Свет мой

Андрюша

Целый день у Новиковых переполох, суета.

Вчера вечером получили телеграмму: встречайте девятого еду сыном доцент Грачева.

Новиковым — забота, деревне — удовольствие, бесплатное кино.

За последние два-три года и какие только люди не накатывали к Новиковым из Москвы! Толстые и тонкие, чинные и — без… Профессора, доктора всех степеней и званий. Все к Андрюше. А эта Грачиха уже в третий раз прилетает. Доцентша… А с виду, по одежке… баба бабой. Словно не из столицы великой, а из-под боку, из Головырина.

У баб наших по такому поводу — праздник нечаянный:

— Слыхали? Ирина Климовна приезжает.

— То-то я сон видела: иду по дороге, вижу — платок большой цветастый лежит…

— И чего Андрюшу мают? Чего им всем надоть?! Ему во второй раз на пенсию итить можно… Замучили человека…

— И и-и, бабоньки-девоньки, как подумаю — страшно мне становится: и как он, Андрюша, сто восемнадцать годков на себе носит?!

— Вот и издиют, чтоб узнать… Узнают, глядишь, и нам чего-нибудь перепадет. И мы — по сту лет жить будем.

— Жди… Жданка-то сопреет.

— Ждать да догонять — милое дело!

— Не-е, бабы, я при своем уме жить хочу и помереть при своем уме. А у него, у Андрюше нашего-то, ум как у дитя совсем…

— Это так. Находит на Андрюшу. Разберутся ученые люди. Не зря ведь такую даль ездят, хлеб едят…

— Ни черта твоя Грачиха не разберется. От бога сие…

— Ну-ну!

— Ага. Ей-бо, девки, врать не буду. Захожу по какой-то надобности к Новиковым, а дома — никого. Один Андрюша во дворе в песочнице играет. Глянула я на него и — обомлела: от лысинки его… золотой пар струится и колечко голубое вокруг головы плавает… будто кто накурил… Я сразу и смикитила: нашла божья благодать на Андрюшу, недаром он второй век живет… Я, конечно, к нему: «Андрюшенька, ласковей наш, богоданец, сделай мне какое-нибудь чудо, дело доброе али поворожи…

— Ты, Никифоровна, пришла бы ворожить к моему мужику. После получки у него тоже вокруг головы голубой туман и сияние… Он бы тебе все насказал-рассказал — и прошлое, и настоящее…

— Дальше-то что, Никифоровна?

— Вечно эта Тонька поперек дороги станет. Забыла уже о чем и говорила. Ага. Протянула я Андрюше руку, мол, поворожи, всю правду расскажи. А он засмеялся и положил в мою ладошку горсть песку. Вот, говорит, возьми, теть Надя, не вытечет твое счастье. Не вода. Я его снова пытать, а он все смеется и смеется: «Ты, теть Надя, деньги в кубышке не держи…» Вот те на! Откуда он знает?! Я испугалась: новая реформа денежная али дом погорит? Андрюша смотрит на меня, щурится… Ну… точь-в-точь домовой… маленький, седенький, а из глазенков-то его свет идет струистый, синий-синий… И страшно мне, и любопытно… Андрюша же все посмеивается: «Ты, мол, теть Надь, не сиди зазря на золотых яйцах. Ничего не высидишь. Ни орленка, ни цыпленка. Протухнут. Отдай деньги Саньке. Сыну…» Тут я крепко рассердилась. Кому? Сашке? Пьянчуге этому? Да он их разом пропьет! Да… А я всю жизнь копила… Всю жизнь по копеечке, по рублику собирала… Так, бабы, я расстроилась, что и говорить дальше не стала с Андрюшей. Ушла. А ночь не спится: все думаю… нет, не отдам, кровные мои… будто под сердцем греют… А нынче сон привиделся: взяла я мешок с деньгами и пошла на базар — хочу то белого бычка купить, то вороного коня… А денег жалко… Вдруг вижу: на петухе, на ограмадном, с коня будет, скачет Андрюша: «Покупай, — кричит, — тетка, петуха!» Проснулась — ку-ка-ре-ку-у! — во дворе моем. Выскочила: никак не пойму — сон ли, явь? Нет — кочет мой поет. Ах ты, кукарек подлый! В суп захотел?! Напугал до смерти… Опять думаю, опять мучаюсь… По мозгам туча ходит, а солнышка все нет. Только к утру взошло: надумала я все-таки, девки, купить машину. Вот! Ухлопала все сбережения на «Москвича». И — не зря, и — не каюсь. Сашка-то, сами видите теперь, третий месяц не пьет. Нельзя. За рулем. И забота ему есть радостная, и при деле хорошем…

— А чего Бугай-то к Андрюше прилип?

— Ветеринар-то?

— Ага. Профессор кислых щей…

— В скотине он толк понимает.

— Вот и пусть с ней и возится. А то — Андрюшу изучат. Ученый, дурак моченый… Пустили быка в церкву молиться, так он рогами апостолу Павлу глаз вышиб…

— Сказывают, Ирина Климовна лечила его…

— Бугая?! Отчего лечить-то? От сала лишнего?

— От этого… от им… им… по-научному не выговоришь… им…

— Да кому им-то?!

— Тьфу! Непонятливые какие… Потерял, значит, наш ветеринар… эту… как ее… энергию эту самую… как с бабой спать. Смеются еще. Не знаете, что ли? В школе, поди, все проходили. Беда с вами, девки: и телевизор смотрите, и газеты читаете, и все, как в лесу, молитесь на росу. Никакой в вас сексуальной грамотности нет…

— Ча-а-во-о?!

— Неужто, вылечился?

— А ты б, Кать, бугая-то проверила бы…

— Бугаиха проверит. Сама кого хочь грудями забодает.

— Климовна, говорят, с сыночком едет?

— Ни черта твоя Грачиха не разберется. Прошлым летом профессор приезжал. Буркин-Туркин. Знаменитый, говорят… с двумя фамилиями по свету ходит. Вот какой! Заслуженный-обслуженный…

Сидели бабы на бревнышке, что лежало на взбугорочке зеленом, болтали… Благо, день воскресный. И сороки неподалеку, на прясле березовом, крутились, стрекотали негромко, тоже судили-пересуживали между собой услышанное…

Николай Андреевич Новиков (сын Андрюши), высокий сухопарый старик, не слышал разговора на бревнышке, хотя — ворота распахни — и увидишь посиделку… У Николая Андреевича своя забота немалая — тут поленницу сложить приглядно, там, у гаража, побелить — подновить…

Баба Клава, его жена, невысокая полноватая старушка, хлопотала на кухне.

— Мам! — кричит через комнату на кухне Нина Николаевна. — Мам! Тесто посмотри! Взялось ли?

Баба Клава подходит к русской печи, встает на приступку, стаскивает с квашни одеяльце. «Ахти!» — восклицает она. Тесто мягкое, пышное, раздобревшее от хорошей опары и тепла, норовит через край квашни лезть. «Охолонь!» — шлепает по тесту ладошкой баба Клава. Не сильно, ласково, как, наверное, когда-то шлепала не зло под мягкое место своих детей. «Охолонь!» — и привычным голосом ворчит: «Посиди тут-ко ишо. Успешь белы косы распустить, пельмешек нарожать…»

— Мам! — снова сквозь фырканье холодильника и шум пылесоса прорезывается тонкий голос дочери. — Мам! Поспело?

— Как на Пасху! — громко отвечает баба Клава.

— Мам! — никак не угомонится Нина Николаевна. — Опару на борщ заквасила?

— Заквасила, заквасила, — добродушно сердится баба Клава, — до вечеру далеко — успеется…

Все при деле. Кот Наполеон и тот будто у зеркала сидит: намывает лапкой лучистую мордочку. Один он, Андрюша, лоботрясит. А лбом сколь ни тряси — все равно скучно, и в голове от этого комариный звон.

Ткнулся Андрюша к бабе Клаве: та сунула ему ватрушку, погладила по голове и отправила к Николаю во двор: мужикам, мол, неча делать тут, в бабьем закутке. Николай же дал ему метлу, а какая это работа — двор мести?! Вокруг ни соринки, ни золотинки. Пыль гонять из угла в угол?

Пошел Андрюша к Нине: там в комнате у нее зверь какой-то урчал. Посмотрел в приоткрытую дверь: на колесиках бегает голубая кастрюля с длинной черной шеей. Похожа на индюка. Сердитая и важная…

Вернулся Андрюша во двор, сел на крылечко и стал думать: хорошо бы этого железного индюка во двор выпустить — он бы мигом всю пыль подлизал… Обидно Андрюше: никто с ним сегодня не разговаривает… А главное — он никак не поймет — отчего в доме суета? Все как муравьи, туда-сюда бегают.

Стал Андрюша от скуки смотреть на небо… Облака походили на животных: лошадей, коров, овечек… Люди-великаны стояли неподвижно… У одного — нос картошкой, а губы толстые и малиновые, видно, пасся на земляничной полянке, теперь к реке поплыл — воды испить…

По-над лесом шла совсем черная-пречерная туча. Увидел ее Андрюша и привстал с крыльца: услышал, будто в ней, что в пустой бочке, камни кто перекатывает. Ощутил, как у него обмокли отчего-то ладони, лоб запотел, голову сдавило. А когда увидел, как из этой черной тучи на землю прыгают огненные змеи — страшно стало.

— Николай! — закричал Андрюша и показал на тучу.

Николай Андреевич бросил кисть в ведро, посмотрел на Андрюшу, потом в сторону леса.

— Стороной пронесет, — спокойно сказал он и потеребил один ус, рыжий от табака. — Ого! — в глазах восхищение. — Вот лупит! «Катюша» да и только… по всему фронту враз… — Николай Андреевич подошел к Андрюше, присел рядом, обнял за плечи.

— Такую бы тучку к нашей деревне причалить и привязать… — Серые глаза Николая Андреевича в задумчивом тумане. — Сколько было бы электричества… А? И дождик всегда свой, знай только дои… Когда-нибудь и такое будет. В космос уже пешком ходим… Ну иди в избу, — поднялся он, — вишь, прихолодало. Простынешь, да и нам некогда, извини. Вечером гостей встречать будем. Иди, отдохни у себя.

— Каких гостей? — радостно задохнулся Андрюша.

— Хороших, Андрюша, хороших.

— Рыжие? — не отставал Андрюша.

— Почему рыжие? — удивился Николай Андреевич. — Разве к нам рыжие приезжали?

— А Шурка? Конопатый… как лопата. Дрался все…

— Ну-ну… бывает. Вот жди… нового дружка, — чему-то усмехнулся Николай Андреевич.

…Туча уходила и уводила за собой облака. Небо быстро заткалось белой паутиной, солнце грело мягким спокойным теплом. Андрюша успокоился.

Ничего и никого он так не боялся, как грозы. Появление тучи рождало в нем непонятное беспокойство, страх. Темный воздух стискивал обручем голову, а в теле ощущал треск и боль, словно в нем рвались какие-то ниточки… Однажды он так напугался грозовой ночи, что спрятал голову под одеяло, зажмурил крепко-накрепко глаза, но все равно видел слепящий высверк молнии, чувствовал телом тупой удар грома, а потом вдруг явились перед ним, там в глуби его сознания, явились-проявились, будто старые пленки, странные и непонятные, но далеко знакомые видения, картины… словно он смотрел кино по телеку, кино для взрослых, в которых многое знакомо, но и непонятно. Он тогда закричал от страха и боли. Прибежала баба Клава, прижала его голову к своей мягкой теплой груди, и он сразу же успокоился, затих. Сквозь сонное забытье долго слышал ее ласковые слова и опять не мог понять: почему баба Клава называет его то Андрюшей, то тятей…

Андрюша (так звали его в семье и деревне), Андрей Карпович Новиков на стопятнадцатом году жизни впал в младенчество. Через полгода у него прорезались молочные зубы, и на совершенно лысой голове засеребрился ковыльный пушок. Дар речи дед Андрей не потерял, говорил хорошо, внятно, разумно. Все понимал в пределах шести-семилетнего мальчонки. Правда, иногда он говорил такое, что удивлял не только односельчан, но и ставил в тупик приезжих геронтологов.

В давних своих годах, в зрелом возрасте, Андрей Карпович славился силою, незлобивым характером, бескорыстием. Был он невысок, суховат, легок на подъем, любил поработать крепко, до устали. За последние тридцать лет незаметно для всех, постепенно усох, словно всегда и был на памяти деревни вот таким мужиком-недомерком, стариком-сморчком. Деревня любила Андрюшу. И никто никогда не сказал про него: вот, мол, старикан-таракан… из ума выжил, чужой век зажевал…

Совсем уж загордились Андрюшей, когда о нем пропечатано было в местной газете, а потом и — в «Известиях». Из разных мест стали приезжать светила науки и незнаменитые, но тоже интересные люди.

Местный же ветеринар Бугаенков ревниво и тяжело переживал наезды всяких специалистов из медицины к Андрюше. Сам он уже второй год чуть ли не ежедневно наведывался к Андрюше: проверял давление, щупал пульс, простукивал черным дегтярным пальцем спину, грудь… говорил с ним о том, о сем и потом долго и длинно что-то записывал.

— Феноменально! — восклицал ветеринар медным басом, захлопывая амбарную книгу. — Давление — восемьдесят на сто двадцать, пульс — семьдесят, сознание — ясное. — Ветеринар наклонял лобастую голову, сгонял на переносицу черные тучки бровей, пучил на Андрюшу бархатные коровьи глаза и продолжал вдохновенно разглагольствовать: — Происходит необыкновенная, я бы сказал, невероятная метаморфоза! Может быть, единственная в мире — метаморфоза высокоорганизованной материи. Мозга! — поднимал Бугаенков указательный черный палец. — Белый лист памяти наново заполняется азбукой жизни. И мы, — таранил увесистым животом слушателей ветеринар, — являемся свидетелями уникального действа природы… Она открывает нам тайну за семью печатями. Да! Наш достославный Андрей Карпович снова, во второй раз, возвращается на новый виток жизни. Это подтверждается моими научными наблюдениями и изысканиями. Вот! — Ветеринар высоко поднимал над головой большую амбарную книгу. — Вот тут все зафиксировано день за днем и все точки поставлены. — От волнения голос Бугаенкова срывался на более высокую струну. — Я думаю… может быть, наш праотец проживет до двухсот пятидесяти лет! А этим, — он кивнул в сторону дома Новиковых, — этим заезжим грекам я могу свой фундаментальный труд подарить безгонорарно, так сказать, понимая текущий момент и важность медицинского эксперимента!

— Смотри… какой добрый… — Федька Драндулет тут как тут, что сорока. Никогда он не пропустит ни свадьбы, ни похорон, никакого другого события в деревне. — Ну ты загнул, — презрительно гнусавил Федька. — Двести пятьдесять лет! Загнул и — не разогнуть в кузне. Еще б ломом подпоясался… тогда бы поверил… Придумал тоже… метаморфозу какую-то… Хреновина эта твоя роза в морозе, хреновина на постном масле! Понял?!

Драндулет с утра «под мухой». Ему за тридцать. Бородой всю грудь затуманил и волосы отпустил до плеч: не поймешь, то ли в попа играет (но тут, как говорят, ума не хватает), то ли так уж по нынешней непонятной моде… Большеголов, телом не хил, но нет в нем достоинства, упора… В глазах — мутность, вода ржавая, и весь он какой-то мятый-перемятый, жеваный-изжеваный, вчерашний… стираный-перестиранный, выжим… ни кола у него, ни двора, ни семьи, ни дела в руках… Так… шатай-болтай. Даже имени не нажил. Драндулет и — все.

Федька сбил кожаную кепочку на глаза, сплюнул под ноги:

— Что ты понимаешь в этом деле, гинеколог кобылий? Тут профессора из Москвы мозги свои на триста восемьдесят вольт включали и то — темнит где-то… А ты с поганой образиной в храм науки лезешь. Шел бы лучше к быкам своим — хвосты крутить. — Драндулет прищуривал желтый совиный глаз.

Ветеринар и глазом не моргнул, и ухом не повел — не удостоил Драндулета ни словом, ни взглядом, будто там, где он стоял, — пустое место.

— А ты чего? — обращался тогда Драндулет к Андрюше. — Кролик, че ли? Мышка подопытная? Лягуха-квакуха? Неужто это человек?! — Палец Драндулета штыком направлен на ветеринара. — Ему б только сливки снять, шерсть — с овцы… Эх, Андрюха! Пошли-ка со мной — угощаю! Выпьем водочки, поговорим… Вот это будет научный эксперимент! Пошли…

Драндулет еще долго куражился, выпендривался… такой человек этот Федька. И не поймешь — то ли ушибленный жизнью, то ли обойденный ею…

Измаялся от ожидания гостей Андрюша. Ходил-ходил и прикорнул на старой ольховой колоде во дворе. Проснулся — в постели. «Уйду за реку-у! Дорогу моряку-у!» — бесшабашно кричал петух за окном. Андрюша оделся. Все в доме спали. У дверей комнаты Нины Андрюша остановился и попытался тихонько приоткрыть их, пройти и посмотреть на спящих гостей: тут должны ночевать они. «Не-е трон-нь», — противным сонным голосом заскрипела дверь. Андрюша оставил ее в покое и вышел на крылечко.

Легкая розовая заря застенчиво поднималась над лесом. Было прохладно, тихо. Из-под крыльца вышел кот Наполеон и положил к ногам Андрюши полуживую мышь. «Спасибо», — засмеялся Андрюша и выбросил ее в огород. Кот фыркнул и полез на чердак. За спиной Андрюши кто-то засопел. Андрюша обернулся: перед ним стоял мальчик лет пяти, очень чистенький, розовенький, кудрявенький… то ли на поросеночка походил, то ли на барашка.

— Тебя как звать? — бесцеремонно ткнул мальчик пальцем в его живот.

— Андрюшей…

— Ты? Андрюша?! — Он выставил ногу, точно собирался напасть на Андрюшу. — Ха-ха-ха! Черт ты! Лысый черт! — засмеялся мальчик и спрыгнул с крыльца. — Леший! Леший! Домовой! — дразнился и прыскал смехом мальчик.

Андрюша хотел обидеться, но мальчик в такой замечательной матроске, золотокудрый, смешливый… нравился ему. Все же этот мальчик — гость.

— Я с луны упал, — сказал Андрюша тихо и таинственно.

— Отку-уда-а?! — в изумлении мальчик перестал скакать.

— Не с верблюда. С луны, — твердо повторил Андрюша и показал на лопухи у огорода. — Сюда шлепнулся.

— Не разбился? — рот у мальчика от удивления не закрывался.

— А я на одуване приземлился, — не моргнул и глазом Андрюша.

— На каком таком одуване? — мальчик смотрел на Андрюшу дружелюбно и с уважением.

— На большом одуване, как на парашюте Там, на луне, — махнул он рукой в небо, — вот такие одуванчики растут! Большие. Сорвешь и — лети куда надо.

— А где твой парашют? — хитро прищурился мальчик.

— На чердаке, — невозмутимо врал Андрюша.

— Здесь? — побежал мальчик к лестнице. — Полезем? — от волнения его уши порозовели.

— Нельзя, — как бы угнетенно вздохнул Андрюша. — Кот Наполеон сторожит, серди…

«Мяу-у!» — душераздирающе раздалось над ними. Кот Наполеон — взъерошенный, в саже и пухе, с глазами, полными зеленого страха, — одним махом взлетел на самый верх крыши…

После обеда Андрюша и Сергунчик (так звали мальчика), крепко взявшись за руки, отправились деревню смотреть.

Баба Клава строго напутствовала:

— …к реке не ходить — прошлым летом у крутояра баран утоп (нынче его видели с лодки: ходит по дну реки круторогий, камни рогами перекатывает, кого усмотрит у берега, так к себе в улов тащит); собак не дразнить; со всеми здороваться; ворон не считать — не то — не дай бог — под машину попадете…

Пошли… Андрюша повыше на голову Сергуньки будет, одет сегодня по-праздничному: в белой рубашке, в мягких вельветовых брючках, босой… Летом он никакой обувки не признает.

Сергуньке все в деревне в диковинку: высокие теремошные избы, ворота резные… Петуха увидит — остановится, козу — почему у нее глаза такие — поперек смотрят, и борода, как у черта… Все ему объясни, расскажи, покажи. Андрюше это даже нравится…

У колхозной конторки лошадь стояла, запряженная в двуколку. Увидел Сергунька лошадь, аж запрыгал; потянул Андрюшу за рукав:

— Конь какой… черный… в масле весь…

Засмеялся Андрюша.

— Жирный и чистый… вот и блестит. А масти — вороненой. Черной, значит. Воронком зовут поэтому…

Подошли к Воронку. Андрюша руку под морду коня тянет — погладить хочет, а Сергунька здоровается с кем-то. Андрюша повертел головой туда-сюда — никого. Засмеялся снова. Вспомнил наказ бабы Клавы — со всеми здороваться. Вот Сергунька и здоровается с Воронком… Андрюша полез в карман за хлебом. Боится Сергунька Воронка. Вон — зубы какие! Как хватит за руку! Полруки откусит. Но — так хочется, чтоб эта большая красивая лошадь, с темными, как спелые сливы, грустными глазами взяла у него хлеб из руки. С опаской тянет краюху Сергунька. Воронок, вроде усмехается — фыркает и осторожно, одними губами, берет хлеб.

— Взял! — радуется и скачет Сергунька. — Взял!

Идут дальше, радуясь солнышку, небу голубому большому, живности деревенской, букашкам разным… Идут, смеются, болтают… Счастливые.

— А как рак свистит? — спрашивает Сергунька.

— Вот так, — свистит тихонько Андрюша. — Зимой… Зимой им скучно в норках сидеть, холодно и страшно. Вот они и пересвистываются. Свистопляска по всей реке… аж лед звенит…

Сергунька тоже пытается посвистеть, но получается у него одно шипение. Андрюша смеется:

— Ты, как гусак наш…

— Ага, — охотно соглашается Сергунька.

— Еще у нас случай был, — показывает за реку Андрюша, — вон там, в той деревне, собака, кобель взбесился…

— Как взбесился?

— Так. Злой-презлой стал, во рту пена кипит, с зубов яд каплет, как у змеи настоящей, всех кусать хочет.

— Покусал?

— Ага. Забесился и укусил хозяина, а тот тоже, будто белены объелся, цапнул бабу свою…

— Блинов?

— Белены. Трава такая, ядовитая. Укусил бабу свою, а та сразу зарычала и к соседке, видно, давно на нее зуб точила… Хвать ее за руку! Соседка — бригадира, тот — председателя… Пошла катавасия… В общем, вся деревня взбесилась. На третий день вышли все колхозники на улицу с транспарантами. У мужиков: «Требуем равноправия с женщинами!..» У баб: «Женщины всех стран, объединяйтесь!..» И еще: «Долой председателя колхоза! Дурака и хапугу!..»

— Как в сказке дурак?

— В сказках дурак умный и счастливый. А этот — настоящий. Говорят, увезли потом председателя в сумасшедший дом. Все потом удивлялись — как это он, дурак, двадцать лет колхозом управлял.

— Андрюша? — дородная тетка в сарафане стоит у кирпичного дома, машет рукой. — Андрюша! Подь-ка сюда!

— Никак опять братик из Москвы приехал? — спрашивает она.

— Брательник, — важно отвечает Андрюша. — Сергунькой зовут.

Тетка смеется и протягивает им два больших пунцовых яблока.

— А он стих знает, — говорит Андрюша, кивая на Сергуню, чтоб как-то отблагодарить эту веселую и добрую тетку.

