Наиль Ахметшин

Врата Шамбалы

ПРЕДИСЛОВИЕ

Лет десять назад зашел в магазин «Дружба» в центре Пекина и увидел хорошо иллюстрированную книгу «В поисках древнего чайного пути», только что изданную в Гонконге на английском языке. Ее авторы рассказывали о сложных маршрутах торговых караванов, которые на протяжении многих столетий везли чай из внутренних районов Поднебесной на «Крышу мира», и о том, как в противоположном направлении — из Тибета в Китай — перегоняли табуны лошадей.

Конечно, об истории обмена кирпичного (плиточного) чая на лошадей я раньше слышал и даже читал (у нас, в частности, в 70-х гг. прошлого века об этом писали китаеведы А.С. Мартынов и Н.П. Свистунова), но о реальном существовании чайного пути узнал впервые. Позднее выяснил, что молодые китайские ученые обнаружили его совсем недавно, в 1990 г. Не скрою, возникли определенные сомнения относительно сугубо научного характера проведенных исследований, хотя, с другой стороны, Шелковый путь, который в последние годы обсуждают на всех уровнях, как термин появился лишь во второй половине XIX в., а на самом деле лет-то ему сколько!

С тех пор регулярно путешествовал по соседней стране, нередко оказывался в местах, где проходил чайный путь: в июне — июле 2000 г. с дочерью Ренатой колесили по дорогам юго-западной провинции Юньнань, летом 2003 г. через Чэнду (административный центр провинции Сычуань) отправились в Тибет и т. д. Каждый раз у меня возникала мысль чуть задержаться и посетить упомянутые в книге старинные уезды и города. К тому же в КНР по заинтересовавшей общество теме вышли солидные монографии, информационные и научно-популярные издания, красочные фотоальбомы, были сняты документальные фильмы и телевизионные сериалы. Однако постоянная нехватка времени, а иногда и финансовые проблемы не позволяли реализовать задуманное.

Наконец в июле 2004 г. принял волевое решение: поскольку здоровья с годами, увы, не прибавляется, а путешествие предстоит, мягко говоря, не из простых, то надо ехать, и немедленно. Дочь после школьных и вступительных (в МГУ) экзаменов была физически не готова поддержать мой порыв, зато вызвался муж племянницы-востоковеда Дианы — Андрей, математик по специальности, который давно хотел посмотреть Китай. Объяснил ему, что поездка будет носить весьма специфический характер, но молодой человек проявил твердость и в итоге очень мне помог.

Китайские историки сходятся на том, что в эпоху Средневековья и более поздний период существовали два главных маршрута транспортировки чая в заоблачный Тибет — из соседних провинций Юньнань и Сычуань. Первый из них начинался в районе Пуэр (совр. Сымао и Пуэр), проходил через города Сягуань (Дали), Лицзян, Дицин, Дэцинь, Чамдо до Лхасы, откуда ценный товар везли в различные населенные пункты огромной горной страны. Второй шел через Яань, Кандин, Литанг, Батанг, Чамдо, Лхасу… Летом 2004 г. нам удалось побывать почти во всех этих местах. Первоначально мы двигались по юньнаньской дороге, затем повернули на север и через некоторое время, вдоль границы с Тибетом, выбрались на сычуаньское направление.

Эта книга — о возникновении древнего пути и его увлекательной истории, горных дорогах в загадочный Тибет, выращивании и обработке чая, чайной культуре и традициях чаепития в Китае, тайнах и легендах труднодоступного и малоизученного региона, нравах и обычаях местных жителей, памятниках далекого прошлого, находках археологов. Автор благодарен китайским друзьям — Ян Личэну и Ли Тецзюню — за большую помощь, оказанную при подготовке рукописи, а также очаровательной Чжан Линьна за умение и готовность оперативно решать конкретные вопросы.

Глава I. ЧАЙ В ОБМЕН НА ЛОШАДЕЙ

Большинство специалистов полагают, что китайский чай появился в Тибете более тысячелетия назад, в эпоху Таи (618–907 гг.), однако, по мнению авторитетного индийского ученого и путешественника С.Ч. Даса, «во всеобщее употребление он вошел только со времени владычества иерархов секты сакья (XIII–XIV вв. — Н.А.) и царей Пагмоду (XIV–XV вв. — Н.А.). В течение первого периода правления далай-лам торговля чаем была государственной монополией; от начала же XIX столетия, хотя право торговли номинально предоставлено каждому, но на самом деле она сосредоточена в руках чиновников».

К зарождению традиции чаепития на «Крыше мира», возможно, имела какое-то отношение китайская принцесса Вэнь-чэн, дочь императора Тайцзуна и жена первого тибетского царя. Первое централизованное государство в Тибете возникло при царе (цэнпо) Сронцзангампо, который правил в 617–649 гг. Ему удалось завершить длительный процесс объединения тибетских племен, создать мощную в военном отношении империю, осуществить административно-территориальную реформу и ввести первый в истории страны свод законов. Он также основал город Лхаса и сделал его столицей государства.

Важное значение для будущего Тибета имела его женитьба на двух принцессах: непальской Бхрикути и китайской Вэнь-чэн. Они привезли различные предметы буддийской культуры, книги и изображения Будды. Молодые жены-подвижницы активно распространяли буддизм, поощряли строительство храмов и в значительной мере способствовали укреплению позиций этого учения в Тибете. Рассказывают, что караван, сопровождавший Вэньчэн, доставил в горную страну различные семена, сельскохозяйственный инвентарь, а также искусных мастеров из Китая, которые принесли на тибетскую землю передовые для того времени технологии и долгие годы помогали местным жителям. Принцесса якобы взяла с собой не только чайные листья, но и чайные принадлежности, научила тибетцев заваривать чай.

С давних пор в Поднебесной изготавливали брикеты из чая. Листья измельчали, обдавали паром и прессовали. Такой чай было удобно хранить и транспортировать. При династии Сун (X–XIII вв.) китайцы стали придавать чайным плиткам оригинальную форму. На них нередко делали оттиски с изображением дракона или птицы феникс; получили распространение плитки в форме квадрата, всевозможных цветов и т. д. До XIV в. в Китае производили в основном прессованный чай.

Наиболее удобным для поставок в Тибет по горным караванным тропам оказался так называемый кирпичный чай, быстро завоевавший популярность в регионе и пользовавшийся там огромным спросом. От чая местные жители требовали и требуют не только аромата и вкуса, «но и нечто более существенное в виде листьев и кончиков тонких веток чайного куста, высушенных, поджаренных или пропаренных и спрессованных в форме продолговатых плиток, или кирпичей (барка); это и есть так называемый кирпичный чай, справедливо называемый (в применении к низшему и худшему сорту) монголами — модоцай, а тибетцами — шин-джа, что одинаково значит — деревянный чай. В отношении качества чая тибетец еще более неприхотлив, чем монгол или бурят…» Поэтому указанный чай «оказывается, несмотря на значительные накладные расходы по доставке на огромные расстояния по самым трудным дорогам, достаточно дешевым, чтобы быть доступным скудным средствам почти всякого тибетца» (Н.В. Кюнер).

Китаец Лу Хуачжу в 1786 г. получил предписание отправиться в Тибет и проехал по дороге Чэнду — Лхаса. «В Тибете, — по его словам, — народ по большей части питается цзамбой (жареная ячменная мука. — Н.А.), говядиной, бараниной, молоком, сыром и пр. По причине сухого свойства сей пищи, вскорости по употреблении оной потребен чай. Посему и благородные и низкие при пище чай почитают первой необходимостью. Чай уваривают докрасна, потом подмешивают в оный масло чухонское, соль и взбивают».

Американский дипломат и путешественник В.В. Рокхилл, побывавший в Восточном Тибете и провинции Сычуань в 1889 г., упоминал пять соргов кирпичного чая, который ввозили в Тибет из внутренних районов Китая. Кроме них изготавливали еще некоторое количество чая высшего сорта, который также прессовали в форме кирпичей. Этот чай обычно посылали в качестве подарка от императора далай-ламе и панчен-ламе; его употребляли также некоторые из высокопоставленных китайских чиновников, но в продажу он никогда не поступал. В кирпичах первого сорта не было ни кусочка дерева, он целиком состоял из листьев темно-коричневого цвета. С двух сторон каждого кирпича докладывали немного чая высшего сорта: имел лучший аромат и для надлежащего настоя его требовалось значительно меньше, чем чая других сортов, поэтому первосортный чай пили все, кому позволяли средства.

Второй сорт чая прессовали кирпичами примерно той же величины и такого же веса, как и первый сорт, но по качеству существенно ниже. Листья, из которых его делали, были зеленоватого либо желтого цвета. Чай второго сорта оказывался не столь ароматным и его уходило гораздо больше, чем первосортного чая, для получения настоя одинаковой крепости. Недобросовестные купцы иногда сбывали его неопытным покупателям вместо «го-ман-чжу-ба» (тибетское название чая первого сорта) или подкладывали несколько таких чайных кирпичиков к партии более качественного чая.

Третий сорт (тиб. «жие-ба») уступал первому, но тем не менее он был значительно лучше чая второго сорта. Делали его из листьев с небольшой примесью верхушек маленьких веточек, имевших темно-желтый цвет. Этот чай получил самое широкое распространение в Тибете, зачастую даже не только как напиток, но и как меновая единица, своеобразный суррогат денег. Местные жители при купле-продаже определяли цену того или иного товара в чайных кирпичиках. Жалованье рабочим и прислуге также выплачивали чаем.

Четвертый сорт, произведенный наполовину из листьев, наполовину из веточек чайного куста, смешанных вместе, редко использовался и как напиток, и как меновая единица. Чай низшего, пятого сорта делали почти исключительно из веточек, остававшихся при подрезке чайных кустов, к которым прибавляли, да и то не всегда, чайные листья в весьма ограниченном количестве. Поэтому тибетцы вполне справедливо называли его «шин-джа» (деревянный чай). Чай толкли в ступе и в размельченном виде употребляли для заварки. Иногда его использовали и в качестве денежного знака; он был значительно тяжелее кирпичного чая третьего сорта и в этом отношении имел перед ним некоторое преимущество.

