билета… И на пригородном… Кто ж их берет нынче? Там свалка перед каждым вагоном. А перед кассой… из пушки не пробить.

Пирогов развел руками:

— Поймите мое положение…

Распахнулась кабинетная дверь и на пороге появилась худощавая высокая дежурная — Ветрова! — с опущенными в пол глазами.

Ветрова была из тех нескладных, вялых созданий, которых сколько не понукай, не разгонишь трусцой. Выше среднего роста, худая, квелая, она создавала впечатление нездорового человека. Но это было не так. При поступлении в милицию Ветрова прошла придирчивую медицинскую комиссию, и врачи, видевшие ее костлявость и прозрачность, неулыбчивость и вялость, постановили: здорова, годна для службы в органах. Вторая, конкретная, часть заключения свидетельствовала не просто о здоровье, но и указывала на повышенное качество его.

И все-таки первое время Пирогов терялся в догадках: кому пришло на ум рекомендовать Ветрову на работу в милицию? Уж если не женское это дело, то Ветрова и вовсе не подходила для него. «Ее ж муха крылом…»

Иногда, глядя на нее, думал он: может, с детства трудно и обидно складывалась жизнь, и трудности эти, не обязательные для остальных сверстников, выработали в ней замкнутость, приниженность, ущербность. В начале работы здесь, неторопливо приглядываясь к девчатам, листая их личные дела, Пирогов не нашел ни одного подтверждения своим предположениям. Ветрова выросла в нормальной семье, была сытно кормлена, не хуже других одета, любима, хорошо училась все десять лет.

Она и в милиции была старательна, безотказна, терпелива и не слышна, как мышка. Молча, неброско для посторонних глаз обходила она вечерами запертые учреждения, заглядывала в работающие цеха, в клуб, как предписывала инструкция, если там бывало людно. Молодец одним словом. Лучшего сотрудника в создавшейся обстановке вроде бы и желать не нужно. А у Пирогова не проходило ощущение соболезнования при виде ее. Надо ж, какое несоответствие внешности и натуры!

Однажды, это было перед роковой поездкой Ударцева, встретила Корнея секретарь Паутова, одобрительно улыбаясь, похвалила: «Хорошо придумали». Он не понял и попросил растолковать, что она имеет в виду. Оказалось, что жители большого околотка — дворов сто пятьдесят — при столкновениях и ссорах, минуя отдел милиции, обращались поздними вечерами за сиюминутной помощью к Ветровой. Домой. И она шла и негромко усмиряла скандалистов, разубеждала упрямцев. Пирогову она ни о чем не докладывала, полагая, что эта часть работы относится к любительству.

Корнею Павловичу ее инициатива прибавила раздумий: допустима ли такая частная практика? По его просьбе та же секретарь собрала несколько фактов. Все они относились к бытовым конфликтам, не сопровождались рукоприкладством, а, следовательно, не содержали криминала. Пирогов пригласил Ветрову в кабинет, поговорил с глазу на глаз, попросил вести учет вызовов и причины их. «Составленный по форме протокол дисциплинирует не в меру горячих», — сказал он под конец разговора. Ветрова подчинилась, но ему показалось, что она не согласна с ним.

Вот и теперь, открыв дверь и шагнув через порог, стояла она и молча ждала, не решаясь прервать разговор.

— Что у вас? — спросил Пирогов.

— Товарищ лейтенант, из Сарапок звонили. — Не поднимая глаз, она немного повернула лицо в сторону Брюсова и замолчала. Тот понял, что она не хочет говорить при постороннем, спросил разрешения удалиться в дежурку и, получив его, вышел.

— Товарищ лейтенант, перед своротком на Сарапки машина горит. Звонили из сельсовета… Прямо перед своротком, говорят…

— Машина? Какая машина?

Сразу представилось усталое, угрюмое лицо шофера с автозака, его ворчливое опасение: и то износилось, и другое ни к черту, кувыркнемся где-нибудь… Немного машин осталось в области, раз-два и обчелся. Пылится, дичает тракт, что как нитка соединил, нанизал районы-бусины. Будто сто лет назад волокутся по нему конные обозы в несколько телег, зимой верблюжьи караваны спускаются от монгольской границы. Пройдут — и опять тихо, пусто, одиноко на дороге.

— Что за машина? Не наш броневичок?

— Не говорили, товарищ лейтенант. Горит — и все.

— Пожарным сообщили?

— Должны выехать уже.

— Инспектор госпожнадзора?

— Ему нельзя, товарищ лейтенант, — сказала Ветрова, глядя в пол. — У него опять давление… Ему бы полежать.

— Он не докладывал мне.

— Он и не доложит. Если узнает о пожаре, непременно поедет. А ему нельзя. У него глаза кровью налились. И весь он очень нехороший… Ему покой нужен.

«Добрая ты…» — подумал Пирогов.

— Откуда известно про давление? — спросил, хотя мог бы и не спрашивать: не первый раз так-то.

— Я случайно разговорилась с Бобковым. Плохо, говорит, дело.

— Ясно. Кто из девчат здесь?

— Вы всех отправили разводить эвакуированных.

Он действительно сделал это, помня, как приятно было, когда по приезде в незнакомое село его проводили прямо в дом.

— Да-да-да-да. — Хлопнул слегка пальцами по столу, поднялся. Дело не терпело отлагательства, и хотя поездка предстояла недальняя, она мешала закончить разговор с Брюсовым. — Когда появятся Ткачук или Пестова, посылайте их туда бегом. Я там буду.

В прихожей около барьера дежурной его дожидался харьковчанин, осунувшийся и постаревший за несколько часов не меньше, чем за всю войну.

— Мне придется ненадолго оставить вас, — сказал Пирогов.

— Понимаю, не очень красиво получается, но — служба… Располагайтесь вон в том углу. Там есть скамья. Можно вытянуть ноги… Дождитесь меня. А пока вы здесь, опишите подробно неясные места ваших… странствий. Желательно коротко и точно.

— Но я уже… Все что мог…

— До встречи.

Сначала он увидел пожарных. Старик и молодка вышагивали по разным сторонам неповоротливого конного хода с серой деревянной бочкой, двумя баграми, скаткой из рукава, небольшим ручным насосом. Старая битюжная лошадь сонно переставляла мосластые ноги. Большая голова ее не держалась на шее, едва не падала под передние копыта.

— Вы чего ж это? — насел сзади Пирогов. — Как покойника везете. Там ведь огонь.

— Там уже и пепел остыл, — отозвался старик, приглядываясь к Корнею. Молодка отодвинулась от хода, прибавила шагу.

— Как — пепел? Что вы такое говорите?

— Что есть, то и говорю. Часа два горит уже.

— Почему — два?

— Так ить ее увидеть надо было. Тебе сообщить. Ты — нам. Длинная цепочка.

Пришпорив Бурана, Пирогов ускакал вперед. И вскоре увидел жидкий дымок над придорожными тальниками. Дымок вяло тянулся вверх и на небольшой высоте терялся, растворяясь в чистом свежем воздухе.

Старик оказался прав. Тушить уже было нечего. Что должно было сгореть — сгорело. Над замытой придорожной канавой, как над смотровой ямой, стояло то, что осталось от грузовика: металлическая рама, обода от колес, капот, крылья, бампер. И номер! Пластина с округлыми уголками виссла спереди. На ней прощупывались выпуклые цифры.

На лужайке за дорогой топтались четверо мальчишек. Лет девяти-одиннадцати. Вытянув шеи, они издалека заглядывали в кузов, точнее в ту кучу обгорелого хлама, которая возвышалась на месте кузова.

— Как дела, орлы? — спросил Пирогов, хотя понимал, какие уж тут дела могут быть.

— Как сажа бела, — ответил паренек из старшеньких, в солдатских бриджах, подвернутых почти до колена и подвязанных там форменными тесемками.

— С чего началось, не видели?

— Не-е. Мы из Сарапок прибегли, когда уже догорало.

— Шофера не встречали?

— Не-е.

Спешившись, Корней Павлович приблизился к кабине.

— Дядька, мотри — горячо, — предупредили мальчишки, и Пирогов подумал, что они уже не раз обжигались, пытаясь выхватить из огня чего-нибудь.

В кабине шофера или того, что должно остаться от человека в таком огне, не оказалось. Рама сиденья и пружины от него, уцелевшие в пламени, были кем-то сдвинуты с места. Даже сброшены под ноги. На педали стартера, газа и тормоза. Глазам Пирогова предстала открытая горловина бензобака. Таким образом получалось, что прежде чем произойти пожару, шофер остановил машину, сдвинул Сиденье, отвернул крышку бензобака.

Зачем? Решил отсосать бензин? Кому?

Оглянулся, будто тот, кому мог понадобиться бензин, дожидался его в сторонке.

А где сам шофер?

Пирогов обошел остатки машины. На дороге и на обочине, конечно же, должны быть его следы. Но разгляди их на жестком гравийно-земляном покрытии. Сумей…

И все-таки он продолжал кружить, то останавливаясь, просматривая дальнюю округу, то идя по спирали, уставясь под ноги. Не с дымом же он улетел, шофер-то.

Прибыли наконец неторопливые, громоздкие пожарные. Раскатили рукав. Старик прикрикнул на пацанов:

— Помогай живо, чо рты-то раззявили?

Мальчишки с шумной радостью подхватили за салазки насос, опустили на землю, принялись подключать к бочке.

— А ну, наляг! P-раз! Р-раз!

Подвое повиснув на деревянных качалках, мальчишки расшевелили коромысло. Из тонкого экономного ствола брызнула неровными толчками вода.

— А ну, еще налягни!

Бочки, что давила тяжелым неподъемным грузом телегу, хватило на несколько минут. Пирогов вспылил было, но одумался. В пути двести литров — груз для лошади. А для насоса, даже такого — ручного, даже если стоят на нем мальчишки, — короткое усилие. Смех один.

Приблизившись к остаткам в кузове, Корней Павлович внимательно осмотрел их. Сказал с досадой:

— Не пойму, что тут было.

— Ворошить надо, — посоветовал возчик. — Внутрс-то осталось что-нибудь.

Легким пожарным багром с длинным острым крюком Пирогов осторожно ковырнул кучу. Из нее пахнуло печеным хлебом. Даже дух захватило, как вкусно. Мальчишки сглотнули слюнки.

— Мука, — определил старик. — Или хлеб печеный.

— Похоже, мука все-таки.

Пирогов зашел с заднего борта. Там оказалась под слоем пепла соль. Она просыпалась на дорогу, едва он вонзил в кучу багор.

— Мука и соль, — заключил Корней Павлович. — Подробности, видимо, в фактуре.

И опять пошел по спирали.

Уже сильно повечерело, когда на место пожара приехали в легком ходке Ткачук и Пестова. Пирогов десятый или одиннадцатый круг делал в поисках следов шофера. Или самого его.

— Принимайте к производству, угро, — сказал девчатам. — Для начала поезжайте в Сарапки. Найдите людей… Тех, кто первым огонь увидел. Проведите дознание. Передайте в Совет — надо сегодня все здесь подобрать: муку, соль… Составить акт, организовать хранение…

Девчата коня подстегнули.

— Карандаши, бумага при себе? — спросил вслед Пирогов. Ткачук кивнула утвердительно.

— Хватишь ты с ними лиха, — сказал старик пожарный. — Они ж в таких делах — пуще чем темные.

— Просветим… А что вы думаете обо всем этом? — Показал на машину.

— Чо хошь, то и думай. Огонь следов не оставляет. По мне — растратился малый, профуговал груз, вот и организовал огонек.

Старик еще говорил, а Пирогов начал двенадцатый круг и вдруг обратил внимание на то, что кучка песка, лежащая неподалеку, метрах в четырех, предназначенная для подсыпки на подъемах и крутых поворотах во время гололеда, не тронута совсем. Значит, в самом начале пожара шофер не пытался гасить огонь. А ведь это естественная человеческая реакция — воспротивиться стихии. Даже если потом, через минуту, станет ясно, что усилия тщетны. Но в первое-то мгновение он должен… Неужели старик-пожарный правду говорит?

Глава девятая

В Ржанец Пирогов вернулся вместе с девчатами. Было уже поздно и темно. Последние километры они целиком доверились лошадям. Куда вынесут, куда вывезут. Те и вывезли потихоньку прямо к райотделу, во дворе которого был их дом — конюшня с высоким сеновалом под односкатной крышей.

Девчата поставили свою и пироговскую лошадь, напоили, дали сена и отправились по домам. Сам Пирогов зашел в отдел. Потянул за ручку, дверь открылась легко. «Что это они?» — подумал, помня, что с наступлением темноты его милиционеры запирались на задвижку и крючок. Дежурная, заслышав его, поднялась за барьером.

— Какие новости, Каулина?

Она смешливо фыркнула, наморщив нос.

— Я — Саблина, товарищ лейтенант.

Он сокрушенно помотал головой.

— Что мне с вами делать? Вы похожи, что ли?

— Раньше нас никто не путал. — Она улыбнулась, состроила глазки, будто знала что-то такое…

Из полумрака просторной, слабо освещенной комнаты выступила тучная фигура Брюсова. Он был по-домашнему без пиджака, в расшнурованных ботинках. В дальнем углу темнела кучка вещей: обвислый мешок с заплечными лямками, саквояжик, авоська с бумажными и тряпочными свертками.

«Вот почему не заперт отдел, — сообразил Корней. — А этот… смирно себя ведет».

— Товарищ Пирогов. — Брюсов подошел вплотную. У него была привычка или натура такая — давить, теснить собеседника своей массой. Корней Павлович встречался уже с такими людьми и — чего уж греха таить — недолюбливал их. — Мне бы несколько слов вам сказать, — продолжал Брюсов, почти наваливаясь на Пирогора.

— Пойдемте. — Корней Павлович отомкнул ключом кабинетную дверь. — Но, пожалуйста, короче. Если можно, в двух словах.

В кабинете стоял кисловатый запах непроветренного помещения. Пирогов откинул шпингалеты на окне, толкнул створки. Тотчас, опережая свежий воздух, влетела на свет мохнатая ночная бабочка, дала круг-другой вокруг лампочки, забилась о потолок.

— Я слушаю вас, — напомнил Пирогов, увидев, что Брюсов неожиданно увлекся бабочкой. — Или терпит до завтра? Скоро свет выключат, а мне бы хотелось еще посидеть немного.

Брюсов рассыпался в тысяче извинений, снова начал надвигаться, наплывать тучей, но Корней Павлович предусмотрительно отступил за стол.

— Я не знаю, как это объяснить, — начал Брюсов, устало присаживаясь напротив и оглядываясь на дверь: не слышит ли кто. — Я понимаю… Да, понимаю, вас, прежде всего… Сегодня за полдня я много передумал и, знаете, у меня сложилось впечатление, что будь я на вашем месте, я задержал бы такого подозрительного субъекта… как я… До выяснения… Но, товарищ Пирогов, зачем же так? За что? Меня сегодня дважды провожали, извините за жаргон… провожали в сортир ваши милые, очаровательные амазонки. Вы понимаете мое смущение? Это ж неприятней германского плена.

— Вы были в плену?

— Бог миловал. Но людей оттуда встречал… И вообще… Я ж не в буквальном смысле. Для образного, так сказать. Для словца.

— В следующий раз будьте аккуратней со словами. Так о чем мы говорим?

— Меня под наганом в туалет водят. И стоят за дверью.

— Я не давал такой команды.

— Я им тоже говорил. Но переспорить вашу… огненную гетеру, прошу прощения, если что не так, нельзя.

— Кого вы имеете в виду, — искренне не понял Корней Павлович. Представил Полину, потом Варвару, Оленьку… Гм…

— Эту… — Брюсов вскинул руки до груди, растопырил пальцы, ловко потыкал ими вниз, безошибочно изобразив Долгову за пишущей машинкой. — Приказала не спускать с меня глаз и сопровождать в туалет под ружьем. Поймите меня правильно, товарищ Пирогов, я — мужчина, я могу проморгаться. Но молодые девушки. Де-евушки! Неприлично получается. По отношению к ним прежде всего. И по отношению ко мне бесчеловечно.

— Виноват, — сказал Корней, не пряча улыбку. Ему понравилось возмущение харьковчанина. — Кем вы работали раньше? До войны?

— Чин у меня не очень большой. Я люблю искусство. Театр, музыку, живопись… Мне бы смолоду здоровья. Я бы стал профессионалом. Но не судьба, видать. И я работал в заводском Доме культуры. Всего лишь. Но мы ставили Шекспира, Островского.

— Хорошо, я отменю приказ Ирины Петровны.

Было уже без трех минут двенадцать. Пирогов чиркнул спичкой, снял стекло с керосиновой лампы. Конечно, можно было подняться сейчас, сказать: оставим разговор до завтра. Но надо быть справедливым. Брюсов тоже нуждался в отдыхе, пожалуй, больше чем Пирогов. По словам ленинградок, Евгений Львович и день и ночь проводил в хлопотах о их детях. Да и не только детях. Много у него было в пути обязанностей: добывать еду, выменивая ее на вещи во время длительных остановок, бегать за водой и кипятком, вести переговоры с дежурными по станции, выяснять, почему поезд с эвакуированными часами торчит в тупиках, а не идет дальше. Все эти переговоры мало что меняли, но их требовали женщины, и Брюсов подчинялся, чтоб не обижать их. По всему он был хороший человек. Но у Пирогова были свои инструкции, обойти которые он не имел права. В биографии Брюсова было не все ясно.

— Вы сделали, что я просил?

Геннадий Львович утвердительно кивнул, ощупал себя, вспомнил, что оставил пиджак в приемной, тяжело поднялся и, приволакивая ноги, вышел. Вернулся он уже одетым, держа в руке два листа жирно расчерченной бумаги. Корней Павлович чуть не застонал. «Надо завтра же… Сегодня! Ну да, сегодня же выбросить чертову книгу. На ней можно голову свихнуть». Положив листы перед собой и не заглянув в них, спросил:

— Днем вы обмолвились, что выходили из окружения. Это так или тоже для словца?

— Обязательно так! Двое суток — балками, перелесками, садами.

— Значит, вы были на территории занятой врагом?

— Территория была наша.

— Кто-то из нас не понимает, что такое окружение.

— Там, где проходила дивизия полковника Ольшанского, была только наша территория. Немцы были слева, справа, впереди показались их мотоциклисты. Но среди нас… Извините, между нами фашистов не было.

— Вы уверены?

— Я верю, что люди, поставленные ловить шпионов во фронтовой полосе, не зря едят хлеб.

— Где и как вы соприкасались с немцами?

— Товарищ Пирогов!..

— Вспомните, это важно.

Брюсов потускнел, засопел протяжно, с присвистом.

— Понимаю. — Облизнул губы, достал из кармана баночку из-под монпансье, вынул из нее порошок, высыпал на язык. Пирогов налил воды из графина, протянул стакан. — Спасибо… Астма чертова. Где соприкасался?.. Понимаю… Лично я? Под Ольховаткой… Нас вынудили отойти на юг. И тут они сели на хвост… Прямо как приклеились, честное слово. Ольшанский оставил один полк на прикрытие, два остальных и толпы эвакуированных пошли дальше. Я не мог уйти с ними. У меня, — постучал по груди пальцем, — у меня астма. Я не выношу дыма. Задыхаюсь. Меня раздирает кашель… А кругом и впереди горела стерня, солома, хаты, сады… Это ужасное зрелище, скажу вам… Это кошмар какой-то… Я подобрал винтовку, залег в воронку. Чуть позади красноармейской цепи. Я понимал, что не имею права, что меня могут неправильно понять. Но я не мог идти дальше. В душе я надеялся, что меня убьют… Дым, пожары измотали меня вконец… Вы никогда не думали о смерти, как об избавлении? — Он кашлянул. — Извините… Немцы появились на машинах. Они торопились, догоняли дивизию. Их было не очень много. Человек сто пятьдесят. Какая-то ударная группа. С пулеметами, автоматами… Я их видел, как вас сейчас. Они торопились по проселку и не знали, что мы их ждем… А вы говорите — не факт… Что тут началось. Я человек не военный, но, как я понял, их пропустили в мешок и дали перцу. Они прыгали с машин, ложились у дороги, но пули доставали их. Они попались… И тут я увидел совсем близко немца. Он был больше меня. Честное слово. Я против него, как кролик против удава… Он зашел сбоку и приближался к нашим пулеметчикам… Так я с ними встречался, товарищ Пирогов…

— Что ж вы замолчали?

— Он сам оказался против моей винтовки. Мне оставалось нажать спусковой крючок.

— И вы нажали?

— Да… Он не успел… Не успел увернуться. Он был очень крупный. Просто нельзя было промахнуться в такого.

— Вы, кажется, жалеете, что не промахнулись?

— Мне не жалко его. Нисколько. Мне себя жалко.

— Вы случаем не верующий?

— Нет. Но с вами я разговариваю как на духу. Поймите драму человека, который на своем веку мухи не обидел и вдруг — человек.

— Фашист, — поправил Корней Павлович.

— Я понимаю это умом… Умом я бы их всех в порошок… Но одно дело рассуждать, другое — убивать.

— Они испоганили ваш Харьков. Вы же не звали их туда? Не звали? Они пришли с огнем…

— Товарищ Пирогов, не агитируйте меня. Если бы мне пришлось стрелять сто раз, я стрелял бы и убивал. Но мне не пришлось. Бойцы сами расправились с ними. Остатки их зайцами… Пешком, заметьте! Пешком зайцами драпнули. И мы отошли. На рассвете догнали дивизию. Она занимала оборону, пропустила нас через свои окопы.

— А как же дым? Или к рассвету все сгорело? Дождь прошел?

Брюсов вздохнул покорно. Облизнул розовые губы.

— Вы не верите мне.

— Но почему же так сразу? Просто я обязан свести концы с концами.

— Это ваша работа. — Поглядел на стенные ходики. Они натикали половину второго. — Я задержал вас.

— Не беспокойтесь, мне было интересно вас слушать. Так что с дымом случилось к рассвету?

— На рассвете всегда бывает покой в природе. Утихает малейший ветерок… Это было ужасно. Дым стоял стеной и сделался ядовитым, как укус гремучей змеи. Я думал, что скончаюсь от кашля. Падал на землю, просил оставить меня. Даже просил судьбу послать мне шальную пулю, потому как винтовку у меня отобрали. Красноармейцы, сами измученные боем и усталостью, все-таки вывели меня в расположение наших.

— Скажите, кто может подтвердить, что вы того… фашиста пристрелили?

Брюсов пожал плечами.

— Вы говорите, что он подкрадывался к нашим пулеметчикам, и если бы ему удалось подойти ближе, исход боя мог бы другим оказаться. Так я понимаю?

— Спасибо, товарищ Пирогов. Вы хотите помочь мне. Но я действительно ничего не понимаю в военном деле. И боюсь, что в сутолоке боя, в волнении никто не обратил внимание на одиночный выстрел. Эка невидаль, когда по всему огромному полю грохот и треск стоял, аж в ушах пробки получались.

— Жаль, — признался Корней Павлович. — Вам бы очень пригодился свидетель.

— Но с тех пор его могли сто раз на дню убить. Там же война! Там пули роем летают, как сердитые пчелы. Там мины разбросаны чаще, чем конские котяхи на дороге. Там самолеты с бомбами, а орудия бросаются снарядами. Там чем больше убьешь, тем выше тебе награда. Тем у самого прибавляются шансы прожить на день дольше.

— Ладно, — сказал Пирогов примирительно. — Скоро светать начнет, а мы без выходных работаем. Что мне с вами делать?

Уставился в писанину Брюсова, увидел жирную клетку, отпрянул от нес, будто ожегся.

— Мне бы отдохнуть, товарищ лейтенант. Не знаю, каким духом держусь на ногах. Видно, со страху перед вами.

— Понимаю. Думаю, куда вас устроить.

— Днем я видел у вас в отделе небольшую келью… Или как это по-вашему: ка-пэ-зэ. Так, кажется? Она пустая, и я бы мог некоторое время занимать ее. Тем более, что вроде как арестован и нахожусь под следствием.

— Не говорите лишнего, — перебил Пирогов. Ему понравилась идея. И слово «келья» понравилось. Как колыбельная звучит: кель-я, кель-я…

Комнатка эта была в уголке на месте старых сеней против черного хода во двор. Наружная дверь теперь была прочно заколочена и обшита изнутри широкими толстыми плахами.

Поколебавшись — удобно ли? — Пирогов распорядился открыть «келью», первым вошел в нее, провел лампой по углам. Трос откидных нар с тонкими несвежими матрацами составляли ее казенное убранство. Но над ними была настоящая крыша. Ветер не проникал сюда. Здесь можно было лежа распрямить спину, вытянуть ноги.

— Не побоитесь? — спросил Корней Павлович.

— Не успею, товарищ Пирогов. Усну раньше, чем лягу.

— Устраивайтесь.

И вышел, оставив открытой дверь.

Суматошный, бестолковый день.

Глава десятая

В уголке, где вчера коротал вечер Брюсов, сидел чуть свет старик-пожарный. Отозвавшись на приветствие, он вслед за Пироговым двинулся было в кабинет. Корней Павлович попридержал его.

— Я вас приглашу.

— Подождем. Добро бы на свадьбу. — Старик вернулся на место, уселся прочно, давая понять, что никуда не торопится.

Составив рапорт для райкома и исполкома, перечислив в нем происшествия минувших суток и мероприятия, проведенные вчера, Пирогов набросал на маленьких листках вопросники-задания для своего угро: выявить, не появлялся ли Якитов в Ржанце и в районе вообще, есть ли родня в городе, а если нет, то друзья, знакомые… Уточнить по оставшемуся номеру, кому принадлежала машина в городе (официальный запрос в ГАИ), выяснить, какой груз был в кузове, кому предназначался, как упакован…

Начнем работать, очаровательные амазонки, как говорил ночью Брюсов. Будем учиться.

Первый листок, подумав, он адресовал Постовой. Второй — Ткачук. Накануне вечером Полина провела подробное дознание в Сарапках. Ей и продолжать.

Убрав вопросники в папку, он выглянул в приемную, пригласил старика. Тот вошел степенно, лицо насупленное — обиделся на прием, вымученно поздоровался второй раз, как бы растягивая время, чтоб обдумать дальнейший разговор. Увидев на стене карту с флажками, линиями фронтов, датами, он оживился было, но сразу же погас.

— Давно не отмечали, — сказал с сожалением.

«Вот это зрение!» — отметил Пирогов. Он действительно не вносил поправки в карту, составленную Ударцевым.

Острый не по годам глаз старика привлек внимание Пирогова к нему самому. Присмотревшись, Корней Павлович увидел перед собой крепенького боровичка, немного выше среднего роста, короткорукого, короткопалого, медлительного, но, похоже, цепкого — не приведи бог попасть под руку такому. Густая грива волос, круглая борода делали его похожим на льва.

— Вы по делу ко мне?

— А как же! По машине той. Акт принес.

Протянул тетрадный лист в крупную линейку. Ниже размашистого неопрятного текста стояла подпись — Сахаров. И фамилия, и написание ее были знакомы Пирогову. Не так давно он видел их близко.

— Вы не пытались установить причину пожара? — спросил Корней Павлович, пробегая глазами текст.

— Установи се, коль там куча золы осталась да две железки.

— А что опыт говорит на этот счет?

— Опыт? Опыт на опыт не приходится. — Старик пожал плечами, глядел мимо не мигая: наивным простофилей, умным дурачком прикидывался. — Да и не мое дело — причины искать. На то пожинспектор есть. А мое дело — коня понукать, придется, так из кишки поливать. И писать акт о выезде из депо. Для счету. Для этой — статистики.

— Но статистика предполагает ответ — в чем причина, — сказал Пирогов, приглядываясь к старику. Крепкий, с розовыми пампушками незаросших скул, он был моложе лет, которые называла Ирина Петровна.

«А с чего ему стареть? — подумал вдруг. — Это — пожинспектор, это — начрайотдела… А его дело — из кишки. Да коня понукать… И раньше, поди, не очень гужи рвал. Тлел неторопливо: свежий воздух, хороший аппетит… Себе дешевле жить под легкого придурка».

— Так я чо? — Старик плечи вскинул, пошевелил ими. — Тут не борода нужна, а голова. Ученье специальное. И опять же, я одно брякну, пожинспектор — другое. Конфуз полный!

— Меня не вывод, а ваше мнение интересует.

— Ну ежлив мнение, то я… уже сказал его вчера. Проворовался парень, груз стебанул и в бега подался.

— Где он мог продать столько грузу?

— Да где хошь. Хошь в городе, хошь в деревнях. Мало ли, коль не по карману молебны служит.

От слова к слову старик говорил уверенней. Пирогову, однако, было известно, что некоторые люди увлекаются собственным вдохновением и, начав говорить предположительно, заканчивают убежденно, как по писаному. Поэтому, выслушав, Корней Павлович спросил:

— Другого не предполагаете?

Сахаров обвел его клейким взглядом. Обиделся.

— Ты же спросил, что я думаю. Другое ты сам думай.

Пирогов снова прочел акт. Задержал взгляд на дате — вчерашним числом составлен, на подпись: Сахаров.

— Виноват, вы не состояли в переписке со старшим лейтенантом Ударцевым?

Старик помедлил, точно припоминая, какая договоренность на такой случай была.

— Состояли, — ответил кротко.

— Вы сообщили письменно, что в июне над долиной Урсула летал воздушный шар?

— Не только шар.

— Что еще?

— Я в том смысле, что состоял не только по шару.

Вскинул бороду: вот я какой!

Пирогову неприятно стало. От признания этого. От вида старика — гоношистого через меру — знай и почитай наших.

О сексотах знал Корней Павлович не послухам. Нештатная служба эта, тайная и необходимая, как фронтовая разведка, была при каждом отделе. Она охватывала почти всех кадровиков на предприятиях, в колхозах. Входили в нее кладовщики, бухгалтеры, кассиры, буфетчики, официанты — все те, кто по роду основной работы не был привязан к станку, трактору, швейной машинке, кто по прямому долгу своему обязан был встречаться в течение дня со многими людьми и, расставаясь с ними, не вызывать подозрения: куда он, сукин сын, подевался.

В штате сексотов Ржанецкого райотдела Сахаров не значился. Несмотря на тонкие намеки о давнем сотрудничестве. А почему? Почему Ударцев не воспользовался готовностью старика послужить органам? Едва ли от переизбытка бдительных ушей и глаз.

— Мы ведь тоже маленько энкэвэдэ, — говорил между тем Сахаров. — И тоже отечество сторожим. От огня. И от дурного человека. Вот ить два дня тому в очереди расходилась одна мадамочка, расквакалась. Из приезжих, между прочим. «Придет Гитлер, всех перевешает!» Это она — мне. Это нас перевешают. А ее, вроде как, нет. Пришлось ввязаться. Призвать к порядку: шпионская рожа твоя! Я те кудряшки-то разглажу.

Пирогов положил акт на стол. Сообщение старика не тронуло его. Знавал Корней таких ретивых борцов. С ними и милиции, и НКВД хлопот выше головы. Попробуй не прими заявление!

— У вас все?

Сахаров точно на стенку налетел. Руки развел, хлопнул по ляжкам. Получилось тяжело. Как только кость не треснула.

— Еще дельце. Такое себе. Но как хошь — решай. Вчера мне бабенку навесили. Эти твои, силикалки, прости господи.

— Милиционеры, — поправил Пирогов.

— Ну да, милиционерши твои. Я им русским языком, а они как турки. Свое кроют. Стыдно сказать.

— Ругаются, что ли? Как кроют?

— Не без того. И слово употребят. Они — молодые нынче ни бога, ни черта. Так ведь навесили бабенку. Городскую. Моя-то сразу — в бутылку: «Или я, или она». Условье мне. Она у меня с дурцой маленько. Правда, по молодости, при старом режиме еще, был за мной грешок… Попался я. И всего-то разок. А вот с тех самых пор ненавидит она свой бабий пол. «Или я, или она!» А мне каково на старости лет? Куда я… И правду сказать, эта городская, только на порог — титьки оголила и… «Где тут у вас умываются?» Срам глядеть, хоть и не святой я.

— Так что вы от меня хотите?

— Вот, здорово живешь! Я ему про Фому, он мне — про Ерсму. Городскую бы, говорю, надо переселить. Не разбегаться ж мне с бабой.

— Может, утрясется? Если нужно, я сам поговорю с вашей женой. Как же так, люди без крова, а у вас площадь позволяет… Да и не на веки вечные это.

— Не доводи до греха. Случится что, кто виноват будет?

— Вы меня пугаете?

— Не-ет! Только зачем человеку жизнь отравлять? Мало ей той блокады, что ли?

— Что вы говорите? Опомнитесь!

— Выслушай меня. У людей спроси. Баба моя на полномочного с наганом собаку спустила… В своем дому — подвинь ее, если не захочет. При Колчаке уходил я в партизаны. Звал с собой. Пугал — ухлопают белые. Ничем не пронял. Дома осталась. Была замест разведчика… Всем заслуженный человек, но с дурцой. А какой спрос с дурака?

«Ты и сам не простачок, — подумал Пирогов. — Старые времена, красные, белые… Пыль в глаза… Самогон, поди, гонишь, старый хрен. Вот и партизан приплел. И разведчицу. А по селу то там, то там сивуха ум застит. Что пили? Где взяли? Нет в магазине водки в продаже. По особым ордерам выдают водку. Значит, кто-то усмотрел и тут нетрудовой источник… Может, потому городская помехой стала?»

Однако не пойманный — не вор, и это — дело будущего.

— Михаил Степанович, царствие ему небесное, хорошо мою бабу знал. Заходил, бывало, поговорить о том о сем… О партизанах там… Чайку… Шутил: сердитая вы женщина, Климовна, — продолжал старик. Пирогов перебил его:

— У вас есть предложение, куда переселить ленинградку?

— Так если подумать…

— Подумайте. Если нам подойдет ваше предложение, мы продолжим разговор. Но не позже, чем через час. Сегодня с этим делом должно быть покончено. И самым деликатным образом.

В дверь заглянула Ирина Петровна. Поздоровалась, доложила, что пришла уже, что время — без минуты восемь часов.

Корней Павлович выпроводил Сахарова, положил на машинку рапортички, постановление о начале расследования дорожного происшествия. Предупредил, чтоб Ткачук и Пестова зашли к нему сразу, как появятся в отделе.

И этот день начинался напряженно.

Глава одиннадцатая

«Затерянный мир» и загадочная фраза Ударцева — кивок на фантастическую фауну — как заноза засела в голове Пирогова. Выйдя из райкома, поколебавшись чуть-чуть, он свернул в улочку, тихую и зеленую, как парковая аллея, остановился против широкой, давно не крашенной террасы под короткой тесовой крышей. Что было в этом небольшом с претензиями домике раньше, Пирогов не знал. Теперь в нем располагалась библиотека.

Он вошел, поздоровался, внимательно оглядел книжные выставки, стенды, точно за тем и пришел сюда. На него повеяло тихим, безмятежным уютом, спокойствием другого, непривычного мира.

Библиотекарь, немолодая женщина, сидела за круглым столиком, расчерчивала амбарную книгу. Выслушав Корнея Павловича, она охотно перебрала стопку плотных перегнутых листков-формуляров с читательскими фамилиями на «у». Пирогов удивился такому количеству их: человек сорок, не меньше. Столько, сколько на самые распространенные «к» и «н».

— В Ржанце двенадцать домов Устиновых. И все — родня, — пояснила библиотекарь.

Пирогов слушал и думал о своем: зачем он здесь? Разве не прав Кречетов, опытный, бывалый оперативник и розыскник, что на дороге произошел несчастный случай? Если местный мужик — депутат сельсовета — свалился перед войной с горы на повороте дороги, то почему не допустить, что и Михаил тоже мог… «Ударцев не был жокеем», — сказал Кречетов, и это верно. Ударцев не был горцем. Как и Пирогов… Наконец, что изменится, если узнает Корней, что в горах водятся динозавры или еще что-то такое? Мертвого не подымешь.

«Ты упорствуешь в своих сомнениях, будто у тебя есть прямые доказательства… Основания для сомнения… Мало тебе Якитова, шофера?..»

— Так что там? — Он глазами показал на формуляр Ударцева, который библиотекарь уже держала в руках.

— Пожалуйста… За ним три книги. Ой, одна очень редкая. У нас единственная была. Издания пятидесятых годов прошлого столетия. «Записки находящегося в Алтайском округе для обращения иноверцев в христианство архимандрита Макария Глухарева». Очень редкое издание. Мы не давали ее на руки… Если она потерялась, мы не сможем приобрести вторую. Она давно не продается… Ой, и Малет! — Она сокрушенно покачала головой. — Малет написал книжку о гражданской войне. В наших местах. Она рассказывает о наших деревенских… Какая досада, если и она потерялась. Ее тоже не достать.

— Почему?

— Она решительно не понравилась критикам. Ученые считали, что ценность ее сомнительна. А бывшие красные партизаны требовали книгу спалить публично, автора судить как врага мирового интернационала.

— Даже так? За какие грехи тяжкие?

— Не знаю, но по слухам, Малет кого-то незаслуженно возвысил, кого-то принизил, не оценил чью-то роль в войне, а кого-то просто оклеветал.

— И вы хранили такую книгу?

— Хранила. И уверена, что если хоть одна претензия дутая, книгу нельзя приговаривать.

— А претензии есть и дутые?

— Господи, да девять из десяти! Помните у Крылова: кто про свои дела кричит всем без умолку… Таков уж человек — один в атаку ходит, другой в литавры бьет. Или не так? — Смело уставилась в глаза Пирогову, или доверяя ему полностью, или не признавая в нем начальника районного отдела НКВД.

— Насчет без умолку вы правы, — ответил он. — А как с распоряжениями по чистке библиотек?

— Я убираю с полок все, что рекомендуется по списку. Но жечь не решаюсь. Книжные костры оставляют ожоги в истории.

— Интересный разговор… Я бы охотно послушал вас, но дела не отпускают… Какая третья книга за Ударцевым?

— Конан Дойл. «Затерянный мир»… Я понимаю, вы не с тем пришли, но, извините, нам не удастся вернуть все это?

— Перепишите мне названия, — сказал Пирогов. — Какие-то старые книги лежат у меня… У вас сегодня не найдется этот самый Конан Дойл? Мне бы взглянуть на него одним глазком.

Она ушла неторопливо за стеллаж, вернулась не скоро, искренне огорченная.

— На руках и вторая книжка. У нас ведь фонд — с ноготок.

Пирогову было неудобно выказывать свою слабую начитанность, но времени на притворство, дипломатию не оставалось.

— Если вас не затруднит, коротко перескажите, о чем этот «Затерянный мир».

Она задумалась, собираясь с мыслями, терзаясь догадками. Ох, не простое любопытство привело милицейского начальника в библиотеку. Но что? Какие ответы, на какие вопросы ищет он у Конан Дойля? Там ли ищет? Она бы не удивилась, если б он запросил Малета. Там сотни фамилий и имен. Партизаны, каратели, бандиты. Многие из них и сегодня живы. Кто в Ржание, кто в городе обосновался. Кто под своим именем, кто прячется под чужим… Но «Затерянный мир»…

— Конан Дойл — английский писатель, — начала она осторожно. — Он написал множество рассказов о знаменитом сыщике Шерлоке Холмсе… — Выждала, не заинтересует ли Пирогова Шерлок Холмс? Лицо его оставалось непроницаемым. — Хотите, я найду вам рассказы о сыщике? Там разные интересные способы…

— Спасибо. В другой раз. Так что же — «Затерянный мир»?

— Ох, господи! Простите… Ну, прежде всего, это беллетристика. И содержание самое безобидное… Я тоже немного подзабыла уже, но, надеюсь, вам не нужны подробности, имена героев. Так вот, ученые, любители приключений узнают о таинственном плато, где до наших дней сохранились, живут вымершие повсеместно животные. Не помню точно, какие. Что-то летающее. Вроде ящера. Какие-то чудища… Нечисть, по нашим сегодняшним понятиям.

— Фантазия, — догадался Пирогов.

— В высшей степени. Но мир тот книжный не придуман совсем. Ящеры и другие страшилища водились на земле… Да, еще там пещерные люди… Человекообезьяны и пещерные люди…

— Пещерные люди, говорите? Вы не путаете ничего?

— Да нет же. Я хорошо помню. Обезьяны тиранили людей.

— Так-так-так. — Оживился Пирогов. — Вы хорошо рассказываете. А потому еще один вопрос… Существует ли какая-нибудь связь… Нет, последовательность?.. Если выстроить все три книги рядом? Я не очень ясно выразился?

— Я поняла вас. Отец Макарий и Малст близки друг другу документальной основой и… географической привязкой. Поп рассказывает об обращении в христианство местных горцев. О разных культовых делах. О столкновениях, противоречиях. Тут, как на перекрестке, сошлись разные религии… Малет пишет о гражданской войне на земле тех же горцев. О приобщении их к революции… При желании эти книги можно выстроить… В них нет придуманных героев, описаны обычаи, психология… Середина века девятнадцатого и первая четверть двадцатого… А Конан Дойл?.. У нас им зачитываются ребятишки. Школьники…

Пирогов еще раз поблагодарил за подробную консультацию, спрятал в карман список книг, составленный библиотекарем, пообещал в ближайшие дни ответить, какие книги отошли ему в наследство от Ударцева и нет ли среди них тех, чья судьба беспокоит се.

— И последнее, если не возражаете, — сказал, немного розовея от смущения или стеснения за свою неученость, неначитанность. — Что значит гетера?

— Как вы сказали? Гетера? — Пожала плечами. — Не мое дело, но зачем вам? Если не секрет. — Улыбнулась вдруг светло.

— Совсем не секрет. Услышал, как женщину назвали гетерой, а что это такое — не знаю.

Она понимающе кивнула. Пирогову показалось даже, что она легко поняла, о ком речь.

— Давайте вместе посмотрим в словаре.

Она прекрасно знала, что скрывается под этим словом, но была в затруднении — как это объяснить вслух. Сняв с полки большую в толстом зеленом переплете книгу, она нашла нужную страницу.

— Пожалуйста, — протянула Пирогову.

«В Древней Греции: незамужняя женщина, с артистическими способностями, живущая самостоятельно, ведущая свободный образ жизни…» — прочел Корней Павлович и совсем смутился. Подумал сердито: «При чем тут Древняя Греция?» Вернул словарь, поблагодарил и выбежал на крыльцо.

Тоже мне, артисты! Погорелого театра!

В свежей почте оказалось категоричное письмо: у Лизки Ерохиной скрывается в бане подозрительный деклассированный тип, сама она ночи напролет проводит с ним… Безымянный «житель села Ржанец» напоминал, что это второй его сигнал, а Лизка продолжает вести преступную распущенную жизнь и укрывает клятого врага.

Заявитель был немного нервным, нетерпеливым, но настойчивым, как капля, что камень долбит. Упомянув, что пишет вторично, он как бы намекал о своем праве сигнализировать выше — через голову — и при этом вспомнить скорбный факт бездеятельности Ржанецкого райотдела.

Н-да-а…

Корней Павлович перечитал письмо. Разыскал в папке предыдущее. Его получил Ударцев за неделю до гибели.

Первый раз «житель села» был сдержанней, не решался на высокий стиль. Теперь же его заносило на политические оценки Лизкиного поведения и ее «хахалей». Это могло означать: либо Ерохина совсем стыд потеряла, либо… Да так оно и есть! Автора раздражает недоверчивость к нему, нерасторопность НКВД. Отсюда сердитый басок.

«Ну что ж, он прав по-своему, — подумал Пирогов. — Мы никак не отреагировали на сигнал. А человек считает, что полезное дело делает… И чем черт не шутит, может Якитов в той бане прячется».

Мысль эта показалась вполне реальной. В своей деревне для Якитова в каждом дворе — дом родной.

Пирогов снова просмотрел письма. Нет, когда писалось первое, Якитов еще служил. Хорошо ли, плохо, но тянул солдатскую лямку. Значит, другой кто-то. В бане. Да и есть ли он вообще? Почему «житель села» не называет себя? Не ищет славы? Не хочет в свидетели? Или боится? Но если боится, то не уверен и опасается ответственности за напраслину. Ерохина, видать, бабенка отчаянная. Чего доброго, глаза выцарапает…

Как бы то ни было, вертись Пирогов. На то поставлен ты, чтоб знать, у кого баньки какие. Тьфу!

Корней Павлович пересмотрел почту. На «стихе» написал: в редакцию. На мальчишечьем: дать ответ. Спор из-за поваленного забора распорядился закончить в отделе, для чего потребовал вызвать конфликтующие стороны. На некоторых сделал пометки: поблагодарить.

Пригласил Ирину Петровну.

— Составьте ответы на эти письма.

— Ответы?

— Да. Я нацарапал по парс слов на уголках, а вы, пожалуйста, чуть пошире. Пару строк. На машинке. На хорошей бумаге.

— Михаил Степанович никогда не делал этого.

— Видимо, не успел… С этими письмами, — протянул сразу несколько, — познакомьте Ткачук, Пестову, Игушеву. Пусть сегодня же побывают на местах… Некрасиво получается.

— Понятно. А те? — Она глазами показала на лежащие особняком письма «жителя села».

— Сам займусь.

Неизвестный автор советовал заглянуть к Лизке вечерком. С наступлением темноты. Рабочий день подходил к концу, но до темна оставалось часа три. Корней Павлович пригласил дежурную.

Вошла Анна Саблина, девушка среднего роста, крепкого крестьянского сложения, круглолицая, с маленьким острым подбородком, отчего контур лица напоминал репку. Нос у нее был вскинут вверх, кончик отточен, как у птицы. Но самой большой ее приметой были глаза, круглые, немного навыкате. Они придавали лицу вид удивления и влюбленности во все, что попадало в поле их зрения.

Саблина была смешлива и шумна до озорства. Зычный голос ее, как гвоздь, проникал сквозь оштукатуренные перегородки кабинетов, и случалось, Пирогов не знал, куда уши деть, ибо Анне доставляло удовольствие взахлеб говорить о вещах, о которых и думать-то иногда неловко. Но она никогда не бывала злой или подавленной. VI статью, и энергией она напоминала вечно кипящий самовар.

— Звали, товарищ лейтенант? — Веселая «репка» светилась, как намасленный блин.

— Скажите, Саблина, вам знакома Ерохина? Елизавета Ерохина?

— Лизка? — звонко воскликнула Анна. Пирогов отметил, что и «житель села» называл ее Лизкой.

— Да, Ерохина. С Нагорного переулка.

— Еще бы! — Она шире заулыбалась. — Вы у нас один, который ее не знает.

Пирогов вспыхнул. Рассердился. Чуть не взорвался выговором. Но «репка» Саблиной была такая веселая и добрая, что грех кричать на нее.

— Ладно, идите Саблина. — Огорченно махнул рукой.

— А чо, товарищ лейтенант. Вы ж сами спросили.

— Идите. Вы свободны.

Она пожала плечами — чудной, чего я такого ему… И, сияя невинной улыбкой, вышла.

«Узнал ворону, как в рот влетела, — подумал с досадой Пирогов. — То ли глупая, то ли слишком умная».

Он не стал дожидаться темноты, решив, что может вляпаться в некрасивую историю. Гадкое это занятие: в одинокую бабью жизнь лезть.

Двор Ерохиной был, как крепость, обнесен высоким тесовым забором. Просто удивительно, как это «житель села» умудрялся просвечивать глазом доску-сороковку, поставленную на шпунт. Тяжелые ворота, сбитые в «елочку», такая же калитка оказались запертыми. Пирогов постучал, прислушался и сразу уловил легкие, приближающиеся шаги. «Ждала, что ли?» — подумал он и понял, что если и ждала, то не его. Клацнул металлический засов, и Корней Павлович увидел перед собой Лизку, рослую, белолицую, чернобровую, какую-то удивительно домашнюю, располагающую к покою и неге.

«Гетера! Вот это гетера! — подумал Пирогов, вдруг испытав восторг и робость. — А то придумал…»

— Вы ко мне? — спросила она, не очень удивившись. Голос у нее оказался напевный, прямо обволакивающий, как винный дурман.

— Да вот, дома не сидится, а в гости не зовут.

— Заходите. Милости просим, заходите.

Неторопливо, величаво она посторонилась, и Корней Павлович, переступив высокую подворотню, оказался на дощатом тротуаре, ведущем к крыльцу. Лизка закрыла калитку, задвинула кованый засов. Пирогов хотел спросить, зачем она запирается, но сдержался. Лишь отметил мысленно: сила привычки.

— Заходите в избу. Заходите, — сказала она приветливо, даже ласково, вообразив, что он испытывает нерешительность, оглядываясь с крыльца во все стороны.

Изба была небольшая и тесная от пуховиков, подушек, составленных в пирамиды, ковриков, самотканых дорожек, фотографий в рамках по стенам, гипсовых кошек, комнатных цветов.

— Садитесь. — Лизка выдвинула стул на середину комнаты, сама опустилась на краешек пухлой постели.

— Хорошо у вас, — сказал он, оглядывая украшения стен.

— Мирно. Тихо. Чисто.

На круглом столе, застланном плюшевой скатертью, бледно голубел вместительный, чуть не с торбу, замшевый кисет с красной тесьмой и красным шелковым сердцем, вышитым мелким крестом. Настроенный «жителем села» и Саблиной, Пирогов решил было, что это один из случайных трофеев Лизки, но, приглядевшись, увидел, что кисет был новый.

— Рукодельничаете? — спросил он, указав на вещицу и радуясь, что нашел повод продолжить разговор.

— А чо-о делать-то, — пропела она. — Тошно тому, кто сражается, а тошней тому, кто останется.

— Кто у вас на войне?

Она улыбнулась виновато.

— Сирота я. Одна. И не мужняя. — Черные глаза ее умаслились.

Пирогов поежился: гетера! Истинная гетера! Древняя Греция и весь современный быт в конце деревенского переулка.

— Чего так-то? — спросил, чуть отодвинувшись.

— Вы о чем?

— Ну это. Сирота. И не замужем.

Она прыснула в ладошку, искристо прищурилась.

— Или нельзя-я?

— Ну, тут, конечно, каждый себе хозяин, — немного оправился от Лизкиных чар Корней Павлович. — Только, думаю я, женщина вы вон какая видная. В самой поре. Самостоятельная.

— Ой, да ну вас! Скажете тоже мне! — Она выставила вперед плечо, положила на него подбородок, глядела исподлобья, но с той же масленой шаловливостью. — Не люблю. Муж — объелся груш. Тоска. Стирай на него, готовь. А он как боров: натрескался и спать.

— Больно уж сурово вы.

— Потому как знаю. Сколь их, женатых, увивается под окном. Верно сказано: чужая жена — лебедушка, а своя — полынь горькая. Вот и не хочу полыном быть.

«А ведь она даже не поинтересовалась, зачем я к ней, — подумал Пирогов. — Что это, наивность или опытность?»

— Тысячи лет существуют люди, — сказал, улыбнувшись кротко. — Столько лет и разговорам о любви. И нет им конца. Это как колодец. Видно, и нам его не вычерпать. — Посмотрел на ходики с лисьей мордочкой над циферблатом, подвижными глазками. — Я к вам по серьезному делу.

— Вижу, что не свататься. У вас своих полон ковш. — Улыбнулась белозубым ртом. — Чудайкин, поди, написал? — И тут же утвердительно закончила: — Он, кто ж еще.

— Кто такой Чудайкин?

— Сосед. Он на вашем стуле сидел не раз. — Пирогов почувствовал себя неловко, будто тем же грешен. — Глупый, противный человек. Думает, если незамужняя, так всякий и заходи.

— Однако замечено, что… вы последнее время. Как бы сказать точнее и без обиды…

— Ему-то какая выгода? Кто он мне? — перебила она.

— Людей настораживает, что вы ночи в бане проводите. — Ожидал, что она испугается, запаникует. А она еще шире заулыбалась, еще масленей сделались глаза. — Прикиньте сами. Не странно ли? Не подозрительно?

Она запрокинула голову, обнажив при этом белую шею, засмеялась, неестественно часто тряся плечами, от чего и груди под цветастой блузкой пошли «плясом».

— Уморил. Ей-богу уморил… — Она обращалась не к Пирогову, а к воображаемому Чуданкину, споря с ним. — Баня!.. Баня — подозрительно!..

— Не столько баня, сколько — кто в ней бывает.

— Ну и бывает. Бывает мил-дружок. Кто мне указ?

— Он женат?

— Кто?

— Да этот… ваш дружок.

— Где ж они нынче молодые, холостые да неженатые?

— На войне.

Он чувствовал, что выглядит в Лизкиных глазах занудой. Беспомощно и глупо. Ему нечего было сказать ей веско и строго. Недоставало предлога. Баня — весь криминал. Но мил-дружок мог остерегаться заходить в дом, зная о соседе Чудайкине. Охота ли множить сплетни?

Заглянуть бы в эту самую баньку. Но не имел Пирогов права на обыск. Для проведения обыска нужно постановление прокурора. Обращаться же к нему с анонимным письмом не имело смысла: не повод, недостаточно оснований… Вообще-то можно было рискнуть взять Лизку на испуг. Едва ли она знала наверняка, что для проведения обыска, осмотра ее бани, нужно специальное разрешение. Такое впечатление оставалось от разговора. «Житель села» Чудайкин одобрил бы действия Пирогова. Но он был соседом слева. А справа жил еще один сосед, и как посмотрит он на самоуправство, этого Пирогов предвидеть не мог. К тому же, судача с Лизкой, Корней Павлович пару раз расслышал в полове ее слов стройные суждения. Он держал их в памяти. Лизка могла дурачиться, изображать простушку, а на поверку оказаться куда острей.

Конечно, он сам виноват, сам загнал себя в угол. Ему следовало быть строже, официальней: мол, есть сигнал, что вы скрываете в бане, — да, так и врезать — деклассированного типа. Докажите, что это не так. И Лизка сама повела бы его. Хотя, какая разница — сама не сама… Без понятых-то…

Что ж, учись, Пирогов. Учись.

Он взял со стола кисет, разгладил на ладони сердечко, вгляделся, запоминая. Не ровен час, попадется на глаза в другом месте, в руках этого…

— Ему подарочек? А вдруг жена спросит, где взял?

— Он у меня взрослснький, — пропела Лизка, улыбаясь. — Поди, сообразит, что сказать.

— Вообще-то да. Врать ему — что на свечу дунуть.

Положив кисет, он поднялся со стула, одернул гимнастерку, надел фуражку. Лизка медленно, будто перегруженная до краев, тоже встала.

— Вот что, Ерохина. Кончайте шалости. Неудобно. Война идет. Горе почти в каждом доме. Горе и слезы. А вы… Вы раздражаете людей. Вы их оскорбляете… Кончайте. Делаю вам предупреждение. Имейте в виду. Предупреждение.

На крыльце он замешкался. Оглядел еще раз двор. Баня виднелась в конце огорода. За ней начинался поросший кустарником склон горы.

Нет, Якитова не может там быть. По времени не получается. Похоже, захаживает какой-то штатский «боец». Тесно ему в «брони», вот он и вылезает из нее.

Хроника 1942 года

Из телеграммы партизан и колхозников, сопровождающих продовольственный обоз через линию фронта трудящимся Ленинграда:

Товарищи ленинградцы! Немцы хвастают, что они заняли наши районы, но в этих районах они сидят как в осажденной крепости и почва горит под их ногами. Партизаны и колхозники — советские люди, глубоко преданные матери-Родине, — вот кто является настоящими полновластными хозяевами наших районов, метко и образно названных партизанским краем. Мы держим под своим контролем площадь в 9600 кв. км. Ни карательные экспедиции, ни жестокие расправы с мирными жителями — ничто не сломило и не сломит нашей воли к победе. Вооруженная рука партизан поддерживает и районах, в тылу у немецких захватчиков, советские порядки…

Заявления

«Прошу направить меня на фронт для защиты Родины. Куду драться с фашистами, не щадя своей жизни…»

«Желаем добровольно пойти на защиту любимой Родины. Просим создать из нас специальное отделение братьев…»

«Два мои сына сражаются с фашистскими захватчиками. Я буду работать, как молодой, и буду каждый месяц отчислять в фонд обороны 20 рублей…»

«Я читал в одной книжке, как во время польского нашествия на Москву русские люди, как один человек, откликнулись на призыв нижегородских граждан Минина и Пожарского. Так было давно, в прошлом, тем более так должно быть теперь, когда все мы, советские люди, являемся хозяевами своей страны… Вношу 70 тысяч рублей из своих сбережений на строительство танковой колонны…»

Две и больше норм

Бурная жизнь кипит на заводе, где директором тов. Н. Строители, рабочие, ИТР, включившись в социалистическое соревнование, борются за досрочный, скорейший пуск завода. Сотни рабочих и целые бригады выполняют ежедневно по две и более норм.

Не меньше гектара

По примеру косаря Елены Кучегановой развернулось соревнование женщин-одногектарников. Ксения Огородникова, Александра Тамышева, Елена Хабарова ежедневно скашивают вручную траву с площади гектар и больше.

Братская помощь орловским колхозникам

На общем собрании колхозников сельхозартели «Память Чапаева» выступил председатель тов. Володин. Он рассказал о страданиях, горе и ужасе, которые пережили трудящиеся советских районов, находившихся под игом немецких фашистов. Теперь многие районы освобождены, но им нужна большая помощь в восстановлении разрушенного хозяйства.

— Мы знаем, наше правительство оказывает всемерную помощь населению, пострадавшему от немецких захватчиков, — с волнением говорила старая колхозница Елена Беззубцева. — По и мы не можем быть в стороне от этого дела. Наш долг всем, чем можем, помочь нашим родным братьям, сестрам, их детям. Я вношу в фонд помощи свою двухгодовалую телку.

Один за другим поднимаются колхозники и колхозницы. Они заявляют о своей готовности оказать братскую помощь советским людям, освобожденным Красной Армией от фашистского ига. 120 пудов зерна, три головы крупного рогатого скота, семь тысяч рублей деньгами — таков взнос колхозников сельскохозяйственной артели «Память Чапаева». Кроме того, общее собрание колхоза решило внести в фонд помощи из средств колхоза 270 пудов хлеба, 100 овец и 30 голов крупного рогатого скота.

Происшествие

Сокращение числа охотников придало смелости волкам, расплодившимся в большом количестве. Все чаще их видят среди белой) дня на околицах деревень, близ пастушьих стоянок. А недавно они предприняли дерзкий набег на город. Работница обувной фабрики Мария Степановна Полыхалова вышла утром дать корму поросенку и увидела в сарае серого разбойника. Он проник туда через крышу, но, провалившись, попал в пустое стойло для коровы и оказался за прочной решеткой. На зов Полыхаловой прибежали соседи. Вызвали милицию…

Кино

Звуковой фильм «Богдан Хмельницкий». (В программе киножурнал «Репортаж с фронта Отечественной войны».)

«Боевой киносборник № 8». Конферанс ведет бравый солдат Швейк (арт. Канцель).

Глава двенадцатая

1 августа секретарь райкома Непчинов срочно собрал районный актив, рассказал об инициативе ряда предприятий областного центра и колхоза «Партизан» соседнего Шуйского района. Суть ее заключалась в добровольном сборе средств на строительство танковой колонны для Красной Армии. Возникнув в цехах, она обкаталась по кабинетам высших инстанций и снова спустилась вниз, но теперь уже в форме официального партийного и советского документа, призывающего «поддержать начинание патриотов тыла».

4 августа перед полуднем Непчинов неожиданно и срочно вызвал Пирогова. Теряясь в догадках, — зачем такая спешка? — Корней Павлович пришел на приглашение. В кабинете уже сидели несколько человек из комиссии по сбору средств, созданной и утвержденной на недавнем собрании.

Непчинов указал Пирогову на место за столом для совещаний, перешел к нему сам, но прежде чем сесть, оглядел собравшихся сверху, убеждаясь, не забыли ли кого. Сказал:

— Как член областного комитета Всесоюзной Коммунистической партии большевиков от имени обкома поздравляю вас с хорошим зачином… Прошу передать эту благодарность всем труженикам района при встречах на собраниях…

Он сообщил, что в колхозах района уже идет сбор средств. В частности в Покровке и Коченеве. Сумма наличных денег и ценностей составила около ста тысяч рублей. (Рокот удивления, недоверия — не оговорился ли?) Нет, не оговорился, продолжал неторопливо Непчинов. Половину или почти половину этой суммы внес Никита Николаевич Черданцев, известный сидящим здесь чабан. Десять тысяч предложил Петр Горлов… От расторопности, активности нашей комиссии зависит, как будут развиваться события дальше. Образно говоря, будет зависеть толщина и прочность брони. Танковой брони!