— Стихотворение, — поправляет его Сергунька и краснеет до цвета яблока, которое у него в руках.

— Ну-тка, ну-тка? — любопытствует тетка.

— Я дразнилку знаю, — мнется Сергунька: в воротах дома он видит девочку, очень похожую на большую магазинную куклу с большими голубыми глазами, длинными ресницами, на голове у девочки — бант розовый, словно бабочка села.

— Давай будем дразниться, — охотно соглашается тетка, а девочка показывает язык.

— Ах, так! — Сергунька отставляет одну ногу в сторону и чуть вперед и громко читает:

Ты, Наташка!

Просто — квакша!

Простокваша,

Просто — плакса,

Рева,

Черная корова…

Посмотри, —

Стоишь ты в луже,

Будешь плакать —

Будет хуже.

Будет море, океан…

Ты потонешь —

первой

там!

Тетка захлопала в ладошки, повернулась к девочке, но той и след простыл.

Счастливые и теплые денечки августа кончались, приближалась осенняя пора дождей.

Ранним утром на высокую сосну у дома Новиковых прилетел старый Ворон. Отряхнул с перьев седых серебряную ночную морозь и громко, простуженно прокаркал: «Кар! Кар! Кар!» Понимать это, видимо, следовало так: «Осень! Осень! Осень!»

И на следующий день пришел дождь. Стал он стучать невидимым стеклянным молоточком по окнам, ходить в мягких сапожках по крыше… потом поутих маленько, ушел за околицу, завздыхал ночью, что-то нашептывая сонное, грустное деревьям, всей округе… и так незаметно небо замутил, что все дни сделались ленивыми и неживыми.

Вскоре Сергунька с мамой уехали в Москву, и так тоскливо и одиноко сделалось на душе у Андрюши, словно потерял он что-то дорогое и родное, словно не было дома ни бабы Клавы, ни Николая, ни Нины… Никого. И соленые грибки в сметане — пресны, любимое вишневое варенье — оскоминой во рту, дождик — скучный, телевизор — нем, игрушки — не интересны. И Андрюша решил пойти к Драндулету. Его давно притягивал этот человек, так бесшабашно относящийся к жизни, на первый взгляд, никому не нужный, никчемный, никудышный, горлопан, хам и алкаш. Догадывался ли он, что в этом замызганном, замухренном пылью и грязью есть свое: искорка ли божья, малый ли золотник природы?.. Собрался Андрюша идти к Драндулету, но Федька, видимо, тоже чувствуя что-то подобное, был уже на крыльце…

— Дома есть кто живой? — без стука открыл дверь Драндулет.

Дома никого не было.

— Здорово были! — Федька подмигнул Андрюше и в грязных сапогах, в дождевике, с которого так и сыпались светлые горошины дождя, прошел на кухню и поставил с гордостью на стол початую бутылку водки.

— Чего такой смурной? — спросил он праздничным голосом и уселся на табурет. — Друг, говоришь, уехал, тоска собачья заела… Ничего, дело поправимое. По стакану — ап! И сразу богу — брат. Понял? Давай, Андрюха-горюха, стаканы. Хлебца занюхать, огурчиков каких…

Андрюша растерялся немного; никто никогда с ним так не разговаривал, да и подобных дел он тоже не имел ни с кем. Но достал стакан, хлеба нарезал, из холодильника выложил на стол кусок вареного холодного мяса, сыр…

— Молодцом! — похлопал Драндулет тяжелой рукой Андрюшу, но увидев только один стакан, скривил губы. Были они у него приметливы над пепельной бородой — мясистые мокрые и черные.

— Брезгуешь… ну-ну… — совиные глаза прикрыл, будто что прятал там. Андрюша выпивших не любил: тоже, как от тучи, чувствовал для себя непонятную опасность. От Драндулета несло дурным, заматерелым запахом, как от падали на скотомогильнике. Андрюша отошел подальше от него в угол кухни за стол. Драндулет же тем временем налил полный стакан и одним махом отправил содержимое в черную дыру между усами и бородой.

— Ух! — кивнул он на бутылку, бросив в рот крошку хлеба. — Гадость какая… и как ее люди культурные пьют?

С минуту он сидел оглушенный, расслабленный, опустив голову, тупо упершись взглядом в стол, потом поднял лохматую голову и сказал с напором:

— Теперь у нас гласность и демократия. Так? Живем — лучше некуда. А как мы жили при развитом социализме? — качнулся на табурете Драндулет. — Не знаешь? Скажу Народу много — безработных нет. Безработных нет, а никто не работает. Никто не работает, а безработицы нет. Безработицы нет — план выполняем. План выполняем — а в магазинах ничего нет. В магазинах ничего нет, а у всех все есть. А у всех все есть — и все недовольны. Все недовольны — но голосуют «за»! — поднял руку Драндулет. — Голосуем, Андрюха, за демократию! Выпьем! — Он еще налил полстакана водки, выпил, так же не закусывая, вытер ладонью рот, заугрюмел.

— Так, так… — медленно просыпался Драндулет от каких-то своих дум, — понятно… значит, не уважаешь… — Голос его был такой, будто в груди у него собака на цепи сидела и хрипло лаяла. — Я к тебе с уважением, с бутылем пришел, а ты мне — поворот у ворот. Я к тебе с душой открытой, с любовью нежной, а ты выпить не желаешь. У тебя — горе, это мы понимаем, — Драндулет смотрел осоловелыми глазами на Андрюшу. — Вот ты войди в мое положение: выпей со мной. У меня, мож, тоже горе горькое… Слышал? — привстал Драндулет. — Слышал… в Тихом океане на остров десять китов выбросилось. Десять! Сами! На камни. А почему? — спросил он угрожающе. — Не знаешь? То-то же… — Хрипло рассмеялся он. — И твой бугай-ветеринар не знает, не дорос он до таких наук. Скоро все мы кидаться на камни будем! Озонная дыра на макушке земли… Мы еще только-только соображаем, а киты уже знают. Предупреждают: братья-человеки, думайте! У вас го-ло-ва! А не арбуз на палочке. Вот. Жизнями своими нас предупреждают. Давно уже, а мы все чухаемся. А дыра растет!.. Давай, помянем братьев наших меньших, — Драндулет высоко поднял стакан с водкой. — Давай! Что? Не хошь? — Сверкнул он глазами. — Ну, была бы предложена девке честь… Смотри… Сто с гаком прожил — должон понятие, иметь, культурность. Я тоже сто пятьдесят лет про… про… — икнул Драндулет, — проживу. Меня каждая собака по имени и отчеству облаивать будет. Понял? Здравствуй, мол, Федор Иванович! Гав-гав! — Драндулет замолчал вдруг, остановил остекленевший взгляд на бутылке и неверной рукой выбулькал остаток в стакан.

— Во! Остатки — сладки. Пьем самое сладкое. По… по… по… лам. — Запинался на каждом слове Драндулет. — Пьем и поем. Тихо! — Драндулет запел, завыл по-собачьи.- — Перестройка, перестройка… По России мчится тройка… Кони белые храпят — шибко бегать не хотят… Не хотят, — сказал он вдруг совсем трезвым голосом и поставил недопитый стакан на стол. — Не хотят. Начальству эта перестройка — кость поперек горла. Понял? — Драндулет качался на табуретке и говорил с обидой: — Меня развитой социализм в гроб загнал. Я во все идеи разуверился. В душу мне наплевали… Душа была… как у ребенка… всем словам хорошим верил… потом забастовал… никакой философии не верю. Эх, пить будем! Гулять будем, — запел снова Драндулет, — а смерть придет — помирать станем… Пей! — протянул он стакан Андрюше.

Андрюша не двигался.

— Пей! — волосатый рыжий кулак упал на стол. — Пей! Мать твою Дарданеллы!

Андрюша испуганно вжался в угол кухни.

— То-то, — смягчил голос Драндулет. — На! — Он тяжело поднялся и, шатаясь, подошел к Андрюше. — Давай выпьем, Андрюха, на брудершафт. — Драндулет опустился на колени перед Андрюшей, захватил его руку своей ручищей в кольцо, а другой — сунул ему стакан в рот. — Пей! За… за… кашалотов… за… за… пере…

Андрюша задохнулся жидким огнем, толкнул из всех сил Драндулета и выбежал во двор…

На воздухе ему стало легче, хотя в груди продолжало жечь, и кружилась медленно голова, предметы плыли перед ним…

Дождь перестал, небо по-прежнему давило свинцовой тяжестью. Андрюша повернулся к лесу; может, там прояснило? Почему-то подумалось: покажется сейчас проталинка голубого неба, и ему сразу полегчает. Но над лесом он опять увидел тучу, шла она к деревне. «Вернулась», — похолодел он, не зная, то ли бежать куда-нибудь, то ли вернуться в дом. И тут будто кто рванул по глухому небу застежку-молнию. Его ослепило и оглушило: само небо рушилось на него. И в этом слепящем всполохе молнии он увидел…

Увидел ли, вспомнил ли?..

Июльский жаркий полдень… Волны на хлебном поле… Перепелка кричит, а в небе — самолетик… Ближе и ближе. Странный незнакомый самолет… Прямо на него несется! Дурной, что ли?

«Та-та-та!» — будто хлыстом ударило по воздуху.

Андрей Карпович ошеломленно смотрит вслед взвывшему над ним самолету. «Неужели он по мне стрелял?»

Самолет делает разворот и — Андрей Карпович видит на фюзеляже — крест. Фашист!..

Самолет снова несется на него. Андрей Карпович падает на землю, вжимается в нее. Самолет с душераздирающим воем валится на то место, где лежит Андрей Карпович.

Не выдержав этого дьявольского звука, Андрей Карпович ужом, по-пластунски ползет. Но нет ему спасения и защиты. «Та-та-та!» — бьет по нему самолет. Андрей Карпович лежит на земле, оглушен, раздавлен, унижен. Страх проходит, и ненависть медленно овладевает им, он даже чувствует, как чугунеет в его жилах кровь… Поднимается с земли, стряхивает грязь с брюк, смотрит в небо. Самолет улетел, и — нет выхода ненависти, которая переполняет душу. Андрей Карпович топчет ногами соломенную шляпу, ругается последними словами, и слезы текут по его лицу.

Но что это? Самолет возвращается… И в злой радости Андрей Карпович хватает с земли грязную шляпу, машет этому треклятому Змею-Горынычу: мол, тут я! Вот стою! Лети сюда!..

Андрей Карпович расставил пошире ноги, выпрямился, поднял голову. Ветер ласково шевелил седую бороду и волосы на голове.

«Та-та-та!» — пронесся смерч над ним.

«Стрелять сначала научись, нечисть фашистская!» — зло выругался и сплюнул Андрей Карпович.

Фашист не унимался: снова выцеливал стоящего в поле старика.

«Та-та-та!» — обожгло плетью плечо. Андрей Карпович покачнулся, но удержался на ногах, почувствовал только, будто ударили его сверху дубиной, и он наполовину ушел в землю.

«Та-та-та!» — еще раз.

«Та-та-та…»

«Врешь, не собьешь! Мы на своей земле…» — упрямо стоял на ногах Андрей Карпович.

…Сколько прошло времени — он не помнил. Очнулся — тишина вокруг весь мир объяла. Ничего окрест — только безоглядная тишина земли и неба. Тишина, тишина… Голубая в небе, сине-зеленая в поле… И он — стоит твердо на ногах среди этой солнечной тишины…

Драндулет выполз на крыльцо, с трудом поднял голову, увидел лежащего на земле Андрюшу, срыгнул прямо под себя и сказал хрипло: «Пить умеичи надость…» — и уронил голову на мокрое крыльцо.

Письмо

Здравствуйте дорогие мои Паня и Варя!

Получила от вас нежданно-негаданно весточку Радость-то какая! Отыскались, наконец.

Перечитываю ваше письмецо — и точно в рощу нашу березовую вхожу. Помните, нет? За околицей…

Вхожу, соку березового напьюсь, волшебного — да обернусь девкой, стану наново молодешенькой…

И зачем только мы далеко друг от друга?!

Сейчас нет у меня близких, друзей тех времен, с которыми пережили самые трудные годы.

Многое бы припомнилось нам рядком-то на теплой скамеечке у дома родного под рябиной кудрявой вечерком… Повспоминали бы о песнях наших, которые петы нами были, и о складчинах в праздники, о вечерках у рощи-то…

Эх, Паня! Как мы с тобой пели! Ты какая уха́лка была! И на работу, и на песню смелая, бедовая. Мы с тобой, как буковки заглавные, завсе всех впереди, по-стахановски: с нас и работа, и песня начиналась. Помнишь, у Никитиных собирались все мы, хохотушки продувные: Тая Егорина, Сима Надеина, Варя, ты да я — одна семья, бесились до упаду, кровь в нас играла молодая. Черт нам пятки смажет — так и французских железных каблуков не хватит.

Ты ведь не отставала! Да еще краше была!

А потом война нагрянула… Мой-то, Паня, с твоим Федором в один день ушел. А у меня четверо детей, Соня, сестренка младшая, мама и я — седьма. Одна и работала, билась до устали и все было нипочем, пока жив был Ваня.

Пусть наши годы были в нужде и горе, а чувствовали мы себя бодрыми и непобедимыми. Так ведь? И беда нас не сломила, и война не согнула. Так? А работали… Помнишь, на Соловой Ягодке восемь-девять соток вспахивали! Кто теперь поверит… А зерно грузили. По пять-шесть пудов куль и — в склад. Прешь вверх — аж кажинная в тебе жилка дрожит… Скинешь окаянного — вздохнешь во всю волюшку и снова берешь его да на спину, и не поймешь — кто кого тащит.

Выдюжили. Фигуры сохранили. На трудодень — хлеба жмень, больше и не было. Помнишь, за восемьсот трудодней еще и премия была: давали к зиме три литра белого вина. Ты все берегла про запас: вот Федор вернется с фронту — мол, угощу по-царски.

Вернулся, тартыга. Радовались: хоть один мужик на деревню целый вернулся. Сразу же его в председатели и назначили. Вернулся… а кто ведал, что при живом-то мужике — ты сусла горького досыта хлебнешь?! Чего это он в городской нашел? Чем она его прилечила-приколдовала?

Все было. Талан черт унес — прикатил бочку слез.

Только теперь малость обидно: работали, колхозничали всю жизнь, ни рук, ни ног не жалели, тянули последние жилы, всю страну хлебом кормили, а старость подошла — пенсию — с ноготок. Мне вот недавно добавили… три рубля. Стало быть — по рублю на день. Как так? Вот рабочим по справедливости сделали, а мы, будто на печке лежали, не робили, трудов никаких не ломали, не заслужили вродь… Ладно. У меня дети выросли, помогают.

А сейчас посмотрю: молодые все что-то маракаются, жизнью недовольные. Там плохо, тут кисло. Привередничают, ломаются. Не пойму я — чего им еще нужно?

Ой, так зло и берет! Смотрю на них и все думаю, думаю, все передумки передумала: как дальше жизнь пойдет, кто на земле робить будет, хлеб-батюшку растить, детей рожать? Чего это их в город тянет? Чужой там хлеб: не тобой рощенный, не твоими руками нянченный. Как он в горло пойдет?.. Опять-таки, ни фатеры, ни отца с матерью. А миру! Шум-гром! Люди чего-то все торопятся, как тараканы бегают.

Мы с тобою жизнь честно прожили и детей воспитали. Дай им бог здоровья, а жизненное счастье в ихних руках.

У меня Вова и Валера инженеры. Вова-то совсем седой. Я, было, испугалась: свихнется парень. День и ночь в работе, чертежи чертит. Похудел, почернел — два года какую-то самочислительную машинку измысливали.

Сделали машину — орден дали, снова за работу — весь кабинет дома бумагами да книгами завалил. Я его ругаю: «Поседел весь, а ведь и пятидесяти нет». Улыбается. «Седина, — говорит, — сейчас в моде. Главное, мама, сердцем не поседеть».

Толя… царство ему небесное… такой же неунывный, моторный был. Сейчас, может, космонавтом бы стал… Самолет его, говорили мне, на чужой город падал, где-то там у немцев. Так он в другую сторону урулил, а сам не успел спрыгнуть.

Вот так время меняется: то все воевали, врагами смертными были — теперь вроде как породнились. Памятью ли тяжелой, кровью ли…

А зла на них давно не держу: простила им Ваню. Толя-то, вишь, геройством и мне, старой, сердце открыл: все мы, люди, одного неба звездочки, на одной земле живем.

Зина в политехническом училась, не закончила: поторопилась замуж выйти. Нам, девкам, отчего не терпится? А? Закон такой, что ли?

Ребенок родился — какая бабе учеба?! Теперь ее главный экзамен — дите. Дом весь на ней: от кухни до порожка — ее дорожка…

Сама я не смогла ей помочь, крутилась-вертелась меж сынами, что коклюшка. Так Зина сейчас работает на заводе, контролирует детали, не обижена и зарплатой. Детей двое, муж не пьет. Чего еще надо?!

Милые мои подружки! Все складно и ладно у меня — только вот старость. Обидно. И жить можно, и одеться есть во что, и радоваться есть чему. А годы бегут под гору.

Живу в том же старом доме. Зимой гостить езжу к сынам и к Зине. В огороде нынче посадила что положено, сами знаете. Огород у меня небольшой — копать уже самой трудновато. Совсем стала старуха, но на язык еще бойкая, не переговоришь. И бегаю быстро — сзади не остаюсь, если идем в лес по ягоды и грибы. Бегу, как молодая, огнем схваченная.

Да еще скажу: не работаю я уже два года. Подумала — зачем мне. Перед смертью отдохнуть надо, а то еще, может, на том свете заставят работать… Так поработаем, нам не привыкать.

С питанием у нас пока неважно. Говорят, это временно. Понятно — в деревне работать некому. А пока масло растительное есть, маргарин, сахар. Молока по два литра дают, яичек один раз в месяц привозят, мясо бывает по четыре-пять рублей за кило, кооперативное. И то — что обижаться: почти в деревне живем, голодные не бываем. Я поросят держу, курочек. С огорода летом у меня все свеженькое и веселенькое: укропчик, лучок, редиска — все остальное.

Паня и Варя, вот я вам все отписала, и вы мне напишите, как живете-поживаете, сколько гостил у Али Геннадий. Будешь ли, Паня, работать после отпуска? То ж, поди, не молоденькая, сзади кавалеры не ходят. Все отпишите и пошлите свое фото. Я буду ждать. Очень хочется на вас поглядеть.

У Гены сколько детей? Я как сейчас вижу, Варвара его у стожка родила. Мы его на руки взяли — солнце утреннее ему показываем. «Мол, смотри, золотуня, какое солнце у тебя на всю жизнь будет…» Он, бедненький, весь в пуху соломенном, в соломинках — кричит на весь белый свет… Так от золотой соломы и прозвали его «Золотуней-серебруней» Мы ж ему — все мамками были.

Жалко Андрея — сына своего не свидел. Все грозился: «Сына мне Варька родит — для колхоза сад яблоневый бесплатно посажу». Если бы не война — кушали бы сейчас золотые яблоки..

Гене и его семье поклон и большой привет. Пусть приезжает на родину, может, он отцов сад посадит..

Фу-у! Устала писавши, легче грядку сполоть. Теперь я вам написала, а вы читайте, не ленитесь.

Целую вас крепко, ваша подружка — Клава.

Чужая дверь

Зимним вечером, когда вьюга воет за окном, глубокой осенью, когда бесконечно и унывно дождит по стеклам — невольно прислушиваюсь: хлопнула дверь подъезда, быстрые легкие шаги по маршевой лестнице, звонок…

Опять в чужую дверь!

Я давно приметил — соседи мои гостеприимны. То встречу белокурую девчушку, воздушную в своем батистовом розовом платьице, порхающую со ступеньки на ступеньку, то элегантного, как восклицательный знак, мужчину, то полную даму, пышущую жаром и суетой июльского дня…

Но самое удивительное — гости идут, казалось бы, в самое неподходящее время: в ночь-заполночь, в морок и слякоть.

Кто же у меня по соседству живет? Старики, счастливые самым сокровенным богатством — взрослыми детьми, или молодожены, которым в радость принять друзей в новой квартире…

Мне почему-то видится артистка — молодая и красивая вольная женщина. И — «веют древними поверьями ее упругие шелка, и шляпа с траурными перьями, и в кольцах узкая рука»… За стеной я часто слышу плеск гитары, высокий женский голос, поющий русские и цыганские романсы, смех детский, разговоры непонятные…

Хозяев я ни разу не видел, а вот с гостями этой квартиры уже здороваюсь. Идут они, поднимаются на третий этаж, с радостными лицами, с ожиданием чего-то, с нетерпением в глазах.

…Однажды, осенней тихой порою, я, походя к своему дому, услышал музыку Тяжелые кованые звуки медно бились о коробки многоэтажных зданий. У нашего подъезда — толпа. Сердце непроизвольно кольнуло…

Гроб уже вынесли — люди прощались.

Я подошел и увидел лицо женщины. Странно знакомое лицо! По-мужски скуластое, оно, пожалуй, было чуть-чуть ироничным. Казалось, что покойницу смущает нелепый обряд прощания, громогласность музыки; спокойная уверенность губ, большой чистый лоб, прямой нос, подбородок с ямочкой…

Рядом с гробом на табуретке лежала черная бархатная подушечка, на которой покоилась скромного серебристого цвета медаль «За Отвагу».

…Проходят дни, месяцы. Но в чужую дверь не стучат, не звонят. Не спешат в эту квартиру в непогодь, заполночь. Там живут другие люди.

А мне порою бывает грустно от того, что я не постучал в свое время в эту дверь.

Красная рыба

За столом веселье, разговор…

— Вам балычка? Семушки?

— Спасибо.

— Икорки зернистой не желаете? Паюсной, может? Да не стесняйтесь, кушайте, будьте как дома. Рюмочку коньяку?

— Ха-ха-ха! Вы, право, шутник. Выдумали же: клопами пахнет. У нас только высший сорт, армянский. Можно сказать, полный генерал… А как насчет водочки? «Кристалл». Рижская. Со знаком качества.

— Спасибо. Я не пью.

— Ну-ну! Обижаете. Приголубьте. Вы же мужчина, вон какой! В полном соку… Извините, я хотела сказать: в полной силе.

— Бывает…

— А что? У вас язвочка? Это сейчас лечат. Я дам вам телефончик… Знаменитый специалист, сам Толин! Профессор!

— Спасибо. Здоров, как бык!

— А вы случайно Досифея Петровича не знаете?

— Профессор?

— Что вы! Стоматолог, золотых дел мастер, так сказать… У меня, видите, целехонькие. Элочке надо. Правда, говорят, нынче фарфоровые в моде.

— Не в курсе.

— А вы слышали, Пугачева прилетает? Как! Ну, голубчик, от культурной жизни отстаете. Весь город на дыбы, а вы — не в курсе. Отстаете, отстаете… Может, вам билетик достать?

— Спасибо.

— Экий вы… Все спасибо да спасибо… а за спасибо деньги не платят. Ха-ха-ха!

— А как вам наш телек понравился? Не заметили? Японский! «Сони»!

— Красивый…

— Еще бы! И цена ему красивая. Хотите кофе? Растворимый, черный, бразильский. «Касик»!

— Пожалуйста, не беспокойтесь.

— А вы, извините, что кончали?

— Не понял?

— Наш университет?

— Нет. Горьковский…

— Горьковский?!

— Да. Университет жизни.

— А-а-а… Неплохо зарабатываете?