Выпив не один десяток чашек тибетского чая разных сортов, должен честно признаться, что угощение на самом деле так себе, но ощущение сытости остается надолго. Европейцы относились и относятся к его вкусу по-разному. «В кирпичах попадаются иногда камешки, щепки бамбука и т. п. Кирпичный чай обыкновенно варят на воде и прибавляют сюда молока, масла, соли, иногда пшеничной муки. Настой золотника (1 золотник равен 4,26 г. — Н.А.) в полуфунте воды имеет густой красный цвет, неприятный вяжущий вкус с запахом гнилости, который происходит от самого свойства чая, а не от приготовления. На поверхности настоя всплывает какая-то жирная и нечистая пена, которая, по словам китайцев, происходит от клейких безвредных веществ, употребляемых для соединения чайных листьев в плотные плитки. Судя по свойствам этого чая и по уверению многих, он приготовляется из листьев старых, поврежденных и нечистых, которые бросаются при производстве чаев лучшего качества, и из веток чайного дерева. Все это кладется в форму, связывается клейким веществом, сжимается и сушится. По словам других, на делание кирпичного чая употребляются листья чайного дерева, растущего в низменных местах, где листья его не имеют того вкуса, который нужен для хороших чаев» (А.К. Корсак).

Л.A. Уоддел, участвовавший в военной операции англичан на «Крыше мира» в 1903–1904 гг., писал: «Тибетец целый день пьет чашки „масляного“ чая, в сущности представляющего собой суп или бульон. Чай этот делается с прогорклым маслом; в него бросаются катышки теста и прибавляется немного соли; этот декокт (отвар из лекарственных растений. — Н. А.) был неизменно отвратителен для всех нас, хотя, конечно, он очень полезен, потому что не только служит подкрепляющим горячим питьем на холоде, но и отвращает опасность от некипяченой воды в той стране, где так много болотистых пространств».

А вот Егор Федорович Тимковский (1790–1875 гг.) — русский дипломат и путешественник — отзывался о нем весьма положительно: «Я пивал кирпичный чай того и другого приготовления (с поджаренной на масле мукой и без нее. — Н.А.) и нашел оный довольно вкусным, по крайней мере весьма питательным: все зависит от искусства и опрятности повара». Видный исследователь Центральной Азии Петр Кузьмич Козлов (1863–1935 гг.) во время Монголо-Сычуаньской экспедиции (1907–1909 гг.), в ходе которой, к слову сказать, был найден погребенный песками древний город Хара-Хото, докладывал: «Кирпичный чай, приправленный солью, молоком и маслом, вначале кажется противным, но я уже достаточно привык к этому азиатскому напитку и с аппетитом поглощал чашку за чашкой…» (из письма в Главное управление Генерального штаба царской армии).

Специалисты единодушно отмечали, что снабжение тибетского населения кирпичным чаем порой позволяло Китаю полностью контролировать местный рынок. Востоковед Н.В. Кюнер, опубликовавший в начале XX в. капитальный труд «Описание Тибета» (в двух частях), утверждал: «Предпочтение, оказываемое тибетцами китайскому чаю, затрудняет индийскому чаю успешное соперничество с китайским, тем более что исключительная политика китайского правительства по отношению к чайной торговле в Тибете создала китайскому чаю монопольное право распространения на тибетском рынке и закрыло доступ в страну продукту индийских чайных плантаторов…

Благодаря огромному и постоянному спросу на чай, чайная торговля между Китаем и Тибетом находится в самом цветущем состоянии. Развитию ее способствует и применяемый в некоторых случаях принудительный способ сбыта этого продукта через посредство низших китайских чиновников и чинов китайского гарнизона на китайской окраине, которым содержание выдается взамен наличных денег чайными кирпичами… Правда, чайный кирпич в этих местностях имеет определенную ценность общеупотребительного менового посредника; тем не менее эта замена денег чаем является, несомненно, выгодной для заинтересованного в чайном производстве и чайной торговле китайского правительства…»

Чай быстро пришелся по вкусу кочевникам Тибета: ведь он оказывал благоприятное воздействие на процесс переваривания жирной мясомолочной пищи, составлявшей повседневный рацион местного населения. По мере того как потребление напитка все больше входило у тибетцев в привычку, они стали обменивать на него своих лошадей, в которых остро нуждался императорский Китай. В результате возник древний торговый путь, известный под названием «Чай в обмен на лошадей» (кит. Чама гудао).

При династии Южная Сун (1127–1279 гг.) ежегодно на чай обменивалось от 10 до 20 тыс. лошадей. В летописном своде «История Мин» (кит. «Мин ши») (XIV–XVII вв.) говорится: «Тибетцы любят кумыс, однако, не имея чая, они страдают так, что от этого могут заболеть. Поэтому со времени династий Тан и Сун обмен чая на лошадей использовался для подчинения цянов и жунов. В эпоху же Мин контроль над ними стал еще более строгим».

Имелся казенный чай, и имелся купеческий чай, и тот и другой доставлялись на границу для обмена на лошадей. В 1398 г., например, минский чиновник Ли Цзинлун пригнал в столицу (совр. Нанкин) из Тибета 13 518 лошадей.

Правители Китая с давних пор контролировали производство чая. Еще в 782 г. сановник Чжао Цзань предложил ввести 10-процентную пошлину на бамбук, дерево, чай и лак; так в Срединном государстве впервые появился налог на чай. В 835 г. другой высокопоставленный чиновник, Ван Я, представил императору доклад. Он ратовал за введение жесткой правительственной монополии на чай, в том числе за придание всем плантациям статуса государственных и ликвидацию частных хозяйств. Вскоре его назначили главой нового ведомства, которое должно было заняться реализацией этого проекта. Однако непопулярные меры решительно настроенных представителей власти вызвали резкое недовольство производителей и торговцев. Через несколько месяцев правительственную монополию отменили.

Государство облагало чаеводов налогом, который во многих районах страны взимался фиксированной частью урожая, и в результате получало много готовой продукции. С бесхозных чайных плантаций в казну взималось до 80 % урожая!

Торговля чаем обеспечивала стабильные поступления в казну и нередко использовалась в политических целях. Поэтому власти внимательно следили за ее состоянием и развитием, решительно боролись с любыми злоупотреблениями в этой сфере. В «Записях о делах, случившихся в период правления династии Мин» (кит. «Мин ши лу») (перевод Н.П. Свистуновой) сообщается о зяте императора Чжу Юаньчжана (Тайцзу), который в 1397 г. был приговорен к смертной казни за контрабанду чая.

«Императорский зять Оуян Лунь совершил преступление, заключавшееся в контрабандной торговле чаем, дело было раскрыто, и государь повелел ему умереть. Вначале император приказал разрешать тибетским купцам выменивать на лошадей чай, ежегодно собираемый в Цинь и Шу. Китай получал от этого чая очень большую выгоду. Впоследствии случалось, что многие купцы занимались контрабандной торговлей. Дело дошло до того, что варвары приобретали его по дешевке, а лошади подорожали. Тогда был издан приказ о введении строгого запрета на такую практику, в случае самовольного вывоза чая за границу действительно применялись суровые наказания. Оуян Лунь некогда послал своих домашних в Шэньси торговать чаем и вывозить его за границу. Опираясь на его могущество, те своевольничали и бесчинствовали, а крупные пограничные сановники боялись его могущества, покорно повиновались и не осмеливались возражать.

В 4-й луне, когда земледельцы возделывали землю, Оуян Лунь как раз находился в Шэньси и приказал провинциальному управлению послать бумагу нижестоящим органам, чтобы те обеспечили повозки для отправки чая в Хэчжоу. Среди домочадцев Оуян Луня был некий Чжоу Бао, который бесчинствовал особенно нагло. Всюду, куда он приходил, с применением силы требовал от местных властей по 50 повозок Прибыв в уезд Ланьсянь, он избил служащих из Хэцяо. Они не стерпели и доложили об этом императору.

Император сильно разгневался из-за того, что чиновники провинциального управления не подали доклада, и повелел им умереть вместе с Оуян Лунем. Чжоу Бао и другие были казнены, чай конфискован в казну В связи с тем, что служащие из Хэцяо не испугались знати, отправил посла с указом, в котором хвалил их за труд».

В 1536 г. император Шицзун, правивший под девизом Цзяц-зин, одобрил доклад цензора Лю Лянцина, где, в частности, говорилось: «Вывоз чая за границу контрабандистами, так же как и пропуск его через заставы и проходы, в результате недосмотра чиновников, по закону карается смертной казнью путем четвертования. Ведь среди территорий по западной границе нет таких, которые не примыкали бы к тибетцам. Чай является жизненной необходимостью для тибетцев. Поэтому строгими законами запрещаем контрабанду, а обменом чая на лошадей вознаграждаем их. Так мы контролируем жизнь тибетцев, укрепляем китайскую границу, отделяем тибетцев от монголов. Нельзя эти законы ставить в один ряд с обычными законами».

На протяжении многих веков для китайских правителей, стремившихся к поддержанию высокого авторитета и укреплению могущества империи, лошади имели поистине стратегическое значение. В «Истории династии Тан» (кит. «Тан шу»), например, сказано: «Лошади — это военная готовность государства; если Небо отнимет эту готовность, государство начнет клониться к упадку».

К этому можно добавить, что повышенное внимание, которое властители Поднебесной проявляли к красивым животным, вероятно, «больше было связано с их особым священным статусом, чем даже с их действительной полезностью. Древняя традиция приписывала коню святость, наделяя его чудесными свойствами и несомненными знаками божественного происхождения» (Э. Шефер). Еще посланнику Чжан Цяню, стоявшему у истоков знаменитого Шелкового пути и совершившему по приказу ханьского императора Уди (140—87 гт. до н. э.) далекое путешествие в Западный край, в расположенном в Ферганской долине государстве Давань продемонстрировали знаменитых местных скакунов, которые, согласно легенде, были потомками драконов. В новом 50-серийном телевизионном фильме «Уди — великий император династии Хань» (режиссер Ху Мэй), показанном в Китае по первому каналу центрального телевидения в январе 2005 г., накануне праздника Весны, есть этот эпизод, отснятый на восточном базаре. Правда, в сериале лошади выглядят бледновато.