— В Покровке инициатива получила дополнительное развитие. Многие колхозники, служащие, интеллигенция, кроме денег и облигаций, сдали в фонд строительства танковой колонны фамильные, семейные ценности из золота, платины, серебра, дорогих камней. Свое решение они объяснили так: казначейские билеты и облигации, которые они передают в фонд армии, обеспечены золотом Государственного банка и не пополняют золотой запас страны. А во многих домах, в шкатулках, в сундуках, с давних пор лежат неучтенные банком ценности: броши, кольца, браслеты, портсигары, империалы и просто рассыпное золото, подобранное в отмелях рек, в отвалах старателей…

— У подножия Пурчеклы, говорят, как мусору, его лежит, — вставил Паутов. Непчинов сделал паузу, выслушал, ничего не сказал на вставку, продолжал:

— Мысль эта — сбор ценностей — и объяснение ее свидетельствует о высокой зрелости рядовых тружеников. Вы только вдумайтесь, как мудро разложили по полочкам: ценности, не учтенные банком… Наша с вами задача — довести до сведения всего района почин покровчан. Но, товарищи, сделать это надо осторожно. Без кренов. Деликатно. Нисколько не принижая деньги и облигации. Вопросы будут?

Вопросов не было. Непчинов встал первым. Поднялась комиссия, восхищенно обсуждая известие. Там и там слышались припоминания: так ведь и у меня где-то… От деда еще… Надо порыться в старом барахле… Корнею Павловичу негде было искать. Весь он новый да казенный: шинель, гимнастерка, сапоги, портянки… И от этого немного обидно, горьковато в душе. Будто бы неискренний он, лукавый, шельмоватый до мозга костей, — других подталкивает, подставляет под траты тяжелые, а сам, как штукарь, сторонкой держится.

— Пирогов, задержись, — окликнул Непчинов. И, проводив остальных, спросил: — Куда-то очень торопишься?

— Так вроде все ясно.

— Чего ж тебе ясно? — Непчинов глянул на Паутова. Тот сидел непроницаемо невозмутимый. — Надо охрану денег и ценностей обеспечить. На время транспортировки. Да и хранение здесь.

— Когда?

— Прямо сейчас. — Снова глянул на Паутова. — Поезжай в Покровку. Потом в Коченево. Сборы в сельсоветах лежат. Председатели нервничают. Особенно Князькин. Не знакомы еще с ним? Познакомитесь.

— Поближе, — подсказал предрик.

Пирогов хотел сказать, что именно сегодня у него выкроилось «оконце», он намеревался еще раз побывать на месте гибели Ударцева, но сдержался, промолчал. Кому это интересно? Кому нужно знать?

— Разрешите выполнять?

Ирина Петровна поднялась навстречу ему.

— Корней Павлович, прокурор звонил. Спрашивал, по какому праву мы задерживаем необоснованно арестованного Брюсова.

— От кого же он узнал?

— От ленинградок. Они и сюда приходили толпой. И ребятишки. Не райотдел, а детский сад…

— Что вы ответили прокурору?

— Ничего. Пообещала передать его вопрос вам. Он требует, чтоб его ознакомили с обвинительным заключением.

— А сам Брюсов?

— Выпросил тряпку, ведро. Наводит марафет.

— Значит, у Брюсова нет претензий? Пригласите его.

Брюсов явился тотчас. Одет он был по-домашнему небрежно: в парусиновые штаны, старенькую рубаху с закатанными рукавами. На ногах — галоши. Крупное лицо его блестело от пота. Он был возбужден работой, дышал глубоко, с присвистом. Глаза светились восторгом.

— Обживаете келью?

— Вы знаете, я бы не имел ничего против, — сказал Брюсов.

— Не представляю, как я буду жить у чужих людей.

— Что вас беспокоит?

— Не люблю стеснять. Не люблю, когда и меня ограничивают.

— Но вы же ехали в вагоне с женщинами.

— Ах, товарищ Пирогов. Чего не сделаешь, чтобы уехать… И потом — у них положение не лучше моего было. Мы все ехали неизвестно куда, все сидели на колесах. А тут — дом! Привычки, традиции, свой уклад какой-то. Порядок еще от отцов. И вдруг посреди этого уклада — посторонний.

— Ну что ж, приглядывайте пока, что вам ближе. Знакомьтесь. А сегодня напишите письмо полковнику Ольшанскому. Это возможно?

— Думаю, что да. Он должен подтвердить, что я есть я?

— Хотелось бы.

Отпустив Брюсова, Пирогов позвонил прокурору.

Глава тринадцатая

На повороте, под которым погиб Михаил, он остановился. Поворот этот лежал на пути в Покровку. Привязав коня к придорожной осинке, Корней Павлович осторожно спустился к камню, прикрывавшему Ударцева, зрительно восстановил, как лежало тело, направление вытянутой руки с револьвером, мысленно продолжил эту линию. Она выходила на кромку дороги перед самым поворотом. Придерживаясь направления, он начал подниматься вверх, сантиметр за сантиметром осматривая склон перед собой и по сторонам, сколько доставал взгляд. В прошлый раз они спускались под прямым углом и наследили там. Теперь же он двигался под углом градусов сорок пять или пятьдесят. Он не знал, точнее, боялся признаться себе, чего ищет в траве, между камнями. Все, чем руководствовался он в этом поиске, было лишь неудовлетворенностью доказательствами несчастного случая. Вопросы — почему конь не взял поворота, куда торопился Ударцев — звучали в ушах, как крик о помощи.

Около часу, а может, и весь час лазил он на четвереньках по склону, но не нашел ничего, что насторожило бы его. Склон был чист. И не к месту празднично наряден: гречавки, незабудки, фиалки, ирисы, тьма-тьмущая разных неизвестных Корнею цветов, мелкорослых, вершок-другой, но броско окрашенных в белые, желтые, голубые, синие, сиреневые, розовые, красные тона, сильно пахучих, с густым пушком на лепестках и стеблях — как в шубках от ночных студеных рос, отвлекали внимание, мешали сосредоточиться.

«Прошлый раз их не было столько, — думал Пирогов, озираясь: не спутал ли место. — Хотя, до того ли тогда…»

Он снова вернулся к камню. Припомнил, как лежала простреленная голова, провел мысленно параллельную дороге еще одну линию, но теперь на уровне камня. Ему показалось, что он очень удачно придумал это. Воображаемая линия проходила через голову лежавшего здесь Ударцева… Корней Павлович похолодел от собственной решимости. Если так, то получается, что он подозревает присутствие здесь еще одного вооруженного человека. Именно на этой линии, что как ремешок опоясывает склон.

Он огляделся, будто тот, второй, все еще мог быть поблизости и подтвердить своим присутствием нечаянную идею. Место было нелюдимое и голое. Правда, у подножия густо зеленели заросли тальника. Там пробегал ручей, но его почти не было видно за раскидистыми кронами. А склон точно подстрижен — цветы, травка мелкая, со всех сторон открытым ощутил себя Пирогов. Даже не по себе стало.

«Эко бросает тебя, — подумал он огорченно. — Затрепыхал, как синица в силке… Прав Кречетов — от избытка пара это бросает туда-сюда». Но другой голос, упрямый, властный, требовал не отступать.

Он наметил широколистный зеленый пучок на линии нового направления и тут сообразил, что склон-то круто закругляется, что если опуститься, — лечь! — пучка этого видно не будет, он отступит за кромку елбана, да и сама кромка приблизится. И тогда… И тогда выявится сама точка…

Дернулось в нетерпении сердце. И вдруг будто оборвалось: в акте медицинского освидетельствования трупа не указано проникающее направление раны. Вот в чем загвоздка! Пуля могла войти в череп под большим углом или наоборот — под малым. Сверху, снизу, сзади… Таким образом, на расстоянии десяти-пятнадцатн шагов но видимой кромке склона могло быть великое множество точек для стрельбы.

«Как же так? Почему? Неужели и на Бобкова подействовала уверенность Кречетова? Или испугал вид Ударцева: была нужда копаться, когда и без того видно два открытых перелома, сильные ушибы, возможно, сотрясение… И неделя… Почти неделя — на склоне. Под солнышком…»

Необъяснимо, но чем дольше находился Пирогов на откосе, тем больше утверждался в сомнительности самоубийства. Обостренная мысль привела его к выводу и сделала этот вывод бесспорным — Михаил обладал натурой не сентиментальной, а суровой, холодной, ему не свойственно было слепое отчаяние, присущее людям слабым, неуверенным, нерешительным. Это первое! И второе заключалось в оборонительной позе тела. Ведь не мог он, описав дугу в воздухе, упасть прямо за камень и остаться там. Крутой склон непременно увлек бы его ниже, почти к основанию. Значит, тело лежало не там, куда его бросило. Это, кстати, подтверждается и другим наблюдением. Ударцев и конь оказались не на одной прямой линии, а как бы на двух разных лучах, исходящих с места начала падения.

«Почему мы не увидели всего этого сразу? — подумал Пирогов. — Видно, нас угнетала внезапность факта. Сам вид… Смерть…»

Он вспомнил слова Кречетова: пытался ползти… Конечно, пытался! Но почему не по ровному уклону, а под камень? Под камень, который сначала оставался в стороне, а потом оказался на пути непреодолимым препятствием. Не полз ли Михаил, чтоб укрыться за ним? Тогда — от кого? От человекообезьян? От пещерных людей? Не их ли имел в виду Ударцев, говоря о затерянном мире?

Он еще долго шарил по траве, обнюхал, заглянул в каждую трещинку, под каждый камешек, лист. Ничего! Ни «визитки» преступника, ни записной книжки Ударцева, ни карандашика дамского. Не было на склоне и у его основания оборванной латунной пуговицы со звездой по выпуклой лицевой стороне… Ну хотя бы чего-нибудь! Не на безлюдной же планете пробегает узкая каменистая дорога.

Но может, это как раз и указывает на тщательность приборки?

«Спокойно. Спокойно, — сказал он себе, поднявшись на дорогу и отвязывая коня. — Главное, не сорваться в галоп. Не пороть горячку».

Рассуждая так, он старался не думать о том, что сделал плохо, без возражений уступив Ударцева капитану Кречетову, слепо повинуясь старшему по званию и большему опыту.

Глава четырнадцатая

В Покровку он приехал вечером уже. Однако его ждали, и он встретился с несколькими активистами, передал благодарность Непчинова. В сельсовете ему показали опись взносов: пятьдесят три тысячи в казначейских билетах и облигациях, три браслета из серебра, четыре золотых кольца, одиннадцать золотых монет царской чеканки достоинством в пять и десять русов, две плитки гамбургского серебра достоинством по два фунта.

— Как ото понимать — русы? — спросил Пирогов.

— А это господа хорошие мечтали заменить рубль на рус. Даже начали приучать уже людишек, — пояснил старик из активистов. — Давно то было. Годов семьдесят тому. Али шестьдесят. До японской войны.

— А как эти русы сюда попали?

— Того не спрашивай. Чего тут не было в переворот. Сказывают, в девятнадцатом объявился здесь самозванец, за царевича Алексея себя выдавал. Может, он и завез? Пышно трактом проехал, со свитой казаков. В городе в честь его обед давали. Тут-то и поняли — самозванец. Смешно и грешно. Царевич-то вилкой есть не умел. Сморкался…

— Интересно. Ну а гамбургское серебро? Гамбург — это ж немецкий город.

Старики, их было четверо, сочувственно смотрели на него: живет человек, в петлички вырядился, а в голове столь места пустующего…

— Серебро тоже очень старое. Его завезла сюда торговая экспедиция… Вообше-то везла она его за границу, да шустрые людишки подкараулили обоз-то.

— Ну, деды! Такие страсти — на ночь.

— Тому двадцать годов с лишком будет. Тут тс и революция, всякие другие флаги взросли. А кто и без флага баловал.

— Смотрю я, вы тут все торговые… эксперты.

— Жили с того.

Жили-были… Из-за сложного географического положения, щедро напичканная золотом, серебром, медью, железом, углем, драгоценными и поделочными камнями до революции область не развивала промышленность. Три десятка частных крупорушек, десяток кожевенных мастерских, две или три колесные — вся эта немеханизированная индустрия работала на сиюминутные внутренние нужды. Население — по одним данным до ста тысяч душ, по другим — за сто — занималось земледелием, скотоводством, охотой, извозом, работало на купеческих факториях. В единственном уездном городе, выросшем из петровской казачей крепости в предгорной укрепленной линии, на начало века числилось две с половиной тысячи домов, из которых только тридцать восемь были каменными. В одной старой книжке, написанной полицейским исправником и отпечатанной в местной типографии, приводились прелюбопытные сведения о городском населении: шестнадцать потомственных дворян, сорок два священнослужителя, сто тридцать семь купцов, четыре иностранных подданных, четырнадцать тысяч мещан, двести с гаком крестьян…

Как бы там ни было, отцами, работодателями, кормильцами половины простого люда считались купцы: с севера на юг проходила горами старая караванная тропа, по ней круглый год неторопливой вереницей тащились тысячи лошадей, сотни верблюдов, а с ними — возчики, народ пестрый и в основном себе на уме. Купеческие миллионы раззадоривали мужицкое воображение, чуть ли не каждый мнил себя при собственном деле… Ох уж это русское воображение!

Рассказывают, что начало организованной торговли с западными аймаками Монголии положил в конце восемнадцатого века некто Ивашка Хабаров, мужичонка неприметный и бесславный. Сделав одну ходку, набив мошну, он забросил дело, а скоро и совсем сгинул с глаз людских. Куда делся, никто не помнит.

Однако удачная вылазка Хабарова запомнилась на полстолетия. В начале пятидесятых купец Хилев, человек не то чтобы очень уж богатый, но смышленый, рискнул проверить легенду и снарядил нескольких скороходов в разведку в горы. Купчина был из тех рисковых людей, о которых говорят: или грудь в крестах, или голова в кустах… Разведчиков подобрал ловких и дерзких, платил щедро, без счету, как уверяла молва. И скороходы принесли любопытные сведения. Оказывается, в далекой высокогорной степи стоит одинокое дерево. Степь та голодная, пустынная — глина, песок и камень. А в центре этой убогости — то ли сосна, то ли кедр, то ли пихта — что-то очень высокое и зеленое. И стоит это что-то многие сотни лет. И столько же лет ходит о нем молва, будто священное оно. Ежегодно в июле приезжают к нему из Монголии богатые тюрбенцы. (Пирогов так и не понял, национальность это или секта.) Приезжают в сопровождении многочисленного монгольского войска и несметных отар баранов. Тюрбенцы совершают религиозные обряды, возлагают к священному дереву дощечки, а войско занимается торговлишкой. К этому времени стекаются в степь местные горцы — алтай-кижи, теленгиты, кумандинцы. Весной они спускаются в предгорье, общаются с русскими, запасаются товарами, а летом уходят на юг, где выгодно обменивают товары на лошадей, яков, овец: один нож — десять баранов, один топор — двадцать, ружье — двести. Порох тоже на скот выменивается… Задумался Хилев: где берут порох алтай-кижи, теленгиты, кумандинцы? А топоры, а ружья? У Хилева и берут. У других купцов берут. Посуду, сукно тонкое морозовское, сатин, молескин цветной, ситцы персидские фабрики Баранова, сахар, чай, спички, железо полосовое, круглое, пилы, литовки, буравчики, скобки, цепи… Один топор — пять баранов. Одно ружье — сто баранов. А с монголов в два раза больше берут. Ишь, приспособились!

И рискнул купчина. Снарядил караван. Нанял охрану — лихих беспаспортных молодцев, вооружил, все грехи загодя отпустил. И двинулись молодцы в высокогорную степь и после двух месяцев странствий разыскали священное дерево, тучу паломников вокруг него. Обилие купеческих товаров затмило предложения алтай-кижи, теленгитов, кумандинцев. Весь скот, много тысяч голов, — все забрал Хилев. Никому ничего не оставил. Даже надежду на прежние радости.

Рассказывали, будто какие-то люди устраивали засады на пути хилевских отар, табунов, стад. Но не зря платил деньги купец, не зря подбирал в охрану беспаспортных удальцов.

Так в один год вознесся Хилев в «миллионщики», дом каменный против Успенского собора поставил, выделил денег на строительство реального училища, прослыл отцом-благодетелем, радетелем за просвещение. При этом не делал он тайны, как разбогател. С советами не навяливался, но когда спрашивали, охотно рисовал тропу, называл места опасные и просто гиблые. К весне сразу трос умников изготовились в путь, чуть лето проклюнулось, осенились крестными знамениями и выступили с караванами. А Хилев задержался вдруг. Понимал мудрец, запомнился его дерзкий рейд, не простят горцы великой обиды. Так и вышло. Все три каравана были остановлены в узком ущелье, людишки, что построптивей, побиты, что потрусливей — разогнаны, товары разграблены. Три купца на бобах остались. Хоть в петлю головой… Притворно негодовал Хилев: «Что деется-то! Честному человеку в горы ступить нельзя! Куда власти глядят? Надо послать военные команды, виновных примерно наказать!» И двинули власти казаков в горы. А поскольку виновные не сидели на месте, не дожидались плетей и нагаек, хватали всех, кто под руку попадался, пороли нещадно малого и старого за грехи прошлые, за грехи настоящие, в назидание на будущее. Попутно к христианской вере приобщали… А следом шел караван Хилева. Прямиком в Монголию.

С той поры не всходила трава на вилюшке-тропе. И зимой и летом шли по ней вьючные караваны. Принимай, Халха[4], дары земли русской! Один напильник — один сурок. Один складной ножик — семь сурков. Медный тазик — пятьдесят сурков! Выделанная крашеная кожа — сто сурков!.. Ах, ты в долг! Мы и этак могем! Рупь на рупь — шесть рублей. Слюни палец, жми вот сюда, и пусть твой Хубилхан поможет тебе возвратить долг… С процентами…

Сто тридцать семь купцов. У каждого «по тринадцать на дюжину» старших приказчиков. У старших — свои поддужные. По области и в Монголии. Сотни караванщиков потребовались вдруг, сотни расторопных товароведов, служащих и черных работников: весовщиков, грузчиков, конюхов, сторожей, гонцов-почтарей. Как прыщи на теле, вскакивали в области фактории, перевалки грузов, пятистенные ночлежные дома, лабазы, амбары, паромы на горных реках. Одна за другой возникали вдоль тропы деревеньки — три, пять рубленых изб. Как правило, на концах дневных перегонов. Многие мужики потянулись с предгорий вверх, почуяв звонкую монету. Длинна дорога, труден путь в Монголию. Месяц и больше длится. В один конец. Чем кормить лошадей, верблюдов? Особенно долгой зимой… И появились вдоль тропы копны сена, заготовленные бойкими, оборотистыми мужиками: пожалте! Не по карману? Так ведь никто не неволит. Хошь бери, хошь таком понужай дальше.

Звон купеческого золота раззадоривал мужиков к соперничеству. Сила верх над разумом, человечностью брала: в зубы его, в зубы!..

То там, то там красный петух вскидывался в ночи. Бабахали выстрелы.

«А чо, — говорил отпрыск Хилева, подогревая азарт, — мой-то начинал с малого». Чада другого хвастали: «Наш-то с пяти рублей капитал нажил». Сладкая нестареющая песня: не ропщи, человек, куриный твои век, в слезах, в недовольстве не прогляди свой черед.

Как мотыльки на свет, слетались падкие на дармовой медок беззаботные ушкуйники. Баловали на тропеe, заглядывали в деревни, навещали ватагами фактории. «Или все возьмем, или поделись честно». И случалось, делились. Невольно. Случалось, налетала коса на камень, и тогда возвращались под утро деловые мужики молчаливые, угрюмые, перепачканные землей… Кто хватится безродных башибузуков?..

Невероятно, но вся эта жестокая толкучка катилась, кишела без громких слов. Молчком, как в немом кино. Лишь тридцать лет спустя после Хилева появилась глубоко в горах на торговой тропе таможня, а в городе расширилась торговая инспекция. Они внесли некоторую стройность в первобытный содом. Но ударили по маленьким людишкам. Купцы же расширяли конторы, увеличивали приходно-расходные книги. Рынок в Монголии оказался прибыльней внутреннего. Больше и больше ерепенистых неудачников смиряло гордыню, отступалось от частных затей, нанималось на службы. Гамбургское серебро, империалы, русы, пушнина, панты, шерсть, кожа, скот, масло, орех — до одиннадцати миллионов рублей в год! — как вода из падающего сверху родника, касались многих рук и, смочив пальцы, сбегали на банковские счета Хилевых и К^0.

Вот какая правда стояла за словами стариков — жили с того.

Пирогов глядел на их кряжистые фигуры, неулыбчивые умные лица и чувствовал себя чужаком. Да он и был чужак, ибо все, что происходило здесь четверть века назад, было до него, до его появления на свет.

Председатель сельсовета, немолодой, хворый, ломаный, битый в прошлую мировую и гражданскую войны, Иван Никитич Смердов дождался, когда старички удовлетворят любопытство Корнея Павловича, вынул из самодельного шкафчика обычный груботканый мешок, прошитый на несколько рядов со всех четырех сторон, встряхнул им — во сколько! — и поставил на стол перед Пироговым.

— Семьдесят три тысячи! Принимай!

Корней Павлович отрицательно головой мотнул, руки за спину спрятал.

— Сами повезете. Сами в банк сдадите. Я лишь сопровождать буду.

— Сам? Один?

— Мало?

Ночевать он пошел к Смердову. Поужинали картошкой с салом, растопленным на сковороде, заели малосольным огурцом. Потом уединились в боковушку, где было постелено Пирогову. Разговорились.

— Как у людей настроение?

— Да как! Неважное настроение. Газеты вертят, ищут, не написано ли, что война на победу пошла. А она не идет… Ты бы выступил перед народом.

— Я ведь тоже не знаю, когда она… на убыль. Затянулась.

— Все равно выступи. Ты ведь начальство какое! С района! Военный. Скажи, какие твои наблюдения за всем ходом. Поищи, нет ли в истории таких случаев. С Наполеоном — чем не пример? Заманили, растянули его по Руси широкой, а потом рога срезали. То, мол, и Гитлеру будет, только еще хуже.

— Об этом же товарищ Сталин сказал.

— Хорошее слово повторить не грех. Нынче как позвонили, что ты выехал, народ зачастил в правление, в Совет. Увидеть тебя хотят. Люди-то. Поговорить.

— Поговорить — не вещь. Но что нового, нового-то что скажу? Когда приезжий «сверху» начинает старые газеты пересказывать, это еще хуже. Значит, нет ничего утешительного и у начальства. Значит, дело худо, совсем худо… Я ж ведь и сам листаю газеты, ничего понять не могу. Бьем мы их страшным боем с первого дня войны, а, видать, не до смерти, потому как нет им конца, лезут, что твои тараканы. Вон куда прут! К Волге!

— О! Вишь как тебя самого забрало? Чего ж о неграмотных людях толковать. Те же недоумения, тот же вопрос. У некоторых тоска в глазах. Боятся.

— Не верят в нашу победу?

— Верят. Но… Очень уж больно. Понимаешь? Вчера почтари привезли десятую похоронку. Сколь их всех тут мужиков было? Деревня! А уже десятая. А к победе сотая, поди, объявится, будь она неладна…

— Но уж… — смягчил Пирогов, но других слов не нашел.

— Да уж, — решительно сказал Смердов. — Насмотрелся я на эти войны. Две за спиной. Поверь, стрижет она, проклятая, солдат, как конная косилка. Но одно дело там быть. На войне. Видно из окопа не очень далеко, но если голова не мякиной занята, разглядишь, откуда тебе грозят, придумаешь, как перехитрить врага. А не перехитришь, что ж, одно утешение, что закончились твои страхи. Разом… Другое дело здесь, в тылу… Мужик уже землей присыпан, а баба с ним, как с живым, еще разговаривает. Разговаривает и понимает, что может в эту секунду, в следующую… А если это мать?.. Трудно словами… Не мастер я. Нутро понимает, слова на язык не идут.

Корней вспомнил вдруг Лизку: «Тошно тому, кто сражается, а тошней тому, кто останется». Удивился, как это у нее точно получилось. Сказал задумчиво:

— Немцы ведь тоже получают похоронки. В Берлине, еще где… А вот ведь новых и новых посылают на убой.

— Сперва они не думали всякое такое. Когда начинали-то. А теперь озлились за эти самые новые похоронки, мести требуют. Так я думаю.

— Это как сказка про белого бычка.

— Верно. Только откуда ж они, сказки-то, берутся? Из жизни. Хошь, я тебе на ночь подброшу одну-две. Для раздумий.

— Сказку? — недоверчиво переспросил Пирогов.

— Чистая правда. А послушаешь, не поверишь… Ну, например… Ударцев тебе рассказывал о памятнике?

— Каком?

— Значит, не в курсе дела ты… О том памятнике, что у въезда в село стоит. Видел? — Пирогов кивнул. — Так это четвертый по счету. Четвертый обелиск! Первый разрушили в тридцатом. На другое утро после похорон встали люди, а памятника нет. Вчера был, а сегодня нет. И могила сровнена, и обелиск под гору спущен… Сколько тогда крови людям попортили, искали — кто! Двоих арестовали по подозрению, теперь ясно, что зря. Обелиск тот подняли на место. И снова одну ночь не простоял он… Вот какие шаньги! Поручили мы тогда комсомольцам выставить тайные посты, проследить за мерзавцем. Памятник восстановили снова. Каменный сделали, вырубили на граните серп и молот, звездочку. Месяц комса день и ночь следила — придет не придет. Потом осень наступила. Сняли мы посты. И тот таинственный присмирел… На десять лет припух тайком. А мы скоро и думать забыли о том происшествии. Не до того. И вот, представь, двадцать второго о войне сообщили, утром двадцать третьего встали колхозники — матушки! — памятника нет! Вот какие шаньги…

— Так это сказка или… — снова переспросил Пирогов.

— Или! — значительно сказал Смердов.

— Кто под памятником?.

— Наш первый председатель. Председатель Совета. Бедовый мужик был… Крутой… Горячий… Не всегда правый, но кто скажет нам, где та правда, что мягенькая, как лен… Ударцев здесь жил месяц. Почти безвыездно. Перебрал всех, кого хоть на мякине зацепил. И не нашел… Он и потом еще наведывался. Да куда там! Хитрый зверюга оказался, ни голосом, ни волосом не выдал себя.

— И до сих пор не выявлен?

— Живет! И уж он-то, поверь мне, не за нашу победу молится.

Корней подхватился с краешка кровати, на которой сидели они оба, крутнулся на каблуке. Комнатка узенькая была, не разбежишься. Одернул машинально гимнастерку, снова сел.

«Живет! — эхом пронеслось в голове. — Живет! А Михаил в земле лежит… Всех перебрал, но не нашел. А потом, выходит, нашел… Нашел… И поскакал во весь дух. До того поворота… Черт!.. Сбавь пары, Пирогов. Сбавь…»

— Вы говорите… Ударцев… наведывался и потом. Когда он был здесь в последний раз?

— Последний? — Смердов прикрыл глаза, припоминая дату.

— Последний раз я видел его здесь в июне.

— С кем он встречайся?

— Со мной. С председателем колхоза… С секретарем партячейки. С кем еще? Знакомых у него тут… Ну чтоб друзья — не было. Он ведь был немножко… суровый. Его побаивались…

— А мне подсказывали, что у Ударцева здесь зазноба была, — слукавил Пирогов.

Смердов брезгливо скривил рот. Корней Павлович решил было, что эта красноречивая гримаса предназначена Михаилу, но увидел вдруг, как построжели, сделались колючими смердовские глаза и понял, что сам напоролся.

— Это одна из рабочих версий, предложенная мне, — сказал поспешно.

— Я, может, не понимаю, что такое версия… Но ты плюнь в морду тому трепачу. Кто кого за глаза хулит, тот трусит его. Так я думаю… Ты ж сам знаешь, каким Ударцев был: не подступись…

— Видеть-то видел. Но на всякий роток не накинешь платок, — с облегчением и радостью отступил Пирогов. — Вы говорите, что последний раз Ударцев встречался с вами. Разговор не помните?

Смердов подумал. Желтое недужное лицо оставалось сосредоточенно мрачным. Прикрученный фитилек лампы едва теплился оранжевым огоньком. Казалось, он не столько освещал комнатушку, сколько сгущал, чернил тени в ней и под глазами, восточными скулами хозяина.

— Кражи его интересовали, — ответил уверенно, коротко, будто вызов бросил: дальше, мол, что?

— Кражи? А что, у вас есть кражи?

— Бывают.

— Я не встречал в бумагах Ударцева ни одного заявления… И потом, это больше по… по части милиции.

— А их и не было, заявлений-то… Он с каким-то прицелом… Так я понял… Собрал мужиков, баб, стал расспрашивать, как перед войной с воровством обстояло. Как последний год…

— Именно последний год?

— Да. С июня по июнь. Требовал все вспомнить.

«Так-так-так, — отмстил быстро Пирогов. — Кражи… За целый год… И как перед войной… Сравнивал?.. Сравнивал, похоже… Но для чего?»

— Что ж вы ему рассказали?

— Все как есть. До войны лет десять не было у нас краж. Ну если и стучалось, то по мелочи… Баловство больше. Ребята в огород залезут… Улей кто потревожит… Строго у нас с этим было. Вся к знал.

— А Ударцев?.. Ударцев-то что на это?.. На кражи?..

Смердов пожал плечами.

— Чего он скажет? В книжку — была всегда при нем такусенькая, — сложил указательный и средний пальцы, выпрямил, отчеркнул большим две фаланги. — В такусенькую вот книжку закорючек набросал. Потом полистал немного и промямлил так… Для формы, думаю, чтоб не молчать… Что-то вроде: у вас терпимо еще… Скорее всего он всем так говорил, чтоб не будить зверя… Такие шаньги.

«Ударцев ничего не говорил просто так. И не делал, — вспомнил Корней Павлович. — Надо повторить его ход. Не выявит ли он замысел. И все остальное: памятник, кражи…»

Потянулся до боли в мышцах.

— Когда встаем?

— В шесть.

— Значит, в полшестого. Мне тоже любопытно стало, что за кражи начались у вас с прошлого года.

Над горами еще рассветные тени лежали, черной бахромой кудрявился по склонам вокруг деревни лес, когда Пирогов и Смердов пришли в сельсовет. Деревянные небеленые стены и потолок были пропитаны запахом сгоревшего табака. Целая куча окурков лежала на металлическом листе перед плитой.

— У-у! — выдохнул Пирогов. — Вы ж сами не курите.

— Не прибрали еще, — извиняясь, пробормотал Смердов. — Раньше времени мы… А это. — Он указал на окурки. — Старики это. Собираются вечерами, смолят, будь они неладны. А что им скажешь? Дуй домой? А у него там похоронка лежит. И вообще, сам с собой — умом тронуться можно. Вот и коротают вечера здесь. Про войну говорят… Здесь и выговорилась мыслишка: золото пособирать. И Черданцев здесь первое слово сказал. Слышал о Черданцеве?

— Как же! О нем Непчинов особо говорил. Половина взноса — его.

— Сорок тысяч.

— Откуда они у него?

— Не украл. У него лучшая отара в районе. Да и в области. Настриг — самый высокий. Приплод — один к одному. И сохранность — до единой головы.

— Верю, — поспешно сказал Корней Павлович. — Просто из любопытства… Честно говоря, я плохо представляю такие деньги. Сорок тысяч в… кармане. Невероятно! Ну да ладно. Работа у меня такая, что больше не о хороших людях слушать приходится, а о… всяких… Так что скажете о кражах?

Смердов достал из стола несколько толстых амбарных книг, без труда отличил нужную, вытряхнул из нее зелененькую школьную тетрадку. В ней на полутора страницах под порядковыми номерами — один, два, три, четыре, пять, шесть — были записаны хищения, фамилии пострадавших, дата, место, примерная или точная цена.

— Три первые кражи Ударцев взял: теленок, лошадь, четыре овцы. А эти — недавние: поросенок, валенки, литовка с вилами.

— Инвентарь-то зачем? Его ж не покажешь в деревне.

— И я о том думал. Как тс валенки надеть?

Пирогов аккуратно переписал все шесть краж.

— Вопрос лично к вам: почему не заявляли в милицию?

— На кого заявлять? На своих мужиков? На баб? Да они от зари до зари горб на работе ломают… Эти вот четыре овцы или конь — их что, свои взяли? Черта лысого! Бог прибрал. Прохожий. А тебе нельзя, чтоб без движения заявление лежало. Ты виновного среди чабанов найдешь и формально прав будешь: на то он чабан и есть, чтоб отару сторожить. Растить ее и сторожить.

— Ловко вы меня представили.

— Говорю, как понимаю.

— А чем же вы покроете недостачу овец? На падеж спишете? На волков?

— Это не велика забота. Четыре овцы! Найдем! Главное, не хочу, чтоб тень на людей наших падала. Такие шаньги.

— Кто ж тогда памятник сковырнул? — спросил Пирогов. Поднялся. — Верно говорят: любовь слепа.

Глава пятнадцатая

Деревня Коченево была самой отдаленной от райцентра, от действующей круглый год столбовой дороги. В весеннее половодье, в осеннюю шугу наполнялась высокой водой небольшая речка Каланша, и тогда деревня бывала отрезана и неделю, и две от административного центра и остальных сел. Горе, если к половодью не успевали завезти муку, соль, керосин…

С запада подпирал Коченево поднебесный Идынский хребет, с ледником, вечным снегом. С севера к деревне подступала вековая тайга — ельник, кедрач, уплотненный зарослями можжевельника, маральника, шиповника, высокими — в пояс! — травами. Перед войной, сухим летом, по чьей-то неосторожности вспыхнула она с опушки, полыхала четыре дня, пока не вызвала сильный ливень с неба. Теперь огромная черная плешина по склону круглого елбана топорщилась обгорелыми пнями и стволами безжизненными, как кресты на погосте.

Коченево возникло как старообрядческое поселение. Говорили, что ему почти двести лет уже. В начале века, когда толпы переселенцев двинулись в Сибирь на вольные черноземы, Кабинет, управляющий округом, направил в Коченево тридцать крепких семей, нарезал им земельные участки на исконных выпасах старожилов. Кабинет отстаивал интересы православия, но делал это с иезуитской расчетливостью на стихийную нетерпимость, обиду, вражду. И была вражда. До смертоубийства доходило.

Торговая лихорадка не минула и Коченево. Хотя и не на караванной тропе стояла деревня, а общий угар стебанул и ее. Дремучие старообрядные мужики рты пораскрывали: якорь-тя, антихристов приют.

В пору революционных переворотов личное обрело силу социального принципа. Старообрядцы за старое и здесь держались и большей частью оказались в белых рядах. Бывшим переселенцам ничего не оставалось, как искать защиты у красных партизан и драться в их рядах. С колчаковцами драться. С разными безымянными формированиями местных и неместных атаманов, есаулов, комиссаров, на крутых поворотах истории выпадающих на свет из старого, несущегося вразнос фургона.

К тридцатым годам Коченево стало большим людным селом. На пусыгинской фактории была организована мараловодческая ферма. Лесохимики открыли пункт по сбору и приему живицы. Следом возник и колхоз. Ожило, будто живой водой умылось село. Но в самый разгар коллективизации объявился близ него новый атаман Васька Князь. Васька никакой веры не придерживался, не признавал ее за другими. Днями и ночами стояли его заставы на дорогах, перехватывали едущих, идущих — все живое, предавали лютой смерти, ночью подбрасывали изуродованные тела на сельсоветские пороги. «Вот вам!» Кому, за что?.. За ним гонялись четыре года. Даже самолет летал над горами, разыскивал логово. Васька возникал внезапно. Так же внезапно исчезал в неизвестную сторону, оставив пару растерзанных советских активистов да кричащих дурными голосами их родственников. Испугался он самолета. Смекнул, что от него не укроешься. И отступил. Поговаривали, что ушел за границу. В Монголию сначала. Оттуда — в Маньчжурию.

Война сильно оголила деревню. Мараловоды, колхозники главное дело свое на баб и стариков бросили, сами ушли фашистов бить. И снова, как много лет назад, будто свет померк над Коченево. Обезлюдело, притихло. Раз в месяц появлялся там долгожданный гость — райпотребсоюз. В обмен на яйца, масло, шерсть, шкуры привозил соль, спички, керосин. Однажды сахар привез. Три куля полных!.. Распродал по ценам, невиданным со времени всемирного потопа. Лишь потом выяснилось, что сахар был ошибочно отфактурован в Коченево, что предназначался он строителям рудника. Ударцев долго разбирался с этим делом, но не усмотрел злого умысла: деньги от продажи сахара по высоким коммерческим ценам (рафинад и песок) были до рубля сданы в кассу, оприходованы через банк…

Корней Павлович подъехал к сельсовету. Увидел на двери замок. Подумал, что Смердову, пожалуй, не удалось дозвониться сюда, что придется на ходу организовывать сбор людей. Все бегом, все на скорую руку.

Пирогов лишь один раз был в Коченеве и не знал, где живет председатель Совета. К счастью, из проулка вынесло мальчишек-шкетов. Увидев коня под седлом, человека в милицейской форме, с ремнями через оба плеча, с кобурой на поясе, из которой выглядывала литая круглая ручка нагана с маленьким колечком для страховочного шнура, остановились. Зашмыгали носами. Он поздоровался первым, громко, по-командирски. Мальчишки ответили вяло, недружно, будто ожидали подвоха.

Подтрунив над их несмелостью, он спросил, где живет предсельсовета.

— А это хто?

— Вот те раз! Князькин.

— Ты его в тюрьму повезешь?

Пирогов озадаченно вскинул брови.

— За что ж его в тюрьму?

— А он ульи развел и — молчок.

— Ай-яй-яй… Ладно, это мы потом с вами обговорим. Так где искать его?

— Дома ж, где еще! Во-он изба-то…

Князькин выбежал навстречу. Как к родному брату бросился. Чуть не на груди повис. Обрадовался. Или делал вид, что обрадовался. Это был мужик лет сорока пяти, рыхлый, с толстой потной шеей, нетерпеливыми хватающими руками.

— Товарищ Пирогов никак! Как же, слышали, слышали!.. Слава те! А мы тут думали-думали…

— Здравствуйте, товарищ Князькин. — Протянул руку, ощутил влажную, как и шея, ладонь, испытал нетерпение тотчас ополоснуться. — Что уж такое вы думали-думали?

— Как же? Такие деньги собрали! Убей — не знал, что в деревне столько денег было!

— В мошнах прятали?

— Где придется. Кто в мошнах, кто в чулках, кто в подушке… Проходите. Гостем будете. Сообразим… Перекусим с дороги.

— Я завтракал. Спасибо. Идемте лучше в сельсовет.

— Понятно. Я — сам момент.

Он убежал в дом, сказать ли, куда и с кем идет или одеться. Несмотря на близкий к полудню час, он был в застиранной нательной рубахе. Пирогов зачерпнул ладонью воды из бочки, ополоснул руки, потом снял фуражку, расстегнул ворот гимнастерки, вывернул подворотничок наружу, освежил лицо и шею.

Князькин застал его утирающимся носовым платком. Заволновался: ох, ах, пошто так-то. Сообразил:

— Я — сам момент.

— Не надо, — остановил Пирогов. — Я привычный.

— Да, да. Вы ж военный человек.

Пока Князькин отпирал замок на сельсоветской двери, внутри длинно и безутешно заливался телефон. Пирогов занервничал. Это могли разыскивать его. Шел второй день его отлучки. Как там дела у девчат?

Князькин дверь наконец распахнул, в два прыжка одолел просторную прихожую, как пожарный, ворвался в кабинет, схватил трубку.

— Алл-с, Алл-с!.. Я… Я те не отчет!.. Да! Дать ему?..

Протянул трубку Пирогову.

— Смердов потерял вас.

Иван Никитич спросил, как доехал. Пожаловался на дурную связь: три часа потратил, чтоб дозвониться. «Чего уж там связь, когда Совет на замке», — подумал Пирогов. Спросил:

— От моих никаких вестей нет?

— Я звонил дежурной, предупредил, что ты в Коченеве.

Князькин принял из его руки трубку, повесил на рычаг осторожно, будто боялся, как бы из нее не посыпались драгоценные слова недавнего разговора, и остался стоять у аппарата то ли давая понять, что время горячее, военное, рассиживаться некогда, то ли не зная, как вести себя.

Пирогов поискал глазами вешалку, увидел три деревянные колка у двери, повесил на средний фуражку. Сел. И Князькину предложил.

— Нам обсудить надо кое-что.

Князькин на ходики глаза вскинул. Стрелки стояли на месте, показывали шесть без трех минут. Чешуйчатая, как большая еловая шишка, гиря полулежала, полувисела, уперевшись одним концом в плаху длинной лавки вдоль стены. Князькин чертыхнулся, подтянул гирю.

«А стрелки не подвел, — отмстил Пирогов, удивленно глядя на преда, возвращающегося на место. — Они тут по солнцу живут, что ли?» Спросил, едва Князькин сел за стол:

— Как бы нам быстро собрать людей? Ну не всех, я понимаю, всех не собрать. Но что возможно. Хотя бы человек тридцать. Надо передать благодарность за средства. И успеть засветло в Покровку. Их мешок прихватить.

Князькин ногтем большого пальца почесал кончик носа.

— Если поискать, то собрать можно. А кто деньги повезет?

— Вы сами. А я провожу.

— Я? Сам? — Выдвинул ящик стола, заглянул туда, сильно сгибаясь, почти ложась на бок, снова задвинул. — Я не против. Но… Куш велик, а охраны…

— Что вас беспокоит?

— Балует кто-то последнее время. Воруют в деревне. А про деньги такие кто ж не знает?

— Много краж?

— Во! — Провел рукой на уровне глаз. Показалось, не убедил. Повторил движение, но уже выше головы.

— Странно. — Пирогов выдержал паузу, наблюдая за Князькиным. — Странно то, что ничего подобного неизвестно нам. Милиции. Вы зарегистрировали все случаи? У вас есть журнал происшествий?

— Тут они все. — Князькин постучал по лбу согнутым пальцем.

— Ненадежное это хранилище, — сказал и вспомнил Ударцева. Тот тоже полагался на память. Не доверял бумаге. Но если Михаила можно понять и простить, — такова его профессиональная лаборатория — то этот-то чего?.. Лодырь ты, гражданин Князькин. Лодырь царя небесного.

— А этот… Что до вас… Он все выспросил. Месяц тому назад. Да, месяц… Приезжал и выспрашивал. Но тогда еще ничего было. Теперь — хоть лазаря пой.

Пирогов прошелся по комнате. Почувствовал вдруг усталость, будто воз дров распилил и расколол. Да что воз! Десять возов. Бывают же такие собеседники: за полчаса все соки из тебя вытянут.

— Напишите для меня все случаи, что… у вас в памяти.

— Так мне время надо.

— Пишите сейчас. Чем вам не время?

Князькин кивнул с готовностью, точно только и ожидал этого предложения, перебрал в столе какие-то листки, нашел ручку, заглянул в чернильницу.

— Эк ты! Тоже ведь… Прошу, прошу в исполкоме чернил прислать, так ведь — куда! — некогда. Дела у них.

Потыкал пером, пригляделся к кончику.

— Сухо? — удивился Пирогов.

— Немножко е-е… Я ж этой-то, Нинке, паутовской секретарше сто раз говорил: обеспечь. Где в лесу-то чернила взять?

— Пишите карандашом.

— Так а если карандаш, он что, на кедре растет? — Снова ткнул пером в чернильницу. Пирогов, чтоб не видеть всего этого, вышел из домика на крыльцо. Улочка была пуста. Лишь Буран стоял в тени высокой ивы, привязанный к изгрызанной коновязи.

«Такое отдаленное село, глухомань, медвежий угол… И такой председатель сельсовета. Советская власть в его лице! А лицо — ни рыба ни мясо. Кишка гундячая».

Он обошел коня, осмотрел, нет ли у него потертостей под седлом, ссадин на бабках. Он знал, что ничего такого нет, потому что любил и берег лошадей по врожденной крестьянской уважительности к ним. Мысли его вертелись вокруг Князькина. Как он неприятен ему! И жирная, как у борова, холка, и густая шерсть из ворота рубахи, и нетерпеливый бегающий взгляд…

«Что имел в виду Паутов, когда просил приглядеться к этому кадру? Что тут разглядывать? Обычная тля. Сидит на шее у Советской власти и разрушает ее посильней Гитлера… Да, именно посильней Гитлера, потому что война с ним сплачивает народ, а Князькин его рознит, унижает, в грязь пихает… Именем власти…»

Высоко над головой прокричала ворона: кра-а. Пирогов поискал ее глазами, едва разглядел между ветвями. Посмотрел вдоль улицы. Стало на душе неуютно, беспокойно. Безмолвная открытая деревня лежала перед ним и вокруг. Ворона, жеребец Буран и он, начрайотдела, — три живых существа на все Коченево. Даже старух не видать перед домами. Даже мальчишки, что встретили его по приезде, куда-то умчались. Тихо кругом, как в пустоте необжитой, необитаемой. Как в зловещем царстве Кощея: ни дымка из труб, ни бельишка на веревках не видать. Целая, но мертвая деревня.

Кра-а…

Корней Павлович оглянулся на окна сельсовета. Сквозь стекло разглядел Князькина. В правой руке у него перо, левая то затылок скребет, то подбородок теребит, то в нос лезет. Тьфу!

Сплюнул брезгливо и пошел неторопливо улицей, заглядывая через низкие изгороди во дворы, холодея при виде бедности кричащей, запустения: грязь, навоз, солома, хворост, зловонная жижа, ломаные телеги, куроченные сани… Ни дерева, ни кустика. Лишь за стайками, поленницами, в глубине дворов зеленели грядки с огурцами, батуном, морковью.

Далеко протянула лапы война. Под Сталинградом стреляют. А здесь без мужских хозяйских рук избы, дворы рушатся, беднеет народ.

На околице он все-таки встретил деда. В рваненьком тулупчике, в безразмерных, толсто подшитых пимах, он шаркал по пыли и был так же безжизнен, как и вся деревня.

— Здравствуй, отец, — окликнул его Пирогов. Старик остановился, невидяще повернул к нему голову. — Куда народ-то подевался?

— Народ-то? Так на работе-ить, сдастся.

— Далеко?

— Так кто где. Кто при скотине управляется, кто сено готовит, кто на лесосеке. Много делов, дна не видать.

— Все, что ли, на работе? Как один?

— Не все. Я от — шатун пустой.

«Да тот, в сельсовете», — неприязненно подумал Корней Павлович.

— А ты-то — чужой, сдается, — спросил дед, моргая влажными, слезящимися глазами.

— Из района я, отец. Из милиции.

— Вона, — сказал уважительно. — Како дело иль затак?

— Да вот услышал — неспокойно у вас. Ворует кто-то.

— Осмелели, поганцы. Осмелели… Раньше-то боялись. Раньше суд скорый был: задницей об стену… И жить будет, и жизни не рад. А ноне, сдастся, осмелели. Страху нет. Ни бога, ни людей не боятся.

— Вы знаете таких смелых? Как их зовут?

— Из-за куста и свинья остра. — Шевельнул морщинистыми кистями рук, наверное, хотел руки развести: мол, кабы знать. — Не сказывается.

Перекинувшись с дедом еще парой слов, Корней Павлович повернул назад. Сделав неприступное официальное лицо, он быстро вошел к Князькину. Тот вскинул голову, дольше, чем следовало, смотрел на Пирогова. Его напугал и озадачил решительный вид начрайотдела. Он сжался, как виноватый кот перед затрещиной.

— Пишите?

— Сидит Елеся, ноги свсся, — заискивающе пошутил Князькин. — Вроде как все у меня.

— Так быстро? Вы ж говорили хоть лазаря пой.

— Петь бы еще, да на животе тощо. — Это была неправда. Живот у Князькина тоже был кругленький. Сытый.

Корней Павлович взял из его рук большой нестандартный лист (потом это оказалось половиной плаката ОСВОДа), пробежал глазами список: теленок, три овцы, одеяло, тулуп без рукавов, овца, латунный трехведерный котел, вилы и две лопаты, опять овца, старая шинель, сапоги. Обратил внимание, что против половины названных предметов нет ни месяцев, ни дней, когда произошли кражи. Нет и имен пострадавших. Сказал об этом.

— Где ж их теперь взять? — отозвался виновато Князькин. — Год прошел.

— Придется прогуляться по дворам. Выяснить.

Это не было капризом или проявлением неприязни. Решив повторить недавнюю работу Ударцева, он надеялся таким образом выйти на объект его внимания, последних забот. Для этого Пирогову нужна была точность. Тем более сам Михаил был человеком очень аккуратным и точным.

Пирогов сложил лист вчетверо, примерил к нагрудному карману, еще раз переломил. Спросил:

— Вы сами хоть что-нибудь предпринимали по этим безобразиям?

— Д-да. Принимали меры. Старики наши сошлись. Обговорили мы. Собрались по дворам идти. С обыском. Но сразу не пошли, а потом обида улеглась. Заглохла. А потом и совсем привыкли.

— Но ведь даже кобыла к кнуту не привыкает!

— То кобыла. Она — дура. А человек есть существо разумное.

— У вас были подозрения?

— Чо? А… Были… Много было. Тут же половина деревни мазуриков. От старого времени еще притаились.

— Что вы такое говорите?

— В чем застану, в том и сужу… Вы у нас новый человек. Наших порядков не видели.

— Уже двадцать с гаком лет везде одни порядки.

— Э-э. — Князькин махнул рукой, покривил рот.

— Послушайте… как вас… Вы же председатель сельского Совета. Вы…

— Какой я председатель, товарищ Пирогов? Числюсь — и все.

— Это как же понимать, — растерялся Корней Павлович.

— А чего тут понимать? Не годен я для такой работы. И сказ весь… Характеру смолоду как не добрал, так и — амба. Буду писать прошение в исполком.

— Давно к такому выводу пришли?

— Год уже.

— И не соберетесь никак написать. Чернил не можете найти? Или и здесь характеру не добрали?

Князькин, набыча голову, глядел в пол.

— Вам легко шутить, — сказал негромко, с жалобинкой в голосе. — А я спать ложусь и думаю: встану ли…

— А зачем вам вставать? Вы не вставайте.

— Молоды вы, товарищ лейтенант. Не задумываетесь еще о неминуемом конце. О боге не думаете. Я тоже с рождения не верил в бога. Издевался над верующими: как же бог на небе сидит, если воздух один на небе. А теперь снится мне ночами, будто бы мать моя просит заступиться… И стал я думать: а вдруг?.. Ведь верили люди тыщу лет. Поди, были среди них умные головы, не чета моей.

«Вот так фрукт! — Пирогов не находил слов. — Он уже вроде не председатель. И получается, какой с него спрос за безобразия… Характеру он не добрал! В деревне через дом, через два похоронки лежат, а он в богоискательство кинулся. Фру-укт!»

Поднялся со скамьи. Попросил собрать людей. Сколько удастся. Сказал, что пока сходится народ, он прогуляется по селу, поговорит о кражах.

— Вы ничего не напутали здесь? — Прикоснулся пальцем к карману со списком.

— Все, которые знаю. А те, которые не знаю, не обессудьте.

— Вы думаете, есть кражи, о которых вам не доложили? Почему?

— Боятся, поди… Болтают, немцы в Оби пароходами появились. А еще слух идет, будто Турция и Япония…

— Прекратите! — перебил Пирогов. — Постыдились бы…

Глава шестнадцатая

Первой докладывала Полина Ткачук. Стояла навытяжку, напряженная, бледная, сознавая важность момента. Светлые, гладкие пряди волос, убегающие ото лба и висков к затылку, серебрились, как седина, облагораживали нахмуренное сосредоточенное лицо.

— Товарищ лейтенант, машина принадлежала автобазе облпотребсоюза. Шофер Пустовойтов Сергей Никанорович. Девятисотого года рождения. Сорок два ему… Женат. Имеет троих детей — сына и двух дочек… Беспартийный. Ранее не судимый. Стахановец. Есть две характеристики. От дирекции и профкома. Хорошие характеристики. Вы познакомитесь с ними, если хотите. В начале войны Пустовойтов написал заявление в добровольцы. Ему отказали… Известен и груз. — Она развернула бумаги, которые на протяжении доклада держала в руке, взволнованно тискала, скручивала в трубочку незаметно для себя. — Это копии фактур. Настоящие у шофера. Первый экземпляр. Второй и третий — в облпотребсоюзе… В фактурах записано: соль поваренная — двести килограммов; масло коровье, топленое — сто килограммов; мука ржаная — тысяча триста шестьдесят килограммов; сахар — двести килограммов; мясо тушеное, в банках — сто килограммов.

— С верхом нагружена была. Кстати, какой марки машина? — Он разглядел марку с первого взгляда, там, на дороге, но в докладе Ткачук она не была названа.

— Грузовик марки ЗИС-5, товарищ лейтенант. — Немножко испуганно сказала Полина.

— Правильно. Продолжайте.

Полина опустила руку с бумагами.

— Механик гаража и вахтер продбазы говорят, что в кузове была фляга с бензином. Для дозаправки в пути. Фляга стояла в же… металлической бочке, чтоб не прикасаться к продуктам, была расклинена четырьмя… палки такие. Клинья! Это сам Пустовойтов придумал… При разборке остатков машины найдена мука — сто шестьдесят килограммов, соль — пятьдесят шесть. Все это испорчено огнем и бензином. Не найдены банки из-под мяса, фляги из-под масла. Нет и бочки. Фляга из-под бензина, вся обгорелая, мятая, в куче лежит… Госпожинспектор присутствовал при осмотре машины и остатков. — Полина снова перебрала бумаги, нашла нужную. — Он считает, что огонь возник в кузове. Но сначала и груз и кузов были напитаны бензином. Иначе мука, да и остальное, не сгорело бы так сильно… Мы считаем также, что прежде чем груз пропитался бензином, часть его сняли.

— С кем вы так считаете?

— С Постовой. Да и пожинспектор тоже.

— Почему? — искренне заинтересовался Пирогов.

— На весь груз не хватило бы горючего, товарищ лейтенант. Бак был почти пустой, когда машина до места пожара добралась. Остается только фляга. А в ной тридцать пять литров. Тридцать пять… А что осталось от груза да и машины? Ноль без палочки. Сгорело все… Опять же, куда банки подевались?.. Мы считаем, было снято масло, мясо, часть муки, сахара и соли. На остальное достаточно было тридцать пять литров…

«Вот ото да! — Пирогов восхищенно глядел на нее. — Вот это хватка! Как по книжке прочитала…»

— Пытались искать шофера? — спросил, сдерживая восторг.

— Разослали ориентировки по соседним районам. По нашим селам. Указали приметы, адреса родни, некоторых знакомых… Искали вдоль дороги. Там, где случилось… Пока — нет.

— Дайте-ка фактуры. — Пирогов разгладил их на столе. — Сто, двести, еще раз двести… Сколько может унести один человек?

— Мы искали следы телеги. Их нет.

Она была больше чем молодец. Пирогов радовался за нее, наверное, залюбовался бы, но… Но именно исчерпывающие ответы Полины указывали, что пожар у своротка на Сарапки совсем не простое дело, так какая уж тут радость и любование.

— Ваше мнение, что случилось с машиной? И с шофером?

— Ой, товарищ лейтенант. — Она сразу утратила бойцовский молодцеватый вид. — Боюсь и подумать.

— Страшно, но такая наша доля. Учитесь рассуждать. Это необходимо… Из вашего дельного — спасибо — рассказа явствует, что либо машина была ограблена посторонними, либо шофер сам растранжирил, растерял груз и решился подделать покушение, грабеж… Вот два направления, по которым вам предстоит ломать голову в ближайшее время. Что вам необходимо знать? Из чего складывается доказательство вины или невиновности: показания свидетелей, заключение экспертов, вещественные доказательства, письменные документы и объяснения подозреваемого, обвиняемого ли…

Полина слушала внимательно. То, о чем говорил Пирогов, требовало немедленного заучивания, осмысления на простом привычном языке, показания, заключение, доказательства, объяснения… Как мячик — вверх-вниз, скок-поскок… Вина — невиновность, подозреваемый — обвиняемый. Не сразу сообразишь без привычки: кто есть кто.

— Искать, искать шофера надо, — продолжал Пирогов. — В любом случае. Живого или мертвого. — Полина при этом вздрогнула. — Шофер прояснит не только версию, но и все остальное.

— Сами-то вы как думаете?

— Как и вы. Или — или.

— А что если случайный пожар? Ведь могла загореться бочка в кузове? Опрокинуться и загореться. Могла вполне. Я помню такой случай на тракте, когда машины пошли. Да и не один.

«Вот и выход, — мысленно усмехнулся Корней Павлович. — Несколько таких свидетельств, и дело — с плеч долой. Там депутат с горы упал, здесь пяток типичных загораний…»

— И получается, не виноват шофер, — говорила между тем Ткачук. — Обжегся, испугался и убежал.

— Шофер виноват уже в том, что не боролся с огнем до конца, что не пытался спасти груз, машину. В полукилометре от места пожара Урсул течет. Подходы к нему ровные… И потом. — Пирогов положил ладонь на фактуры. — Судя по бумажкам, загружена машина была, что называется, под завязку. Дальше некуда. Следовательно, упасть бочка не могла. Она стояла прижатой скорее всего к переднему борту. Даже если поверить, что бензин все-таки загорелся, то огонь ударил вверх. Как из трубы. Как думаете?

— А фляга не могла взорваться?

— Полная — нет. А она была полная. Иначе тогда не хватило бы бензина на груз. Согласны?

Полина помялась, не решаясь спорить открыто.

— Я не понимаю ничего в бензине. Но человек… Он мог испугаться. А когда опомнился, поздно тушить было.

— Я понимаю, вы не хотите быть строга… Я согласен утвердить и третью версию. Но и для нее нужен шофер. Шофер!.. Кстати, побывайте на руднике. Узнайте, кому было известно о дне поступления продуктов. И как точно выдерживается этот день.

— Понятно, товарищ лейтенант.

Дело Пустовойтова не обещало легкой жизни.

Потом докладывала Пестова. В отличие от Полины, она сделалась пунцовой от волнения. Голос ее звучал выше обычного, как перетянутая струна.

— Призвали Якитова четвертого мая. — Положила на стол военкоматовскую повестку. — Проходил службу в учебном полку. Седьмого июля, за неделю до отправки на фронт, получил разрешение на отлучку из части на три часа и больше не вернулся. — На повестку легла ориентировка, которую Пирогов получил в спецпочте. — Вот справка Муртайского сельсовета. И Кожинского тоже. В Муртайке в настоящее время живет отец Якитова — Григорий Григорьевич. Работает конюхом и шорником в колхозе. Прирабатывает дома — чинит обувь за небольшую плату. С сыном он в ссоре, товарищ лейтенант. Еще с до войны. Потому и уехал из Ржанца в Муртайку. Там у него дочь замужем. С дочерью старик тоже жить не стал. Сторговал у одной старушки баньку, пристроил к ней сени. Живет отдельно. С женой Евдокией Ивановной. Та переживает ссору — мать все-таки. Иногда навещает Василису. Справляется о сыне.

— Что за ссора?

— Характер у старика тяжелый. С Василисы началось. Будто бы накричал он на нес, а та в слезы.

— Правдоподобно. Насчет слез.

Варвара запунцевела еще сильней. Даже пятнами пошла.

— Разрешите, товарищ лейтенант?

Пирогов кивнул.

— Восьмого июля, на другой, заметьте, день, как Якитов не вернулся с отлучки, на городском рынке рано утром нашли… Подобрали, товарищ лейтенант, тело неизвестного мужчины, лет двадцати пяти. Он был без одежды совсем. И без документов.

— А эти сведения откуда у вас?

— Я запросила от вашего имени горотдел, не попадался ли им Якитов. Мог ведь по дури какой-нибудь попасть? Верно?.. Не знаю почему, но мне так показалось. Очень неожиданно пропал он… Вот мне и ответили: забирайте его себе, если ваш, мы не можем личность его установить.

— Вы думаете — Якитов?

— Нет, товарищ лейтенант. Сначала я чуть не согласилась. А потом вспомнила, у Якитова ниже виска шрамчик был. Заметный такой. Вроде глубокой оспинки. Я возьми да спроси про этот шрамчик. А его не оказалось. Зато у этого, с базара, якорек на левой руке выколот. Примета! Но я ж знаю Якитова лично. Давно знаю. Нет у него якоря. И вообще нет выколок.

— Могли появиться в полку, — возразил Пирогов, понимая, что напрасно делает это, но ему нравилось, как надежно была подготовлена к рапорту Пестова.

«Ай да угро!»

— Старая выколка, товарищ лейтенант! — Варвара даже вскрикнула — испугалась, что Пирогов не поверит ей.

— Принимается. Ваш вывод?

Она подумала. Покраснела еще сильней, хотя минуту назад казалось — больше некуда.

— Я думаю, товарищ лейтенант, Якитова надо ожидать в горах. Домой он тоже не пойдет — гордый страсть.

— Гордый? А как же все это понимать? — Пирогов глазами указал на лежащую перед ним ориентировку.

— И на старуху бывает поруха. — И прикусила губу.

Отпустив Варвару, он наконец остался один. Задумался. Пестова сказала, что давно знает Якитова, но удержалась от под-робностей характеристики, хотя и намекнула на нее — Пирогов помнил даже напористость голоса — «гордый страсть».

«Тем хуже для нас, — подумал Корней Павлович. — Прячась в лесу, в горах, он волей-неволей, как блинов, напечет преступлений. Не росой же ему питаться. На орехах да пучке долго не протянешь. Понадобится инструмент, какие-то снасти. Одежда! — Он положил перед собой записи, сделанные в Покровке, Коченеве. — Котел, лопаты, шинель, сапоги… Первые вещи для лесовика».