— В круговую семь-восемь кусков.

— Кусков?

— Да, до восьмисот рублей в месяц.

— О-о-о! Министерская должность?

— Должность хорошая, рабочая. Рыбак я.

…За столом веселье, разговор… Хрусталь перемигивается светом, переливается звоном, взрывается шампанское, женское — «Ах!», коньячные наперстки то и дело тянутся к губам тонкошейных бутылок со звездочками на груди; фужеры задумчивы в иглистом мерцании вина, замерли балеринами на одной ножке; салатницы, чашки с золотыми каемочками, серебряные ложки, вилки, ножи… Все как «в лучших домах Лондо́на», — сказала бы хозяйка — вальяжная, сытая, выдрессированная легкой жизнью дама. Красивая. В теле баба. Крепкая. Ее бы к нам, на работу…

Ей-богу, скучно мне за этим столом. Устал я в отпуске от безделья. Сейчас бы к себе, на Камчатку! Эх, веселая в эту пору там работа!

…Горбатя чистые и быстрые струи речек, обдирая бока в кровь, прет на нерестилища кета, горбуша, прет ради продолжения рода своего, прет… и потом измочаленная, страшная в своей метаморфозе, скатывается в моря. Но это потом…

Я по-английски покидаю веселую компанию и выхожу на свежий воздух. Степь пахнет горькими травами, а в ночном небе плывут созвездия Красных Рыб.

«Черт возьми, — думаю я, — сколько труда, пота, сколько недоспанных ночей, нервов, страха, наконец… Ради чего?»

И в голову приходит странная и дикая мысль — не отстукать ли телеграмму своему начальству в Управление: прошу уволить по собственному желанию…

Нет, не поймут. Скажут: на легкую жизнь потянуло маримана. Не поймут.

Собственно, и желания-то у меня такого нет. Трудно представить даже, как это я буду без моря…

— Но — обидно же! Ей-бо, обидно: неужели я вкалываю, чтобы сладко и вкусно выкушивала  м о ю  р ы б у  эта оранжерейная дамочка и ее компания?

Вижу воочию, как она берет холеными пальчиками розовую прозрачную дольку кеты, ноготки на пальчиках в темном коричневом маникюре, точно затаились жуковины, таракашки, слышу бархатный ленивый голосок: «Кушайте, кушайте. Вчера этой радости добыла. Ну, конечно, по блату. Какой разговор! Блат — нам лучший брат! Ха-ха-ха!»

Черт! Куда вы плывете, созвездия Красных Рыб?!

Клара

Лето на редкость было грибным. Народ до того избаловался, что кроме белых грибов да сырых груздей ничего не брал.

Корзина, моя была полна, и я решил малость передохнуть, а заодно подумать, как быстрее выбраться из леса к железнодорожной станции. Присел на пенек. В траве посверкивали ягоды костянки, вызывающе ярко стояли гордые мухоморы. До чего ж красивы! Красные, в белых крапинках на шляпке, с бахромистой окантовочкой по ножке — смотрелись они праздничными куличами на зеленой скатерти поляны. Было тихо. Удивительное это время — межцарствие лета и осени. Лес полон сил и молодости, но воздух уже подсвечивается осенними листочками…

Я задумался и очнулся от ощущения: кто-то на меня пристально смотрит (я даже невольно передернул плечами). Медленно повернул голову и вижу: на упавшей березе сидит большая серая ворона.

— Ты кто! — спросил громко. — Колдунья? Заколдованная принцесса?

Ворона покачнулась, но продолжала внимательно и строго смотреть на меня.

— А! — махнул я рукой. — Обыкновенная ворона.

— Кара! Клара! — выкаркнула ворона.

Я чуть с пенька не свалился. Ворона же, решив, что знакомство состоялось, взлетела на вершину сухостоя и принялась спокойно чистить свой клюв о сучок.

Я потоптался у дерева перед ней и двинулся прямиком через лес.

Вышел удачно — прямо к станции. Электрички еще не было, платформа пуста.

Я присел на скамейку, вынул из плаща газету. Вдруг слышу за спиной: кхы-кхы. Кашляет кто-то, да так, будто этому человеку по крайней мере сто лет. Оглянулся — на бузине ворона!

— Клара? Это ты?!

— Кра! — откликнулась она и слетела на платформу. Ходила птица важно, гордо, с независимым видом и все посматривала одной черной бусинкой на мои спортивные кеды, наверное, ее заинтересовали шнурки: разноцветные, с блестящими металлическими концами.

Я протянул руку к ней, Клара — цап меня за палец. Гордая! Тогда я прикрыл глаза — это ее и успокоило. Подскочила Клара к моим ногам, ухватила клювом конец шнурка, потянула… «Ах, ты баловница!» — хотел поймать я ее. Но подкатила электричка — Клара взлетела, я махнул ей рукой, щелкнули двери.

В вагоне я сел у окна. Вечерело. Над горизонтом стояли чуть тронутые зарею розовые облака. Березовые колки, пустынные поля наполнялись синим сумраком и туманом.

Через полчаса электричка остановилась на станции с чудным и удивительным названием: «Сыропятка». В окне я снова увидел ворону! Она летела над платформой и поездом и громко каркала. Неужели Клара?!

Я вскочил и бросился к дверям, но было уже поздно: станция медленно поехала назад…

На следующей остановке я вышел, долго ходил по перрону, смотрел в небо, ждал… С шумом и гамом промчалась стая грачей к городу, над дорогой, охотясь за полевками, зигзагами летал сорокопут, а в болотистой низине незнакомая мне птичка грустно и тонко кричала: «Пи-пи, ти-ти-и…»

С Кларой я встретился в том же самом лесу через две недели. В общем… в этот раз я привез Клару к себе домой в город.

Кларе моя большая двухкомнатная квартира явно не понравилась: она ходила по скользкому паркету и недовольно каркала. Увидев же себя в зеркале, распетушилась… Как, еще одна ворона?! Она налетела на соперницу, ударила ее клювом, отскочила, снова налетела… Пришлось Клару устраивать на балконе. Пока я приспосабливал в углу под гнездо старую фетровую шляпу, она летала неподалеку, любопытничала по соседним окнам, негромко и спокойно поскрипывала клювом: видимо, ее вполне устраивал балкон и девятый этаж.

Жили мы дружно. Целыми днями Клара была на улице: носилась за собаками, гоняла кошек. Мальчишки же сразу приняли ее в свою компанию: теперь стивенсоновский пират Джон Сильвер гордо ходил с перевязанным глазом и вороной на плече…

Каждую субботу я брал Клару на рыбалку. Она с большим удовольствием ходила по мокрому песку, ловила бабочек, стрекоз, лакомилась червяками, мелкой рыбкой, затевала длинные и громкие споры с полевыми сородичами…

Вскоре я обнаружил у Клары рыбацкую сметливость. Когда поплавок уходил на глубину, Клара с высокого дозорного куста слетала к удочке и нетерпеливо каркала.

Умная все же птица! А впрочем, чему удивляться?! Поживи сто-двести лет на белом свете… разума-ума наберешься… Говорят же: «С каждого года — по былинке, с десятка — быль, а с веку — голове ковыль».

Один раз в месяц я чистил гнездо у Клары: любила она натаскивать в него разные ленточки, перья, железки… Смотрю — ложка. Не простая — серебряная. «Ах ты, сорока-воровка!» — возмутился я. Но что делать? Летом окна и двери на балконах открыты.

Я находил в гнезде какие-то блестящие безделушки, иногда дорогие колечки, сережки, бусы, кулоны… Однажды просыпаюсь, а на подушке тикают часы — большие карманные именные…

Я схватился за голову… Что делать?

Написал объявление и приклеил у магазина: так, мол, и так… при странном исчезновении ваших вещей: ложек, колец, часов и т. д… прошу обращаться по адресу…

Что началось! Наш ЖЭК и милицию завалили ворохом жалоб. Участковый зачастил ко мне.

А как-то в воскресенье заявился странный тип: толстый, круглый, шея длинная, тонкая, на ней лысоватая маленькая голова. Не человек — динозавр! Глаза выпуклые, мертвые. Как у рыбы. Нос — лопаткой, расшлепан, губы толстые — два червяка жирных… И откуда он только вынырнул?!

— Что вам угодно? — деликатно спросил я.

— Мне? Хи-хи… — запрыгал круглый живот под тенниской. — Хи-хи-хи. — Сложились в трубочку мокрые губы. — Вот! — Он выкинул руку из кармана. — Вот!

На потной круглой ладошке лежала полумесяцем большая цыганская серьга.

— Триста рэ-э! — прорычал динозавр.

Я попытался отшутится:

— Если у турецкого султана пропадет…

— Попался? — человечишко схватил меня за рукав, словно мелкого воришку поймал на базаре. — Ты давно у меня под колпаком! Я раскусил вашу шайку…

— Ну, знаете! — рассердился я.

— Кар-р! — на перилах балкона сидела Клара.

— Вот! — торжествующе закричал толстяк. — Сообщница. Ты научил ее воровать!

Я выдвинул ящик стола, в котором лежали Кларины побрякушки и ценности.

— Смотрите, вашей дорогой серьги нет. Может, вы сами ее где потеряли?

Толстяк покраснел и зашмыгал плоским носом.

— Знаете что? — он потянулся к ящичку, зацокал оценивающе: — Тут тысячи… три-четыре будет… Никто не приходит?.. Слушайте, — глаза его холодно гипнотизировали меня, а губы масляно растекались по потному лицу, — слушайте, дорогой мой, зачем вам лишние хлопоты? Продайте мне вашего вороненочка. Я человек практичный, дивиденты с меня будете получать…

— Сколько? — как можно ласковее спросил я, примериваясь, как бы половчее ухватить динозавра за шиворот.

— Договоримся! — радостно прыгнул его живот под тенниской. — Как ворона будет работать. Мы ее…

— Вон! — я крутанул его лицом к двери и — в общем ко мне он больше не приходил. Жаловаться — жаловался.

Я решил, что Клару надо отвезти в лес, но все тянул и тянул: жалко было расставаться с этой умной чертовкой и проказницей.

Выручил меня Саня Лунев, мой однокашник.

Как-то нечаянно столкнулись мы у магазина, разговорились, я пригласил его к себе. Правда, дома у меня была срочная работа — обещал завтра вернуть на завод чертежи. Я извинился перед Саней:

— Займись пока Кларой, а я быстро освобожусь.

— Кем? Кем? — удивился Саня, оглядывая пустую комнату.

— Клара! — открыл я дверь на балкон. — Клара! У нас гости!

Клара любила гостей, ей всегда перепадало какое-нибудь лакомство и, видимо, Кларе очень нравилось быть в центре внимания, нравилось удивлять людей своими способностями. Клара была не лишена тщеславия.

— Клара! Ну, где ты?

— Кра-а! — влетела она в комнату.

— Ух, ты! — вскочил с кресла Саня. — Чистый номер!

— Знакомьтесь. Я пошел…

Ровно через час я вышел к ним: Саня держал в руках открытый коробок спичек, а Клара ловко выкидывала их на пол.

— Понимаешь, старик, — Саня взволнованно заходил по комнате, — просто удивительно! Феноменально! Не птица — гений! Пока ты занимался, мы научились считать до семи, складывать — «мама», «папа». Все на лету схватывает.

— Как же иначе. Она — птица…

— Вот-вот, просто феноменально! — не понял моей шутки Саня.

— Могу подарить! — сделал непроницаемое лицо я.

— Шутишь?

— Пожалуйста, забирай. Только предупреждаю тебя…

— Ура! — подхватил Клару с пола Саня. — Я из нее сделаю настоящую артистку!

— Насколько я знаю, Саня, Александр Лунев, работает сантехником, укрощает с большим успехом санузлы и трубы…

— Ирония вам не к лицу, милейший мой друг, ваш Санька Лунев давно уже выступает со своими сольными номерами в цирке.

— Правда?! — удивился я.

— Конечно, — Саня поднял Клару на руке. — Скажите, мисс Клара, желаете ли работать вы с Луневым Александром?

— Кар-кар, — слетела с руки Клара. — Кар-кар. — Она подняла коробок с полу и взлетела на плечо Сани.

— Сговорились уже…

— Ага, — кивнул головой Саня, — с полуслова понимаем друг друга. Значит, так: через полгода приглашаю вас, — Саня церемонно поклонился мне, — на мою премьеру. Жду!

…Через год я читал по всему городу афиши: «Новая программа Александра Лунева «Магия и волшебство вороны Клары».

Родная земля

Над густыми высокими травами долгую ночь летит тонкая звень: динь-динь… Это кузнецы-кузнечики бьют серебряными молоточками по наковаленкам: куют росинки. Неумолкаемая веселая работа! Динь-динь-динь… До утра надо не одну тысячу успеть…

Утро. Восходит солнце, и кусты, травы — весь луг до окоема оживает трепетным мельканием огоньков. Горит роса.

Я ложусь в траву и смотрю на росинку, что искрится у меня перед глазами. Из ее голубой таинственной глуби выплывают облака, кони, деревья… До чего ж искусны ночные мастера! В хрустальной чистоте отковать, отшлифовать капельку солнца. Да так, чтоб весь мир уместился в малой малости…

Утро чудное. Воздух густ и прян запахами воды, трав, цветов. На деревне поют петухи, мычат коровы, скрипит колодезный ворот…

Тетя Катя выходит из покосного шалаша, смотрит на небо, щурится от солнца, улыбается. Потом садится на корточки, проводит рукой по траве и — умывается… росой.

Она небольшого роста, худенькая, словно девчонка, ровесница мне. Лицо у нее чистое, молодое, глаза луговые тихие, на разговор же быстрая.

Я — гость, приехал к сестре отца, тете Кате, из города и вчера вечером напросился на покос.

— Однако, паря, пора начинать, — говорит тетя Катя, и мы выходим на прокос. «Вжик-вжик…» — пошли наши косы по лугу. «Коси, коса, пока роса, роса долой — коса домой», — в такт взмаху косы и шагу повторяю я себе. Ничего, вроде получается, не забыл… Хорошо-то как! Дышится полной грудью, чувствуешь себя крепким и сильным. Ни комарья, ни мошкары. Коси, коса!..

Но скоро устает рука, плечи, спина. Коса все чаще буравит землю.

— Да ты отдохни малость! Пупок сразу-то сорвешь! — кричит тетя Катя. — Отдохни…

Отдыхаю, прохлаждаюсь… А тетя Катя косит по-мужски широко, спокойно. Да разве за ней угонишься?! Я иду к озерку пошукать кислицы.

Возвращаюсь с полной литровой банкой красной смородины и вижу: тетя Катя тоже отдыхает на охапке свежекошеной травы.

— Ну, с почином тебя! — легонько бьет меня по плечу тетя Катя. — Смотрю, хорошо косишь. Чисто. Отца наука-то?

— Его.

Стрекочут кузнечики, летают стрекозки, бабочки, много капустниц белых, красивых крапивниц… На голубоватый бархатистый лист мать-мачехи опускается медленно шмель, чем-то он недоволен: сердито жужжит, а разодет… словно в золото и парчу барон какой. Перед ним росинка — крупная, полная нетерпеливого утреннего света. Коротким хоботком трогает росинку. Она не оплывает, не растекается по листу, а уменьшается на глазах, не теряя своей формы. Вот это да! Пьет росинку… Вкусно, наверное…

Тетя Катя тоже следит за шмелем и словно продолжает давнишний свой рассказ:

— Роса целебную силу таит. В старые времена девки поутру в луга бегали — купаться. Разденутся и — по косячной траве. Бежишь наперегонки, во всю моченьку… Смеху, веселья — воз цветов! Ублазнишься так с полверсты, упадешь… тело все иголочками покалывает, каждая клеточка в тебе звенит… Ни хвори, ни тоски не знали. Росли здоровыми, красивыми, работящими… рожали по семь-восемь детей и ничего…

Она задумалась вдруг, замолчала, глядя далеко-далеко.

— Помню, — очнулась так же неожиданно, — жил у нас в деревне дед Пахом. Старый был дедушка. До того древний, что и борода его зеленью занялась. Зиму сердешный на печи спасался, а наступит голуба весна, глядишь, сидит уже на завалинке, солнышку улыбается.

А летом, бывало, созовет нас, ребятишек, к себе: «Робятки, — скажет, — уважьте Георгиевского кавалера, а я вам сказку расскажу». Ясно дело, мы рады стараться.

Утром, как петухи зачнут куролесить, бежим на луг. Солнышко выглянет — тут не мешкай, знай дело, как дед Пахом учил: капельку за капелькой, ягодку за ягодкой, солнышко за солнышком — собирай в склянку росинки. Где прямо с цветочка стряхнешь, где с травинки. Луг весь алмазно горит, искрится, переливается разным цветом, будто большая рыбина из реки вышла погулять по лугу-то. Красота!

Принесем дедушке водицы-слезицы луговой — он и рад, спасибо скажет, пряником угостит, конфеткой. Но главное, конечно, сказки… Правда, однажды созорничали мы: Санька Пискулев надоумил…

Принесли мы как-то деду Пахому обыкновенной воды, из ручья — ничем не хуже росной. Чистая… слеза ангельская… Думаем, дед и не поймет, что к чему: не разберет, где супонь, где подпруга…

Да-а. Как всегда дедушка спасибо сказал… «Ужо, — говорит, — приходите вечером, сказку новую скажу про богатыря Полкана»…

— Прибежали, — вздохнула и сгрустнула лицом тетя Катя, — дед Пахом на бревнышке сидит, чёй-то совсем квелый, больной лицом.

Тетя Катя замолчала, видимо, не очень-то охотно вспоминая тот день в далеких заревых далях детства.

— А что дальше? — нетерпеливо попросил я.

— Дальше? А вот послушай дедову сказку…

— В некотором царстве-государстве, где реки молочные текли, где бережочки сливочные, горы сахарные, озерца медовые, где хлеб на деревьях булками и сайками рос, жила-была девочка. Звали ее Настеной, Настенькой. Мала она была росточком, а уж на радость и удивление родителям — ума необыкновенного. Пойдет в лес — белки на руки просятся. Настена с ними балуется, разговоры разговаривает… Белки ей орешков несут, грибков сушеных. Медведь встретится — дорогу уступит, поклонится…

Жили люди в этом царстве-государстве дружно, друг дружке обид не чинили, без забот и зла жили — все у них под боком.

Однако однажды случись беда: потемнело небушко, молнии поналетели — Змей-Василиск явился! Принялся он деревья хлебные вырывать, молоком из речек запивать, в озерцах медовых купаться. Три дня, три ночи безобразничал, фулиганствовал. Народ напугал, святую землю опоганил и — улетел. С тех пор оскудела наша земля: ни молочных дождей, ни манки с неба…

Стали люди плакаться в три ручья, а слезами колеса не сделаешь, репы не посадишь…

А Настена — не печалится. Утром ранушко встает, будит тятю с матушкой, велит им землю копать-пахать, а сама в луга темные идет, кричит-зовет малое и большое зверье. Только солнышко выпечется — идут они все по лужку и собирают росинки. Тусклую да черную не берут. Так с Настеной и собирают, кто в туесок, кто в крынку…

Глядит народ — ничего не поймет. Неделя проходит, другая… У Настеньки в огороде чудо: картошка зацвела, подсолнушки голову подняли… Глядели-глядели люди и тоже взялись росою солнечною землю свою поливать. Работали так долго, пока ручьи не потекли. Правда, не молоком. Вскоре и дожди пошли, земля хлеб стала родить. Ну, а люди — начали работать и снова дружно жить, даже лучше прежнего…

…Вокруг было тихо, только в некошеной траве потрескивали кузнечики, и в тайге, далеко, казалось за тридевятым царством, бубнил свою черную тоску водяной бык.

Тетя Катя прислушалась, стала считать, потом махнула рукой:

— Раньше говорили, сколь раз выпь пробухает — по стольку кадей хлеба и вымолотишь с овина.

— А Настенька как же? — думал я о своем.

— Настенька? Не помню уже, в сказке-то про это не сказано. Думаю, — тетя Катя лукаво посмотрела на меня, — думаю — бабье дело — замуж вышла, детей нарожала… Может, и мы с тобой… какая ни есть веточка ее зеленая? А?

— Ну! — удивился я. — Сказка же…

Тетя Катя поправила синий платок на голове, задумалась, и эти думы, наверное, были хорошими — глаза ее посветлели, и очертания скуластого лица стали более мягкими, округлыми, и только вечные труженицы-руки не находили себе места: суетились, искали дело, то оглаживали сарафан, то теребили пуговку…

— Сказка сказывается, а дума думается. Настенька-то наша, можа, Анастасия Гордеевна, прабабушка… Вот опять же — про росу сказывала… Слушай-ка, как поется-то: Рос-си-я-я… А откуда это слово пошло? Не иначе как от росы-росинки. Думаю я, — тетя Катя улыбнулась, но улыбнулась как-то с грустью, — думается мне, кто хоть раз пробежал утречком босиком по росной траве, травушке-муравушке, тот во веки веков не забудет мест родных… А роса, что слеза земли-матушки… от горя ли, болезни какой помогает. — Тетя Катя опустила голову. — Вот до сих пор по душе тучка черная ходит: дед-то наш вскорости помер. И все кажется — мы в том виноваты. Принеси ему в тот день росы испить, может, еще пожил бы… Эка! — вскочила, как девчонка, тетя Катя. — Солнце-то высоко! Заговорились-затоковались совсем…

Тетя Катя снова легко пошла своей укосной межой, я — за ней. «Вжик-вжик», — уже суше звенела коса. Солнце пригревало крепче, и яростнее становился запах скошенной травы и родной земли.

Лошади

Димка сидел на завалинке и думал. Дед Егор чинил сеть. Ласка, сибирская лайка, мышковала по огороду. Все были заняты делом, и даже лето, пахнущее рекой и луговыми травами, тоже не ленилось, ткало новые листья на кустах и деревьях, нянчило в гнездах пискунов, купало в звонком плесе ребятишек, наливало солнечной мякотью малину, аукало в грибных колках женскими голосами… А Димка все думал…

Вчера на сеновале, ложась спать, он услышал от деда, что всякая животина имеет свой разум и понимает человеческий язык. Гусь — умен, цену себе знает, а посему ходит важно, как генерал; свинья — с виду глупа, рыло длинное, лба нет, глазки пустые — свинец тяжелый, но память у нее хорошая — обидчика на всю жизнь запоминает; самая глупая скотинка, говорит дедушка, курица — под себя гребет, а зачем — не знает…

Верно! Правду говорит дедушка, Димка и сам замечал… вот хотя бы Ласка. Соскучится за ночь — утром бежит ластиться, улыбается во все зубы. Ну, прямо-таки человек! А Серко? Протянешь ему на ладошке кусочек сахара, он осторожно — одними губами — возьмет и потом долго кивает головой, благодарит. Вообще, дедушка считает, что лошадь самая умная и понятливая животина на земле, потому как она всегда в работе с человеком вместе. Она и человека доброго за версту узнает, а недоброго, как волка, чует…

— Дедунь, а дедунь, расскажи о лошадях…

Дед большой охотник до разговоров, особенно с внуком. А как же иначе?! Кому как не своему внуку-последышу поведать то, что накопилось за далями и дорогами его жизни.

— Ну слушай, — откликается на просьбу дед. — Слушай да сетешку придерживай — за разговором и дело скоротится.