На самом деле кони, «потевшие кровью» и происходившие якобы от «небесных лошадей», произвели на Чжан Цяня неизгладимое впечатление. Возможно, именно поэтому из Средней Азии он впервые привез на родину ценную кормовую культуру — люцерну. Спустя некоторое время этих животных увидели и во внутренних районах страны, когда их преподнесли в дар Уди, всегда мечтавшему об упряжке неземных коней, которые доставили бы его на небеса. В конце II в. до н. э. китайская армия даже совершила весьма авантюрный военный поход через пустыню за даваньскими лошадьми.

Прекрасные скакуны воспеты в древних песнях «юэфу». Как известно, на протяжении нескольких веков Музыкальная палата (кит. Юэфу), созданная по указу императора Уди, тщательно собирала и регистрировала сопровождавшиеся игрой на различных музыкальных инструментах народные песни, которые в дальнейшем получили название юэфу. Со временем появились и стихи в этом жанре, написанные в подражание фольклорным образцам. Вот одно из юэфу эпохи Южных и Северных династий (420–589 гг.):

Быстрый конь у меня,

С длинной гривою он,

Видно издалека.

Что не конь, а дракон.

Кто сумеет такого

Коня оседлать,

Того смело смогу

Гуам Пином назвать.

(Пер. Б. Вахтина)

Возможно, речь тут идет о полководце Ли Гуане (? —119 г. до н. э.). Он начал службу в армии еще во времена императора Вэньди (дед Уди) и участвовал в 70 кампаниях. Его умением держаться в седле и стрелять из лука восхищалась вся страна. Кочевники, долгие годы воевавшие с китайцами, панически боялись Ли Гуана и прозвали «летающим генералом». Храбрость и бесстрашие, меткость и силу полководца воспели танские поэты VIII в. Ван Чанлин и Ли Гуань. Ему посвятил целую главу «Исторических записок» патриарх древнекитайских летописцев Сыма Цянь.

В стихотворении «Ферганский скакун господина Фана» о лошадях из государства Давань восторженно отзывался замечательный поэт Средневековья Ду Фу (712–770 гг.):

Вот прославленный конь

из ферганской страны!

Как костяк его прочен

и накрепко сбит!

Словно стебли бамбука

два уха стоят,

Ураган поднимают

две пары копыт!

Ты любое пространство

на нем покоришь,

Можешь с ним не бояться

несчастий и бед.

Если есть у тебя

быстроногий скакун,

Для тебя с этих пор

расстояния нет!

(Пер. Л. Бежина)

Его современник — выдающийся поэт Ли Бо (701–762 гг.) — в стихотворении «Песнь о небесных конях» утверждал:

Коней небесных род начался

в стране Юэчжи в пещерах.

На спинах у них как у тигра узор,

с драконьими крыльями тело.

(Пер. Е. Зеймаля)

В связи с этим четверостишием следует напомнить, что Чжан Цянь, о котором говорилось чуть выше, отправился на запад прежде всего с целью найти союзников в Даюэчжи (Большие юэчжи) — государстве кочевников, занимавшем в то время внушительную территорию в Центральной Азии за владениями сюнну (хунну).

Эти лошади иногда находили довольно неожиданное применение. По свидетельству историка, во времена правления Чжунцзуна (начало VIII в.) «в императорской резиденции был устроен пир для тибетцев и показано представление с дрессированными лошадьми. Лошади были снаряжены и убраны шелковыми нитями с раскраской в пять цветов, украшениями из золота, а их седла были увенчаны головами единорогов и крыльями фениксов. Когда играла музыка, каждая из лошадей ступала ей в такт, и весьма чутко. А когда все они достигли середины зала, музыканты преподнесли им вина. И лошади, пока пили, держали чаши в пастях. Потом они легли ничком и снова поднялись. Тибетцы были совершенно поражены». О том, что при дворе императоров эпохи Тан (VII–X вв.) действительно выступали такие лошади, свидетельствуют археологические находки. В южном пригороде Сианя (административный центр провинции Шэньси) в 1970 г. обнаружили более тысячи предметов, датируемых VIII в. Великолепно сохранился, в частности, серебряный чайник с позолоченным рельефом танцующего животного, которое держит в зубах чашу.

Не менее знамениты и лошади правившего Поднебесной в 712–756 гг. императора Сюаньцзуна, которые принимали самое активное участие в театрализованных представлениях. Они «были отобраны из наиболее одаренных лошадей, присланных в качестве дани из-за рубежей Китая. Их наряжали в богатые вышивки с золотой и серебряной бахромой, а гривы украшали драгоценными камнями. Разделенные на две группы, они проделывали свои сложные телодвижения, сопровождая их кивками головы и взмахами хвоста. Танцевали они под музыку „Песни перевернутой чаши“ (цин бэй цюй), исполняемую двумя оркестрами красивых юных музыкантов, облаченных в желтые одеяния с яшмовыми поясами. Они могли танцевать на скамьях, соединенных по три, и стояли как вкопанные, когда силачи поднимали эти скамьи. Вошло в обычай, чтобы эти замечательные создания выступали ежегодно в башне Ревностного правления (цинь чжэн лоу) в пятый день восьмой луны, в честь дня рождения императора, на празднествах, называвшихся „Период тысячи осеней“ (цянь цю цзе). В таких торжественных выступлениях эти лошади разделяли успех с отрядом стражников в золотых доспехах, церемониальным оркестром, фокусниками-варварами, дрессированными для выступлений слонами и носорогами и с огромной толпой дворцовых девушек в богато украшенных костюмах — девушки играли на восьмиугольных „громовых барабанах“» (Э. Шефер).

Поэт-отшельник IX в. Лу Гуймэн выводил родословную удивительных животных от легендарных ферганских скакунов и писал о них так:

Потомки драконов пещер Юэ —

четыре сотни копыт.

В такт тихим и горделивым шагам

златой барабан гремит.

Окончилась музыка — словно бы

ждут милостей от государя,

Не смея заржать, обернулись на башню,

где повелитель сидит.

(Пер. Е. Зеймаля)

Однако основу многотысячного императорского табуна составляли все-таки низкорослые и выносливые лошади, которые поступали главным образом из Монголии и Тибета. Среди них тоже были свои знаменитости. У Ли Шиминя (впоследствии императора Тайцзуна), правившего страной в 627–650 гг., во время бесконечных сражений и походов было шесть таких коней. Они всегда приходили на помощь хозяину. Легенда гласит, что один из них, получив ранение, уперся передними ногами в землю и помог воину вырвать стрелу, вонзившуюся ему в грудь. В ходе другой битвы еще одного скакуна поразили пять стрел, предназначавшиеся именитому наезднику.

Император часто вспоминал о боевых четвероногих товарищах и не хотел расставаться со своими любимцами в загробной жизни. Роскошные барельефы высотой 1,7 и шириной 2 метра с их изображениями некогда украшали вход в его погребальный комплекс. Согласно традиции, они были исполнены по наброскам художника Янь Либэня, нарисовавшего их с натуры. По мнению английского синолога С.П. Фицджеральда, «шесть скакунов — одухотворенные и полные жизненности образы приземистых монгольских коней».

Сейчас барельефы можно увидеть в галерее древних скульптур на территории Музея каменных стел в городе Сиань. Два из них, увы, — всего лишь недавно изготовленные копии. В 1914 г. оригиналы были тайком вывезены в США и в настоящее время выставлены в Филадельфии, в музее Пенсильванского университета. Другие барельефы были расколоты и тоже приготовлены к отправке за океан, но в последнюю минуту вмешались местные жители и власти, предотвратившие очередную кражу.

Одно из лучших в Китае скульптурных изображений этих животных — замечательная фигурка «лошади, наступившей на ласточку» (кит. мата фэйянь). В конце 60-х гг. XX в. ее нашли в могиле генерала, жившего в период Восточная Хань (I–III вв.), на территории города Увэй (провинция Ганьсу). Высота бронзовой лошадки составляет 34,5 сантиметра, длина — 45 сантиметров. Сейчас она экспонируется в Музее провинции Ганьсу (г. Ланьчжоу). Главное ее достоинство — передача изумительного по своей динамике полета, когда три ноги эффектно оторвались от земли и только задняя правая слегка касается зыбкой опоры. Бесспорно, скульптор обладал обширными познаниями в области механики, что позволило ему удержать солидную по весу статуэтку в вертикальном положении. Ничего подобного лично мне видеть не приходилось.

До сих пор остается неясным, на кого все-таки наступила лошадь, ставшая в итоге бесценной всекитайской реликвией и символом национального туризма. Дело в том, что такое изображение в более чем 4-тысячелетней истории государства встретилось в первый раз, отсутствуют какие-либо прямые указания и косвенные аналогии в культурной традиции, мифологических сюжетах, народных представлениях и верованиях. Специалисты, внимательно изучив самобытную композицию, сошлись на том, что опорная нога животного оказалась на спине ласточки. Соответствующее название было с энтузиазмом воспринято общественностью и приобрело широкую популярность в стране. Некоторые сомнения вызывали лишь размеры «пострадавшей» ласточки.

Китайский интеллектуал Го Можо, посетив могилу в Увэе и тщательно осмотрев статуэтку, высказал иную точку зрения. Он пришел к выводу, что летящая лошадь наступила на птицу-дракона, т. е. бога Ветра. Изумленное божество от неожиданности обернулось, пытаясь понять, что произошло, но стремительное небесное создание уже умчалось далеко вперед. Якобы существует легенда, согласно которой именно таким образом мифические скакуны переносят души умерших в рай. Если согласиться с этой версией, то представляется логичным появление статуэтки животного в могиле ханьского военачальника. На данную тему можно очень долго рассуждать, спорить и фантазировать, выдвигая самые невероятные гипотезы, поскольку истину на сегодняшний день установить практически невозможно.

Если «лошадь, наступившую на ласточку» нашли в древнем погребении, то другая скульптура животного, наоборот, помогла отыскать могилу Хо Цюйбина — еще одного талантливого полководца ранее упоминавшегося императора Уди. В те годы на севере и западе Поднебесная вела беспрерывные и в целом успешные войны с мочевыми племенами, прежде всего со своим старым врагом — сюнну. Отважный генерал, выигравший шесть сложнейших кампаний, скончался в возрасте 23 лет из-за болезни. Потрясенный печальным известием, Уди устроил торжественную церемонию прощания и приказал похоронить его на территории собственного погребального комплекса. По рельефу могила напоминает горы Наньшань (на территории современных провинций Ганьсу и Цинхай), где отважно сражался Хо Цюйбин. Кстати, после его смерти император взял к себе на воспитание сына военачальника.