Дело шофера Пустовойтова было и того сложней. Пирогов мысленно повторил доклад Полины Ткачук. При всей полноте его почувствовал: недостает в нем какой-то подробности. Вспомнил, как перед войной на пятьдесят третьем километре от города вот так же загадочно сгорела машина с экспортным грузом. Дело это поручили капитану Тадыкову… Да, Тадыкову… Тот выяснил по фактуре, какой был груз, как упакован. Роясь в пепле, он обратил внимание, что ему не попадаются гвозди и окантовочные железки от ящиков. Их просто не было. Значит, в кузове сгорело что-то другое, а ящики сняты до пожара. Дальше — больше… Подробностей Пирогов не знал, но отлично помнил, что Тадыков докопался до… попутного пассажира. Им оказался трижды компостированный рецидивист… В докладе Полины недоставало именно этого: был в кабине Пустовойтова пассажир или не было. «Придется просить соседей, чтоб проверили по всей линии. Мог ведь кто-то видеть машину и тех, кто в ней… А вообще-то девчата — молодцы». И он стал думать о своих девчатах… Что ж получается? Чем больше нужда, тем ярче проявляются человеческие способности. Значит, в каждом из нас есть нерастраченные резервы. Скажи той же Полине год назад, что она, не кто-то, а именно она, будет стоять на страже самой справедливости, она бы ответила: куда мне, я не умею. А Варвара? Учительницей мечтала быть. И, может, станет. Когда-нибудь. Но сейчас… Как она докладывала сейчас! Как повела дело! «Запросила от вашего имени». До этого тоже додуматься надо. Решиться на это… Молодец!

«А сам ты молодец ли? Ведь если так пойдет дальше, ты скоро будешь только мешать им… Поучиться бы тебе, Пирогов, поучиться».

У Ткачук, Пестовой, Игушевой, Каулиной, Саблиной, Уваровой — десятилетка. А у него, начрайотдела, неполное среднее, девять классов до армии и «коридор» — годичная школа командного состава Красной Армии.

Он, как и девчата, не помышлял о милиции. Демобилизовавшись из армии по сокращению, приехал в родной край, а военком рекомендовал его на работу в органы. Уже с направлением НКВД оказался Пирогов в горной области. Два неполных года инспектором угро работал. На вторых, неприметных ролях держался. Не потому, что ума, сообразительности недоставало. Просто сызмальства не приучен в глаза старшим, начальству лезть. Говорил мало, больше слушал да на ус мотал. Учился, чему можно было научиться.

Так бы и ходил он в неприметных до сих пор, но в сорок первом в мае поступило в управление сообщение: из места заключения бежали три опасных преступника, взяли направление в горы. Ждите, гласило предупреждение. Берите, вяжите, чего бы то ни стоило, гласила приказная часть. Но в ориентировке не было ни слова о том, что преступники вооружены двумя револьверами. Возможно, составители не знали о них. Возможно, револьверы появились позже, из старого тайника… Отстреливаясь, бандиты уложили одного оперативника, другому прострелили бедро…

Трудно сказать теперь, почему Пирогов пошел именно тем распадком. Наверное, он оказался на его пути. Или что-то привлекло в нем Корнея. Кончилось это тем, что в узком участке он столкнулся со всеми тремя сразу. Они не ожидали увидеть его перед собой, кинулись врассыпную, залегли между камней, беспорядочно затукали из двух стволов. На разборе операции руководитель отдела подполковник Лукьяненко скажет: Пирогову повезло, преступники, имея преимущества в ближнем столкновении, допустили оплошность, перейдя к перестрелке… Помнится, как только они залегли, Корней тоже отпрянул за ствол лиственницы, вытянулся в струну. Ему нельзя было лечь. Он перестал бы видеть преступников, и они дали бы задний ход. Он стоял, плохо защищенный слева и справа, старался не думать о том. Выстрелы его были прицельной, точнее и держали тех троих приклеенными к земле. Говоря армейским языком, они простояли друг против друга около часа, пока не подоспели остальные преследователи… Месяц спустя все участники операции были отмечены в приказе наркома. Большинство повышено в звании. Пирогов второй кубик в петличку привинтил.

Случай этот, так хорошо гревший душу первое время, теперь не радовал. «Бегать по горам и козел умеет, — рассуждал Пирогов. — Сложнее самостоятельно выбрать направление — куда и зачем бежать. Тут не ноги, а голова крепкая нужна. Знания. Знание самых необходимых приемов трассологии, баллистики, экспертизы… Одних наименований столько, что не перескажешь сразу. А у кого эти знания запросить? Кто их предложит, если в отделе я — высшая профессиональная инстанция?»

Размышляя так, он прошелся по кабинету, остановился пе-ред картой. Нашел Дон, Волгу. Вот где теперь линия фронта проходит. Вспомнил: «Немцы в Оби пароходами объявились». У страха глаза квадратные. Но не беспричинна фантазия. Не города считаем, а реки. Они, как ступени лесенки параллельно текут…

Он вдруг понял, что за правильными в общем-то словами скрывается он от главного, не отпускающего его ни на миг. Тем главным была трагическая история Ударцева. Инстинктивно чувствовал Корней Павлович, что именно в ней ключ к пожару и исчезновению шофера, к воздушному шару, к корове Василисы Премудрой. Нет, он не предполагал пока прямой связи между гибелью Михаила и воздушным шаром. Просто не мог избавиться от мысли о Михаиле, и мысль эта, накладываясь на другие, мешала сосредоточиться. Надо было избавиться от этого преследования. А избавиться, он понимал, было возможно, только размотав дело Ударцева до подробностей, когда не останется ни одного формального вопроса.

Он выглянул в приемную, пригласил Ирину Петровну. Пока она выбирала в стаканчике карандаш, доставала из-под бумаг рабочий блокнотик, пока шла через кабинет, Пирогов успел сесть за стол, принять непреклонное выражение лица.

— Запишите… Запишите сначала текст телефонограммы во все сельские Советы, кроме Покровки и Коченева. — Повторил, как учитель на диктанте: — Пишите: представить в райотдел НКВД отчеты о замеченных кражах в селах, на выпасах, на дорогах близ села. Указать наименование похищенного, его стоимость, кому принадлежит — колхозу или личное имущество граждан, время хищения — месяц и день. Подчеркните особо — день. Мне нужен день! Срок исполнения — завтра. Подпись Паутова и моя.

С Паутовым он еще утром договорился о том, докладывая об итогах своей поездки.

— Записали?

— Да, товарищ лейтенант. Помнится, в мае — июне Михаил Степанович тоже интересовался этим.

— Он делал какие-нибудь записи?

— Этого я не знаю. Он вообще не очень любил писать. Даже письма родным. Изредка посылал открытки жив-здоров.

Она осеклась. «Жив-здоров» было в невозвратном прошлом.

«Значит, все верно… Все верно. По случайности я, кажется, на правильном пути, — подумал Пирогов. Только куда приведет этот путь?.. А ну как за Михаилом? На дорожный свороток. Или того нелепей… Выходит, я тем более должен знать все. Все, как это получилось с Ударцевым…»

Он повременил, пока Ирина Петровна справится с волнением, продолжал суховато, готовый к неожиданности:

— Пишите. На отдельном листе, пожалуйста… Начальнику областного управления эн-ка-вэ-дэ полковнику Рязанцеву… Пишите. Настаиваю на эксгумации тела Ударцева Михаила…

Он не смотрел на Ирину Петровну. Старался не смотреть прямо. Но боковым зрением заметил, как вскинулась она, будто от толчка в спину, как споткнулся карандаш, перестал бегать по строчкам, начал медленно сползать с листа. Пирогов предвидел это, понимал, что причинит ей боль, но он не считал возможным не посвятить ее в свои намерения, ибо в случае согласия управления, а он почему-то не сомневался в этом, намереваясь высказать свои соображения подробно, никому иному, как Ирине Петровне предстояло напечатать массу неприятных своей откровенностью документов.

Пусть уж знает заранее, рассудил Пирогов, начиная диктовать ей. Может, переболеет быстрей.

— Пишите…

— Товарищ лейтенант, это… Разве это что-то меняет?

— Думаю, да… Пишите.

Глава семнадцатая

«Начальнику РО НКВД товарищу Пирогову от…»

От кого?

«…от инспектора угро Игушевой».

С ума сойти! Ольга Игушева, Оленька, Лека, Одуванчик — инспектор уголовного розыска! Уж не мерещится ли она сама себе?

«Выполняя приказание по выяснению редких животных…»

Странное все-таки это задание для инспектора угро: собрать сведения о диких зверях. Чем невероятней слух, тем подробней его выспросить и тщательней записать. Может, Пирогов не очень доверяет ей и, остерегаясь обидеть откровенным отстранением от дела, придумал ей работу, чтоб создать видимость занятости? Но она не давала повода не доверять ей. Правда, ростом она невелика. Самый маленький размер формы чуть не вдвое пришлось ушивать, а сапоги тридцать восьмого с широкими кирзовыми голенищами выменивать у соседей на поношенные подростковые хромовые сапожки. Но теперь ведь не старое время, когда по росту и цвету волос отбирали солдатиков для столичного и московского гарнизонов… Ей никто не даст девятнадцати, но у нее есть все остальное: ум, знания, рассудительность, общительный характер. После присвоения должностного звания ей дважды приходилось сталкиваться с чумазыми нахалятами, воображающими из себя невесть что, и оба раза она сумела разговорить их, смутить, поколебать их бессознательный нигилизм к требованиям взрослых. Ей даже удалось организовать четырех мальчишек в отряд помощи многодетным семьям фронтовиков и возглавить этот отряд.

Какое же еще требуется доказательство, что она справляется с работой? Рапорт о беседах с мальчишками и зарождении отряда, написанный в восторженных тонах, был вручен Корнею Павловичу. А навстречу — уму непостижимое задание: собрать слухи о каких-то зверях, животных…

Она без особого труда выполнила требуемое, немало сама удивилась чудесам, неизвестным ранее. Но недоумение — зачем, какое это имеет отношение к ее должности? — озадачивало и немного обижало. Ей казалось, что Пирогов просто придумал ей работу, «лишь бы дитя не плакало».

«Очень странное задание. Очень…»

Она положила ручку, вздохнула, выглянула в дежурную часть. Над тяжелым, вытертым рукавами до блеска барьером увидела рыжие кудряшки Каулиной. Откинувшись на спинку стула, Галина держала в вытянутой руке круглое зеркальце, поводила шеей, разглядывая то левую, то правую сторону лица и поправляла толстым красным карандашом губы. Почувствовав взгляд, она замерла, будто прислушиваясь, откуда исходит щекочущее беспокойство, потом убрала в стол зеркальце, оглянулась.

— Это ты, Лека? — спросила быстро, будто испугавшись.

Оленька вышла из комнаты угро, оставила дверь открытой.

— Ой, Галь, тебе идет краситься… Ты прямо как Анна Австрийская.

— Скажи лучше — германская.

— Нет, честное слово.

Каулина выдвинула ящик стола, заглянула в зеркальце.

— Врешь ты, Лека. Какая Анна Австрийская? Обыкновенная баба. К тому же вредная.

— Не прибедняйся. У тебя хорошее благородное лицо. Если бы у меня такое…

— Скажешь, тоже мне — благородное. А Коря каждый день путает с Саблиной.

— Это он от рассеянности. Или, как бы тебе сказать, сам он приходит в отдел, а мысли его далеко. Тут ведь сразу такие посыпались неприятности. Переживает он: ну как не справится. Ответственность-то!.. А он молодой. Вот и волнуется.

— Но тебя ж он ни с кем не путает.

— Меня нельзя спутать. — Игушева улыбнулась неловко, оглядела себя сверху, показывая, какая она маленькая да приметная. — Он и задание мне дал особенное — помнишь, Эльвира поручала нам доклады по зоологии — собрать легенды о диковинных зверях. Ты чего-нибудь понимаешь тут?

Каулина сложила губы скобкой, пожала плечами.

— Вот и я не понимаю. Полине поручил искать шофера, Варваре — Якитова, а мне — фольклор.

— Нс горюнься, у тебя все впереди. Собирешь свои легенды, потом Коря поручит тебе отстрелять несколько диковинок.

— Ну тебя! Шутишь? Я этой стрельбы пуще огня боюсь.

— А зачем в угро напросилась? Он ведь предупреждал.

— Я и сама не знаю… Трусиха я страшная. Вот и решилась… Чтоб отступать некуда было.

— Сложно-то как, — усмехнулась Галина.

— А у тебя — просто?

— Я, Лека, замуж хочу. И тут я вся. Смешно? Смешно-о… Это потому, наверное, что я никогда не выйду замуж.

— Ой уж?

— Верно говорю. Парням не благородные лица нравятся, а… женственные. Как у Полины. Как у Варьки. Они будут добрыми, заботливыми женами… Ты, Лека, тоже будешь хорошей женой. А я вроде этой. — Кивнула в сторону пустующих столов Ирины Петровны.

— Просто у тебя сегодня плохое настроение.

Каулина опять достала зеркальце, заглянула в него, поморщилась, будто увидела в нем невесть что.

— Тоска голимая. Или пойти на курсы медсестер?.. И — на фронт.

— Но война не может продолжаться вечно. Что ж потом?

— Эта война многих избавит от вопроса: что потом.

— Честное слово, Галь, ты такое несешь… Страшно слушать. — Игушева отвела взгляд, чтоб не выдать сильного беспокойства, почти страха. Каулина коротко засмеялась.

— Не пугайся, угро. Я вовсе не хочу умирать. Я хочу жить кра-си-во.

Она не закончила говорить. На крыльце послышались нечастые шаги, в отдел вошла Ветрова, худая, с бесцветным вялым лицом. Кивнув Ольге, она выложила на барьер связку ключей. Сказала бесстрастно:

— Всех обошла. Замки, пломбы на местах.

Села против Каулиной, развела колени, бросила руки на подол, уставилась в пол.

— Ты чего, как пареная репа? — спросила Галина.

Ветрова шмыгнула носом.

— Господи, да что случилось? — Оленька присела перед ней и снизу заглянула в лицо. — Тебя обидели?

— Во-во! Милицию обидели, — хмыкнула Каулина.

Ветрова сняла берет, поправила волосы.

— Анциферы… получили похоронку, — сказала негромко. — Тетка Ульяна убивается… Криком… А дед — слег…

— Как похоронку? Это ж месяц назад… — не поверила Ольга.

— Вторую… На Сергея…

Оленька раскрыла рот и тут же зажала его ладошкой. Серега! Серега Анцифер!.. Тот, всегда улыбающийся белозубо!.. Большой, добродушный, голубоглазый Серега!.. Душа его светлая, широкая, как безоблачное небо, распахнута, будто двери гостеприимного дома… Кто же будет строить с мальчишками зимой снежный трамплин, летом — настоящий планер? Кто придумает разные затеи в клубе? Кто лучше его сыграет на гармошке?.. Сколько талантов отпущено одному человеку! И все это сразу…

— Может… — Оленька коснулась пальцем плеча Ветровой, — …обойдется… Бывают же ошибки. На руднике слышала я от военного… Он с фронта, по ранению… Говорит, уже зарыли бойца, а его снарядом раскопало, он и ожил.

— Не зря Коря поручил тебе диковины собирать, — усмехнулась Каулина. — Чудеса, они потому и чудеса, что два раза не повторяются.

Оленька поднялась с корточек.

— Ну зачем же ты так?

— Я, что ли, его убила? — Отвернулась Каулина.

На голоса выглянул из «кельи» Брюсов. В руке он держал несколько листов из того самого журнала или амбарной книги, которую Пирогов распорядился выбросить или спрятать подальше. Лицо его светилось вдохновенно. Увидев насупленных, расстроенных девчат, перегнул бумаги пополам, потом еще пополам, вышел в дежурку. Спросил участливо:

— Что-то случилось? Неприятность?

— По нынешним временам — одна неприятность, — ответила Каулина.

Он понял. Спрятал бумаги в нагрудный карман пиджака. Скорбно кивнул: что поделаешь, надо крепиться. И надеяться.

— Надежда, девочки, сильней самых страшных обстоятельств. Поверьте мне, старому воробью. «Жди меня и я вернусь всем смертям назло». Помните? Это прекрасно! Это очень точно, очень верно сказано. «Ожиданием своим ты спасла меня…» Мне рассказывал один старый военврач. Пуля попала бойцу в лоб и вышла в затылок. Куда безнадежней ранение. А боец живой. И остался жить. Потому что пуля прошла между полушариями мозга и не задела их. Не царапнула.

— Ну, знаете, — прищурилась Каулина. — Послушать вас, так война одни чудеса подкидывает.

— Еще какие чудеса, Галочка! — воскликнул Брюсов. — Удивительные, невероятные вещи. После войны люди должны — нет, они просто обязаны! — собрать в одну… Наверное, в одну толстую книгу все невозможные, противоестественные случаи.

— Зачем? — спросила Каулина. — Доказать, что есть бог?

— Как же!.. Очень даже понятно… Чтоб те, кто потом родится, увидели, как страшно это — война.

— Ничего они не увидят. У вас же счастливые случаи. Как с тем зайцем: принесли его домой, оказался он живой.

— Это вы, Галочка, напрасно. Науке тоже нужен материал… Возьмите меня. Я очень страдал до войны. Стыдно вспомнить: боялся ночи. Ночи — особенно. А ведь куда забрался! Из Харькова! И теперь мне легче. Сам удивляюсь. Однако мне легче дышать стало. Что это? Разве не чудо?.. Или вот такой случай…

Летний день уже давно закатился за горы. Тонкий волосок лампочки то краснел, то желтел, то наливался брызжущей белизной. За окном темная синева укладывалась на ночь.

— А уже поздно-то как! — спохватилась Оленька. — Скоро свет выключат, а у меня рапорт не готов.

— Важное дело. Завтра напишешь, — сказала Каулина. — Никуда твои диковины не разбегутся до утра. Дольше ждали.

Оленька подумала: конечно, не разбегутся да и существуют ли они вообще? Но сразу испугалась: чего доброго расслабится, раскиснет, потянет «резину» клейкую. Пуще всего боялась она этой «резины». И в школе, и после окончания се, когда зиму и весну работала на базе «Союзтранса», искренне переживала каждую заминку, задержку по ее неловкости, отсутствию сноровки. «Каждый человек должен стараться делать свое дело на „отлично“, — писала она в школьном сочинении. — Тогда он может выполнить его на „хорошо“.» Она не знала, была ли это ее собственная мысль, но мысль и Оленькино отношение к делу как бы вытекали одно из другого, и никому не пришло в голову уточнять, не было ли ошибкой отсутствие в тексте кавычек.

— Нет, надо сегодня, — сказала Игушева. Стрелки часов приближались к десяти, а сколько времени займет рапорт, Оленька не представляла. — Надо утром отдать Корнею… Павловичу… И у меня встреча с мальчишками.

— Вольному воля, — пожала плечами Каулина.

Геннадий Львович начал рассказывать жуткую историю, как какой-то командир вел в атаку бойцов, добежал до немецких окопов и свалился на самом бруствере, потому что, как потом выяснилось, на теле его оказалось тридцать семь ран и четыре из них сквозные.

Краешком уха Оленька уловила, что бежал тот командир чуть ли не мертвый уже, вздохнула и ушла в кабинет. Разговор в дежурке отодвинулся за дверь, но продолжал отвлекать. Оленька зажала ладонями уши, некоторое время сидела просто так, не думая ни о чем. Перестраиваясь на рабочий лад.

«И все-таки странное это задание. — Она медленно возвращалась на круги своя. — Для чего Пирогову… Милиции нужно знать о каких-то чудо-юдах?»

Просмотрев своп записи, разложила их, взяла ручку, обмакнула кончик пера в чернила.

«Начальнику РО НКВД товарищу Пирогову от инспектора уголовного розыска Игушевой. Рапорт. Выполняя Ваше указание по выявлению в горах редких животных на территории нашего района, докладываю следующее: я имела встречу с учительницей биологии Ржансцкой средней школы Лосевой Э. Г. и любителем-природоведом Рибисовым Н. П. (Речная, 14). Кроме того, я ознакомилась с альбомом, который имеется у товарища Рибисова и в котором приклеены двадцать четыре статьи о природе нашей области, собранные из разных газет, центральных и местных. В результате бесед и чтения выяснено…»

В дежурной части хлопнула дверь, и голос Яшки Липатова бойко приветствовал всех.

— Откуда явление? — спросила Каулина. Оленька отложила ручку, прислушалась. Яшка в последнее время зачастил в отдел, считал себя «своим» здесь человеком.

— Да вот, с клуба брел.

— Никак темноты боишься, — наседала Галина. — Милиционера в провожатые просить пришел.

— Была нужда бояться-то, — небрежно сказал Яшка низким голосом. — Газетки бы… Покурить хочется.

— И-и-их! Вернется батяня с войны, он тебе уши-то открутит.

— Не открутит, — довольно, даже радостно заверил Яшка. — Я нынче сам на войну пойду.

— Шутишь, поди?

«Неужели и Яшка вырос для войны? — подумала Оленька. — Кто ж здесь-то останется? Диковинные звери? Чудо-юдо?.. Давно ли в школе проказил…»

Она вздохнула, склонилась над листом, перечитала начало. Исправила в словах «ваше указаны» строчное «в» на заглавное.

«В результате бесед и чтения выяснено… (О господи, да что ж выяснено? Выяснено что? Просто слова… Охотничьи рассказы…) Выяснено, что на территории области, а значит, и на территории района водятся редкие животные: кот-манул, росомаха, барс, северный олень, антилопа дзерен, архар, медведь, рысь. В тридцатые годы московские исследователи ледников случайно нашли остатки гигантского дикобраза. В предгорном районе в долине реки Чуман школьники разыскали бивни и кости мамонта.

На высокогорном плато Укок водится степной хорь, сурки, волки. Рибисов вспомнил случай, — два года назад был — как маленький степной хорь напал на большого жирного сурка, вцепился ему сзади в шею и висел, пока сурок не пал. Случай этот редкий, но не единичный. Такую же историю наблюдал раньше приятель Рибисова.

В 1933 или 1934 году чабан Каланаков рассказывал Рибисову, как среди лета с белков Идынского хребта в альпийскую зону спустился большой белый медведь. Час примерно наблюдал за ним Каланаков, пока он не спеша обходил луг. Стрелять не решился, потому что не знал силы и живучести этого зверя.

Имеются у Рибисова два описания громадного змея. В одном сказано — пять метров длиной, в другом — семь или восемь. Свидетели утверждают, что змей этот водится недалеко от горы Пурчеклы, в долине Коюс. Свидетельства подписаны разными людьми, в разное время — через год и два месяца.

Старики уверяют, хотя никто из живущих ныне не видел его, будто в какие-то времена в горах не было проходу от красного волка. Такое название есть в научной литературе. Наличие же или отсутствие красного волка в наших местах не доказано.

Всего в области водится 62 вида диких млекопитающих, 260 видов птиц, 11 видов пресмыкающихся и земноводных, 20 видов рыб.

Под чем подписываюсь: О. Игушева.»

Глава восемнадцатая

Странное это ощущение времени. С одной стороны, дни в минуты спрессовались. Не успел с утра вникнуть в дела по-настоящему, как уже полночь глаза слепит. С другой стороны, томительно медленно тянется ожидание решения полковника Рязанцева. Сутки, вторые прошли, вечностью показались.

В эти дни Пирогов на руднике торчал, где неожиданно произошел обвал в штольне, остановились работы по добыче, а бригады проходчиков, лучшие бригады с соседнего участка и спасатели выкладывались на устранении завала. Вместо основной-то упряжки!

Присутствие Пирогова было там обязательным. Военное время требовало ясности во всем.

Ходил он и к Сахарову. Разговаривал о воздушном шаре. Старик в дом не пригласил, завел длинную жвачку, как перед вечером небо в тот день светилось в заходящих лучах, и вдруг появился он, желтоватый, в полоску. А под ним на шнурке или проволоке коробочка висела. Черная!..

— Давно было уже, — путался старик.

— А вы в тот день… не с гостей шли?

Сахаров рассердился. Заговорил быстро: хоть и суровый был Михаил Степанович, да понятливый, страсть какой, два раза одно и то же не выспрашивал. Корней Павлович перебил, сказав, что коль письмо к нему перешло, и Михаилу Степановичу не все ясно было.

Они расстались. Пирогов просил еще раз описать встречу с шаром, поподробней, если возможно это: где, как летал, на какой высоте, кто еще видел, какие разговоры по деревне ходили после того.

Он завел «Дело» о воздушном шаре. Положил в папку письмо Сахарова, справку гидрометеослужбы, беглые наброски Ударцева. Завел он папку под отчеты сельсоветов о кражах в селах за последний год. Картина из этих отчетов прелюбопытная вырисовывалась. Корней Павлович даже стал опасаться, как бы не пустить напраслину, потому не торопился к окончательным выводам. Слишком невеселыми получались они.

Вчитываясь в справки, обратил он внимание на порядок, который трудно назвать случайным. Кражи в Покровке приходились на два дня подряд — на четвертое и пятое июня. В Коченеве, если ничего не напутал Князькин, они происходят девятого, десятого… В Муртайке — шестнадцатого. В Коже — двадцатого, двадцать первого. Двадцать седьмого и двадцать восьмого — в Сарапках. Получается, что воры день-два обшаривают деревню и уходят на несколько дней. Совсем уходят. Чтоб появиться у другой деревни.

Совпадение? Возможно. Но вот апрель и май. Разве что последовательность нарушена, а почерк тот же: выход, залегание — отдых и снова выход.

Оставшись в отделе на ночь, он разложил на столе подробную карту области, склонился над ней. Вот Ржанец. Юго-западнее — Покровка. От нее на запад — Коченево. Пирогов помнил поворот на дороге. Дальше он прерывается. Между Коченевом и Кожой протянулся отрог Идынского хребта. Через него есть тропа, но сю пользуются редко. Если из Коченева в Кожу проехать надо, делают люди крюк километров двенадцать. Но в горах кривая дорога бывает короче прямой. Это любой скажет. Потому не ропщут местные жители. Ездят… На север от Кожи идет дорога в Муртайку, а там, развернувшись прямо на восток, погоняй в Сарапки. Круг получается. Может, не идеальный, но круг. Кольцо, одним краем стоящее на тракте. Как паровозное колесо на рельсе. Если над горами, над долами протянуть строго прямую… ну, скажем, веревку, шпагат, нитку, то от Ржанца до Коченева или Кожи расстояние не очень большое получится. От силы двадцать километров. Но между Ржанцем и Коченевом два средних хребта протянулись крутыми каменными складками, несколько ломаных отрогов, как кисти рук, сцепились пальцами в тесный путаный лабиринт. Пока доедешь до Коченева или до Кожи, дважды в облаках побываешь, трижды в долины спустишься. И тс прямые, натянутые двадцать километров оборачиваются в сорок и того более.

Где-то в глубинах лабиринта, твердят старые люди, и скрывался, отсиживался Васька Князь. Пирогов и верил и не верил. Васька не только в округе Ржанца пакостил, далеко объявлялся, за сто верст следы оставил. А с другой стороны, как знать? Где-то ж скрывался, отсиживался он. Место это так и осталось тайной.

На третий день с утра, чтоб не мучить себя соблазном позвонить в управление самому, Корней Павлович поручил Ирине Петровне неотлучно находиться у телефона, а сам выехал на место, где торчал над обочиной тракта черный остов машины. Рассчитывал ли на что-то? Едва ли. Но он не мог оставаться в отделе, чего-то выжидать, ждать. Взвинченный разными мыслями, он испытывал потребность двигаться. Двигаться, хотя бы потому, что в последнее время ему не удалось продвинуть ни одного начатого дела.

Больше часа он неторопливо бродил по берегу, заглядывал в каждый затишек в воде, под каждый камень и куст. Залоснившийся на новом рационе Буран нетерпеливо рвал повод из руки, будто звал куда-то дальше.

Что ему, Пирогову, нужно здесь? Ведь в тот первый вечер, когда еще дымила машина, он обошел местность, осмотрел вдоль и поперек. Потом здесь трижды побывали Полина и ее мальчишки-добровольцы. Обнюхали каждую травинку.

Уж не для очистки ли совести, поняв, наконец, что не способен распутать узелки уголовной вязи, бродит он по своим же следам, прячется от людских глах и пересудов?

Он вышел на тракт, вскочил в седло. Буран прицелился было в сторону дома, но повод повернул его в противоположную даль.

Через полтора-два километра долина резко сужалась. Дорога теперь петляла, с одного бока ограниченная каменной «щекой», с другого — мощно гудящим стремительным Урсулом. Несмотря на глубину в этом месте, над водой поднимались черные блестящие камни. Они принимали на себя чудовищный напор воды, жестко противились ему, будто хотели остановить реку.

Пирогов придержал коня, оглянулся. Каменная «щека» была высокой, щербатой, явно деланной. В тридцатые годы тракт расширяли под машины. До самой границы сняли в узких местах «стружку». Где метр, где полтора. Местами срезали крутизну на подъемах. Местами, где в паводки Урсул выплескивался на дорогу, подняли полотно. Тысячи людей работали четыре года и день и ночь, считай, без выходных и праздников, потому что праздновать особенно негде в полосе тракта. Деревни стояли там, где не надо было грызть сверлами, взрывать динамитом камень. Мимо деревень быстро проходили. Неделю от силы жили бригады среди людей и снова погружались в глухомань. Рассказывали, деньги им платили бешеные, стаж шел — два года за один. Но уж и трудно было — не представить, не испытав на себе…

Буран остановился над водой. Корней Павлович ощутил холодок реки. Увидел под собой мутную тяжелую глубину. Содрогнулся, точно предстояло ему прыгнуть сейчас туда. Подумал неожиданно: «Если шофер здесь где-то, мы его до конца дней своих не найдем».

Тут же он точно впервые увидел, что в деле о дорожном происшествии слишком много непонятного: догадки, эмоции, слова… Ну, рассуждал он, глядя на стремительную глубокую воду и камни, если шофер сам украл продукты, надо ли ему было жечь машину? Жечь и потом прятаться… Конечно, не надо. Достаточно было столкнуть сюда. Или в другое место. И — шагай домой, пиши объяснение: не взял поворот или еще что-нибудь там… Машина не лошадь. А в характеристике сказано: водитель опытный, имеет стаж работы на тракте, знает каждый метр полотна, каждое трудное, тесное место. Десятки драматических случаев произошли на его глазах за годы, что провел он в поездках. Знает и меру ответственности за аварию. Так зачем же прятаться? Зачем лишние хлопоты и себе и людям? Нет, ни при чем шофер. Не надо нагнетать кислород в эту темную историю.

Но если не шофер, то… То, следовательно, он жертва. А если имеется жертва, то… должен быть преступник.

Пирогов мысленно представил карту: Ржанец — Покровка — Коченево — Кожа — Муртайка — Саранки — Ржанец. Круг. Не идеальный, но круг. Остов машины стоит менее чем в ста метрах от своротка на Сарапки. Если с пятого по десятое августа в Коченеве произойдет кража, то можно будет говорить о системе воровства какой-то определенной группой людей. А если так, то почему не допустить, что преступники, грабящие деревни, вышли на дорогу.

Однако, подумал он, грабители тоже неправдоподобно беспечны. Неужели они воображают, что недосягаемы и не пытаются хоть для приличия, для формы спрятать концы в воду? Да, именно в воду. Наконец они совсем неудачно выбрали место для поджога. Голос со всех сторон. Оно же просматривается издалека. Правда, преступники тоже видели бы приближение людей… А ведь стоило им повременить метров пятьсот за поворотом на Сарапки, перевалить мост через Челкан, а там долина снова раструбом сходится, снова собранно и мощно ревет Урсул. А чуть-чуть ближе к Ржанцу, ну еще метров семьсот, есть на дороге взгорок и поворот крутой. Лучшего места свалиться не найдешь.

А если машина просто-напросто не дошла до того места? Сломалась и не дошла. И шофер пошел звать подмогу. Направился в Сарапки или Ржанец пешком. А у машины тем временем оказались… Но почему никто не видал шофера? Голова пухнет от этих предположений, загадок.

Он развернул коня. Буран снялся ходкой рысью. У машины Корней Павлович придержал его. Конь недовольно повел выпуклым с красными прожилками глазом, остановился, нетерпеливо переступая ногами. Пирогов вспомнил, что Полина дважды приезжала сюда в легком выездном ходке. Поискал следы от колес — они должны быть хорошо заметны, но поблизости не нашел. Он двинулся вдоль обочины, всматриваясь, надеясь увидеть следы колес дальше, место, где они свернули с дорога и снова выехали на нее. Пирогов как бы проверял свое зрение на следопытство.

Он проехал почти до моста через Челкан, озирая обочины, просматривая каждый куст, каждую маленькую рощицу сбоку от дороги. Ему по-прежнему не попадались следы ходка. Наверное, Полина с ребятами заезжала у устья Челкана, решил он. Сейчас Челкан был неглубокой прозрачной речкой, струящейся, именно струящейся между камнями неширокой студеной водичкой. Однако мост через него был второй по величине в районе. Первый висел через Урсул на въезде в Ржанец.

«Хорошо, что машина не дошла сюда, а то наделала бы де-лов…» — подумал Корней Павлович.

Перед самым мостом Пирогов разглядел все-таки четкий рисунок колесных шин. Здесь ходок поднялся на тракт… Вывод: не мог Пирогов просмотреть следы возле машины. Что-то не так просто там, как показалось в первый вечер. Ой, не просто! Сладко в рот, да горько вглот… Горько.

В приемной райотдела его дожидалось несколько женщин. Две из них плакали, две сидели, привалившись плечом к плечу. Сразу три женщины стояли перед ними, скорбно молчали. Над всеми возвышался Брюсов, жестикулировал, говорил возвышенно, торжественно, но его, похоже, не слушали.

— Товарищ лейтенант, — дежурная шагнула навстречу Пирогову. — Несчастие случилось.

Женщины окружили Корнея Павловича. Заговорили, запричитали все разом. Пирогов ничего не понимал. Сначала ему показалось, что они пришли Брюсова вызволять. Ведь прокурору нажаловались они, ленинградки, благодарные доброму попутчику. А здесь из семи женщин две были с тою поезда. Пирогов хорошо запомнил их.

— Ти-хо! — крикнул он, устав поворачивать голову во все стороны. — Говорите одна кто-нибудь.

Женщины разом замолчали. И тогда приблизился Брюсов.

— У них большая беда, — сказал немного запальчиво.

— Геннадий Львович, мне не нужны переводчики. Говорите вы! — обратился к ленинградке.

— Дети пропали… Три мальчика и малявка…

«Вот этого нам и недоставало!» — подумал Пирогов, но вслух сказал.

— Успокойтесь.

— Хорошенький совет! — возмутился Брюсов. Будь это кто-нибудь другой, Пирогов вспылил бы, оборвал резко. Это он умел делать, когда кто-то без спросу лез в его дела. Но перед ним стоял не кто-то другой вообще, а человек, которого он очень хотел понять Сам. Поэтому Корней Павлович погасил начавшийся было взрыв, ответил сдержанно:

— Помолчите.

— Надо же что-то делать… Вы поймите состояние матерей.

Пирогов решительно направился к кабинету. Обошел заявительниц, оглянулся, спросил:

— Когда потерялись?

— Мы с ночи пришли, а их уже нет.

— Не бродят ли они по деревне?

— Они оставили письмо. — Ленинградка протянула листок бумаги. — Просят не волноваться… Целуют…

— Опишите все это в заявлении: такого-то числа бежали три… Три, как я понял, три мальчишки с собакой.

— С какой собакой?

— Ну, как ее?.. Вы ж назвали… С Малявкой.

Ленинградка огорченно руками всплеснула.

— Малявка — это моя дочь.

— Виноват. Тогда напишите ее фамилию, имя, год рождения, приметы… Товарищ Брюсов знает, как это делать надо.

Хроника 1942 года

Листовка политотдела армии

Перед орудийным расчетом старшего сержанта Алеканцева внезапно появилось более 20 вражеских танков. Это вызвало некоторую растерянность у бойцов расчета, но Алеканцев проявил хладнокровие.

— Смотрите, товарищи, — обратился оп к бойцам, указывая на пылающий Сталинград. — Видите, как фашистские изверги жгу г город, созданный многолетним трудом?

И когда танки подошли на 300–400 метров, Алеканцев подал команду:

— Огонь!

В танки врага летели снаряд за снарядом, они жгли и разбивали броню. Вот уже три машины объяты пламенем, остальные замешкались, но скоро снопа пошли вперед.

— Еще, еще, ребята, — подбадривал бойцов Алеканцев: На поле боя теперь горело восемь вражеских машин. Но другие продолжали наседать. У орудия остался один Алеканцев, он вел неравный бой. Прямым попаданием вражеского снаряда было разбито орудие, Алеканцеву оторвало кисть левой руки. По к этому времени было подбито еще четыре танка. Не заметив гибели орудия, понеся большие потери, остальные танки уползли обратно…

Герои-черноморцы

Моряки-черноморцы предприняли дерзкую разведку тылов противника. Ночью на двух весельных шлюпках они приблизились к ялтинскому берегу, занятому врагом, но в момент причаливания были обнаружены и встречены сильным огнем. Разведчики отошли мористее. Па рассвете два немецких катера вышли на поиски их, догнали и принялись расстреливать из крупнокалиберных пулеметов. Моряки подпустили немцев на сто метров и ответили из ручных пулеметов и автоматов. Их огонь оказался метче. Один катер был тотчас поврежден, второй взял его на буксир и увел к берегу. Победа! Однако фашисты не отказались от намерения уничтожить смельчаков. Во вторую атаку они бросили два торпедных катера. Бой закипел с новой силой. И снова наши славные моряки метким огнем вывели из строя одного грозного противника. Вынужден был остановиться и второй для оказания помощи поврежденному катеру.

На этом испытание морских разведчиков не закончилось. Уже недалеко от своей базы, когда до дома осталось подать рукой, наперерез им всплыла немецкая подводная лодка. Фашисты бросились к орудию, стали разворачивать его. Моряки пулеметным огнем загнали их назад в лодку и пошли на сближение. Испугавшись гранат, подлодка быстро погрузилась и ушла с пути.

Восемнадцать советских моряков, вооруженных стрелковым оружием, на весельных шлюпках трижды за день выходили победителями в боях с превосходящим врагом…

Раньше срока

На заводе, где директором тов. Н., раньше срока на месяц и четыре дня сдан в эксплуатацию и начал выдавать продукцию плавильный участок. Участок расположен вбившем помещении монастырском церкви. На вопрос, как рабочим удалось сократить срок пуска, бригадир монтажников Осипов пошутил:

— С божьей помощью.

Неунывающий народ — монтажники — неделями не выходили из цеха…

Сбор лекарственных растений

Комсомольцы Моховской школы приступили к сбору лекарственных растении. Две бригады сборщиков решили заготовить не меньше 60 килограммов шиповника, спорыша, ромашки и др. лекарственного сырья…

Не допускать ошибок

Па многих приусадебных огородах отмечены хорошие исходы моркови. Погода стоит благоприятная, и всходы быстро развиваются. Однако будет ошибкой не провести прорывку исходов. Иначе морковь вырастет мелкой и не даст урожая.

Хорошая инициатива

Учителя района решили своими силами заготовить лесоматериал для достройки школы, а также необходимое количество дров. В бору лесхоза закипела дружная работа. За первые четыре дня семь преподавателей и два ученика заготовили 64 кубометра лесопродукции…

Сбор книг

Успешно идет сбор книг для советских районов, освобожденных от фашистских захватчиков. Организациями города собрано уже 2500 книг. Поступает общественно-политическая, научная, художественная и другая литература. Собрано много произведений классиков марксизма-ленинизма. Сбор книг продолжается…

Концертно-эстрадное бюро

Городской сад. Вечер Вольфа Мессинга. (Психологические опыты.)

Кино

Звуковая картина «Яков Свердлов». (В программе киножурнал «Репортаж с фронта Отечественной войны».)

Глава девятнадцатая

Ночью приснилось Пирогову, будто он яму копает. Чем глубже, тем ниже и ниже сам опускается, а отвал растет и уже выше головы поднялся, ни чего-то не видать кругом, только квадрат неба высокого да краешек тучи темной.

Он открыл глаза, проснувшись сразу, как от испуга. В комнате еще темно было, но окна уже посветлели. За ними новый день зарождался.

Убедившись, что еще рано, Корней Павлович снова завалился в постель. Подумал вдруг, откуда сон взялся? Последнее время он засыпал на правом боку и просыпался на нем, как после глубокого наркоза или обморока.

Закрутился? Устал?

Устал. Напряжены, натянуты нервы. Чем глубже вникал он в работу, тем…

Да ведь и сон об этом! Чем глубже, тем выше отвал, тем грознее, неразрешимей трудности, тем беспокойней на душе… Шофер, Якитов… Дети… Воздушный шар, пропади он пропадом… Корова… Длинный список краж в отдаленных деревнях. И в Ржанце тоже…

А Ударцев!

Чем дальше, тем навязчивей, невыносимей вопросы. Что же случилось на том повороте? Почему? Как?

Глубже в лес — не знаешь, на какой сосне глаз остановить. А остановить надо. Иначе зачем он назначен начальником отдела, зачем паек получает? Живет наконец зачем?

На утреннем рапорте управлению спросил-таки Пирогов по телефону… Не утерпел, спросил у Лукьяненко:

— Товарищ подполковник, я посылал рапорт с просьбой назначить эксгумацию. Но пока не получил ни «да», ни «нет».

— Ваша просьба рассматривается.

— А как вы считаете?.. Если не секрет, конечно… — осторожно пощупал, помня, что именно Лукьяненко приезжал на похороны, листал «Дело о несчастном случае» и, как показалось тогда Корнею Павловичу, остался Лукьяненко не совсем доволен результатами расследования.

— Я и так много сказал, — сухо ответил подполковник.

Пирогов трубку положил, но руку с нее не убрал, точно это оставляло за ним возможность продолжать разговор какое-то время спустя после обдумывания.

«Что ж он такое сказал, если и так много? — подумал озадаченно, — Просьба рассматривается? Но отсюда много не возьмешь… И потом этот официальный тон: вы! Прошлый раз он был проще. Отечески добрее…»

И вдруг он понял, что ставя под сомнение результат расследования, он как бы поставил под сомнение добросовестность Кречетова и самого Лукьяненко.

Вот черт! Так невозможно дело хорошо делать, если оглядываться постоянно: кабы кого не обидеть, как бы не «обойти» старшего.

Ирина Петровна приоткрыла дверь, убедилась, что он освободился после рапорта, вошла.

— Товарищ лейтенант, там старик вас добивается.

— Какой старик?

— Только с вами говорить хочет.

Корней Павлович на ходики взглянул: подождем, подумал, имея в виду недавний разговор. Сделал знак Долговой, зовите, кто там…

Старик был стар и сед, как Берендей. Он вошел на подогнутых ногах, хмурый, но не страшный, как ему, наверное, хотелось. Пока он шаркал войлочными обутками, обшитыми кожей, Пирогов пытался угадать, какое важное дело привело его в НКВД.

— Слушаю вас, отец, — сказал, усадив посетителя удобней.

— Дело у меня семи аршин, семи вершков, — сказал старик протяжно, точно причитая слова, достал из-за пазухи бумажку. — Не хочу Германом быть. Русский я.

Заявление было и того путаней. Старик ругал фашистов и не хотел, чтоб его считали тоже…

— Не герман я. Восемьдесят лет русский, слава богу…

Пирогов уже чуть не начал сердиться, но тут до него дошло: старика зовут Германом Ильичом Большаковым. Дряхлый и немощный, он, видите ли, нашел способ выразить свое отношение к идущей на нас Германии и, поощряемый какими-то шутниками, пришел отказаться от своего немецкого имени, просить новое имя себе.

— Иван али Михайло там…

— Да зачем вам это? Вас же все знают как Германа. Не привыкнут люди к новому вашему имени.

— Да русский же я. Не герман.

«Екалэмэнэ! Еще подарочек Ржанецкому отделу. И в шею его не вытолкаешь. Мотив у старика прямо патриотический».

— Повременил бы ты малость, отец. Ну хоть недельку. Мы выясним, что да как. А?

Старик затряс головой: не-ет, не согласен, теперь же и делай. Корней Павлович пригласил Ирину Петровну.

— Вы знаете, как объяснить?.. Что значит имя Герман?

Она удивилась искренне, хотя лицо ее не выразило всего удивления, оставалось неподвижным и бесстрастным. Помедлив, она ответила, что никогда не задавалась таким вопросом.

— Кто может знать?

— Из учителей разве кто. Или библиотекарша… А может, этот? — Показала на дверь через плечо. — Он целыми днями рассказывает байки дежурным. Откуда в нем столько берется? Он и «Затерянный мир» читал.

— Давайте его сюда.

Старик понял, что дело его завертелось, закрутилось. Принял важную позу. Приготовился все видеть и слышать.

Но вошел Брюсов и, против ожидания, все усложнил.

— Как пишется имя? — спросил, выслушав Пирогова. — Одно «эн» на конце или два?

Этого сам старик не знал.

— Как у вас в паспорте?

— Какой же пашпорт в деревне? Нету пашпорту.

— Но где-то вы должны быть записаны.

— Не без того. Сперва в церковную книгу занесли, потом — в сельсовете.

— Надо бы знать — одно или два «эн».

Водевиль затягивался. Пирогов послушал-послушал, спросил:

— Какая разница — одно «эн» или два?

— Большая. Как пол и потолок. — Ткнул пальцем вверх. — Герман с одним «эн» — это вроде как родной означает. С латинского — родной… А если два «эн», то это, правда, немецкое имя. Херманн — воин.

Старик оживился, засуетился, глянул на Пирогова, на Брюсова, снова на Пирогова уставился победно.

— Немецкое таки!..

Корней Павлович хлопнул ладонью по крышке стола. Поднялся.

— Геннадий Львович, если вам не составит великого труда, попытайтесь убедить товарища, что дело его… Ну, просто…

Брюсов кивнул.

— Я вас понял. Конечно же — старческая… Пойдемте, отец.

Они вышли в приемную. И тотчас позвонил Паутов, сообщил, как в лоб стукнул: прошли собрания в Коже, в Муртайке, в Сарапке. Еще семьдесят тысяч ждут конвоя. Пирогов сказал, что понял, о чем он хлопочет, что выедет сегодня же.

Глава двадцатая

Дорога была неблизкая. Корней Павлович посчитал: к вечеру он успеет до Кожи добраться, а завтра с утра раннего возвращаться, подбирать сопровождающих и деньги. А попутно, при встречах с активами сел, и свои дела решать… Неспокойно на душе у Пирогова. Надо срочно тыл крепить.

Он так и сделал. В каждой деревне поговорил с руководителями, с командирами отрядов самообороны, созданных на местах в первые недели войны. Отряды эти состояли из резервистов, допризывной молодежи и старичков, знакомых с военными делами по службе в первую мировую и гражданскую войны. Разговоры были кратки. Пирогов приоткрывал свои опасения: не случайны кражи в районе, ничего из похищенного обнаружить в деревнях не удалось; выходит, не своих рук это дело, похоже, забрели на «гастроль» ловкачи со стороны. Намекнул, не назвав фамилии, что ему точно известно о дезертире, прячущемся в районе… Чтоб слух плохой не пустить, на дыханье едином почти слово в слово повторил размышления Ударцева: полицаи из своих — русских, украинцев, татар; списки орденоносцев и те самые, которых считать — не сосчитать. Подлое племя. А потому есть нужда великая, неотложная — день и ночь охранять свое село, с наступлением темноты патрулировать улицы. Если посторонние будут замечены, выяснять, кто такие, к кому приехали. Заерепенится такой чужак, задерживать, звонить в милицию.

— Так ведь городские бродят, веши меняют на продукты. Как с ними быть? Всех ведь не заарестуешь.

— Всех, может, и не надо. Глядите, что за птица. Особенно, если мужики ото. Смотрите внимательно и — увидите.

Из отрядов самообороны были выделены группы людей, на которых возлагалась обязанность по поддержанию порядка в селах. Были назначены командиры.

— Оружие есть в деревне?

Командиры и бойцы неопределенно пожимали плечами, переглядывались. С началом войны часть личного охотничьего оружия была временно конфискована и хранилась… Пирогов знал об этом. И в его власти было выдать несколько стволов под личную ответственность командиров.

— Обойдемся. При нужде сыщем… сами.

Он сопроводил деньги и ценности до банка, на другой день побывал в Покровке н Коченеве. Со Смердовым разговор был короток и взаимно понятен. Смердов вызвался сам возглавить такую группу, ежедневно заниматься с нею. Не таясь, он подсчитал стволы, которые могут быть привлечены для дела.

— В колхозе шесть сторожей. В каждой смене по ружью. Зачем? Можно ведь передавать берданку по смене?.. Оно, конечно, можно. Но ведь оружие, как женщина — одного хозяина любит… У чабанов по два ружья на отару… Соберем…

Сельсовет в Коченеве оказался закрыт. Пирогов даже обрадовался этому. Иди он к черту, весь Князькин! Толку с него никакого все равно не будет. А именно в Коченеве нужна сильная, работоспособная группа.

Он разыскал дом председателя колхоза. Стукнул в оконце. Из двери вышла женщина лет тридцати, невысокая, опрятная. Волосы в косы заплетены, а косы уложены на голове венком. Черные глаза светились живостью, были немного насмешливы.

— А я думаю, чего это правая ладошка с утра чешется, — сказала весело. — А оно к гостю.

Протянула руку. Маленькую, загорелую, с тонкими пальцами. Но крепкую и жесткую.

— Здравствуйте. Проходите в избу.

Корней Павлович знал, что в председателях колхоза состоит в Коченеве женщина. Татьяна Сергеевна Рощина. Он видел ее раз, может, два в исполкоме, но мельком, без внимания, и тогда она показалась ему крупнее, а потому и старше.

Он ввел коня в ограду. Вошел в дом. После свежего горного воздуха шибануло в нос недавней стиркой, горячим дымком печи, бараньим жиром. Пирогов даже отшатнулся было назад, но хозяйка шла впереди, приглашала за собой, извинялась за неприбранность.

В избе стоял тот первый полумрак, который накапливается сначала в домах, потом растекается по улицам. С порога Пирогов увидел двух пацанов — лет пяти и меньше, старуху, сухощавую и молчаливую, вроде недовольную чем-то. На приветствие гостя она ответила холодно, точно ножом полоснула.

«Свекровь, поди, — догадался Пирогов. — Вечный спор…»

Рощина тем временем убрала стопу белья с гнутого венского стула, обмахнула круглое фанерное сиденье.

— Садитесь.

Сама села на такой же стул, потеснив на нем ребячьи трусики, рубашонки. Пацаны сразу к ней на колени полезли. Она тиснула их по очереди, отстранила от себя.

— Возьмите ребят, — сказала коротко, будто в пустоту обращаясь. И — уже к Пирогову. Живо, весело. — Я слушаю, с чем пожаловало к нам начальство. Надолго ли?

— Думаю, ненадолго. — Он сделал паузу, чтоб отделить неделовую часть фразы от деловой. — Меня интересует, сколько в колхозе мужчин и парней допризывного возраста.

— Сразу этого я вам не скажу. Посчитать надо… Да ведь точные данные у Князькина есть. У нас числятся только колхозники. А в деревне живут и лесохимики, и охотники… Вы заходили в Совет?

— Там закрыто.

— У них последнее время чаще закрыто… Князькин как ульи развел, так все дела — побоку.

— Что за ульи? Второй раз слышу, да не ко времени все.

— Обыкновенные. С сотами, пчелами, медом.

— Тайно держит? В обход налога?

Она не ответила. Да и как сказать, если умом не ведаешь, что глаза видят.

— Ладно, сам разберусь… Так сколько мужиков в деревне? Ну, в колхозе?

— А вам много надо?

Пирогов повторил свои подозрения, что бродят по округе воры, не один, похоже, а шайкой ходят, скот, вещички крадут. Да она должна знать, что у них в деревне «увели!» Вот и хочет он, начрайотдела, чтоб мужики покараулили немного свое и общественное добро.

— Легко вам сказать — покараулили. Люди-то на работе. Сами требуете каждый день норму делать, а сами… Как караулить, когда работа у нас не в деревне, — за пять, десять, двадцать верст? А тут еще ячмень подходит. Через неделю начинать можно…

— Вот видите — через неделю. А нам, может, больше и не понадобится.

— А милиционерши-то чего делают? Они у вас гладкие вон какие, а наши парни… Глаза да мощи.

— Не хватит их по одной на все села. Не хватит. Да и что это за разговор у нас? Мы вроде торгуемся.

— А как вы хотели? Не поторгуешься, не выторгуешь… Вы человек молодой, много, поди, знаете через краешек уха. Так я вам скажу, как никто другой не скажет… — Поискала что-то по сторонам, не нашла, успокоилась. — Как жить-то? Научите, как работать и жить. Мясо — давай, молоко — давай, зерно — давай… Раньше зерно не забирали, на фураж оставался. Да и какое зерно здесь? Одно слово: поля — блюдечки, хлеб — наперстками. А теперь и это — давай… Мы, конечно, не злыдни, все понимаем и все отдаем: зерно, мясо, молоко, шерсть, кожу… Даже кости… И нам война — не мать родна. Будь она проклята!.. Наша бы сила — мы б ее в один день прикончили. Но не хватает силы. Нас самих не хватает… До войны сто пятьдесят душ в списке состояло. Нынче половина осталась. Самая сила ушла. А спрос тот же. И больше еще.

— С каждого человека нынче спрос особый, — вставил Пирогов. — Одни солдаты не выиграют войну. Не победят.

— Господи, да разве я этого не знаю. Но давайте считать: основную продукцию — давай, лес — давай, корье — давай, дорогу содержи. А теперь еще охрану на нас. Так ведь и пупки развяжутся.

— Не развяжутся, — заверил Пирогов. Но не убедил. Рощина оказалась не робкого десятка. Она взяла с комода тетрадку, стала зачитывать план работы на конец недели, на следующую. И верно, многовато было там записано: и лес, и корье, и дорога. Но ведь и Пирогов уступить не мог. Он слушал терпеливо, даже сочувственно. Думал, плох тот руководитель, что постоять за своих людей не умеет. Не хочет. Еще хуже, если легко соглашается и после разговора обещания из головы вон. Рошина была не из таких. Но ее следовало убедить. Убедить, и тогда она так же добросовестно будет охранять Коченево.

— Я очень вас понимаю, — сказал Корней Павлович, едва она закрыла тетрадку. — Верю в вашу искренность. Знаю, что трудно вам всем, ой, как трудно… Утром я поговорю с лесохимиками, охотниками, если застану кого. Утром же соберем актив села и создадим отряд самообороны. Не тот, что на бумаге, а живой, боевой, настоящий… Нельзя, чтоб какой-то паразит жил за счет трудовых людей. Это оскорбительно. Вы понимаете — это оскорбительно для тружеников, которые, как сами вы говорите, и день и ночь упираются на работе…

Теперь она слушала не перебивая, и он говорил ровно, уверенно, будто только ему и никому больше не дано рассуждать. Он говорил, что для солдата особенно важно знать перед боем, что дома у него спокойно, а какой покой у бойца, если доходят разговоры: там, там, там…

Неожиданно распахнулась дверь со двора, пропустила худенькую шуструю старушку.

— Татьяна-то иде? — спросила у свекрови, но тут же разглядела и Пирогова и председательшу. — Там от Гераськи прибег мальчонка. Витька. Велит итить. Что-то там у них…

Мальчишке было лет одиннадцать. Маленький, худенький, стриженный под армейский «нуль», он был круглоголов и не по летам серьезен.

— Дед зовет к себе. — Сказал, как приказал, держа взгляд на Пирогове. — Кто-то солью овец подманывает.

— Солью? — переспросил Пирогов. Заныло сразу в груди. Вон где вынырнула соль. Та, что в машине взята. Другая — на вес золота в хозяйствах. Да и вся история машины будто бы высветилась.

— Проводи меня к деду. Это далеко?

— Не-е. В Баранголе.

— Поедем в моем ходке, — предложила Рощина. — Втроем вместимся. Пусть ваш… отдохнет.

— Вам-то зачем ехать?

— Разве я не председатель уже?

Глава двадцать первая

Да, это была самая настоящая соль. К тому же крупными кристаллами очень напоминающая ту, что осталась на месте пожара. Ничего другого Пирогов увидеть не успел. В долине стемнело быстро и так плотно, что даже кончики пальцев вытянутой руки разглядеть нельзя было.

Он проводил Рощину, сам остался с чабанами, немного радуясь случаю не ходить, не просить пристанища в деревне. Ночь выдалась тихая, но беззвездная. Было похоже на приближение дождей, этих вечных раздражителей крестьян на уборке хлеба.

Чабанов было трое. Двое пожилых — под шестьдесят, третьему — около пятидесяти. Четвертым находился с ними неотлучно тот самый мальчишка — Витька, уже, как оказалось, полусирота, безотцовщина.

— Осенью под Москвой батя лежать остался, — пояснил безбородый гладкощекий старик, которого Витька называл дедом. Тесть отца, видать. — Сказывают, до немца не дошел. С самолета его…

В голосе горечь: ведь не дошел, не дотянул до немца, вот в чем главная печаль. А дошел бы, все по-другому обернулось бы.

— И то — не привелось страхом маяться, — сказал второй старик, разгребая рукой бороду и усы, будто ища, где там рот затерялся. — А то воевал бы год, второй, а конец один ему назначен.

— Чо мелешь-то? — перебил первый. — Наз-начен…

— Судьба у него такая. Без греха принят.

Над костром в литом круглом котле баранья похлебка кипела. Пирогов слушал перебранку, тихонько сглатывал слюни. Нестерпимо хотелось есть.

— Смерть — это венец дел земных, — говорил безбородый дед. — А какие дела на марше? Верно говорю, товарищ военный?

— Сложный вопрос ставите. Хотя марш ведь — тоже дело. И когда немцы бомбили строй, они вынуждены были ослабить напор на передний край. И край тот выстоял. Так что, получается, погиб Витькин отец не совсем зря. Он от других смерть отвел.

— Ишь что… Верно, не простой разговор.

Подоспела похлебка. Наваристая, ароматная, с золотой чешуей расплавленного жира поверх мучной юшки.

«Боже мой, если они постесняются… Забудут пригласить, я тут же скончаюсь. И это точно будет бесполезная смерть…»

Старики оказались гостеприимными. Нашлись у них лишняя ложка, лишняя шаньга из картошки с ржаной непросеянной муки. И место у котла удобное.

— Хорошо ли знаете места в округе, старики?

— Как тебе сказать. Как-то больше все в одну сторону, к Покровке. Тут поглаже, поровней. А сюда далеко не захаживали. Нужды не было. Камень в тех местах. Тропки крутые. Гнус треклятый. Гиблые места, отозвался третий чабан.

— Мы по малым летам плутали тут недалече, — сказал бородатый. Было непросто представить его гладким, безволосым на лице пацаном. — В старые времена пугалка была у зрослых, будто в горе Пурчекла есть храм, не то господний, не то еще какой. Тому будто бы, кто увидит храм тот, много золота откроется, но и обратного пути не будет. Наслушались мы, огольцы, такие как Витька, может, меньше еще, брехни про храм-то и пошли искать его. Чего в голову не брали только?

Страху — полные штаны, а идти надо. И заплутали скоро.

— Храм-то видели?

— Какой там храм! Комара, мошку покормили. На четвертый день нашли нас. А то — ложись и помирай было.

Пирогов попросил вспомнить хоть примерное направление, как они шли тогда, мысленно представил карту района, мысленно воспарил над ней и полетел вслед стариковской реминисценции, запоминая с высоты птичьего полета приметы: голый отрог, чернь густая, непроходимая, две гряды с неухоженными перевалами, между ними долина, напоминающая когтистый волчий след, речка, старица или озерко… Он представил и мальчишек. Но не тех, кто когда-то, а тех, что недавно пропали. И девчонку с ними.

Стоп! Да ведь гряды, долина, как волчий след, речка и старица — все это вокруг Ржанца и в самом Ржанце. Непросто описать горы, еще невозможней вообразить их, не побывав на месте ни разу.

— Говорят, тут неподалеку до тридцать четвертого года банда скрывалась. Будто Васька Князь хулиганил сильно.

— Не к ночи бы разговор такой, — отозвался младший из чабанов. — Было да быльем поросло.

— Поросло ли? Говорят, жив Васька-то.

— За границей он.

— Ой ли? Откуда известно?

— Он будто бы письмо Нюрке переслал. Из Японии. Нет, из этой… Маньчжурии.

— А Нюрка — это кто?

— Любовь промежь их была. Она жила с Васькой в горах. Когда скрывался он.

— Очень любопытно. А где? Нюрка эта где теперь?

— Он как уходил, так ее отпустил. Ее и парнишку. Был у них в банде горемыка непутевый. Годочков двенадцати. Как Витька. Разве чуть старше. Так как пошел Васька тайными тропками за кордон, тут и велел он вертаться Нюрке домой. И мальцу велел.

— Так Нюрка эта знает логово?

— Знает, да не скажет, — сказал печально безбородый. — Померла прошлой осенью Нюрка.