Лицо у деда морщинистое, в бородавках, суковатое, весь он будто из дерева выпилен: борода, что у лешего — редкая и длинная, мшистая, глаза — навыкат, удивленные и счастливые, до сих пор синька в глазах не пропала. Неказист с виду дедуня. Роста небольшого, руки длинные, черные, жилистые, будто корни… Но Димка своего дедушку любит и знает, что он в войну с фашистами смело воевал, что его уважают сельчане, что на нем дом держится…

— Было это в мое малолетство, — медленно начинает дед, — помогал, значит, я батрачить отцу своему, Гавриле Павловичу, пас на батамайских лугах с соседским кирюхой кулацких лошадей. Табунок у нас — голов пятнадцать.

Лето ласковое было, трава густая, сытая. Ночью в небе звездочки порхают, рыба в реке играется… Хорошо в ночном!

Работа для нас в самый раз: кони смирные, наработаются за день, устанут. Им на зеленом лужку — счастье.

Однажды, — вскинул дед мохнатые брови, — налетела буря. Кони наши сбились в круг, дрожат. Испугались сердешные. А молния как вскинется на дыбы, как полыхнет! Аж небо стонет, земля гремит… И нам стало страшно. Глядим на лошадей, а глазищи-то их зеленым светом полыхают, и сами они тонко ржут, будто помощи просят Что делать? Кирюха мой, Степка, сообразил быстро: «Давай, Егорка, песни петь!» Да как заорет: «Ах вы, сени, мои сени, сени новые мои, сени новые кленовые решетчатый…» — И ноги в руки, пошел плясом, кувырком по траве да так ловко, словно парень егозной перед девками на гулянке. Я — за ним, ору что-то во весь голос, и гроза мне — нипочем, и сам черт — не страшен. Даже весело стало.

А лошадей словно кто рукой похолил: вытянули шеи, подняли головы, смотрят, удивляются, наверное: «Что за дурацкое представление?! Али ребята с испуга рехнулись?»

Тут небо как рванет на лоскутки! Ка-а-ак гром даст под дых! Мураши по спине потекли… Ничего. Одна лошадь фыркнула, ударила копытом, выгнула колесом шею, на зад присела… вот-вот ударит за нами в пляс. Однако гроза как-то разом схлынула, отчалила к другим берегам. После дождина сыпанул, прямо картечь свинцовая! Мы к лодчонке, что на бережку ночевала, перевернули ее и — готов шалаш. Видим, лошади успокоились, пошли парами по лугу, а мы лежим себе, тепло нам друг от дружки. Слушаем, как дождик босиком по реке шлепает, как громушко высоко похохатывает: знать, умаялся…

Дед перекидывает сеть на другую руку, берет большую деревянную иглу, смотрит задумчиво на Димку и продолжает негромко:

— Заговорил-таки нас дождь — уснули мы. Проснулись — утро уже! Тихо вокруг, река вся светится, солнышко золотое по воде катится. Кони в воде стоят, точно серебром облиты. Дремлют.

Вдруг Лыска, самая захудалая лошаденка, сунула морду в воду, пошлепала вислыми губами и — говорит человеческим голосом, чисто так: «А где ребятишки наши?»

Обмерли мы, затаились. Вот диво дивное!

Старая хромая кляча Тунька, что с бельмом на глазу, отвечает: «Да где ж им быть… Поди, дрыхнут под лодкой. Умаялись бедовые. Хорошие мужики станутся, помяните мое слово…»

— Вырастут, — всхрапнул коновод табуна, огромный халзаный жеребец, — вырастут, охомутают вот, — ткнул жеребец горбатой мордой в бок тонконогого сеголетка Юрку, — охомутают Юрочку и покатят в санях под бубенчики веселые в города счастье свое искать…

Юрка заржал радостно, взбрыкнул задними ногами и пустил из розоватых ноздрей на воду большой голубой пузырь:

— И покатим! У нас все впереди! И-и-го-го!..

Дед Егор опустил сеть,, склонил лысоватую голову набок, смотрел бочком на внука, в глазах — смешинка бегала. А Димке виделись огненные, словно вылитые из солнца, кони. Он слышал их тайный разговор о грозе, о сочной и мягкой траве, о том, что день сегодня будет погожим, и что хромой Петр, богатей-мельник, совсем осатанел: стал бить лошадей кнутом по глазам…

Потом сквозь забытье услышал деда: «Сказывают люди, что один раз в лето разговаривают лошади, это когда молнии падают на землю и прорастают огненными саранками. Да и то не каждому дано услышать их, как не всякому найти ту, единственную сарану, молниевику, среди тысяч других, обыкновенных. Сердце должно быть чистым, без грехов, ласковым к человеку, к животине любой, к птахе вольной…»

Дед еще что-то говорил тихо бескровными губами, но Димка все никак не мог очнуться он был там, под лодкой и подслушивал утренний разговор лошадей.

— Ну, Дмитрий, — встал с чурбака дед Егор, дело сделано, сказка сказана теперь можешь, как ветер, на все четыре стороны света бежать Вон, мотри! Ребята тебя кличут с реки. — Дед толкает легонько Димку, смеется щербатым ртом. — Мотри, далеко не плавай. Сказывают в реке щука объявилась, бо-ольша-ая! — разводит в обе стороны руки дед Егор. Вчера с одного рыбака бродни сдернула, на быстрине стоял, ельчиков ловил… Хорошо — рядом лодка оказалась, а то бы плавать ему на дне речном, налимов кормить. Огромная рыбина ходит Во! — Дед Егор показывает на большое весло, которое лежит у крыльца. — Ну, беги, Дмитрий

Детство

«Там чудеса, там леший бродит

Русалка на ветвях сидит…»

А. С. Пушкин

В детстве я не раз слышал: «Купил куртку из чертовой кожи», «Сшил брюки из чертовой кожи»… и, помнится, даже видел эти «чертовы» штаны…

На улице вьюга мутит зимний день. За окном визг, вой, крик, хохот… По крыше кто-то ходит, на крыльце пляшут… И кажется, кто-то стоит за окном и смотрит на меня…

— Черти свадьбу справляют! — говаривала в такие дни мама.

Я с боязнью и страхом превеликим подхожу к окну, плавлю пальцем оконный ледок и пытаюсь подсмотреть в оттаявший пятачок чертей. Ни черта не видно!

И, убаюканный вьюгою, я легко засыпаю. Во сне вижу: ражие рыжие дядьки с крючьями железными, с веревками и сетью длинной бегают по нашему огороду — ловят чертей и бросают их в большие деревянные клети на санях и увозят на живодерню: сало топить, шкуры дубить… Кони, всхрапывая, летят в полный мах, словно следом стая волков гонится…

На живодерне в огромной красной каменной комнате стоит большой чугунный чан, от которого несет запахом смрадным. Дядьки хватают чертей и — я закрываю глаза, но все равно вижу — сдирают с каждого черта по семь шкур, а самих чертей — голышом на мороз! Бр-р!..

— А-а-а! — рву я рот в крике, хочу проснуться, но вижу: в углу комнаты сидит маленький чернявенький кудрявенький чертенок. Лупоглазит на котел дымный, дрожит. Мне его жалко, я плачу и — просыпаюсь… На печи жарко, темно. А в трубе кто-то стонет глухо, плачет. Я думаю, что это, наверное, чертиха жалуется на своего малого, который убежал играть в прятки, да так спрятался, что и след простыл…

Утром проснулся — тихо. Мама с братом ушли на работу, сестренка — в школу, а мне — во вторую смену. Кот у окошка сидит на лавке, умывается. Увидев меня, хвост трубой и — к двери. Я шапку — на голову, ноги — в катанки, кусок хлеба со стола — в зубы, телогрейку — на плечи и на улицу. Снегу! Снегу за ночь черти накосили, хоть стога ставь! Дома — по пояс в сугробах, и во всей округе — тихо. Белая вокруг тишина. Такая, что слышно, как струятся в небо белые дымы из печных труб. Кот от такого дива глаз прижмурил.

Я беру лопату и начинаю пробивать тропинку к воротам. Придет мама и спросит: «Это какой молодец так расстарался? Домовой-дворовячок, что ли?» Конечно, он. Кто еще! Лопата — вон какая! — большая и тяжелая. Мне одному никак бы с ней не управиться. Помогай, дворовячок!

Ни чертей, ни домовых… я не боюсь. Всем жить охота. Так пусть у человеческого жилья погреются, порадуются человеку, с его заботами побудут… Все веселее жить. Злые люди напраслину несут на них, свою вину на чужую душу валят… Так говорит мама.

А сестренка шлепнет меня по лбу, сделает губки бантиком и скажет строго:

— Не мели, Емеля! Все это враки и сказки. Ни домовых, ни русалок, ни другой какой чертовщины нет!

Как нет?! Старший брат сам рассказывал… А он врать не будет. Не такой человек. У него — трактор! Дернет за веревочку — трах-та-рарах! — и поехал куда надо. Самый лучший тракторист в колхозе! Вот! У него в комнате целая стена в золотых похвальных грамотах, а вторая — в открытках. Все — артистки кино. Одна красивше другой.

Летом брат косил траву на острове, а там — каждый знает — радуга живет. Днем дождик по острову прошел — радуга и проснулась, встала, погулять вышла: мир посмотреть и себя показать. Брату и любопытно: как радуга воду пьет, лицо свое девичье умывает… И еще хотелось ему в той купели искупаться, чтоб на всю жизнь счастливым быть.

Побежал он, крадучись, к дальнему плесу и видит: у розового бережка русалка…

Сестренка и тут каждой дырке — сверчок, выскочила из кухни, встряла в разговор:

— Знаю я этих русалок! Шурка Дымова купалась.. То ее любимое место на острове..

Брат на нее как-то странно посмотрел и вышел быстро в свою комнату. Там все открытки киноартисток собрал со стены и куда-то спрятал.

Да что русалки! У нас в деревне самая настоящая колдунья-ведунья живет. Баба Устя. Лицо у нее черное в волосьях и бородавках, волосы седые, нос крючком Всегда она в длинном черном платье, с клюкой… А дома у нее ученый ворон живет: вечерами бабке книгу толстую читает, по ладошке гадает и, говорят, в девято-тридесято царство летает за живой и мертвой водой. Баба Устя той водой лечит людей, скотинку, зверей, птиц. Мама говорит: «Молодых парней к земле привораживает, девок — к парням. Чтоб в город не бежали — дома, на родине жили…»

Гришка Верзилкин про бабу Устю все знает: он у нее три лета подряд козу пас. У козы той характер не сахарный. Однажды Гришка зазевался, а коза шмыгнула в чужую избу и давай там порядок наводить: квашню с тестом опрокинула, фикус объела, платье новое шелковое хозяйки наполовину сжевала. А Гришка голову к небу задрал — галок считает, ногами босыми болтает, пятки черные на солнышке греет.

Подошла к нему с тылу бабка Устя и ткнула клюкой в пятку.

— Так-то, пострел, мою козу держишь!

Гришка вскочил и — нечаянно от страха — выругался.

На третий день у него на пятке бородавка выросла. Большая. Ни ходить, ни бегать. Испугался Гришка: пошел к бабке Усте — слезно каяться, прощения просить.

Бабка посмотрела его ногу, дунула-плюнула на бородавку и спрашивает ворона:

— Федор Иванович, что делать будем? Скуда ли? Серебро ли? Злато?

Ворон слетел с печки, полистал клювом толстую бабкину книгу в кожаном переплете, отвечает громко:

— Кар! Кар! Кар!

Так прокаркал, что у Гришки в волосах ветер заходил. А бабка только вздохнула:

— Чему бывать, того не миновать, милок. Ступай, соколик, к тятьке. Обскажи ему свое фулиганство, пусть он тебя маненько поучит. Потом ко мне придешь — посмотрим: прибыло ли ума в твоей головушке. Иди, сокол…

Гришка прискакал, прихромал кое-как домой, принес вожжи из амбара, лег на скамью:

— Бей, тятя! Виноват я…

У отца Гришки трубка изо рта выпала.

— Вот дурак-то несеянный.

— Бей, батя! Заслужил…

Отец огрел Гришку два-три раза вожжами да и кинул их под лавку: рука не поднимается невиновного бить. Гришка подумал, что гроза прошла, и все-то рассказал отцу без утайки. Да, видно, зря. Отец Гришку — за вихры и — на старое место. Так обутюжил сына, что Гришка два дня не выходил на улицу. Теперь от него худого слова не услышишь, культурным стал.

А бородавка в тот же день с пятки слетела, Гришка и не заметил когда. Баба Устя смеялась потом, говорила Гришке: «Легкая рука, Гринь, у тятьки твоего — враз две порчи вывел…»

— Димка! — на заборе повис Гришка. Легок же на помине! — Работаешь? Давай помогу. Я самый лучший в мире дворник!

— Опять в школу не пошел? — Я охотно отдаю ему лопату.

— Марь Вановна заболела. Грудная жаба у нее.

— Жаба?!

— Ага. Здоровая! — Гришка лопату втыкает в сугроб и показывает руками, будто сам видел. — Чуть не задушила Марь Вановну. Ка-ак прыгнет ей на грудь!

— Что ты врешь, Гришка! — сержусь я. — Зимой какие жабы?

Гришка трет варежкой свой задиристый нос. Брови у него рыжие, будто две собаки лохматые. Насупился-то как…

— Жаба у Марь Вановны в груди сидит. Не веришь? Стало быть, летом заскочила. Теперь ее душит, Марь Вановна умереть может… — он подходит вплотную ко мне и шепотом сообщает невероятное: — Вчера Марь Вановна мне две пятерки поставила.

— Врешь! — это известие удивило меня больше, чем рассказ о жабе. Гришка, всем известно, самый матерый двоечник. Он весь в двойках, как в репьях. С горем пополам во второй класс перешел.

— Провалиться мне сейчас! На луну упасть! Крысой дохлой буду! — клянется Гришка самой нашей крепкой клятвой.

— Надо к бабке Усте сходить. Она эту жабу болотную быстро на мороз выгонит. Пойдешь?

Страшно. Но признаться в этом стыдно.

— Пойдешь? — напирает Гришка. — Во́рона посмотрим. Книгу старинную у нее почитаем. В этой книге каждого человека судьба написана. Узнаем… Может, ты маршалом будешь…

— А ты летчиком? — усмехаюсь я.

— Не пойдешь, значит, — Гришка далеко в снег забрасывает мою лопату. — Эх, ты! Друг называется… Испугался, струсил, сдрейфил. — Гришка презрительно сплевывает мне под ноги. — С таким в разведку ходить — только портки стирать…

— А вдруг она нас заколдует? Забыл про бородавку…

— Тебя в мышку превратит, а меня — в кота! Вот я тебя без соли съем! Ам! — запрокинув голову, хохочет Гришка. За это я его уважаю: отходчив он сердцем и зла на душе долго не держит.

— Когда идти-то? Может, завтра? Я еще по арифметике не делал…

— Айда сейчас! — хватает меня за рукав Гришка. — Я тебе потом помогу уроки сделать.

Помощник нашелся! Тоже мне… Две пятерки нечаянно получил, так уже и запомошничал…

Мы идем широкой улицей, утопая в снегу, идем на край деревни, где в маленькой избушке живет бабка Устя. Во дворе ее ходит коза, та самая… Мы — в калитку, она — голову к земле: целит рогами на меня.

— Мила, Мила, — заискивающе зовет ее Гришка, — Мила, Мила, — протягивает он ей пустую ладонь.

— Гриш, а зачем козе борода? — в такие минуты у меня как-то сами собой выскакивают глупые вопросы.

— Баба Устя! — кричит громко Гришка. — Баба Устинья!

Заскрипела, завизжала дверь избы, и на пороге появляется бабка Устя: с клюкой в руке, в длинном черном платье, высокая, строгая, глаза сощурены от света снегов.

— Здравствуйте, бабушка! — прячусь я за Гришкину спину.

— Здравствуйте, баба Устинья. Это я, Гриша Верзилин, — Гришка даже с головы шапку снял.

— А-а-а! Григорий… — голос у бабки, что у двери, простуженный деревянный. — А эт чей малец будет? — она тычет черным длинным пальцем в мою сторону.

— Теть Насти Сухаревой… Димкой зовут.

— Милка! — грозит козе бабка Устя. — Пошла в стойку! Кому говорено?!

Милка, недовольно мотнув головой, надменно зыркнув полосатыми глазами, убегает за избу.

— Как собака. Никого во двор не пропустит, — улыбается бабка Устя. Глаза у нее хорошие и улыбка добрая.

В избе чисто, прибрано. Все обычно, как и у нас. Не похоже, что тут ведунья-колдунья живет. Ни черепов, ни хвостов… Правда, по углам и над печью пучки разной травы и от этого — в избе легкий летний дух.

— По делу али так зашли? — бабка Устя пододвигает нам скамейку. — Садитесь, в ногах правды нет.

— По делу, — солидно, баском отвечает Гришка.

— Разговор, значит, долгой будет… — Баба Устя накидывает на плечи телогрейку. — Ну, посидите пока, погрейтесь, а я — сбегаю Милку подою, молочком вас угощу. Сладкое молочко-то козье!

Баба Устя — без клюки, точно утица ходит: вперевалку — поплыла из избы на улицу. Вот мы и одни. А где ворон? Федор Иванович… Где толстенная книга?

— Смотри! — тычет пальцем в красный угол избы Гришка. — Вишь, портрет!

Нашел чему удивляться! В каждой избе полно портретов и рамок с фотографиями.

— Сын ейный! Кавалерист! Погиб в войне…

На большой фотографии — молодой и красивый парень в лихо сдвинутой кубанке, чубатый и усатый, улыбчивый…

— Чего, воробыши, притихли? Сомлели в тепле-то? — появляется неожиданно баба Устя. В голосе ее уже нет привычного скрипа, и меня не пугает ее черное лицо, седые космы, крючковатый нос.

— Баба Устя! — насмеливаюсь я. — А где ваша ворона?

— Сам ты ворона! — подскакивает Гришка.

— Ворон-то? — не удивляется моему вопросу баба Устя. — Улетел, милый. Улетел, — машет она рукой.

— Совсем?! — привстаем мы с лавки.

— Зачем. У него дела. — Баба Устя спокойно процеживает молоко в литровую банку и чему-то улыбается.

— Какие?! — Гришка незаметно подмигивает мне: мел, держи ухо востро.

— На свадьбу улетел, — улыбается бабка Устя.

— На свадьбу?!

Еще немного — и мы дадим стрекача из бабкиной избы.

— Полетел Федор Иванович, — бабка Устя наливает нам по кружке молока, — в Брянские леса: брат у него там женится. Подарок понес… невесте — нитку жемчужную, жениху — колечко веселое. На пальце повернешь колечко — песни-песенки округ тебя заиграют, два раза повернешь — сам плясать пойдешь, три раза — веселее тебя в мире не будет. — Бабка Устя ставит на стол сковороду, полную блинов. Как ни соблазнительны румяные блинчики, но тут и мармелад-шоколад в рот не полезет.

— Ить, какое дело вышло, — словно продолжает она давний свой рассказ, — в войну я в партизанском отряде на Брянщине оказалась. Муж и сын в Красной Армии, я — в партизанах. Диво вам? Не верите? Думаете, старуха с клюкой… Понятно дело: из пулеметов не стреляла, фашистские эшелоны не взрывала — на кухне работала: картошку по пять-шесть ведер за ночь чистила, щи варила… Травкой бойцов лечила… — Баба Устя садится напротив нас, поджимает губы, голову склоняет набок. Обыкновенная старушенция. Но глаза… самоцветики зелененькие, блескучие, со смешинкой…

— Пошла я однажды в лес по малину. Иду и вижу у лога барсучьего — вороненка. Лежит бедненький под кустом — грудка вся порвана до крови, в глазках — мертвая вода. Я его на руки: чую, сердчишко стучит. Прибежала в медсанбат, а доктор наш, Федор Иванович, и говорит: «Лечил я генералов, депутата Верховного Совета, даже одному профессору аппендицит вырезал, а вот в роли Айболита быть не приходилось…

Промыли мы рану вороненку марганцовкой, йодом прижгли… Тут, видно, от боли и очнулся ворон наш. «Кррр-р, кр-р, — говорит, — жив, мол, я. Двести лет прожил, еще сто проживу».

— Двести лет?! — вылупили мы глаза на бабу Устю.

— Может, и больше. Кто знает? Мы тож с доктором думали: вороненок. Поправился, откормился на казенных харчах — куда тебе! Большая птица…

— А потом что было? — Гришка даже не прикоснулся к блинам.

— Потом? — призадумалась ненадолго баба Устя. — Потом ворон стал у нас в отряде жить-служить, в разведку ходить… Разведчики пойдут по своим боевым делам, а он впереди летит. Увидит кого — каркает. Предупреждает. Однажды, — неожиданно рассмеялась баба Устя, — Федора Ивановича чуть медалью не наградили.

— Ну-у!

— Вот вам и ну! — хмыкнула баба Устя. — Дело-то по осени случилось. Худо нам что-то стало — то один человек с отряда пропадет, то целое отделение на засаду наскочит. Разговоры нехорошие в народе потекли, пересуды-путы: мол, командиры плохо воюют, комиссары зря народ губят… Я как-то иду мимо штаба, смотрю: ворон наш сидит на крылечке и в клюве бумажку держит. Подумала я тогда, ребятам на самокрутки бумага пойдет. Отобрала у ворона бумагу, развернула — записка. Читаю: «Господин комендант! Отряд «В» дислоцируется в координатах…» дальше цифры идут… Я — к командиру. Батя читает, и вижу — глаза у него кровью наливаются. «Где взяла?» — спрашивает. Я все рассказала. Ворона, конечно, не спросишь: где и у кого взял. Но почерк в записке приметный, химическим карандашом бумажка писана.

На другой день командир собирает отряд и приказывает каждому заполнить какой-то учетный листок. Нашли предателя… оказалось, у него на опушке в дупле тайник был. От этого предателя и шли беды наши…

— Я бы его! — вскочил Гришка.

— Да, расстреляли… — позеленели, похолодали глаза бабы Усти. — Собаке собачья смерть. Вывели на поляну, а у него и штаны не держатся… Жалкий человечишка… Ни имени, ни племени. Закопали у болота, так долго это место стороной обходила: все казалось, пахнет там чем-то нехорошим… — Баба Устя встала. — Ну, какое у вас, воробыши, дело ко мне?

— Училка, — запнулся Гришка, — Марь Вановна заболела. Жаба у нее в груди сидит, душит…

— Ладно, — погладила по голове Гришку баба Устя, — зайду к ней. Есть у меня корень солодки, чабрец, душица, мать-и-мачеха… Авось, поможет сбор этот от астмы…

Баба Устя выходит нас провожать, долго стоит на крылечке, о чем-то вздыхает…

— А ты говорил: ведунья-колдунья! — задирается Гришка.

— Я! Это ты говорил!

— Ничего я не говорил! Как дам сейчас по кумполу!

— Попробуй только! Брату скажу…

— Дим! — моментально остывает Гришка. — А молоко-то у нее…

— Ясно. Козье.

— Да ну тебя! Чистые сливки — молоко-то. Я знаю, — Гришка оглядывается на избу бабки Усти, — я видел — таинственным шепотом говорит он. — У нее волшебная гусиная лапка есть. Она эту лапку в молоко сунет и — готовы сливки. Жирность — сто процентов.

— Хорошо бы эту лапку на ферму, — загораюсь я. — Мама говорит, что у них молоко всего четыре-пять процентов.

— Попросить надо было бы! — поджучивает меня Гришка.

— А ты че молчал? Я же не знал!

— Так она тебе и даст! Мне — может.

— Подумаешь! Фон-барон! Гришуха — без пера и пуха!