Как это нередко бывало в истории Китая, о том, что захоронение связано с именем Хо Цюйбина, с годами забыли. Только в начале XX в. личный врач сына президента Китайской Республики Юань Шикая француз Виктор Сигален, путешествовавший по стране с писателем Огюстом Жильбером де Вуаза и фотографом Жаном Лартигом, у подножия холма в провинции Шэньси наткнулся на скульптуру лошади и в итоге аргументированно доказал, что именно здесь находится усыпальница Хо Цюйбина. В письме от 6 марта 1914 г. своему соотечественнику и учителю, известному синологу Эдуарду Шаванну он подробно описал находку: «В стороне я заметил каменное изваяние лошади. Я сразу же подошел к нему и понял, что это лошадь не стиля Тан: ее массивные формы принадлежали более древней традиции. Она была вытесана из глыбы, и у нее отсутствовала впадина в области брюха. Еще она не была похожа на изваяния, изготовленные местными мастерами. Несмотря на это, изваяние представляло собой очень удачную скульптурную композицию: лошадь без сбруи била копытами человека, чья большая и косматая голова оказалась между ног животного; его согнутые ноги находились под брюхом лошади, а пальцы ступни судорожно цеплялись за ее хвост. В левой руке он держал лук, чей двойной изгиб свидетельствует о том, что это монгольский лук. В его правой руке было короткое копье, которое он вонзил в брюхо животного.

…Статуя не отличалась большими размерами. Ее высота от земли до ушей лошади составляла 140 см. Несмотря на это, она производила сильное впечатление. Во-первых, скульптор не ограничивал себя никакими условностями и правилами. Он стремился вложить всего себя в это произведение, в то же время в изваянии нет ничего лишнего. Изваяние выполнено в виде круглой скульптуры. Лошадь попирает человека, чье изображение сохранило четкость линий. Пальцы ног варвара оказались у хвоста животного, а его большая голова повернута к зрителю. Это создает неповторимый эффект». Интересно, что в постскриптуме Сигален, всерьез опасавшийся японских и европейских торговцев антиквариатом, просил Шаванна не разглашать сведений о месте нахождения лошади и не упоминать названия кургана. В настоящее время скульптурная композиция по-прежнему стоит у подножия холма, где погребен Хо Цюйбин.

Нельзя не сказать и об уникальном археологическом открытии XX в. — захоронении терракотовых воинов и лошадей (кит. Бинмаюн), которое обнаружили в 70-х гг. прошлого века примерно в 30 километрах к востоку от города Сиань. Поблизости от усыпальницы императора Цинь Шихуана, правившего страной в конце III в. до н. э., специалисты откопали свыше 8 тысяч скульптур, большое количество оружия и военного снаряжения. Все фигуры, многие из которых оказались повреждены, выполнены практически в человеческий рост.

До сих пор нет ответа на вопрос, почему эти творения человеческих рук в столь огромном количестве оказались под землей. Отсутствуют упоминания о погребенном воинстве в исторических хрониках и документах, ничего не говорится о нем в легендах и преданиях. Можно только догадываться, что Цинь Шихуан, создавший объединенное государство после столетий междоусобиц и братоубийственных войн, задумываясь о неизбежной смерти, приказал не только построить величественную гробницу, но и похоронить с собой некий символ не знавшей поражений императорской армии. Она прославила основателя династии Цинь и должна была защитить усопшего монарха в загробном мире.

Многочисленные фрагменты терракотовых фигур позволили в общих чертах представить, как было создано удивительное воинство. Головы людей и лошадей, как правило, раскололись пополам: у людей — по линиям вдоль шеи и за ушами, сходившимися на темени; у лошадей — по шву, проходившему между глазами и ноздрями. На внутренней стороне половинок отпечатались следы пальцев, на основании чего пришли к выводу, что глину вдавливали в специально приготовленные формы.

Интересные наблюдения были сделаны при осмотре обломков туловищ. На внутренней поверхности статуй лошадей обнаружены отпечатки соломы. Это дало возможность предположить, что их изготавливали с использованием покрытых соломой форм. Следы веревок на теле воинов, скрытые боевым снаряжением, позволили прийти к выводу, что, обвязывая скульптуры, древние мастера снижали давление на ноги фигур при затвердевании глины во время сушки.

Производство столь большого количества фигур, естественно, было поставлено на поток, когда от рабочих, большинство из которых являлись заключенными и не обладали соответствующими профессиональными навыками, требовалось четкое выполнение лишь узко ограниченной в пространстве и времени операции. Мастера-ремесленники руководили группами по 10–12 человек и занимались самыми сложными работами.

Сперва глину месили ногами, размягчая и удаляя пузырьки воздуха, затем ее превращали в своеобразные листы-заготовки. При изготовлении лошади заготовки на следующей стадии клали на покрытые соломой «козлы», придавая ей форму корпуса животного. Удаляя потом солому, оказавшуюся внутри, оставляли отверстие на боку туловища (вероятно, для лучшей циркуляции горячего воздуха при обжиге). Параллельно другие бригады рабочих по аналогичной технологии в специальных формах мастерили полую шею и цельные ноги. Собранная в натуральную величину лошадь имела приличный вес, поэтому от крепости ног зависело многое.

С помощью тонкого слоя влажной глины шею и ноги прикрепляли к корпусу. На скроенной из двух частей голове фиксировали уши и холку, изготовленные из пластин все той же мягкой глины. В дальнейшем на спине лошади по шаблону делали оттиск седла, устанавливали голову и заплетенный хвост. Завершали этот цикл сушка и обжиг. Стоит заметить, что терракотовые фигуры, включая лошадей, первоначально раскрашивались в яркие цвета. Во время раскопок при удалении грунта с туловищ выяснилось, что красные и зеленые тона сохранили свою сочность, однако затем краски потемнели или исчезли вовсе.

Средневековый китайский автор так описывал экстерьер идеальной лошади:

«Среди 32-х признаков особое место отводится глазам; после этого необходимо убедиться в том, что голова и морда пропорциональны; тот же, кто желает отличить хорошую лошадь от плохой, не изучая при этом древних книг, напоминает слепца, идущего по незнакомой ему дороге. Глаз круглый, темного цвета; зрачок в форме боба, четко обозначенный, с белыми полосками; радужная оболочка из пяти цветов является признаком долголетия; нос, напоминающий формой иероглифы „гун " и "хо ’’ (букв, "мастер" и "огонь". — Н.А.), говорит о том, что ему доведется пятьдесят раз встречать весну; лоб должен возвышаться над глазами; в мягкой гриве должно быть 10 000 тончайших волосков; морда и челюсти — без признаков полноты; уши, похожие на листья ивы; шея как у феникса или поющего петуха; большой и широкий рот, губы напоминают закрытый сундук; передние и коренные зубы разнесены; язык, напоминающий обоюдоострый меч, нормального цвета; если выделения во внутреннем углу глаза не черного цвета, это обещает лошади долгую жизнь: неупитанная плоть, крепкие кости; никогда не вздрагивает от звуков, в глазах нет страха; приподнятый хвост является хорошим признакам: изогнутая шея и наклоненная голова с тремя выпуклостями на макушке; сухожилия как у оленя: кости ног небольшие, копыта легкие; волосы за копытом — в форме лука; грудь и плечи широкие, но немного выдающиеся вперед; длинная голова и короткая поясница; свисающее брюхо, на котором волосы растут вверх; копыта ровные и твердые; высокие колени, суставы аккуратные; на спине толстая плоть, округляющая ее наподобие колеса; лопатка похожа на цинь (музыкальный инструмент. — НА.), покатые бедра; хвост, напоминающий летящую комету; все волосы мягкие".

Многие китайские художники разных эпох любили рисовать лошадей. Нередко на своих картинах они изображали знаменитую восьмерку коней чжоуского Мувана, правившего страной около трех тысяч лет назад, во второй половине X в. до н. э. Говорят, что он забросил государственные дела, приказал запрячь в колесницу упомянутых скакунов и отправился в длительное путешествие по Поднебесной. В мифах Древнего Китая можно найти историю необыкновенных животных (перевод Н.И. Лубо-Лесниченко и Е.В. Пузицкого).

Знаменитый кучер Цзаофу добыл их в горах Куафу, сам объездил и подарил Мувану. Эти дикие лошади происходили от… боевых коней… поэтому они при всей дикости нрава сохранили воинственный дух своих предков. Цзаофу не только был искусен в управлении лошадьми, но знал и как кормить их. Все восемь скакунов Мувана были вскормлены им. Имена этих скакунов были Хуалю, Люйэр, Чицзи, Байси, Цюйхуан, Юйлунь, Даоли, Шаньцзы.

В некоторых книгах им дают другие, но столь же прекрасные имена. Рассказывают, что некоторые из них на скаку не касались ногами земли, другие мчались быстрее, чем птица, и за одну ночь могли проскакать десять тысяч ли. У некоторых на спине росли крылья, и они могли летать. Приписывали им и иные сверхъестественные качества. Муван приказал поместить скакунов на острове Восточного моря в окрестностях Лунчуань — Протока дракона. Там росла "драконова трава". Даже обыкновенная лошадь, поев этой травы, могла за один день проскакать тысячу ли. Можно вообразить, сколько мог в таком случае проскакать волшебный скакун. Про эту волшебную траву в древности говорили: "Один пучок драконовой травы превращает лошадь в волшебного скакуна".

Искусству править лошадьми Цзаофу научился у своего учителя Тайдоу. Тайдоу устанавливал на земле несколько шестов (расстояние между ними было такое маленькое, что можно было только просунуть ногу), и Цзаофу должен был пробегать межу ними так, чтобы не только не свалить ни одного шеста, но даже ни разу к ним не прикоснуться, Цзаофу учился три дня и настолько хорошо овладел этим искусствам, что учитель похвалил его:

— Ты очень понятливый, тебя легко учить.

Ион рассказал ему обо всех приемах управления колесницей. Получив наставления Тайдоу, Цзаофу тщательно обдумал их, начал прилежно упражняться и в конце концов стал самым лучшим колесничим.