— От чего?

— С перепою. Она как вернулась с гор-то, ее малость потаскали, а чо взять с нее — баба, по бабьему делу с Васькой путалась. Пустили ее. Тут она и запила. Черно запила. Срам… А прошлый год, в сентябре, политуры какой-то обожралась. И — готова.

— Кто сказал, что политуры? Она одна пила или еще кто был?

— Да кто ж это знает? Приезжал же с району. Этот белый… Сурьезный такой. Из области вроде тоже приезжали. Да мертвый ничего не скажет.

— А мальчишка? Где он теперь? Поди, вырос с тех пор?

— Вырос, как кедр. В армию его перед войной призвали. На границу служить поехал. А скоро и случилась война. Так неведомо, живой ли.

— У кого он жил?

— Есть у нас старушка… Хорошая старушка. Как за своим глядела, как своего ласкала… Она и сказывала: ни слуху ни духу, как война-то началась.

— А Васька со всей бандой ушел или кто здесь остался?

— В деревне такого нет. А по области да и дальше… Не поручусь. Всякие слухи ходили тут.

Ночь над долиной. Слышно, как всхрапывают, встряхиваются, бемекают в полудреме овцы. Вскидываются собаки, убегают в темноту и возвращаются. Покой кругом. «Как перед боем», — вспоминает Пирогов вычитанную фразу о войне. Ему зябко становится. Если бы полковник Рязанцев удовлетворил тогда его просьбу, сейчас он сидел бы под ночным фронтовым небом, слушал тишину, ловил в ней подозрительные шорохи. А может, не сидел бы? А как Витькин отец, не доходя передовой. На марше. И кто-то чужой говорил бы о нем: от других смерть отвел. Слабое это утешение.

Утром чуть свет, сопровождаемый Витькой, он обошел место, где была рассыпана по камням горстками соль. Составил план местности, точками пометил кучки: одна, вторая, третья… Нет, не раззява рассыпал случайно. Вершина треугольника уходила в узкий распадок. Пирогов сунулся в него. Далеко не пошел. Прикинул, что там впереди. А впереди заросли тальника, черемухи плотной стеной стояли. И крутая голая «щека».

Рощина сама приехала утром.

— Нашли кого-нибудь? — спросила требовательно.

— Не клюет, — ответил Пирогов. — Но и от наживки далеко не уйдет. Хищная рыбина… Так что вчерашние наши разговоры — не галочки ради. Поехали актив собирать.

Они вернулись в Коченево. В центре деревни их встретил Князькин.

— Товарищ Пирогов! — закричал, точно брата увидел. — А я смотрю, лошадь у Татьяны Сергеевны в ограде стоит всю ночь, а самих не видать.

Хихикнул понимающе. Корней Павлович покраснел от наглого, неприкрытого намека.

— Какие новости, Князькин? — спросил, чтоб заглушить неловкость.

— Новости худые. Кто-То овец солью прикормил.

— Откуда сведения?

— Земля слухами полнится. А вы — не туда?

— Оттуда, Князькин. Оттуда…

— Быстро вы… И как?

Глава двадцать вторая

К вечеру измученный Корней Павлович вернулся в райотдел. Дежурная, стараясь не греметь сапогами, выпорхнула навстречу, торопливо расправила гимнастерку. Покраснела, растерялась.

— Здравствуйте, Пестова. Как дела?

— Хорошо, Корней Павлович, — не по уставу ответила она, и тут Пирогов разглядел в углу за перегородкой жуликовато сутулящуюся спину в солдатской гимнастерке.

— Что здесь делает посторонний гражданин? — застрожился Пирогов: неуставное смущение дежурной, похожее на кокетство, было неуместным перед его усталостью и озабоченностью.

Дежурная не успела рта раскрыть, как спина в гимнастерке распрямилась. Солдат встал, повернулся лицом, доложил громко и четко:

— Красноармеец Павел Козазасв прибыл для полного излечения боевых ран.

Правая рука его висела на широкой цветной повязке, должно быть, косынке, взятой дома.

— Ран, говоришь? — переспросил Пирогов примирительно, разглядывая бойца. Тот был его ровесником — лет двадцати пяти, росл, широкоплеч. Крупное лицо отдавало бледностью, будто вобрало в себя цвет госпитальных палат.

— Так точно, — подтвердил красноармеец.

— Он правда ранен, — торопливо помогла Варвара. — Я видела его документы. И рану…

И то, как держался боец, и то, как горячо вступилась за него дежурная, было естественно и понятно. Корней Павлович кивнул, уступая им, прошел до кабинета, вставил ключ в скважину.

— А этого куда дели? — показал подбородком в сторону «кельи». Варвара беззвучно фыркнула, выразительно посмотрела на дверь камеры, зашептала, поднеся палец к губам:

— Пишет, товарищ лейтенант. С самого обеда заперся и строчит частушки про Гитлера. Два раза выходил, читал нам. Смешны-ые. Сейчас. Вот:

Гитлер влез через окно,

Что в Европу смотрится.

Знать, не бит он, гад, давно,

То и хорохорится.

— Гм, — Пирогов пожал плечами. — Складно получается. Талант! А мы его в кутузке держим.

— Талант, — шепотом согласилась Варвара. — Еще какой талант! Сегодня к нему целая самодеятельность приходила из клуба. Звали руководить.

— Это ленинградки делают ему вывеску.

— И пусть, товарищ лейтенант. Он же в Харькове начальником во Дворце культуры был.

— Он был режиссером, — профессионально уточнил Пирогов.

— Тем лучше. Они тут на ходу придумали «Теремок» разыгрывать. Ой, как интересно!

— Сказку, что ли?

— Сказку. Только на новый лад. Счас! — Варвара приопустила веки, припоминая содержание или собираясь с мыслями. — Стоит в поле красивый дворец. А вокруг него сад-огород. В том саду-огороде и картошка, и морковка, и свекла, и хлеб растет. Видимо-невидимо! А еще яблоки и всякие сладкие ягоды: смородина там, крыжовник. Клубника!

«У голодной кумы просо на уме», — подумал Пирогов, терпеливо выслушивая названия всяких вкусностей.

— И живет в том дворце хороший работящий человек, — продолжала Пестова. — Однажды приходит к нему путник: здоровеньки булы, пусти до хаты. Так и сказал. Украинец, значит. И добрый хозяин ведет его в дом. Потом приходит белорус. Потом — грузин. И так все пятнадцать. Вроде как эссэсээр получился. Живут они радостно, песни поют. А тут — Гитлер. Они его приглашают за стол, а он кусается, кулаками машет, грозит, всех изжить. Ну, и осерчали наши друзья. Честное слово, товарищ лейтенант, Брюсов один изобразил и хозяев, и фашистов. Страшно интересно.

— Талант, — заключил Корней Павлович и, кивнув, продолжайте мол, гостюйтесь, распахнул кабинетную дверь. — Я тут немного позанимаюсь.

Полумрак вечера заполнил кабинет неподвижными бесформенными тенями. Они скопились в углах, за шкафом, за ящиком-сейфом, столом, смыкались в центре, и, казалось, были недружелюбно холодны, безразлично немы; они источали букет нежилых запахов от застаревшей пыли и бумаг до гуталина и махры, которую оставляли после себя посетители.

Жиденький полусвет лампочки-сороковки тени разъединил, придал каждой свою форму, раскидал по стенам. Но ощущение одиночества не снял, а даже осветил его, прибавил неловкости.

Пирогов полистал газеты, оставленные Ириной Петровной. Они были осторожны. В них описывались стычки с фашистами, но были те заметки пустяшные, как из хроники уличных происшествий: бойцы подразделения, которыми командует капитан Н… группа разведчиков во главе с лейтенантом… зенитчики старшего лейтенанта П… А где же генералы? Где фронты, армии? Где генштаб с его генералнтетом? Где мысль? И масштаб сражения?

Пирогов отложил газеты, принялся за свежую почту. Она оказалась не интересной: соседские скандалы. Одно, между прочим, было от «жителя села». На этот раз он не о Лизке писал, а о соседке по другую руку, что живет-де не по средствам, а недавно принесла новые валенки. Где взяла, спрашивал он у Пирогова. «А ты, дорогой „житель“ похоже, того, — подумал Корней Павлович. — Тебе хоть налево, хоть направо слюной брызгать».

Припомнил Ерохину, белую, гладкую, домашнюю. И уже не испытал прежней настороженности, официального негодования. Гетера! Ге-те-ра!

А у дежурной было весело. Там что-то обсуждали вполголоса, прыскали со смеху. Там не было многозначительного надувательства, как в газетах, мелкого эгоизма, обгаживания, как в почте деревенских доброжелателей.

Вдруг потянуло туда, в компанию сверстников, вдруг захотелось стряхнуть с себя начальничьи перья и сделаться обыкновенным парнем, даже немножко трепачом и зубоскалом, каким был до армии. О время, о заботы!

Махнув рукой на дела, Пирогов вышел в общую комнату. Варвара сразу замолчала, посерьезнела, поднялась за барьером.

— Где все наши? — спросил Корней Павлович, несмело и неловко маскируя причину своего быстрого возвращения. Если бы Пестова сказала ему: не темни, начальник, он покраснел бы и спрятался в кабинете, не дожидаясь ответа на свой вопрос. Но Пестова сначала пожала плечами, потом посмотрела на ходики и ответила:

— Так ведь время, товарищ лейтенант.

Часы показывали половину десятого. Двадцать один тридцать.

— Действительно, — Пирогов улыбнулся виновато и конфузливо: дальше-то что? Вся и хитрость твоя, как столбик из песка, как дом из предутреннего тумана. Нет у тебя, Корней, брюсовского таланта. Не режиссер ты и не актер даже. Статист! Так, кажется, называют людей, исполняющих второстепенные роли. И в театре, и в жизни реальной.

А лицо Варвары пунцовело и лучилось здоровым смущением от нечаянного везения — встречи с любезным сердцу парнем, и вдруг понял Пирогов, что его неодолимо манит погреться у чужого счастья.

Он даже испугался немного: надо ж такому приключиться! Куда конь с копытом, туда и рак с клешней. У бойца, поди, отпуск по минутам расписан, минутки тс, как четки, одна к одной плотно прилегают, и нет завалящейся среди них ему, Пирогову, назначенной. Но не хотелось идти домой. Последнее время он извелся вечерами в пустых четырех стенах. Они нагоняли на него почти суеверный ужас… Ударцев, Якитов, Пустовойтов… Кражи, кражи, кражи… В старом неподъемном купеческом сейфе, который был непременной принадлежностью хоромины, становилось тесно от папок с нераскрытыми делами. Такая статистика кого угодно вывела бы из равновесия.

Он потоптался на месте и хотел уже заглянуть к Брюсову, как вдруг Варвара, спохватившись, протянула матерчатый мешочек.

— Угощайтесь, товарищ лейтенант.

Пирогов заглянул в мешочек, двумя пальцами вынул серо-коричневый кусочек сухого фрукта или овоща. Понюхал. Лицо его отразило недоумение и сразу за ним — радость узнавания.

— Сахарная свекла? Откуда?

Он знал свеклу с детства, с отцовского дома, когда жил в лесостепном районе. А в горах свекла, да еще в таком виде, была привозной редкостью.

Поблагодарив, Корней Павлович отправил кусочек в рот, стиснул зубами, осторожно принялся высасывать сладкий сок. Как в детстве, когда сам нарезал ломтики, закладывал в протопленную русскую печь. Давно ли было? А вот ведь забывать стал.

— Садись лейтенант. — Здоровой рукой боец дотянулся до свободного стула, придвинул ближе, образовал вроде круга.

— А не помешаю? Дело-то у вас молодое.

— А вы прямо старик. — Варвара покраснела от смелости.

— Старик не старик, а свое отрезвился.

— Не воина, мы бы тоже отрезвились, — сказал боец. Варвара махнула на него рукой: ну тебя, означал этот жест.

Пирогов сел в кружок. Положил в рот второй кусочек.

— Расскажи, как там…

— Всяко, — ответил боец. — И жарко и холодно.

— Товарищ лейтенант, Павел почти год на передовой был, — сказала Варвара. Она явно гордилась нм.

— В разведке?

— В пехоте.

— Тяжело?

— Всем несладко.

Пирогову понравился ответ. Не бравирует, не ищет сочувствия, исключительного внимания. Умный, серьезный парень.

— Немцев живых видал? Что они такое есть? Откуда у них сила такая?

— Сила самая обычная. Скорости у них… Пока мы пешочком, они на машинах, на танках обходят. А так… — Павел пожал плечами. — От девяти грамм валятся — здорово живешь. Штыка боятся… Техникой пока донимают.

— В атаку ходил?

— Приходилось всяко. Под Ельней в сентябре прошлого года бросились немцы в психическую. Целой дивизией. Отборные эсэсовцы. «Адольф Гитлер» называлась дивизия. Одно слово что значит. Ну, наши по ним тукают из винтовок, пулеметов, а они такой толпой идут и идут… Тут нас и подняли. Мы во втором эшелоне оказались… Подняли и — бегом. Психическая так психическая! Они уже к окопам подходили, тут и мы поспели… И тоже в психическую. Сошлись, как на поле Куликовом. Представляешь? Две дивизии! Двадцать тысяч, примерно!

Он замолчал, опустил голову. Видать, до сих пор картины того боя стоят в глазах. Варвара тоже сжалась, глядела испуганно.

— Потом говорили: за три километра на КП дивизии слышно было…

— Чего? — робко спросила Варвара.

— Нс знаю. Сам-то я ни черта не слышал… А что слышали на КП, того не рассказывали… Но представляю…

— Судя по тому, что ты здесь, «Адольфу Гитлеру» — капут, — предположил Пирогов.

— Полный. Но и нас осталось — батальон не наберешь.

Помолчали.

— Мне в городе рассказывал летчик один, — заговорил первым Пирогов. — В госпитале он лежал. После ранения… Ох, и чихвостил он фашистов. Сволочи, говорит. Подлецы высшей пробы… Они его подловили на светлом солдатском деле… Не помню, что вначале было, но летел парень вдоль фронта и увидел: три «мессера» одного нашего долбят. Ну, он, конечно, туда. Парень-то. Выручать кинулся. Мессеры отскочили. Вроде как испугались. А этот «свой» оказался подсадной уткой. Пристроился к парню, вроде как: веди меня домой, заблудился я… И срезал из пулеметов. В упор.

— Этого сколько хочешь, — согласился Павел. — Мы больше в открытый бой идем. Грудь нараспашку: помирать, так с музыкой… Любим мы красиво помирать. А они хитрят, на рога не лезут.

Из «кельи» на голос Пирогова выглянул Брюсов. Извинился, осторожно приблизился, облокотился на барьер. Варвара и ему протянула мешочек со свеклой: пригласила в компанию.

Разговор перекинулся на ощущения себя в бою, как они влияют на поведение бойца, на ход самого боя.

— Старички нас учили, что самый первый бой и есть самый трудный, — говорил Павел. — А оказалось… Мы ночью сменили передовую часть, до рассвета чистили, подгоняли окопы. Все молчком. Угадай, кто о чем думал и как. Лично мне страшно не было. Даже вроде бы весело. Землю рыл, как крот. Легко, будто на огороде грядку. А утром, чуть свет, они пошли. Густыми рядами. И снова не страшно. Кое-кто из наших над окопом головы не поднял. А я смотрел, и мне опять легко и весело. Будто и не война это… Дали мы им прикурить. Остановились они и ну поливать из автоматов. Что твой дождь зашуршал. А мне опять не страшно. Вижу, пули траву впереди шевелят, до нас не долетают. Ору, как пацан: ага, выкусили! А немцы уже назад пятятся. Строчат и под завесой пуль пятятся назад… Страшно потом стало. После боя. Когда увидел наших убитых. Я их, покойников, всегда боялся, а тут свои ребята. Понимаете? Не просто кто-то — свои, вместе в запасном полку подготовку проходили. И тут представилось мне черт тс что: как их черви в земле жрать станут, и страшно сделалось. Будто окаменел. Перед глазами чернота и черви… Не смерти испугался, а того, что после нее будет.

У Варвары щеки и лоб побледнели, на скулах красные пятна выступили. Она тоже представила, что будет потом, тоже испугалась кишащей темноты, будто тем, кто расстался с жизнью, все еще не безразлично это, будто всем живущим уготован другой, не такой мрачный исход.

А Пирогову было близко состояние бойца в первом бою — легкое и почти веселое, интересно и понятно, потому что тогда, стоя за лиственницей против двух револьверов, он тоже испытал азарт рискованного игрока, за тот час, пока стоял, вложил в азарт все силы и потом не мог ни двигаться, ни говорить, ни думать. Чудовищно клонило в сон.

— А у меня было, — сказал Брюсов, когда Павел замолчал и потянул из кармана кисет. — В том бою под хутором было ощущение, будто бы я у всех немцев на виду. Прячусь в воронке, а кажется, что все меня видят и только в меня стреляют.

— Потом и у меня такое началось. Но скоро прошло. И злость… Злость появилась. И на себя — за глупость, и на немцев — за то, что довели до такого состояния. Но и это прошло. Голова стала ясная. А в голове одна задачка — как его, гада, пристукнуть. А на душе тихо и мирно. Пусто вроде бы. Нс стало души.

— Варенька, не слушайте и не верьте ему, — поспешно сказал Брюсов, улыбаясь. — Он наговаривает на себя.

— Вот еще!.. — не понял боец.

— Наговаривает, наговаривает, — настаивал Геннадий Львович. — Поверьте, Варенька, есть у него душа. И, наверное, хорошая, потому как откровенная.

Козазаев сообразил наконец, о чем он хлопочет. Глянул на Варвару, и взгляд его был тепл и немного виноватый.

С улицы послышались громкие женские голоса. Пирогов живо оглянулся на дверь, ожидая шагов по ступеням. В последнее время он почти уверовал, что попал в полосу несчастий и неудач. Но на этот раз голоса стихли, удаляясь. Корней Павлович вздохнул с облегчением, сел удобней, возвращаясь к разговору, спросил:

— Надолго?

— На две недели.

Пирогов вздохнул. Невероятное дело — две недели отпуска. Хочешь — спи, хочешь — книжки читай. «Затерянный мир». Или ходи на свидания… Понятно, мина та могла упасть чуток в сторону. На спичечный коробок в сторону. Но ведь не упала. Лишь руку вот… Так что отпуск на поправку — законный. За рану, за тот страх быть убитым… И все-таки неправдоподобно звучит это по военному времени — отпуск.

Внимательно оглядел красноармейца, вторично отметил: рослый, плечи развернуты широко, округлые — полны рукава силушки. Глаза темные, строгие.

«Мне бы пару таких парней, — подумал Корней Павлович. — Пробежаться бы с таким Коченевским соленым распадком, поискать того шустряка, что солью балует… Соль и машина — цепочка…»

— Слушай, боец, а не заржавеешь ты за две недели лежания? — спросил осторожно.

— Так не каплет ведь!

— Над тобой не каплет. А над Варварой — каплет.

Павел недоуменно повел плечом, ожидая молча подробностей.

— Я в том смысле, что не могу ей отпуск дать, — продолжал Пирогов. — Даже на один день не могу. Работы накопилось — не передохнуть.

— Ширмачи, что ли, донимают?

— Разное, — уклончиво ответил Корней Павлович.

— У нас политрук был, так он говорил: сказал «а», скажи и «б».

— А «б» у меня такое: редко видеться придется вам… Понимаю, не о том бы речь вести, но такова правда. Пестова очень занята.

— Это все «а», — перебил боец. — Трудно, некогда… Ты скажи, какой выход.

— Выход? Выход один: иди на две недели ко мне работать.

— Я? Да что я умею?

Пирогов засмеялся.

— Варвара, конечно, родилась милиционером… Ты ж фронтовик! У тебя же опыт… Решительность… Отвага… Мне такой именно нужен. Пару пакостников подобрать в горах надо. Не с девчатами ж идти мне на них.

Козазаев молчал. Больно уж неожиданно получилось все. Брюсов тоже, как ломик проглотил, пялил выпуклые глаза на Пирогова… Варвара сидела не дыша, будто речь не о Павле шла, а о ней самой.

— Так что ответишь? — спросил Корней Павлович.

— Черт… Кошку бьют, снохе наветки дают… Больно уж удивительно для начала. — Прищурился, заглянул в лицо Варваре. Та потупилась, тоже не знала, как быть, как вести себя.

— Для начала вместе поработаете, — нажимал Пирогов. — У Постовой очень важное поручение. Не исключена встреча с… С типом. Ты бы пригодился ей в тот момент.

Павел вдруг засмеялся.

— Черт возьми… Знаешь, на какую болячку нажать!.. Ладно, завтра отвечу. Можно? Нельзя же с бухты-барахты принимать важное решение… А вообще-то — уговорил, лейтенант…

Ночь была, как и предыдущая, темная, тихая и свежая. Пирогов шагал к дому, вслушиваясь в тишину. Прямо перед ним над головой висела единственная звездочка. Она то засвечивалась ярко, то вдруг сжималась, делалась маленькой, почти незаметной. «Как человеческое сердце бьется, — подумал Пирогов. — Наверное, потому говорят в народе, что каждая падающая звезда означает чью-то смерть. Упала и не бьется больше. Остановилось сердце… Сколько же братских могил от границы до Дона и Волги раскинулось? Сколько звезд опустилось на красноармейские обелиски? Сколько опустится еще? Хватит ли их на небе, чтоб отметить каждого, умершего на этой бесконечной, жуткой войне?»

Глава двадцать третья

С утра он два часа пробыл в райкоме. Непчинов, просмотрев ежедневную рапортичку, рассердился, попросил, да что уж попросил — потребовал доложить соображения по происходящему: Якитов, Пустовойтов, ребятишки, множество дерзких краж.

— Якитов может здесь не появиться, — сказал Пирогов. — А остальное скверно все. И все наше. Похоже, в районе орудует шайка воров.

Ахнул вслух, о чем и себе остерегался открыться прямо. Непозволительно было обобщать, крупно величать всякие неприятности. Единичные преступления признавались неизбежными пережитками проклятого прошлого, массовые — как бы принижали способность власти и партии большевиков соблюдать порядок в отечестве, ставили под сомнение правильность и правдивость теории…

— Спасибо, прояснил, — съязвил Непчинов. — Но может, в районе есть милиция? Государство тратится на нее, значит, граждане вправе ожидать покой дома.

— Милиция есть, товарищ секретарь. Она ведет расследование каждого случая, анализирует состояние дел в районе. Своевременный правильный вывод определяет и тактику… борьбы.

— Ты мне грамотность свою не показывай. Сколько дней надо, чтоб порядок навести?

— Вчера и позавчера мы раскинули сеть по кругу: Ржанец — Покровка — Коченево — Кожа — Муртайка — Сарапки. Реденькая, но сеть. Думаю, шапка здесь скрывается. Иначе ей не выжить. Это подтверждается периодичностью набегов…

— Две недели хватит? — перебил Непчинов, заглянул в календарь. — До двадцатого числа.

Чем тебе не фронт, Пирогов? Может, еще похуже, потому как есть на войне разные разведки, есть настоящие солдаты. А здесь впереди сплошная неизвестность, сзади нетерпимый властный командир…

— Обязан уложиться, товарищ секретарь.

— Не то слово — обязан. Прахом лечь, костьми, но освободить район от нечисти. Иначе… Мначе партбилет оставишь здесь.

Вроде не кричит, ногами не топает Непчинов, но от чего-то не по себе делается Пирогову. Как в вольере для служебных овчарок, куда занесло его совсем зеленого бойца-пограничника по приезде на первую заставу. Послушные собаководу псы делали вид, что не замечают чужого, а Корней каждой клеточкой души и тела понимал, что это может продлиться до мгновения, когда пригрезится им команда — фас!

Непчинов задал еще несколько вопросов. О житье-бытье. О девушках, как они привыкают к необычной работе. Наконец кивнул, что у него обозначало окончание разговора. Протянул руку.

— Продумай, какая помощь от нас потребуется.

— Люди.

Товароведы за двумя подписями утверждали, что соль из голубого тряпочного мешочка и соль из газетного кулька — идентичны. Ниже следовал номер помола, цена. Пирогов поручил Ирине Петровне запросить от его имени базу облпотребсоюза, получить справку на товар, отгруженный в адрес рудника. Он не сомневался в профессиональном уровне районных товароведов, это был народ немолодой, набравшийся опыта на складах и факториях богатых торговцев. Но такое сомнение могло возникнуть у кого-то на заключительном этапе дела, и Пирогов решил предварить его, подкрепив один документ другим.

Отдав несколько распоряжений по текущим делам, он пригласил Полину Ткачук, выслушал ее рапорт, остался доволен нм. Полина доложила, что сю и группой ребят-добровольцев — положила список с четырьмя фамилиями — осмотрена широкая полоса вдоль Урсула. Следов шофера, а также банок, бидонов, муки, соли не обнаружено. Но на крутом спуске у Элек-Елани на дороге лежит битое стекло. Судя по чистоте осколков, лежит оно там недавно. — Она вынула из кармана носовой платочек, развернула, показана блестящие кристаллики. — По сведениям автобаз почтамта, облпотребсоюза, той самой, откуда Пустовойтов, автоколонны союзтранса, совхозтранса из тридцати семи машин, имеющихся в наличии, ни одна не теряла стекол. Если не считать того же Пустовойтова.

— Вы точно знаете, что в области осталось тридцать семь машин? — искренне удивился Пирогов. До войны — он сам слышал от начальника ГАИ — было свыше трехсот.

— Пятьдесят две, товарищ лейтенант. С теми, что по одной-две в небольших организациях и совхозах. На них сделан запрос. Но, по мнению областной автоинспекции, половина их вообще стоит на колодках. Изломались, товарищ лейтенант. А запасных деталей нет, — закончила жалобным, извиняющимся голосом. Дунула на упавшую против виска светлую прядь и сразу же, ловко поймав ее пальцами, подоткнула под гладкие, стянутые на затылке волосы.

— Изложите все это в письменном рапорте. — Пирогов деликатно отвел взгляд. — К слову, Элек-Елань, сдается мне, в Шуйском районе. Или я путаю что-то?

— В Шуйском.

— Как же вы туда попали?

— Шли, шли и пришли.

Пирогов откинулся на спинку стула. Глядел восторженно, чуть не влюбленно.

— Понимаете ли вы, как важны эти стекляшки?

— Что-то стряслось там… На Элек-Елани. — Взгляд ее был сух и строг. Она спрашивала себя еще там, на дороге: что значат эти свежие осколки, как ни старалась отогнать дурной ответ, он преследовал и пугал ее.

— Стрясло-ось, — эхом повторил Пирогов и кивнул одобрительно.

— Товарищ лейтенант. Часть осколков таких. — Полина указала глазами на пакетик, лежащий на столе. — А часть — мелкие. Прямо, как мука… Сильно давленные.

— Вы хотите сказать, что машина прокатилась по ним. И… и оказалась перед Сарапками.

— Нс знаю, перед Сарапками ли, но прокатилась. Проехала…

«И ехала двадцать километров без стекла… А до Ржанца три километра не дотянула, — подумал Пирогов, будто узелок на память завязал».

— Спасибо, — сказал вслух. — Передайте ребятам, конфеты за мной.

— Они уже большенькие, товарищ лейтенант, — расслабилась, улыбнулась Полина, показав ровные белые зубы.

— Значит, не просто молодцы, а сознательные герои. Так им и скажите… А это. — Бережно взял газетный пакетик с прозрачными кристалликами, поднес к глазам. — Это покажите автомеханику из лесхоза. Попросите сделать письменное заключение: какое это стекло. Потом отправьте в управление. Пусть они проведут экспертизу в городе.

Полина — в дверь, а на пороге Вера Георгиевна Астанина появилась с паспортами в руке.

— Вы заняты? — спросила напряженно, точно если он скажет — занят, в жизни ее произойдет нечто ужасное.

— Давайте.

Три паспорта были выписаны Воронежским горотделом милиции, два — Ростовским, один — Краснодарским, один — Шахтинским. Южане, отметил Пирогов. Там сейчас самая война клокотала. А с фотографий глядели на Корнея Павловича по-довоенному спокойные, даже чуть улыбчивые люди.

«Интересно, это только кажется сейчас, — подумал вдруг, — или в самом деле до войны жизнь легкая и светлая была. Почему вспоминается она как один сплошной солнечный день? Были ведь трудности? Были. И еще какие. А вот ведь запомнилось солнце».

Он хорошо помнил голодные годы. Тридцатый, тридцать третий. Засухи — бездымный пал. И слухи. Один жутче другого. О разбое. О людоедах и прочей нечисти… Врали, поди, бабы. Но верили им, ни словом не перечили.

А потом как-то сразу не стало слухов. Люди посветлели лицами. Запели песни веселые. Корней тогда в армии служил, но помнит радостных комсомолочек в белых матросках, парней-комсомольцев в светлых теннисках со шнурками на груди, парусиновых полуботинках, с книгами, с тетрадками… И их споры! Длинные горячие споры о воздухоплавании, о пограничниках, о мичуринских садах, о вере и неверии в бога.

Как же стремительны, безоглядны были они! Сколько лучистой энергии заключено в каждом!.. Даешь Комсомольск-на-Амуре! Даешь Магнитку и Сталинградский тракторный! Есть мировой рекорд скорости! Есть мировой рекорд высоты и дальности! Северный полюс — наш!

Пусть потомки сломают голову, силясь объяснить это массовое горенье, страсть, подъем духа, пусть изощряются в неправде, называя светлое черным, сладкое горьким, теплое стужей. Но было ведь, было именно так: шли бессеребренники на риск и на смерть ради славы Отечества, ради далекого счастливого будущего всех людей.

Алексей Стаханов, Никита Изотов, Паша Ангелина, Александр Бусыгин, Валерий Чкалов… Что ни день, то новое имя в страничку истории. Герои глядели с газетных страниц чумазые, потные и улыбались открыто. Не жизнь — праздник!

И вот уже год, как только на фотографиях остались светлые, восторженные лица. Будто из другого мира эти люди. С другой планеты.

Он изучил листки учета приезжающих, адреса прописки. Спросил, не поднимая глаз:

— Родня?

— Да.

— Кто по профессии? — Такой графы в листке не было.

— Домохозяйки, товарищ лейтенант. Детные все.

— Надо трудоустроить. Сообщите о них в комиссию исполкома.

— Сообщу.

«Счастливый человек Вера Георгиевна, — думал Пирогов, ставя свои подписи в листки. — Невозмутима, как шар земной. Война идет, скорости сумасшедшие кругом, а у нее те же триста шестьдесят пять оборотов в году, один — в сутки… И слова-то тягучие, кажется, вязкие — сообщу-у…»

Проводив Астанину до порога, он вышел в приемную. Ирина Петровна вопросительно вскинула глаза. С того дня, как Пирогов продиктовал ей текст телеграммы в управление об эксгумации, она только так и смотрела на него, точно ожидала чего-то: вот сейчас… Он прошел мимо, направился к дежурной.

— Что слышно от Игушевой, Саблина?

— Я — Каулина, товарищ начальник, — поправила дежурная нетерпеливо. Не успел он что-то в оправдание сказать, добавила, поджелчив, — на тебе: — Игушева молчит со вчерашнего дня.

— Как молчит?

— Не звонит.

— Проверьте по журналу.

— Проверяла. Последняя отметка — Муртайка. Но звонила не сама, а комсорг колхозный. Говорит: выехала домой. Время было… — раскрыла журнал, — время — пять часов сорок минут.

— Там написано — пять часов?

— Семнадцать.

Не глядя в журнал, Пирогов захлопнул его. Прямо перед носом Каулиной. Это было не в его правилах, но он вдруг ощутил раздражение от ее гонора, а вместе с тем — от холода по отношению к своей же подруге: на дворе полдень, через пять часов сутки, как ни слуху ни духу от Игушевой.

— Кто разрешил ей выходить на кольцо? Кто? — Прямо в лицо дежурной. Каулина молчала. Серые с прищуром глаза глядели с вызовом: она не любила, чтоб на нее кричали, а Коря — так она звала его мысленно и в отсутствии его — Коря кричал, как ужаленный.

Кричать и сердиться у него было предостаточно оснований. Во-первых, в рапорте Ткачук содержался намек на новые обстоятельства преступления на дороге. Полина не сформулировала их из осторожности, боясь увлечь себя и его, Пирогова, в ложную сторону. Но он понял. Понял ценность ее последней находки, из которой явствовало, что им противостоит опытный конспиратор, к тому же шофер по профессии или водитель-любитель. Оставив Пустовойтова на Элек-Елани, рассуждал Пирогов, неизвестный подогнал машину ближе к месту выгрузки, тем самым сбив с толку и его, начрайотдела Пирогова. Ну, мудрец!

Он хотел, не откладывая ни на минуту, проверить, прощупать округу близ Элек-Елани. Теперь это откладывалось на срок, прямо скажем, неопределенный. Тормозилось целое дело.

Во-вторых, все дни и месяцы, как заступил на должность, он боялся именно этого. За «милиционерш» боялся, не раз слышав от опытных старых работников о дерзости, цинизме преступников перед обезоруженным милиционером.

Он действительно строго запретил им появляться на кольце в одиночку, едва в нем зашевелилось первое подозрение о банде. Игушева нарушила запрет. Даже приказ! И создала осложнение, парализующее работу отдела.

Распорядившись проверить, не дома ли она после длинной дороги, он попросил Ирину Петровну созвониться с Муртайкой, с Сарапками, а сам вышел на крыльцо. Проветриться, успокоиться.

День был пасмурный. Прохладные тучи ровным покрывалом серели неподвижно на окружающих долину горах, как бы замыкая шатер над Ржанцем.

«Быть дождю. Быть… А дождь — это смытые следы, где-то оставленные Якитовым, Пустовойтовым. Смоет следы мальчишек и малявки. Да и самой Игушевой, ищущей их… Зачем она вышла на кольцо?.. Правда, на сырой земле остаются совсем четкие следы, но будет ли этот дождь кратковременным? Он ведь может на неделю завернуть…»

Из улочки показался старик Большаков. Увидел Пирогова, взмахнул тальниковым костыльком — погоди, мол.

«Вот ведь привязался. Верно говорят, не оставляй дедам никакой надежды, будто они интересуют тебя. Замордуют!» Крутнулся на каблуке, хотел улизнуть в отдел, но старик издалека приветствовал его. Пирогов задержался, отозвался на приветствие. Предупредил:

— Если вы ко мне, я очень занят.

— Я не к тебе. Я — к тому.

— Вот как! — Небрежность, с какой старик что называется отбрил его, немного задела за живое.

— Душевный человек, — продолжал старик, трудно ставя ногу на первую ступень. — Сердобольный уж.

Кивнув, — да так оно и есть, — Пирогов вернулся в кабинет.

«Может, напрасно я?.. Ведь еще ничего неизвестно… Надо отправить девчат навстречу И тушевой, а самому побывать на Элек-Елани. Иначе какой смысл в том собрании? Пусть привыкают».

Вернулась посыльная.

— Нет ее… Дома нет. Как вчера утром, так и…

— Ясно. Ирину Петровну — ко мне.

По виду Долговой он понял, что она дозвонилась, но ничего нового оттуда не сказали.

— От вашего имени я просила снарядить поисковые группы. Но когда это станет возможным? Люди на работе.

Пирогов вздохнул: еще и колхозников трясти начнет от нашей самодеятельности. Не помощь людям, а одно беспокойство.

— Повторите просьбу послать поисковиков от имени райкома. Пригласите ко мне всех сотрудников.

Ткачук, Астанина, Саблина, Ветрова расположились на стульях у двери. Каулина выставилась из приемной. Послушать.

— Все наши штыки?

— Уварова обещала быть. Она с пилорамы только вернулась. Зашла домой умыться, — ответила Полина.

Пирогов промолчал согласно. Шуйский райотдел сообщил, что в селах его района замечены в большом количестве новые, еще пахнущие смолой и соком доски. Задержанный с ними гражданин указал на Ржанецкую пилораму. Исполком назначил в цех ревизию. Она выявила нарушения в учете готовой продукции. Тогда Пирогов и «подослал» Уварову. Учиться. И разобраться в конкретном случае.

— Не будем ждать се. Она — при деле. При деле и Пестова. — Взглянул в напряженные испуганные лица. — Коротко! Мы столкнулись с фактом невыполнения приказа. Да! Я категорически запрещал выход на кольцевой проселок по одному. И вот сегодня… Вы все знаете уже: Игушева вышла-таки на кольцо и не подает голоса. Таким образом, мы вынуждены прервать основную работу, вынуждены предпринимать поиски, что в нашем положении не прибавляет нам ни чести, ни славы, ни покоя.

Он понимал, что противен в эту минуту и как начальник, и как мужчина, что не время говорить о дисциплине именно сейчас, когда каждая потерянная минута может обернуться невосполнимой потерей. Но он был по-настоящему сердит. Так сердит, как никогда не был. Похоже, у него начиналась истерика или что-то такое еще, характерное для людей честных, предупредительных, но бессильных изменить в трудную минуту что-то.

Наконец он выговорился. Замолчал, передыхая от слов, перешел с одного места на другое.

— Поисковую группу…

«Кто? Кто?.. Или все-таки самому идти? Но тогда действительно все их начала остаются без продолжений. А на небе дождь висит…»

— Поисковую группу возглавит Ткачук. Ее заместителем пойдет Саблина. Пригласите трех-четырех общественников. Оформите от моего имени заявку на производства. Какие вопросы? Предложения?

— Товарищ лейтенант, мы Яшку Липатова возьмем. У него глаз острый. — Полина намекала, что именно Яшка натолкнулся на тело Ударцева. — Яшка парень почти взрослый. Ему нынче осенью в армию идти. Воевать. Да он всегда охотно увязывается с нами… — Сделала остановку. — И из моей группы двоих ребят возьмем.

— Принимается.

— А вы, товарищ начальник, куда? — спросила из двери Каулина.

— Прокачусь… недалеко.

— Правильно, — догадалась Полина, но уточнять, куда именно, не стала. — Ночью дождик будет. Или даже вечером. У бабки Вассы коленки зудят. А это точно к дождю. У нее вся деревня про погоду справляется… Говорят, в двадцатые годы поп засушливым летом «подъезжал» к ней, когда крестный ход провести. Деньги сулил. Все грехи задарма отпускал. Верно говорю? — Оглянулась на Астанину, на Саблину.

— Про коленки — верно, — серьезно подтвердила Астанина. Она не умела по-другому.

Глава двадцать четвертая

Категорический запрет Пирогова — не выходить на «кольцо» в одиночку — развеселю девчат. Галина Каулина, кривясь в усмешке, предположила, что Коря боится диковинных зверей и гадов, которых по его заданию извлекла на свет Оленька Игушева. Анна Саблина, продолжая игру, — ой, девочки! — с вероломной проказой выдала такое, что у Ветровой еще больше вытянулось лицо и выгнулась спина, а щеки Варвары Пестовой покрылись багровыми пятнами, как оспинами. Саблина могла и не то. Курносая, лупоглазая, смешливая, она не задумывалась, что нагота — есть нагота, даже если о ней говорить без дурного умысла. «Вы чего, как дуры, — крикнула Полина. — У него точные сведения — дезертир бродит поблизости!» — «Господи, — театрально заломила руки Каулина. — Хоть бы зашел разок!»

Как ни потешно кривлянье, а известие о дезертире очень напугало Оленьку Игушеву. Тяжелым холодным камнем залегло оно в душе и не покидало ни на миг. Дезертир представлялся ей большой лохматой обезьяной с клыками, подслеповатыми кабаньими глазками. Однажды он даже приснился ей такой.

Она не хотела нарушать запрет. Напрасно упрекал ее Пирогов. Она думала, что пробежится в ходке по тракту, заглянет ненадолго в Сарапки и вернется. В Сарапках она обошла половину деревни. Если бы кто-то сказал ей — не проходили, она, поколебавшись, повернула бы назад. Но все, с кем довелось ей говорить, твердили неопределенно: не видели, не встречали. А некоторые добавляли: «Может, и проходили».

И тогда скрепя сердце она решилась «добежать» до Муртайки.

Старый горный район был знаменит не только диковинными зверями. У каждой деревни были свои неповторимые достопримечательности. Сарапки, например, стояли в просторной живописной долине. С весны и до середины лета пологие склоны гор нежно розовели от цветущего маральника. Перед войной четверо областных художников срубили на отшибе деревни просторный дом с большими окнами на три светлые стороны, и зачастили к ним смешные шумные люди в длинных сатиновых рубахах, с бантами вместо галстуков, шнурками вместо бантов, с плоскими ящиками на ремнях, с большими зонтами через плечо. Откровенные, восторженные, они на каждом шагу роняли изумленное «ух» да «ах», их восторг напоминал опьянение, и скоро местные мужики прозвали дачу Угаром… Муртайка забралась на середину высокого Идынского хребта и была знаменита кедрачами и орехами. Во времена не очень отдаленные были в Муртайке три купеческие фактории по заготовке шишки. В память о них за деревней остались огромные отвалы шелухи… А вокруг Кожи природа соорудила ровную каменную стену наподобие крепостной, а какие-то дохристовые народы изрисовали ее фигурами маралов, медведей, человечков. С давних пор знавала Кожа разных ученых, приезжавших за тридевять земель взглянуть на стену, на рисунки, недоуменно пожимавших плечами: откуда такое чудо.

Стена была монолитная. Лишь три пролома соединяли деревню с остальным миром.

Любая из этих достопримечательностей, рассуждала Игушева, могла заинтересовать ленинградскую малявку, и три соперничающие огольца вызвались сопровождать се.

В Муртайке, как и в Сарапках, ей сказали, что не видели чужих. Она поколебалась немного и рискнула добежать до Кожи. Так шаг за шагом углублялась она в горы, забыв о предостережении Пирогова.

Увы, поиск ничего не дал. Она повернула назад, но теперь едва не проглядела глаза, ища какие-нибудь следы вдоль дороги. Несколько раз она останавливала лошадь, привязывала к дереву или придорожному кусту и осматривала поперечные распадки, двигаясь «змейкой», как учил Пирогов, в надежде, что где-то «змейка» пересечется с тропкой ребят.

Трусила она при этом ужасно, вздрагивала от шороха собственных шагов, оглядывалась и сердито упрекала себя, что не столько малявку ищет, сколько трясется, опасаясь того самого дезертира.

По ее подсчетам, до Сарапок оставалось час-полтора неторопливой трусцой. А небо еще светлое, прозрачное. До вечера она успевала не только на тракт выехать, но и почти домой добраться. И тут возок поравнялся с широким распадком. По дну его, шаловливо извиваясь, бежала речка — воробью по колено. Склон слева был гол и гладок. Лишь местами, как чердачные окна по скату крыши, торчали над травяным покровом растрескавшиеся камни. А противоположный, северный, склон был густо покрыт лесом. У подножия его разросся мелкий кустарник, кудрявыми колками стояли березы.

Вчера Оленька резво проехала мимо этого распадка, потому что торопилась в Муртайку. Теперь же, поняв, что главные ее страхи позади, и мучаясь сознанием, что возвращается ни с чем, она остановила лошадь, привязала, бросила ей под ноги охапку сена. Сбежав с дороги, она умылась из речки. Осмотрелась. Кустарник, который она отметила с возка, оказался крыжовником. Ягоды были некрупные, но уже зрелые, сладкие и ароматные. Оленька сорвала несколько ягод, горсткой отправила в рот и двинулась через распадок справа налево под острым углом. «Змейкой». Речку она перепрыгнула, ступив на камешек, поднялась немного на голый склон, с него оглядела даль. Ни души. Под тем же углом, но теперь слева направо она спустилась вниз. Так проделала она несколько раз, удаляясь и удаляясь от дороги.

Она, наверное, очень расхрабрилась, потому что, уставясь под ноги и ища какие-нибудь следы, забыла об осторожности, не очень вглядывалась и прислушивалась по сторонам, и едва нос к носу не столкнулась с тремя неизвестными. Они молча появились из-за лесного околка, в полусотне шагов от нее. Один вел в поводу лошадь. Остальные гуськом тащились за ним.

Она бы закричала, бросилась бежать — так неожиданно было их появление, но неимоверная слабость перехватила дыхание, подкосила ноги, и Оленька, сама того не сознавая, опустилась на землю, будто у нее размякли косточки. Густой крыжовник схоронил ее, и это оказалось очень вовремя, ибо те трое, едва ступив в распадок, придержали шаг, долго и внимательно изучали окрестности. Наконец убедившись, что никто их не видит, они двинулись дальше, сильно прибавив скорости. Широкий, почти долина, распадок пугал и их.

Свернувшись калачиком среди колючих кустов, Оленька чутко ловила малейшие шорохи, но это плохо получалось, потому что их заглушали удары сердца. Говоря Каулиной «я ужасная трусиха», Игушева не кокетничала. Она на самом деле была робкая, тихая, случалось замирала от собственной тени. Но она понимала это, презирала и ломала себя, веря, что робость и страх можно научиться преодолевать.

Выждав немного и убедившись, что опасность отступила, она осторожно приподняла голову. Кусты оказались выше, и она увидела лишь вершину горы впереди. Она приподнялась на локоть. Крыжовник уменьшился, гора подросла, но дна распадка по-прежнему не было видно. Тогда она отважилась вытянуть шею. Показался голый противоположный склон. Он зеленел травкой. Нечастые камни, как чердачные окна, темнели на ее фоне отчетливо.

Снова припав к земле, Оленька сняла с головы черный берет, засунула под ремень. Светлая головка не так отчетливо должна выделяться на фоне кустарниковой зелени.

Она удивилась, что трос неизвестных отошли так далеко и приближались к развилке распадка. Да, теперь она хорошо видела, что голый склон впереди рассечен надвое.

«Но… Но почему не на дорогу?.. Ведь дорога близко. — Это к Оленьке возвращался рассудок. — Они вышли из глубины гор… И когда до дороги оставалось два шага, они свернули… Да, они свернули…»

Она глядела вслед неизвестным. Ни один из них не походил на лохматую клыкастую обезьяну. Но вместе с тем в одежде их была пестрота, которая указывала на случайность ее подбора. Один был в брезентовом плаще, другой в меховой душегрейке, расстегнутой на животе, третий в пиджаке поверх ночной рубашки. Но это не все. Тот, в пиджаке, был обут в ботинки из парусины, а на голове нес старую с кожаным козырьком шапку-ушанку. Плащ дополняли тюбетейка и сандалии, а меховую душегрейку — кепочка восьмиклинка и сапоги. Даже для военного времени такой разношерстный подбор одежды был курам на диво.

И Оленька догадалась, что… Что это был тот самый… Дезертир… И не один, а с компанией…

Хоронясь за колками, Оленька заторопилась к лошади. И остановилась, когда увидела ее укоризненно печальные глаза.

Фу-у…

Оленька зачерпнула воды, жадно выпила, снова зачерпнула. Мокрой ладошкой провела по лицу.

Вот и обезьяна.

В бессилии от волнения она опустилась на придорожную траву.

Мелко тряслись коленки. И вся она тряслась, как в ознобе после простуды.

Надо ж так-то!..

Немного успокоившись, она встала на ноги, посмотрела вдоль распадка. Трое неизвестных уже свернули в развилку. Впереди было пусто.

Уж не померещилось ли?

Нет, нет. Такое не мерещится: плащ, душегрейка, пиджачок…

«Надо позвонить… Позвонить… До Сарапок тут час… Позвонить и сказать Корнею… Сказать, что трос… Трос прошли… Шапка, тюбетейка, кепочка… Куда? Как куда?.. Туда… Нуда — туда… Что это за распадок? Что за развилок? И развилок ли? Может — затишек. И пещера там. Или домик… Или тропа… Все-таки тропа… Куда-то тропа… Но куда?.. Надо делать любую работу на „отлично“ и тогда она получится хорошо… Это-то зачем, господи? Зачем?..»

Она еще ни на что не решилась, но сердце уже сжалось, как от холода.

Держась лесной опушки, она отправилась назад, к тому месту, где чуть не столкнулась с неизвестными. Оттуда развилка просматривалась ясней. Но не глубоко. Только вход в нее. Перебежав распадок, Оленька припала за камень, уняла сердце и короткими перебежками двинулась к развилке…

Она увидела их, когда они сворачивали вправо. Прикинув направление, Оленька решила, что идут они в Ржанец. И сразу от души отлегло. Раз в райцентр направляются, значит, бояться им некого. Значит, не разглядела она со страху… Да и то, растянулась под крыжовником. Руку поцарапала.

Ей немного весело стало. Представилось, как лежит она среди колючек, каждая жилка трясется, как у зайца. И вдруг вспомнила она Якитову, что, трясясь в плаче, принесла заявление о пропаже коровы… Снова остыло Оленьки но сердце.

Они! Они и есть!

Перебежав развилку, она торопливо начала подниматься в гору, держа направление, куда только что ушли те, трое. Она задыхалась в спешке, маленькие, быстрые ноги тяжелели с каждым шагом. Першило пересохшее горло.

Глазам ее открылась узкая затененная щель. Дна ее не было видно, потому что склон оказался северным, густо заросший ельником. Оленька нырнула в него и остановилась, вдруг испытав новый прилив испуга. Густой подлесок скрывал ее. Но он скрывал и неизвестных. Крадучись от дерева к дереву, она пошла вниз, и чем ниже, тем прохладней и темней становилось впереди.

Те, трое, развалясь на травке, курили под молодыми осинками. Они молчали, и Оленька ни за что не разглядела бы их, если бы не увидела лошадь.

«Второй раз напоролась, — думала она с отчаянием. — Второй раз… Это как сигнал… Как предупреждение. Нельзя испытывать судьбу трижды… Надо уходить. Это нехорошие люди, и они страшно молчат. Когда люди говорят меж собой, можно быстрей понять, что это за люди. А эти молчат. И лица у них одинаковые. Только — шапка, тюбетейка, кепочка… Они даже не глядят друг на друга… Надо уходить. Уходить… Они встанут, а ты переждешь и — назад».

Они действительно скоро засобирались. Закопали окурки, лениво поднялись. Им некуда было спешить. Неторопливо оправили одежки, и Оленька увидела под плащом короткий винтовочный обрез.

Уходить от греха подальше! Уходить!

Но она пошла следом. Она шла лесным склоном, не упуская их из виду. По ее подсчетам, уже недалеко был Ржанец.

Но тут неожиданно склон пошел на убыль, и Оленька оказалась на… дороге.

Что за дорога? Она беспокойно оглянулась, но не узнала места, спохватилась, что те, трое, могут потеряться из виду, перебежала узкое пыльное полотно, спряталась в кусты, перевела дыхание.

Вечерело. Сумерки густели, растекались, как синька в корыте.

«Вернуться… Остаться у дороги… Пойдут же они назад. — А ноги несли узким незнакомым распадком дальше. — Надо подсмотреть, где они прячутся… Где прячутся… и тогда — Корнею… Корнею… Интересно, как он посмотрит на это? Он ведь боялся, что я не смогу по горам… Но что это за распадок? Надо было отметить с дороги… Дура набитая… Ладно, на обратном пути… Только бы не закружиться…»

Оленька остановилась, потому что впереди никого не было. Впрочем, они могли быть, вышагивать, как вышагивали, молчком, но между ними и Оленькой опустилась плотная синева. Темнота в горах падает быстро, как вода из крана, и, как вода, заполняет сначала низкие места.

Она бросилась на склон. Склон оказался крутой и каменный. Рядом, протяни руку, чернели ажурными пятнами на фоне посиневшего неба кудлатые кусты. Метнувшись туда-сюда, Оленька нашла место пониже, на ощупь вскарабкалась по камню до травы, грудью легла на нее. И тут только поняла, как она устала, как извелась в волнениях.

Земная прохлада тянула в себя тепло разгоряченного тела. Оленька закрыла глаза. Вдруг сделалось легко и даже приятно. Если бы те, трое, подошли сейчас к ней, она и тогда бы не испугалась.

«Как-то мама… Волнуется, поди. Она такая же трусиха, как и я… Бегает теперь по деревне… Корнею жить не дает… И спать не ляжет… А завтра ей чуть свет… А что делает сейчас Корней? Кричит? Грозит губой?.. Так губа занята… Там этот поселился… Геннадий Львович… Добрая душа… Вот кто больше всех перепугался… А может, никто и не хватился? Там тоже работы выше неба. И я одна… Против трех мужиков… И никто не узнает…»

Она едва не заплакала, так жалко стало себя, не себя даже, а что никто не узнает… А потом все куда-то пропало: трава, кусты, каменная ступень склона и сама она, Оленька.

Она вздрогнула, испугавшись этого, и поняла, что задремала, умаявшись за день. Земля забрала все ее тепло и теперь возвращала с лихвой прохладу. Поеживаясь, Оленька села. Тишина стояла кругом, как в нежилой комнате. И было по-настоящему темно.

Она попробовала отыскать одну из Медведиц на небе, припоминая, где та находилась, если смотреть из Ржанца. Высокие горы закрывали небо по обе руки. Да и впереди горизонт упирался в звезды. А над головой Медведиц не было. Ей становилось холодно, так холодно, что стучали зубы, дрожали плечи. На ней была синяя хлопчатобумажная гимнастерка и черная юбочка до колен. Тс, трое, оказались куда практичней, вырядившись среди лета в плащ, меховую душегрейку, пиджак. Любой самый плохонький пиджачишко теплей и надежней гимнастерки.

Она вспомнила про берет, натянула его по самые уши.

Где же она все-таки находится? И где те? Ей было бы сто крат спокойней, если бы они торчали перед глазами… Темень-то, темень какая! В деревне такой не бывает. В деревне долина широкая, небо огромное, тысячи звезд свет льют на крыши. А тут… Тут горы слились в одну черную массу. Будто кто-то закатал Оленьку в шарик из вара, одну маленькую дырочку над головой оставил, чтоб не задохнулась.

И вдруг… Ей показалось, что в той стороне, куда ушли неизвестные, обозначился кусочек склона. Это было неправдоподобно, ибо выше он опять сливался с другой горой.

Она уже подумала, что голодной куме — просо на уме, как странное явление повторилось. Оленька сосредоточилась, всматриваясь в то место, и совершенно отчетливо увидела кусочек склона, куст, черной сетью нависший над ним.

Что там? Выход в просторную долину? А может, деревня? Ведь попалась им какая-то дорога.

Крадучись мягче кошки, ощупывая землю, как минер, Оленька двинулась навстречу этому странному видению. Душа ее коченела от холода и страха, но и усидеть на месте она не могла.

Вскоре она увидела расплывчатый нетвердый оранжевый свет. Свет поднимался откуда-то из-под земли, раскрывался веером и невысоко гас в прохладном мраке.

«Костер! — догадалась Оленька. И обрадовалась, чуть не захлопала в ладоши. — Это костер! А возле него… Чабаны? Или геологи?.. Могут быть и охотники… Или возчики заночевать остановились… А если… Если те?..»

Последние метры она кралась затаив дыхание. Если б могла, и сердце остановила бы, чтоб не стучало громко.

У маленького костерка сидели они. Те самые. И ложками вычерпывали из блестящей железной банки куски, смачно жуя, едва не мурлыча от удовольствия. На тряпице, разостланной под банкой, лежали наломанные куски хлеба.

Оленька сглотнула слюну и почувствовала, что и ей хочется есть. Сверток с лепешками остался в ходке.

«Гады, — подумала она сердито. — Консервы жрут. Мясо, поди. С той машины…»

У нее не оставалось сомнения, с кем столкнула ее судьба.

«Ах, как же это так, что Корнея нет рядом… Он бы накормил вас… Накормил… — Как и все без исключения девчата-милиционеры, она наделяла Пирогова преувеличенной силой, удалью, бесстрашием и всей душой верила, что это так. Он был нужен им такой — заступник, как старший брат. — Корней бы вас… березовой кашей… Березовой… Но ничего… Я подожду… Я вас не отпущу… Корней догадается… Он сообразит… Пойдет искать меня… И найдет… Вас найдет…»

Ей представилось, как они с Корнеем, — рука в руке, — по-птичьи парят над костром и бандюги в ужасе валятся на землю…

— О, господи!

Те, трое, покончили с консервами. Спрятали ложки в карманы. Душегрейка подбросил в костерок несколько тонких прутиков, при ожившем огоньке принялся исследовать внутренность банки. Что-то он там разглядел, поскреб ложкой, облизнул ее. Снова засунул во внутренний карман, откинулся на спину, сыто поводил ладонью по животу. Пробубнил: грюм-блюм-прюм. Остальные гоготнули, зашевелились, выдавая нетерпеливое согласие с первым.

Оленька не расслышала ни слова, но женским обостренным умом вдруг недвусмысленно поняла, что говорили чуть ли не о ней… В ушах у Оленьки тонко запели комарики. Щеки вспыхнули, запылали от стыда и обиды. Она спряталась поглубже в куст. Показалось, что стыдливый этот пламень высветит ее на склоне. Повернула колечко на кобуре, и упругая кожа пристегнутого клапана сама откинулась вверх, обнажив прохладную рубчатую рукоять револьвера.

«Будет вам и грюм, и блюм, и прюм… Все будет…»

Теперь ей казалось, что она не боится стрелять.

Глава двадцать пятая

Пустовойтова он нашел без труда. Оглядел стекольную «муку», свернул с дороги в густой кедрач и увидел… Увидел и вздрогнул, как если бы получил неожиданный тычок в спину… Тело шофера висело на старом мшистом кедре, едва не касаясь ногами земли.

Снова, как тогда на повороте, в присутствии Кречетова, Пироговым овладела страшная усталость. Отметив, что немедленная помощь уже не нужна, он отвернулся, колени сами по себе обмякли, и он присел на поваленный пустотелый ствол мертвого дерева, лежащего неподалеку.

Где ж и когда согрешил ты жестоко, Пирогов, если жизнь подбрасывает тебе испытания будто в отместку?

Темная туча легла на вершину перевала шапкой, медленно сползала вниз по склону, и в движении ее было что-то сродни дурному знамению. Ударцев… Якитов… Пустовойтов… Не много ли для начала?

Профессиональным умом Пирогов донимал, что торопится хоронить шофера. Личность повешенного еще предстояло установить, предъявив родным и знакомым. Но интуиция твердила, что это простая формальность, что в петле именно Пустовойтов. Но как он попал в нее?

Справившись с первым чувством, Корней Павлович поднялся с лесины, осторожно приблизился к старому ветвистому кедру с веревкой. На Пустовойтове была короткая суконная тужурка, старые бумажные брюки, с пятнами… Пятнами масла чуть выше колена и в самом низу… Солдатские ботинки. Все это соответствовало описанию, полученному Полиной из горотдела. На голове, насунутая на лоб, тряпичная шапка-ушанка. Она едва держалась на месте, и Пирогову вдруг показалось, что надета она потом. Небрежно. С издевкой или отвращением приляпана, как дурацкий колпак. Само по себе это ничего не доказывало. Шапка могла сползти во время конвульсии или быть сдвинута веревкой. Но подробность эта была любопытной и стоила того, чтоб не пропустить се. Хотя бы потому, что у безвольно вытянутых ног не оказалось ни чурки, ни полена, ни палки, с которой самоубийца мог бы надеть петлю. Следовательно, он должен был проделать это сидя на дереве, а потом броситься вниз. И вот тут-то шапка едва ли удержалась бы на голове.

Ладно, частность есть частность. А вообще-то резонно ли было шагать двадцать километров от сгоревшей машины, нести веревку и забраться именно здесь на кедр? Что за прихоть? В характеристиках администрации и профкома сказано, что Пустовойтов был выдержан, хладнокровен. Откуда ж такая эксцентричность в последнем поступке?

А может, это и не Пустовойтов вовсе?

Может, Якитов, «страсть гордый какой», извелся совестью и наложил на себя руки? Или кто-то еще случайный, но такой же, загнавший себя в угол, запутавшийся, преступивший закон? Но… Но масленые пятна на брюках.

Почва под Элек-Еланью была кочковатая, как на болоте. Между кочками лежала коричневая супесь. Сами же кочки представляли собой высокие — в колено — упругие травянистые султаны. Шутники уверяли, что если город — сердце области, то Элек-Елань — мочевой пузырь. И верно, не было того дня, чтоб близкий Кургайский перевал не зацепил дождевую тучу и не пролил ее к подножию и на округу. Тот же перевал, протянувшийся с запада на восток, стеной принимал на себя северные ветры, и с южной стороны, сильно увлажненной; был своеобразный климат, как в унавоженном парнике.

Оставив Пустовойтова, Корней Павлович принялся искать следы на земле. Они были нечеткие. Но их оказалось много, так много, что они слились в сплошное месиво, будто здесь останавливался на привал взвод солдат. Некоторые кочки были просто проутюжены, густые султаны втоптаны в супесь, расхристаны, как полова. Если здесь и правда побывала ватага, количеством со взвод, то, конечно ж, не для отдыха; земля и сейчас хранит жар недавних страстей.

Отыскав сносно сохранившийся след, Пирогов развернул складной плотничий метр, наложил сверху. Ого! Тридцать… Тридцать с небольшим сантиметров! Какому размеру соответствует такая длина? Сев на кочку, он промерил свой сорок второй и убедился, что не дорос почти на дюйм. Тогда он приблизился к Пустовойтову, не без робости приложил линейку к подошве ботинка. Запомнил длину и ширину поперек носка и каблука.