— Ах, вот ты как! — Гришка останавливается и никак не может понять: взаправду я или в шутку.

— Приходи вечером! К Марь Вановне сходим! — Бегу я от него прямиком нетронутой белой целиной снега к дому.

— Сходим! — радостно откликается Гришка.

…Как все-таки славно жить на белом свете, когда у тебя есть такой друг, как Гришка, это белое и чистое поле, дымы столбиками над домами, лай собак… баба Устя — ворожея, знахарка, партизанка, хорошая и добрая старуха.. Мир полон чудес и сказок.

Джурка

Со дня на день мы ждали, что Джурка ощенится, и у нас будут щенята, похожие на лисят.

У Джурки морда узкая, хвост большой пушистый, и сама она вся рыжая, огнистая. Однажды в нее из ружья пальнул лесник Егорычев — с лисой спутал.

Я выстелил свежим сеном конуру, налил чистую воду в миску, но вечером Джурка исчезла: ушла в лес.

Отец на это сказал коротко: «Инстинкт».

Появилась Джурка на пятый день. Смотреть на нее было страшно: вся в глине, одно ухо в крови, а глаза… в них было столько боли и горя, что и самому хотелось плакать. Отец сразу понял, в чем дело. Он обмыл раны, прижег йодом.

— С волком подралась. Как еще уцелела?

Мама стояла рядом и все ойкала и спрашивала:

— А где щенки, Джурка?

Джурка смотрела мимо, отворачивала голову.

Отец хладнокровно объяснил: «Волк пожрал щенят. По-развелось серых нынче… Вчера еду на «Беларуси» по дороге с поля, смотрю, а он, зверюга, стоит впереди меня, словно я ему Красная Шапочка. Гуднул — стоит. Ну, думаю, волк, не пробовал ты еще железный бок! Прибавил скоростешку — так ведь перед самыми колесами только отскочил. Вот нервы! Ему бы в школе работать. А?! Отскочил — и побежал обочь дороги, на меня смотрит, а глаза, что у покойника — мертвые, холодные. Смотрит и зубами так: клац-клац… Аж по спине мураши потекли…»

Три дня Джурка ничего не ела, только воду лакала да по ночам выла.

В лунную ночь я вышел во двор. Джурка положила лисью морду на землю, тело ее вздрагивало, а из глаз катились слезы. Собаки, оказывается, тоже плачут! Было светло, тихо. Я погладил Джурку, она от этой ласки застонала даже.

На следующий день к нам пришел дядя Паша Егорычев. В рюкзаке у него что-то шевелилось.

— Михалыч, — окликнул он отца, работавшего в огороде. — Принимай подарок!

— Кота в мешке?

Отец выпрямился, сбил землю с лопаты, заискрил глазами.

— Да ты, Михалыч, почти угадал, — засмеялся дядя Паша. — У вас, кажись, Джурка ощенилась? Вот как раз ей на довольствие и поставить Приемыша.

Дядя Паша снял с плеч рюкзак, развязал его и вытащил за загривок лобастого крупного щенка.

— Ух ты! — восхищенно выдохнул отец. — Вот это экземпляр. Зверь! Где украл?

— Украдешь у нее… — дядя Паша легонько толкнул ко мне щенка. — Случайно наткнулся на нору. На семнадцатой деляне лес валили, так спугнули волчицу. Других-то она раньше перенесла, а этого бедолагу не успела. Я обхожу участок — слышу: скулит кто-то…

Пока взрослые разговаривали, я играл с Приемышем. Щен как щен. Ничего страшного.

— Пап, возьмем, а? Джурке не так скучно будет.

Отец почесал затылок.

— Ах ты, штык японский — щавель конский, — говорит. — Глянь-ка лучше на Джурку, видишь, какая нервная стала?

Джурка рвалась с цепи, лаяла зло, шерсть по загривку огоньком дыбилась, глаза — стальные.

Дядя Паша присвистнул:

— История! У себя волчонка оставить не могу — корова почует, перестанет молока давать.

— Слушай, — перебил его отец, — снеси Жирнову. Он давно мечтает кобеля хорошего купить. А то все жалится, — и отец строго посмотрел на меня, — что в его сад ребята по ночам шастают.

— Жирнову?! — разочарованно вопросил дядя Паша. — Я прошлым летом подарил ему дикого селезня, подранка. Очень он просил, мол, хочется новую крепкую породу для общества нашего развести… Так через неделю зашел попроведать крестника своего, а он, Жирнов, и говорит: «Улетел твой крякаш на юга, отдыхать…» А потом узнаю, зажарил он селезня-то, — да еще и похвалялся: «Есть же дураки на свете». Это он обо мне…

— Да-а, — посочувствовал отец, — с него станется. Пустой человек. Как курица, только знает, что под себя гребет…

Приемыш остался у нас. Накормив его молоком из бутылки с соской, я отпустил Приемыша гулять. Он бегал по двору, а Джурка напряженно, с любопытством следила за ним. Наконец, и Приемыш увидел ее. Он взвизгнул радостно и бочком, косолапя, понесся к ней. Джурка зарычала, да так грозно, что и я оторопел, а Приемыш, будто споткнулся о невидимую черту, стоял, недоуменно глядя на рычавшую собаку.

Дружбы не получилось.

За ужином отец сказал:

— Дух у него волчий. Надо Приемыша помыть с детским мылом или прокурить осиновым дымком. Может, наодеколонить его?

Мама хмыкнула, весело глянула на отца:

— Тебе, отец, зоотехником быть бы? Куда ж она денется? Соски, вишь, тоской набухли, почернели… Да и сердце у нее, поди, материнское — приласкает еще.

Проснулся я рано утром, окно распахнул: в каждой росинке уже рождалось солнышко, птицы высвистывались друг перед дружкой, в небе облака, как корветы старинные с парусами белыми, розовыми.

А где Приемыш?! На тюфяке у моей кровати его не было. Я выскочил во двор. Клубком свернувшись, лежала Джурка у конуры, а Приемыш, уткнувшись мордочкой в ее живот, сопел громко, сладко почмокивал молочко Джурки.

Баня

Баня стояла у самой реки. Зимой в парном куржаке, летом — в шуме и зелени листьев. Баня общественная. Топили ее два раза в неделю. Субботний день — наш, женщины шли в воскресенье.

Когда в деревню на постой прибыл эвакогоспиталь, баня работала без выходных до позднего вечера.

Небо звезд полно, а дед Егор, тщедушный худой старик, со слезящимися от трахомы глазами, с астматической задышкой в груди, все возит и возит воду. Устал он, но ему не себя жалко — Стригунка. Одно имя у лошади молодое осталось, а так и волки стороной обойдут — кости да кожа.

На взвозе совсем невмоготу смотреть: качается Стригунок из стороны в сторону, как пьяный. От такой работы опьянеешь. В глазах у лошади немой укор и отчаяние. Дед Егор не ругается, только ласково понукивает: «Ну-у! Милая!..»

Сидеть бы деду дома, на пенсии, охотой и рыбалкой заниматься, но пришла большая беда. В армию не взяли, а определили в военном порядке при госпитале, при бане, значит, водовозом. Что тут толковать — воду мутить! Им, командирам и комиссарам, виднее. Где им знать, что он, Егор, в японскую «Георгия» получил из рук самого генерала Кондратенко!

«Ну, милая!» — помогает дед лошади, упираясь в задок водовозки. А сам с обидой продолжает думать свое: «Хы! Старый… Оно, можа, и так: не глубоко пашем, да умеичи, с толком. Как-никак порох-табачок нюхали. Вот в Порт-Артуре на полную понюшку досталось. Долго потом чихали — на всю Расею. С пушечкой какой, с «максимом» еще справился бы… Японец-микадо тоже не лыком шит был. Его, самурая, на авось не возьмешь: сурьезный враг. Ниче-е… и фрица научим без портков по-заячьи бегать. Если только по Сибири взять таких, как его сынка Николай… сколь полков будет? Не одна сотня!

«Ломовой парень, — с улыбкой думает о сыне дед Егор, — одним кулаком супротивника угробастат. Ему винтовка — палка, в его грабли — пушку надо…»

А Варвару, старуху свою, он сам определил банщицей. Чего там! Стенка на стенку пошло… тут и малая толика помога…»

Народ в баню теперь пошел военный и близко к этому: наголо остриженные — под одуванчик — новобранцы и, уже повоевавшие с темными сухими лицами, резервники. Приходили, а то и приезжали на зеленых полуторках и огромных «студебеккерах» раненые из госпиталя — люди крепкие на словцо, балагурные, шумливые…

Да, вот один… Сам о трех ногах стоит, костылем в земле дырку сверлит, а туда же — шутки шутить…

Дед Егор спрашивает парня:

— Чего лунку копаешь-то костылем? Золото ищешь?

Солдат смеется:

— У вас найдешь! Хочу вот до Америки досверлиться.

— Зачем это? — дед Егор присаживается на бревнышке. — Не пойму тебя, парень!

— А… просверлю да дуну туда: мол, когда Второй фронт откроете?

— Не услышат…

— Где им услышать — зажирели сердцем. Борова!

Солдат долго и внимательно смотрит на деда, потом, усмехнувшись, говорит:

— Тебе, отец, непременно после войны медаль дадут — «За победу над Хитлером». Сам видел в «Крокодиле» рисуночек этот, рисовали три брата, слышал, может, Кукрыниксы… Так вот, отец, выбили по этому рисуночку по приказу самого Верховного медаль… такая… в общем сидит Адольфик на колу осиновом…

Дед Егор не обижался, шутку он понимал и ценил. На чердаке выбирал потуже веник:

— На-ко, Егорий Хоробрый, попробуй нашей каши березовой.

— Не Георгием меня зовут. Данила я. — Солдат придирчиво осматривал веник.

— Ну-у! Стал быть, с Урала?

— Смотри-ка! — удивлялся солдат. — Точь-в-точь. Прямое попадание. Как так, отец?

— Так самые лучшие мастера, Данилы, на Урале… и само собой по разговору. В пятом годе был у вас…

— Смешной ты, батя. Все мы, русские, на одном языке балакаем.

— Тут твоя правда, Данила. Только у каждого места разговор на свою особицу. Скажем, волжане… широко говорят, с растяжкой, с оканьем. А почему? — хитро щурится дед Егор.

Парень не лезет в карман за словом:

— Арбузы, поди, лопают от пуза.

— Не-е, — смеется дед Егор. — У них простор, Волга, воля…

— Попили фрицы Волги, теперь кровью харкают. Жаль, меня там не было! Шли… да зацепило вот…

— Возьмешь свое — дело молодое.

— А мы как говорим? Уральцы!.. — выпячивает грудь Данила.

— У вас, — дед Егор неторопливо сворачивает самокрутку из газеты, прячет улыбку в прокуренных рыжих усах, — разговор у вас быстрый, сорочий.

— Какой, какой? — Данила обиженно сует веник обратно деду.

— Да ты не обижайся, паря. Сорока да ворона самые что ни на есть умные изо всех птицы. На-ко, табачку отсыпь. — Он протягивает кисет солдату. — Дерет… черту токмо и курить. Бери, бери, не брезгуй. У меня целый огород…

Данила добреет, щедро угощается дедовым табаком.

— Скажи-ка, милой, — обращался дед снова к солдату, — это пошто ты супостата энтого Хитлером прозвал?

— А как же?! Гитлер и есть Хитлер. Он как балакал… Мол, Россия на глиняных ногах — ударь покрепче — развалимся: русские в одну сторону, украинцы — в другую, грузины — в третью… В общем, как в басне, рак — туда, щука — сюда… Хитрее всех себя считал. А мы, — солдат показывает тугой веник деду, — в один лесок, прутик к прутику: попробуй сломай, а не сломал — так получай этим веником по хитрому голому месту! Как поддадим жару — Хитлеру и сесть не на что будет! — Данила показывал, как он бы высек воображаемого Гитлера и на трех ногах ускакивал к бане. Дед кричал ему вслед:

— Скажи моей старухе, штоб не жалела!

Солдат останавливался на крылечке, ухарился:

— А мы сами — с усами! И — эх! Березовый! — махал он веником. — Не берег рогозовый! Девка не полюбит — пуля поцелует!..

Баба Варя, полная быстрая с молодыми глазами старуха, встречала просто, отмывала тяжелобольных собственноручно.

«Надо же, — радовался иной благодарный солдат, — вчера спокою ногам не было: зеленым огнем ломило, а сейчас — хоть по девкам беги, хоть тустеп плясать. Рука у тебя, баба Варя, легкая…»

Баба Варя смеялась в ответ, разговаривалась: «Легкая… как же! Всю жизнь имя райские плоды принимала-собирала. Повитуха я. А, правду молвить, так вода у нас волшебная. Мягкая с щелоком, чистая, что слезынька детская, без горя темного, светом полная. Раньше-то воду с нашего места для церкви брали, для освящения… Сказывают, при царе один купец утопил выше по течению за версту, где скала Пьяный Бык, карбас серебра и две баржи водки.

В тот утренний час, когда баржи-то било на перекате, со своим стадом бык шел, вел своих сударушек на водопой… Воды бык испил и — враз захмелел, а у пьяного, известно, море и то — по колено. Так и наш бычина… захотелось ему купели — полез в реку поплавать, ну и попал в сети, утонул.

Серебро, спрашиваешь? Как же! Пытались достать, да, видно, водяному оно нужнее.

А вода с тех пор у нас волшебная. Помоешься раз — хворь твою, что листву ветром по осени, помоешься вдругорядь — душа запоет, в третий раз — совсем молодым станешь, хоть сватом будь, хоть к свахе сватайся… Сладкая водица и сахару твоего не надо. Так-то вот, солдатик.

Ну, конечно, парная у нас на апостольский чин, для святых, — баба Варя подхватывала больного под руки, помогала ему дойти до парной, — каменка-то, каменка, глянь, — открывала она дверь в парную, — по-нашему чугунка. Уразумел, чай? — Она легонько на нижнем полку́ уже готовым распаристым веником проходила по спине раненого и продолжала рассказывать: — То давнее дело было. Сам архиерей привез из столицы ядра чугунные, а кто толкует: еще от самого Ерофея Павловича Хабарова остались… Их, мол, думка-придумка эта…

В походе где тебе баня? Вот землеходцы и измыслили в тайге: наложат горушку ядрышек, запалят вкруг костер, потом уберут головешки да угли и — пожалуйте вам! — в баньку!

Разволакиваются ребятки и кто в сапогах, кто в онучах, кто в ичигах — не то ноги спалишь — лезут на чугунную эту горку париться. Тут только воду плещи — пар до самого неба!

— Хитра голь на выдумку! — удивлялась в который раз баба Варя своему рассказу. — Во! Ожил, сердешный. — Она толкала-подталкивала больного на верхний полок. — Погрейся, сынок. Погрейся хорошо. У нас пар сухой, косточки наскрозь прогревает. Сырой пар в сердце идет, — она передыхала на мгновение, — кровь душит. Пар умеичи держать надось — он, что твой кобель, сорвется когда с цепи — порвет всего. — И, утомившись работой и разговором, баба Варя провожала очередного из парной и про себя на ломаный свой зуб пришептывала: «Как с гуся вода — с тебя худоба. Болести в подполье — на тебя здоровье…»

Давно нет в живых бабы Вари и деда Егора. Схоронены они на тихом сельском погосте. Баба Варя не дожила до Победы — умерла в парной от разрыва сердца, умерла как солдат в бою.

И думаю я, когда приезжаю на свою малую родину и прохожу мимо старой бани, что много людей войны прошло через нее, отведали наших березовых веников, воды волшебной… и, наверное, многие еще помнят и поныне бабу Варю, ее ласковые руки, деда Егора, его крепкий табачок, тихое большое сибирское село на берегу величественной реки…

Песня

Зимний день короток. Не успеешь на салазках с горки прокатиться, на речку сбегать, посмотреть, как у черной проруби лошадей поят, — слышишь: «Димка-а! До-о-мой!» Через минуту — строже: «Димка! Чертово дитя! Кому говорят?!»

Делать нечего — надо идти.

Голиком обметаю на крылечке валенки, пальто. У дверей встречает бабушка:

— Ты где это, варнак, цельный день шаляндался?! Ни пивши, ни евши…

Я молчу.

— То-то же, — примирительно говорит она, — молчишь? Руки-то, руки сполосни! Не в бабки играть идешь — за стол садишься!

На столе от голубой картовницы идет пар, рядом золотистая горбуха ржаного хлеба, стакан молока. Я сажусь за стол и, хотя голоден, неторопливо, по-мужски начинаю есть.

А бабушка не ходит — плавает по избе. Принарядилась… В гости, что ли, собралась? Очень ей к лицу, к ее полной фигуре темно-зеленый сарафан и накинутый на плечи цветастый платок.

«Ага! — догадываюсь я. — Сегодня песельники к нам придут. Пришла нашей избе очередь — песни водить».

Песни я люблю. Особенно, когда песню ведет бабушка. Голос у нее высокий, чистый, уверенный. Удивительно, как волшебно преображается ее лицо: морщинки на лице исчезают, в глазах истаивает туман забот, и вся она вдруг становится молодой, словно проснулся в ней ветер — вот встанет с лавки, топнет-притопнет ногой, взмахнет платочком и — полетит…

Кто любит петь, тот, конечно, знает, замечал, наверное, что значит запевала. Бабушка почти всегда первой начинает. Сперва буднично, просто, будто разговор какой повела. Потом раздумчиво, как бы присматриваясь к себе со стороны, прислушиваясь к своему голосу, дразня своих товарок, вызванивает звук…

Песня неторопливо полнится голосами, переливается светом, и лишь чуткому уху слышно голос ведущего, он серебристее.

В детстве я часто думал, что песни человек взял у природы.

…Ударит ветер по дереву зеленому, будто рукой брякнет по лихой балалайке. Зазвенит дерево, зашумит листвой, запоет… Или в поле: пташки поют, кузнечики цвиркают, шмели жужжат, и над всем этим летним миром — жаворонок.

Вот выпорхнул один и стал набирать высоту. Чем выше, тем светлее и звонче песня. Чудно! Трепещет, бьется на одном месте: то ли сил не хватает выше взлететь, то ли песенка его не та… Мучается, падает, снова бьет крылышками… Но вот, кажется, ухватил свою солнечную нить и — пошел-пошел ввысь! Эка, раззвенелся-то как!

Полчаса стоишь, час… все следишь за жаворонком и слушаешь его. Даже бурена чья-то остановилась: задрала рогатую голову, уши растопырила. В ее чернильных сливовых очах грусть несказанная…

А жаворонок поет, звенит, заливается. Совсем исчез из виду, забрался на такую высоту, откуда каждому сущему на этой земле слыхать его песню. У жаворонка — главная песня, главная мелодия.

А почему человек поет? Понятно мне, когда — веселую, разудалую, со свистом и плясом, под гармонь и балалайку… так, чтобы двери и окна — настежь! и посуда вся в доме звенит, и — петух во дворе вдруг взлетит на тын и туда же кукарекать. От такой песни сама душа радуется и чувствуешь себя богатырем.

Но отчего сердцу человеческому часто желанна песня грустная, печальная. Что ему своих невеселых забот мало?!

Взять… хотя бы бабушку. Шестнадцать детей родила Евдокия Андреевна, сейчас в живых осталось — восемь. Одни от голода и болезней померли до войны, другие в войну на полях сражений. Да и с живыми хлопот у нее полное беремя: тот женился, этот разженился, третий на кривых ногах кандыбает — все никак к жизни приноровиться не может… Это я слова мамы своей повторяю.

Смахиваю со стола крошки в ладошку и в рот, как это делал дедушка, и ухожу в укромное место за печку, где уже сушатся мои валенки. Здесь уютно и тепло.

Народ собирается. День сегодня банный. Приходят веселые, раскрасневшиеся, пахнущие березовым духом и чистотой. Рассаживаются по лавкам, табуретам.

Сейчас я не помню ни лиц, ни имен наших деревенских певцов, но ощущение праздничности и необъяснимого словами состояния души, когда тебе враз и плакать, и смеяться хочется, и жалко кого-то, и полюбил бы всех и обнял — осталось во мне до сих пор, и нет-нет да расцветет в какую-то минуту от слова доброго, от взгляда теплого, нежного.

Ах, эти песни! Ведут они меня за моря далекие, за горы высокие, за леса дремучие. Ведут меня девки-девушки. А одна, сердешная, сидит на золотой сосне, ревмя ревет. Под сосной же по мягкой травушке-муравушке медведь ходит: в балалайку бьет, мед из ручья пьет, лясы точит: «Лапушка моя еловая, ягодка-клюковка, ты сойди-ка ко мне, поцелуй-ка меня сиротливого… Мы детей будем растить, на лесной полянке пчелок пасти…»

А в небе сокол ширяет, говорит таковы слова: «Полетим, моя касаточка, полетим в края, где судьба твоя в золотом колечке звенит, где нет зла, где сажа бела…»

Плачет девушка, не успокоится:

Во горюшке я родилась, да

Во печалюшке я пропаду…

Ой, да были б, были б у меня крылышки,

Я бы счастья больше не ждала…

Ах, песня! Старинная сибирская… Поют ее лучистые девичьи голоса. Но необыкновенна она и прелестна, когда старухи вплетают свой узор: кажется, потрескивает лучина, скрипит прялка, коклюшки звенят… Но вот и — мужики! Будто ударили весла по реке, ухнуло эхо филином, туча тяжело прошла, ветер…

Уж, в Оби-реке, ой да окунечек,

Не гулять тебе более, дружочек,

Не гулять тебе более, дружочек,

Не играть и не плавать, не резвиться…

Одна песня смолкает, певцы молока попьют, поговорят о том, о сем и снова усаживаются по голосам.

Я задремываю за печкой, но слышу, как косы идут по лугам, молодые кобылицы ржут, петух суматошно вскинулся — это молодые голоса ребят втянулись…

Идет песня от лица к лицу, от сердца к сердцу, набирает звучность, силу, красоту:

Как у голубя

Золотая голова,

У голубки на головке

Позолоченная.

У Ивана жена

Хорошим-хороша!

И гармонь и балалайка песне в подмогу! Уже по тесовому полу пляска ходит на кривых ногах, скоморошничает, коленца выдуривает, байки сказывает:

Вставай, Дрема,

Будя, Дремушка, дремать,

Полно, Дрема, стыдно спать.

Встань!

Гляди, Дрема,

Гляди, Дрема, на народ,

Вставай, Дрема, в хоровод.

Вспляши!

Бери, Дрема, кого хошь.

Саму лучшу, как найдешь.

Ну?!

Вдруг он, Дрема,

Вдруг он, Дрема,

На одну взглянул, —

На ходу Дрема заснул.

Тьфу!..

Со стороны посмотреть: изба, что на курьих ножках — вприсядку по двору ходит.

Я совсем засыпаю, и мне всю жизнь будет сниться наш деревенский хор, бабушка в зеленом сарафане и цветастом платке на плечах, голоса светлые, мотивы дивные…

Журавлиный праздник

Повсюду сошли снега. Появились подснежники: вначале — желтые, потом — голубые. Молодой тал порозовел, позеленел. Еще день-другой и вылупятся на свет вербные цыплята. А там, глядишь, проснется береза, заплачет радостно, сережки вденет, крутым белым плечом поведет, прихорашиваясь.

А в небе свои затеи: облака вольно гуляют — белые и чистые, туча краем неба проползет, издали рыкнет и первый громушко — так, для баловства и острастки, мол, жив — ждите, наберусь сил небесных, прикачу на ломовых.

Каждый день праздник в природе.