На своих лошадях Муван добрался до горы Куньлунь, где, согласно преданию, встретился с владычицей Запада — богиней Сиванму. Он подарил ей роскошные шелка; хозяйка и ее гость пили вино, пели песни и сочиняли стихи. Правитель был настолько очарован собеседницей и атмосферой экзотического свидания, что не хотел возвращаться обратно. Существует достаточно убедительная гипотеза о том, что более позднее по времени появление в китайской мифологии супруга богини — Дунвангуна — результат трансформации образа Мувана, посетившего небесную красавицу.

Из картин, на которых изображены восемь легендарных скакунов, наиболее известны работы Хань Ганя и Чжао Мэн-фу, часто рисовавших лошадей. Первый из них жил в VIII в. и был одним из немногих китайских художников низкого происхождения. Лошади на его картинах всегда очень крупные и массивные. Великий поэт Ду Фу в этой связи отмечал, что Хань Гань "рисовал мясо, а не кости". Тем не менее, по свидетельству поэта, творчество художника высоко оценивалось самыми тонкими знатоками искусства и оказало глубокое влияние на первых японских живописцев. В конце XII в. в императорской коллекции хранились 52 его работы.

Художник-интеллектуал Чжао Мэнфу, живший во второй половине XIII — начале XIV в., наоборот, происходил из знатного рода, связанного кровными узами с императорской фамилией. Потомок сунского дома был зачислен при монголах на казенную службу. Он работал как в традиционной манере "гунби" ("картины тонкой кисти"), так и в стиле "сеи" ("картины грубой кисти"), рисовал пейзажи, в том числе с натуры, был прекрасным каллиграфом. Известен также его "Автопортрет", который в настоящее время хранится в Шанхайском музее. Однако славу принесли ему прежде всего картины, где изображены лошади в конюшне или на водопое, а также монгольские всадники.

Лошади стали одной из главных тем в творчестве художника сунской эпохи Ли Гунлиня (1049–1106 гг.), известного также под псевдонимом Ли Лунминь. Это был один из лучших живописцев своего времени, талантливый ученый и крупный сановник. Ли Гунлинь родился в семье чиновника, коллекционировавшего картины. В 20 лет сдал экзамены в столице и получил ученую степень "цзиньши". Он не только рисовал, но и писал прозу, стихи. В 1100 г. ушел в отставку и поселился в местечке Лунминьшань, откуда и возник упомянутый псевдоним. Его кисти принадлежат, в частности, такие картины, как "Пять коней", "Лошадь и конюх-мусульманин" и, конечно, "Табун" (хранится в пекинском музее Гугун).

Последняя представляет собой копию ныне утраченной работы танского художника Вэй Яня. Ширина ее около 50 сантиметров, длина почти 230 сантиметров. В правой части каргины-свитка изображены несколько погонщиков и основная часть табуна, а в углу надпись: "По императорскому повелению сделал копию с картины Вэй Яня "Табун" сановник Ли Гунлинь". Лошадей, судя по всему, переправляют на горное пастбище с сочными травами и живительными родниками. В голове табуна скачут конюшие на неоседланных лошадях, из чего можно заключить, что они неплохие наездники. На них длинная верхняя одежда с круглым ворогом или тюркские халаты с отложным воротником. Всего специалисты насчитали на свитке 143 конюших и погонщиков, а также 1286 лошадей. Когда рассматриваешь этот свиток, невольно приходят на память строчки средневекового поэта Вэй Ин’у:

Хуские кони,

Хуские кони,

В горы Яньчжи гонят табун, к пастбищам гонят.

Мчатся песками, мчатся снегами, громко заржали,

Глянут на запад, глянут к востоку, путь потеряли.

Путь потеряв.

Путь потеряв,

Мчатся под солнцем вечерним

по морю безбрежному трав.

(Пер. Л. Меньшикова)

В XX в. великолепных лошадей рисовал живописец и график Сюй Бэйхун, удачно сочетавший в своем творчестве национальные традиции и достижения европейского изобразительного искусства. Издаваемый в КНР журнал "Китай" не так давно писал о его скакунах: "Знаменитые лошади Сюй Бэйхуна не взнузданы и не оседланы, на них никто не сидит, их никто не держит, они свободны в своем неудержимом беге. Что это, как не символ свободы, которую воспевает автор?"

Будущий мастер родился в 1895 г. Несколько лет он прожил в нужде. Отец умер, когда ему было 18 лет, и Сюй Бэйхуну пришлось занять деньги на похороны родителя. Через какое-то время в Шанхае одна из его выполненных в традиционной манере работ с изображением лошадей была высоко оценена специалистами. Художник стал получать новые заказы, и слава об одаренном молодом человеке быстро распространилась по городу.

Восемь лет — с 1919 по 1927 г. — он провел в Европе, где напряженно учился и занимался живописью: сначала в Париже, а затем в Берлине. Именно тогда сложилось его творческое кредо: "Хорошее в творчестве древних — сохраняйте, чудесное — продолжайте, нехорошее — исправляйте, недостаточное — дополняйте; то, что можно взять из европейской живописи, соединяйте с национальным искусством". Сюй Бэйхун вернулся на родину зрелым художником с ярко выраженной индивидуальностью и новаторскими идеями. Многие картины, например, им были написаны маслом, — в абсолютно нехарактерной для китайских живописцев технике. Бесспорный интерес представляют его полотна-притчи на исторические сюжеты, романтичны и изысканны пейзажи, удивительно точно переданы характерные движения и повадки всевозможных птиц.

По-новому зазвучала и тема лошадей, которой он оставался верен до конца жизни. Вдова художника Ляо Цзинвэнь при встрече с российским журналистом B.C. Куликовым вспоминала, что "Сюй Бэйхун был потрясен, когда в Британском музее увидел скульптуру скачущих боевых коней из древнегреческого храма Парфенона. Такой силой веяло от них, что они казались совсем живыми. И он почувствовал, что работа древнегреческого скульптора чем-то созвучна его мыслям. Он понял, что искусство интернационально по своей сути, что классическая китайская живопись нуждается в притоке свежих идей, которые могут обогатить ее, вывести из привычного круга классических "красавиц" и пейзажей типа "горы — воды"".

Художник любил рисовать лошадей и в молодые годы внимательно изучал их анатомию. Необыкновенно хороши скакуны на картинах, выполненных в национальном стиле "гохуа" (букв, "национальная живопись"). Известно, что этот термин появился около ста лет назад и в настоящее время обозначает современную китайскую живопись водяными красками на шелковых и бумажных свитках. "Гохуа" Сюй Бэйхуна не только восприняла традиции национальной живописи, но и обогатила их линейной перспективой, светотеневой моделировкой объема и др.

Из его картин, изображающих скакунов, самые знаменитые "Табун" (1940 г.), "Мчащаяся лошадь" (1941 г.) и "Скачущие кони" (1942 г.). Первая считается шедевром живописи Сюй Бэйхуна, но лично мне больше нравятся вторая и, особенно, третья. Надо сказать, что мастер чаще стремился запечатлеть именно несущихся во весь опор сильных и грациозных животных. Так, в 1946 г. художник нарисовал галопирующую лошадь для революционно настроенных студентов из организации "Общество Мустанг" в городе Чунцин (юго-запад Китая) и сделал на картине надпись: "Наступит конец этой долгой ночи и беспредельному запустению". Спустя годы, будучи серьезно болен, он изобразил еще одного мчащегося скакуна и послал его в дар китайским добровольцам, сражавшимся с американцами в Корее.

Сейчас многие оригиналы можно увидеть в музее художника, который расположен в центре Пекина (ул. Синьцзекоу бэйдацзе, 53). Сюй Бэйхун умер 26 сентября 1953 г. Вскоре в его доме, что прежде находился неподалеку от столичного вокзала, был открыт музей. В связи со знаменательным событием премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай собственноручно написал кистью четыре иероглифа: "Дом, где жил и работал Бэйхун" (кит. Бэйхун гуцзюй). Увы, тот дом-музей просуществовал совсем недолго. Во время "культурной революции", в середине 60-х гг., здание было снесено.

Музей на его нынешнем месте восстановили в начале 1983 г. Его главный хранитель и многолетний исследователь творчества покойного супруга — упоминавшаяся Ляо Цзинвэнь, чьи портреты художник рисовал в разные годы. Она, к слову, до сих пор жива, регулярно приезжает на работу, и дай Бог ей здоровья! "Когда я вижу теплый огонек во взглядах посетителей и слышу их горячие отзывы о картинах Бэйхуна, — говорит эта женщина, — чувство огромной радости и счастья наполняет меня".

Художник завещал государству свыше тысячи своих работ, уникальную коллекцию картин старых мастеров, личную библиотеку… В Китае торжественно отметили 100-летие со дня его рождения. В одном из залов под стеклом выставлены небольшие фигурки лошадей Сюй Бэйхуна из чистого золота, изготовленные в Сингапуре. Они были подарены музею в связи с юбилейной датой. Недавно у входа в серо-зеленое двухэтажное здание поставили новый памятник, заменивший бюст живописца из белого мрамора.

В преддверии летних Олимпийских игр 2008 г. Пекин накрыла очередная волна градостроительного бума. Рядом с музейным комплексом уже снесены сотни домов, но его сотрудники весной 2005 г. уверяли меня, что на сей раз хранилищу картин Сюй Бэйхуна ничто не грозит.

Несмотря на то что в Срединном государстве был своеобразный культ лошадей, собственное коневодство в стране на протяжении многих лет развивалось медленно. Потребность же в том была огромной: частые войны, особенно с кочевыми народами, обеспечение регулярной почтовой связи в масштабах всей страны, нужды императорского двора, в том числе "всаднической" аристократии, игравшей в поло, и т. д. О том, что проблема была чрезвычайно актуальной и общепризнанной, свидетельствуют различные средневековые официальные документы. Вот один из них: "Во всех военных округах провинции Сычуань в коннице 8–9 человек из 10 не имеют лошадей. В случае похода они окажутся ни на что не годными". Местные чиновники регулярно сообщали центральной власти о частых грабежах и разбойных нападениях в пограничных землях из-за того, что у размещенных там китайских войск не хватает лошадей, и они не могут дать соответствующий отпор.