Что-то сухо щелкнуло над головой, эхо аукнуло в тишине, и Пирогов замер, вдруг представив, как под шофером обламывается сук, и тот всем своим обмякшим, оплывшим телом падает сверху ему, Корнею, на плечи, обхватывает руками…

Ну, знаете! Его даже испарина прошибла.

Он отошел от кедра. Черт с ними, с ботинками. Никуда они и завтра не денутся. Достав из сумки лист бумага, он набросал план местности: дорогу, стекольную «муку» на ней, стрелкой обозначил свой путь в кедрач, — сорок шагов — тщательно нарисовал кудряшку, нанизал ее на палочку, получилось условное обозначение дерева. С восточной стороны кедра, помусолив карандаш, поставил жирную точку — тело. Крапочками указал множество следов. Потом он срисовал четкий след. Поставил размеры. Подумал, что неплохо бы слепок сделать.

Он посмотрел на вершину перевала. Туча сильно приблизилась. Несколько косых серых столбов тянулись от склона вверх. Там шел дождь. И, кажется, очень сильный.

Что ж, подумал Корней Павлович, через час здесь не останется следов вообще… И на дороге не останется… Кто-то хорошо все продумал… Знает место отлично…

Размышляя так, он вернулся на тракт, остановился над осколками стекла, «мукой», глянул вправо-влево, попытался представить, что и как здесь происходило: машина медленно сползала под гору. Впереди виднелся крутой поворот. Вон он!.. За годы работы изучил Сергей Никанорович этот отрезок дороги как свои пять пальцев. И лучше еще. Потому не рискнул прибавить скорости и проскочить мимо. Потому притормозил или остановился совсем, что либо не ожидал подлости, либо, чувствуя недоброе, полагался еще на счастливый случай. Иначе бросил бы машину прямо в Урсул — один конец…

Если Пустовойтов знал трудный спуск, то знал его еще кто-то. Факт! Как и вообще Элек-Елань, этот кедрач. Кто же это? Может, тоже шофер? Тот самый, который увел машину до сво-ротка на Сарапки… Таким образом, получается, не просто шофер, а один из тех, кто работал на тракте до войны.

Вспомнилось не ко времени, как холостой-неженатый бегал он, Пирогов, обедать в чайную на базарной площади, и всегда там было тесно от проезжих шоферов. Одетые добротно в кожаные куртки, в кожаные шлемы, с кожаными перчатками — крагами за ремнем, они шумно захватывали столики, шумно заказывали щи, мясо, сметану, блины или оладьи, дурашливо чокались стаканами с компотом. Это были хорошие шоферы, смелые люди, ибо горный тракт других не принимал… В июне, на пятый день войны, все они ушли на фронт со своими машинами.

Все ли?

Но ведь может быть и не шофер. Сто лет ходили трактом купеческие возчики. И сейчас еще сохранилась копоть в придорожных пещерах, долыса вытоптанные площадки — места стоянок и летних ночевок. Больше месяца длился путь в один конец. За такое время каждый спуск, каждый поворот, каждая выбоина впечатаются в память, как «отче наш»…

Так кто, шофер или возчик? Судя по следам вокруг кедра, там побывало… Сколько? Трос? Четверо?

А машину остановили здесь.

Пирогов оглянулся на тучу. Показалось, что услышал, как шуршит, надвигаясь, дождь.

Что ж известно нам? В кузове не оказалось банок, бидонов. Не сняли ли их где-то здесь? Скажем, вон за тем поворотом. Как шофера. И потому на месте пожара бесполезно искать следы многих людей и подводы. Да, потому их и нет у машины! Надо осмотреть дорогу за поворотом. И немного дальше.

Но тогда зачем, для чего гнать полупустую машину далеко, чтоб облить бензином и запалить? Полупустую и на открытом месте. Может, хотели дальше увести? В горы? Так она не пройдет по тропам. Или просто отвели от места выгрузки? Логично. Тогда надо искать это место здесь.

Черт! А если они вообразили сжечь ее на мосту через Челкан? Ведь подумал он, Пирогов, в последней поездке: «Хорошо хоть сюда машина не дошла». А если бы дошла? Что ж это получается? Совсем плохо получается. Страшно. Как с покровским памятником. И тогда хуже…

Пирогов неторопливо двинулся под уклон, вглядываясь в обочины.

Интересно, умел водить машину Якитов? По документам, он работал в ДЭУ разнорабочим. Но дорожный участок обслуживали грузовики. Мог Якитов выучиться водить машину, не состоя в должности шофера? Мог! Чего там мудреного. Многие так и начинали. С любопытства. С коротких подъездов.

Пожалуй, это будет слишком просто. Хотя… Рабочий-дорожник. Он-то знает здесь каждый поворот, каждый спуск. Даже если и не умеет водить машину… Якитов не пришел домой. Но ему нужно есть. Нужно иметь запас на зиму. Неприступность гор придает дерзость. Считается, раз горы, то — шито-крыто, ноги собьешь, а концов не найдешь. Ваську Князя вон сколько ловили, а он как в воду канул.

И все-таки знает Якитов машину? Где и как проверить? У кого навести справки?

Буран нетерпеливо пританцовывал сзади, дергал повод, звал домой.

Неужели он не увидит сегодня того, что ищет? Опять возвращаться ни с чем? А завтра будет поздно. Сегодня или бог знает когда теперь… Туча бежит следом. Уже ощущается близкая влага.

Прости, Сергей Никанорович. Чтоб подобрать тебя, мне нужны свидетели, судмедэксперт. Ничего не может изменить для тебя эта ночь. А у нас обязательно будут потери, если упустим время.

Мысли его, как рыбьи мальки. То набрасываются стаей и тогда кажется, что каждая клеточка мозга живет, работает самостоятельно, то, будто кем-то вспугнутые, разбегаются тысячами точек-тире, и тогда делается пусто в голове и робко на сердце. Точно это он виноват в случившемся.

А кто же, если не он? Кто отвечает за порядок и покой в районе? Разве виноват шофер Пустовойтов, что у него, Пирогова, девичник, а не отдел, на местах милиционеров числятся амазонки, как называет их Брюсов. Он, Пустовойтов, нужное дело делал. И неплохо! За двоих, за троих ушедших на войну лямку тянул… Так что…

Он глазам своим не сразу поверил, когда увидел вдоль дороги взбитый длинным гребнем песок. Не поверил в удачу.

Так, так, так! Еще на границе их учили читать следы. Потом в школе командиров. Спустя год — на месячных курсах при управлении НКВД. Дактилоскопия — десять часов, экспертиза следов ног человека, следов транспорта — по десять часов, судебная баллистика — десять часов, экспертиза документов — десять часов…

Так что там было про транспорт? Трассологию им читал полный бритоголовый майор. Он приходил в класс с клетчатым клеенчатым портфельчиком, выкладывал из него «Практическое руководство к расследованию преступлений» Якимова, «Руководство по осмотру места преступления» Комаринца и Шевченко. Множество разноцветных закладок выглядывало над обрезом книг. «Товарищи, — говорил майор протяжным голосом. — Вчера мы закончили идентификацию следов конного транспорта. Прежде чем приступить к новому материалу, повторим основные признаки… — Он опирался руками о крышку стола, склонял низко голову над раскрытой книгой, читал: — Длина передней и задней оси, диаметры передних и задних колес при одном и том же типе шин; дефекты колес и шин, дающие одинаковые опечатки на одних и тех же местах…» Он был честный, этот майор, искренне хотел чему-то научить, но он сам знал очень мало. Из вводных лекций по криминалистике слушатели, а их набралось почти пятьдесят человек в основном молодых, малоопытных инспекторов, усвоили нерадостную истину: десятый год в ученых кругах идет дискуссия — самостоятельная ли это наука, криминалистика, или прикладная, и вообще наука ли это или «уголовная техника», как именовалась она до тридцатых годов и настойчиво именуется до сих пор в статьях язвительных оппонентов. А коль не определено главное, — наука или нет — то очень медленно, медленней, чем хотелось бы практикам на местах, развивалась ее база…

Где-то ты сейчас, майор? Повторил бы еще разок. Что это за след? Машина или телега оставила его? Гребень возник по внешней стороне колеса. А второго, внутреннего, — нет… Что это значит?.. Это значит, что на лекциях надо не дремать… Погоди, так ведь это гребень… между колес. Задних колее… Машина? Ну да, машина!

Спокойно, не гони вороных. След машины ты разглядел. Но что он значит? Машина прошла здесь, факт. Она вкатилась одной стороной на обочину. Но это может быть потому, что шофер оказался не очень опытный. А если он разминулся с кем?.. Не исключено. Могла ведь оказаться встречная телега. Две, три телеги. Встречных. Или та, на которую переложили часть груза.

Холодная капля обожгла разгоряченную щеку Пирогова. Началось! А он не успел… Не успел, хоть криком кричи. Однако что значит вон тот выворот на склоне насыпи?.. Будто кто пропахал борозду, потревожил гравий, взметнул на поверхность с небольшой глубины. Будто кто-то тяжелый съехал юзом с насыпи… А ведь так и есть! Съехал! Сполз! На четырех ногах… Лошадь!..

Вернемся чуть выше. И еще разок оглядимся… Вот где машина вильнула к кромке дороги. Здесь она остановилась. А на насыпи ее дожидалась лошадь. И не одна, потому что чуть ниже виднеются еще следы. Мудрецы! Они не позволили лошадям подняться на дорогу, понимая, что они оставят следы. Кони стояли внизу. Груз прямо из кузова был перегружен на спины лошадям… Что ж, со знанием дела работали. Только почему так неграмотно с машиной обошлись? Не сведешь концы с концами… Но тайник, кладовую надо искать здесь. А не тайник, так перевалку. Скорее всего перевалку.

По дороге застучали крупные капли.

Глава двадцать шестая

Он вернулся в отдел около полуночи, усталый, голодный, промокший до нитки. Неопределенное, сложное чувство владело им. Чувство, похожее на удовлетворение, на облегчение и вместе с тем… Пустовойтов оставался у Элек-Елани, был мертв, и никакие торжества справедливости не воскресят его теперь.

Дверь в отдел оказалась запертой. С того дня, как поселился в «келье» Брюсов, дежурные не сидели под замком, наверное, опасались бабьих толков. «Эго еще что за новость? — подумал Ппрогов. — Жилец ушел?.. Или… Черт подери…» Он постучал громко, требовательно, и сразу услышал, как клацнули внутри засовы, дверь распахнулась и пропустила его.

При неярком свете он увидел дежурную, а в дальнем конце комнаты — Брюсова. Вид у того был решительный. Брюсов шумно дышал, присвистывая легкими. Левой рукой он сжимал рукоять пожарного топора.

Пирогов стремительно шагнул ему навстречу, но Брюсов не предпринял попытки уклониться, воинственно глядел мимо него.

— Зачем у вас топор? — резко спросил Пирогов и, не дожидаясь ответа, выдернул его из руки Брюсова.

— Товарищ начальник, — подошла сзади Каулина. — Геннадий Львович охраняет задержанного. — В голосе торжество победительницы.

— Доложите по форме.

Она стала по стойке смирно. Даже немного напряженней, чем следовало, но такая независимая натура была у нее: хоть немного, но по-своему.

— Товарищ начальник, во время моего дежурства в отдел явился… Якитов.

— Кто-о?

— Якитов, товарищ лейтенант, — подтвердил Брюсов. — Пришел и разлегся на моей постели.

Ошарашенный Пирогов не верил ушам своим. Возможно ли? Чтобы в один день столько…

— Полюбуйтесь на красавца, — жаловался Брюсов. — Три лежанки в комнатке, так он выбрал мою.

Корней Павлович осторожно, готовый сразу захлопнуть се, открыл дверь. Каулина поднесла лампу. В темноте «кельи» мелькнули, засветились и погасли широко распахнутые глаза. Дежурная ойкнула, попятилась. Пирогову тоже стало немного не по себе. Страшное это видение — сверкающие в темноте глаза одичавшего, загнанного человека. От блеска их и темнота не просто темнота, а целый другой мир. Мир, противоположный свету и солнцу.

— Выходите, — скомандовал Пирогов. Темнота зашевелилась, и на пороге камеры появился мужчина лет… Неопределенных лет, грязный, заросший, оборванный. Не человек, а кикимора болотная, смердящая, как нашатырь, хоть нос закладывай.

«Чего он искал, убегая из части? На что надеялся? — подумал Пирогов. — Как видел свое будущее? Ведь не таким, наверное… Или бежал не отдавая отчета, как головой в омут, а там будь, что будет?..»

— Я сам… — бормотал Якитов или тот, кто назвался его именем. — Я сам… Добровольно… Сам и добровольно… Ты скажи. Скажи, будь человеком… Ты скажи, что я сам. — Он обращался то к Брюсову, то к Каулиной. — Я сам пришел сказать… На Элек-Елани человек… мертвый. Висит… Мертвый… Я не виноват. Я увидел сегодня и решил, надо сказать в милиции… Вы думаете — я? Нет! Я не трогал… Я сам пришел сказать…

Глава двадцать седьмая

Прежде чем отпереть кабинет, Пирогов спросил, не было ли каких известий от Ткачук.

— Нет, товарищ начальник. Да и откуда? Там же лес, горы.

— А дождь прямо как из ведра.

Уединившись, он снял и развесил гимнастерку, стащил сапоги, повесил их голенищами вниз, зажав по одному между стульями. Мокрые портянки оставили на полу водяные следы. Он сбросил и их, отжал у печки, развесил по спинкам стульев, остался босиком. И вдруг почувствовал себя беззащитным, маленьким…

На гвозде между шкафом и сейфом висела его шинель. Он накинул ее на плечи, свел на груди полы и, держа их изнутри пальцами, выглянул в дежурку.

— Давайте его сюда.

Якитов вошел недоверчиво, точно сомневаясь, кого имел в виду начальник, приглашая к себе. Следом за ним протиснулся Брюсов.

Пирогов указал Якитову на стул. Брюсова попросил вернуться в дежурку и составить подробный рапорт, как, в какие часы появился в отделе человек, назвавшийся Якитовым.

— И Каулина пусть сделает то же самое.

Геннадий Львович пожал плечами: пожалуйста, если это надо. Немного обиделся, что Пирогов не позволил присутствовать при допросе. Вышел неторопливо.

— Итак, вы — Якитов?

— Якитов.

— Федор…

— Федор Григорьевич… Одна тысяча девятьсот семнадцатого года. Местный… Да вы ж знаете! Женат. Двое детей… Только жена и пацаны ни при чем. Я сам…

В конце голос его задребезжал с вызовом. Он боялся за своих детей. И защищал их.

— Как оказались на Элек-Елани?

Якитов опустил голову.

— Долго рассказывать… Там же кедрач. Орех. Пучка… Жрать-то надо… А вчера наткнулся на этого… На мертвого… Сегодня вижу, вы поехали туда, я и понял — на меня все шишки сгрузите.

— Почему вы решили, что ехал туда? — искренне заинтересовался Корней Павлович.

— Я видел вас раньше… Вы всегда… Искали… Оглядывались… А тут проскакали прямиком. Не в город же на лошадке.

Ловко! Кикимора кикиморой, а ума не потерял.

— Значит, Якитов, если бы вы сегодня не встретили меня и не догадались, куда я направляюсь, вы не пришли бы с заявлением? И с повинной?

— Куда бы я делся?.. Пришел бы… Если бы не решился, как тот.

Допрос продолжался до рассвета. Якитов, немного освоившись, выложил, что знал и что интересовало Пирогова. Говорил он неторопливо, но с жестокостью чеканя слова, не дожидаясь дополнительных вопросов. Пирогову его признания мало что прояснили. Впрочем, как знать.

Три месяца назад призвали Якитова в армию. Уходя, наказал он жене Василисе сохранить детей, его, Федорову, фамилию, если вдруг достанет его германская пуля. Война представлялась ему трудным, рискованным занятием, но он не испытывал большого страха перед ней, понимая, что призыв еще не удел и кто знает, как обернется дело там, на передовой.

С группой мобилизованных привезли его в город, поселили в казарме за высоким забором. От посторонних глаз. Начались занятия: бегом, кругом, ложись, коли… На рассвете выходили на загородный полигон, рыли землю, бегали в атаки и просто строем, как бы на марше, сцеплялись в рукопашных схватках, ползали по-пластунски, маскировались на местности… Тысячи дел у бойца. И все надо уметь исполнять быстро, точно. Нужно уметь воевать.

Раз в неделю их водили в городскую баню. В положенный по графику день и час — р-рот-та, становись! И — ать-два. Купаться. Смывать пот и пыль. Бельишко на горячих решетках жарить.

Тут-то и попутал грех Якитова. Возле бани встретил его дальний родственник по Василисе. Не то брат троюродный, не то дядя по матери. Не вникал в то Федор, а теперь гадай.

Сурового вида капитан оказался добряком, разрешил отлучку на три часа. То ли брат, то ли сват — ерш ему в селезенку — достал из подполья водку. Под нежирную закуску повело голову кругом, стало клонить ко сну. А тут еще кто-то веселый подвернулся. Федор не видел его никогда…

Только на другой день опомнился Якитов, ужас перехватил разум и волю. «Эх, упился бедами, опохмелился слезами!»

Первой его мыслью было — пойти в комендатуру и отдать себя в руки правосудия. Будь что будет, что заслужил. Этой мысли хватило до вечера. А ночью ему казалось разумным проникнуть тихонько в казарму, притвориться, будто ничего такого не было. Весь следующий день он убеждал себя, что обдумывает этот план, и когда начало казаться, что он учел все случайности и мелочи, вдруг откуда-то наваливались сомнения — возможно ли это вообще.

Затравленным волком Якитов метался от флажка к флажку, то оживляясь новым фантастическим планом, то впадая в отчаяние. Календарь испещрялся крестиками, день за днем перелистывались, как страницы тяжелой книги, и он понял, что чем дальше заходит в своем падении, тем короче и зыбче становится надежда на снисхождение. Горький удел вставал перед ним со всей неотвратимой обязательностью, и он отдался во власть случая. Больше недели он мыкался у родственников, пока не услышал до свету раздраженный женский шепот: сколь еще кормить дармоеда? То ли брат, то ли сват громко вздыхал в ответ и в каждом его вздохе угадывалось полное согласие с женой.

Якитов сделал вид, что ничего не слышал. Чем больше запутывался он, тем жестче и беспощадней становился страх, перехлестнувший и волю, и разум.

Однажды вечером в дом постучали. Якитов нырнул за печь, заслонился шубой. Вошли двое. Судя по тяжелым шагам — в сапогах, спросили, нет ли в доме посторонних. Женщина молчала секунду. Но Федору показалось, что она молчала вечность. Он даже представил ее острое книзу лицо со вскинутым подбородком, повернутое в его сторону, и выразительный взгляд, который точнее слов поясняет, где и кого надо искать.

Ночью он ушел из города. Взял на берегу чужую лодку, перемахнул через реку. Идти по мосту не решился. Платный понтонный мост охранялся круглосуточно…

— Сколько вас таких в горах? — спросил Пирогов, чиркая сухим пером по крышке стола.

— Это кого же?

— Неясно говорю? Сколько вас, дезертиров, трусов, прячется там, где были вы?

— Один я.

— Oii ли?

— Честное слово.

— Ваше слово немного стоит.

— Один я был, — с мрачной решимостью повторил Якитов, поднял на Пирогова глаза.

— Значит, вы один увели корову?

— Какую еще корову?

— Вашу собственную.

Якитов наморщил лоб, не совсем понимая, о чем говорит этот человек, закутанный в шинель по самые уши.

«Лукавит? Притворяется? Ваньку валяет? — подумал Корней Павлович. — Но уж больно хорошо выходит это у него. Будто не первый раз… А между тем — первый. Раньше не привлекался…»

Порылся в столе, не нашел, что искал, позвал дежурную.

— Заявление о хищении коровы мне.

Она принесла согнутый пополам лист. Пирогов расправил его, положит на стол перед Якитовым.

— Почерк знаете такой?

Лист качнулся на сгибе, как весы, наконец улегся, вскинул вверх легкую половинку. Якитов вытянул шею. Задранная середка загораживала текст.

— Возьмите в руки, читайте.

Он никогда не видел почерк жены. До замужества она три года ходила в школу, он знал об этом по ее проказливым рассказам, к писанине не тянулась, и если случалось посылать открытки родным, просила писать его, а сама садилась рядом или напротив, подпирала кулаком щеку и старательно следила, как он выводит буквы. Чаше она вспоминалась ему в последнее время именно такой. Сидящей напротив — щеку на ладонь, отдыхающая, здоровая, красивая и нежная.

Он знал каждую ее привычку, с закрытыми глазами мог обрисовать позу, когда сидит она напротив или, орудуя у плиты, замирает, чтобы, не разгибая спины, повернуться к нему вполоборота, выслушать, ответить.

Он знал каждую ее родинку, мелкую, как весенняя паутинка, морщинку у глаз, даже жесткий волосок, что упрямо вырастал у нее на плече, хотя она старательно и украдкой состригала его.

Но он не знал ее почерка. Он не получал от нее ни одного письма, ибо за пять лет не разлучался с нею больше чем на неделю. А письма, которые она должна была написать ему в армию и которые написала, наверное, он не успел получить.

Ему пришлось прочесть заявление, прежде чем взгляд его уперся в подпись. Он вспомнил, как учил Василису расписываться его фамилией: целый клубок спиралей на подставной ножке «Я»…

— Разобрались?

Якитов положил заявление. Опустил голову. Бледность растекалась от висков по щекам, на шею. Это было видно сквозь густую щетину и грязь.

— Итак, уточним, брали вы со своего двора корову?

— На меня что угодно грузить… безответно. Я виноват перед вами… Перед народом стыда не оберусь… Но я не был гадом… Гадом перед своими детьми.

— Зачем так сильно. Да или нет?

— Товарищ командир…

— Ваш командир на фронте воюет. А вы на Элек-Елани.

— Я же сказал вам… Не трогал я… Не трогал.

— Допустим, — Пирогов продолжал чиркать пером по столу. — В Сарапке давно были?

Якитов подумал. Повел плечами.

— В начале войны. А так пути не было.

— А нынче? В июле?

— Я ж говорю, в начале войны.

— А в Муртайке?

— Мне туда нельзя. Отец там.

— Что у вас с ним произошло?

— Вам-то зачем знать? Это к делу не относится.

— Хорошо. А в Покровке, в Коченеве давно были?

— Не заходил я ни в одну деревню. Меня ж тут всякая собака знает.

— Однако вы не побежали куда-то. Поближе к дому прижались. Видимо, рассчитывали на встречи со знакомыми, родней.

— Куда ж мне бежать было? Здесь я знаю каждую дырку в ограде. Где пучка, где орех растет, где козел ходит… Здесь не так одиноко… Вы никогда не попадали так…

— И надеюсь в дальнейшем.

— В народе говорят: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся». Я тоже считал, слава богу… Да черт не спит.

— Вы действительно знаете здесь каждую дырку в ограде?

— Я ж здесь родился и вырос.

Помолчали. Якитов — глядя в пол перед собой, Пирогов — будто изучая его. «Тяжелое это состояние — понимать свое падение, понимать, что нет тебе оправдания».

Пирогов не испытывал облегчения от того, что одно из дел, накопившихся у него, можно считать законченным. Он даже поймал себя на мысли, что сочувствует немного Якитову, думая, что для полной справедливости неплохо посадить бы на скамью подсудимых и того брата или свата.

— Ладно. — Корней Павлович плотнее запахнул шинель. Его немного знобило. — Подведем итоги на сегодня. Следите за моими словами, и если я что-то не так скажу, поправьте. Тут же поправьте. — Обмакнул ручку в чернила, набросал на листе первый вопрос, протяжно произнося его при этом. — К преступлению на Элек-Елани вы не имеете отношения? (Пауза.) Корову у Якитовой вы не брали? (Пауза.) В деревни не заходили? (Пауза.) Скрывались совсем один? (Пауза.) Я ничего не перепутал?

Якитов молчал, глядя вниз.

— Я спрашиваю, ничего не перепутано в моих словах? Все, как вы говорили?

— Да.

Пирогов удовлетворенно кивнул, снова обмакнул перо.

— И ни с кем не встречались? Ни разу? Отвечайте.

— Нет.

— Подумайте.

Якитов помедлил. Ответил, не поднимая глаз.

— Я знаю, что говорю.

Корней Павлович отбросил в сердцах ручку.

— Откуда у вас свежий табак? — Вынул кисет, отобранный еще Брюсовым. — Табак-то недавно нарублен. Недавно засыпан в кисет… Будете уверять, что под кедром нашли? Или у того, с Элек-Елани, позаимствовали?

Ниточка эта, с кисетом, была тоньше человеческого волоса. Скажи Якитов, что нашел, под тем самым кедром нашел, и не докажешь, что это не так. Ведь на горе близ Элек-Елани побывали те, которые машину остановили. Мог же преступник в сутолоке обронить курево.

— Я жду ясного ответа, Якитов.

— Дайте попить.

Корней Павлович неторопливо снял гранатообразную стеклянную пробку с горлышка графина, не выпуская ее из ладони, налил стакан воды, подвинул его Якитову.

— Значит, встречались, — сказал негромко, уверенно. — С кем?

Якитов, не глотая, вылил воду в рот.

— Не знаю, — ответил.

— Вот как? То вас все районные собаки знают…

Якитов снова скосился на графин. Пирогов налил еще половину стакана, придержал в руке.

— Так я очень надеюсь на вас, Федор Григорьевич.

Он ожидал истерики или что-то вроде: а-а, забодай тебя комар! И рубаху на груди — в клочья. Но лицо Якитова оставалось таким же бесстрастным, как и на протяжении всего допроса. Лишь в самом начале, оговаривая невиновность жены и детей, он чуть-чуть зажегся было, но с той минуты одеревенел, не проявлял даже тревоги за свою судьбу.

«Гордый страсть какой, — вспомнил Пирогов. — Пожалуй, что-то есть… Не юлит, не выкручивается… Сам себя, похоже, казнит.»

— Я жду, — напомнил Пирогов.

— Под Сыпучим Елбаном. — Не сказал, а выдавил из себя Якитов, потянулся за стаканом. Корней Павлович долил его до краев. Но Федор не стал пить много, только коснулся губами воды, поставил на место. — Я спал. Он подошел… Стыдил… Пугал… Потом хлеба дал. Картошки… Табак оставил. И ушел.

— Так и ушел? Все оставил и ушел? И не обещал еще встретиться? И не спросил, как звать? Или спросил?

— Нет.

— Что ж ему спрашивать. Вы и так давно знакомы.

Якитов не отрицал, но и не соглашался. Сидел недвижно, уставясь в пол.

— Начав, говорите до конца.

— Пуганая ворона куста боится.

— Но вы не испугались явиться сюда. А это не сулит вам полной безопасности. Трибунал суров.

Якитов молчал, не мигая глядя в одну точку. Пирогов поднялся, кутаясь в шинель, прошелся босиком вдоль стола, снова сел. Сказал, не скрывая своего сожаления:

— Не понимаю людей, которые, теряя голову, плачут по волосам.

— У меня двое маленьких.

— Вот даже как! — построжел Корней Павлович и решил тут же, что для первого раза хватит.

За окном серым пятном проступало раннее утро. Пирогов выглянул в приемную. За барьером поднялась Каулина, вопросительно уставилась навстречу. С внешней стороны барьера, как сторожевой пес, сидя чутко дремал Брюсов.

— Геннадий Львович! Геннадий Львович, соберите свои вещи. Придется вам ко мне сегодня перебраться.

Хроника 1942 года

Один против тридцати девяти

Летчик-истребитель ст. лейтенант Белон возвращался на своем «яке» после патрулирования вдоль линии фронта и внезапно увидел над горизонтом армаду вражеских бомбардировщиков. По уточненным данным наземных постов наблюдения, их было тридцать девять. По Белову не оставалось времени на подсчеты. Враг направлялся в сторону Ленинграда, его надо было остановить. Стремительно набран высоту, отважный сокол сверху врезался в строй фашистских стервятников, открыл огонь по головной командирской машине. Атака была так неожиданна, что немцы растерялись. Ведущий, уклоняясь от пулеметной очереди, стал уходить в сторону. Во избежании столкновения часть самолетов тоже отвернула. Армада нарушила строй, рассыпалась. Некоторые фашисты стали сбрасывать бомбы на голос ноле. Тем временем подоспели, поднятые по тревоге, наши «ястребки». Шесть самолетов не досчиталась в тот день гитлеровская армада. Одного сбил ст. лейтенант Белов.

Из письма старшего лейтенанта Вахтанга Ботокадзе любимой девушке

«…ее увезли из родного села и продали в Германии как товар. Она рассказывает дальше, что работает у немецкого хозяина or зари до зари и что смерть лучше такой жизни. Наконец она прощается со своими родными, пишет, что никогда их не увидит, просит, чтобы про нее не забывали. Когда читаешь эти ошеломляющие строки, сердце обливается кропыо. Я прочитал заметку вслух в своей роте. И бойцы в один голос заявили:

— Пусть, товарищ старший лейтенант, она не прощается с родными навек. Мы освободим пашу землю от гитлеровцев и разыщем всех, кого насильно угнали в неметчину.

Мои бойцы правы…»

Бой у горы Машук

На высокой отвесной скале горы Машук с середины двадцатых годов на виду у всего Пятигорска возвышается большой портрет В. И. Ленина.

В августе к подножию Машука прорвались фашистские танки. Но им преградили путь пятнадцать бойцов лейтенанта Дубовика. Связками гранат, бутылками с горючей смесью они жгли броню врага, нанося ему невосполнимый урон. В редкой цепи мужественных защитников стоял Ленин. Он вдохновлял воинов на подвиги, был первым свидетелем их бессмертия…

Частушки

Взяли, взяли дорогого

В бронетанковую часть.

Не отстану от милого,

Буду трактор изучать.

Наши тракторы, как танки,

А девчата, как бойцы:

Распахали все полянки,

Все засеяли концы…

Ценное приспособление

Всем известно, потерянный колос можно подобрать. Но зерно, упавшее с платформы жатки, уже не подберешь. Другое дело, когда жатка имеет зерноуловитель. Простое приспособление к платформе жатки или лобогрейки — ящик. Зерноуловитель за день собирает от 10 и больше килограммов зерна…

Забота о детях

В Зональном районе организованы семь стационарных детских яслей. Всего за нынешний год в колхозах и совхозах открыто детских яслей свыше шестидесяти.

Кино

«Боевой киносборник № 11». Конферанс ведет бравый солдат Швейк.

Глава двадцать восьмая

Пирогову не спалось. И легкость, и радость волновали сердце, и тревога сжимала его, напускала холоду. Разберись, чего больше.

«Если Якитов не замешан в разбое и воровстве, что очень может быть, то кто тогда? Кто?»

В последнее время он не сомневался, что в районе действует воровская шайка. Но он связывал ее с именем Якитова и двумя-тремя такими же подонками, промышляющими лиходейством жратву. Еще вчера на Элек-Елани, размышляя о степени причиненного зла, квалифицируя действия преступников как опасно враждебные, он и так и сяк склонял Якитова: умеет ли он водить машину, могли самостоятельно выучиться на шофера?

В глубине души Пирогов понимал, что это не дело, не метод — вешать собак на человека, которого в глаза-то не видел, судьба которого не выяснена до конца. Но так ему было легче думать, рассуждать. Легче от того, что Якитов конкретно известен, его лишь следует разыскать, а остальное потянется за ним, как хвост.

Но ночью, слушая Якитова, следя за его состоянием, Корней Павлович вдруг поверил ему. Поверил, что не виновен тот в районных несчастьях.

Кто же тогда? Кто?

Раскидавшись на тонком казенном матрасе, брошенном на пол, беспокойно, внезапно всхрапывая и протяжно постанывая во сне, спал Брюсов. В груди его булькало, будто там прокатывались дальние громы.

«Музычка понадежней любой справки, — подумал Пирогов прислушиваясь. — Днем в людском гаме не очень слышно, а ночью… Тяжело, должно быть, всю жизнь так-то. Потому и бобылем скитается. Не хочет, чтоб знали о нем таком, чтоб жалели, сочувствовали… Или насмешничали… Разные люди есть. Умные и глупые… И застенчивые. И гордые… Страсть гордые какие… Надо пристроить его на работу. Пока ходит запрос… Где-то возле себя пристроить…»

Усталость убаюкала его, когда утро стало наполнять дом голубым светом.

В шесть заговорило радио. Пирогов проснулся, лежа прослушал последние известия. Они немного прибавляли к тому, что было вчера: упорные бои, атаки, контратаки, потери, сбитые самолеты… Пора вставать.

Одежда еще не просохла. Корней Павлович достал запасную, поношенную, легко проскочил в галифе и удивился тому несказанно. Его ли? Лишь начав застегивать пояс, пригляделся, понял, что его, что в прошлом году он был полнее, шире: брюки эти, сшитые по точным меркам, делали его подтянутым, бравым. Теперь они свисали, как пустой мешок. Гимнастерка тоже оказалась великовата, но выбирать было не из чего. Намотав запасные сухие портянки, он обулся в непросохшие сапоги. Хромовые, выходные, не хотелось портить в дождь и грязь.

Он вышел на крыльцо, осторожно прикрыл дверь, стараясь не разбудить Брюсова. Мимо двора шли, торопились на работу женщины. Они лавировали между лужами, аккуратно ступая на густые выпуклые розетки подорожника и спорыша.

«Не для Ржанца туфельки», — отмстил Пирогов, угадав на многих ленинградские «лодочки».

— Товарищ лейтенант…

Против калитки остановилась мать потерявшейся малявки. Красные наплаканные глаза глядели на Корнея как на чудотворную икону. Ему захотелось убежать домой, спрятаться от этих глаз.

— Товарищ лейтенант…

Она не находила других слов и ждала, ждала с мольбой и надеждой, что он найдет именно те, которые нужны ей.

— Здравствуйте, — сказал он. — Мы приняли меры. Три сильные группы со вчерашнего дня идут по шрам… Подождем результата. Потребуется, организуем четвертую, пятую. — Увидел испуг в ее глазах, поспешно прибавил: — Но, думаю, до этого не дойдет.

Она заплакала беззвучно. Корней Павлович посмотрел на женщин, остановившихся поблизости, призывая их на помощь.

— Боже мой, боже… Я схожу с ума… Товарищ лейтенант…

— Успокойтесь. Ничего страшного. Уверяю вас.

— Ой, да поймите ж вы меня… Поймите… Она могла сто раз умереть там… В Ленинграде… Она уже почти умерла… Если бы не бойцы…

Он понимал, что она готова говорить о своем горе не переставая, но кто-то должен слушать ее. Так ей казалось легче. А Пирогову сделалось невыносимо. Того и жди, выжмет слезу из глаз.

— Еще раз говорю, ищем. Не убивайтесь… Все будет хорошо… Возможно, уже сегодня… А сейчас, виноват, мне надо идти. И вам тоже… Все будет хорошо, и мы с вами еще посмеемся над приключением.

Последнее не столько ей сказал, сколько себе. У самого-то ведь душа не на месте. Второй день Игушева молчит, от поисковиков никаких вестей, ни слова малого.

В отделе было тихо, покойно. Пахло керосиновой лампой. Он отмахнулся от рапорта: сам все видел, все знаю… Прошелся до «кельи», заглянул в глазок двери, ничего не увидел, но всматриваться не стал, вернулся к дежурной.

— Ткачук?..

— Ни слуху, товарищ начальник.

Он вздохнул. Надо ж, как прижало. Впору самому брать ноги в руки и бежать, бежать, бежать… Куда? Ребят искать? Игушеву? Или поисковиков? Или на Элек-Елань?..

Он снова прошел в глубину прихожей комнаты, снова прижался к прямоугольному окошечку.

— Вы живой, Якитов?

— Живо-ой, — доложила из-за спины Каулина. — Кашлял недавно.

Пирогов снял замок с двери.

— Выходите.

Якитов неторопливо показался в дверном проеме, увидел, что Пирогов направляется на крыльцо, как бы и его приглашая.

— Зачем на люди-то? Или мне перед собой позору мало?

Пирогов поразился его щепетильности, но не подал вида.

— Пошли, — сделал нетерпеливый жест, будто смахнул с крыльца кого-то.

Потупясь, вобрав голову в плечи, Якитов шагнул за ним.

— Куда мы идем? — спросил. — Если домой, так я не пойду.

— Вот как? Почему же?

— А это никого не касается.

Он проводил Якитова в глубь двора к дощатому «скворечнику».

— Нуждаетесь?

— Другому некому, что ль? Сам в сортир водишь.

— Вы у нас высокий гость.

— Напоминаю, я сам пришел.

— Потому я и называю вас гостем.

На обратном пути они не перекинулись ни словом. Уже из-за порога брюсовской «кельи» Федор попросил:

— Не надо меня всей деревне показывать. Увезите в область. У вас ведь нет военного трибунала. А вина моя не нуждается в доказательстве.

— Куда вы торопитесь?

— Я же сказал, мне перед собой позору не обраться.

— А может, тайну бородача хотите быльем покрыть?

— Слушай, лейтенант… Я — трус, дезертир. Но… Зачем же ты так… Человек накормил меня. Последнее отдал по душевной простоте своей. А ты предлагаешь выдать его.

— Благородство взыграло. «Последнее отдал». А где он взял ото последнее? Хлеб!.. Не на той ли машине, что стоит у дороги? Не угощал ли он вас мясом вашей собственной коровы?

— Он стар для таких подвигов.

— Однако он доковылял до Элек-Елани. И допустил укрывательство дезертира… Он нагнал на вас страху, а вы говорите — стар.

Повесил замок, проверил, — надежно ли? — пошел составлять рапортичку. Когда без минуты восемь к нему заглянула Ирина Петровна, текст был готов и дожидался ее. Потом Пирогов обошел отдел, заглянул в ленкомнату, толкнулся в запертую дверь угро. Вернулся к дежурной.

— Сколько же штыков у нас осталось?

Перед ним стояла Каулина и пришедшая сменить ее Ветрова. Та самая Ветрова, которая вчера днем выполняла обязанности оперативной дежурной, посыльной, допоздна принимала от руководителей учреждений запертые замки и пломбы, убеждалась в их надежности, исправности. Сегодня ей предстояло сесть за барьер до завтрашнего утра, выполнять десятки маленьких обязательных дел.

«Трудно им», — подумал Пирогов жалостливо. У Ветровой было малокровное утомленное лицо, и вся она была квелая, будто подвяленная. «Еще эти… женские штучки. Хотя бы сами регулировали очередность. Ткачук или Пестова. Лучше Ткачук.»

У входа в сером дождевике и платочке застигнуто переступала с ноги на ногу Астанина. Она появилась после восьми и испуганно ожидала выговора или, как говорила она, нагоняя. Уварова прямиком из дома ушла на пилораму.

Вот и все ударные силы! Все боевые штыки!

— Каулина, как сменитесь, останетесь за старшего. И за среднего и за младшего. В трех лицах, — сказал Пирогов. — Разрешаю отдохнуть в любом кабинете, но требую неотлучно находиться в отделе. Должны наконец подать голос Ткачук и Пестова. Это — раз. И два: ровно в девять разбудите Брюсова и вызовите его сюда. Он у меня дома.

Подумал, не забыл ли чего. Прошелся по комнате. Остановился перед машинкой.

— Одну минуточку, — сказала Ирина Петровна, закладывая под валик очередной лист бумаги и выравнивая верхний срез. — Читайте пока первый экземпляр.

Он пробежал глазами текст. Отмстил складные слова: вор — шофер, малявкой — явкой. Удивился легкости, с какой оказались они в официальной бумаге. Гмыкнул иронично: поэ-зия. Дождался, когда второй лист ляжет перед ним, поставил подпись и там и там.

— Ирина Петровна, — сказал нетвердо. — У вас дома есть картошка?

Она ответила быстро, будто последние дни они часто репетировали эту сцену.

— Есть, товарищ лейтенант.

— Одолжите нам… С Брюсовым… Штук по пять.

Глава двадцать девятая

Непчинов и Паутов начинали рабочий день со встречи. Паутов заходил к Непчинову, ему это было по пути в райисполком, и несколько минут они обменивались информацией, координировали свои планы на день, обговаривали действия. Они умели ладить, честно выходить из нередких затруднений. И при этом личные отношения их не были тесны и, пожалуй, откровенны, о чем можно судить по поведению их окружения, которое открыто тяготело к одной из сторон, не принимая другую. Пирогов старался быть между ними. Собственно, он поставлен был так своим особым положением и строго соблюдал свое место. Но где-то в глубине души он держал, точно наготове, предпочтение Непчинову, более открытому, прямолинейному, хотя и резковатому в суждениях. Паутов отпугивал его ряженьем «под мужика», которое не очень соответствовало положению предрика, хочешь не хочешь, наводило на размышление: каков же ты на самом деле…

Поэтому каждое утро, используя встречу Непчинова и Паутова, заглядывал Корней Павлович в райком, разговаривал и с тем, и с другим, предваряя специальные явки и вызовы в райисполком.

Вручив Непчинову и Паутову рапортички, Пирогов на словах подробней рассказал о событиях минувшего дня.

— Завариваешь ты кашу с этим шофером, — сказал Паутов. — Зачем он тебе нужен? Чтобы испортить статистику мокрым делом?

— Думаю, в действиях преступников как раз и был расчет, что мы затеем препирательство с соседями, вынудим их искать убийцу в своем районе. А они тут окопались. Доказательство до сих пор у своротка на Саранки стоит.

Непчинов был согласен с Пироговым. Интересовал его подробно Якитов.

— Пощады ему ждать не приходится. Осрамился он крепко. Разве что кровью можно смыть позор, — сказал Пирогов. — Но жалость у меня к нему. Оттого, наверное, что понимает он свое падение. Мучится. Не хочет, чтоб жена и дети видели его. Просит отправить скорее.

— Так отправь, — заинтересованно подсказал Непчинов.

— Еще разговор не закончил с ним. А пока у меня просьба. Для снятия Пустовойтова мне нужны три-четыре мужика. И телега большая.

Паутов встрепенулся. Люди, телеги — это прямо его касалось.

— Звони в Шуйский отдел. Раз не хочешь дело им отдать, пусть они тебе помощь окажут. Они ж молиться на тебя должны, простофиля ты, каких свет не встречал. Или — иди, собирайся сам. Я им сейчас шороху наделаю. Они раньше тебя прибудут на место. Скажи точнее, куда.

Когда он вернулся в отдел, там уже сидел Брюсов. Снова принимался дождь, но не лил, а капал редкими каплями, стихат и снова капал.

— От девчат ничего?

— Нет, товарищ лейтенант.

«Вот ведь прихватило. Прямо за яблочко! — подумал он. — Может, прав Паутов. Пусть трупом занимаются шуйцы. А ты беги воинство искать. Как бы худу не быть… Но ведь шуйцы никого не найдут у себя…»

Поманил Брюсова в кабинет.

— Вы мертвецов очень боитесь?

Брюсов растерялся, не понимая, куда клонит этот неуемный, будто двужильный милицейский парень с кубарями в петличках.

— И-извините… Я не совсем представляю…

— Вы мне нужны как свидетель. Как посторонний человек. Наконец как две дополнительные руки.

Кровь отлила от лица Брюсова.

— Когда я выходил из окружения, я видел всякое… Тут, конечно, не Харьков… Но я думаю, и я не тот, что до войны… Надо попробовать.

— Договорились. А теперь пойдемте, нас ждут к завтраку.

Когда они полчаса спустя вернулись, Ветрова доложила, что врач Бобков позвонил недавно, жаловался, что у него маленькая заминка получилась, что он выходит с минуты на минуту, пусть Корней Павлович не беспокоится.

Пирогов потускнел.

На деревянном крыльце бухнули сапоги. Точно кто-то сквозь толстый листвяк провалиться хотел, так околачивал с ног грязь. Это мог быть доктор. А мог и возчик из известкового карьера, приданный увезти тело Пустовойтова до Ржанца. Наконец почему бы не появиться Козазаеву, не сообщить, что они с Пестовой вернулись.

Дверь открылась и на пороге оказался Сахаров. Приглядевшись, он увидел в обшей комнате Пирогова, Брюсова, Ветрову, принял военную стойку, коснулся виска кончиками пальцев, громко гаркнул, будто перед строем.

— Всем — мое почтение. Не помешал?

— Это смотря что привело вас, — отозвался Пирогов.

— Дело у меня. Важнее важного… С глазу бы на глаз. — Показал пальцем на свою грудь и грудь Пирогова.

— Пойдемте. — Корней Павлович направился в кабинет. Старик вошел следом, стащил с головы кожаный картуз, смял его так, что он пузырями вздулся между пальцами. Зыркнул на карту, уставился на Пирогова.

— Заявление у меня для милиции. Для эн-ка-вэ-дэ. Ты уж у нас заступник о двух головах. — Кашлянул, снова покосился на карту, замолчал, не зная, как приступить к главному.

— Что-нибудь про шар вспомнили? — помог Корней Павлович.

— Шар? Эка, парень, старые дрожжи перебираешь. А я-то и думать забыл про них.

— Напрасно, — построжел Пирогов. — Делаю вам официальное напоминание: опишите подробно все, что вам известно — день, час, место, откуда и куда двигался… Кто видел шар еще?

Сахаров шлепнул себя по лбу.

— Не дал бог здоровья, не даст и лекарь. Память у меня, что сито, — дырявая.

«А ведь врешь, — не согласился Пирогов. — Память у него… А при встрече прошлой артачился, память не хулил… Когда ж ты врал, дед? А, главное, зачем? С какой целью?»

— Мы не лекари, — сказал вслух. — Но кое-чему обучены. Сегодня, крайний срок — завтра, жду от вас повторное заявление. Со всеми подробностями. Иначе придется здесь… — Кивнул на дверь, намекая на КПЗ. — Здесь придется писать. И объяснить попутно такой конфуз… Я говорю вам это вполне серьезно.

Сахаров опустил голову, глядел исподлобья. Густые с проседью брови топорщились, как кисточки на ушах рыси. Широкая — огородной лопатой — борода упиралась в грудь, раздваиваясь, как гвоздодер. Казалось, она шуршит и скрипит, будто соломенный сноп на изломе. Ни в лице, ни в позе не было ни малейшей растерянности, а скорее упрямство угадывалось, настойчивость и сила. Та самая сила, которая на твердости духа, как на коне верхом держится.

«Зачем ему байка про шар понадобилась? — опять подумал Пирогов и, подумав так, перестал сомневаться, что воздушный „шпиен“ либо приснился, либо выдуман стариком. Иначе полдеревни видели бы его. Не каждый день летают над Ржанцсм воздушные шары… Да и память по той же причине не заклинило бы вдруг. — Но зачем? Зачем понадобилось ему не в редакцию посылать сочинение свое, а в эн-ка-вз-дэ? Зачем надо было морочить голову Ударцеву? Что это, неудачный повод приблизиться к начрайотдела? Однако это не первая их встреча. Вот именно, не первая. Он же сам говорил: состоял в переписке… Надо…»

— Ладно, оставим шарик до завтра, — сказал Пирогов. — Что у вас сегодня?

— Заявление у меня для милиции… Два дня тому недалеко от Сыпучего Елбана встретил незнакомого. Грязный, ну твой шпиен. Зарос — во!.. Поглядел я на него и думаю с той поры: вроде как знакомая рожа-то. Знакомая…

У Корнея Павловича дыхание перехватило. Два дня тому… Два дня… У Сыпучего Елбана к Якитову подошел неизвестный… Стыдил. Накормил картошкой. Дал хлеба. Оставил махорки…

— Так знакомый или незнакомый?

Сахаров заговорил быстро, путано, плетя спирали, но не приближаясь к существу: вроде как… но бог ему… не сгородить бы напраслину на безвинного, уж больно зарос и черен — чистый лешак, а меж тем что-то есть и такого, что… Пирогов сморщился, как от зубной боли, терпел-терпел, не выдержал:

— Остановитесь. Хотите, я вам подскажу? Вы Якитова вспомнить не можете. Или не хотите. Но тогда я не понимаю, зачем вы пришли. Я ж не тянул вас за язык. Вы сами… И развели болтовню вокруг да около.

Сахаров вдруг шумно развеселился.

— Нет, каков молодец!.. Ай да молодец!.. А я-то, старый пень, слепой… Верно ведь! Якитов и есть! Как сказал, так сразу и пришло на ум — Якитов!.. От едрена вошь!.. Только откель он, если его в мае в армию забрали?

— Надо было у него спросить.

— Кой там — спросить. С перепугу узнать не мог. Больно уж дик и страшон…

— Напугал, говорите? А как вы оказались возле Сыпучего Елбана? Это ж не ближний свет.

— Сено козе косил.

— Шутите?

— Какие уж тут шутки. В шутках правды не бывает.

— Накосили сено?

Сахаров прищурился, посерьезнел.

— Говорю ж, испугался я… А откуда известно, что Якитов? — спросил быстро.

— Догадался. А вообще позвольте не отвечать вам.

— Твое право. Ты ж — о двух головах. Просто интересно, что он еще вывернул… Они, эти зайцы, бодливые, страсть!

— Что вас беспокоит?

— Да так… Я помочь… А ты сам все…

«Ты бы не пришел, если бы не узнал, что Якитов здесь, — подумал Пирогов. — Не пришел бы… Но откуда он узнал? Я ж предупредил девчат… А что если?.. Да ведь они договорились о встрече, и Якитов не пришел на нее… Выходит, тот, неизвестный, что припугнул детьми, и есть Сахаров!.. Невероятно!.. Не встретив Якитова в условленном месте, старик заподозрил, что он попался. И пришел сам, чтобы предварить, смягчить разоблачение. Именно так!.. Наверное, крепкий разговорчик у них состоялся. Откровенный. Вот и запаниковал дед, пытается пронюхать, что известно мне…»

Посмотрел на ходики. Вздохнул. День мчался стремительно. Как поезд мимо стрелочника с флажком. А стрелочник — он сам, Пирогов, ни тпру ни ну, на месте топчется.

Он выглянул в приемную, попросил дежурную Ветрову еще раз связаться с больницей, вернулся на место.

— Вот что, Сахаров… Интересный вы человек. Очень интересный. Сами вы того не подозреваете, какой интересный… Прошу написать подробное заявление. Про шар. Про встречу у Сыпучего Елбана… Кстати, если я не ошибаюсь, это недалеко от Элек-Елани… Километра полтора? Так вот, про шар, про встречу… Хотите, пишите дома. Хотите, пишите здесь. Но завтра оба они — оба! — должны быть у меня… Вы понимаете, надеюсь, серьезность дела?

— Чего уж… — Сахаров медленно стал натягивать картуз на голову, давая понять, что писать будет дома. — А Михаил Степанович, царство ему… тот тоже, бывало, говаривал: интересный вы человек, Сахаров. Он-то меня понимал. И уважал. Хороший человек был.

Задом-задом он прижался к двери, вывалился в общую комнату.

Пирогов проводил его взглядом. «Михаила Степановича вспомнил. Хороший человек был… Задержать бы тебя надо. За кружевца твои. За то, что дезертира отпустил… Так не сажать же его с Якитовым. Черт знает, что за разговор был у них…»

Услышав, как хлопнула входная дверь за Сахаровым, Корней Павлович вызвал дежурную Ветрову.

— Где у нас… Каулина?

— В ленкомнате. Прилегла на стулья.

— Разбудите. С этого часа не упускайте из вида старика. — Кивнул на окно, за которым по улочке, спадающей к реке, неторопливо шел Сахаров. — Но чтоб он вас не заметил. Глаз у неги зоркий.

Ветрова направилась будить Каулину, а Пирогов, сдерживая нетерпение, — в «келью».

— Он выдал вас с головой, Якитов. Тот старик… Сахаров… Что у Сыпучего Елбана… Что скажете?

— Дайте бумагу и карандаш.

Глава тридцатая

На теле Пустовойтова были заметны кровоподтеки, синяки, царапины. Похоже, он сопротивлялся, когда его вытаскивали из кабины, сопротивлялся, пока волокли в кедрач, подальше от дороги и случайных глаз. Наверное, он сопротивлялся уже с петлей на шее. Пирогов как наяву увидел холодную профессиональную расчетливость убийц, уже много раз поражавшую его. Преступникам нужно свалить вину за пожар на шофера, и они сделали это на небольшое время. Им нужно было скрыть синяки и царапины на теле убитого (они ведь допускали, что синяки будут, хотя и старались очень, да силач шофер вон как заупирался), было нужно, чтобы летнее солнце и влага кедрача растворили следы насильственной смерти. Ищи потом, что к чему! Но Бобков, мучаясь и казнясь за оплошность с Ударцевым, был особенно внимателен сегодня.

«Это не воры. И не просто дезертиры… Это… Это…» — Пирогов не находил слов.

Брюсов, высокий, крупный, держался за спиной Корнея Павловича, точно тот мог стать ширмой для него.

— Там, под Харьковом… — бормотал он как в бреду. — Там… А тут… Это ужасно… Это ужасно…

После полудня снова стал накрапывать дождик. Не очень частый, но крупный. И прохладный. Шуйцы, а их приехало пять человек и всю черновую работу выполняли они, завернули тело в брезент, положили на телегу.

— Веточек бросьте сверху, — распорядился их начальник. Он был доволен таким оборотом дела, хотя и не понимал, почему Пирогов берет на себя это убийство.

— Сколько человек понадобилось, чтоб вот так… аккуратно расправиться с таким… рослым, крепким, как этот? — спросил его Корней Павлович.

— Нс хилый мужик был, — отозвался тот, но прогнозировать не стал. Не решился.

Бобков, протирая руки формалином, подтвердил:

— Судя по физическому развитию, покойный не был слабачком. Да и вес у него — под девяносто… А потому двоих бы он смял. Троих? Трое были бы вынуждены пристукнуть его слегка. Но этого на нем нет…

— Какой же вывод?

— Четыре или пять.

Пять, мысленно повторил Пирогов уверенно. Крепкий мужик, ладный собой Пустовойтов и четверым за фук не дался бы. Опасность удесятеряет силы. Не мог он теленком на бойню идти. Видно, крепко взяли. Толпой плотной, вампирной.

Что из этого следует, Корней?

А то, что пять-шссть сволочпн объединились в группу, на закон начихав, совесть и гордость людскую на разбой променяв.

Не учен особо, но природно сообразителен Пирогов. Не зря девчата меж собой говорят, будто бы умный поп его крестил. Из любой малости умеет пользу извлечь, каждую улику к делу приобщит.

Всей группой они двинулись в сторону тракта, рассекая высокие султаны трав. Следом и чуть сбоку запонукал лошадь возчик. Скрипнула, тукнула, встряхнув кузов, телега.

У Брюсова не было сапог. Он страдал от мокрой травы больше всех. Закатав штанины выше колен, он вышагивал, как цапля по болоту, смешно поджимая ноги под себя и опуская их вертикально, чтоб не посечь кожу, не начерпать полные ботинки воды. Он вынужден был неотрывно глядеть под ноги, чтобы вовремя переступать через густые кочки осота, напитанные влагой. И потому он увидел. Против ожидания. Увидел, где никто и не подумал бы тщательно искать.

— Товарищ Пирогов, чьи это патроны?

Наклонился, сопя, поднял целую обойму.

— Всем — стоп! — скомандовал. Корней Павлович. — Проверьте подсумки.

Последнее относилось к двум шуйским девушкам-милиционсрам при полной форме и оружии. Девчата и без того напуганные происходящим, торопливо причитая и всхлипывая, принялись считать боезапас.

Корней Павлович, мягко ступая, обошел Брюсова. Однако каких-то следов перед собой не увидел. Даже если они были вчера, ночью их пригладило дождем, слизнуло, как морским прибоем. Дождем и патроны вымыло на поверхность, потому что вчера еще, кружа в этих местах, Пирогов не видел их, а должен был бы, у него глаз острый и терпения не занимать.

Он протянул руку, и Брюсов опасливо положил на его ладонь обойму. Патроны были винтовочные. Гильзы не розовые, как в подсумках девчат, а латунно-белесые, точно потертые сильно. Головки — светлые. Корней Павлович выковырнул из обоймы один патрон. Глянул на торец. Прочитал по слогам, не веря глазам своим:

— Кай-нок.

После второго «к» стоял твердый знак.

У Пирогова сердце споткнулось на ходу. «Да ведь это же… Это было уже! Было!» Да, он, Пирогов, читал так же по слогам, теряясь в догадках, что значит слово «кайнок». Читал в кабинете Ударцева, на патроне, лежавшем в сейфе. Получается, что Михаилу было известно о кайноке. Какими-то другими путями он тоже вышел на него.

В Ржанец они вернулись раньше грузового возчика, невозмутимого, молчаливого дедка, непрестанно чадящего самосадом.

— Вы погоняйте. — Он сам предложил вскоре, как они, простившись с шуйцами, направились домой. — У вас дел полная коробушка. А мы — помаленьку.

— А вам не страшно? — спросил Брюсов, косясь на брезентовую куклу. — Скоро темнеть начнет.

— Чудак-рыбак, ты живого бойся. А мертвяк — он самый смирный.

Глава тридцать первая

Уже сильно стемнело, когда они, высадив у больницы врача, зашли в отдел.

Возбужденней, чем обычно, докладывала Ветрова:

— Вернулись Пестова и Козазаев. Отыскались остатки коровы.

— Где? Пестова где?

— Она просила вызвать ее, если спешно надо.

— Ткачук звонила?

— Да. Из Муртайки. Говорит, нашли лошадь. И ходок наш… Лошадь стояла привязанная. Перед нею сено лежало… Полина перегнала ее в Муртайку и позвонила… Продолжают искать. Идут от того места, где стояла лошадь. На север и на юг. Две группы.

«Что ж, Ткачук действует грамотно. На дороге нет следов нападения. Что-то в стороне привлекло внимание Игушевой. Она оставила лошадь… Когда? Три дня назад!.. Многовато… Ну а что если лошадь, сено — все та же холодная режиссура? Если все это потом поставлено было? И не в том месте…»

Последние события приучили его к подозрительности.

— Не будем терять время. Пригласите Пестову.

— Я — пожалуйста, товарищ лейтенант. Но… Каулина ушла. Вы ж сами приказали следить…

— Геннадий Львович, посидите немного у телефона.

— С моим удовольствием. Это не просто честь, а повышение по службе.

Корней Павлович отпер Якитова.

— Написали?

На пороге «кельи» показался Федор. Он был по-прежнему заросший, но лицо посветлело: днем сердобольная Ветрова принесла ведро воды, кусочек хозяйственного мыла, и он расстался с маской из месячной грязи.

— Вот. — Якитов протянул лист бумаги. Корней Павлович заглянул в него. Увидел буквы с лихими завитушками. Вспомнил, что в подписи Василисы тоже длинная спираль в подставной ножке «я» — заимствовала у мужа.

Федор писал, что Сахаров наткнулся на него случайно, стыдил, пугал трибуналом. Потом смягчился, сказал, что коль получилась такая клякса, не мыкаться ж под открытым небом, обещал пристроить под крышу в надежном месте. Назначил новую встречу. Уходя, вдруг спохватился, пригрозил: если Федор вздумает каяться и выговорить себе смягчение приговора, выдав его, Сахарова, как укрывателя дезертира, его пацанам не позавидует сам Иисус Христос.

— Пристроить под крышу? Он ничего не уточнял? Где, к кому?

— Нет.

— Осторожный. Ладно, пойдемте на свежий воздух.

— Мне это ни к чему.

— Странно. Скажите, Федор Григорьевич, почему вы не хотите свидания с женой? Или с матерью? Они ведь убиваются по вас. А Василиса почти похоронила.

— Потому и не хочу.

— Я мог бы разрешить.

— Хватит об этом.

— Хватит так хватит. Тогда скажите мне, Якитов, была у Сахарова винтовка? Или карабин, обрез?

— Не видал.

— Бы-ыло что-то. Я стал привыкать к вашей манере говорить. Не умеете вы врать, Федор Григорьевич. Но упорствуете: не видел, не знаю… Если бы не было, вы сказали бы — не было.

— Я могу сказать — не было. Когда мы разговаривали, действительно не было. Но потом он велел идти, не оглядываться. И я пошел. Как же я могу поручиться, что за деревом не стояло ружье?

— Кружева, узоры вяжете. Обиженного из себя корчите. А обижаться вам не на кого.

Брюсов выглянул из двери.

— Корнеи Павлович, кто-то спросил по телефону, на месте ли вы. Я сказал — да. Он поблагодарил и положил трубку.

— Кто? Мужчина по крайней мере?

— Да. Такой спокойный…

Пирогов сводил Якитова в уголок двора, вернул на место в «келыо», повесил замок. Остановился перед Брюсовым.

— А вы, Геннадий Львович, производите впечатление на месте дежурного. Зайдет посетитель и сразу проникнется доверием к нашему отделу: экий постовой встречает, что ж у них в запасе…

— Я подумаю, товарищ Пирогов.

Корней Павлович, озадаченный телефонным звонком, снова вышел на крыльцо, оставил дверь распахнутой. Проветрить немного прихожую комнату. Неяркий свет упал на щербатые, занозистые доски. А в деревне тишина стояла. Лишь далеко-далеко побрехивала лениво собачонка. Да шуршал справа Урсул.