Старая сухожильная ива у реки вздрагивает от напряжения. Приложи ухо: услышишь внутри ее гул — трудно, медленно пробивается сок к ее ветвям.

Старые люди прозвали ее Журавушкой. Вообще-то у нас полсела Журавлевых, а деревня наша — Журавлевка.

А с этой ивой связана легенда… Когда-то, давным-давно, один из деревенских охотников в Спасов день выбил из стаи журавля. Стая покружилась-покружилась, покликала своего товарища и улетела. Осталась птица одна… Летает день, ночь летает… плачет, стоном стонет, криком убивается. Пытался было подстрелить ее охотник, но каждый раз выходила осечка. Потом, рассказывали знающие люди, дома-то разобрал охотник заряд, а порох уже и не порох — махра… бери да крути цигарку.

На третий день птица эта поднялась высоко в небо, сложила крылья и — камнем вниз.

С тех пор не стало удачи охотнику, жизнь его колесом пошла, а сам зачернел лицом, чиряками зачервивелся. Вскоре убрался он из села на другое место.

А через год на том месте, где птица убилась, выросла вербочка, прутик голубенький. Кто говорит — сам по себе вырос, другие — охотник перед отъездом посадил.

Все это я и припоминаю перед сном. За день так убегаешься, такого дива надивишься — все мало. Летом хорошо! Можно попроситься в ночное коней пасти или двинуть с ребятами на рыбалку. Да мало ли что! Спать летом некогда. Весной день тоже длинный, длиннее комариного носика и косы девичьей — так говорит мама.

Завтра мне надо пораньше встать — есть у меня одна заветная думка…

Утром, ни свет ни заря, кто-то громко стучит в ворота.

— Эй! Засони, вставайте!

Мама выскакивает из коровника во двор в калошах, в телогрейке.

— Кто там? Что случилось?

— Ха! Случилось… Журавли летят…

— Ну-у!

Тут же распахивается дверь настежь, и я слышу ее голос:

— Ребятки, вставайте скорейча. Журавли летят!

Нас ветром сдувает с постели. Ведь ждал, мечтал первым встретить! Ан, опять счастливым весь год быть деду Егору.

Мы бежим к реке, а дед Егор спешит дальше, стучит еловым своим посошком в другие ворота.

Вот и река. Над ее утренним светом, негой ее летят журавли.

Курлы, курлы… — доносится сверху.

— Куды, куды? — спрашивает другой клин, поворачивая от реки в сторону тайги.

— Это не наши, — говорит кто-то из взрослых.

Народу уже на взгоре много. Бабы одним кружком: смеются чему-то, семечки лузгают. Мужики тоже своим миром: дымят самокрутками, степенно переговариваясь.

— Вона! Наши! Летят! — вырывается вдруг затаенное, радостное.

Из-за реки, заревой ее каемкой, где она круто уходит в синь неба, появляется клин журавлей, словно вышитая крестиком строчка: черным — по синему.

— Они! — выдыхает с облегчением толпа.

В строгом строю много птиц, летят они правым берегом, низко над водой. Летят тяжело — устали.

Я начинаю считать: один, два, три… Дед Егор (он уже здесь) цыкает на меня:

— Перестань! Арихметик какой!

Но тут же миролюбиво поясняет:

— Птица, зверь… завсегда сглазу человеческого боится. А ты считать! Репа, чой ли, тебе?

Хитрый! Сам, небось, считает. Вот один палец загнул — десять, значит, второй… А я бы мигом, бегом сосчитал.

Улыбается дед Егор. Видно, все журавли до дому добрались. Это хорошо.

Солнце как раз из-за кремля тайги выкатилось, озолотило реку, и журавли в тонкой дымке тумана стали розовыми.

— Ангелы! — восхитился дед Егор.

Стая, казалось, пролетала мимо. Но вожак находит известную ему одному знакомую воздушную тропинку и берет курс на деревню.

Все примолкли, затаили дыхание. И журавли, увидев нас, узнали, наверное. Закричали разом, сбили строй.

— Ура! — полетели шапки, кепки в небо.

— Ура! Ура!

— Милые, — не то засмеялся, не то всхлипнул дед Егор.

Дядя Афоня в неизменной гимнастерке поднял на руки лопоухого сынишку:

— Вишь, Димка, журавли. Вишь, нет?

Димка крутит головой, лепечет:

— Зулавли, зулавли…

Стая подравнялась будто.

Дядя Афоня шутит:

— Оркестра жалко нет, а то б встретили по…

— А ты б гармонику прихватил, — откликается моя мама.

— Не догадался! — наивно басит в ответ дядя Афоня.

— Настюха? — дед Егор бочком подвигается к ним. — А с тебя, ясноглазая, маненько причитается.

— Об чем разговор! — смеется мама. — Приходите ужо с Афанасием, угощу: вчерась бычка печного подоила.

Небо безоблачное и высокое полнится до краев журавлиным звоном. Клин за клином створом реки на север летят журавли. А наши, наверное, уже на своих родных местах, на журавлиннике, болотистой клюквенной мари.

— Теперь недолго осталось ждать, — тихо роняет кто-то из женщин.

— Да-а, — подхватывает на лету желанную эту искорку Груша Воронина, высокая статная молодуха. — Мой Захар уже отписал, — она прижимает руки к груди, точно письмо это при ней. — Берлин, мол, возьмем и зараз на крыльях прилечу. — Груша смеется, голос ее звонок и счастлив.

— Дитятков моих тут нет? — сгорбленная до земли бабка Марея, маленькая, сухонькая, с палочкой в руке, в черном плюшевом жакете, простоволосая, останавливается на полпути к нам. Лицо у нее с кулачок, паутинка на паутинке, а глаза удивительно чистые, без замора, васильки небесные, но… Нас словно сиверком прихватило. Народ начинает потихоньку расходиться.

— Эвон! Куды полетели… — бабка Марея удивляется чему-то, глядя из-под ладони на журавлей, летящих у берега по-над самой водой. И вдруг — из глаз ее брызжет нестерпимо яркий свет — Ле-е-ня-я! — кричит она тонким голосом. — Се-е-е-ня-я! — бежит бабка Марея по взгору за журавлями. — Са-а-нька-а!. — уже где-то несется за зимним взвозом…

Шесть сыновей было у нее. Шесть парней на деревне. Выйдут на работу ли, на танцульки ли — любо глянуть: один к одному, как горошины в стручке. Крепки, светловолосы, улыбчивы…

Война по каждой семье гребешком своим прошла, но вот так, сразу чтоб всех, начисто в один год — шестерых… Такое горе-яму не придумаешь. Понятно: с этого и лишилась бабка Марея ума, теперь по деревне ходит, ищет своих…

Мы, пацанва, еще долго стоим на взгоре, слушаем небо, следим за летом птиц. Наше молчание, думы наши внезапно прерывает голос Светки Терехиной:

— А я летчицей буду!

— Ты-ы?! — Гришка Верзилин аж взвился.

— А что я, лысая? — глаза у Светки зеленые, чуть с косиночкой, кошачьи. Вытянулась вся, кулачки сжала. Быть драчке! Но с ней лучше не связываться: она — в мать. Та любому мужику укорот даст.

— Ладно, — остывает Гришка. — Небо большое, всем места хватит.

А в деревне уже закурились бани. На солнце и ветер выносят тулупы, шубейки, полога медвежьи, на тележках под веселый гик ребятишек вывозят в овраг мусор, хлам ненужный. Воздух пахнет сухим осиновым дымком, жареными семечками. День молод, высок, чист, со взором летним, с ясным солнышком на груди.

А в полдень над сельсоветом флаг новый подняли — война кончилась… Уж если быть счастью — так быть ему таким полным, таким несказанным и волшебным, что поймешь его сразу всем сердцем, всем существом своим, впитаешь каждой кровинкой и запомнишь до конца дней своих…

К вечеру же, когда притихла радостная, счастливая и бестолковая людская суета, когда слезы радости и горя выплакались и когда приспела такая минута — отодвинуть все дела и заботы и — крепко-накрепко зажмурить глаза, чтоб помечтать немного — как жизнь новая пойдет, какою станется она, к вечеру с краю деревни заговорила, заворковала тальяна, вызолотилась чистым голосом частушка:

Эх, теща моя,

Теща вежливая!

По реке на петухе

Теща езживала…

И пойдет теперь от дома к дому праздник. Вон! На высокое узорчатое крылечко выпорхнула Любка Журавлева, доярка. Выпорхнула и пошла частить модными сапожками: на каждой ступенечке свой выпляс, свой каламбур…

Крыльцо у них не простое, с секретом, одно слово — музыкальный инструмент. Семь ступенек и у каждой свой стукоток-говорок. Столешница вытесана из единой цельной лиственницы, а ступеньки из разного дерева.

Это князево крыльцо срубил и изукрасил сам Прохор Иванович, отец Любки. Тоже история целая…

Как пришел он с войны утром ранним, не входя в избу, решил волнение свое перекурить на крыльце. Как же — целых три года дома не был. Сидит, дым в небо пускает колечками, в окна посматривает. А крыльцо под ним ходуном ходит, скрипит. Сидел, сидел он, потом встал и тут же с ходу раскатал крыльцо.

Жена-то услышала безобразие во дворе, глянула в окно. Ба! Мужик ейный колуном работает. Живой! Как есть с руками и ногами… Ну, в чем была — выскочила к нему. Так целый месяц и жили без крыльца — все Прохор Иванович искал подходящий материал. Искал по разным местам и далям. Глядишь, привезет какую доску ли, дерево ли, выстружит, высушит, выстучит — слушает, так ли оно, дерево, поет.

Когда наконец сладил крыльцо — позвал гостей и велел дяде Афоне плясовую играть. Вначале Прохор Иванович все пристукивал каблуком на месте: то ли стеснялся, то ли форс показывал — внимание к своей персоне просил, то ли еще что… Да вдруг такое пошел выхлестывать, такие кренделя выкомаривать, что даже дед Егор, самый великий авторитет в этом деле, прошедший в германскую войну и Хорватию, и Венгрию, научившийся там разным заморским выкрутасам, и тот удивился.

Полчаса без передыха пластался в пляске Прохор Иванович, словно не о двух — о четырех ногах был. Когда же выдохся и пал на крылечко, то признался: «Всю войну снилось вот эдак сплясать перед миром деревенским, перед женой…»

Говорить Прохор Иванович умеет — и золотых зубов ему не надо.

— Все хорошо, — говорит, — а сапоги придется демобилизовать. Пол-Европы отшлепали — хоть бы где скрипнули, а тут разъехались, что масло по сковороде. Хотя, — улыбнулся Прохор Иванович, — у цыгана и дохлая лошадь весело смотрит. Стачаю-ка из них Любке венгерки: как-никак — голенища чистого хрома…

Любка в тятю. Эка птицей летает! Каблучком что-то выговаривает до наговаривает.

Но нет! Не бывать тому, чтобы Степанида Терехина, ее соседка, мать Светки, только улыбкой утерлась. Не утерпела — вышла супротив, уперла руки в крутые тяжелые бока, стоит-смотрит: примеривается ли, приценивается ли… Почем фунт лиха?!

А Любка хороша! Ничего не скажешь.

Качнула Степанида бедрами, вздрогнула грудью и пошла встречь Любки поперек улицы. Вот ужо как сойдутся на крыльце!..

«Ладно, — решаю я, — успею еще насмотреться на солнечную круговерть праздника. А сейчас слетать, что ли, с ребятами к Журавушке, старой иве. Обрядим ее ленточками, игрушками новогодними, позвонец-колоколец повесим… У нее, может, тоже нынче праздник? Кто знает…»

Свет мой

— Да-а, день этот крепко помню… Две недели жара стояла, а тут вдруг дождик слепой сыпанул, жаворонки залились, ветерок проснулся. А мы, было, совсем измаялись от жары и безделья — сидим в траншеях, душу разговорами тешим. А чего? Немец поутих. Чувствуем: страх его взял, на рожон уже не лезет, минами только отплевывается.

Теперь наш черед настал во весь рост по своей земле ходить. Соседи слева и справа седьмой день фашисту морду кровью моют, а мы ни с места. Мы что, пятое колесо в телеге? Гвардейцы все ж! Филипп Ерохин, солдат с первых дней войны, толкует:

— Ну, робятки, пойдем сегодня-завтра с фрицем христосываться. Помяните мое слово — во сне бабу голую видел.

Мы, конечно, смеемся. Опять усатый байку какую успел сочинить.

Филипп «козью ножку» крутит, в ощуре глаз солнце прячет, из чужой дальней деревни наезжает тихонько:

— Приехал я, робята, как-то с покосу. Припозднился: луна уже. Цвет набрала, как в Иванов день папоротник. Коня выпряг, сбрую в сарайку убрал, пошел из колодца воды испить. Только приголубил с ведра, заржал мой Голубок. Глянул поверх ведра — мать честная! Привидение! Пригляделся — молодуха. Волосы по плечам расплескались, синим дымом колышутся. Струхнул поначалу, но задним умом петрю: чего бабы бояться? Я, значит, за ней потопал. С улицы-то она на тропинку вышла, потом к озерку свернула, а у бережка остановилась и — пошла по воде. Эва, думаю сам себе, невидаль какая. Вот если б… полетела. Нас, еврашек покровских, на мякине не проведешь. Подождал, пока озерко перейдет, и — следом. Однако пришлось разволакиваться, грешных вода не держит. Плыву… вода светом играет, точно по луне плыву. Вылез на берег, зыркаю. Вдруг слышу: «Иди, иди сюда, иди, миленький…»

Заекало у меня в брюхе, но голос прилипчивый, ну, точно баба моя телушку домой зовет. Стою размышляю… А она все: «Иди-и, иди-и, лапонька…»

Потянуло меня аж магнитом, пошел и — в копну уперся. Смотрю, а она на сене… в чем мать родила, волос только по бедрам да по коленкам ее льется золотом, груди, как две рыбицы живые, трепещут… Помутилось у меня в голове, дых в грудях сперло… Ну, взял ее в оборот… Правду сказать, робята, слаще вина не пил.

К утру только домой приволокся. Баба моя сразу вскинулась медведицей: «Где это ты, старый хрыч, ночь ночевал? С кем в жмурки играл? Посмотри на себя: лица на тебе нет — чернь под глазами, щеки как у щуки. Выпили тебя, что ли?»

Точно сказала — сил никаких во мне нет. Ветром качает…

Примолк Филипп, ус по привычке теребит, в глазах серых смех прячет. А мы молчим, знаем: вот-вот кто-нибудь из салажат на крючок и кинется… Наживка-та… ой! — как хитра. Кто посластится?

Но тут политрук пришел. Чистенький, молоденький, что морковь молочная. Агитирует нас храбро воевать. А нам это ни к чему: не первый год девка замужем, да и злость еще не всю вычерпали из сердца, загустела она, черная, на самом-то донышке, прикипела не на один год… Но не обижаем политрука, слушаем: при своем деле человек…

Лицо у него пушком золотится, румянцем играет. Ну, право, девка-девкой! Смотрю на него — себя вспоминаю: самому от роду двадцать годков, а кажется — давным-давно молодым зеленым был. Обломала война, обветрила железным ветром, лицо и душу свою не враз узнаешь, пока не приглядишься.

Все ж интересный человек — политрук! Уходя, как бы между прочим, обронил словцо:

— Высота эта главная высота России! Здесь еще Наполеона били…

Да-а, зацепил душу. Глянешь — чистое поле, ни бугорка единого даже. Может, в мирное время и была горка да война перепахала.

Ушел политрук, тихо стало. Кто пуговку пришивает, кто оружие чистит, кто бреется: каждый своей думкой занят, своим делом — умирать никто не собирается.

Час проходит, другой. Сержант наш, Фроленко Лукьян, каланча рязанская, на часы поглядывает, глазами на нас строго косит, губами про себя что-то дергает. Нервничаем и мы: хуже нет — ждать и догонять.

И все ж неожиданно началось. Ракеты взлетели, Лукьян тихо, одними губами:

— С богом! За Родину! За Сталина! — и вымахнул из окопа.

Хочу подняться — не могу. Живот к спине присох, ноги одеревенели. Что за напасть такая?! Не впервой ведь! Вдруг ударило по ушам, по сердцу:

— Ура! — Очнулся — бегу уже…

Трудная была высотка. Пять раз в атаку ходили. Взяли ее ребята, а меня в третьем разе положило. Плюхнулся снаряд рядом… так мягко, будто в подушку кулаком вдарило. Бросило меня. Вскочил. Вперед! А ни черта не вижу. Дернул рукой по глазам — темно. Ниче, думаю, подниматься надо. Мы, Ваньки-встаньки… Вперед!

Когда упал снова — чувствую в ладошке мокро: от грязи ли, от крови ли, потом дошло — глаза вытекли. Заплакать бы тут, да нечем.

Провалялся в госпитале три месяца. Повязку с глаз сняли, а что толку: света все равно нет.

Приспело время выписываться, домой ехать. Перед отъездом пришел в палату ко мне сам комбат. Ребята гостинцев прислали, приветы… кто жив остался.

Много в тот день наших полегло: Филипп Ерохин, Фроленко Лукьян, политрук на высоте той главной. Стоит, видно, этого она.

Комбат, дородный мужчина, властный, крестьянской жилы человек, хозяйственный, был нам и отцом, и матерью, всегда-то мы были сыты, при форме и дисциплине, уважали его.

Долгий у нас разговор получился, как мне дальше жить, чем заниматься. Но советов его я не принял, а сейчас вспомню — руку бы ему поцеловал. На прощание обнял меня комбат: «Держись, солдат Василий Суханов, руки есть, ноги есть — будет и работа, а все остальное в жизни приложится…» И — пошел. Я его все же окликнул: «Товарищ капитан! У меня к тебе просьба…» Остановился он, спрашивает тихо: «Что, Вася?» Я ему — бумажку: «Вот адрес матери, вышлите ей похоронку… Так, мол, и так — погиб ваш сын…» — «Да ты что?! — взорвался комбат. — Сволочью меня считаешь? Иудой? Да я, да ты…»

Слов ему не хватает, точно кто его за горло взял, душит. И мне стыдно стало, чувствую, аж со спины краснею, но твердо на своем стою: все-то я продумал за три черных месяца.

Не взял комбат моего листка. Поговорили еще толику с ним, но сколько воду в ступе не толчи — сухой она не будет.

Расстались и — остался я один-одинешенек на всем черном свете. Жутко. Жизнь свою бы кончил, да под рукой оружия нет. Повеситься душа солдатская не позволяет, брезгует. Война научила гордым быть. Слова простые, а светлой силы в них много.

Через неделю выписали меня из госпиталя, сестричку прикрепили, чтоб, значит, до дому меня сопроводила, но я отказался.

В начале в поезде трудно было: людей стеснялся, мир ямой глубокой казался. В уборную пойду, как баран, лбом все углы считаю. Но постепенно в пути пообвык. Народ оказался в большинстве военный. «Казбеком» угощали, спиртиком баловали…

А ночью тяжко: колеса стучат, точно молотки по вискам: до-мой, до-мой… Чувствую — сердце бычьей злой кровью набухает, душит. Встану, воды напьюсь, покурю — успокоюсь вроде, сном забудусь.

Сны видел — проснуться боялся. Как в кино: двор наш вижу песочком желтым посыпан, куры ходят, петух Петрован на поленнице важно стоит, одним глазом за своими хохлатками присматривает, другим — соседушек выглядывает. А вот и мамушка Чернушку на пастьбу выгоняет. Чернушка идет по улице да оглядывается на мать, та машет ей рукой: иди, мол, иди, кормилица… Все вижу: деревню, школу на бугре, понизу речка Талая бежит по камушкам сизым, быстрая, норовистая, дальше — луга синие туманом дымятся, тайга черно стоит, а небо глубокое голубое, облака бело-белые летят. Тихо. Утро. Все вижу, все чувствую.

Мамушка у калитки стоит, вот-вот повернется, лицо увижу, глаза ее. Скажу: «Здравствуй, мама!»

Что за напасть! То сам проснусь, то в бок толкнут: «Вставай, Василий, чаевничать будем».

После этих снов огружалась душа отчаянием и угрюмостью. Как ржавый замок, наглухо замыкался. Зубы сцеплю, голову под шинельку спрячу, лежу день, лежу два — никому ни слова. А самому по-волчьи выть хочется, на весь свет завыть. Больно-то как было!

Однажды, уже под Иркутском, новый попутчик объявился: веселый, зубоскалистый. Шутки шутит, что белка орехи щелкает. Увидел аккордеон мой, что ребята с комбатом мне прислали в госпиталь, спрашивает: «Это чья Матрена на полке юбку сушит? Не пора ли девке красной к нам с неба синего спуститься, познакомиться». Снял аккордеон с полки: «Эко диво — пятачком рыло! Матрена наша — фрау фрицен. Так-так — хрен не табак, фирма Вельтмейстер. Знаем, знаменитая фамилие, бивали и таких. Ну-ну, послушаем, что за му́зыка-музы́ка». Тронул клавиши, словно на пол монеты сыпанул. Зябко и радостно душе стало. Попутчик тоже, видно, обрадовался — заворковал мехами: «Хороша, хороша. Чисто, золотые планочки. А ну-ка — нашу родную».

Со всего вагона люди к нашему огоньку потекли. Живое дело — музыка! Подбадривают музыканта: «Давай, моряк, выбирай якоря, гони волну шибче…» «Счас, товарищи дорогие, — отвечает моряк, — минуточку терпения. Вот пощупаем ее бабьи бока — тогда и можно на попа. Эх! Мила деваха, да хвора сваха! Хороша! Ей-ей, хороша! Голосок — с волосок, вот и поймай ее, жар-птицу, за красный подол…»

Холодные волны вздымает лавиной

Широкое Черное море.

Последний матрос Севастополь покинул,

Уходит он, с волнами споря.

И грозный, соленый, бушующий вал

О шлюпку волну за волной разбивал,

В туманной дали

Не видно земли,

Ушли далеко корабли…

Вот так и познакомился я с балтийским моряком Усовым Степаном. Воевал он на Ораниенбаумском пятачке, простудился в ледяной воде, чахотку подхватил, но всю дорогу нашу над бедами своими подсмеивался: «Смерть моя на закорках сидит, ногами болтает, кашляет: ждет, когда старшине Усову понадобится деревянный бушлат шить».

— Не унываешь? — удивлялся я наивно.

— А чего слезами море солить, оно и без того горькое. Вот приеду домой: перво-наперво женюсь. Катеньку Деревцову сосватаю, дом построю большой, детей нарожаем… штук пять-шесть… потом можно и «хенде хох» — руки вверх, сдаваться, на домовину лиственницу выбирать…»

Любил моряк не только шутить — порою такие слова говорил, что до самых пяток припекал. Тридцать лет человеку, а видел далеко.

Как-то вышли в тамбур покурить. Разговор вначале, как обычно, по мелочам затеялся, а потом нежданно-негаданно самородной жилой потек: «Ничего, солдат, выдюжим. Жизнь, ох, девка сладкая! — и горбатому, и зобатому! — говорит, а самого кашель душит, рвет его изнутри. — Фу, черт! — отговаривается Степан, — самосад какой крепкий попался: с перцем, что ли? Ничего, Василий, война помиловала, а на гражданке как-нибудь выплывем. Жизнь, голуба душа, была бы только — слюбится. По жениху и — невеста найдется…»

Да, с таким не соскучишься. Думаю, красивый человек был… кудрявый, рослый… одним словом, флотской статьи.