Правительство в разные годы предпринимало попытки организовать разведение лошадей. В конце XIV в. казенные конюшни были обустроены в провинциях Чжили, Шаньдун и Хэнань, но они себя не оправдали: помещики захватывали и распахивали земли, отведенные под пастбища; условия содержания лошадей не отвечали необходимым требованиям; не хватало специалистов, умеющих за ними ухаживать. Поэтому во второй половине XV в. отрасль приходит в упадок, а в 1581 г. все конюшни были закрыты.

Лошади поступали в основном из Тибета и Монголии. При этом центральное правительство особый интерес проявляло к торговым операциям с тибетскими племенами, опасаясь их сближения с монголами, которые на протяжении многих веков создавали реальную угрозу империи. В частности, цензор Ли Шичэн, полагая, что монголы, заполучив китайский чай, могут частично перепродать его тибетцам и тем самым нанести урон политическим и экономическим интересам Китая, в 1577 г. писал: "Тибетцы живут чаем. Если монголы, воспользовавшись этим, подчинят тибетцев, то тибетцы непременно последуют за монголами. И начнутся немалые беды".

Кюнер характеризовал тибетских и монгольских (с берегов озера Цинхай) малорослых лошадей ("скорее пони") следующим образом: "Они совсем не похожи на киргизских лошадей, но тем не менее имеют быстрый бег, очень выносливы, неприхотливы и терпеливы; проходят большие расстояния без отдыха, питья и корма, в глубоких песках пустыни или по склонам гор, под жгучим летним солнцем или по снегу под ледяными ветрами, довольствуясь во время остановок солоноватою водою и небольшим количеством жесткой травы". По его словам, обычная лошадь стоит в Лхасе 80 рупий, а в Синине (административный центр провинции Цинхай) — 48 рупий. Хорошая лошадь, сильная и крупная, на каких ездят "чиновные и богатые люди", обходится вдвое дороже. Наиболее активно пользуются лошадьми жители Восточного Тибета — "завзятые наездники". В дорогу они всегда отправляются верхом на лошадях, а "пеший для них лишь полчеловека".

Тибетские лошади, по словам выдающегося путешественника Николая Михайловича Пржевальского (1839–1888 гг.), весьма сильные и выносливые, нрава смирного; не чувствуют усталости в здешнем разреженном воздухе и с седоком на спине быстро взбираются даже по крутым горам. Они довольствуются весьма скромным кормом; взамен зернового хлеба едят сушеный творог (тиб. чуру), а некоторые и сырое мясо. Русский путешественник восторженно писал о них: "Но и баснословно же выносливы степные лошади вообще, а тибетские в особенности! Целые тысячи верст они выхаживали с нами, обыкновенно на самом скудном подножном корме, не только летом, но даже зимой; пили всякую воду; случалось, выносили продолжительную жажду и все-таки оказывались бодрыми, иногда даже не похудевшими заметно… Притом нужно заметить, что в короткие зимние дни верховые лошади экспедиции, за исключением дневок, не имеют достаточно времени пощипать даже тот скудный корм, который встречается; так как после перехода, занимающего всегда большую часть дня, кони пускаются на покормку лишь перед вечером часа на два-три, а ночью привязываются на длинные арканы; зерновой же хлеб получают лишь изредка, да и то обыкновенно в самом ограниченном количестве. Правда, много лошадей и пропадает в экспедиции, но все-таки каждая из них выносит, более или менее продолжительно, такие трудности, какие и не снились европейским коням".

О монгольских лошадях Пржевальский говорил так: "Характерные их признаки составляют: средний или даже малый рост, толстые ноги и шея, большая голова и густая, довольно длинная шерсть, а из особых качеств — необыкновенная выносливость. На самых сильных холодах монгольские лошади остаются на подножном корму, довольствуются скудной травой, за неимением же ее едят, подобно верблюдам, бударгану (поташник тонкий. — Н.А.) и кустарники; снег зимой обыкновенно заменяет им воду. Словом, наша лошадь не прожила бы и месяца при тех условиях, при которых монгольская может существовать без горя".

Высоко отзывались об этих лошадях и западные исследователи. Британский офицер Роулинг, побывавший в Тибете накануне и во время военного похода на Лхасу в 1903–1904 гг., отмечал, что несмотря на малый рост они крепки, красиво и пропорционально сложены, имеют очень верную поступь. Шведский путешественник Свен Гедин видел, как местные всадники довольно ловко совершали на них различные упражнения.

На здешних приземистых лошадей обратили внимание еще францисканцы во главе с Плано Карпини, отправившиеся в далекое путешествие на Восток по поручению римского папы Иннокентия IV. Они сумели достичь основанного Чингисханом города Каракорум — столицы Монгольской империи, где в 1246 г. стали свидетелями возведения на престол великою хана Гуюка. В своем отчете Плано Карпини писал, в частности, об изобилии этих животных у кочевников и упомянул священных лошадей, "на которых никто не дерзает садиться до самой их смерти".

Русский граф А.П. Беннигсен, путешествовавший по Монголии двадцать месяцев — с апреля 1909 г. по февраль 1911 г., отмечал, что в этом специфическом по климатическим условиям регионе передвижение "на наших лошадях почти невозможно, пришлось бы везти за собой массу зернового фуража. Лучше всего пользоваться монгольскими или в крайнем случае забайкальскими лошадьми. На них летом легче проехать, чем на верблюдах, но и они тоже слабеют от жары".

В одной из монгольских народных песен, переведенных в начале XIX в. А.П. Фроловым, который сопровождал упоминавшегося Тимковского во время его поездки в Китай, есть такие слова:

Рыжий конь и с его иноходью,

В свычном табуне гуляющий!

Сколь красив ты в своем роде:

С чудной мастью гордый стан.

Обмен чая на лошадей в эпоху Мин разрешался лишь в специальных управлениях (кит. чамасы). Долгие годы одно из них находилось в Ячжоу (совр. Лань), в провинции Сы-чуань. В 1389 г. императору подали доклад, в котором предлагалось перенести это управление в другой город и одновременно уменьшить количество чая, выдаваемого за лошадь. Императорским указом чамасы оставили на прежнем месте, "за лучшую лошадь была утверждена плата в 120 цзиней чая, среднюю — 70 цзиней, за жеребенка — 50 цзиней".

С 90-х гг. XIV в. в торговле с тибетцами была введена система "золотых пайцз" (особых верительных бирок), просуществовавшая до середины XV в. Летопись сообщает, что упомянутому Ли Цзинлуну "приказано отправиться к тибетцам и заключить с ними соглашения о поставках лошадей в обмен на чай. На бирках… сверху было написано: "Приказ священномудрого императора", слева: "При совпадении половинок бирки надлежит выполнить поставки", справа: "Ослушавшихся казнить". Всего была роздана 41 пайцза… Нижняя часть пайцзы посылалась фаням (тибетцам. — Н.А.), верхняя — хранилась в качестве документа в дворцовых кладовых. Раз в три года командировали чиновников проверить, выполнили ли тибетцы поставки".

В конце династии Мин центральная власть угратила эффективный контроль над поставками чая и лошадей, но это вовсе не означало прекращения торговли между жителями соседних регионов. Чайный путь продолжал функционировать.

Глава II. НА РОДИНЕ ЧАЯ "ПУЭР"

О начале употребления чая в Срединном государстве существуют различные предания. Согласно одному из них, легендарный создатель китайской медицины Шэньнунши самолично испробовал "сто трав", не раз подвергая себя опасности отравиться. Однажды он спокойно лежал под чайным деревом, с листа которого ему в рот упала капля воды, согретая солнцем. Шэньнунши проглотил ее, сразу почувствовал прилив сил и с тех пор стал регулярно употреблять чай в качестве противоядия. Ему, в частности, приписывают такую фразу: "Чай лучше воды, поскольку он не переносит заразу, а также не является отравой, в отличие от грязной и тухлой воды из колодцев".

Существует буддийская легенда о возникновении чая, связанная с именем индийского миссионера Бодхидхармы (? —528 или 536 г.). Он считается основателем всемирно известного благодаря боевым единоборствам Шаолиньского монастыря (Шаолиньсы), который расположен на территории нынешней провинции Хэнань. Монах самосовершенствовался и умер в этих местах. Здесь он просидел без движений в замкнутом пространстве долгих девять лет, поэтому современники прозвали его "брахманом, созерцающим стену". В Шаолиньсы свято чтят память о наставнике медитации, а его чудесная переправа через реку Янцзы на тростинке камыша стала темой многочисленных картин и скульптур.

Рассказывают, что, удалившись от мира, Бодхидхарма поселился на склоне холма в уединенной хижине и вел там праведную жизнь, проводя все время в молитвах и благочестивых размышлениях. Однажды, когда он сидел, погруженный в свои мысли, нм овладела дремота. Голова опустилась на грудь, и веки сами стали смыкаться. Тогда, чтобы сон не прервал его размышлений, отшельник взял в руки острый нож и отрезал себе веки, но они, упав на землю, пустили корни и выросли. Так появился первый чайный куст. Крепкий настой из его листьев подбадривал человека, отгонял от него сон и усталость.

Со временем чай прочно вошел в народный быт. "Самые необходимые семь товаров в повседневной жизни: дрова, рис, масло, соль, соя, уксус и чай", — гласит китайская поговорка. Чаепитие стало особенно популярным в эпоху Тан. Именно тогда непревзойденный мастер чая Лу Юй (733–804 гг.) обобщил знания своих предшественников и написал знаменитый "Трактат о чае" (кит. "Ча цзин"), где подробно изложил историю происхождения и разведения чая, свойства напитка, процесс сбора и обработки, способы чаепития и т. д. Позже его стали называть "чайным святым". В книге современного автора Ван Лин "Китайская чайная культура", изданной в Пекине на английском языке в 2002 г., есть краткая биография бога чая (перевод Л.А. Калашниковой):

"Лу Юй, родившийся в Цзинлине, провинция Фучжоу (нынешний округ Тянъмэнь в провинции Хубэй), жил в славную эпоху Кайюань и Тяньбао династии Тан. Он был сиротой, которого бросили родители Его взял к себе Цзигун, пожилой и очень известный буддист, и мальчик вырос в храме Лунгай. Цзигун любил чай и посадил вокруг храма большое количество чайных деревьев. Маленький Лу Юй очень много узнал от него об искусстве выращивания и приготовления чая и постепенно стал знатокам в этой области. Как гласит легенда, однажды Цзигу-на пригласили к императорскому двору учить придворных азам буддизма. Чай, который подавали при дворе, разочаровал его. Однако как-то раз, отхлебывая предложенный чай, он ощутил прилив радости и сказал: "О, этот чай приготовлен моим учеником Лу Юем. Он приехал ". Это была правда. Лу Юй был вызван во дворец заваривать для него чай.