«Странно как-то все, — думал Пирогов, опустившись на верхнюю прохладную ступеньку. — Вроде многое прояснилось, известен характер преступников и район их обитания вытанцовывается. А не стало сколько-нибудь легче… Это как закон пружины. Чем туже сжимаешь, тем сильнее отдача…»

Он был прав: да, не легче, а даже трудней, потому что чем ближе финал, тем явственней понимал он неприспособленность девчат именно к финалу, бесспорно быстрому, острому, не исключено, со стрельбой с обеих сторон, и свищами в голове, как говорили старики.

«Тир есть тир, — рассуждал он. — Картонный погрудный силуэт человека в фашистской каске — не сам человек. И разница между ними бесконечна».

Он точно знал это состояние, похожее на растерянность, страх. Страх не за себя, а за того, в которого надо было вогнать пулю. Но тот убегал, опередив пограничников на двадцать и больше шагов, приближался к линии границы. И тогда Корней выстрелил. Выстрелил от пояса, на ходу. Увидел, как неизвестный резко остановился, всплеснул руками, выронил, скорее отбросил, пистолет и упал сначала на колени, потом переломился в пояснице, ткнулся в земно лбом и лишь после этого опрокинулся набок.

Вечером на заставе только и разговору было — о задержании опасного перебежчика, бойцы и командиры поздравляли Пирогова, а он не находил себе места, испытывая тошноту и головокружение от сильного волнения. Он впервые стрелял в человека. Но он — мужчина. Есть много профессий, где мужчины по первому сигналу обязаны нажать спусковые крючки. А как заставлять делать это девчат?

В дверном проеме остановился Брюсов, заслонил свет.

— Вы заняты? — спросил вежливо.

— Подсаживайтесь. Сегодня хороший вечер.

— У вас вообще хороший климат. Днем тепло, ночью прохладно. У нас на юге бывают тяжелые ночи. Чего только не делаешь, чтоб освежиться: и воду на пол льешь, и простынь смачиваешь. Беда. Особенно таким, как я, трудно. Хоть караул кричи.

— Вы еще не видали сибирской зимы.

— Как же? А у Сурикова?!

Помолчали. Шуршал монотонно Урсул. Гасли по деревне огоньки. Люди рано ложились спать, чтобы назавтра встать чуть свет.

— Вчера ко мне старик приходил, — сказал Брюсов. — Разговорились мы о том о сем. Интересный старик.

— Герман Большаков?

— Он самый. Любопытный человек. В школу не ходил ни одного дня, а знает много. Он рассказал мне занятную историю. Хотите? Будто бы в какие-то времена пытались проникнуть в эти горы со своей религией чужестранцы. Он их даже называл, да я забыл. Мудреное название, нынче не встречается оно. Так вот, лезли те иностранцы через границу, тащили с собой буддизм или ламаизм. Лезли тайно, делали тайные храмы в неприступных местах. Один храм большой — базовый, как я понял, а периферийные помельче. Были даже перевозные… Так вот, базовый якобы стоит где-то совсем недалеко отсюда. Большая пещера будто бы, а от нее отходят поменьше. Как у вас кабинеты от общей комнаты… В молодости задумал Герман хозяйство поправить. Поднять. Женился только и — айда в горы золотишко искать. Неделю бродил. Натолкнулся неожиданно на тот храм. Вошел и чуть кондрашка его не хватила. Увидел фигуры из камня и дерева, чаши какие-то, золотые статуэтки. И книги. Испугался он и — тягу назад. К молодухе своей.

— Как гора называется, он не говорил?

— Вроде что-то говорил.

— Пурчекла?

Брюсов подумал.

— Вам лучше с ним самим поговорить… Это я к чему вспомнил: раз в тех пещерах жили проповедники, почему в них не жить… теперь.

— Спасибо. Я думал об этом…

Глава тридцать вторая

Непчинов вышел из темноты прямо перед крыльцом. Пирогов вскочил, шагнул было навстречу, но Непчинов движением руки остановил его, стал подниматься по ступеням.

— Мы тут дожидаемся сотрудницу, — оправдываясь, сказал Корней Павлович, поворачивая за ним.

— А вы — Брюсов! — Непчинов коснулся пальцем локтя Геннадия Львовича.

— Брюсов, — польщенно подтвердил тот, пристраиваясь за Пироговым. Корней Павлович указал ему на место у телефона, распахнув перед гостем кабинетную дверь.

— Надеюсь, я не сильно помешал? — спросил Непчинов, обойдя комнату, заглядывая во все углы и остановившись наконец перед книжным шкафом. Казалось, вот-вот спросит он: где?.. Будто искал кого-то спрятанного. — Захотелось взглянуть, как живешь, — продолжал Непчинов. — Знаю, что все еще холостякуешь. Но не думал, что так плохо. Разве это порядок: натощак да еще не спать.

— Не спать можно только натощак. Что касается сегодня, так я чудесно выспался. В ходке. Пять часов проспал.

— Оставим сегодня. — Дал еще один круг. — В отделе часто ночуешь?

— Случается. Когда лень домой идти… А что — нельзя?

— Можно. Когда это нужно.

— Ночью мне хорошо думается.

— А не отвлекают?

И тут Пирогов почувствовал: не случайно, не по пути зашел Непчинов в отдел. Главный разговор впереди.

— Объясните, в чем дело.

Непчинов помедлил, будто колеблясь, начинать не начинать.

— На тебя две жалобы. Одна позавчера пришла. Вторая сегодня.

— Чем я провинился? И перед кем?

— Да уж есть, видать… Из Коченева пишут, что повадился ты к Рощиной. С ночевками… Так и сказано: «Пока ейный мужик бьется с врагами на полях войны, он…» И так далее. А местный корреспондент обвиняет тебя и твоих девчат… Советует на лесоповал всех вас. Чтоб не до глупостей было.

Случалось в жизни Пирогова много несправедливого. Даже назначение в Ржанец считал он и продолжает считать несправедливостью. Но такого… Такого ему и не снилось.

— У меня полна папка таких писем, — сказал подавленно. — Каждый день божий начинаем с выяснения. Пишут свихнутые старики. Да и старушки.

— Ну, в нашем с тобой деле один — точно не старик.

— Коченевского писаку я знаю. Он мне в глаза намекал. Да не думал я, что так далеко пойдет.

— Что ты по существу скажешь?

— Я же не видел, что они там накатали.

— Да уж будь уверен. Складно.

— Назначьте комиссию. Разбирайтесь. А я сделаю выводы.

— Кого ты пугаешь?

— Корреспондентов… — Хотел сказать «ваших», но вдруг без всякой связи возникла в памяти история с воздушным шаром.

Так, так, так! В мае — июне Ударцев собирает срочно информацию о кражах! Значит, еще тогда Михаил заподозрил что-то неладное… И тут возникла история с воздушным шаром с черным ящичком на привязи. Михаил разобрался бы в ней быстро, но она совпала по времени с датой пуска рудника, и честный, старательный Ударцев позволил себя увлечь… Впрочем, может, все это от повышенной подозрительности?

— Первое письмо писал Князькин, — сказал Пирогов. — Решил предупредить разоблачение… Он опоздал. Я не арестовал его, не смея нарушить депутатскую неприкосновенность. Но у Паутова лежит мой рапорт. Паутов согласен по веем пунктам. С Князькина будут сняты депутатские доспехи…

Он вдруг засмеялся. Весело и громко:

— А ведь, знаете, после этого письма… мне неудобно будет арестовать его. Получится, месть за сигнал! И буду я выглядеть негодяем, а он — героем. Жертвой моего произвола! Ай да Князькин!

— Ты вроде как оживился?

— До меня только дошло. Черт тс что! Кто же второй писатель? Если не секрет?

— Второй пожелал остаться неизвестным. Сделал приписку, что боится твоих преследований.

— Но уж… Чем я их так напугал?.. Можно хоть взглянуть?

Непчинов поколебался. Формально он не обязан показывать письмо Пирогову. Формально он должен был проверить факты и поручить помощникам ответить автору о результатах проверки или принятых мерах. Но автор скрылся за многоточием, и ото освобождало от соблюдения формальностей. Он достал из нагрудного кармана суконного защитного френча лист, сложенный вчетверо. Протянул. Бумага показалась Пирогову очень знакомой: толстая, гладкая, расчерченная в линейку, с яркой полосой ученического поля. Это была старая, дореволюционных времен, бумага. Сам этот факт ни о чем не говорил. Сейчас во многих домах выскребают по углам старье, пускают по второму кругу: там лист чистый, там поля широкие, не экономные. Нынче бумаги, как и хлеба, не хватает… Пирогов развернул лист, уже уверенный, что встречался с такой бумагой. Текст письма был краток и безобразен низкой откровенностью. Писавший прятал не только имя, но и стиль, и почерк. Корней Павлович достал из стола письмо Сахарова о шаре. Оно тоже было написано на старой толстой лощеной бумаге с полями. Положил то и другое на стол, разгладил ладонью, показал Непчинову тот и другой лист.

— Из одной тетрадки, — согласился Непчинов. — Если в селе нет второй такой тетрадки.

— Авторство Сахарова нетрудно доказать. Но надо ли? Якитов показал, что встречался с Сатаровым близ Сыпучего Елбана. Это рядом с Элек-Еланью. Сахаров угостил Якитова хлебом — заметьте! — хлебом и картошкой. Дал полный кисет табаку, обещал пристроить в теплое местечко, если Якитов будет умно себя вести. Потом пугнул: не вздумай проговориться о встрече, дети-то, поди, маленькие… Юридически Сахаров виноват уже за то, что вступил в контакт с дезертиром и не предупредил нас о том, не пытался задержать его.

— Слушай, а не хватит ли нам этих совпадений? Получается как в сказке: что ни Иван, то и дурак.

— Совпадение здесь одно: обмаравшись, эти люди пытаются обелиться. Нет, нейтрализовать, скомпрометировать того, от кого исходит опасность.

— Поживем — увидим.

Скрипнула дверь и в кабинет заглянула Варвара Пестова.

— Я — здесь, — доложила таким домашним тоном, что Непчинов вскинул брови.

Глава тридцать третья

До сих пор события ставили перед Корнеем Павловичем только вопросы. Он задыхался в них, нервничал и снова задыхался в их череде. Именно в эти дни понял он, что работа его нисколько не легче окопной. И, пожалуй, не безопасней. Точно снежный ком с горы: кто, где, когда, почему? Чем дальше, тем мощнее лавина. Берегитесь, Пирогов, сотрет с лица земли.

И вдруг этот ком начал распадаться. От него отделился Якитов, жалкий, запутавшийся, но не безнадежный, как могло показаться вначале, человек… В последней почте, пролежавшей на столе до утра, оказалось письмо из Всесоюзного розыска, в котором сообщалось, что часть архива Харьковского горНКВД эвакуирована, и в документах паспортного отдела есть запись от 21 октября 1936 года о замене пятигодичного паспорта десятигодичным Брюсову Геннадию Львовичу, 1903 года рождения, совслужащему, беспартийному, ранее не судимому… Все, как трижды безошибочно было изложено самим Брюсовым в трех показаниях. Теперь требовалось получить весточку из штаба полковника Ольшанского с подтверждением, что гр. Брюсов работал в расположении его дивизии на рытье укреплений.

А пока, рассуждал Пирогов, Геннадия Львовича следовало бы трудоустроить, дать зарплату, хлебный паек. А то он брюки стал часто поддергивать, пиджак обвис на нем, как на вешалке.

Не желая отпускать его далеко, Пирогов предложил ему хозчасть райотдела. Надо ж кому-то провести ту самую инвентаризацию, заготовить на зиму дрова.

Брюсов согласился с радостью.

— Но вы должны понять, — разъяснял Корней Павлович. — Вам придется много работать. Физически! Ведь нам никто не даст готовых дров. Заметьте это обстоятельство. И девчата много не помогут.

— Я все понимаю. Когда и с чего начинать?

— Ждите команду.

Он присутствовал на областном телефонном рапорте. Выслушав разговор с соседями, Пирогов доложил о событиях минувших суток, некоторые соображения по банде. Лукьяненко сказал: не проще ли собраться на днях с силами, прочесать горы вдоль и поперек и раз и навсегда положить конец разбою. Корней Павлович возразил, сославшись на сильную пересеченность местности, на большую площадь и на обойму патронов «кайнок».

— Кстати, запросите, что такое «кайнокъ»? В «науке» есть альбомы всех известных и неизвестных марок и маркировок патронов. Буквы вдавлены. В нижней части круга — цифра семнадцать…

— Выясним. Что еще?

— Полистать бы материалы о Ваське Князе.

— А это зачем?

— Из разговоров получается, что Князь прятался в очень хитром месте. И обжил его.

— Может, тебя вызвать сюда?

Это было заманчиво. От Ларисы давно не было писем. Да и сам он давно не писал. Но как уедешь?

— Не могу, товарищ подполковник. Мне кажется, я что-то нащупал, но стоит мне отлучиться из района, как все снова потеряется.

— Не научно, но принимается. Сообразим что-нибудь. А ты на месте с людьми поговори. У тебя ж свидетели под окнами ходят. Теперь все?

— Нет. Моя просьба как?

— Сегодня решится.

Было начало двенадцатого. Он оседлал Бурана. Варвара помогла Козазаеву оседлать вторую верховую лошадь. Выехали не очень торопко. Козазаева беспокоила рука. Протрусили километр трактом, свернули на Покровку. Через час оказались у места гибели Ударцева.

Пирогов придержал Бурана, вглядываясь из седла в обочины. Если бы они умели говорить! Но ни дорога, ни склон, ни обочины… Больше того, их сильно «причесало» дождем, смыло все, что могло бы сказать, намекнуть самую малость.

Пирогов ослабил повод, и Буран резво взял с места, пошел ходко. Даже дыхание перехватило. Лошадь Павла устремилась за ним.

— Э, командир, мы так не договаривались, — крикнул Козазаев. — Я так боюсь.

— Чего боишься?

— Да этой гонки. Мне ж рассказывали.

Корней Павлович придержал коня.

— Ты веришь в такой конец?

— Здорово живешь! Отсюда врежешься… как фугас.

Дорога плавно уходила вниз. Горы делались высокими, но дробились на крутые самостоятельные пики. Между ними во все концы петляли, кружили узкие ущелья. По одному текла речка. Неширокая, неглубокая, но быстрая и пенистая. Она ныряла под мостик, врезанный в дорогу.

— Нам сюда. — Козазаев показал вдоль речки.

Они долго пробирались серым, безжизненным каменным дном ущелья. Корней Павлович стал опасаться за ноги Бурана.

— Потому они и корову прикончили на полпути, — сказал Козазаев.

Павел стал пристальней вглядываться в камни, вытянул руку.

— Там.

Пирогов увидел голову и понял: то, что искал. И белая звездочка во лбу, и комолая на один рог. Корней Павлович собственной рукой записал эти приметы на обороте заявления.

Итак, корова тоже была уведена в горы. Сначала уведена, а потом унесена. И Федор Якитов действительно не причастен к краже.

— Сколько человек могут унести тушу?

Козазаев посчитал. Неуверенно пожал плечами: не приходилось заниматься, говорил его вид.

— Наверно, не меньше трех, — ответил неторопливо. — Если вот так: без головы, без ног… Тут ведь и дальше дорога не мед. Будто черти плугом камень подняли.

Пирогов попросил сто побыть возле лошадей, а сам пошел дальше по ущелью. Он никогда не заходил в эти места. Природа здесь была неяркая, холодных тонов, скупая. Серый цвет сланцев виднелся кругом. Лишь высоко по склонам гор зеленела трава да кудрявились невысокие кусты маральника.

Метров через триста ущелье круто сужалось, ступенью подскакивало вверх. Речка уже не бежала, а летела по траектории, как водопад из большой естественной трубы. Отвесные каменные «щеки» были гладки, как стены городских домов. Лишь справа над водой, над кустиком тальника, виднелся невысокий, шириной в метр, карнизик.

Пирогов направился было к нему, но вдруг что-то удержало его. Взяв правее, под обнаженный, вертикально крутой склон, он увидел извилистую, будто вытоптанную полоску земли. Здесь под «щекой» не было сплошного камня. Но не было и никаких следов. Дождь смыл их. А то, что они были, Корней Павлович не сомневался. Не по воздуху же унесли корову.

Он вернулся к Козазаеву. Тот сидел на камне, сворачивал одной рукой самокрутку. Пирогов помог ему.

— Я сейчас труса отпраздновал, Павел. Глянул в узкий створ, и почудилось мне, что как голый я. Не вижу — перед кем, но голый. Приходит же такое.

— Не ты первый. Я на ту ступень сунулся. — Пирогов понял, что ступенью Павел называет карниз. — Вышел и вдруг боязно стало. Там впереди бурелом. Ни черта не видать. А сам — как на ладони. Я и Варьке сказал: не лезь.

Поняв, что он только что побывал у одного из входов в логово банды, Пирогов испугался вдруг, как бы бандиты не увидели их, не почувствовали приближение милиции. Не дай бог! Ведь как поймут, уйдут через другие щели. Вообще уйдут. И именно теперь, когда прояснилось, где следует искать.

В отделе их с нетерпением дожидались дежурная Каулина и Пестова.

— Товарищ лейтенант. — Варвара даже бросилась навстречу. — Сахаров исчез, товарищ лейтенант.

— Как — исчез? Куда?

— Утром в восемь повел лошадь поить и больше не вернулся. С водопоя не вернулся! Там и исчез… Правда, его видели после восьми. Часов в десять примерно. Он ехал верхом вдоль берега…

— С лошадью исчез?

— Лошадь вернулась недавно.

— Разрешите, — попросила слова Каулина. — Мы с пожинспектором ходили к нему домой. Заперто.

— Бабка тоже исчезла?

— Бабка вернулась час назад. Уверяет, что ходила в больницу. Но на приеме она не была ни у одного врача. Она, по-моему, провожала Сахарова.

Глава тридцать четвертая

Не ожидал Пирогов такой прыти от Сахарова. Думал, готовился поломать копья на нем, а оно вон как обернулось.

Он посмотрел на Козазаева, который вошел следом и слышал весь рапорт. Павел покусывал нижнюю губу.

— Ты ничего не хочешь сказать?

— Да чего… Припоминаю, с детства не любил я Сахарова. Боялся, пожалуй. Глаз у него нехороший.

— А конкретней.

— Черт знает. Вроде мужик как мужик. В партизанах состоял. В гражданскую. Чуть не убили там: отряд их на засаду напоролся. Так Сахаров с двумя мужиками в Урсул бросился. Он их и вынес.

— И часто он так спасался?

— С мужиками надо поговорить. Отец мой хорошо знал.

— Ты, Павел, найди мне пару мужиков, кто знает Сахарова с тех пор. Меня последнее время история занимать стала. Динозавры, бронтозавры, пещерные люди.

— А ты опять с подходом.

— Работа такая… Проводил бы ты меня к Сахарихе.

Пестова с готовностью шагнула от барьера.

— Я тоже могу.

— Вы бегите к прокурору. Объясните коротко ситуацию. Возьмите ордер на производство обыска. И — туда его прямо.

Дом Сахарова был повернут двумя окнами на Урсул. Мощные тесовые ворота в «елочку». Тесовый глухой забор. Против окон — палисадник: метр шириной, острые штакетины.

— Не двор, а крепость, — сказал Корней Павлович и, толкнувшись в запертую калитку, требовательно постучал по ней. Никто не отозвался ни со двора, ни с огорода. Пирогов снова забарабанил так, что вся калитка заходила ходуном, заклацала навесами, запорами.

Из соседнего двора вышла старушка. Приблизилась, разглядывая — кто в гости просится.

— Хозяйку не видели? — спросил Корней Павлович.

— С окна видала, будто на огороде… Поди, не слышит. Или в избу зашла. Вы шибче стучите.

Остановилась за спинами поглядеть, чего же дальше-то…

Пирогов снова затарабанил кулаком. Показалось, прогибаются доски, гвозди полезли из гнезд своих. Павел лег животом на штакетник палисадника, дотянулся до окна, стукнул в переплет костяшками пальцев. Дверь в доме пискнула, ширкнула обивкой по крылечку.

— Не балуй, — послышался недовольный женский голос.

Старуха была не совсем дряхлая и не такая темная, как ее представлял Пирогов со слов Сахарова. Она, пожалуй, даже по-городскому, против самого Сахарова, выглядела.

— Виноват! — Пирогов сунулся в калитку, едва старуха ее приоткрыла. — Здравствуйте. Нам нужен хозяин.

— Нет его. А где, так он и в лучшие времена не докладал, где и с кем быват. — Пирогов вспомнил: «Попался я в молодости».

— Так и не докладывал?

— Не докладывал. Или первый раз разговор о том? Ударцев, что до вас работал, он все знал.

— Что именно?

— Какая раньше жизнь была. Я ему вспоминала, как наши мужики по два месяца трактом ходили.

«Да ведь Сахаров трактом ходил! Он же извозом занимался! Знает с закрытыми глазами каждую выбоину на дороге. И спуск выше Элек-Елани тоже знает… Но в тот день он выезжал на пожар… И сходится, и не сходится».

— Но сейчас-то хозяин где?

— На работу утром пошел.

— Вам не совестно? Грех-то на душу брать?

Она вспылила. Как спичка вспыхнула:

— Чего мне совеститься? В своем дому!..

«С приветом… На уполномоченного собаку спустила, — вспомнил Пирогов. Даже интонацию. — Хорошо хоть сейчас нет у них собаки. А почему? Почему нет собаки? Уж не для того, чтоб гости и приходили не слышно, и уходили?»

— Пригласите нас в дом.

— Кого? Этого бандита? — Она ткнула пальцем в Козазаева. — Он же бандюга.

— Как вам не совестно, — сказал Пирогов. — Он боец Красной Армии. Ранен в бою… И здесь со мной при исполнении.

— При исполнении, — передразнила Сахарова. — Он всю жизнь при исполнении. Кому ряшку начистить, где что плохо лежит. — Оглянулась на Павла. — Иль не так говорю? Иль не от тебя заборы поднимали?

Она компрометировала помощника Пирогова, а следовательно, и его самого. Не вчера подмечено, не вчера сказано: открой, кто твой друг…

— Ты чего мелешь? — очнулся Козазаев.

— Во-во! Бандюга и есть! Ты ж со старшими не умеешь говорить. Хайлашь, как марал недобитый.

— Ты чего мелешь-то?

— Кто мелет? Кто мелет? — Корнею Павловичу показалось, что пальцы рук ее напряглись, как хищные когти. — Ты худрука в клубе чуть не зашиб до смерти? Зашиб? Иль не тебя в милицию таскали? А ты хайлал на милицию последними словами. Еще?

— А-а!.. — Павел махнул рукой, повернул вон.

— Подожди, — остановил сто Пирогов. — Ты что, не понимаешь, для чего весь спектакль этот?

— Как спектакль? — ахнула Сахарова. — Я всю жизнь мужняя жена. И никакая не артистка.

У калитки стал народ собираться. Старушку соседку во двор пропихнули. Потом девчонку лет пятнадцати. Потом двое мальчишек сами переступили подворотню. Интересно: Сахариха сражается. Сразу против армии и милиции.

Пирогов увидел всех их, старушку и девчонку поманил к себе.

— Прошу вас быть понятыми. Свидетелями, значит.

— Ты детей… сопляков набери, — съехидничала Сахарова.

Пирогов спросил у девочки:

— Сколько тебе лет?

— Скоро как пятнадцать. — Ее обидели слова Сахаровой.

— Хороший возраст. Пятнадцатилетние в немецком тылу сражаются.

Тут он грешил против правила. Свидетельства несовершеннолетних мало стоили, их легко разрушить на суде. Но сзади напирала целая толпа других свидетелей.

— Только и осталось детишкам воевать. Кобели-то в тылу с бабами валяются. Не так, что ль, говорю?

Пирогов обошел ее и прежде, чем она угадала его маневр, распахнул дверь в сени, ступил через порог.

Глава тридцать пятая

Ему бросилась в глаза сильная захламленность: в просторных сенях стояли пустые бочки, пакет ящиков из-под рассады, скамья, несколько ведер — некоторые были старые, с помятыми боками, сбитый из досок столик, коробки, мешки с шерстью и тряпьем, старые сапоги, валенки, несколько пар калош, хомут со сбруей, на стенах висели веревки, березовые веники… Всего не перескажешь, не перечислишь вдруг. И все — навалом, как на мусорке. А снаружи дом опрятным, даже форсистым выглядит. Голубенькие резные наличники на окнах, затейливый карниз под крышей, завалинка струганым тесом обшита, была крашена, но последнее время краска облупилась, лишь местами проглядывала.

Присмотревшись, Пирогов увидел обитую войлоком дверь — в комнаты, и другую, легкую, дощатую, подпертую скамьей. Он подвинул скамью, распахнул эту дверь. За нею оказалась кладовка. Мелкая, как шкаф. На толстых полках из колотых и тесаных лесин в один ряд стояли, как в магазине на витрине, чугунки и туески, горшки и кружки, лежали свертки, кульки, узелки. Большая консервная банка красовалась в самой середине на уровне глаз, будто дразнила блестящими боками… Банка эта оказалась старая, полная обмылков, еще с довоенного времени.

Ощупав каждый сверток, Пирогов закрыл дверь.

— Облизнулся?

Сахарова кидалась в драку. Корней Павлович вдруг ясно почувствовал, что она знает, чего он надеялся найти в кладовке.

— Проводите в комнаты.

— Нету такого закону — приказывать водить мужиков в дом без хозяина.

Она обращалась к свидетелям, провоцируя их возмущение. Но то, на что она упирала, было неумно и даже смешно.

— Тогда мы вынуждены употребить власть.

В доме стоял спертый постельный воздух. Было ощущение, что он откладывался, копился здесь много лет. Пирогов окинул взглядом кухню: стол, посудный шкафчик под стеклом, полка у печи, сама печь с полукруглым прокопченным зевом, зола за ним, пушистая и свежая. Отметил: «Топили печку среди лета. Для чего? Да чтобы хлеб испечь. Тот самый, которым Сахаров угощал Якитова».

В просторной гостиной оказалось целое собрание старой мебели черного дерева. На резном, будто витом, инкрустированном серебром и бронзой комоде возвышалась накрытая белой скатеркой горка. Она врезалась Пирогову в глаза и преследовала, пока он оглядывал с порога ручной работы шкаф шириной во всю стену, тоже с серебряными и бронзовыми змейками, звездами, бликами. Шкаф этот был произведением не очень известного мастера, а может, и совсем неизвестного, но он представлял бы несомненную ценность в какой-то общественной коллекции. Между шкафом и комодом стояло широкое жесткое кресло с высокой спинкой, черное и резное, рядом с ним, чуть выступив вперед, сверкала медными окантовками стекол этажерка-вертушка на толстой точеной ножке. За стеклами виднелись кожаные корешки книг с золотым тиснением… «Вечерами, поди, балуются книжками», — подумал Пирогов. Верхом барства считал Корней Павлович возможность лежать, ничего не делать и листать книжку. Откуда это?

Он взглянул на комод. На горку под скатеркой.

— Что там? Снимите покрывало.

— От дурного глазу прикрыто. Безделицы там. У нас их проверяли уже.

— Кто?

— Этот… Ударцев твой.

— Вы так часто на него ссылаетесь. — Жуткое подозрение будто кипятком обдало. Очень уж настойчиво плетут Сахаровы в друзья-сотрудники Ударцева. Или потому, что всегда удобно призвать покойного для неправого свидетельства, — он ведь не откажется, не обвинит во лжи! — или… Или намекают, что смертен человек на земле, в каких бы должностях он не состоял, какую форму не носил бы. — Покажите мне теперь эти безделицы.

Сахарова сложила губы в презрительной гримаске: пожалте, коли понимаете в апельсинах. Сдернула скатерку. Как фокусник, смахнула вместе с ней два восточных золоченых кувшина. Пирогов уже перед полом подхватил их. Разглядел. Сам сосуд был похож на репку, величиной с кулак, а горлышко длинное, тонкое. Прямо прозрачное, хоть и сработано из металла.

— Зачем же вы так? — сказал Пирогов укоризненно. И тут увидел перед собой золоченую фигурку Будды, четверть метра высотой.

Не о таких ли фигурках вспоминал старик Большаков? Не эту ли посуду и книги встречал в пещере? Очень искусные мастера востока душу свою вложили в эти предметы. Сейчас, поди, таких мастеров не осталось, ибо время стремительным сделалось и перестало привечать гения, предпочтя ему поток и серийный ширпотреб.

Впрочем, только ли время виновато? И виновато ли?

— Откуда у вас такие ценности исторические?

— Купили.

— Где?

— У проезжего молодца.

В сенях простучали сапожки, в комнату вошла Пестова.

— Товарищ лейтенант. — Протянула ордер на обыск. Пирогов положил его перед Сахаровой. Пока та изучала, спросил тихо:

— От наших есть весточка?

Варвара мотнула головой: нет. Потупилась виновато, закусила губу. Он побледнел, будто сразу вся кровь отлила от головы, с большим трудом сохранил невозмутимое выражение лица. Правы древние мудрецы: не ходит беда в одиночку. Скопом давит человека.

Повернулся к старухе, которая уже прочла текст ордера, но не выпускала его из рук, что-то быстренько соображая.

— Так я слушаю вас, — сказал Корней Павлович.

— Чего?

— Где ваш муж?

Она приподняла длинную юбку.

— Ищи.

Не-ет, одних знаний трассологии, баллистики совсем не достаточно, чтоб разговаривать с Сахаровыми. Тут не нервы надо иметь, а канаты. Ты к ним с концом, а они с кольцом, ты с кольцом, они с концом. Зловредные существа.

— Мы должны оглядеть дом и двор.

Под Сахарихин крик и угрозы они разошлись по комнатам. Козазаев и Пестова оглядывали кухню. Сам Корней Павлович изучал комнату-залу, переворошил спаленку, нашел какие-то старые бумаги, перетянутые резинкой, в присутствии старушки-понятой просмотрел их, изменился лицом, отобрал четыре, сунул в карман. Потом он сползал в неглубокое подполье, собрал на себя пыль и паутину, но там оказалось пусто: запасы картошки, моркови, квашеной капусты подходили к концу. А того, что хотел найти Пирогов, не было. Складным металлическим метром он прощупал по углам землю, убедился, что она плотная, слежавшаяся за многие годы.

Козазаев и Пестова тоже ничего не нашли.

— Облизнулись! — кричала старуха. — Утерлись!.. Я так этого не оставлю. Попомните у меня…

Пирогов повел всех в сени. Он не терял присутствия духа. Сахариха ругалась, но он видел, что она и боится.

Он сам двигал бочки, столик, скамью, ящики: нет ли под ними потайной лазейки под пол. Ему уже встречались такие дома: подполье под жилыми комнатами, подполье под сенями, верандами. Здесь этого не было. Тогда он принялся осматривать потолок и сразу увидел люк на вышку. Пригласив девочку сопроводить его, он поднялся на чердак. Там оказалось тесно и душно. Гирлянда из веников висела под коньком крыши. Над сенями лежали остатки двух ломаных стульев. Чуть обособленно от них стояли две широкие багетовые рамы от картин. Самих холстов не было. Дальше вдоль ската виднелись клетки для ловли птиц, плетенная из тальника мордушка, на гвозде, вбитом в обрешетку, висела сеть. Слуховое окно было грязно, но все-таки пропускало свет. Привыкнув к нему, Корней Павлович глянул под ноги и сразу увидел на пыли свежие следы. Они вели в обход трубы. Пирогов двинулся по ним и оказался перед старинным сундучком, крест-накрест окованном узкими металлическими полосками. На серебристой от пыли крышке виднелись темные отпечатки. Кто-то недавно прикасался к сундуку, поднимал крышку.

Сильно забилось сердце. Как в предчувствии важного события.

Пирогов поманил девочку, указал место, где она должна стоять. А Сахарова продолжала кричать, и уже к ее голосу прибавлялись другие голоса, хоть и не очень сердитые, но сочувственно вопрошающие, что да по какому праву…

За кончик надорванной железной ленты Пирогов приподнял крышку сундука. Под ней лежало старое пропахшее мышами барахло, мятая пропарафиненная бумага.

Он узнал эту бумагу. Он видел такую много раз еще будучи в армии и уже потом, служа в органах. В нее на заводах заворачивали патроны, прежде чем уложить в оцинкованный ящик.

Двумя пальцами Пирогов потянул бумагу. В ней ничего не оказалось.

— Посмотрим, что глубже есть, — сказал он девочке, приглашая ее быть внимательной.

Он запустил руку в тряпье, отодвинул в сторону. Оно издало звук, будто под ним провернулся ролик. Пирогов просунул пальцы на дно и наткнулся на… винтовочный патрон.

— Смотри-ка сюда.

Вынул руку. Разжал кулак, поднес к глазам девочки.

— Пуля, — сказала она.

— Верно. Невыстреленный патрон. Держи-ка его.

Он снова опустил руку в сундук, снова повел по дну и снова нащупал патрон.

— А вон еще, — сказала девочка, указывая на землю перед собой. Пирогов глянул на указанное место и увидел третий, оброненный в спешке. Не оставалось сомнения, что еще утром в сундуке хранились патроны. Много патронов. Сто? Двести? Триста? Ясно, что не десять. И не двадцать. Три из двадцати — слишком большая потеря. А тут даже не хватились. Не удостоили внимания мелочь.

Пирогов пропустил вперед девочку, потом сам спустился.

— Вот! — Разжал кулак, показал патроны всем. На свету было хорошо видно, что гильзы у них латунно-сероватые, пули светлые, длинные. На торце четко проступала марка — «кайнокъ».

— Пестова, составляйте протокол.

Из бумаг Сахарова

Г-ну Скоробогатову.

Тулба. 13. 10. 21

Па Ваше письмо от 28. 0У сообщаю, что я согласен командировать к Вам сотню. По по получении теплой одежды для людей. А вообще теперь обстановка изменилась так, что для военных целей сотня у нас не нужна… Разъезд есаула Подтихова, что стоит у Шаргоби, поступает в Ваше распоряжение. С людьми этого разъезда разыщите центросоюзовский скот, отберите силой и пригоните в Тулбу.

Ген. л-т Бабич.

Тов. Скоробогатов!

Ликвидация отрядов Бабича приходит к концу. Осталось закончить ваше дело. К вам выехали два эскадрона кавалерии. Смело можно ликвидировать сотню Новожилова, а затем и отр. Шелетова.

Краском Хромов.

Генералу Шелетову.

Боевые части сосредоточились на Г.-II. Красные окружены Смоляниновым и будут вскоре ликвидированы. Скоробогатову поручено сообщить Вам об этой победе.

Ген. л-т Бабич.

Справка

С апреля м-ца по декабрь 1921 года батальон Вишерского стрелкового полка занимал линию у монгольской границы от (неразборчиво — три слова)… Укоп включительно. Житель села Укоп Скоробогатов оказывал полное содействие подразделениям батальона в борьбе с бандитизмом. В частности с бандами Смолянином, Лыкова и другими, ставил меня в известность о их передвижениях. Около половины разведданных батальона я получал от Скоробогатова. Когда ж Тарарыка вышел из-за границы, чтобы поднять «восстание в волости», Скоробогатов, спросив оружие, лично поехал с отрядом для борьбы с бандитизмом.

Комбат-два (подпись).

Глава тридцать шестая

Лукьяненко сам позвонил. Пирогов глянул на часы. Было 19 часов 23 минуты.

— К тебе вышел автозак. С ним направлено письменное постановление об эксгумации, образцы процессуальных документов: постановление об извлечении трупа, протокол извлечения трупа, протокол осмотра, памятка по эксгумации. Там же постановление о привлечении к этой работе вашего райврача Бобкова и оплате ему этой работы из бухгалтерии ХОЗО управления. Какие вопросы?

— Судмедэксперта не нашли в области?

— Это ты напрасно. Мы давно сотрудничаем с Бобковым. Он грамотен и опытен.

— Бобков чувствует себя неловко в этом деле. Он допустил оплошность. Как бы не стал нервничать.

— Кто должен наши оплошности исправлять?

— Нс знаю. Кто следователь?

— Расследование поручено тебе.

— Товарищ подполковник! От меня сегодня Сахаров ушел. Личные вещички прихватил и — тягу. Правда, оставил нам три «кайнока». У меня выше головы…

— Постановление в пути, какие тут разговоры могут быть…

О «кайноке». В альбоме его не оказалось. В литературе — тоже. По воспоминаниям старых спецов, патроны марки «кайнокъ» выпускала совместная русско-американская фирма (где-то в Прибалтике), название от американского пороха — койнок, время выпуска — семнадцатый год. Таков запев… Вместе с постановлениями выслали тебе одиннадцать фотографий. Для опознания. Все проходят по Всесоюзному розыску. Народ опасный. Большинство — бывшие офицеры. Обрати внимание, почти все искали доблести в наших краях или поблизости. Терять им нечего.

— Этих-то на кой?

— Для образования. На утреннем рапорте доложишь о прибытии автозака.

В школе командиров у них была шутка: не подходи к телефону, иначе получишь приказ и побежишь выполнять его. Нынешние события развертывались как в той шутке. Пирогов высказал неудовлетворение первоначальным расследованием и ему поручили самому развеять свои сомнения. Ну что ж, это по крайней мере не так накладно для управления в целом.

После разговора с Лукьяненко Корней Павлович позвонил в больницу. Дежурная медсестра сказала, что Бобков недавно пошел домой. Пирогов поручил Ирине Петровне перехватить его, хоть на пороге дома, просить немедленно зайти в отдел. Ирина Петровна сухо выслушала его, убрала со стола бумаги.

— Мне возвращаться?

— Часам… к десяти.

Кажется, она поняла. Но ничего не спросила больше. Только побледнела. Характерец…

То неопределенное время, — полчаса, час — которое предстояло Пирогову ожидать Бобкова, было нестерпимо именно своей неопределенностью. Не хотелось заниматься каким-то необязательным делом, а все дела вдруг стали второстепенными и необязательными. Не хотелось листать газеты, хотя в последнее время Корней Павлович делал это что называется бегом, просматривая не дальше официальных сводок Совинформбюро.

Он обошел отдел, в ленкомнате оглядел стенд, плакаты. Вздохнул — надо бы побелить стены, освежить некоторые материалы, да где время и силы взять. Потом он направился к Якитову. Тот поднялся при его появлении. Пирогов заметил это. Подумал, что Федор пережил самое трудное время, освоился со своим новым положением и готов к ответственности без суеты, паники, с сознанием своей вины.

— Садитесь, Якитов.

— Поди, насижусь, лейтенант? Сколько мне положено?

— Суд решит.

— Но все-таки? Там ведь от и до…

— И то и другое — много… Утром я отправлю вас в область. Вы по-прежнему не хотите увидеть жену, детей?

— Хочу. Но не таким. Не в таком виде… Не такой я на самом деле!.. Скажи, могут меня снова на фронт…

— Почему бы и нет. Со штрафниками.

— Да по мне — хоть с чертями. Я до войны неплохо стрелял.

— Скажите об этом на суде. Не молчите. Оступился, надо выкарабкиваться. Толково, с умом. По-мужски.

Федор сквозь прищур внимательно глядел на Пирогова.

— Не понимаю я тебя, лейтенант. Что ты за человек? Ты должен презирать меня, а ты вроде как жалеешь.

— Ты понимаешь свою вину. Не окажись тех минутных обстоятельств — родни, первой стопки, ты уже был бы хорошим бойцом. — Пирогов, увлекаемый Якитовым, тоже перешел на «ты». Да и то — ведь почти ровесники.

— Если меня — на фронт, я тебе напишу.

Глава тридцать седьмая

Бобков где-то задержался, и Пирогов уже стал думать, не пойти ли ему домой и не поужинать ли, когда в дежурку ввалились шумной толпой женщины и ребята. Среди них была и девчонка, та самая малявка, которая чуть не ввела в заблуждение Корнея Павловича. Пирогов оживился. Спросил, почти уверенный в ответе:

— Где же вас нашли?

— А мы сами, — отозвался бойкий, выгоревший на солнце пацан.

— Вас не нашли?

Мальчишки переглянулись.

— Мы — сами.

Пирогов помертвел, но быстро взял себя в руки.

— Ясно. Так куда вы уходили, простите мое любопытство.

— К Пурчекле.

— К Пурчекле? Зачем же?

— За золотом. Как сбор дорогих вещей на танки начался, Колька Мазин, этот вот, и говорит: «На Пурчекле золото лежит, хоть лопатой греби. Можно два мешка за день нагрести. Вот вам и новая колонна». Мы даже название придумали: «Орел». Взяли мешки и двинули искать.

— Кто вам дорогу показал?

— Дедка Большаков.

— Вы ему сказали, для чего вам это надо?

— Не-е. Мы — хитро.

«Отодрать бы вас ремнем, — подумал Пирогов. — Золота им захотелось».

— Ну и где ваше богатство?

Мальчишки молчали.

— Я жду.

— Мы не дошли. — Это и был Мазин. Он продолжал отстаивать свою уверенность.

— До горы не дошли?

— До горы дошли. До золота не дотянули. Тут эта…

— Уточним, — остановил Пирогов. — Как вы узнали, что пришли к Пурчекле? Там ведь не написано.

— Дедка Большаков говорил, что из той горы речка бежит. Щель такая, вроде пещеры, а из щели, как изо рта, льется вода. Так мы видели речку. И рот. А тут эти вышли. И эта… заныла.

— Кто вышли?

— Да четверо же. Пошли по реке. Перед нами. Она и заныла.

— Вы их близко видели? — заволновался Пирогов.

— Не-е… Они как до клуба были. Шагов сто. И внизу.

Корней Павлович карту расстелил на столе.

— Глядите сюда. Вот Ржанец. Вот Сарапки, Муртайка. Как вы шли?

Карта оказалась среднемасштабная. Не подробная. Мальчишки нарисовали схему на листке бумаги. Немного повздорили при этом — сюда или туда, как горы, как солнце было. Наконец договорились, и появилась на бумаге дорога до Муртайки, поворот к Горелому кедру, ущелье, озерко, каменный мешок… Они здорово ориентировались в горах. Пожалуй, смело даже. Корней Павлович наложил схему на карту и почувствовал искреннее уважение к мальцам. Место, откуда начиналась из горы речка, совпадало с истоком речки на карте.

Пирогов поднялся, положил перед ребятами по листу бумаги.

— Опишите каждый свое похождение. Только уговор, не списывать друг у друга. Я никому не скажу, сколько ошибок сделаете.

— Мы им уши надерем, — заверили родительницы. Они не отходили от своих чад. Пирогов кивнул в знак согласия, вышел в общую комнату, толкнув дверь плечом. Не вышел, а вывалился. И закружил, закружил как ужаленный.

Опять! Опять столкновение нетерпящих отлагательства фактов! Он как наяву видел поворот к Горелому кедру, узенькое, каменное ущелье за ним. Всего лишь несколько дней назад он был там и определил рубеж для самооборонцев. Он не знал об озерке, каком-то мешке позади него. Но он был уверен, что Горелый кедр стоит на тропе, ведущей в черное невиданное чрево гор. К неприступной Пурчекле.

Ах, черт! Захотелось немедленно отправиться туда, собрать мужиков и…

Отставить! Горелый кедр не единственный выход. А на человеческую дурость есть божья мудрость. Вспугнешь — не догонишь.

Он вернулся в кабинет. Матери ребят чинно восседали вдоль стены. Мальчишки писали, мучительно кривясь и морщась. Ленинградская малявка скучала, откинувшись на спинку стула.

— Уже готово?

— Я не знаю, как писать. Я не знаю, как называются горы, речки… Я написала, что мы просто пошли и вернулись.

Она протянула листок. Корней Павлович отмстил, что почерк у нее красивый. А сообщить ей действительно было нечего. Пошла и пришла.

— Ладно, распишись внизу… Фамилию свою напиши.

Мальчишки выслушали разговор, задрав облупленные носы, вздохнули, явно завидуя малявке — отделалась! — и снова уткнулись в бумаги.

Наконец пришел Бобков. Вместо приветствия спросил:

— Что-то горячее?

— Да. — И передал ту часть разговора с Лукьяненко, которая касалась эксгумации. Бобков выслушал хмуро. Как и предполагал Пирогов, переживал недавний «прокол», неловкость своего положения. Он был немолод и щепетилен.

— Что вас беспокоит?

— С вашего разрешения, одна и та же подпись под двумя документами. Моя подпись.

— И я расписался прошлый раз. Такая наша работа. И потом, вы что, предсказываете другой результат?

Бобков невесело потряс головой.

— Прошлый раз мы ограничились поверхностным осмотром. Так что ничего удивительного, если вскрытие покажет… Но я не о том. Вы сказали: такая наша работа. Работа — она много выдержит. Но мы-то с вами живые? Или как?

— У нас нет времени для такого серьезного разговора.

— Но, позвольте, как понял я, автозак придет под утро.

— Даже утром. А мы с вами… Зачем нам ждать? Сегодня ночью надо все проверить. Завтра с утра у меня другие заботы.

— Однако, Корней Павлович, вы не спрашиваете о моих.

— Я использую свое право старшего. Прошу вас подобрать бригаду помощников. Из медиков. Остальное мы возьмем на себя.

Бобков развел руками, мол, подчиняюсь. Спросил:

— В котором часу?

— Ну, свидетели от деревни нам не нужны. Думаю, полночь — самое время.

В десять Пирогов собрал все «свои силы». Определил каждому «штыку» место. Продиктовал Ирине Петровне постановление по штату участников: Бобков, Пестова, Козазаев, Брюсов… Подумал, попросил оставить в строке место для людей доктора. Продолжал: понятые — старик Большаков (Корней Павлович рассчитывал поговорить с ним ночью о горе Пурчекле, не путает ли он чего) и старик, бывший партизан, чоновец, которого Павлу еще предстояло разыскать и уговорить.

Поручив женщинам заправить керосином фонари и лампы, Брюсову подготовить землеройный инструмент, Пирогов послонялся по кабинету, потом заставил себя сесть за стол, расстелил карту района. На ней было помечено место, где лежали коровьи потроха, место в долине Барангол, где была разбросана солевая приманка. Острым карандашом он нанес на коричневое поле карты маршрут «старателей». Он начинался выше Муртайки и шел прямо на юг… Но Игушева оставила коня между Муртайкой и Сарапками. Восточнее километров на шесть. Почему она это сделала? Увидела кого-нибудь издалека? Очевидно. Но эти «кто-то» были не ребята. Они еще к Муртайке возвращались… Значит, видела Игушева тех, кто не хотел бы, чтоб их увидели. Но откуда они здесь? Вон гора где, вон… Да! Ребята вышли к речке, перевалив через гору. Напрямую пошли. Из «мешка» — по склону вверх. Собственно почти случайно набрели на речку. И на Пурчеклу. Если речка и Пурчекла тесно связаны между собой. Как говорят ребята… Надо вызнать у Большакова, как далеко друг от друга исток и вход в храм… Рабочим маршрутом следует принять маршрут ребят. Он не самый легкий, но, пожалуй, исключает внезапную встречу. Бандиты ходят низом. И часто тем путем, где их Игушева увидела… Игушева! Твоя мама уже дважды была здесь… Отставить! Так сколько путей ведет к Пурчскле? Сколько народу потребуется, чтоб оцепить такой большой район?

Брюсов у входа ухнул лопаты на пол. Поворчал на свою неловкость, что-то сказал дежурной Каулиной. Вечной дежурной, как называла она себя второй день. Каулина охотно ответила ему. Была в хорошем настроении.

Пирогов сбился с мысли. Досадуя, он начал все сначала и тут к нему заглянула Ирина Петровна. Вид у нее был нездоровый, а вся она — робкая, пристукнутая. Куда девалась ее независимость.

Острые, цепкие глаза метались, перебегали с предмета на предмет, казалось, избегали встречного вопросительного взгляда.

— Вы очень заняты?

— Время коротаю, — признался он. — Садитесь. Вдвоем веселей.

Она поблагодарила, как в тот первый вечер, бочком присела на краешек стула, вполоборота к Пирогову.

— Я думаю, как у Михаила все складывается… При жизни и теперь…

— А что у него не получалось при жизни? Он был на хорошем счету у начальства.

— Вы под впечатлением заупокойной речи Лукьяненко. Да, по его словам, лучшего чекиста не было… Господи, да что ото я?.. А вы не думали, почему Михаил оказался здесь? Это целая история… Он действительно любил свою работу. Но однажды просил уволить из рядов НКВД. И тогда его перевели сюда. Жена не поехала с ним. Она, извините, предала его в трудный час…

Провела по глазам платочком.

— О чем вы говорите, Ирина Петровна? Я не знаю ничего.

— Это почти четыре года назад… Он в горотделе работал. Расписали ему письмо: прораб такой-то злоумышленно отступил от проекта, чем создал угрозу… И так далее. Михаил вызвал того прораба повесткой. Тот пришел. Но перед столом, рта не раскрыв, схватился за сердце и упал… Пока врача звали, пока врач пришел, прораб тот умер… Михаил часто потом говорил, что в случае с ним и прорабом — целое явление, за которое помянут нас, то есть вас, помянут лихом. И мучился… Господи, да что я в самом деле?

На ее щеках заблестели бороздки от слез.

— Думаете, легко жить с такими мыслями?.. А теперь и мертвому нет покоя.

Глава тридцать восьмая

Вокруг могилы возвели ограждение из кольев и трех больничных простыней. Перед ширмой снаружи — столик для Ирины Петровны. На него поставили маленькую керосиновую лампу, положили стопку бумаги, сверху плоский камень, на случай, если сорвется с гор внезапный ветер. Геннадий Львович самолично принес из отдела крашеный табурет, самолично разровнял площадку под него, установил у стола. При Ирине Петровне — Варвара. Для компании. Для смелости.

— По местам, товарищи.

Брюсов и Козазаев с облегчением уходят в темноту. Им по-ручен внешний караул, чтоб не подпустить посторонних. Пирогов и двое рабочих известкового карьера входят внутрь ограждения. Старики — понятые — и Бобков остаются на линии входа. Чтоб не толкаться, не мешать.

Корней Павлович высвечивает табличку на обелиске со звездой. Приглашает рабочих, а затем и понятых прочесть фамилию на ней. Старики по очереди подходят, склоняются к обелиску, подтверждают: Ударцев.

— Пишите: Ударцев эМ эС, — говорит Пирогов точно в пространство, точно обращаясь к неярким, нечастым звездам.

После этого рабочие принимаются разрывать яму. Сначала осторожно, уважительно, что ли, опасливо ли — дело-то непривычное, прямо-таки не христианское, но скоро, освоившись, налегают без оглядки, кряхтят, крякают. Только камень звенит под лопатами.

Могилы в Ржанце неглубокие роют. После полутора метров сплошной песчаник лежит. Потому, только вошли мужики в роль, показалась крашенная марганцовкой широкая доска. Война на западе идет, а в Сибири не найти кумача, чтоб с почестями, как положено…

Пирогов стоит сбоку от рабочих, диктует через простыню. Ирина Петровна записывает столбиком:

24 часа 44 мин. Показалась крашеная доска. Длина доски 190 см. Ширина — 34 см.

24 часа 51 мин. Расчищены боковины крышки гроба.

24 часа 57 мин. Подведены веревки под гроб.

1 час ночи. Гроб установлен на табуреты.

1 час 3 мин. Снята крышка. Запах гниения.

1 час 7 мин. Оба понятые подтверждают, что в гробу находится тело мужчины в форме старшего лейтенанта НКВД. И тот и другой свидетельствуют наличие вихра-зализа справа вверх ото лба. И тот и другой уверяют, что знали человека, чье тело предъявлено им. Это — бывший начальник РОНКВД Ударцев Михаил Степанович.

1 час 11 мин. Пирогов К. П. разъясняет понятым их право присутствовать при всех действиях следователя и делать заявления по поводу тех или иных его действий. Кроме того, им разъяснена обязанность понятых удостоверить своими подписями факт, содержание и результаты эксгумации.

1 час 17 мин. Судмедэксперт Бобков и санитар подходят к гробу, становятся с двух сторон против головы.

— Не могу… Не могу больше, — шепчет Ирина Петровна. За тонкой хлопчатобумажной ширмой в желтом свете ламп движутся кособокие черные тени, неожиданно холодно звякают инструменты.

— Погуляйте… Идите… — говорит Варвара. — Я запишу.

У самой Варвары глаза испуганные, но сухие. Движения преувеличенно решительные. Она то прикасается к стопке бумага, то к ручке, то к стеклянной чернильнице «непроливашке», будто не доверяет глазам своим иначе, как пощупав каждую вещь, предмет на столе, то вдруг оправляет на себе безукоризненно сидящую форму. И волнуется, и боится, и не хочет признаться в этом.

— Господи… — Ирина Петровна идет в темноту.

Бобков под внимательным взглядом Пирогова и понятых диктует неторопливо, будто рассуждая сам с собой:

— Правая височная кость пробита и, думается, раздроблена… Пробита и раздроблена… Волосы у входного отверстия… размозжены… Повторяю, размоз-жены… Часть их вырвана с корнем и утоплена… Утоплена в ране… Да-с, да-с, да-с! Запишите, это очень важно: волосы не опалены. Не опалены. Нет копоти на коже. Копоти… Корней Павлович, — Бобков распрямляется, ищет глазами Пирогова, тотчас упирается в него. — Корней Павлович, вокруг раны отсутствует копоть, следы порошинок и металлических частиц. Хотите убедиться.

Пирогов морщится, мотает головой: нет-нет, должен был обозначать этот знак. Бобков принимает его, снова склоняется к телу.

— Вы говорите, копоть, порошинки… Может, темновато немного? — спрашивает с запозданием Корней Павлович. — Одна лампа хорошо, две — лучше.

— Лакассань при свечах обогатил наше ремесло.

Пирогов согласно кивает, хотя впервые слышит о каком-то Лакассане, дважды повторяет незнакомое имя, чтобы при случае полюбопытствовать у медиков или заглянуть в энциклопедию.

— Отсутствие копоти, следов порошинок и металлических частиц свидетельствует, — учительски выговаривая слова, продолжает Бобков, — свидетельствует о том, что выстрел был произведен не в упор, а с расстояния не менее десяти метров.

— Почему именно десять метров? Почему не пять?

— Именно с десяти метров ни порошинки, ни металлические частицы, содержащиеся в порохе, не долетают до цели. С пяти — их можно было бы обнаружить.

— Но, может, их смыло? Залило кровью? — На душе у Пирогова совсем скверно. Подтверждается худшее предположение, и нельзя безоглядно увлечься им.

— Это невозможно, Корней Павлович. Следы порошинок остаются навечно. Синими крапинками. Да ведь и ожога эпидермиса нет. Ожога раскаленными газами из ствола, поднесенного близко.

— Да, — соглашается Пирогов, хотя и не совсем представляет, как эти ожоги должны выглядеть и что такое эпидермис, о котором еще предстоит кого-то расспросить. — Продолжайте.

— Слепое пулевое ранение. Слепое. Пуля осталась в теле. Тому существуют объяснения. Кинетическая энергия пули была слаба. Либо выстрел произведен с очень большого расстояния и скорость полета пули начала снижаться, или патрон утратил первоначальное качество, что не удивительно для боеприпасов из долговременных арсеналов. Да-с, да-с! Именно, арсеналов.

Ну конечно ж, из арсенала, из долговременного. «Кайнокъ». «Кайнок-17». Время выпуска — семнадцатый год. Русско-американская фирма.

«Кайнокъ» в сейфе Ударцева, на чердаке у Сахарова. Целая обойма под кедром на Элек-Елани. Все из одного склада.

— Вы можете извлечь пулю?

— Ради бога. Но не будем торопиться. В свое время.

Бобков выбирает из разложенных на табурете инструментов длинную спицу — щуп. Пирогов отворачивается. Оглядывается, будто убеждается, нет ли посторонних поблизости, а на самом деле не зная куда деться, куда бежать.

— Поищем направление. — Бобков расставляет ноги для большего упора, держит щуп двумя руками — наперевес, но не бьет с маху, а осторожно направляет его в рану: да-с, да-с, да-с… Так осторожно, будто боится разбудить прикосновением спящего. Но Пирогов догадывается, живо представляет, как это должно быть больно: спицу воткнуть в голову. Мышцы лица его напрягаются, морщинят кожу у глаз и рта. — Корней Павлович, — говорит Бобков, распрямляясь и шумно выдыхая долго сдерживаемый воздух. — Вас не затруднит?

Пирогов как на ходулях подходит к нему, стараясь не вдыхать смрад, воротит нос за загородку. Краем глаза он видит блестящий упругий конец щупа, торчащий из оплывшей, растрепанной, как капустный кочан головы. Нет Михаилу покоя и после смерти. За какие грехи земные, за какие тяжкие?

— Пуля вошла за правым ухом и остановилась в области лба над левым глазом, — учительски диктует Бобков. — Если бы господь бог создал наши головы по образу чемодана, то пуля прошла бы почти по диагонали. Взгляните, в этом легко убедиться.

Корней Павлович бросает короткий взгляд на изголовье гроба. Конец спицы хищно сверкает в свете лампы-десятилинейки. Все остальное бесформенно, цвета ночи. Вдруг вспоминается школьный гербарий с бабочками на булавках с ромбовидными гнутыми шляпками. Люди и бабочки! Люди и чемоданы! В чем их различие?

Отступив на свежий воздух, он достает крупную копию схемы, сделанной тогда на склоне: жирная точка — камень, огуречик — тело, палочка — вытянутая рука. В верхней части огуречика рисует прямоугольник. Чемодан так чемодан. Это даже удобно. Он соединяет два угла прямой линией. Пунктиром продолжает вниз и вверх. Пуля прилетела почти со спины. Выходит…

Ничто пока не выходит. Поспешность нужна при ловле блох. Нельзя мотаться из крайности в крайность. Нужно не новую версию строить, а постепенно разрушать старую. Именно разрушать, и на ее месте по крохам лепить вторую. Иначе с водой выплеснешь и ребенка.

— Не понимаю, как он руку завернул.

— Можно завернуть руку, можно — голову, — отзывается Бобков. — Но тут не было ни того, ни другого. Выстрел произведен на расстоянии от десяти и больше метров.

— Помедленней, пожалуйста, — слышится Варварин голос из-за ширмы. Пирогов не различает кому он принадлежит, так велико волнение.

— Это не обязательно. И вообще, не надо писать, — говорит он. И Бобкову: — Пулю. Пулю извлекайте быстрей. Она многое объяснит. Верно говорю.

У ширмы, застыв истуканами, стояли старики-понятые. В глазах Большакова бледно светилась тоска. Где уж был он мысленно, того клещами из него не вытянешь. Бывший партизан Сидоркин бычил крутолобую голову, глядел осуждающе, даже враждебно, но тоже молчал.

Пирогов хотел пройти мимо, побыть один, покумекать над новыми подробностями дела, но переборол себя: опять нетерпячка… Тронув Большакова за рукав, он знаком показал, что просит его отойти в сторонку, Сидоркин сердито повел глазом, но тотчас, не мигая, опять уставился на Бобкова.

— Слышал, по молодости бывали вы на Пурчекле, — сказал Корней Павлович негром ко.

— Бывал, язви ее… А чо?

— Старики байку бают, что нет оттуда возврата. Кто попал на Пурчеклу, считай, на тот свет попал.

— Брехня. Резвого жеребца и волк не берет.

— Резвого! Значит, все-таки что-то есть?

— Места там мозглявые. Гнус и камень. Кругом чернь лешачья. А потом — лысо. Как шапка, снутри если смотреть.

— Сейчас бы дорогу нашли туда?

— Давно было дело. Но, кажись, нашел бы. От Муртайки…

— От Горелого кедра?

— Верно. А ты никак туда метишь?

Пирогову вопрос этот лишним показался. Чтоб не отвечать, он снова потянул за собой старика. У стола Ирины Петровны серел в темноте мешок. Не мешок, а сумка брезентовая. С ремнем для переноски через плечо. Корней Павлович вынул из нее фигурку Будды, найденную у Сахарова. Поставил сбоку от лампы. На белые листки протокола.

— Ах, красота-то, — оживился Герман Ильич и точно споткнулся. — Ну-ка, ну-ка! — Наклонился, глядел долго. Склонял голову то к одному, то к другому плечу. — Похож! Похож, язви его…

— На кого похож? — уточнил Пирогов.

— Так на этого ж… Там стоял. На Пурчекле. В храме.

— Вы ничего не путаете?

— Скажешь… Я их спутался, сейчас мороз не прошел.

— Вы бы их в мешок… Вы ж за богатством ходили.

— На воровстве богатства не сделаешь.

— Это как посмотреть. Откуда ж его брали и берут?

— Не нашей чести такое богатство. Кабы самородок или песочек. Ничейный!.. Приносили наши проныры и то и другое. А тут ведь вещи. У них хозяин должон быть.

— Хозяин, — иронично повторил Корней Павлович. — А скажите, Герман Ильич, вы Сахарова давно знаете?

— Пожарника, что ли? Да как знаю — глазом видал. Он после войны, как красные пришли, объявился.

— Говорят, он партизанил тут.