Подружились мы с ним, словно век друг дружку знали. Стал он меня музыке учить, но я больше любил слушать, как он играет, как поет. Голос у него не сильный, с хрипотцой, но пел он с душой: просто и покойно, без надрыва.

Прощай, любимый город,

Уходим завтра в море,

И ранней порой

Мелькнет за кормой

Знакомый платок голубой..

Так пел, что видишь: белый город, и эту девушку на причале, море… Вот Леонид Утесов, тоже, бывало, запоет по радио: душу твою возьмет в заячьи рукавички — так тепло, так уютно сердцу станет! Часто потом думал, может, он и есть тот самый моряк с Балтики: голос очень схожий. Выплыл, думаю, моряк к солнечному берегу. Фамилия, говоришь, другая? Так у артистов мода такая — имя должно быть броское, яркое.

В общем научил меня Степан Усов музыку понимать, пальцами работать. А главное — занозинку в сердце оставил: не все, мол, потеряно, жить надо, уметь радоваться и малому, своей судьбой жить…

Ободрился я — даже не словами этими, а тем, что не один горе мыкаю. Глупо? А сердцу легче.

У Большого Невера пришлось прощаться: ехал Степан дальше на Дальний Восток в свою Уссурийскую тайгу. А мне пришла пора выходить: приехал я.

Вывел меня Степан на станцию, на скамейку посадил и говорит: «Подожди, браток, минутку одну — я счас кипятком для своих расстараюсь». Слышу — затопал, чайником забренчал. Быстро вернулся, спрашивает: «Тебя кто-то должен встречать?» Вру ему. «Ночь прокоротаю, утром встретят, писал же… До деревни сутки езды на лошадях». Деревня моя в стороне за полтыщи километров, но места эти мне знакомые: отсюда наш эшелон на войну отправляли.

Колокол станционный брякнул — душу кипятком ожег: пора! Обнял меня Степан и побежал догонять поезд. Тихо стало. Пусто. Так тихо и пусто — сердце свое услышал: бьется, точно птаха в силке. Взял я аккордеон на руки, прижался щекой к мехам, а он — душа живая — пискнул, пожалел, знать, меня.

Я вот часто теперь слышу — жалость унижает человека. Не знаю… В детстве созорничаешь что-нибудь — отец накажет, а мама, бывало, подойдет, погладит по голове, пожалеет… И злость твоя и упрямство твое истекут куда-то без следа, и многое поймешь вдруг от ласки этой.

Вот и тогда что-то тронулось в душе, заиграл я как мог, свое словами не передать.

А ночь блаженная. Даль всю слышу: собаки лают, будто колокольцы перезваниваются, поезда далеко свистят, торопятся, провода гудят…

Успокоился, отвердел душой. Утром решил — в военкомат идти, понравилось мне тут.

К утречку задремал от солнышка, уснул. Вдруг кто-то меня за рукав шинели теребит: «Папка! Папка! Вставай!» — голос ребеночий… А я проснуться не могу. Такой хороший сон видел… Однако проснулся. Рукой повел — пусто. Приснилось…

— Что ты, Лика! Это чужой дядя… Слепой…

Вот так! Меня будто током прихватило. Очки черные поправил, аккордеон подхватил и чуть ли не бегом прочь А девчонка, слышу, кричит, бьется на руках матери: «Папка! Па-а-почка!»

Сгоряча, сослепу на столб налетел, аж лоб зазвенел. Прояснило тут. Думаю, ну, чем не житуха — в отцы попал, осталось за малым — жениться…

Иду, палочкой — тук-тук. Оказывается, страшно на воле в темноте ходить. Но — лиха беда начало.

В военкомате быстро оформили мое дело, продуктовые карточки выписали, комнатешку нашли.

Стал я жить на краю поселка у вдовой Лукерьи Антоновны Сорокиной. Хозяйка, женщина лет пятидесяти, приветила меня как сына. Муж ее до войны помер, а двое сыновей воевали..

Конечно, не сразу я приноровился к новой жизни.

Пока стригунка приучат в оглоблях ходить, свой воз таскать — большого страха он натерпится: и хомут его душит, и шлея больно трет, и оглобли в разные стороны тянут, пугают…

Утром с петухами вставали. Лукерья Антоновна — на огород, я на крылечке сижу, курю, утро слушаю.

В утре-то вся чистота природы, как в женщине молодой. Если день к ведру — плисточки на крыше высвистывают так тонко, так весело, словно кто в хрустальную соломинку дышит; а к непогоде — по небу облака шуршат, птицы все быстро-быстро перекликаются, и в огороде сосна неспокойно шумит…

Поселок наш тихий, несуетный. Все бы хорошо, да по сердцу туча ходит: о матери думаю. Вот и Лукерья Антоновна — ночами не спит, ворочается, вздыхает, во сне с сынами разговаривает…

Как-то проснулся ночью, слышу — молится она: «Матерь Божья! Милосердия двери открой нам, благословенная Богородица, чтоб мы, надеющиеся на тебя, избавились от бедствий… Человеколюбивая владычица, прими сердцем своим материнским молитву мою — помилуй Витьку маво да Костьку. Отведи от них руку злую, штык каленый, пулю смертную… Пусть та пуля в дерево ударит, на излете издохнет, ржой в дуле покроется. Спаси их, приснодевая матерь, от смерти, от болезни, от плена… спаси…»

Молится, а мне кажется, мама моя по мне плачет, тоже, наверное, бога об этом же просит…

Дружно, душа в душу жили мы: делить нам нечего, а жизнь жить — горе мыкать вдвоем легче. Обстирывала она меня, обихаживала как могла. Ох, умна сердцем русская женщина-матерь! Приметит, что я снулый да квелый хожу — дело обязательно найдет: то лучинку ей нащепи, то стайку поправь, то… будто я о семи глазах мужик. Правду сказать, ох! — как по-настоящему хотелось работать. Тело тоской исходит, руки по ночам ноют — работы просят, и так я во сне хорошо да ладом дело делаю: то фуганком пройдусь по лобовой доске, то на князевой слеге сижу — охлупень-конек топором мастачу… Что говорить! Безделье для души — ряска для речки: застоится вода — всю ею затянет.

Была, правда, забава одна — вечерком возьму аккордеон да на крылечко выйду, разведу меха, сам песенки в полголоса наговариваю. И откуда что берется?!

Очень Лукерья Антоновна наши вечерние посиделки любила. Часто просила вот эту песенку спеть:

Высоко в небе два сокола летят,

Ой, да над землею зеленою.

Высоко соколы летят,

Ой, да над тучей черною…

Ой, да над речкой светлою

Старая матерь-береза стоит,

Ой, да плачет она, не наплачется;

Сыновей своих домой ждет…

А то соседки прибегут, со двора спрашивают: «Василий Константинович дома?» Лукерья Антоновна кураж наводит: «Дома! Где ж ему быть. Чай, не сыскал еще невесту, больно стары в гости ходют». Посмеются так за калиткою, смотришь — какая-нибудь и насмелится. «Водички чей-то захотелось. Луш! Вынеси ковшик. Я покуда на крылечке пожду…» Глядишь, к вечеру целый концерт у нас. Славно, по-семейному получалось: я играю — они поют.

Ой, да во сине море

Корабель плывет…

Ой, да корабель плывет —

Молодых робят везет…

Ой, да, офицер-мойор,

Отпусти их домой.

Отпусти их домой, к родной матушке,

К родным детушкам…

Иногда прибегали девчушки, на «пятачок» звали: «Дядь Вась, поиграй нам — у патефона пружина лопнула». Хитрят.

Да, забавно. Война идет, сеча страшная, есть нечего — на лебеде, на крапиве пухли, а им подай танцы.

Так и жили. Утром первым делом радио слушали. Я голос Левитана хорошо понимал, начнет только — я уже знаю, слышу — где-то у него внутри дрожь скрывается, голос вроде сырым становится, сдает чуть — значит, наши дела на фронте плохи. Но уж когда наши свое возьмут, когда отыграют фрицам свадьбу злую — тут и говорить нечего, словно колокол вечевой, вся в нем радость и гордость народная, торжествен и силы необычайной голос… Плачешь и смеешься разом и все бы отдал…

Тогда уже наши под Курском немцу хребет ломали… Не знаю, как в Германии аукнулось — поди, в печенках екало — а у нас в Сибири аж земля дрожала. Вот как лупцевали.

Стал я понемногу приходить в себя, обживаться. То ли притерпелся к судьбе, то ли от побед на фронте полегчало, но чувствовал себя уверенней.

В магазин за папиросами свободно ходил, собак всех по голосу знал, на станцию частенько хаживал, думал, авось однополчан ненароком встречу, а главное, конечно, разговоры послушать: радио — радиом, а народ всегда больше знает.

Однажды, к осени, когда солнышко одну щеку только греет, пошел по своим делам. Тоскливо что-то дома одному, решил попроведать Лукерью Антоновну, она на станции стрелочницей работала.

Иду это я по тротуару, палочкой-выручалочкой постукиваю. Вдруг опять: «Папка! Папка!» Что за оказия! А голос узнал, остановился. Жду, что дальше будет. Не гоже отцу — шучу про себя — от родной кровинки бегать.

Ткнулась девочка в шинельку мою, смеется. Взял я ее на руки — смеется, заливается колокольчиком, меня крепко-прекрепко за шею обхватила. Слышу — со двора зовут: «Товарищ красноармеец, проходите. Гостем будете…» Голос чистый, грудной.

Вот так я и познакомился, вернее, встретился с любовью своею Светланой. Имя какое! Ландышем пахнет, солнышком светит..

Странная все-таки штука любовь! Ну, закаменел я, как дерево по морозу, понятно это. Раньше до войны с девками баловались, где за мягкое место ухватишь, где нечаянно на сено увалишь, на вечерках тустеп танцевали, польку… Разговоры до утра шутили… Молодо-зелено! А сейчас — и не пойму, что со мною сталось. Чувствую обновление какое-то, словно сок весенний душу буравит. Хворь не хворь, а телу не можется: ни пить, ни есть. Чувства разные, непонятные — и печаль, и радость, и еще что-то необыкновенное. Знать, забунтовала во мне кровь, загуляла брага весенняя… голос бы ее только слушал, рядом ходил бы…

Да-а, выкатилось и ко мне золотое солнышко. Правда, очнусь когда от хмеля этого: пасмурь накатывала — слепой, а туда же… Верно говорят: «Подай бабе капризной горячего льду — все тут».

Мучился великими мыслями, а подвела итог Лукерья Антоновна: «Посмотрю на тебя, Василий, не нарадуюсь. Оттаял, че ли? Женись, коль девка по душе-сердцу пришлась. (И откуда она вызнала, как догадалась?) Солнцева женщина серьезная, уважают ее у нас, учительша. С мужем своим перед самой войной разошлась. Нет худа без добра: ушел и след простыл. Сейчас она спокойна, не то что у нас баб: то муж на войне, то дите родное…»

Вздыхала Лукерья Антоновна то ли по свою думку, то ли по мою, а сама петельку за петелькой вязала свой узор: «Парень ты видный, пенсия есть, руки у тебя золотые, приработок еще найдется, и она баба стоящая, по чужим рукам не балуется, строгая в поведении. Детишки любят ее, кликуху даже ей выдумали: царевна. Точно! Со стороны глянешь: не по земле идет — по воде лебедушкой плывет. Прямо, светло смотрит. Чистая, знать, душа. В общем в самом соку женщина. Да ты не красней — житейское ведь дело-то. А насчет девочки — так отцом будешь. В любви жить — ребенок не обуза, даже чужой, радость. Сейчас все друг дружке родные, война всех нас породнила.

А что Василий? Слушай меня. Я на руку легкая, давай сосватаю. Я же давно примечаю: к тебе Светлана Петровна оченно расположена. Однова вижу, к Федорихому колодцу за водой идет. Спрашиваю: «Светлана Петровна, чай, вода на вашей улке прокисла? — Она смеется. — Да, у вас сладкая, с сахаром». Думай Василий-батюшка. Я не навязываю Скоро война кончится, мои соколы вернутся, заживем одним домом, маму вызовем… Ой!» — поперхнулась она.

А мне жарко стало. Расстегнул ворот гимнастерки, по столу ладонью затопал — папиросы ищу. Слышу, муха на стекле окна: ж-ж-ж, тяжело гудит, точно «юнкерс» на высоте.

Лукерья Антоновна на кухню ушла, посудой побрякала, вернулась, говорит виновато: «Ты прости, Вася, старую, глупую. Отписал бы, что ли, правду матери, а то схоронился в кусты и думаешь — все на этом. Нет, родной, материнское сердце не обманешь». Говорит она и сама плачет.

Ну, что я мог ей в ответ?!

А насчет женитьбы, откровенно говоря, испугался. Ответственность почувствовал перед будущей женой, дочкой… Смогу ли, ведь я еще совсем молокосос, пороха житейского не нюхал. Да и кто я молодой красивой женщине? Хомут… Взвесил все на своих весах — отрезал: не светит мне ничего.

Как тут не вспомнить моряка Усова Степана: «По фарватеру легко ходить, вот только бы кто створы да бакена поставил…»

Сижу неделю, другую дома, отшельничаю, на улицу не показываюсь: стыдно чего-то, кажется, весь поселок о моих чувствах знает. Дома малым делом промышляю: ребятишкам соседским валенки подшиваю. Однако судьба по-своему рассудила, вызвездила и для меня счастье.

В полдень как-то, когда работа особенно спорилась, слышу — калиткой кто-то стукнул, в дверь постучал. Захолонуло душу. Светлана! «Здравствуйте!» — говорит. Встал я, вот-вот пламенем вспыхну, обрушусь пеплом к ее ногам. Повернулся от нее к стене, упал на кровать, затрясло всего — плачу. И так горько мне, так себя жалко — мочи никакой нет. Светлана рядом присела, по голове, как малого, гладит: «Вася, Василек мой… успокойся, я же пришла, все будет хорошо. Милый…» Слова говорит… век таких не слышал. Чувствую — силой мужскою наполняюсь, желанием стыдным, точно народился наново. Поднял ее на руки… Вся-то она моей стала… Словами это и грешно сказать, стыдно. Да и слов таких, наверное, нету. Ну… словно в омут сиреневый упал: медом пахнет, жаворонок звенит… Солнце во мне проснулось, свет по жилам потек… так мне тогда все это показалось.

Через неделю вечерком собрались по-семейному: свадьба-не свадьба, война идет, а собачиться тоже нечего — люди все ж.

Лукерья Антоновна пригласила соседок наших, а с моей стороны доверенным в этом деле был военком.

Непривычно шумно за столом было. На именном месте, в красном углу, я со Светланой. Меня дрожь колотит, думаю: «Эх, Василий, и за что тебе такое счастье привалило?!» — И тут же по привычке маминой, чтоб словом не сглазить, ругаю себя: — На отчаянное дело ты, Васька, цыган залетный, решился. Пуля помиловала — любовь сгубит. Правда, значит, что слепому и море по колено». Так мне сладко и страшно, так мне холодно и жарко.

А Светлана рядом, тихо, мышком сидит, руку мою под скатеркой гладит: успокаивает.

Военком, Иннокентий Иннокентьевич, торжественно начал: «Дорогие мои товарищи, русские вы мои люди! Я поднимаю стакан за то, что назло врагу, войне, кровожадному Молоху — жизнь торжествует! Пример тому — наш сегодняшний семейный праздник. Торжествует во имя жизни на земле, во имя высшей правды, справедливости, высшего смысла природы. Ибо так было издавна на Руси, так и будет во веки веков! Ибо в наших людях всегда больше света, добра.

Я пью за молодых, за их жажду жизни, за их настоящее и будущее! Пусть невеста будет мудрой женой, хорошей матерью, жених — счастливым мужем и отцом. Согласия вам и благополучия! Пусть до глубокой старости не помутнеет, не обмелеет река вашей любви! Да чтоб не оскудела земля наша — пожелаю вам, Василий Константинович и Светлана Петровна, — он помолчал чуть, — пожелаю вам дюжину… ребятишек. Свой воз — не страшен. Горько!»

— Горько! Горько!

Я прикоснулся к губам Светланы. «Горько!…» «…полетел Василий-сокол Лебедь белую искать…» — вспомнилась вдруг колыбельная мамы. А, может, это ее думка нашла меня здесь в праздничном счастливом застолье за тридевять земель. Нашла и — благословила. Кто знает?!

Сказала свое слово и Лукерья Антоновна:

«Милые мои Света и Василий, дай вам бог счастья незаемного, радости большой. Живите дружно, не обижайте друг дружку. Хворь ли какая, лихоманка-обманка какая привяжется, недруг объявится — главное — любовь да совет. Так родители говорили и мы — тоже. Многое мы до войны не ценили: пообвыклись быстро к хорошей жизни. А ныне другие цены — дорогие, за все кровью и горем плачено. Я жизнь прожила нелегкую, а вот не знала-не гадала, что мудрость жизни в простоте, рядышком живет — не в небе у Петра апостола за пазушком, не на острове Буяне в золотом ларце… Любите друг дружку, а все остальное прилепится, взойдет, как на опаре. Живите, людей да бога не гневите, а вернее — по совести.

Ух! Устала. Как с трибуны говорю. Давайте-ка, дорогие мои, выпьем за победу скорую нашу, за Сталина, за возвращение отцов и детей наших…»

Да-а, как вспомнишь, подумаешь обо всем хорошенько: стыдно делается. Я со своим горем, что курица с яйцом, на весь мир кудахтаю, мол, слепой я, как мне жить-проживать бедному… А тут в застолье — послушал баб… сколько горя у каждой! Сколько горя по нашей земле ходит! Даже жутко стало. И чем люди живы?! Сами по горло в беде и горе, а всякому помочь рады, в добро, в справедливость верят. И это в такое-то страшное время. И откуда такая силища в них, в бабах? Вера светлая?!

После свадьбы зажили мы хорошо. Легко мне дышалось. Знаешь, так после дождя бывает: выйдешь в поле — не надышишься. И вокруг тебя праздник великий в природе, каждая птаха, былинка жизни радуются.

У Светланы в сентябре занятия начались в школе, Лика в первый класс пошла. Я тоже при своем деле: кому сапоги стачаю, кому валенки подошью, керосинку исправить — сделаю. Приноровился не только шилом и ножом работать, но и топор стал руку слушать: лучину нащепать, дров наколоть — плевое дело!.. Дом большой, старый. Завалинку опилками утрамбовал, печную трубу прочистил, даже шипку стекла в окно вставил… В общем забот — полон рот. Какой ни есть, а хозяин.

Зима эта была, лютой. Мороз на улице горло перехватывал, как спирт. По ночам бревна на все лады то поют, то играют, будто мой аккордеон. Я еле-еле дождался, когда капель с крыши затренькала, воробышки зачирикали… Весна сразу пришла. Тепла навалило… хоть лопатой греби! Такая веселая весенняя карусель закрутилась!

От такой благодати и мне посветлее стало.

Спасибо. Закурю. Так о чем я? Да-а, весна пришла… но, видимо, не каждому она природой дается, не у каждого душа расцветает…

Случилось это по весне сорок четвертого. На фронте Малиновский с Толбухиным к реке Прут вышли, к Государственной нашей границе. Понятно, что настроение было совсем весенним.

Сижу это я, значит, вот в такой хороший денечек на крылечке: Лику и Светлану дожидаюсь. Обед приготовил. Сам не скучаю: в руках глина.

Летом картошку пололи, с краю огорода мне в руки большой ком земли попал. Хотел выбросить, а он, как мячик, мягкий. Спрашиваю Светлану: что за чертовщина? Оказалось, яма рядом. Раньше там глину для печей брали. Понюхал комок — керосином пахнет.

На следующий день спустился в этот карьерчик, облазил все и — душа загорелась.

В детстве я рисовал немного и лепкой простой занимался. Жил у нас в деревне латыш-голыш, старый ссыльный, дед Арнольд. Жил бобылем, отдельным от колхоза хуторком. Со взрослыми знакомства не водил, а детей привечал охотно.

Соберемся у него во дворе, он игру затеет — кто громче всех свистнет. Кашей нас не корми — свистим до умопомрачения, кто в два, кто в три пальца. А то вынесет дед Арнольд холстину льняную и углем обыкновенным почнет нам свои фантазии показывать: и черт у него, и красавка озерная, и бык-человек… все, как всамделишное. Здорово рисовал!

У кого охотка была, тот и учился рисовать или на гончарном кругу гонять посуду простую: большие корчаги, малые махотки, высокие крынки, кубаны разные… Скудельник из меня не получился, а лепить кое-что мог.

Ага, сижу это я на крылечке, работаю тихонько, улыбаюсь: решил — сделаю-ка Лике нового глиняного Буратино. Мне — забота, рукам — ученье, ей — радость.

А в пол-уха слышу — кто-то улицей нашей идет. Торопится, быстро шагает, прямо по лужам и грязи. Шаг твердый, армейский. Это я сразу понял.

Остановился прохожий у нашей калитки, спрашивает: «Солнцевы здесь живут?» Голос хриплый, нервный, но сила в нем командирская чувствуется.

— Тут, — отвечаю. — Светлана… Светлана Петровна в школе… — Засуетился, слова спотыкаются, сердце в груди заухало.

— А ты кто будешь? — спросил, будто за горло взял.

— Я? Да Суханов я. Суханов Василий, солдат…

— Вижу, что не девка. Не слепой. Что ты здесь делаешь?

— Ква-ква, — заквакалось у меня в горле, — ква-квартирант я.

Он переспросил, и я почувствовал его облегченный вздох, как тихо про себя замурлыкал: «Ну-ну, посмотрим-поглядим, что за гусь в гнезде у лебедушки».

Я совсем растерялся, очки снял, на крыльцо опустился, и все-то мне стало безразлично: весна, этот незнакомец, мои вчерашние заботы, надежды. Все летело перекувырком, вверх тормашками, в бездну. Снова я увидел, как наяву, свое поле черным, глухим, поросшим чертополохом, крапивой. Поле надежд…

— Э-э, да ты… — услышал я будто во сне его голос. — Извини, браток. Извини. — И тут же твердо: — Будем знакомы. Капитан второго ранга Солнцев!

Он присел рядом на крыльцо. «Закурим, что ли?» — голос его был уже мягким, спокойным. Постучав папироской по пачке, он неловко сунул мне всю пачку.

— Зря отказываешься, браток. Сам Верховный курит. «Герцеговина Флор!» С какого фронта?

Я ответил.

— Ваши уже в Румынии, — он замолчал.

Ароматный дым плыл мимо моего лица. Казалось, это плыли воспоминания незнакомого мне человека, сидящего рядом…

Я понимал, что для него это были самые счастливые минуты жизни, сидеть на теплом родном крыльце, молчать, щуриться солнцу, слушать, как горласто, радостно, знакомо поет на всю улицу петух, как все вокруг в движении тепла и света.

Тонкая паутинка молчания колебалась и вот-вот должна была порваться. Я боялся этого, боялся новых вопросов, хотя уже и пришел в себя.

— Как тут мои? Живы-здоровы?

Я заставил себя рассмеяться и как можно более равнодушно ответить:

— Все нормально. Все хорошо, капитан второго ранга.

— Лады, — как-то устало сказал и он.

Снова курил он молча, снова я боялся его вопросов.

— Пойдем в дом, браток, — наконец-то очнулся от своих дум капитан второго ранга, — стол готовить, хозяев ждать. Как-никак на своей этой коробке с сорокового не был. А это что? — Он поднял с земли мою неоконченную поделку Лике. — Похоже Буратино? Да у тебя, гляжу, здесь целая мастерская! Сам художничаешь? (Мне отчего-то стало стыдно, хотелось даже руки спрятать за спину.) — Силен, браток. Силен… А кто ж расписывает красками?