Хотя Лу Юй воспитывался в буддийском храме, конфуцианство было ему ближе. Уединенная жизнь в отдаленном храме не привлекала его. Поэтому он решил убежать и присоединился к группе бродячих артистов. Поскольку Лу Юй был весьма умен, он не только играл, но и писал юмористические пьесы. Позднее он получил признание Ли Циу, префекта Цзинлина, который помог ему уйти в горы Тяньмэнь, где он изучал конфуцианство у старого наставника. Однако хорошие времена продолжались недолго. Его учеба была прервана восстанием Ань Лушаня (755 г. — Н.А.) на севере, в результате которого император Сюаньцзун бежал из столицы Чан'ань на юг, в Сычуань. Лу Юй был вынужден бежать вместе со спасавшимися от восстания в Хучжоу, южный регион, где традиционно выращивали чай. Там он почерпнул очень много полезной информации о выращивании, способах сбора и заваривания чая, а также подружился со знаменитыми поэтами, монахами, каллиграфами и государственными деятелями. Их всех объединяла любовь к чаю. На основе подробных обсуждений со своими друзьями искусства приготовления и употребления чая и своего собственного изучения теории культуры чая Лу Юй написал " Трактат о чае " — первое в мире исследование свойств чая и чайной культуры".

Говорят, что однажды кочевники, обменивавшие лошадей на чай, потребовали за своих коней не чайный лист, а трактат Лу Юя. Правда, поступили так не тибетцы, а тюркоязычные древние уйгуры (кит. хуэйху), которые в середине VII] в. создали мощное в военно-политическом отношении государство — Уйгурский каганат (на территории современной Монголии).

Из-за частых восстаний и длительных междоусобиц на закате империи Тан китайские правители остро нуждались в лошадях, которых выменивали на чай. На одной из встреч представителей двух государств посланец каганата захотел обменять тысячу крепких коней на "Трактат о чае". Лу Юй к тому времени уже скончался, и о его книге мало кто знал. Император повелел разыскать ее в кратчайшие сроки. Наконец известный поэт Пи Жисю достал нужный текст, который позднее был обменен на уйгурских лошадей. С той поры "Трактат о чае" начал путешествие по миру.

Родиной китайского чая принято считать многонациональную Юньнань. На юге провинции, в районах Сымао и Сишуанбаньна, до сих пор сохранились поистине уникальные чайные деревья. Например, в девственном лесу Цяньцзячжай уезда Чжэньюань (Сымао) в середине 90-х гг. прошлого века нашли самое древнее из них (не только в Китае, но и во всем мире). В ноябре 1996 г. эксперты установили, что возраст чайного дерева высотой свыше 25 метров составляет около 2700 лет. На тысячу лет моложе экземпляр, ранее обнаруженный в местечке Бада уезда Мэнхай (Сишуанбаньна). Их относят к так называемым диким чайным деревьям.

Наиболее старые из числа культивированных — 800- и 700-летнее чайные деревья, растущие на склонах Наньно-шань в Сишуанбаньна. Во второй половине 50-х гг. XX в. в этих местах побывал биолог В.И. Полянский. При описании чайной плантации на горе Наньно, которая длительное время "была заброшена, а теперь восстанавливается", он указал, что большинство чайных деревьев произрастает как бы под пологом леса, где растения прекрасно развиваются. По его словам, "только некоторые из них были посажены человеком", "другие растут дико".

Именно в провинции Юньнань выращивали и продолжают выращивать знаменитый чай "Пуэр". После соответствующей обработки он может храниться долгие годы, и как у хороших вин и коньяков, его вкус со временем только улучшается. На особенности необычного чая в книге "Статистическое описание Китайской империи" обратил внимание основоположник китаеведения в России Николай Яковлевич Бичурин (1777–1853 гг.), более известный современникам под монашеским именем Иакинф: "Исключая Юнь-нань, во всех прочих губерниях чай собирается с древесистого растения, имеющего от одного до двух футов (1 фут равен 0,3048 м. — Н.А.) вышины; в губернии Юньнань, напротив, чай собирается с дереву которое толщиной бывает в два охвата, а в вышину имеет несколько десятков футов. И как сей чай наиболее собирается в области Пху-эр-фу (Пуэр. — Н.А.), то и носит общее название пху-эр-ча, а в Кяхте (в те годы центр русской торговли с Китаем. — Н.А.) известен под названием пурча.

Из климатического обзора чайных усадеб в Китае открывается, что чайный кусг разводится между 24 и 31 градусом, а чайное дерево само собою растет между 23 и 34 градусом северной широты".

О дереве, что "достигает около десяти аршин (1 аршин равен 0,71 м. — НА.) высоты" и "с которого собирается пу-эр-ча", писал русский путешественник Е.Л. Ковалевский, побывавший в Китае в конце 40-х — начале 50-х гг. XIX в. Упомянутый чай "приготовляется небольшими комками, от фунта до пяти, из отборнейших листьев с дерева… употребляют ею так же, как и кирпичный чай". Б город Кяхту, на протяжении многих десятилетий игравший ключевую роль в торговле царской России с Китаем, он поступал "в виде твердых шариков, каждый весом от 10 золотников (1 золотник равен 4,26 г. — НА.) до 1^1/2 фунта (1 фунт равен 409,5 г. — Н.А.) и более: они бывают увязаны широкими бамбуковыми листьями, от 1 до 6 шариков в каждой вязанке. По виду своих листочков пур-ча похож на байховый чай, но отличается вкусом более вяжущим, несколько горьковатым и приторным" (А.К. Корсак).

Прессованный чай "Пуэр", выращенный в Сымао и Сишуанбаньна, не только экспортировали в различные страны мира, но и везли кочевникам в Тибет, поставляли ко двору императора. При маньчжурской династии Цин, как свидетельствуют исторические документы, 32 500 килограммов этот чая ежегодно отправляли в Пекин. Маньчжуры питались в основном мясной пищей и остро нуждались в напитке, который бы растворял жир. "Пуэр" в полной мере обладал таким свойством и был востребован в столице.

30 июля 2004 г. мы с Андреем прилетели в Куньмин (административный центр провинции Юньнань) и сразу отправились на автовокзал, чтобы попытаться в тот же день выехать в самую дальнюю точку нашего маршрута — Сишуанбаньна, в гости к народу тай. В Китае, как известно, кроме ханьцев, составляющих свыше 90 процентов населения, насчитывается еще 55 национальностей, которых принято называть национальными меньшинствами. Численность каждой из этих национальностей определяется сейчас по данным, полученным в ходе переписи 2000 г. и опубликованным в 2003 г. Всего неханьцев, согласно официальным сведениям, насчитывается 106 млн 430 тыс. человек — 8,41 процента населения КНР.

В современном Китае свыше 1 миллиона тай (кит. дайц-зу). Это народ с богатыми культурно-историческими традициями, имеет алфавитную письменность, созданную на основе древнеиндийского письма. У тай сохранились рукописные памятники, которым более тысячи лет, есть древние буддийские тексты, записанные на пальмовых листьях, свое летосчисление, эпические поэмы, разнообразная музыка и танцы. Язык принадлежит к чжуан-тайской подгруппе чжуан-дунской группы китайско-тибетской семьи языков. Народ тай проживает в провинции Юньнань, где были образованы Сишуанбаньна-Тайский (24 января 1953 г.) и Дэхун-Тай-Цзинпоский (24 июля 1953 г.) автономные округа, а также несколько автономных уездов. Наиболее компактно тай расселены в округе Сишуанбаньна. Это название — тайское; переводится оно как "Двенадцать баньна". Баньна — исторически сложившаяся административно-территориальная единица. Одна баньна когда-то включала несколько мэн. Последнее слово означало территорию, равную по площади уезду.

Первые государственные образования тай на территории нынешней Юньнани существовали еще до эпохи Тан. Позднее они входили в состав государства Наньчжао-Дали (см. главу 4). В конце XII в. вождь тай Пья в районе Сишуанбаньна создал независимое государство Мэнли, которое просуществовало несколько десятилетий. Несмотря на активную поддержку, оказанную тайскими правителями вторгшейся в регион армии монголов, их власть в результате была существенно ограничена императорами династии Юань (XIII–XIV вв.).

…На автовокзале в Куньмине билеты до города Цзинхун — административного центра упомянутого автономного округа — обошлись в 145 юаней (18 долларов) каждый. Ехать предстояло всю ночь, поэтому нижние полки в автобусе со спальными местами на двух уровнях оказались весьма кстати. Мне, правда, не повезло: буквально перед носом находился телевизор, который мои соседи готовы были смотреть до утра. На помощь пришел водитель, решительно выступивший на стороне иностранца.

Подходящее жилье в Цзинхуне нашли довольно быстро. Администратор гостиницы "Цзинлян" явно хотела бы взять с нас побольше, но через пять минут сошлись на 50 юанях в сутки за вполне сносный номер с удобствами. Весьма скромные расценки для центра города, хотя при желании можно было, разумеется, найти и дорогой отель (за 600–700 юаней и выше).

Цзинхун изобилует свежими фруктами, в том числе экзотических папайи, манго, личжи и т. д. Город стоит на берегу реки Меконг (кит. Ланьцанцзян), который помимо Китая течет также по территории Мьянмы (Бирма), Лаоса, Таиланда, Камбоджи. Вьетнама и впадает в Южно-Китайское море. В последние годы все эти страны резко активизировали торгово-экономическое сотрудничество по различным проектам, связанным с великой рекой.