— Зря не скажут… А вон — Сидоркин. Он знать должон. Он тут воевал… Ах, красота какая! — Погладил робко фигурку Будды. Отдернул руку, точно обожгло ладонь. — Ужли из золота чистого?

— Позолота сверху. Внутри медь.

Корней Павлович спрятал фигурку. Достал кувшинчик. В ламповом свете засверкал он колючими лучиками. Желтыми, голубыми, красными, зелеными. Как звезды по чистому небосводу. Как дорогой камень под солнцем.

За ширмой раздаются тупые удары. Будто по дну наполненной бочки. Страшный, холодный звук!

Пирогов обходит ширму. Старик Сидоркин стоит вполоборота к Бобкову, мрачный, не одобряющий происходящее. Корней Павлович бросает коротким взгляд на склонившегося судмедэксперта. У Бобкова какая-то заминка. А может, свой профессиональный интерес. Пирогов останавливается возле старика-партизана.

— Виноват, вы можете ответить мне на пару вопросов?

Сидоркин насупленно поворачивается к нему.

— Вы помните партизана Сахарова?

— Того, который убег?

Новость всей деревне известна. Нашумели тогда с Сахарихой.

— Почему он убежал?

— Тебе лучше знать.

— Он был в партизанах? Или так — молва?

— Был. Только ведь и Васька Князь в партизанах был.

— Какой Князь? Тот самый, что паскудил здесь в тридцатые?

— Он самый.

— Невероятно.

— Чего ж тут такого. В октябре семнадцатого во всей области сотни большевиков не было. И около тысячи других партийцев отиралось. Васька и не скрывал, что он эсер… Посля войны крестьянствовал. Хозяйство крепкое завел. Говорили, повезло ему в войну: будто бы нашел он золотишко… Дом новый поставил, десяток коров, табунок лошадей, плуги, бороны железные, жатку купил… А тут колхозы начались. Вот и взыграло горячее нутро, собрал дружков и — пошел гулять.

— Вроде неглупый мужик, а такую ересь придумал. — Пирогов недоуменно пожимал плечами. — На что рассчитывал? Какой смысл в разбое?

— Смысл, говоришь? Смысла не было. А была злоба: кусать, рвать, палить… Слепота… Пацанами поймали мы гадюку. Растянули на пне и голову отсекли топором. Чисто так. Лежит голова, челюсти пленочкой соединены… Один из нас возьми и сунь ей палец. Подразнить. Вроде как не страшная ты теперь. Пасть-то и разинулась.

— Да ну?

— Нс видал бы сам, не поверил бы. Но ведь видал! Так какой тут смысл был? Голову к хвосту не приклеишь. Но такая природа у твари. И у Васьки такая.

«Природа» мало что объясняла, но Пирогов не стал поправлять старика. Даже подыграл:

— А у Сахарова какая природа? Чем он занимался в отряде? Пулеметчиком был? В разведку ходил?

— Жратву доставал. Овечек, муку…

— Выезжал из отряда?

— А как же заготовлять-то?..

— Корней Павлович, — зовет Бобков. — Я, конечно, прошу простить меня, но вам это небезынтересно увидеть бы. Где понятые?

Пирогов быстро входит внутрь ограждения. Врач стоит распрямившись. Длинный от подбородка до носков ботинок, клеенчатый передник тускло блестит в свете десятилинейной лампы справа, фонаря — слева, как припыленная медь.

— Слушаю. — Пирогов старается не дышать и не смотреть вниз. Бобков берет хирургические щипцы, напрягается, склоняясь над гробом, замирает, будто прислушивается, думает: правильно ли делает. Щипцы соскальзывают, щелкают вхолостую.

— Понятые.

Коротко рванув, врач распрямляет спину, демонстративно поднимает руку. На конце щипцов, как в птичьем клюве, темнеет комочек. Бобков накрывает его марлевой салфеткой, протирает, протягивает для обозрения. Глазам Пирогова и оробевших понятых предстал продолговатый заостренный предмет. Пуля! Не округлая пистолетная, а длинная, стального отлива винтовочная пуля, похожая на те, что венчали восемь патронов с таинственной маркировкой «кайнокъ».

— Он был убит, — говорит Бобков деревянным голосом.

— Теперь понятно, чего испугался конь.

— Сдается, конь был ранен, — говорит врач, не спеша развязывая тесемки клеенчатого фартука. — И, падая, он увлек Ударцева… Но Михаил не убился. Он даже понял, в чем дело… Он вынул револьвер, дополз до укрытия… Тот, кто стрелял в коня, был наверху. Михаил ожидал нападения оттуда. А выстрелили вторично сзади. Снизу… Теперь понимаешь, почему тебе показалось, что Михаил неестественно руку выворачивал, чтоб самому себя?..

— Похоже… Очень похоже… Ирина Петровна, пишите…

Хроника 1942 года

Письмо гвардии майора Д. А. Петракова дочери

Моя черноглазая Мила!

Посылаю тебе василек… Представь себе: идет бой, кругом рвутся вражеские снаряды, кругом воронки, и здесь же растет цветок… И вдруг очередной взрыв… василек сорван. Я его поднял и положил в карман гимнастерки. Цветок рос, тянулся к солнцу, но его сорвало взрывной волной, и, если бы я его не подобрал, его бы затоптали. Вот так фашисты поступают с детьми оккупированных населенных пунктов, где они убивают и топчут ребят… Мила! Папа Дима будет биться с фашистами до последней капли кропи, до последнего вздоха, чтобы фашисты не поступали с тобой гак, как с этим цветком. Что тебе непонятно, мама объяснит.

Соревнование горняков

Горняки рудников, карьеров Приискового управления, став на ударную сталинскую вахту, добились невиданных успехов в работе, выполнив к августу месяцу годовое производственное задание.

Трактор из лома

Рабочие коллективы механических мастерских совхозов Б.-Юдинский, Родинский, а также совхоза «Советская Сибирь», комсомольские организации и женсоветы названных хозяйств приступили к сбору и восстановлению запасных частей, а также к сбору инструментов в семьях трактористов.

Так, коллективы комсомольцев и ремонтников Б.-Юдинского совхоза из утилизованных частей собрали полностью и пустили в ход трактор ЧТЗ, детали и части к нему частично готовили на своих станках, блок выбрали в утильскладе ст. Купино, в других линейных складах подобрали детали заднего моста, гусеницы. Раму имели в совхозе. Радиатор тоже подобрали из утиля. Ремонтники восстановили своими силами 18 радиаторов из утиля пристанционных складов, восстановили машину ГАЗ-АА и Пикап. Кроме того, собрали инструментов к тракторам — 5 комплектов.

Фронтовики-агитаторы

Раненые бойцы, командиры, политработники, вернувшиеся домой, стараются оказать помощь общему великому делу…

Фронтовик той. Маркин Федор, получивший 7 ран и потерявший зрение в борьбе с гитлеровскими мерзавцами, является агитатором. 29 июня он выступил на сессии Брусенцовского сельского совета: «Мы сражались на фронте, не жался своей жизни, потому что мы знали, что сражаемся за Родину…» Тов. Маркин призвал усилить работу по контрактации скота. Его простые слова убедили собравшихся. За четыре для по селу Брусенцово было законтрактовано 146 голов телят.

Извещение

И субботу и воскресенье состоится общегородской смотр подразделений бойцов всеобуча. Построение на площади Свободы. Время построения — 19 часов 30 мин.

Кино

Художественный фильм «Дочь Родины». (В программе звуковой журнал «Репортаж с фронта Отечественной войны».)

Глава тридцать девятая

В кабинете Корней Павлович положил на край стола пачку газет и несколько папок, забрался на стол, вытянулся. Ноги немного повисли над полом, поддерживаемые голенищами сапог. Спать ему не хотелось, но он понимал, что должен хоть немного полежать. С часа на час мог подойти автозак.

«Убит… Убит… — Думал он, как заводной повторяя про себя одно слово. — Убит… Трах — и под откос… Был ли это случай, мгновенная вспышка ярости или намеренное, хитро продуманное преступление?..»

И то и другое не имело разницы для Михаила, было сурово наказуемо, но Пирогова волновала не юридическая квалификация. Тут все ясно как божий день. Пытаясь предугадать — вспышка или умысел, — он надеялся получить представление об убийце. Вспышка, взрыв ярости предполагали поиск и срсди легально проживающих в Ржанце, Покровке, на руднике мужиков. Могли ведь не поделить чего-то. Замысел же уводил к тем, кого Пирогов именовал мысленно динозаврами, на черной совести которых, считал, были жизнь Пустовойтова, разграбленная машина, кражи в деревнях. Замысел не исключал, что и самому Пирогову следует держаться настороже. Сбежавший Сахаров не поскупится на слова, чтоб насторожить пещерных головорезов. Трусы мстительны и беспощадны.

Он задул огонек в лампе. Темнота растворила и шкаф, и вешалку, и ходики на стене, и самого Пирогова. Лишь под дверыо слабо желтел узкий, острый клин света из дежурки. Краем глаза Корней Павлович видел его и не отпускал далеко, будто тот слабый огонек должен наконец высветить закоулки страшного, темного дела.

«Все-таки это было продуманное убийство. Продуманное и хорошо обставленное… В сейфе у Михаила лежал патрон марки „кайнокъ“. Да, именно в тот день он, Пирогов, впервые увидел, прочел название „кайнокъ“… Значит, Михаил сел кому-то на пятки… Кому-то тому, у кого эти „кайноки“ водятся. Сахарову? Но в день расправы с шофером Сахаров был на дежурстве и выезжал с пожарным ходом. У него алиби — его отчет, датированный тем же числом… Но на Элек-Елани Брюсов подобрал обойму точно таких патронов, что хранились в сундуке у Сахарова. Это подсказывает, что Сахаров состоял в связи… А может, и не подсказывает… Дрянь дело!..»

В большом общем зале раздались шаги. Не сиделось нетерпеливой, разгоряченной Каулиной. Туп-топ, туп-топ… От входной двери до двери «кельи». И обратно: туп-топ…

«А у нее ноги разные, — вдруг подумал Пирогов. — Одну ставит, как печать, другую — по кошачьи…»

Вспомнил Ларису. Почему-то в овчинной шубке, меховой мужской шапке. Такой он встретил ее первый раз. Она возвращалась с девчонками из нардома, был вечер, падал легкий снежок…

Как-то они сейчас?.. Ткачук, Пестова… Игушева… Плохой ты начальник, Пирогов, распустил, разогнал девок, собрать не можешь… А придется. Придется…

Мысли сделались ленивые. Шаги то приближались, то пропадали совсем. И вдруг прекратились… Убаюкала-таки!..

Автозак пришел вместе с солнышком. Неторопливый пожилой конвоир-эвакуатор заглянул в кабинет, поздоровался. Пирогов кубарем слетел со стола, будто проспал царство небесное или свою свадьбу, с трудом продрал глаза, жестом пригласил проходить, садиться, налил в ладонь воды из графина, ополоснул лицо.

Эвакуатор войти вошел, но садиться не стал, извлек из полевой сумки два пухлых пакета и тоненький конверт. Пакеты были тяжелые, управленческие. Конверт очерчен по кромке красным и синим карандашами. Так делала Лариса.

— Сколько у вас времени на отдых? — спросил Корней Павлович, быстро прикидывая, много ли займет перепечатка материалов эксгумации.

— Ни минуты не дали. Приказано забрать пассажира и — назад.

— Вы хоть водички ржанецкой попейте.

— Чего их, кишки полоскать. Мы — дорогой. Из ключа.

Шофер за окном обходил машину, заглядывал под нее, что-то ощупывал, пинал ногой скаты.

— Сами сковырнетесь, так бегавши, и пассажира моего убьете.

— Важный?

— Не такой, как Яга. Но мне — нравится.

— Дезертир?

Якитов не спал. То состояние полудомашнего ареста, к которому он стал привыкать, снова сменилось ожиданием неизвестного. Когда Пирогов открыл «келью», он сидел на краешке нар.

— Уже?

— Да.

Федор поднялся. Потянулся, поводил плечами, пряча и тем выдавая волнение. Корней Павлович будто впервые видел его, разглядывал, как он хорошо сложен физически, недурен лицом. С таким бы по горам походить. Поискать бы тех…

— Ну, прощай, лейтенант.

— Чего так мрачно? Ты ведь сам пришел. И принес важную весть. — Последнее предназначалось для эвакуатора, чтоб не очень притеснял дорогой. — Надеюсь, что попадешь на фронт. Предчувствие у меня такое.

— И на этом спасибо.

— После войны поблагодаришь.

Пирогов и Каулина проводили Федора до машины. Шофер распахнул заднюю дверцу, нетерпеливым жестом указал на черную пасть кузова. Федор вопросительно взглянул на Корнея Павловича, как бы усомнившись вдруг во всех его обнадеживающих словах.

— Так я надеюсь получить письмо из действующей армии, — сказал, подбадривая, Пирогов. Якитов кивнул, молча полез в темноту.

Шофер закрыл дверь, навесил амбарный замок. Эвакуатор проверил, так ли зацеплен он, дважды повернул в скважине ключ.

«Крепко запечатали…»

Пирогову никогда не приходилось близко переживать судьбу арестанта. Теперь это переживание вылилось в тревожное ощущение той замкнутой черноты, в которой оказался Федор.

Автозак профыркался на месте, тихонько тронулся, побежал улочкой к Урсулу, к мосту.

Пирогов вернулся к себе, минуту посидел, прикидывая, не подремать ли ему еще полчаса. Испугался соблазна, принялся за почту.

Первым он вскрыл пакет с постановлениями, инструкциями, памяткой по эксгумации. Он догадался о них по мягкой пухлости конверта. Просмотрев бумаги, Корней Павлович не без некоторого самодовольства отметил, что действовал в соответствии с ними. Подумал, как бы изумились в управлении, если бы он мог представить с обратным автозаком отчет об эксгумации. Для этого он и пригласил Ирину Петровну в бригаду по обслуживанию операции.

Второй пакет, тяжелый и жесткий, сворачивался в желоб от фотографий. Он не стал их пока разглядывать, а вскрыл Ларисино письмо. Оно, как и предыдущее, было написано на узкой бумажной ленте. Очевидно, госпиталю разнарядили типографские обрезки, подумал он, разматывая свиток.

Лариса писала, что у нее пока все по-старому, что раненых прибывает с каждым днем все больше и больше, операционная работает круглые сутки, потому что во фронтовых госпиталях оказывают самую необходимую помощь, а окончательную, чистовую отделку переложили на тыловых медиков. Просто жуть, хотя, наверное, фронтовым тоже голову поднять некогда… Также подробно она сообщила, что в связи с большой загруженностью часть персонала переведена на казарменное положение, им освободили домик в ограде госпиталя — в прошлом в нем какая-то мастерская была, стены и пол пропитаны запахом металлической окалины… Она, Лариса, как операционная сестра, естественно, первой была мобилизована и «загнана» в казарму. («Вот те на! А начала с того, что все по-старому у нее…») С нею живут, продолжала Лариса, Нюси Остроухова, Надя Величко, Валя Коровина… Пирогов плечами повел, он не знал этих имен раньше. Молодые врачи те, о которых она писала прошлый раз, тоже живут…

Она опять ни словом не обмолвилась, когда же отпустят ее, что говорит военврач Кузьмин по этому поводу. Точно не подчеркивал он двумя жирными линиями в последнем своем письме эти вопросы.

Он вдруг почувствовал, как вспыхнули, запылали его щеки. Что это значит? Уж не испугался ли ты, что Лариса почти перестает видеться с его, с их общими знакомыми, что удаляется она от всего того, что через прошлое связывало их с настоящим?

Он сложил письмо, засунул в конверт. Хотел в нагрудный карман положить, даже стал пуговку расстегивать, но вдруг передумал. Вроде как апатия навалилась. Он выдвинул ящик стола, кинул конверт туда. И принялся за «зверинец», как мысленно окрестил пакет с фотографиями.

Глава сороковая

Это были копии с фотографий. И не совсем удачные в большинстве своем! бледные, точно из тумана, плоские лица были невыразительны, пожалуй, чересчур общи, без полутонов — тени, усы, волосы одной плотности. Мелкие приметы совсем не просматривались.

«Черта тут узнаешь! — подумал Пирогов. — Только голову заморочишь себе. И людям».

Шестеро из одиннадцати были пересняты с очень старых фотографий (погоны, аксельбанты). Гадай, как выглядит этот молодой заносчивый человек теперь, спустя двадцать с лишним лет!

На обратных сторонах мелким почерком были написаны краткие справки о разыскиваемых. Кто же эти люди? Почему они не ладят с законом? Почему не принимают его?

Кочуров, прочел Корней Павлович, 1897 года рождения. Подпоручик. Б/п. Осенью 1918 года прибыл с группой высших деникинских офицеров в ставку Колчака для связи и координации действий фронтов. К Деникину не вернулся. Служил в военной комендатуре. Отличатся крутым нравом. Был беспощаден с солдатами, сомневающимися в белом движении. Задержан в мае 1920 г. При конвоировании разоружил конвой, истребил и скрылся. В 1927 г. заочно проходил по «офицерской группе Гордиенко» в Омске. В 1927 г. арестован в Семипалатинске, но исчез, предположительно, вместе с конвоем. В 1933 пытался перейти границу в Иран. В 1934 и 1935 годах дважды был опознан, но оба раза уходил. Особо опасен. Терять нечего.

Пирогов перевернул фотографию изображением к себе. Пухлый кудрявый юноша невинно глядел ему в глаза.

«Ищи такого. Хоть бы примета какая… Родимое пятно, шрам… Пост, рисует, танцует… Или хромает… Любит ковырять в носу, нюхать подмышку… Пиво любит и балыки… Зубы в коронках или собачий прикус…Ну были ж у него человеческие признаки, привычки, слабости? А в описании — одна уголовка. Сплошной приговор… А разве приговоришь всех? Почти миллион таких красавцев кормились у Колчака.»

Отложил Кочурова, взял следующего.

Паскин Ф. М., 1894 г. Служащий Семипалатинского отделения Монголторга. В период белого переворота в Сибири был наводчиком на ценности Центросоюза. Выдавал партийных и советских работников. Привел банду Шишкина на разъезд, где квартировал отряд красных мадьяр (150 чел.). Ночью способствовал снятию часовых и тем — полному уничтожению красного отряда. С 1920 по 1922 состоял в различных белых бандах политического и уголовного порядка. Жаден. Опасен. Был дважды опознан в 1927 и 1932 годах. Есть подозрение, что кружит близ тайника с награбленными ценностями.

«Что значит — кружит? Где? У Семипалатинска? По Сибири? Здесь?»

У третьего глаза глубоко посажены. Надбровные дуги выдвинуты вперед козырьком. Потому не видно глаз. На их месте — будто непроницаемые черные очки.

Ищи эти очки!

Булычев. 1899. Прапорщик. Командир отдельного алашского взвода в банде есаула Тарарыки. Состоял в партии эсеров. Отошел. В 1920 заигрывает с командованием красного полка. В 1921, выведав систему охраны границы, бежал к Тарарыке, привел его тайными тропами прямо к казармам и штабу. В 1923 уходпл за границу. Поступил в китайскую разведку. В 1937 году опознан в Барнауле. При задержании оказал сильное сопротивление. Ушел. По сведениям — недалеко.

«Оптимисты, — мысленно проворчал Пирогов, имея в виду управление. — От дедушки ушел, от бабушки ушел. Что ж мои внучки с ним поделают? И вообще, не к ночи разговор, странный набор личностей получается. Как в академию Генштаба… Ну хотя бы один карманник, хулиган уличный, вымогатель или многоженец… Что-нибудь попримитивней, попотешней… Так ведь нет — сплошное офицерье. А где они — там политика… Может, составители картотек пересаливают, нагнетают ужасы, чтоб замутить водичку и ловить в ней свои месячные оклады? А может, напоминают лишний раз, что инакомыслие невозможно и опасно для жизни…»

Пирогов оглянулся. Не видит ли кто его, не подслушивает ли невольные сомнения. Не составители картотек боятся и душат инакомыслие, не Ударцев вызвал инфаркт у инженера-строителя, а норма жизни, охватившая всю страну.

Между фотографиями оказался стандартный лист тонкой мелованной бумаги, сложенный вчетверо. По нему тесно, как сгрудившаяся в непогоду отара, чернели машинописные строчки.

Азаров Василий Трофимович, прочел Пирогов. Следом в скобках и кавычках заглавными буквами: Васька Князь.

«А этот-то зачем? — удивился и немного испугался Корней Павлович. О Ваське Князе он уже был достаточно наслышан от местных жителей. — Он ведь в Маньчжурии… Или еще где…»

Успокоился, вспомнив, что сам просил Лукьяненко познакомить с материалами о Ваське. Судя по свежему листу бумаги, кто-то из управленцев по просьбе или приказу Лукьяненко сделал выписку из дела. Специально для Пирогова. Для образования, надо понимать.

«Значит, Азаров по родителю своему… Князем стал, силу и власть набрав… Из грязи в князи потянуло…»

Азаров Василий Трофимович. (Васька Князь). 1891 г. р. Из средних крестьян. Эсер. По складу характера — вожак-анархист. Неглуп.

Декабрь 1917 — разгон Шуйского совдепа. Март 1918 — резня в Роси (12 чел.). Июль 1918 — столкновение под Мунами с карателями белого капитана Соснина. Разогнал, частью истребил. Август 1918 — разбил и разогнал полусотню казаков подъесаула Волкова. Октябрь 1918 — полным своим эскадроном вступил в партизанский полк Токарева. Ноябрь 1918 — ликвидирует белые гарнизоны вдоль тракта (Черпа, Шуя, Ржанец, Токса и др.). В январе 1919 полковник Иваницкий посылает депешу лично Колчаку: «Осмелел, нуждается в усмерении». Август 1919 — в бою под Каншей терпит неудачу, самовольно отводит эскадрон, создав условия для разгрома Токарева. Декабрь 1919 — оказывает сопротивление передовому отряду Красной Армии. Уходит в горы. В бои не вступает. Март 1920 — соединяется с бандой Тарарыки. Разбой в Мунах, Черпе, Шуе (44 чел.). Апрель 1920 — захватывает красноармейский обоз, уничтожает конвой (7 чел.). Май — август 1920 в составе банды Тарарыки разгоняет красноармейские посты вдоль тракта. Ликвидирует Советы. Ноябрь — декабрь 1920 — окружен вместе с Тарарыкой. Разногласия. Январь 1921 — покидает Тарарыку, сдается властям. Учитывая добровольность сдачи с оружием, власти прощают его, не привлекают к ответственности. 1921–1928 гг. — крестьянствует, набирает силу как кулак (110 лошадей, тысяча овец, 60 коров, дорогой сельхозинвснтарь). Держит больше десяти постоянных работников. Нанимает сезонных. 1929 — противится коллективизации. Предупрежден за агитацию. Бросает хозяйство на жену, с десятью дружками уходит в горы, где у него было припрятано оружие. Совершает жестокие налеты на сельсоветы, активистов коллективизации. Свидетели подтверждают личное участие в убийствах. В Тягуле и Кокче нападает на милицию. Тактика: осторожная, тщательная разведка, внезапный налет ночью, засады на дорогах. Дерзок при отходе. Умело заметает следы, путает направление. К 1934 г. число бандитов достигло 40 чел. Против Князя были брошены отряды НКВД и пограничников. В том же, 1934 году, не выдержав плотной осады, понеся потери, по одним сведениям, банду распустил, по другим — уничтожил в глуши, чтоб сохранит), тайну логова, и с тремя дружками бежал за границу…

У Пирогова даже испарина выступила на лбу.

«Хоро-ош, сукин сын… Натворил выше короба… Выше Пурчеклы. Конечно же, уничтожил… Ведь логово так и осталось неизвестным…»

Содрогнулся, представив это зрелище, ужас обманутых, загнанных людей. Волк — хуже волка.

У входной двери возня и голоса послышались. Кто-то запричитал жалобно.

Пирогов спрятал фотографии, поднялся навстречу.

Перед Каулиной стояла Василиса Премудрая и тихонько плакала.

— Да врут, врут же! — с отчаянием повторяла Каулина. — Нет же его. Нет! Ну честное слово! Иди посмотри. Сама проверь. Врут же!

Тут она увидела Пирогова, обрадовалась, бросилась к нему.

— Товарищ начальник, скажите вы ей. Скажите, что нет у нас Якитова. Это трепачи языки полощут… Трепачи…

— Трепачи полощут, — машинально подхватил Корней Павлович, испугался, как в детстве, когда приходилось выкручиваться таким образом. — Интересно, кто распускает слухи… нелепые.

Якитова промолчала, но перестала всхлипывать.

— Вы можете назвать мне, кто распускает слухи?

— Люди промеж собой. Выхожу, а суседка: беги, говорит, твово в милицию привезли. Беги, говорит, от верных людей слыхала.

Василиса заплакала горше.

— Перестаньте. Вы же взрослый человек. — Пирогов не знал, как себя вести. Ему бы лучше с Кочуровым или Булычевым встретиться, чем лгать в заплаканные глаза. «Или девки проболтали, или Сахарова умышленно мутит?»

Каулина обняла Василису, повернула лицом к келье.

— Глянь, глянь туда. Видишь, дверь нараспашку? Как же бы он сидел там? А больше негде у нас. Иди, глянь сама.

Якитова от слов этих почему-то еще пуще залилась.

— Убили? Он, убили-и-и… — заголосила жутко.

— Прекратите, — Пирогов ладонью стукнул по столу. Шлепок напугал Василису. Разом замолчав, она попятилась к двери. — Паникуете, дела не спросив. Нельзя так!

— Но почему люди-то бают?

— Людям вы верите, а нам с Саблиной не хотите.

Кое-как они успокоили, выпроводили Якитову. Напомнили, что опаздывать на работу — великий грех по военному времени.

— Думала, кончусь, — сказала Каулина, садясь в присутствии Пирогова. — Не люблю слез. Они меня дурой делают.

Ирина Петровна не пришла ни без минуты восемь, ни ровно в восемь. Это был непорядок. Черновик рапортички лежал на столе у зачехленной машинки. Пирогов хмуро стоял над ней, думал, что предпринять, чтобы не вылился этот случай в «бунт на корабле». Опоздав на пять минут, прибежала Астанина, увидела Пирогова, остолбенела. Астанина никак не имела права опаздывать, потому что работала от и до. Следом появились Пестова и Ветрова.

— Уварова где? — спросил Пирогов.

— На пилораме ж, — ответила Варвара. — У них там дело керосином пахнет. Злоупотребления страшные.

«Профессионально поговорили: пахнет керосином, злоупотребления страшные… Заслушаешься».

Сказал, помедлив немного:

— Прошу Пестову и Ветрову ко мне. Каулина — между нами и дежурным телефоном. Вера Георгиевна, вам придется быстренько сходить к Долговой. Выяснить, что с ней. Передать мое недоумение.

— Прямо сейчас?

— Сейчас и бегом. Тридцать минут вам на все.

Он поискал в столе кнопку или булавку. Не нашел. Развернул на столе карту, осторожно загнул верхнее поле.

— Помогите.

Втроем они вставили край карты в щель над дверцами книжного шкафа. Сели поближе, чтоб видеть лучше. И слышать.

— Речь моя короткая будет, — начал Пирогов. — Вы понимаете, что происходит в районе. Ночью полностью доказано убийство старшего лейтенанта Ударцева. У Элек-Елани преступники расправились с шофером Пустовойтовым… Мне очень не нравится отсутствие наших поисковиков. И Игушевой в первую очередь. Меня беспокоит и то, что мы спугнули Сахарова, а теперь можем упустить и остальных… А потому, Пестова, это вас касается: берите с собой Павла и срочно выезжайте в Покровку. К Смердову. Скажите ему от моего имени, чтоб гнал гонцов к Рощиной. Пусть она самооборонцев вооружит чем может — у кого-то есть ружья — одним словом, вооружит пусть. И организует тайную засаду в долине Барангол. Пусть вспомнит, как я учил: в две, три линии… Вам с Павлом Смердов даст в помощь пару орлов, п вы перекроете ущелье, где якитовская корова лежит. Там много народу не потребуется… Ветрова, остаетесь на охране Ржанца. Это не значит, что вы будете сидеть здесь. У меня договоренность с военкомом. Он даст вам десяток допризывников и резервистов. Правда, их придется собрать с производств, но… Вы подниметесь на гряду вдоль Урсула. Здесь тоже есть ход в логово. Сахаров прошел берегом реки несколько километров. Потом свернул. Не в реку же. Так что вам тоже хватит дела. Всем хватит.

— А мне? — спросила Каулина.

— Вы и так при деле.

— Товарищ начальник…

Пестова и Ветрова прямо из отдела разбежались в разные стороны. Пирогов постоял над машинкой, возле которой по-прежнему лежал черновик рапортички.

— Представьте себе, что произойдет на земле, если сразу все машинистки не выйдут на работу.

— А если все милиционеры? — спросила Каулина.

— Милиционерам нельзя опаздывать, не то что прогуливать. Врачам и милиционерам.

Каулина фыркнула усмехнувшись.

— Вы прямо философ, товарищ начальник. Только почему-то фамилию мою вы никак не можете запомнить. Опять Саблиной назвали.

— Не может быть! Когда?

— При Василисе.

— Ну, знаете! Тут какая-то примета кроется. Видно, придется вам менять фамилию.

— Вы меня сватаете?

— Почему ж непременно я? Найдется другой.

Она грустно покачала головой.

— Другие все на войне.

Пирогов хотел сказать — вернутся, но прикусил язык. Тема эта не раз и не два возникала в девичьих разговорах, а вывод — один: не все вернутся.

— Я в райком пойду. Кому понадоблюсь, пусть ждут. Иначе мы скоро не увидимся.

Глава сорок первая

Брюсов не спал. Сидя за столом в несвежей сиреневой майке, он намыливал перед зеркалом щеки.

— А вы ранняя птичка, — сказал Пирогов. Заглянул в настенный шкафчик, в котором хранил хлеб. Четверть большой круглой буханки лежала на нижней полке. Рядом с ней стояла глубокая глиняная миска меду, добытого накануне Брюсовым. Корней Павлович коснулся его кончиком пальца, слизнул — удостоверился, не подурнел ли горный мед без мастеров, на войну призванных. Мед был запашистый, что, по мнению местных спецов и любителей, являлось хорошим признаком высоких лечебных и оздоровительных качеств его.

— Как ваша астма, Геннадий Львович?

— Вы знаете, это феномен! Получается, будто я обманул вас и весь ВТЭК. Но в последнее время я почти спокойно сплю ночами. Видно, сказалась перемена климата. Или сильные переживания.

— Я думаю, перемена климата, — заверил Пирогов. — Врач Бобков считает, что вам после войны не следует возвращаться в Харьков.

— Я тронут его чуткостью… Как говорил Вольтер, где можно прожить недурно, там и надо оставаться. Но я не представляю себя не в Харькове.

— Будем считать это дело глубоко личным. Я к вам насчет еще одной прогулки.

— Оленьку искать?

Он был очень предупредительным человеком, этот Брюсов, потому всегда почти угадывал, чего от него ждут.

— Да.

Брюсов надул щеку, быстрым движением провел по ней бритвой.

— Располагайте мной. — Снова — ш-шик. — Хоть сейчас.

— Это и надо сейчас.

Пирогов разрезал хлеб на две половинки. Макая кусочки в мед, они молча пожевали.

Предстоящий день казался Корнею Павловичу неясным, непродуманным, а думать вперед не хотелось. Устал. И потом весь опыт последнего времени, некоторых поездок, розысков полон неожиданностей, которые и предвидеть невозможно. Общий же черновой план его состоял из двух последовательно выстроенных половин: поиск Игушевой — «кайнок». Первая и наипервейшая — выяснить, что с его девчатами и добровольными помощниками. Колхозные ребята из Муртайки и Сарапок вернулись по домам в тот же день, а ржанецкие вместе с Ткачук, Саблиной — будто в воду канули три дня тому…

Он понимал, что в поиске его подстерегает опасность столкнуться с бандой. И тогда — бабушка надвое сказала, чем это столкновение закончится. Бандитам нечего терять, и они дадут бой. Ведь рискнули они поднять руку на Ударцева. Но не покушение на свою жизнь считал он самым страшным. Страшно было то, что банда уйдет буквально из-под носа, и причиной тому будет он, начрайотдела, наследивший вокруг логова. Ищи ее потом!

Таким образом, на случай встречи надо держать в голове про запас план операции «кайнок». Потому, погоняя искать своих, Пирогов серьезно готовился к схватке. Куда повернут события. Главное, не дать застать себя врасплох. А там потягаемся.

Позавтракав, они собрали багажик: сверток из суконного одеяла и сверток из толстого брезентового дождевика. Ночи в горах и летом прохладные. В свертки положили по десятку картофелин, по пакетику соли — мало ли — по кусочку мыла, по полотенцу. Все порознь, на случай, если разведут их в горах тропки-дорожки. Пирогов поверх гимнастерки надел короткую синюю фуфайку, перетянулся солдатским ремнем. На ремень нацепил флягу, нож с деревянной ручкой, широкий и толстый — не согнешь вдруг. Брюсов надел под пиджак старый обвислый пироговский свитер. Ощупал живот, карманы, точно потерял что-то, а что, вспомнить не может.

— Мне бы… Острое и тяжелое.

Пирогов пообещал: будет.

Бледная от усталости и недосыпания, Каулина доложила:

— Пестова и Козазаев на леспромхозовском газогенераторе поехали. Пестовой выдано личное оружие, у Козазаева оказался трофей.

— Какой трофей?

— Немецкий, товарищ начальник.

«Беда будет с этими трофеями, — подумал Пирогов. — Везут для экзотики, а попадает эта экзотика в подлые руки».

— Что слышно о Долговой?

— Сказалась больной и передала заявление.

— О чем?

— Просит уволить из органов. — Протянула лист с двумя торопливыми строками.

— Она что, не понимает?..

— Понимает, товарищ начальник. Очень хорошо понимает. Вы идите спокойно на дело, и дай вам бог победы. А когда вернетесь, Долгова уже переболеет, и вы сделаете вид, будто не видали никакого заявления. Поймите ж вы, наконец, что работаете с женщинами. А это как на войне — год за три считается. — Улыбнулась грустно.

Не соскучишься в такой компании. Поманил за собой Брюсова, ввел в кабинет. Разбросал на столе фотографии.

— Ознакомьтесь внимательно, Геннадий Львович. Не исключено, что один или два из этих могут встретиться нам в горах. Народ отпетый. Всем терять нечего. Мой долг сказать вам об этом. А ваше право не идти со мной.

— Что вы такое говорите, Корней Павлович?.. Вы лучше придумайте, с чем я пойду. Хотя бы для устрашения.

— С револьвером знакомы?

— При моем центнере? Револьвер? — Брюсов постучал себя по животу. — Под Харьковом я стрелял из винтовки.

— Каулина, выдайте товарищу Брюсову винтовку, подсумок, тридцать патронов… И мне второй револьвер.

В легком плетеном ходке они быстро добрались до Сарапок. Но целый час потом ждали председателя сельсовета. Нервничали. Пирогов, как заводной, вышагивал вдоль крыльца. Туда-сюда, туда-сюда. Брюсов сторонился его. Побаивался на глаза попасть. Наконец пришел председатель. Небритый, пыльный, взбешенный. На приветствие махнул рукой — отстаньте, не такой уж добрый он, день этот.

— Что случилось? — спросил Корней Павлович.

— Не спавши беду наспал. Ячмень подошел у нас на одном поле. По сто с лишним пудиков будет. Стали вчера жать — налетела жатка на железо. Нож, транспортер — в клочья. Ночь с ней валандались в кузне. Склеили еле-еле. С утра сегодня только поехали — снова налетели на железо.

— На том же месте?

— Да нет, с другого краю.

— Что за железо?

— Штыри. Вот-т такие. В большой палец. В землю вбиты… — Видно, сгоряча, с горя он не доходил умом до такой подробности, а теперь вдруг понял, онемел, точно его по голове тем штырем огрели. — Ведь вбиты они. Не обронены. Не по дурости воткнуты, а вбиты. Еле выдернули…

Вот тот случай, подумал Пирогов, который нарушает самые точные и подробные планы. Он с трудом взял себя в руки, спросил спокойно:

— Вчерашнее железо выбросили?

— В кузне осталось.

— Разыщите. И вчерашнее, и сегодняшнее сохраните до моего приезда… Срочно позвоните в МТС. В райком. В райисполком. Не исключено, что не только у вас… Черт!.. Также все жатки в один день можно загубить!.. Это ж диверсия. Понимаете? Настоящая диверсия.

Вскочил по привычке, но сразу же сел, взял себя в руки: на каждый тычок зубами не нащелкаешься.

Спросив наконец, не слышно ли в деревне о его милиционерах чего, получив ответ — нет, не слышно, — Пирогов приказал немедленно поставить пикеты из самооборонцсв на склонах гор близ села. С оружием, патронами.

— Нельзя, чтобы кто чужой вышел на тракт. Задерживать всех подряд. Пусть среди них сам господь бог окажется.

— Машина — их рук дело?

— И ваши жатки, думаю, тоже.

У предсельсовета кожа на лбу в поперечные складки собралась, глаза прищурились, ожесточились до крайности.

— Сам пойду, деревню подыму от малого до старого.

— Не больше десяти-двенадцати человек. И без шума, — возразил Пирогов. — Напугаете еще людей…

Он уточнил места пикетов, некоторые организационные подробности, вооружение бойцов и заторопился дальше.

— Дорога дальняя, дел — выше головы.

— Пообедали бы уж, — предложил председатель, проводив их до возка. — Можно что-нибудь на скорую руку сообразить…

— В другой раз, — пообещал Корней Павлович. Шлепнул лошадь вожжами по боку, запрыгнул в ходок.

— Вы огорчены? — спросил Брюсов. Он не понял, что же такое произошло, отчего помрачнел Пирогов.

— Да.

Геннадий Львович оставил его в покое, принялся разглядывать горы.

«Вот как, значит, — думал Корней Павлович, машинально следя, как мелькают у передка сбитые до блеска подковы лошади. — Откровенная диверсия! Диверсия!..»

В тридцатом он еще мальчишкой был, но запомнил день и послеполуденный час, когда пришел по осени в их колхоз-первогодок железный трактор на высоких шишковатых колесах, как митинг был с музыкой, флагами, как двинулся тот трактор впереди людской колонны в поле, легко неся за собой жатку… А потом что-то случилось. По деревне пополз шепоток, что на дурную машину не напасешься инвентаря: за первый день трактор порвал три жатки, искромсал их в клочья. На поле оказались такие вот штыри, глубоко вбитые в землю, жесткие, не по зубам тонким, ломким ножам… В тот же вечер наехали из района милиционеры, вели следствие, но виновного не нашли, лишь зимой дознались как-то, кто грешен был…

«То была открытая классовая драка, — размышлял Пирогов. — Стенка на стенку. Ну а эти-то?.. Эти какой класс?.. Осколки! Ремки, а туда же…»

Беспокойно на душе. Будто он, Пирогов, лично виноват в случившемся. Не доглядел. Позволил…

Близко к вечеру они прибыли в Муртайку. Отсюда Корней Павлович намеревался пройти по следам юных старателей, подняться на гору, с которой открывается вид на речку, берущую начало под землей у входа в логово. Игушева, рассуждал он, преследуя бандитов, ушла далеко от дороги. Не подозревая о «хвосте», бандиты довели ее до места, где начинаются «собственные их владения». Таким образом, решив идти к Пурчекле, Пирогов рассчитывал именно в ее окрестностях встретить и Оленьку и поисковиков.

Не успели они привязать лошадь и войти в Совет, как туда потянулись парни, старики неторопливые. Человек десять собралось. С ними худенький шустрый Черномор — старый партизанский командир Илькнн.

— Иль гостить, иль судить к нам? — Уставился на важного «городского» Брюсова: по обличию высокий начальник, а в руках трехлинейка без штыка, с потертым ложем.

— Сразу быка за рога. А того нет, спросить, давно ли путники ели последний раз.

Илькин снова покосился на Брюсова.

— Так оно не вещь — спросить, только курятина наша больше из-под дуги.

— А нам легче и не надо.

Илькин отправил парня на бригадную кухню.

— Требуется ваша помощь, товарищи. — Достал карту. — Надо наглухо перекрыть не только дороги, но и возможные выходы на дорогу. Тут, тут и тут! Желательно, чтоб в заслон пошла не только молодежь. Требуются опытные стрелки.

— Пошто так мрачно говоришь? — спросил Илькин. — Иль верно немцы в Оби пароходами побывали?

— И вы трепом живете. Какие немцы? Бандитов надо подержать в мешке. Денька два. Может, три. До отбоя.

Илькин глаза закатил к потолку, что-то посчитал в уме.

— Раз надо, подержим. А сам-то ты загонять идешь?

— Если получится.

— Смотри, — снова глянул на Брюсова. — Вот чо скажу я тебе: ежлив ты на Васькины хоромы думаешь итить, то остерегись, как бы не припрятан там пулемет был. В тридцать втором прижали Ваську под Кожой. Милиция и красноармейцы. Князь врезал из двух пулеметов и пробился из колечка.

— Отчаянный народ был, эти васьки. Послушать, так они не теряли надежды повернуть Россию вспять.

— Поди, надеялись. Как же еще, поди!..

«И теперь надеются… Тот, кто в первую военную ночь обелиск со звездой свернул. И тот, кто в горы ушел, спрятался, оружие достал не отечество защищать, а грабить, тыл наш ворошить. Тот, кто остановил машину с продуктами для рабочих, добывающих оборонную руду. И тот, кто увел корову у Якитовой, овец, поросенка, теленка, двух лошадей из Покровки, Коченева, Кожи, Муртайки, Сарапок, Ржанца… Тот, кто набил в поле металлических штырей, понимая, что негде взять новые жатки, а хлеб — вот он, налился, созрел. И тот, наконец, кто слухи распространяет о Турции, о Японии, о пароходах в Оби.

Понимаешь ли ты, Корней, куда тебя судьба вынесла? Как ты писал там, чем рассердил полковника Рязанцева? „Полезным Родине“. Вот тебе, Пирогов, и Москва, и Кавказ, и Сталинград. И затерянный мир английского писателя Конан Дойля».

Самое благоразумное в такой ситуации — вернуться в отдел, составить записку на имя начальника управления, вытребовать хотя бы пару ребят из ББ[5]. Парочки парней из ББ ему хватило бы. Ловок Кочуров, неуловим Паскин, хитер Булычев. Но ведь и мы не лыком шиты. Кое-чему научились.

Но нет времени у Пирогова на записки. Нет у него ни одного дня времени. Даже часа нет. Где-то недалеко, может, в трех-четырех часах ходьбы, оглядываются сейчас с надеждой его девчонки, подмоги, избавления ждут. Молчаливые мальчишки из девятого и десятого классов, Яшка Липатов, воображающий себя очень взрослым, глядят с надеждой на девчат — все-таки в форме они, все-таки представители власти — и взгляды их полны вопросов: скоро ли, когда этому конец…

«Может, их и в живых никого нет?»

Холодно делается в груди у Пирогова.

Глава сорок вторая

Они шли, пока хоть что-то можно было видеть перед собой. Кромешная темнота застала их на хребтине отрога, а какого — Пирогов затруднялся сказать. Уже перед вечером они поняли, что заблудились, сбившись с намеченного маршрута. То, что казалось простым на бумаге, обернулось на деле куда как сложным.

Поднявшись наверх, они увидели под собой непроглядную темноту, и Корней Павлович объявил привал до утра. Брюсов подкошенно повалился на голый камень. В ночной тишине было слышно, как клокотало, свистело в его груди и в горле. Напоминала о себе болезнь.

— Вам плохо? — спросил Пирогов.

— Так и вам же… нехорошо.

— Я — особая статья. Может, повернуть вам утречком?

— Оставьте… Я вполне… Это с непривычки.

Утром они осмотрели с горы неширокую мягкую долину. Она была пуста. У подножия отрога они тщательно и не без интереса прошарили несколько пещер, поразивших их необыкновенной загаженностью. Сотни лет пещеры эти были пристанищем для диких коз, косуль, маралов. В непогоду и минуты опасности. Толстые, в полметра и больше, сухие зеленовато-коричневые «подстилки» лежали нетронутыми, и это говорило, что люди в них не появлялись.

И этот день не принес ничего доброго. А вечером, одолев очередной подъем, Геннадий Львович неожиданно стал подкашливать, чем дальше, тем сильней.

Пирогов растерялся. Он всегда немного терялся перед чужой болью, а теперь и совсем. Представил бурое напряженное лицо с вытаращенными, как у удавленника, глазами, дьявольские корчи. И себя рядом, — бессильного чем-то помочь.

— Нам придется вернуться, — сказал он, выждав, когда Брюсов перестанет давиться кашлем. — Напрямую мы завтра к обеду будем в Муртайке.

Брюсов молчал, понимая неловкость, которую он создал, крайнюю вынужденность в предложении Пирогова.

— Я надеюсь… Я еще надеюсь…

Кашель снова перехватил горло. Одной ладонью зажимая рот, он вынул из кармана широченных брюк железную баночку из-под монпансье, нашел в ней какие-то порошки, высыпал их на язык, запил из фляги. Вода освежила горло.

— У меня так под Харьковом… Я говорил вам…

— Вы не можете идти?

— Я еще надеюсь. К-к…

— А я — не очень. Будем откровенны. С такой музыкой нас услышат за три версты.

Сухой, частый кашель, как бы в подтверждение слов Пирогова, внезапно вырвался изнутри, зачастил тоненько: к-к-к-к-к. Брюсов достал спешно банку, но понял, что она бесполезна, глотнул воды.

— Я вас прошу… Уже вечер, Корней Павлович… Надо отдохнуть до утра… Если не полегчает… Я сам вернусь. Зачем вам из-за меня… Зачем вам…

Пирогов не стал спорить. Не до того человеку. Кивнув в знак согласия, что предложение об отдыхе принимается, он прошелся недалеко, высмотрел неглубокую нишу в камне, отгороженную снаружи густым гребешком из кустов жимолости, проводил в нее Брюсова.

— Ложитесь.

— Нет, нет! — запротестовал Геннадий Львович между к-к-к-к. — Вы ложитесь… Я все равно не усну.

— Ложитесь и вам станет легче.

— Поверьте моему богатому опыту… Отдыхайте. Я разбужу вас.

С чужой заботой Пирогов о своих забыл. А устал он не меньше Брюсова, а то и выше того, потому что и перед выходом в горы не отдыхал, и спать ему хотелось страшно, и есть — чего уж там, картошка не пища для горных пешеходов.

Закутавшись в одеяло с головой, Корней Павлович уснул раньше, чем прижался к земле.

А Брюсов продолжал страдать, и уже не только от кашля, но и от сознания своей бесполезности, враждебности делу Корнея, потому что в ночной тишине, казалось, и впрямь кашель его содрогал горы от горизонта до горизонта и на много метров вглубь. Чтобы не будить, не волновать тишину, Геннадий Львович тоже накинул на голову брезентовый плащ, укутал лицо, чтобы ловить, глушить, гасить в мягком потертом брезенте непрерывные к-к-к-к…

«Какая незадача, — думал он. — Если я уйду утром, он останется совсем один… Если я останусь, вся работа… Поиск потеряет половину надежды… Надежду на успех… На внезапность и успех».

И так, и так получалось плохо.

«А если девушки вернулись? — Это была прекрасная мысль. — Не могут же они неделю… Отсюда, если верить Корнею Павловичу, есть несколько выходов… А мы не узнаем…»

Вспомнил, как впервые вошел в отдел милиции, как приятно обрадовался виду девчат. Молодые, опрятные, они были непосредственны, как бывают непосредственны и беззаботны дети… Последние дни в глазах их появилась озабоченность, в словах деловая краткость. Он, Брюсов, не знал всех их забот. Но он был взрослым наблюдательным человеком. Он догадывался, что какая-то беда свалилась на них… А потом этот… шофер… Якитов… Ударцев… Жатки…

Что-то очень страшное происходило вокруг. Очень!..

Размышляя, он вдруг заметил, что кашель немного отпустил его. Он отнял плащ от лица, вдохнул свежего, прохладного, как родниковая вода, воздуха и сразу ощутил горлом щекочущую сухость.

«Опять? — растерялся он и припомнил, как почти год назад под тем неизвестным хутором восточнее Харькова отступал он с бойцами через горелое поле, задыхался в желтоватом ядовитом дыму, а шедший сбоку боец советовал накрыть лицо мокрой тряпкой. — Ох, как тогда царапало!.. Спасу не было. Лучше было смерть принять».

Туже замотав лицо, он с трудом протягивал воздух, но не испытывал того панического состояния, которое сопровождало затяжные приступы кашля. Прислонившись спиной к прохладному камню, он вслушивался в ночь, точно ожидая ответных на его кашель звуков, оклика или шагов, мысленно перебирал последние события, к которым Пирогов приобщал его.

«Не испытывает ли он меня, чтоб сделать официальное предложение? А что! Как он говорил? „Экий постовой!“ Намекал?.. Да ну. Какой из меня сотрудник. Просто, когда выбирать не из кого…»

Если бы перед войной ему сказали, что он будет ходить на настоящие опасные дела с начальником НКВД, он не поверил бы.

Он был мирным клубным худруком и хотел оставаться им до конца дней своих, потому что умел работать и радоваться маленьким удачам самодеятельных актеров, много читал, собирал открытки с видами городов. Его комната была завешана вырезками из журналов. У него был свой мир, в котором он жил неторопливо и спокойно и который оберегал даже от женщин.

И вот сидит он на горе, держится за тяжелую винтовку, придется, так и поднимет ее, как под Харьковом. Новые времена, новые люди. И он, Брюсов, тоже новый. Во сто крат решительней, чем был раньше.

Ему почудился тревожный шорох. Распахнув плащ, он высунулся из-под него. Прохладный воздух приятно окатил взопревшее лицо. И тотчас в гортани на уровне ключиц тонко кольнуло, и множество таких укусов побежало вверх — к небу и языку.

Да что ж ото такое?

Он в третий раз набросил сверху плащ, прокашлялся. Подумал: тоже — охранник, спрятал голову, как страус… В последнее время он стал привыкать к нормальному человеческому состоянию. Со дня поселения в милицейской «келье» он только дважды, и то в первые ночи, испытывал приступы кашля и удушья. Они были немного не такие, как всегда… Он это понял потом. А сначала просто неблагодарно обрадовался случаю.

Позже к нему несколько раз подкрадывалась знакомая тошнота, сбивалось дыхание, но это скорее походило на приступ малокровия, нежели на астму.

И вот она вернулась с каким-то новым оттенком.

«Но разве не так было под Харьковом? Будто кипятком… Крупным наждаком по больному пересохшему горлу… Там это, помнится, был дым…»

Долго сидел он, боясь пошевелиться, чтоб не разбудить притихший кашель. Одиночество никогда особенно не угнетало его, и он предавался самым неожиданным мыслям и воспоминаниям.

Ночь перевалила за половину, пошла на убыль. Похолодало. Задранный на голову плащ не прикрывал ног. Брюсов взглянул одним глазком на небо и увидел плотную ровную синеву. Такую синеву он видел, когда дежурил близ кладбища. Примерно за два часа до рассвета небо над головой, оставаясь темным, вдруг начало излучать из своих глубин невидимый свет. Странное, необычное было это состояние в природе.

По договоренности надо было будить Пирогова.

«Но если он отправит меня домой, у него не останется никаких шансов отдохнуть в ближайшее время, — рассудил Брюсов, радуясь своей находчивости. — Пусть же он хоть выспится».

Корней Павлович сам проснулся, сбросил одеяло. Уже было почти светло.

— Что же вы? — спросил с укоризною.

— Не мешайте эксперименту, — отозвался Геннадий Львович, водя носом вдоль по долине, лежащей у подножия их «горки». — Вы можете мне объяснить — не царапает совсем!

— Вы о чем?

— Так ведь нет кашля! Вчера вечером и ночью какие-то запахи раздражали горло. А теперь — нет… Я думаю, не был ли это дым.

— Дым?

— Да. У меня аллергия на дым. На дым от травы… Так бывало много раз… И под Харьковом… Особенно под Харьковом. Я вам рассказывал.

— Погодите, Геннадий Львович. Погодите! Старики, помнится, говорили что-то… Да, долина перед Пурчеклой сырая… И в ней полно гнуса, мошки. Большаков тоже упоминал об этом.

— Может, и говорил, да я не придал значения.

— И ребята говорили: мошка в нос, в рот лезет… Чем защититься от нее? Да дымом же!.. И именно таким, когда огня не видать, а густой дым. Полынь, лебеду, еще что-то в дымокур кладут.

— Но за всю ночь я не почувствовал здесь мошки.

— Она на горе не водится. Гору обдувают ветры, солнце сушит. А внизу все условия… Геннадий Львович, если наша фантазия подтвердится, ваша аллергия будет достойна медали.

Посинело, поголубело небо. Брызнуло из-за гор солнце, горячее, веселое, беззаботное, пробежало янтарным светом по вершинам, склонам, стекло к подошвам, озарило буйную зелень по долине.

Пирогов вышел из кустов, глянул вниз и сразу увидел в горе напротив черную щель, похожую на рот, под густыми кустарниковыми усами, белую крутящуюся речку, падающую из нее и убегающую в узкий горный распадок.

Пурчекла!

Справа от истока через голый каменный надолб, выступающий из буйной зелени склона Пурчеклы, едва угадывалась белесая, будто вытоптанная площадка, а выше се, бочком к Пирогову, темнел сводчатый вход под землю.

Возможно ли, чтоб так неожиданно и просто они оказались у места, которое должно было сниться Корнею каждую ночь, если бы он спал со снами.

Пирогов попятился за кусты, заслонился зеленой веткой, чтоб не маячить. Позвал негромко:

— Геннадий Львович. Посмотрите туда.

Брюсов посмотрел. Вытянул лицо, показывая свое удивление. Подтвердил: если Большаков не забыл все, ничего не путает, то так должна выглядеть Пурчекла, вход в храм — предположительное место обитания Васьки Князя и нынешних бандитов.

— Обратите внимание на полянку против пещеры, — попросил Пирогов.

— Вы сомневаетесь, вытоптана ли она?

— А вы считаете именно так?

— Я это вижу, а не считаю. У меня хорошее зрение, если позволите… Пещера обитаема.

Пирогов и сам это видел, но боялся верить глазам своим.

Дальше вправо между редкими невысокими кустиками паслась небольшая отара овец. Корней Павлович насчитал их двадцать семь. Это было на восемь голов больше, чем называлось в заявлениях, но Пирогов допускал, что сельсоветы не учли все потери. Да и колхозы не хватились еще.

— Где же они сами?

— Спят. Им же не на работу.

Они одновременно подумали об этом. Понимающе переглянулись.

— Подождем, — сказал Пирогов. — Нам теперь некуда спешить. Надо хоть убедиться, сколько их.

— Я вас очень хорошо понимаю, — быстро согласился Брюсов.

Глава сорок третья

Сначала вышел один. Остановился — руки в бока, повел носом поверху, точно обнюхал воздух. Пирогову почудилось, что их взгляды встретились, и тот, пещерный, рослый мужик в темной безрукавке поверх рубахи навыпуск, задержал свой взгляд на кусте, за которым маскировался он, начрайотдела.

Следом показался на свет второй, поменьше ростом, но тоже из плечистых крепышей, сделал несколько взмахов руками, будто отбиваясь от недавних мрачных сновидений, приблизился к дружку и стал что-то говорить ему.

Пройдясь вдоль склона Пурчеклы, они скрылись в небольшом колке.

«Раз, два, три…» — Пирогов считал их шаги. Однако они не прошли колок насквозь, появились не с другой стороны, а в прежнем месте, и Корней Павлович понял, что в том колке скрывается. Что ж, подумал он, намек управления получает подтверждение. Культура… Не исключено, что есть здесь кто-то из конверта с фотографиями…

Третий вышел навстречу им, судя по краткой остановке, обменялся несколькими словами.

«О чем можно говорить каждый день, сидя здесь?» — удивился Корней Павлович. Он пожалел, что нет у него бинокля, а простым, невооруженным глазом многое не разглядишь на расстоянии.

Брюсов подполз осторожно, спросил:

— А это не геологи? Больно мирно выглядят?

— Именно мирно… Единственная геологическая группа работает южнее рудника. Здесь не должно быть никого.

Брюсов также, на животе, вернулся на место в пяти шагах от Пирогова — просматривать исток речки и вход в распадок. Это был тот самый распадок, на другом конце которого лежали остатки якитовской коровы и где сидел в засаде Козазаев с Пестовой и покровскими дружинниками.

Двое вошли в пещеру. И тотчас из-под свода показался четвертый… Или вернулся один из двух. Расстояние до них было велико, чтобы Пирогов мог разглядеть и запомнить какие-то подробности их внешности и одежды.

«Показались бы все сразу», — нервничал, торопил Корней Павлович. И они показались спустя часа полтора. Вышли сначала четверо. За ними, поотстав немного, — пятый. Обогнув камень, они приблизились к речке, ополоснули руки, лица. «Порядок прямо военный… Но среди них нет Сахарова. Не мог он расстаться со своей гривой и бородой…»

Завтракали они около полудня, что-то сварив или разогрев на очаге в кустах недалеко от речки. Голубоватый дымок потянулся над долиной, обволакивая, кутая зелень будто вуалькой, обеспокоив Брюсова и Пирогова, но скоро прекратился, растаял, а на месте сто некоторое время колебался горячий воздух.

Итак, их было пятеро, но без Сахарова. Входит ли он в эту группу? А вдруг нет? Значит, есть еще одна?.. Но ведь не видно и лошадей. Ни Сахарова, ни лошадей…

Солнце набрало высоту, припекло, разморило Брюсова. Пирогов показал ему: спи… Те, у пещеры, лениво переваливались с места на место, и ожидать от них какой-то внезапной выходки было бы напрасным. По крайней мере в ближайшие часы.

«После машины они не появлялись в деревнях. Им нет нужды ходить туда, рисковать, копить против себя недовольство. Теперь их жизнь вообще утратила смысл…»

Достав из свертка печеную картофелину, Пирогов сжевал ее, потянулся за второй. И тут внезапная тревога кольнула в сердце.

Уж не послышалось ли?

Он завертел головой, оглядывая дали. Никого не было видно ни на Пурчекле, ни по горам в округе. Но он только что ощутил на слух и нервами далекий сухой звук выстрела.

Те пятеро, однако, продолжали неторопливо жить. Звук пронесся по вершинам, не достиг дна долины.

Или все-таки померещилось?

На всякий случай Пирогов разбудил Брюсова, рассказал о выстреле, просил быть начеку. Геннадий Львович выслушал молча. Крупное лицо его вытянулось, приняло землисто-серый цвет. Врожденная робость столкнулась с неокрепшей решимостью, и какое-то время, будто прислушиваясь, как они борются, на чьей стороне сила и верх, Брюсов безмолвно и неподвижно смотрел мимо Пирогова. Стычка под Харьковом не так остро давила и угнетала волю. Там все произошло в один момент. Сошлись, столкнулись. И оправданием тому была воина, настоящая война. А тут? А тут все сложней психологически: голубое небо, величавые горы и не менее величавая седая тишина, переполненная неизвестностью, ожиданием драмы.

«Ах, как гадко… Как нестерпимо все это… ожидание, неизвестность. Лучше бы столкнуться нос к носу. С одним, со вторым. А там — чья возьмет».

— Не тревожьтесь раньше времени, а то перегорите к началу, — предостерег Корней Павлович шепотом. — Пусть они, — показал глазами вниз. — Пусть они тревожатся, и боятся пусть они.

— Вам легко… Я искренне завидую вам. Это так необычно для меня. Но я…

— Вы думаете, я каждый день хожу на такие дела. Мне тоже немного не по себе. Но кому пожалуешься.

— Не обращайте на меня внимания. Я готов… Хоть сейчас…

Время летело быстро. Корней Павлович вспоминал, продумывал в уме разные варианты, как ему спуститься в долину, но сам и отвергал их. Южный склон горы, приютивший их, был гол и гладок. Ничего не получилось бы, попытайся они зайти к храму со стороны, по низу. Дно долины просматривалось далеко. А в осмотрительности бандитов Пирогова убедил тот, первый, по всем признакам не только самый большой, но главный здесь. Атаман!

«Почему ты не взял в Муртайке двух дружинников? Двух опытных охотников или шустрых на ногу парней. Почему? Почему ты даже не распорядился, чтоб, выждав два-три дня, Илькин двинул ребят следом? Ты ведь ожидал, ожидал именно этой встречи. Больше, чем встречи с Игушевой».

Он упрекал, ругал себя и оправдывал: застрелил же Яга оперативника и бригадмильца. Недоставало ему, Пирогову, взять на душу такой грех… А Брюсов? Разве он заговорен от белесого, будто выцветшего, остроносого «кайнока»?

— Придется нам ждать ночи, если ничего не произойдет раньше, — сказал Пирогов.

— Вы хотите ночью? Но ведь они снова разожгут свои ужасные костры.

— Будете поддерживать меня сверху. Как дальнобойная пушка.

И тут снова, далеко-далеко, но уже точно — в глубине распадка, где должен быть Козазаев, тукнул выстрел. Даже прокатился коротким эхом.