— Лика. Помощница мне…

Мы прошли в дом, и он стал ходить по комнатам, приговаривая: «Чисто у вас, уютно, просторно. Чуешь, нет, солдат? Женщиной пахнет. Как… с персикового сада ветерком сладким потянуло… Э-э, браток, тебе это не понять. Только морякам дана эта тоска, ностальгия по дому, по земле родной.

Ходит он, вещи какие-то трогает, вздыхает, усмехается: хорошо ему — он дома. А мне каково? «Ишь, сколько игрушек понаделал, — в голосе его радость неподдельная, удивление. — Лике? Или просто? Хороши. Хороши. Талант. Да, не перестаю удивляться, восхищаться талантом. Вот у меня нет этого божьего замеса. Глубоко сожалею, страдаю! Эх! Мне бы маломальский талантишко… Уж я бы развернулся… И людей, и себя бы не обидел. А так что? На свет народился — вылупился… зачем, спрашивается? Какой в этом смысл? Какая во мне природой идея для человечества заложена? Не знаешь? Ведь не зря человек на землю приходит… творцом приходит, творить приходит. — Он громко в платок высморкался. — А хочется… Эх! Ну, ничего, непропащий я человек. Останусь на флоте — тоже дело».

Он уже раскрыл чемодан и стал выкладывать на стол что-то, а сам все говорил и говорил.

Я его почти не слушал — ждал Светлану, но странно: слово в слово запомнил его излияния.

«Удивляюсь таланту, — слышу, как сейчас, его бархатный баритон, — из неживой глыбы мрамора изваять нежнейшую благословенную Афродиту, женщину-идеал. Был до войны в Эрмитаже… так мизинцем коснуться ее боялся: теплая, тело розовым светом дышит… Или взять стихи. Слова… самые что ни есть простые, которые мы всю жизнь, каждый день по сто раз жуем-пережевываем. А вычеканит поэт из них такое — что и в огонь, и в воду за ними пойдешь и смерть не страшна: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…»

В это время дверь настежь распахнулась, так что на столе крынка зазвенела. «Юрий! О господи! Живой!» — И столько в голосе Светланы было звенящей радости, счастья…

— Ланка! Милая!..

Я бежал по улице, падал, снова поднимался, как тогда в атаке, не помня себя. Хотелось заплакать, освободиться от горя. Заплакать бы… да нечем…

Очнулся в поезде. Первое ощущение — что я несусь на загривке дикого зверя. Смертельно раненный, он кричит яро, стучит железными лапами, качается из стороны в сторону, пытаясь сбросить меня со своей спины. Потом понял: лежу на полу, в тамбуре вагона.

Может, все это сон? Может, я лежу контуженный в госпитале и — все мне приснилось? Во всем теле, в каждом мускуле, клеточке — боль, точно меня долго и расчетливо били. Голова гудит, и никуда не деться от этого больного гуда, в глазах моих, в глазницах пустых — огонь.

Все же я поднялся с пола. Вошел в вагон: мне нужны были люди. Без людей — страшно. Страшнее, чем в темноте.

…Так началась моя новая жизнь. Новая… да с чужих плеч… хреновая… горемыкающих. Ах, сколько их тогда, бедолаг, искалеченных войной, безруких, безногих, слепых побиралось по стальным вожжам матушки-России! Не-е, никто не хотел на чужой шее сидеть, чужой хлеб задарма есть — вот и пробивались, кто как мог. А такие, как я, то ж понятно — ориентир совсем потеряли.

Народ у нас добрый, жалостливый, сердобольный. Конечно, и в золоте — не все золото. Дряни разной, сволочей вонючих, жуковин помойных хватало. А народ наш добрый… подавали и на хлеб, на чай и на водку еще от этой доброты оставалось.

Вскоре раздобыл я гармошку, старую ливенку. Не так стыдно стало свой харч зарабатывать.

А к водке привык. Выпьешь чуток — полегчает на душе, точно ангельские крылышки за спиной вырастают. Хороши крылышки, а в рай не пускают… В конце концов допился до чертиков. Да-а, в прямом смысле. Хорошие ребята, никогда в чарке не откажут и потолковать с ними очень даже было любопытно.

Так и кочевал из поезда в поезд: то у Тихого океана похмелюсь, то у Черного моря.

Как выкарабкался, спрашиваешь? Долгая история, другой рассказ. Может, после душа помягчает, тогда уж и можно на другой рассказ рассупониться. Сразу-то на-гора всю жизненную руду выдать… Ох, как трудно! Одно скажу: как-то с крутого запоя совсем заболел, ну и… решил… сам понимаешь…

Мучаюсь, лежу, жду ночи. Все! Вышел весь Василий Суханов, солдат русский. Вышел весь — и плохой, и хороший. Ни души, ни мыслей во мне — дерево деревом, а в голове боль такая: по мозгам сверчок-дурачок своим смычком зудит. Все. Кончать надо. Блазнится опять: тараканы усами скрипят, а вода под краном сама с собой разговаривает человеческим голосом… Кое-как уснул. Проснулся ночью или просто приснилось-привиделось: мать моя, матушка рядом сидит, на меня смотрит, седой головой качает, плачет: «Где ж это ты, Василий-Василек, соколик ясноглазый, летаешь-бываешь? Кто ж это, чаромудрый, память твою зашиб, заел-зажевал и на ветер-пыль выплюнул? Пошто забыл мать родную? — торкнула она меня кулачком сухоньким в грудь. — Пошто?!..»

Плачет мамушка, слезы капают, горючие.

«Смерть ко мне каждый день ходит, — слышу ее тихий голос, — каждый день… Пока отговариваюсь: мол, подожди, смертушка, вот-вот сын приедет-прилетит, тады вся твоя. Эх, сына, знаешь, как трудно, в глаза смерти смотреть! Устала я… Сил во мне никаких нет. Тебя бы хоть полглазочком глянуть да помереть спокойно. Пошто обижаешь меня, сынок? Я ли тебя худому учила? На-ка глянь-ка в зеркальце мое…»

Поднесла мамушка свою маленькую ладошку к моему лицу… глянул я, вижу: двор наш песком желтым посыпан, куры ходят, петух Петрован на поленнице важно стоит, женщина какая-то Чернушку из двора выгоняет… А мамушки моей нигде нет. Женщина та… махнула Чернушке рукой: мол, иди, иди, кормилица, иди… Затем повернулась ко мне лицом. Светлана! Свет мой!..

Проснулся, пот с меня — градом. Прошибло всего. Не может быть, думаю. Не может такого быть! Сон это.

Да-а… Уму непостижимо — какие в себе человек силы таит?! Тайна из тайн…

Тут же на какой-то станции выскочил: перво-наперво в баню, в парикмахерскую. Жарил себя, жарил, как вшу какую, ни один веник об себя обломал — дурь пьяную выбивал, ни одну шкуру с себя спустил… Вышел… как из преисподней, почти новенький. В магазине приоделся с ног до головы и — полетел-поехал-покатился домой.

Что ты! В рот — ни грамма! До сих пор друзья в застолье корят.

Эта белоглазая стерва так в меня впилась — с мясом не оторвешь. Все на уме: где бы, как бы опохмелиться. Выдержал. Трясло всего, крутило, в тоску гнало… Вспоминать страшно. Теперь рассказывать легко…

Верно сказано: любовь сильнее смерти. Вот любовь и победила. Ну, кратко: вся правда вышла — Светлана с Ликой у нас дома, а мамушки-мамы моей нет… Умерла. Не дождалась сына беспутного. За неделю до моего приезда ушла… Так-то вот. Пошел я в тот же день, как приехал, на кладбище. Землю бы ел, еще раз глаза бы потерял, только б у нее живой прощения попросить, горе с ее души снять. Ведь ждала меня. До последнего часу ждала!

Может, и нет мне прощения. Все думаю: к жизни каким чудом меня вернула? А вот простила ли?

Тяжек камень, когда на душе лежит. Тяжек… Ладно, пошли. Слышь, Светлана Петровна какой уж раз кличет Пошли…

Ванька Жуков из детдома

— Ванька!

— Жук!

Ванька Жуков, девятилетний мальчик, лопоухий и большеглазый, испуганно оглянулся на крик Дылды и Колбасы.

— Не боись! — Как петух к воробышку подлетел долговязый Дылда к Ваньке и с ходу щелканул его по лбу. — Айда в библиотеку! Там…

— Там книжка про тебя! — выпалил Колбаса, краснощекий и толстогубый увалень, вынырнув из-под руки Дылды.

Ванька ничего не понял.

— Цыть, колбаса собачья! Поперед гуся утя не ходит! — Дылда рассерженно ткнул Колбасу пальцем в живот. Колбаса мячиком отскочил в сторону, обидчиво сказал:

— Попросишь еще у меня резинки жевательной или сигарет с фильтром… шиш получишь. — Шмыгнул широким утиным носом и покатился колобком прочь по коридору.

Дылда, широко расставив ноги, молча, не мигая, смотрел на Ваньку, словно видел его в первый раз, хотя в рыбьих неживых глазах — скучная бесцветная вода.

— В библиотеке… — Дылда нехотя выплевывал слова… будто шелуху семечек… — книжка «Ванька» называется… Ха-ха-ха! — неожиданно развеселился он. — В книжке-то тебя забыли постричь!

— Про меня? — Ванька вмиг забыл о своем страхе. — Про меня? — Не верил он. — Как это?

— Я, што ль, знаю! — Дылда и в самом деле не знал. Не знал, как быть теперь с этим мелюзгатым пацаном, о котором книжка написана.

— А. П. Чехов написал! — гордо подбоченился Дылда, словно сам и сочинил эту книжку. — Я смотрю — «Ванька»… и — нарисован — ты. Спрашиваю у Тать Сановны: это про какого Ваньку? Она говорит спокойно: про Жукова. — Дылда потрогал свои большие уши. — У меня аж хлопалы завернулись! Ну я и дернул с Колбасой тебя искать. Айда…

— Дронов! — В коридоре у входной двери стоял физорг, по прозвищу «Фашист». — Дронов! — Металлический голос брезглив. — Дронов! Ты у меня на этой неделе еще лещей по шее не получал?

— Не получал… — виновато ссутулился Дылда и заковылял к физоргу. И куда у Дылды жар перьев и звон шпор делся? Как курица мокрая стал… Ванька не стал ждать грома на свою голову: молния рядом сверкнула — нечего капли ртом ловить, а бери ноги в руки и — тикай… Ванька так и сделал: быстренько юркнул в боковой коридорчик.

…В библиотеке — никого, одна Тать Сановна: мух газеткой бьет и на счетах косточки откладывает.

— Сорок три штуки! — гордо и радостно объявила она появившемуся Ваньке. — Тебе чего?

— Книжку… — замялся, застеснялся Ванька.

— Какую… — На молочно-сдобном личике библиотекарши еще не остыл розоватый азарт охотника и победителя.

— Я сам поищу, — Ванька с боязнью подошел к стопке книг на столе. Вот она! Он сразу увидел, узнал… С обложки на него смотрел грустными синими глазами мальчишка… на курносом лице — конопушки… только вот — лохмоголовый…

Ванька, затаив дыхание, взял книжку и, открыв ее на первой страничке, прочитал: «Ванька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца назад…» и — сильно захлопнул книгу. «Три месяца… три месяца… отданный… отданный…» — непроизвольно шептали губы, и слезы сами покатились из глаз. Боясь громко расплакаться, Ванька бросился стремглав из библиотеки, из детского дома в сад, в укромное место.

Долго сидел Ванька на самой дальней скамейке, не решаясь открыть книжку. «А что ее читать… — думал он. — Я и так все про себя знаю и про мамку тоже, и про папку…»

Отец бросил их, когда ему, Ваньке, было семь лет. Ушел к другой красивой тетеньке. Отец, как говорила мамка, задурел от того, что его на какой-то гулянке опоили бражным приворотным зельем, настоянным на одурнике. Опоили, а потом пришили отцову рубаху медной ниткой к юбке заезжей медички. А он дурак, мать и это часто повторяла всем, а он дурак самородный рыжий конопатый… поластился на красоту. А с лица — воды не пить…

Потом поехало-пошло… как с горы крутой и длинной: голова — ноги, голова — ноги… и сам черт не разберет.

Через полгода мамка вышла замуж за Николая, привела Ваньке нового «папку». Ничего вроде мужик был… веселый. Целыми днями гармошку ломал да песенки пел, Ваньку учил «цыганочку» выплясывать… Такой свисток… хоть на все четыре стороны света с утра до ночи… Такой, что у него в рыжей бороде сверчки цвиркали, а из-под пальцев на пуговках гармони бабочки разноцветные выпархивали…

Не понравился чем-то мамке — выгнала.

Второго — все звали-величали уважительно Филиппом Васильевичем. Ваньке он понравился: большой и сильный. Принес Филипп Васильевич с собой в их домишко запах стружек и скипидара. Вообще от него веяло, как от снежных далеких вершин, непонятным волнением.

Через месяц Ванька уже мог твердо держать в руках топорок, работать немного рубанком, сверлить дырочки коловоротом… А еще через месяц Филипп Васильевич ушел. Мать кричала с крыльца вдогон: «Катись баско по Малой Спаской!..» — и дома долго и зло плакала.

Филипп Васильевич на росстани за последними домами обнял, поцеловал Ваньку, попрощался за руку, сказал: «Расти, Вань, быстрей. Расти большой да будь с душой». Махнул рукой, повернулся и пошел прямиком в степь: в одной руке — чемоданчик с инструментом, в другой — шляпа. Ванька стоял и ждал: надеялся, что Филипп Васильевич вдруг да раздумает, вернется…

У мамки же… не заржавело: пошла — нашла. Нового «отца» в народе обзывали — за глаза и в глаза — по-иностранному, Вермутом. Он быстро выучил Ваньку курить, ругаться… так, что мать в изумлении била себя по бедрам и восхищенно округляла черные цыганские глаза: «Во, дает! Настоящий мужик растет! В обиду себя не даст…» Отчим выпячивал куриную грудку и сипловато кукарекал: «Со мной, едрит корень, не пропадете! Я любому фраеру глаз вырву и в ж… вставлю…»

Остальных «папок» Ванька плохо помнил: все они на одно пьяное кривое лицо. И мамка быстро постарела. Какая-то злая и колдовская сила смыла с ее цветущего лица яблоневый жар щек, веселый блеск ярких глаз… И голос у нее стал хриплым и крикливым, и походка, будто не по земле твердой ходила, а по зыби болота.

Летом с мамкой случился «колотун», припадок. Сидела, рукодельничала… и вдруг упала с табурета, забилась головой об пол, со рта — пена, в лице — ни кровинки… Ванька так испугался, что три дня не мог говорить: язык во рту задубел и не слушался…

От этих воспоминаний Ванька вздохнул, даже замерз чуть-чуть, хотя было не по-осеннему тепло, и на земле и в воздухе — все вокруг освещенно, осиянно тихим светом костров высоких осин и берез.

Мамку вскоре увезли в больницу, а потом отправили на лечение в другой город, в какое-то ЛТП. Ванька даже во сне видел это ЛТП. В бело-яблочном саду — белое старинное здание с двумя рядами колонн, с высоким крыльцом, на котором лениво отдыхают два улыбающихся льва, недалеко озерко круглое, посредине — белые лебеди, на берегу — белые же лодочки, а по дорожкам, желтым и красным, ходят в золоченых одеждах красивые веселые люди… и мамка среди них… смеется чему-то…

Ванька мечтательно улыбнулся, но очнувшись, почувствовал себя совсем маленьким, никому не нужным, будто вон та ворона на крыше детдома заколдовала его в мальчика с пальчика: так ему стало бесприютно и одиноко, так захотелось к маме… Он быстро открыл книжку и начал ее читать. Оказалось, что книжка не про него, а про другого Ваньку Жукова, который жил в Москве и давным-давно, когда еще был царь и разные господа. Но это не огорчило его: слово за слово… и Ванька, словно нитка за иголкой, нырнул в глубь незнакомой и странно интересной жизни…. удивился, запереживал и — стал тем Ванькой… А когда книжка неожиданно кончилась, то долго не мог понять: кто он… То ли Ванька из сапожной мастерской, то ли из детдома…

Жалко — и себя. Нет у него такого дедушки, деревни такой… с большим голубым небом, безоглядным полынным простором полей, криком петухов по утрам, лаем собак, речки, леса… И обижают его тоже все… будто он совсем безродный и бездомный, как щенок Пулька, что живет под детдомовским крылечком, будто у него ни матери, ни отца нет, и он совсем круглая сирота.

Ветер прозвенел в бронзе сухих листьев, ворохнул листву у ног, а ворона на крыше закашлялась; Ванька же вдруг удивился простой мысли: а почему бы ему не написать письмо?! Мамке…

«Здравствуй мама! — напишет он. — Я живу хорошо…» «Хорошо», — повторил он. Но от этого круглого слова запершило в горле, губы запрыгали. «Кормят хорошо.. — пересилил себя Ванька. — Учусь хорошо…» Ну, как шишак репейный! Хорошо да хорошо…

Ванька подсмотрел в книжку: как там письмо писано? «Милый дедушка, Константин Макарыч! Поздравляю вас с Рождеством и желаю…» — Ваньке стало отчего-то стыдно, и он перевернул несколько страниц. На последней — был нарисован зимний лес, полем белым заяц скачет, дед, Константин Макарыч, машет руками и улюлюкает вслед ему, а Ванька везет елочку на санках…

Вот такая картинка веселая…

Под Новый год и Ванька ходил в лес с мамкой и папкой… В лесу снег лежал такой белый, что Ванька, зажмурившись крепко, видел, ощущал в себе этот слепящий праздничный свет; такой снег… так пах… по-особому, тревожа непонятным волнением, ожиданием чего-то необычного, нового, небывалого.

Ну, а когда очень ждешь…

Так оно и вышло.

Шли, шли и — наткнулись: на повороте дороги стояла невысокая береза, а на нижних ее ветках висели яблоки пунцовые, апельсины жаркие, конфеты сосульчатые… а повыше — горел алой грудкой снегирь. Настоящий…

— Ой! — остановилась и удивилась мамка.

Снегирь пискнул-чирикнул и — улетел.

— Чур! Чур! Наше! — захлопал в ладоши папка. — Смотрите, следы! Какие… Тут дед Мороз был… Великан… трехметрового роста…

— Правда, свежие следы! — продолжала удивляться мамка. — Вон куды потопал… Там деревня… Моховочки… Неужели в деревню?

— Повезло ребятам-моховичкам… — улыбался папка.

Как тот Новый год забыть?

Ванька закрыл книжку и положил ее на скамейку подальше от себя: многое напоминала она…

Он придвинет к себе бумагу и — снова писать.

«Мама, приезжай скорее, — напишет и подчеркнет эти два слова красным карандашом, — приезжай скорее, я по тебе очень соскучился… В ту субботу к Дылде, к Петьке Дронову, мать приходила… Красивая и хорошо одетая… в шляпке… обещала взять его насовсем, если он будет хорошо себя вести… А к Колбасе… отец пришел… пьяный… ругался на всех и Пульку нашу пнул в живот, она страсть как пьяных не любит… Мам, приезжай… я приготовил тебе подарок: картину про море. Я хожу в кружок рисования, и наш руководитель, Пал Палыч, говорит, что у меня определенные способности, и, что если я буду крепко стараться и много работать, то из меня может получиться настоящий художник. У меня всамоделишно выходит море и небо… Приезжай…»

Где-то возле спальных корпусов закричали ребята.

Он вздрогнул: к нему идут?!

Нет, показалось…

Ванька перевел дыхание, словно он и в самом деле сидел за листком и писал письмо, старательно выводя каждую букву.

«Мама, а когда соберешься ко мне, — Ванька продолжал шептать и думать, — то купи мне, пожалуйста, беличьих кисточек, у нас в магазинах их нет. На месяц нам дают на мороженое два рубля, но я трачу их на краски и кисти…»

Написав все это в уме, Ваньку так и потянуло пожаловаться мамке, но он одернул себя: подумает еще о нем, что он слюнтяй и ябеда, что нет в нем никакой самостоятельности, мужской гордости и характера. А Дылде он сдачи сам даст, если что… и у Колбасы больше попрошайничать всякую ерунду не станет и в изоляторе плакать не будет… хотя там одному страшно: ночью крысы на задних лапках нахально ходят… Ничего, отольются Фашисту мышкины слезки: вот устроят ребята ему… фейерверк, когда он дежурить будет…

Главное — пистонов достать…

Он прислушался вновь: не ищут ли его ребята?

Кажись, тихо, забыли на время…

И все же Ванька пожаловался: «Ты, мам, не волнуйся, все у меня есть: и пальто теплое, и ботинки на меху, и… в общем, живем мы тут… — Ванька покрутил рукой в воздухе, словно хотел поймать листок осенний — поймал нужное слово, — живем мы тут, как барчуки, ничего не делаем, а только носимся с этажа на этаж, как чумные, едим, спим… Скучно. Хотел я техничке, бабе Клаве, утром полы помочь помыть, а воспиталка заругалась: «Жуков! Тебе больше всех надо?» Во дворе подмести — нельзя. Дворник есть. А что льзя?! Собаку большую завести… А помнишь, как мы картоху садили? И у нас еще чушка была… такая славная и умная, нос с розовым пятачком, хвост крючком… Я у нее в стайке каждый день чистил…»

В стайке с хрюшкой и петух жил, и куры, и хромой селезень…

Ванька и собаку свою вспомнил, правда, звали ее не Каштанкой, а — Виолетой. Неспроста такое звучное имя дали ей: стоило кому-либо на улице заиграть на гармошке — она тут как тут — морду вытянет и начнет петь… Да так согласно игре гармошки, так задушевно подвывает, что все удивлялись, а папка Николай… тот аж слезу пускал, падал перед Виолетой на колени и пьяно сокрушался: «Эх, Виолеточка! Тебе человеком бы родиться! Великим Фигаром бы была!..»

Однажды приходит Ванька кормить кур и селезня и слышит: жалобно-жалобно кто-то в уголке пищит… Глянул — котеночек, махонький…

Лицо Ваньки от воспоминания озарилось счастливым светом, и он снова «пишет» письмо матери…

«Мама, а на неделе к нам на кухню в столовку привезли живых карпов. Большущие! Каждый с лопату… Одного карпа мы выпросили и пустили в ванну. Он у нас и по сей день там живет. Не боится нисколечко: с рук запросто берет вареный рис и страсть как любит сосать мизинец, как маленький соску… А когда к нему подходит Фашист, то он — как даст хвостом по воде! — обрызжет его с ног до головы. Не любит… Во! Какой… Все понимает. А Фашист страшно сердится и грозится: «Ну, погоди, стервоза! Попляшешь еще у меня танец с саблями на сковороде…» Но мы Карпа Иваныча стережем поочередно…»

Многое ему еще бы хотелось вспомнить, многое мамке сказать…

Но уже поздно.

Как быстро свечерело. В детдоме зажглись окна, и в небе — звездочки. «Интересно, — не опускает глаз с искрящихся звезд Ванька, — а есть ли на живых планетах детдома?» На душе у него спокойно: он верит, что завтра напишет письмо, и мамка приедет…

Обязательно приедет…

Content

Свет мой

Андрюша

Письмо

Чужая дверь

Красная рыба

Клара

Родная земля

Лошади

Детство

Джурка

Баня

Песня

Журавлиный праздник

Свет мой

Ванька Жуков из детдома