— Вы слышали?

Насторожились и те, пятеро. Замерли, не повторится ли еще?

Всадник одним махом перелетел через речку. Только веер брызг взметнулся из-под копыт коня. Обитатели пещеры кинулись к нему, поймали повод. Всадник оглядывался туда, откуда примчался, что-то говорил возбужденно, сильно и резко размахивая руками.

Пирогов ожидал паники или хотя бы суеты, но пещерные жители оставались спокойными. Так казалось со стороны.

Выслушав какую-то новость, они принялись совещаться. Пирогов, не мигая, следил за их жестами, силясь понять, о чем шла речь внизу. Но не понял и расстроился, будто виноват был в том.

Договорившись наконец, пятеро один за другим вошли в пещеру. Конник перекинул повод через плечо, неторопливо повел оседланного коня к отаре, остановился на открытом месте.

«Тревога у них, — догадался Пирогов. — Но как серьезна? Кто их побеспокоил?»

Брюсов вытянулся в сторону Пирогова. Сказал восхищенно:

— Уж не девочки ли лошака вспугнули?

— Мне не нравится их спокойствие.

Геннадий Львович понял, что восхищение его неуместно, убрался назад. У Корнея Павловича засосало под ложечкой в ожидании близких неминуемых перемен.

Пятеро между тем стали появляться из пещеры. В руках у них… В руках у троих были самые настоящие винтовки. Рослый в безрукавке, которого Пирогов называл про себя атаманом, отдавал распоряжения.

«Ах, сволочи! Вот чего удумали! Воевать!.. Концы в воду, а потом — ходу. Без свидетелей…»

Глава сорок четвертая

Первым занервничал вслух Козазаев:

— Третий день припухаем, а толку? Ничего ж не ясно.

Предлагал послать парня в отдел, узнать, не забыли ли о них. Варвара успокаивала, призывала к терпению, хотя в душе полностью соглашалась с ним.

Покровские помощники — Павел посадил их над самым узким местом, над речкой, — тоже допытывались, когда же они будут свободны.

— Сено упустим, где потом взять его? — ворчал немолодой, но еще крепкий мужик из резервистов. Предстоящая мобилизация держала его в постоянном напряжении, торопила с заготовками дров и сена, потому что после него остаются в доме две бабы и четыре пацанки мал мала меньше. Какое с них сено спросишь?

Второй помощник — парень призывного возраста — предлагал:

— Айда вперед, чо тут высидишь.

Всадник появился после восхода. И неожиданно, не с той стороны. Сзади. От ржанецко-покровского проселка. Козазаев выругался, велел Варваре не показываться, а сам встал из-за камня, будто из земли вырос перед конем. Всадник отшатнулся, перехватил короче повод, ждал — соображал, что дальше будет. Или растерялся немного и приходил в себя. Крупное лицо его было серо и шершаво, точно шелушилось, а на правой щеке ярко выделялось красно-фиолетовое пятно с пятак величиной в виде карточной «червы».

Разглядев Павла, он усмехнулся, прячась за шеей коня, незаметно коснулся фуфайки против живота. Это движение и усмешку хорошо увидела Варвара. Повинуясь чувству, а не логике, она вышла из укрытия. Червленый с беспокойством увидел ее. Руку опустил, зыркнул глазами дальше, убеждаясь, двое ли только здесь. Ударив коня под бока, он с места неожиданно бросил его на Козазаева. Павел увернулся, отпрыгнув с тропы на камни. Конь прошел по узкому карнизу, скрылся за выступом «щеки». Козазаев побежал следом, но навстречу ему ударили два выстрела. Павел вильнул под «щеку». В наступившей тишине было слышно, как удаляется стук конских копыт.

— Слезай! — крикнул Козазаев помощникам, вскочившим растерянно на выстрелы. — Чего прятаться теперь? Засада раскрыта.

— Кто хоть это был? — спросил резервист, беспокойно оглядываясь. — Не знаешь?

— Хрен его знает. Вроде не местный. Пятно у него тут.

— Како пятно?

— Красное такое. Навроде червы.

— Ври!

— А мне зачем врать?

— От дело-то.

— Знакомый твой, что ли?

— Червовый Туз! Вот кто!

— Кто такой будет, этот туз?

— Васьки Князя дружок. Вот кто! Но ведь, сказывали, он за Васькой за кордон ушел.

— Не так просто уйти через границу.

— А коль так, то, выходит, и сам Васька здесь.

Козазаев гадать не стал, махнул рукой, перебил:

— Кабы да кабы — выросли б грибы. Делать что-то надо. Не сидеть же тут. Не двинуть ли нам следом? Там и разберемся, кто туз, кто шестерка.

— С чем? — Резервист повертел перед собой и перед ним старый штуцер, точно убеждая присутствующих в слабости этой «пукалки».

— Но ведь у нас пять стволов. И Корней где-то там бродит. А этого надо обязательно брать. Чтоб не шумел.

Собственно, другого им и не оставалось. Мало — раскрыта засада, так и вся операция рассекречена. Ясно слепому, не от сырости оказалась на пути в логово группа вооруженных людей. И милиция.

И они пошли торопливо. Но не низом, а поднявшись на спину отрога. Сверху хорошо просматривался узкий распадок, то зеленый, то голый, тревожно мрачный и сырой. Через полчаса они увидели всадника, который из седла вглядывался в сторону, откуда прискакал сам и откуда ждал преследователей. Павел и парень обошли его поверху, начали спускаться, но Туз или услышал, или почувствовал их, вскинул винтовочный обрез, выстрелил раз, второй, развернул коня и помчался дальше.

Эти выстрелы и услышал ясно Пирогов.

И бандиты услышали.

Объявив какой-то план, атаман поставил двоих стрелков на выходе из распадка. Прикинув секторы для наблюдения и стрельбы, они неторопливо скрылись в «усах» над речкой. Пирогов окликнул Брюсова.

— Видели? Как появятся наши или кто там еще, ударьте по кустам. Пусть побегают.

— А если?.. Корней Павлович!.. Как говорят, заставь дурака богу молиться…

— Спишем.

Брюсов хотел еще что-то спросить, но обыденность слова «спишем» ошеломила его.

Еще один стрелок, невысокий, худенький, белобрысый мужичок, неприметно пересек долину, неприметно присел за куст против входа в храм.

«Та-ак… На живца решили взять. — Пирогов глянул дальше, на конника. — Стоит открытой приманкой. А на пути к нему две засады».

Атаман с широкоплечим приятелем остались у пещеры, пристально оглядели округу. Пирогову снова показалось, что его глаза встретились с их глазами и те, двое, дольше чем следовало, изучали кустарниковую щеточку на высоком склоне горы, приютившую Пирогова и Брюсова.

Ощущение ото было так сильно, что Корней Павлович помимо воли достал револьвер, проверил патроны, взвел курок. Далеко! Да и не выход, не метод это. Не та задача.

Он и Брюсов первыми увидели сверху Козазаева. Идя по хребтине отрога, Павел оказался прикрытым неровной кромкой горы от глаз засады. Геннадий Львович от неожиданности чуть не вскочил на ноги: эге-ге-гей. Пирогов вовремя одернул его.

Павел выбежал на стык долины и распадка, стушевался, потому что не предполагал такого. Утерев «куклой» лицо, он огляделся и увидел вдали давешнюю лошадь, человека возле нее. Не предполагая спланированного коварства, Козазаев сделал знак — за мной! — и начал спускаться в долину. За ним, и даже временами опережая, легко скользил парень с берданкой наперевес, следом, ступая по склон; бочком, шла Варвара, и замыкал эту неровную цепь резервист.

«Почему они здесь? Что произошло там, у створа?» — не зная, радоваться или сердиться, терялся в догадках Корней Павлович.

— Брюсов! Вы не заснули?

Козазаев уже достиг почти дна равнины, когда Геннадий Львович боязливо прижался щекой к ложу. Кончик ствола винтовки подрагивал.

— Что ж вы?

Выстрел прозвучал, как удар грома над головой. Нет, еще громче и страшней, потому что никто не ожидал его. Да еще с той стороны. Эхо не перестало колотиться о крутые склоны гор, а Брюсов снова нажал на спуск. Выше «усов» взметнулась светлая пыль. Пуля попала в камень, искрошила его, обозначила цель. Засада поняла, что раскрыта, «вспорхнула» из-за ненадежного укрытия, бросилась к пещере, под защиту толстого камня.

Выстрелы напугали и Павла и его группу. Пальнув на звук, он метнулся к подножию горы, ища «мертвую» зону. И тут увидел убегающую засаду. Призывно махнув рукой, он бросился наперерез, снова выстрелил дважды.

Пирогов рывком сбросил фуфайку, прямо через куст вывалился на склон. Волоча одну ногу, как якорь, он быстро переступал второй и, увлекаемый крутизной, помчался вниз, размахивая двумя револьверами и крича, просто крича, для шуму и паники. В него стреляли. Он видел это. Стреляли от пещеры, в промежутках между словами и жестами, из которых можно было вывести, что широкоплечий настаивал на бегстве атамана, а тот упорствовал, считая это преждевременным или неудобным для него вообще. Он был самоуверен и давно не бит крепко.

А паника катилась уже по долине, и тс преданные атаману силы, которые выводил он на деревни, на дороги, вдруг обнаружили животный страх перед неизвестностью, свалившейся на них. Бежала от распадка засада. Подхватился и несся с юношеской расторопностью белобрысый, раскачиваясь из стороны в сторону под тяжестью длинной винтовки и держа направление к лошади.

А Брюсов, видя все это, вошел во вкус и продолжал палить из винтовки. Грохот выстрелов накладывался на эхо. Создавалось впечатление, что вся долина окружена стреляющими стволами.

Наконец, оценив ситуацию, атаман уступил совету дружка и неторопливо пошел от пещеры. За ним двинулся широкоплечий, унося какую-то короткую штуковину, одним краем похожую на самоварную трубу.

«Да ведь это пулемет, — сообразил Пирогов. — Тот, о котором вспоминал Илькин. „Льюис“ или „Шоше“.»

Не целясь, он выстрелил по пулеметчику. Попугать немного. И тут же ахнул чуть не в лица двум первым, бегущим от распадка. Они поняли, что отрезаны от пещеры и от остальных своих, метнулись на склон Пурчеклы, торопя и понужая друг друга, стали карабкаться по каменному выступу вверх. Павел выстрелил у них за спиной. Окликнул, угрожающе выругался. От страху ли, поняв ли, что далеко здесь не уйдешь, один, более резвый, вдруг оторвался от камня и, увлекая дружка-сообщника, скатился вниз. Под ноги группы Козазаева. Будучи не очень доверчивым, резервист огрел прикладом того и другого. Варвара, волнуясь, суетясь, накинула им на запястья веревочные петли. Они никак не затягивались. Концы веревок путались, цеплялись за все подряд.

— Э, курица — не птица…

Резервист дернул за один конец. Жесткая пенька обожгла кожу, впилась. Бандит завопил.

— Терпи, едрена вошь. Недолго осталось.

Козазаев увидел, что не нужен здесь больше и помчался за Корнеем, который явно увлекся, забыл об осторожности.

Умом военного Пирогов понял, что наибольшую опасность для него и группы Павла представлял пулеметчик. Оторвавшись от преследования, он мог занять удобную для стрельбы позицию и повернуть фортуну в пользу атамана. На дне долины негде было укрыться иначе как лечь ничком. Но для этого требовался запас расстояния. Хотя бы полсотни шагов. Пирогов что было силы устремился за широкоплечим пулеметчиком.

Рывок его был стремителен. Он не бегал так со времени службы на границе, ни до, ни после того памятного случая, когда вынужден был стрелять в нарушителя.

Однако, увидел он, расстояние до широкой округлой спины пулеметчика не сократилось ни на шаг. Пирогов подналег еще и вдруг ясно почувствовал, что ему не хватает воздуха. Уроженец низины, он и в мыслях не допускал, что такая пустяковая подробность его появления на свет может обернуться откровенно опасным образом. Долина у подножия Пурчеклы лежала на высоте более тысячи метров над уровнем моря…

«Ударцев… Что он говорил?.. Акклиматизироваться… Жить и привыкать к району… Вот оно где сказалось. Вылезло наружу… Высота… Ржанец на версту ближе к господу богу, чем управление…»

Он сбавил шаг, тяжело и шумно дыша, стал поднимать в вытянутой руке револьвер. Он оказался, как сто пудов, загибал кисть, падал стволом в землю. Болезненная тупость охватила все тело.

Так-то, Пирогов, отличную мишень соорудил ты для этого…

Слева, торопясь вдоль склона, показался Павел. Неловко прижимая «куклу» и от этого вихляя плечами и спиной, ом что-то кричал, показывая вперед. Захватив полным ртом воздуха, Пирогов снова побежал, держа в виду пулеметчика.

Расстреляв вторую обойму и решив, что шуму хватит, Брюсов сполз в долину. Хватая воздух как рыба, он выставил перед собой винтовку и двинулся вслед за Корнеем и Павлом, методически паля в «молоко». Для поддержания паники. Что-то маленькое, шустрое пролетело у него над головой. Он не видел, не слышал его, но ощутил каким-то обнаженным нервом. Так было и год назад под Харьковом. Брюсов не испытал страха. Он даже не удивился своей смелости. Шел, как слепой, ступая куда попадала нога и палил, нажимая на спусковой крючок.

К нему тут же прилип парень из покровских дружинников. Спросил растерянно, увидев совсем незнакомого, явно не местного человека:

— А вы — кто?

— Дед Пихто, — огрызнулся, потому что не до разговора было, спазмы то пережимали, то отпускали горло. — Ты, парень… Того… Беги… Туда… Корнею помогай… Помогай… Уходят ведь… Уходят, сволочи…

И прямо от живота выстрелил в пулеметчика.

Глава сорок пятая

В приказе Пирогова была сформулирована задача: разыскать Игушеву, но не был назван срок. На четвертое утро чуть свет, пока еще спали, свернувшись по-щенячьи, мальчишки, Полина проверила остатки провизии и поняла, что пора срочно возвращаться или возвращать ребят домой. Она разбудила Саблину. Та подхватилась, как суматошная курица. Круглое лицо ее было помято, чумазо и потешно со сна.

— Только не тарахти, — сказала Ткачук. — Идем в сторонку, надо обговорить кое-что.

— Никак новости приснились?

Полина рассказала о результатах ревизии. Спросила совета.

— Всей ярмонкой уходить надо, — решительно заявила Саблина. — Лелька дома давно. Поди, картовные оладышки трескает.

— А ест и не дома? Если за той горкой? Сидит — скрючилась, идти не может.

— Чо крючитъся-то? Вона кустов сколь!

— Не хами. Дело серьезное.

Саблина сложила недоуменную рожицу.

— Ты сама спросила, какое мое мнение. И сама рот затыкаешь… А коли так, сама и командуй.

Легко тебе, Анна Саблина, говорить: командуй. Да не легче от этого ноша старшего. Эта ноша изводит сильней, чем дождь, ветер, скитание под открытым небом, ожидание встречи со злыми людьми.

— Ладно, — сказала Полина. — Еще сегодня… А завтра уже все…

После полудня она поняла, что, идя против солнца, они дали большой круг на месте. Просто плутали. Перед вечером, поднявшись на гору, чтоб оглядеться, они неожиданно увидели перед собой неширокую крутобокую долину, наполненную сизым дымом, как корыто мыльной пеной. В клочьях этой пены виднелись овцы, а дальше, на возвышении, приподнятом над дымом, ходили, сидели какие-то люди.

— Ой, кудай-то нас ненузданная привела? — удивилась Саблина. Лупоглазая «репка» осветилась радостью.

— Сядь, — приказала Ткачук. — Сядь — не маячь… Всем сесть и затаиться.

— Ты чо? — удивилась Анна, но встретила нахмуренный взгляд Полины, бочком-бочком опустилась на камень. Ребята вслед за ней повалились с ног. Лишь Яшка Липатов остался торчать свечой, покровительственно ухмыляясь.

— Тебя не касается? — прикрикнула Полина. — А ну!..

Яшка степенно пожал плечами, степенно сел, предварительно оглядев местечко под собой.

— Ты, глупая голова, в армию собрался, а приказы не слушаешь.

— Прика-азы… Дрейф, а не приказ…

Полина не стала препираться. Не до тоги. У самой сердце съежилось от предчувствия.

— Слушайте все… Никаких разговоров… Никаких хождений… Вы, ребята, назад отойдите. Лучше туда. — Показала за спину, где шелестели листвой кустики. — Отойдите туда и смотрите по сторонам. Кого увидите, не шумите. Мне докладывать.

Она еще боялась признаться себе, что чувствовала, но ум работал быстро, в голосе звучала сухая властность.

— Яшка, посмотри в той стороне какое-нибудь прикрытие. — Провела глазами по кромке склона. — Только башку не задирай. Как в разведке!..

— Во дает, — пробормотал Липатов, укладываясь на бок.

— Пушку свою оставь, Аника-воин.

Яшка выпустил ружьишко, которое таскал все эти дни, повесив через грудь, на локтях и коленях пополз в указанном направлении.

— Ты думаешь?.. — спросила Анна, когда девушки остались вдвоем. «Репка» вытянулась, глаза лезли из орбит, смотрели потрясенно.

— Больше некому…

Двое мальчишек, которые устали делать одно и то же — с утра до ночи бродить в общей цепочке-граблях по долинам, взбираться на склоны, спины отрогов, защитным чутьем ощутили опасность и совсем скисли. Лупая глазами, они жались друг к другу, показывали, как им зябко и неуютно. Полина видела на себе их робкие просящие взгляды, понимала, что жалобы на прохладу и неудобства — всего лишь стыдливая форма просьбы отпустить их домой. И не окажись они перед Пурчеклой, она приняла бы решение вернуться в Кожу или Муртайку, хотя бы на время, чтоб созвониться с отделом и отправить ребят к матерям. Но теперь она разрывалась на части. Она знала от Пирогова, что в этих местах нет ни одной изыскательской партии, никаких заготовителей, а следовательно она со своей группой неожиданно вышла на банду, подозреваемую во многих тяжких грехах.

«Что, что делать? И близок локоток, и не укусишь… И упустить из виду нельзя… И этих надо домой… И еды… Одно к одному…»

Вернулся Яшка.

— Во! Там есть окопчик… И видать с него хорошо, и…

— Молодец. Справился. А теперь гляди туда… Видишь хребет? Вон ту седловину видишь? — Яшка кивнул. — Молодец… Прямо под ней Кожа стоит. Слышал? — Яшка кивнул. Он был возбужден новым делом, предчувствовал что-то интересное. Очень не хотелось Полине расстраивать его. Она даже помедлила немного, думая, может, сам сообразит, куда она клонит, но он не сообразил. — Забирай мальчишек и уходи в Кожу.

Если б она стукнула его по носу, он не опешил бы так.

— Ты чо-о?

— Уходи сейчас же. Выведи ребят и позвони Пирогову. Скажи, что мы ждем его с людьми… Дождись их и проводи к нам… Мы будем ждать тебя, Яшка. Понимаешь? Ждать. Здесь! Как бога будем ждать.

— Не-е, — решительно воспротивился Яшка. — Я те чо? Шестерка на побегушках? Мне лучше здесь. — Крепко сжал ружье. — Я лучше этих… Пусть Анька топает.

— Мы с тобой не на барахолке, — построжела Полина. — Торговаться время нет… Сам в армию собрался, а сам… Иди, Яшка. Веди людей. Хватит и на твою долю.

— Ага, — добавила Саблина. — Мы без тебя не станем этих пугать. — Указала глазами на дно долины. — Так что бегом, паря.

Окопчик оказался широкой естественной складкой. К тому же он был окружен кустиками жимолости. Дно и пологие, удобные для лежания стенки были мягки, почти как перина. В дожди и весенние таяния снегов вода наносила в складку легкой земли, отложила здесь, накопив во множестве. Легкая земля густо прорастала травой…

Проводив Яшку и ребят, Ткачук и Саблина перебрались в окопчик. Полина проверила, хорошо ли из него видно тех, что внизу. Они были как на ладони, только расстояние сильно уменьшало их и полностью заглушало голоса.

— Ходят, хоть бы им чо, — сказала Анна, заглядывая в распадок через Полинино плечо.

— Кого им бояться. Нас они ни во что не ставят.

— А давай шуганем их… Представляю, как они обкладываться станут.

— Выброси из головы. Нельзя пугать. Уйдут и концы в воду спрячут.

Ночь они просидели, не решаясь вздремнуть, тряслись от прохлады и нервного напряжения. Поминутно хватались друг за друга, вслушивались в звуки ночи, похожие то на крадущиеся шаги, то на близкий шепот, то на тяжелое дыхание идущего в гору человека.

— Господи, бывает ли так страшно другим? — постанывала Анна.

— Бывает, — заверила Полина. — Всем бывает страшно. Только дураки ничего не боятся. Они не понимают.

Утром, укрывшись в зарослях жимолости, они наблюдали за неизвестными, опять поражаясь неторопливой основательности, с какой вели себя тс.

— Как они могут спать ночами? И вообще…

Днем они поспали немного, разогретые солнцем. Проснулись голодные. Даже пощипывало в животах.

Над долиной уже курился дымок.

— Чего они там кашеварят?

— Гнус гоняют.

Пошептались немного, где теперь Пирогов может быть, чем занят, сошлись на том, что парень он хоть куда, что, конечно же, помнит и думает о них и непременно придумает чего-нибудь. Потом прикинули, где сейчас Яшка с мальчишками, и ничего утешительного не получилось из тех прикидок — расстояние в горах обманчиво, так что гадай не гадай… Выбрали худший вариант: только завтра придет Яшка в деревню. Лучше ошибиться в свою пользу.

Они съели по картофельной шаньге, снова залегли в заросли, продолжали следить за обитателями долины, видели, как те что-то «трескали» ложками из отдельных посудин и делали это неторопливо, будто дома.

— Вот ведь гады!..

В ночной темноте они снова не смыкали глаз, вслушиваясь в бесчисленные шорохи, усиленные тишиной. Дважды Полине мерещился странный, не похожий ни на какой из вечерних звук: к-к-к-к. Она старалась не вслушиваться в него. Мало ли! Если обращать внимание на все, не доживешь до утра.

День застал их врасплох. Умаявшись, они уснули на рассвете, а когда проснулись, солнце уже вовсю светило над головами, а те пятеро маячили недалеко от узкого распадка в дальнем конце долины.

А вскоре примчался всадник. И уже потом… Стрельба. Какие-то люди… Все перемешалось в долине, не поймешь, кто — в кого, а главное, почему… Почему это так должно быть? И на их глазах…

— Полина! Поль… — Саблина вцепилась, дергала за рукав. — Тот-то… Никак Корней?.. А тот — Пашка.

— И харьковский с ними. Господи…

— А те? Это ж с Пашкой пришли.

Они зажмурились, потому что в этот момент резервист, который был основательным человеком, дважды опустил на спины незадачливых стрелков приклад ружья.

— Ох, что дестся-то!

Однако четверо из постоянных жителей долины быстро приближались к девчатам, не подозревая о них. Рослый, хорошо сложенный мужчина в безрукавке направлялся к лошади, которую держал для него коновод.

— Ах, гады!.. Анна, надо попугать их. Слышь, что говорю? Ты отсюда, а я чуток отойду.

Встречные револьверные выстрелы потонули в общем треске и шуме. Стрелял Пирогов. Стреляли Брюсов и парень, вырвавшийся вперед. Стреляли беспорядочно бандиты. Грохот стоял такой, что на много километров в округе поднял в небо птиц.

Неожиданно широкоплечий, идущий следом за атаманом, резко остановился, развернулся и от живота полоснул рассеянной очередью из пулемета. Пирогов выстрелил в него. Пуля прошла близко. Широкоплечий дернул головой, точно уклоняясь от нее, снова ударил по долине. Но вдруг сломался в поясе, стал медленно оседать на землю.

«Кто?» — мелькнуло у Пирогова, но не время было выяснять это. В несколько прыжков он подбежал к пулеметчику, ногой опрокинул его, вырвал пулемет и, не раздумывая, полоснул по лошади, к которой подбегал атаман и из-за которой стрелял из обреза коновод. Лошадь взвилась в стойке и рухнула на траву. Коновод что-то крикнул атаману и помчался быстрее, чем на лошади. Выстрелы с горы ковырнули перед ним грунт, точно отбросили в сторону, на склон, под кусты. Недавнее преимущество долины — голые подступы к ней, обернулись неудобством для бегущих. Негде было зацепиться, залечь, сосредоточиться для встречного боя.

Пирогов снова вскинул пулемет и «состриг» беглеца со склона, хлестнув его по ногам. Он покатился вниз, свернувшись узлом, дико крича от боли.

Крик этот, пронзительный, безумный, перекрыл грохот и эхо выстрелов.

Атаман оглянулся на него, круто повернул к дружку, опустился перед ним на колено.

Корней Павлович прямиком устремился к нему и вдруг почувствовал, не увидел, а именно почувствовал опасность, которая притаилась под опущенной рукой атамана. Из подмышки выглянул на миг черный глазок маузера.

Вильнув, Корней кувыркнулся в сторону, как учили этому на границе, снова вскочил, прыгнул вперед и тут же повторил кувырок, но через другое бедро.

Маузер дважды бахнул из-под руки, но мимо, опоздав на малую долю времени. Хитрость не удалась. Атаман встал во весь рост. Он понял, кто в этой атаке главный, кто самый опасный, чей выход из строя вызовет растерянность, а то и замешательство. Ему, атаману, нужно было совсем немного времени, чтоб повернуть бой в обратную сторону. Он помнил такие случаи. Но он не допускал и мысли, что некогда надежная, испытанная им тактика устарела, осталась где-то на уровне азбучной прописи.

Четыре, три метра разделяли атамана и Пирогова. Расстояние, с которого нельзя промахнуться с закрытыми глазами. Рот атамана растянулся в сожалеющей усмешке — что ж мне оставалось делать, говорил его вид.

Корней Павлович с ходу двумя руками толкнул вперед пулемет. Атаман уклонился от него, нажал на спуск и… промахнулся.

Глава сорок шестая

Того бандита, что благоразумно стриганул из-под горы, на которой сидели Пирогов и Брюсов, того худого и шустрого на ногу задержали Полина и Анна. Он уже притаился в небольшом распадке, решив про себя, что переждет дотемна и уйдет на одну из запасных баз, где припрятано продовольствие, оружие, заготовлены на зиму дрова… Тут в распадочке, под каменным козырьком, его и связали. Он был так ошеломлен, что не сопротивлялся.

Тихо стало в долине. Только кашлял Брюсов. Да зудила растревоженная мошкара.

Пирогов, напружиненный, жесткий, как циркуль, нервно вышагивал вдоль поваленных связанных бандитов. Полина едва успевала повторять его повороты, докладывала о безрезультатном поиске, утешала, что еще не все потеряно, если, конечно, Игушева не попала в лапы к этим…

— Н-да.

Пирогов резко повернулся кругом, будто его не интересовало, куда и зачем ходили поисковики, что делали.

— С раннего утра мы были в пути… До вечера… Дотемна, — оправдывалась Полина. — А позавчера напоролись на этих… Приостановили поиск. Послали ребят в Кожу.

— Вы уверены, что нам не придется их искать?

— С ними Яшка Липатов. Он хорошо в горах ориентируется. Лучше меня.

— Но с Яшки какой спрос?

Крутой поворот. Шаг, второй… Рукавом фуфайки осторожно прикоснулся к нижней саднящей губе. На рукаве осталось темное пятно.

— Вы ранены, Корней Павлович?

— Чепуха.

— Но у вас кровь.

— Стыдно сказать, не то что показать. Продолжайте.

— Что продолжать, Корней Павлович… Ходили и нигде ни следочка. Надо допросить этих. Может, им известно.

— Допросим.

Поворот кругом. Как вокруг ножки циркуля.

— До войны, товарищ лейтенант, был у нас случай… Заблудилась в горах девушка… Лиза Варюхина, как сейчас помню… Неделю ее искали всем миром. А она сама объявилась. В другом районе.

«Ударцев тоже по довоенной схеме упал», — подумал Пирогов, промакивая рукавом кровь.

На возвышенной площадке против входа в пещеру сидел, удобно развалясь, Павел, успокаивал плачущую от переживаний Варвару и тихонько баюкал «куклу», ушибленную в схватке с атаманом. Только втроем, с помощью Брюсова, одолели его. Крепкий мужик, хотя и разменял шестой десяток, судя по залысинам, по морщинам на роже, по дряблой шее.

Покровские дружинники, как сраженные, лежали на пологом склоне площадки. Приходили в себя после пережитого напряжения. Старший — ничком, носом вниз, подложив под лоб согнутую калачом руку. Младший — на спине, прижимая к груди атамановский маузер, первый боевой трофей, который Пирогов разрешил подержать в руках.

Прошел час такого оцепенения. Солнце стало опускаться за Пурчеклу. С заходом его целые тучи гнуса вылетели на холодок. Хоть руками разгребай.

Пирогов унял наконец кровь из разбитой губы, ополоснул ее из речки, вернулся в пещеру. Скомандовал:

— Всем подъем!.. Козазаев, Пестова, Саблина и вы… Да, вы! — Он не знал фамилии молодого дружинника. — Вы вчетвером остаетесь присмотреть за этими… Саблина, перевяжите раненых… При малейшей попытке — стрелять.

— Кто такое право дал? — раздалось из бандитской связки.

Пирогов даже вздрогнул: право!.. Не забыли… Вспомнили…

Петух клюнул и сразу вспомнили… Право!.. А по какому праву Михаила?.. По какому праву стахановца Пустовойтова?..

Выждав, когда улягутся чувства, Пирогов остановился над связкой.

— Кто-то о правах упомянул?

— Я повторюсь. — Напрягшись, как змея во время линьки, атаман попытался сесть, но смог только облокотиться. На шее его от уха к ключице краснел широкий рубец от ногтя, под глазом налился радужный блянш. Тоже красавец! Продолговатое лицо его было насмешливо-спокойно. Даже самоуверенно. Матовые зрачки глядели не мигая, как глазок маузера. — Не имеете права. Вы — власть, — продолжал он. — Вы — государственная власть и обязаны придерживаться своих законов.

— Законов? — вспылил Пирогов. — Вы рассчитываете, что есть закон, который убережет вас от кары? Пустые надежды.

— Не хвались едучи на рать.

— Эта часть дела позади.

— Как знать. — Нехорошо дернул уголком рта — усмехнулся многозначительно. — Не спешн коза, все волки твои будут.

— Насчет волков верно заметили, — оборвал Пирогов. — Вам ли не знать, что спокон веку вне закона ходит волк… Так что напрасно беспокоитесь о моей нравственности… Одно подозрительное движение — и вы будете расстреляны на месте. — Повернулся к Козазаеву: — Павел, смотри в оба.

Павел кивнул, оттолкнулся здоровой рукой от земли, приблизился. Лицо его было сухо, не оставляло сомнения, что он с большой точностью выполнит приказ.

— Чср-рт из мутной воды, — натужно прохрипел раненый в ногу, с ненавистью глядя ему в глаза. Это был тот самый всадник, который на восходе раскрыл засаду.

— Но ты, — предупредил Козазаев. — Я тебе не милиционер, про законы толковать не стану. Сделаю дырку во лбу и отправлю к чертям сковороду лизать.

Атаман изогнулся, ткнул дружка коленом: не дразни гусей… Он по-прежнему оставался насмешливо-спокоен, будто знал слово, по которому событие дня должно размотаться в обратную сторону. Но эта вот непроходящая насмешливость не к месту и выдала его смятение.

«Мандражит, — подумал Пирогов. — Мандражит, но не хочет признаться… Еще утром оглядывал он со сна окрестности и не думал, что к вечеру закончится его власть. Такое сразу не уяснишь, не примешь… Кто ж ты был? — снова подумал Пирогов, всматриваясь в надменно-насмешливое лицо атамана. — Почему ты здесь оказался?»

Поднятый командой и привлеченный разговором подошел покровский дружинник, немолодой резервист, оглядел со стороны раненого, заглянул в одну физиономию, в другую и вдруг побледнел, попятился за спину Пирогова.

— Товарищ командир, этот… Этот — Туз… А этот — сам…

— Кто? Что?

— Этот же… Сам! Сам, говорю. Этот — Туз, а этот…

— Говорите толком.

— Васька, — понизил голос до шепота. — Васька ж Князь. Этот вот и есть Васька Князь. А этот — евонный дружок, Червовый Туз.

Пирогов ушам не поверил. Уж не снится ли?

— Не обознались?

— Я ж его как облупленного знаю. В двадцать седьмом на заработках у него был. Месяц жил… И потом встречались. Когда он в горах баловал… Разов пять. Он на деревню налетал, Смердова все искал… Народ собирал… Красовался, красюк…

Атаман шевельнулся, снова пытаясь сесть. Сказал угрожающе:

— Покажись-ка, говорливый.

Дружинник попятился. «Крепко запомнился в этих местах Васька, если, повязанный, холоду нагоняет, — отмстил Корней Павлович. — Но не путает ли чего товарищ?.. Годы прошли. Да и какие чертики в глазах не мельтешат после опасной драки…» Уточнил, оглянувшись на дружинника:

— Вы совершенно уверены?

— Он самый и есть, — сказал покровец, еще отступая от бандитской связки.

«Самый, самый, самый», — дятлом застучало в голове не поймешь что: радость ли от удачи нежданной, тревога ли — рыбка-то золотая, ну как порвет снасть? Если верить рассказам, уходил Князь из завязанных мешков, из-под пули неминучей, чуть не из могилы поднимался. «Дьявол его по воздуху носит, под водой плавит, сквозь камень просачивает», — говорили старики и хоть не верили в дьявола, других объяснений не находили. — «Как же это?.. Самый… — думал Пирогов. — Сколько лет!.. Сколько ужасов! Крови!.. Неуловимый, дерзкий и вот… Нет-нет! Невероятно… Невероятно! В управлении посчитают, что нас переконтузило всех или еще что-то в этом роде… Князь! Самый Васька Князь! Фантастика похлеще „Затерянного мира“ английского писателя Конан Дойля…»

Он внимательно присмотрелся к атаману: высок ростом, ладно сложен. Голова, как у совы, посажена прямо и, кажется, вращается только по сторонам. Что ж, если верить очевидцам, Князь любил покрасоваться, держался высокомерно, важно. Любил он и порассуждать. На угрозы был щедр, но при этом не впадал в истерики, как его ватага. Он был выше исполнительской суеты, и именно тем страшен, что мнил о себе как о судьбе, неотвратимой и безгрешной.

— Вы действительно Азаров? — спросил Пирогов у атамана.

— Знавал и такого, — отозвался тот, немного помедлив.

— У меня к вам вопрос. Слух, что вы уходили за границу — правда или…

— По саже хоть гладь, хоть бей — все черно.

— Это не разговор. В тридцать пятом, тридцать седьмом вы здесь находились?

Такая постановка озадачила атамана. Не повесят ли на него чьи-то «художества» в эти годы? Подумав, он приотпустил удила:

— Где взошла сосна, там и красна.

— Значит, вы вернулись? Я правильно понял? Вернулись в сентябре прошлого года?

— Это второй вопрос, — усмехнулся атаман.

— Вы не ответили на первый.

— Ты ж не духовный отец, а и не мой последний конец.

— Тут я вам ничего сказать не могу… Так в сентябре?

— Экий репей! Ей-богу!.. Ну в сентябре. Какая тебе разница?

— Принципиальная. В сентябре отравилась ваша сожительница. С чего бы-то?

Князь прищурился. Льдинки вспыхнули голубым огоньком, но сразу и погасли, подернулись холодком. И Пирогов понял, что душа атаманова тоже похолодела: что еще известно о нем? Что?

Рядом заворочался Туз. Плюнул. Густая слюна повисла на подбородке.

— Пшел, тухлый мент, кислая твоя шерсть! — И разразился непечатным рассольником.

Пирогов презрительно посмотрел на его корчи, напомнил Павлу, чтоб не спускал глаз с арестованных, отошел неторопливо.

«Нет, все это непостижимо… Почему неуловимый Князь уступил без боя? Даже формального сопротивления не оказал. Девчат не принимал всерьез? И потому позволил себе расслабиться? И то, если подумать, могли он ожидать такой прыти от женской милиции? И в голове не держал… А может, не привык он к обороне? Не готов к ней? Не готов, будучи долгое время нападающей стороной… Или от долгого сидения в горах перестал ориентироваться в обстановке, не заметил, как выросли люди, недавно замиравшие перед ним… Не без того… Да и шайка… Шайка не та! Один Туз из близких остался. Остальные поддужные — сброд. Поди, дезертиры и прочая уголовная шушваль. Злые толпой на одного и жидкие на расправу… А ведь между ними нет Сахарова! Нет, это совершенно ясно. Где ж он? В другой компании? Но едва ли на такой площади уживутся два волка… Сахаров ушел далеко… Или притаился в стороне… Этот хитер. Ловок. Этот не распустил бы слюни…»

Часто кашляя в кулак — к-к-к-к, — подошел Брюсов.

— Корней Павлович… Вы посмотрите… К-к… Их хоромы… К-к… Это Печерская лавра… К-к… Собор Парижской богоматери… К-к-к-к…

— Заходили внутрь?

— Очень любопытно… К-к…

— Ладно, посмотрим. Карандашом владеете?

— Делитантски, но… К-к…

Пирогов вынул из кармана гимнастерки два листа бумаги, сложенные вчетверо. Короткий карандашик достал.

— Составить схему можете?

— Я думал этих… К-к… Портреты…

Пещера оказалась просторной, высокой, как церковь, и почти правильно круглой. У входа на камне стоял фонарь. («Кажется, в Коже пропал из клуба фонарь».) Пирогов встряхнул сто, ощутил легкую отдачу в ладонь. Это качнулся керосин.

В тусклом желтом свете они разглядели в центре пещеры очаг, похожий на большой камин, с трубой, выведенной в свод. Выше и чуть сбоку от входа было второе небольшое отверстие как раз для трубы. У дальней стены стояла прочно сколоченная из ошкуренных лиственниц разгороженная на секции общая лежанка. Пирогов насчитал семь «колыбелек», но одна явно не принадлежала никому: либо ждала ночлежника, либо потеряла его. Она не была заправлена. В остальных клетках виднелось сено. («Литовка-то!») Поверх него — брезент, одеяло, скатерть с бахромой, овчина. Что удалось спереть.

На спальной половине оказался настланный пол, хорошо настланный — доска к доске. Против изголовья даже стена была обшита. Чтоб не холодила. Не осыпалась на спящие головы. На дощатой стенке висели… цветные репродукции со старинных картин: обнаженные женщины, пухлые, розовые. Пирогов поморщился: не любовь к искусству собрала их здесь, ох, не любовь…

Справа от входа стояли две тяжелые рамы из толстых тесаных лесин. В них были вставлены двери. «Сняли на лето, — догадался Корней Павлович. — Чтоб просушить пещеру к зиме… Погреть… Долго жить собирались».

Между очагом и левой стеной стоял длинный стол. («Зимняя едальня».) Ножки и царга были сработаны топором из лиственничных жердей. Крышка из струганых досок, уложенных поперек. Под ней прочная полка. Брюсов затрясся при виде ее. Во всю длину полки красовались золотом и тиснением старинные книги в кожаных переплетах. («Как у Сахарова дома», — вспомнил Пирогов.)

— Пересчитайте, но трогать не надо, — разочаровал он Геннадия Львовича. — А то мы до ночи не управимся.

От углов стола поднимались по стене две ошкуренные жерди, соединенные вверху тесаной перекладиной. Между жердями, распятая деревянными колками, розовела школьная карта СССР.

— Это-то для чего?

Вглядевшись, Корнеи Павлович увидел на ней карандашные крапинки. Они тянулись к Волге.

«Вишь ты, деньки считали. Карту завели. Молили своего сатану… Неужели верили и верят? Не тем ли объясняется надменная усмешка атамана. Мол, ты меня сегодня, а завтра — тебя… Они думают, что немцы придут, большевиков побьют и отдадут им всю Россию на разбазаривание!.. Петухи щипаные. Не на того поставили. Не туда мозги завернули… Впрочем, Гитлер тоже мозги не в ту сторону бросил… Верит, что может что-то… И вся его орда верит. Так и эти ублюдки… — Он внимательно пригляделся к карандашным отметкам. На карте Ударцева они дальше от Волги отстояли. Значит, эта была свежее. — Кто-то информировал регулярно. Сахаров? Или еще есть?»

Вдоль правого поля карты была закреплена красная шелковая нить. На свободном конце ее голубел, поблескивал полировкой тоненький — чуть толще спички! — дамский карандашик.

Пирогов застонал, будто пронзенный раскаленным штыком. О небо, не дай состояться соблазну, не дай разрядить револьверы в бранчливую свалку повязанных тел.

И небо сжалилось, не отняло разум.

— Видите карандашик, Геннадий Львович?

— Даже очень хорошо. На фоне остального Собакевича он особенно мил и, я бы сказал, невинен.

— Опишите его подробно. Потом снимите и завтра предъявите Долговой для опознания.

— Это очень важная улика, — догадался Брюсов.

— Самая главная.

На столе краснела медью керосиновая лампа без стекла, стояло зеркало с отбитым уголком. За зеркалом вместо подставки лежал туго набитый мешочек. Корней Павлович протянул к нему руку и, еще не сознавая почему, заволновался, как от нечаянной встречи со старым знакомым. Он только коснулся его, и будто током прошило пальцы. Он узнал… Он узнал замшевый кисет с красной шелковой тесьмой, красным вышитым крестиком сердцем.

«Ах же ты… — Он не находил слов и чуть не задохнулся было. — Ах ты, стерва… Лебедушка… Гетера! Ге-те-ра с переулочка. Но ты у меня спляшешь за компанию…»

Он даже завертелся на месте, будто искал Лизку, чтоб высказать ей все вслух. Но тут его окликнул Брюсов. Корней Павлович прикусил губу.

— К-к… Смотрите… Тут склад. Как в довоенном магазине, — сказал Геннадий Львович, обводя рукой темный угол.

В глубине ниши, которую молодой Большаков или принял когда-то, или запомнил как боковую комнату, стояли на деревянной подставке два мешка муки, десять банок тушенки, фляга с маслом, сахар.

— Богатство-то, товарищ лейтенант. Богатство! — нетерпеливо повторил Брюсов.

— Это только часть. Примерно четверть от снятого с машины.

— Такое богатство.

Пирогов поднял фонарь над головой. Под самой кровлей на естественной каменной полке лежали три металлических круга. Корней Павлович стал на уголок настила под мукой, дотянулся до одного. Пулеметный магазин! Полный до отказа… Дальше, уложенные один к одному, лежали свертки из пропарафиненной бумаги. Брюсов прямо с земли взял один. Он оказался тяжел, но вроде как сыпуч. Аккуратно размотав бумагу, он показал Пирогову полную ладонь патронов.

Это были «кайноки».

Глава сорок седьмая

Они возвращаются распадком, вдоль которого пробежали утром Козазаев, Пестова и дружинники. Это самый прямой и короткий путь к проселку на Ржанец и Покровку.

Васька Князь, рослый и сильный, несет на спине привязанного к нему Туза. Чтоб не баловался, сказал Козазаев, предлагая этот способ транспортировки. Остальные тоже волокут на себе банки тушенки, часть муки, сахара, соли в заплечных мешках, патроны, пулеметные магазины, винтовки, закинутые за спины под мешки. Это вещественные доказательства, которые никто не сможет поставить под сомнение.

Тропа вдоль склона узкая, извилистая, обегающая каждое препятствие, каждый выступ не иначе, как повторив его форму. Пирогов идет первым, вглядывается в наступающий вечер. Тело отяжелело от усталости, борьбы с атаманом да и недоедания. Прямо перед ним висит на синем небе звезда. Она переливается разными цветами: желтым, оранжевым, фиолетовым, и потому кажется, что она пульсирует, как сердце.

Следом за Пироговым тащит ноги, страдает от одышки и кашля Брюсов. Винтовку он несет не на ремне, а в руках перед собой. Сказывается повышенная настороженность.

Через небольшой интервал — полтора-два шага — за ним плетутся понуро арестованные, а следом — Козазаев и Псстова. Дальше дружинники, Саблина, Ткачук.

На поворотах Корней Павлович оглядывается, как бы делая смотр растянувшейся, тяжело переставляющей ноги веренице. Мысли его непрочны, скачут, как теннисные мячики.

«Надо ходатайствовать о награждении участников… Козазаева, Пестовой, Ткачук… Всех! А Павла персонально. За смелость в принятии решения. За решительные действия».

Ему представилось, как после излечения приезжает Козазаев в свою часть, а на груди у него орден. В тылу полученный. За инициативу, за смелость и отвагу при ликвидации вооруженной банды Васьки Князя… Вот удивятся бойцы!.. Впрочем, чему тут удивляться? Срам один, что позволили долго гулять Ваське…

Он еще не может по-настоящему представить цену сделанному, потому что не задумывается о том глубоко. Но он знает точную цену всем людям, которые шли с ним, и это самое важное, самое ценное на сегодня.

«А ведь Михаил их нащупал… Как это ему удалось, прояснится на следствии. Но он их точно нащупал… Надо не забыть Ударцева в ходатайстве. Он достоин… Потому как первый почувствовал, разгадал нити, ведущие к банде. И тогда они… Они срочно вызвали его куда-то, перехватили дорогой… Кто мог вызвать? Сахаров, вот кто! Он же в переписке состоял. В активе! Своим человеком представлялся. И ко мне прижимался осторожно: „шпиенки“…»

Он оглядывает верхнюю кромку отрога, прислушивается к шагам сзади. Пульсирующая, будто сердце, звезда уже не одна, она окружена несколькими такими же живыми маячками.

«Кто такой Скоробогатов? Что означает досье Ударцева и бумажки из дома Сахарова? Речь в них об одном оборотне… Но какая у него связь с Сахаровым?..

Одному это дело не размотать. Да и надо ли ему заниматься им? Пусть ломает голову следственный отдел управления. А ему надо побольше внимания подготовке девчат уделить. С самообо-ронцами поработать. Заняться профилактикой. Совсем запустил…»

Атаман останавливается, прислоняется к каменной «щеке», отдыхает.

— Ну-ка, ваше благородие или как вас величать, — торопит Павел, наступая на пятки. — Погоняй, погоняй!

— Тише едешь, толще будешь, — огрызается Князь.

— А я говорю тебе, погоняй. Попил людской кровушки, так не секоти ногами, коль попался.

Туз выругался матерно. Взгляд атамана делается нехорошим.

— Знамо бы дело…

Знамо, знамо… Да разве можно вырезать, расстрелять всех? Весь род человеческий? Бред! Грозные зайцы!

Оттолкнувшись от «щеки», Князь подбрасывает на спине ношу, укладывает удобней, медленно шагает дальше. Пирогов сокращает увеличившийся между ними разрыв.

— Не боись, начальник. Я не от тебя брызну. Где-нибудь по дороге, — говорит Князь вполголоса, доверительно.

«А ведь и ты гузишь, как Яга. Как все вы…» — думает Пирогов, вглядываясь в заросль тальника через речку.

Уже потемнели дали, когда они вышли к месту утренней засады. Во-он там остатки коровы Якитовой… Сам Федор не сегодня-завтра услышит свою судьбу, и если она милостива к нему, поедет на фронт. Три месяца, как приехал в Ржанец Пирогов, а столько событий… И мрачных, и трагических, и победных. Иному за длинный век столько не пережить, не увидеть. Что это? Искушение? Испытание перед новыми, более сложными испытаниями? Или судьба спешит выдать ему все, что положено человеку за нормальную человеческую жизнь? Но зачем? Зачем эта спешка? Ему лишь двадцать пять. Ему еще надо просто пожить, закрепить на земле свою фамилию… Или хотя бы выяснить, что же произошло с Игушевой…

«Оленька могла и заблудиться. Заблудилась же та довоенная Лиза Варюхина. Заблудилась и нашлась, жива, невредима… Ну почему не бывает чистой радости у людей? Даже в такие… Исключительные дни…»

Он сходит с тропы, пропускает атамана, присоединяется к Козазаеву.

— Я, пожалуй, могу теперь расщедриться на пару отгулов, — говорит значительно, поглядывая на Варвару.

— Три, — торгуется Павел. — Один отгул за меня. Да и положено. Три дня положено, лейтенант. На свадьбу.

— Вот даже как! Поздравляю. Когда же?

— Сразу. Отмоемся и через пару дней — прошу. Время у меня истекает.

— Мы вас приглашаем загодя, — говорит застенчиво Варвара и даже в темноте видно, как краснеют ее щеки.

— Непременно буду. Обязательно!

Ему на миг так хорошо делается, что он перестает ощущать усталость, саднящие губы, сосущую пустоту живота.

Свадьба!.. Нет, не просто свадьба, не обычный обряд, а что-то большее стоит за этим… Уверенность!.. Ну конечно, уверенность в завтрашнем дне, хоть и докатилась жестокая война до Дона и Волги… Именно уверенность, простая и ясная, как истина, что после бури наступит вёдро, после ночи придет утро…

У них с Ларисой не было свадьбы. Вообще-то они отметили женитьбу, только уж очень необычно: пригласили друзей и подруг, но погулять не пришлось. Неожиданно прибежал посыльный из управления и объявил общий сбор: четверо злоумышленников проникли на махорочную фабрику, уложили кладовщицу и складского сторожа, вывезли на лошадях двенадцать ящиков курева. По ценам военного времени это 6i.ltо большое состояние. Дерзость усугублялась еще и тем, что обе двери фабрички оказались подпертыми снаружи, нить единственного телефона перерезана на вводе в дом. Это было тщательно продуманное нападение и сам факт продуманности указывал на особую опасность преступников.

Жуя на ходу запеканку, мужская половина гостей быстро оделась и бросилась к месту происшествия. Пирогов нерешительно помялся с минуту и тоже направился к вешалке за шинелью…

«Люди предполагают, а бог располагает», — услышал он от двери голос старушки, квартирной хозяйки. Она утешала Ларису.

Он бы мог никуда не ходить. У него был суточный отпуск, разрешенный полковником Рязанцевым, но он был совестливым человеком, не хотел принимать жертву товарищей — в управлении оставалась треть довоенного штата…

То же самое ждет и Варвару. Отпоют песни, отпляшут, непременно помянут всех деревенских, павших на войне, соберет Павел солдатский мешок, явится к военкому: готов для прохождения строевой службы после излечения боевой раны. И потекут для Варвары денечки один нетерпеливей другого. Но главное сделано: жизнь победила страх, уверенность, что все закончится, как задумано, как надо, прибавит терпенья и сил.

Пирогов приотстает немного, поджидая покровских дружинников.

— Что, мужики, намаялись выше головы?

— He-к, — живо отзывается молодой. Впечатления не покидают его, волнуют кровь.

— Не маята грызет, а голод, товарищ командир, — добавляет старший. — Кишка кишке кукиш кажет.

— Это… немного есть, — соглашается Корней Павлович.

— Я к тому веду, что за хорошую работу полагается, — продолжает резервист.

— Вообще-то — не грех… Кончил дело, гуляй смело. После баньки, особенно…

— Я о том и думать забыл, — ворчит старший. — Я говорю, из того. — Показал глазами вперед, на тяжелые мешки с провиантом. — Из трофея ничего нам не перепадет?

Пирогов наконец догадывается, куда он клонит.

— К сожалению… как вас… Антон Петрович?.. К сожалению, Антон Петрович, нельзя из трофеев ни крошки… Все это должно быть возвращено тому, у кого взято.

— Да ить они, — опять кивок вперед, где тяжело ступают бандиты. — Они ить уже сколь сожрали? Неужто, если мы банку мяса?.. Одну на всех… Рази много убудет? Не поймай мы их, они ж все добро на дерьмо перегнали бы. Что ж бы ты хозяевам повез?

— Они ответят за все… И за каждую банку отдельно. Но нам-то не годится… Мы ж не они…

— Чудно это, — ворчит резервист и отворачивается, показывая, что и говорить больше не о чем.

Пирогов замедляет шаг: ну тя к лешему, и так сил нет — есть хочется, а ты со своим умничанием.

Полина догоняет его, глядит выжидательно. Она уже заметила, что Корней обходит свое пестрое войско, заговаривает с каждым, значит, сейчас он что-то скажет и ей, может, приободрит, может, о Игушевой спросит. Там, у пещеры, едва ли он мог что-то расслышать, взять в толк… Ой, нехорошо сталось с Ольгой… Нехорошо…

— С крешеньицем вас, Полина! — И быстро добавляет, заметив в шаге от Ткачук Саблину. — И вас, Анна, с крещением… Отлично сработали. Просто отлично!

— Так ведь не игла шьет, а рука, — улыбается затаенно Полина, возвращая похвалу.

— Еще одно такое крещение и я дурой сделаюсь, — говорит Саблина быстро и звонко. Пирогов охотно кивает ей, мол, согласен, хотя и знает наверняка, у таких людей, как Анна, все эмоции на поверхности, глубокие переживания им мало понятны, а потому и опасения сделаться дурой напрасны. Кокетничает Анна. В разговор встревает.

— Будем надеяться, не повторится больше такое, — говорит Пирогов. — Хотя, как знать… Иначе, зачем страна нам деньги платит… Зачем мы?

Сумерки густеют, делаются прозрачно-синими. Небо еще светится остатками дня, но из глубины распадка, как из колодца, уже видно множество звезд. Яркие крупные они кажутся совсем близко, стоит протянуть руку… Первое время ото искренне развлекало Корнея, но потом прошла новизна, изумление улеглось.

— Ладно, девоньки, дома наговоримся, — Пирогов касается пальцами козырька фуражки, идет вперед.

Ой, домой, домой, домой!

А я млада не пойду, —

взрывается звонким напевом Саблина.

Ой, не пойду, не пойду,

А я здесь ночую-ю-ю…

Полина шикает на нее, что-то говорит быстро. Анна смеется. Вереница оглядывается, сбивается с шага. Васька Князь косит глазом: не демоническая ли сила голос подала… Зло матерится Туз, плюется с остервенением.

Бу-у-у, бу-у-у, — раздается над головами. Это обеспокоенный филин предупреждает, что здесь его владения и так просто он не уступит их.

Корней Павлович догоняет Брюсова. Тот, заслышав быстрые шаги, встречает его вполоборота. Кашель рвет, раздирает его горло, но он собран, внимателен, как часовой.

— Уморил я вас, Геннадий Львович?

— Ой, да что вы такое говорите. Я, можно сказать, второй раз мужчиной себя почувствовал.

— Тогда я поздравляю вас… Нашим хождениям скоро конец. Вон там проходит дорога. Мы отрядим двух-трех быстрых гонцов в Покровку. Тут совсем недалеко. Час ходьбы… Мы вызовем по телефону машину… Да, машину. И — с шиком!

Справа как-то странно сухо, будто сено, шуршит речка. Еще и еще. Коротко, с нетерпением. С хрустом кидается на противоположный берег. А может, это не речка совсем? Может, это как в затерянном мире английского писателя Конан Дойля?

Пирогов отстает от Брюсова. Останавливается. Видит перед собой темный, почти черный силуэт невысокого тальника. Видит, как вздрагивает, шевелится он в верхней левой части.

Кто бы это?

И вдруг лопается чернота заросли. Радужный огненный шар больно бросается в лицо, слепит глаза…

Он не слышит выстрела, хотя еще целое мгновение ясно ощущает необыкновенную легкость в теле и видит, как желтая звездочка, нет, все звезды разом срываются с небосвода, несутся за вершину отрога…

Глава сорок восьмая

(Вместо эпилога)

«…Как же ты меня напугал. Ты почти не дышал на столе, и два следующих дня твое состояние было ужасно. Мы уехали, когда миновал кризис. Ты пришел в себя и вдруг разоспался.

Боже мой, как ты изменился. Я не узнала тебя в черном худющем теле. Ты ли это был? За три месяца ты постарел на тридцать лет.

Нас привозил к тебе Лукьяненко. Я думала, они убьют нас на каком-нибудь повороте, так шофер гнал машину. Оперировал тебя тот молодой хирург, о котором я писала тебе. Он очень способный, дельный врач, а молодость только подчеркивает эти качества. Фамилия его Блинов. Так что, Пирогов, твой крестный родитель — Блинов. Забавно, правда? Он младше тебя на год.

Лукьяненко обещал лично разобраться в ближайшие дни в наших с тобой отношениях. Я поняла это так: или меня освобождают от работы здесь и я смогу приехать к тебе, или тебя переведут назад в управление, и ты приедешь сюда. Лично я с удовольствием переехала бы жить в твой Ржанец. Он мне понравился. Живи как на даче каждый день! Красота!

Посмотрела я на твоих новых друзей. Серьезный народ. Видела „милиционерш“. Есть очень милые девочки. Я тебя ревную к ним, Пирогов. Ты понимаешь это? Особенно к маленькой, с белыми кудряшками. Это она, спустя четверть часа, застрелила бородатого разбойника, который ранил тебя. Как я поняла, она плутала почему-то последние дни в горах и когда услышала перестрелку, пошла на нее с надеждой встретить вас. Но вас уже не было на том месте. Каким-то чутьем (благословенным чутьем) она угадала, в какую сторону направились вы и шла за вами следом. Она близко услышала первый выстрел. Потом еще несколько. Испугалась, спряталась в какое-то укрытие, благо уже сильно стемнело. Тут и появился бородач. Он быстро шел, матерью ругался сквозь зубы и грозил перебить всех, „дайте только срок“. Он шел прямо на девушку, не видя ее. В руке его была обрезанная винтовка. Девушка узнала его, поняла, кто он, и выстрелила. Выстрелила от страха. А получилось так ловко, что он пикнуть не успел. Тут и подбежали вскоре твои… Вообще ты узнаешь подробности от друзей. И от нее самой.

Лукьяненко назначил вместо тебя девушку, кажется, ее зовут Полина. Такая красивая, величавая и строгая. Я почему-то боялась ее немного. Почему, Пирогов? Да и вообще я чувствовала себя рядом с тобой как не в свой тарелке. Твои девчата постоянно находились в больнице, будто охраняли тебя от меня. Поверь женщине, это не просто гак. Я видела, что они холодны со мной, и причина их холодности была не во мне самой, а в особом отношении к тебе. Милые наивницы! Они только убедили меня еще раз, какой ты у меня хороший, необыкновенный.

В управлении начали работать с арестованными тобой бандитами. Сегодня утром приглашали в следственный отдел Блинова. Он дал показания о твоем ранении, характеризовал рану как особо опасную. Наверное, и тебя хотят прибавить к списку жертв. А что? Тебя спасло чудо или твое упорство, или… Не знаю что… Если бы моя власть, я придумала бы негодяям такое наказание, чтоб они завидовали бородатому разбойнику И если умерли бы, то не сразу и не от физической боли.

Какие страшные, допотопные существа! Неужели и сейчас близко среди нас бродят, таятся, притворяются такие? Это же ужасно! Я буду молиться на тебя, Пирогов. За твою нужную работу. На всех вас…»

P2

K59

Писатели Алтая — товарищи по перу, издательская фирма «Анна Поом и К°» поздравляют Козлова Юрия Яковлевича с предстоящим юбилеем — 60-летием и предлагают читателям его повесть «Кайнок», принесшую автору известность и Диплом Всесоюзного литературного конкурса МВД и Союза писателей бывшего СССР.

Козлов Ю. Я.

К 59 Кайнок. Повесть. — Барнаул: Изд. — во «Анна Поом и К°», 1993 — 264 с.

Повесть лауреата литературного конкурса МВД и Союза писателей СССР Козлова Ю. Я. рассказывает о работе милиции в годы Отечественной войны. Книга занимательна, имеет все классические признаки детектива, а сверх того исполнена мастерски. Два местных и московское издания разошлись в восьмидесятые годы, минуя прилавки магазинов. Автор и издательская фирма «АннаПоом и К°» обещают читателям, как взрослым, так и подросткам, истинное удовольствие от чтения повести.

К 4702010200—13 без объявл.

Ш55(03)—93

Р 2

Юрий Яковлевич Козлов

КАЙНОК

Повесть

Художник Александр Ермолович

Издательство «Анна Поом и К°»

Сдано в набор 12. 05.1993 г. Подписано к печати 29. 07. 1993 г. Формат 84×108/32. Бумага типографская. Гарнитура Тип Таймс. Печать офсетная. Уч. — изд. л.12,7. Усл. печ. л. 13,86. Тираж 10000 экз. Заказ № 701.

Издательство «Анна Поом и К°» — 656049, Барнаул, ул. Партизанская, 126-66.

АО «Полиграфист» — 656023, Барнаул, Г. Титова, 3.

Примечания

1

Играть Шопена (жарг.) — хоронить.

2

Гейм (жарг.) — убийство.

3

Марэска (жарг.) — подружка.

4

Халха — старое название северной части Монголии.

5

ББ — отдел по борьбе с бандитизмом.

Content

Юрий Козлов
Кайнокъ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Хроника 1942 года

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Хроника 1942 года

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Хроника 1942 года

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Хроника 1942 года

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Из бумаг Сахарова

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Хроника 1942 года

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая (Вместо эпилога)

Примечания