Первым из российских исследователей в бассейне Меконга побывал географ и путешественник П.К. Козлов во время экспедиции в Монголию и Восточный Тибет в 1899–1901 гг. Он проработал там в течение полугода и, в частности, писал: "Верхний Меконг, согласно общему простиранию хребтов и долин, заключенных между ними, стремительно катит свои голубые волны в юго-восточном направлении. Зародившись из обильных ключей, эта река, по словам туземцев, вначале течет на восток по открытому высокому, холодному плато Центрального Тибета, затем, постепенно склоняясь к югу, все более и более стесняется сближенными между собой цепями гор, образующими… нередко теснины и пороги, по которым, бешено низвергаясь, оглушает шумом своих вод, сбивающихся у каменных прибрежных стен в блестящую пенистую массу. Боковые ручьи и многочисленные речки, напоминающие собой по быстроте течения горные потоки, увеличивают дикость и своеобразную прелесть Меконга; там и сям, в капризно-извилистых его расширениях, приютились селения тибетцев, к крохотным полям которых обрываются скалы, убранные рододендронами, диким абрикосом, белой и красной рябинами. Темный лес из могучих елей, лиственниц и можжевельника располагается с одной стороны, светлые березовые рощи — с другой; на дно самих долин, к берегам вод, спускаются густые кустарники — ива, жимолость, барбарис, боярышник, так называемые ягодные кусты — крыжовник, смородина, малина и множество всевозможных высоких и низких трав. Выше лесной и верхне-кустарниковой зон пестрят самыми разнообразными цветами альпийские луга, где на просторе пасутся стада кочующих обитателей, в свою очередь мало стесняющие диких млекопитающих, не говоря уже про птиц, в большинстве случаев держащих себя совершенно безбоязненно и по отношению к стадам, и по отношению к туземцам".

"Многоводный Меконг, — отмечал путешественник, — стремительно несется по широкому (от 40 до 50 или даже 60 сажен) (от 80 до 120 метров. — Н.А.) галечному руслу, обставленному желто-бурыми или буро-лиловыми песчаниковыми берегами. Его зеленовато-голубые волны, скрывающиеся зимой подо льдом лишь на самое ограниченное время, да и то в местах плавного течения, пестрят барашками, разбивающимися на порогах в мельчайшую водяную пыль, играющую на солнце нежными цветами радуги. Местами же река катится величаво-спокойно и представляет собой стальную или зеркальную гладь, красиво отражающую прилежащие скалы и леса. Глубина верхнего Меконга, по определению туземцев, варьирует от 3 до 7–8 сажен (от 6 до 16 метров), а уровень — от 7 до 20 футов (от 2 до 6 метров)".

Должен сказать, что на меня река в районе Цзинхуна сильного впечатления не произвела. Меконг даже в сезон дождей отнюдь не выглядел полноводным. Неудивительно, что ряд стран высказывает серьезную озабоченность вопросами экологии в бассейне реки. Китайское правительство, в свою очередь, заявляет, что освоение ее водных ресурсов не окажет негативного влияния на окружающую среду государств, расположенных ниже по течению.

На улицах города и в соседних деревнях бросается в глаза удивительно приятная внешность большинства представителей народа тай, которая практически не зависит от их возраста. О том, почему в Сишуанбаньна так много симпатичных и добрых лиц, рассказывает древнее предание.

…На берегу реки Санры в деревушке Мэнбанаси стояла хижина из бамбука, в ненастную погоду с трудам выдерживавшая напор сильного ветра. В ней многие годы прожил До-ланга, любивший подолгу смотреть из окна на пролетавших мимо птиц и плывущие в небе облака. Во время богослужений он нередко приходил в соседний храм, где очень внимательно рассматривал лица верующих, а потом, воодушевленный, отправлялся дамой.

Доланга всегда приносил в хижину цветы, листья и с их помощью рисовал на полотне или атласе увиденных им односельчан. Свои картины он затем продавал посетителям храма, зарабатывая таким образом себе на жизнь. Художник увлеченно работал и мог не покидать дома на протяжении нескольких дней.

Однажды глубокой ночью к хижине подошел неизвестный в темной чалме и черной накидке. Раздался резкий стук в дверь. Столь поздний визит был полной неожиданностью для Доланги, он зажег лампу и спросил: "Кто вы и что привело вас ко мне?" Человек в черном сурово ответил: "Я дух смерти — посланец Баина, владыки всех душ в Мэнбанаси". Испуганный хозяин вскочил с кровати и поспешил открыть дверь.

Пока незнакомец осматривал скромное жилище, Доланга чуть успокоился и начал быстро рисовать лицо местной красавицы, но дух смерти прервал его занятие: "Пойдем, хороший человек. Баин уже ждет тебя!" Художник обратился к нему с просьбой: "Передайте, пожалуйста, небесному владыке, что мне необходимо закончить портрет этой прекрасной девушки".

Дух смерти отрицательно покачал головой, однако, приблизившись к столу; был поражен изящными линиями рождавшегося у него на глазах рисунка и захотел увидеть работу мастера завершенной. Он тихо покинул хижину и взлетел на небо. Увидев Баина, дух смерти сообщил ему: "Доланга сейчас пишет восхитительный портрет. Я не стал отрывать его от дела". Рассерженный владыка неба воскликнул: " Чтобы до наступления утра он был здесь!"

Дух смерти вновь спустился на землю и передал художнику приказ, а сам беспрерывно смотрел на только что законченную картину. Между тем Доланга собрал остававшиеся в доме рисунки, взял свечу и покорно отправился за духом смерти. Он встал на колени перед небесным владыкой, держа в левой руке зажженную свечу, в правой — свои последние работы. Баин улыбнулся и сказал: " Слышал, что ты известный художник и умеешь рисовать лица всех людей. На небе будешь отныне духом рисования".

Понял Доланга, что уже никогда не вернется в родную деревню, но все-таки сумел сдержать рыдания. Он поблагодарил владыку неба, задул свечу и пошел за духом смерти. Тот привел его к духу жизни.

С тех пор Доланга неизменно сидит рядом с духом жизни. Когда последний посылает в мир людей новую жизнь, бывший художник одновременно передает ей один из своих рисунков. Поэтому женщины народа тай в дни, когда готовятся стать матерями, собирают для Доланги свежие цветы, чтобы он не пожалел для их будущего ребенка красивого лица.

Неподалеку от гостиницы, в которой мы остановились, я обратил внимание на солидное здание местного народного суда и вспомнил поучительную тайскую сказку.

В одной деревне жила вдова с двумя детьми. Ее крохотный участок земли находился на горе, поэтому семья едва сводила концы с концами. У мальчиков не было имен, и односельчане прозвали их Братьями бедняками. Однако ребята не обижались и даже называли друг друга Старший бедняк и Младший бедняк.

Они видели, что с каждым годом матушке все труднее становится их прокормить, и решили отправиться в город, чтобы заработать там мешок золота и обеспечить в даме достаток. В течение двух лет братья ели самую скромную пищу, нередко ходили в лохмотьях, откладывая заработанные деньги в мешок, и наконец доверху наполнили его золотом.

Решили они вернуться домой. Опасаясь встречи с бандитами, положили поверх золота живых угрей, зашили мешок куском кожи и понесли его на бамбуковой папке. Много часов шли братья по горной тропе. Солнце в тот день палило нещадно. Младшего из них покинули силы и мучила жажда. Старший сбегал за водой. Только к вечеру они с большим трудом преодолели горный перевал.

На склоне горы вместе с женой жил старый крестьянин Босанкан. Был он беден и очень жаден. Когда братья постучали в его дом, жена приветливо встретила усталых путников, но старик ее сразу перебил:

— Дура! Сколько дров они сожгут за ночь!

После долгих уговоров он все-таки разрешил братьям остаться в доме. Ночью у младшего начался сильный жар. Старший не отходил от него: поил водой и постоянно молился. Он боялся, что брат не доживет до встречи с матерью. Утром принял решение прежде донести его до родного дома, а мешок пока оставить у стариков на хранение.

Затем он обратился к хозяевам: "Спасибо вам за добрый приют! Мой брат серьезно болен. Я хочу отнести его домой.

В этом мешке живые угри, которые будут принесены в жертву богу дождя. Пусть он полежит у вас какое-то время, через несколько дней я его заберу". Босанкан и его жена согласились. Старший бедняк поблагодарил их, взвалил на спину брата и тут же покинул жилище.

Спустя некоторое время младший почувствовал себя намного лучше и вскоре полностью выздоровел. Они вернулись к Босанкану и в знак уважения преподнесли ему курительные свечи. Тот показал им мешок, усмехнулся и вышел из дома. Старший поднял его и неожиданно обнаружил, что мешок стал намного легче. Он сунул в него руку и вытащил лишь несколько высохших угрей, золото исчезло.

На недоуменный вопрос братьев он уверенно заявил: "Какое золото? Перед уходом вы сказали, что в нем угри для бога дождя".

Возник острый спор. Возмущенные братья потащили хозяина и его жену к мудрому правителю Чжаохэле. Он выслушал обе стороны, но не знал, как поступить в сложной ситуации. В конце концов Чжаохэла пообещал истцам и ответчикам рассудить запутанное дело на следующий день и приказал стражникам отвести их во дворец, хорошо накормить и устроить на ночлег. Братья были откровенно расстроены данным решением, а обрадованные Босанкан и его жена сытно поели и легли спать.

Ранним утром стражники привели всех к правителю. Чжаохэла сказал:

— В вашем даче виноваты обе стороны! Поэтому вы должны обойти рощу, неся на плечах большие барабаны.

Во двор вынесли два тяжелых барабана. Один из них дали братьям, а другой — Босанкану и его жене. Дорога была трудной. На крутом подъеме женщина не выдержала и набросилась с упреками на мужа:

— Москиты, похоже, съели твое сердце, никого тебе не жалко, потому ты и украл золото!

— Дура! Да ведь этого богатства нам хватит на всю оставшуюся жизнь!

Измученная жена Босанкана бросила барабан на землю и воскликнула:

— Спрятал золото ты, а барабан мы несем вдвоем. Никуда я его не понесу!

Босанкан начал ее успокаивать:

— Золото я закопал у чайного куста. Вот дотащим барабан до места и отдам тебе, если хочешь, половину. Мы уже двадцать лет живем вместе. Когда я тебя обманывал?

Женщина подняла барабан, и они продолжили свой путь, но вдруг услышали чужие голоса. Босанкан прошептал:

— Это Братья бедняки. Пусть пройдут!

Между тем братья жаловались на судьбу:

— Только-только появились деньги, как сразу все потеряли.

Младший особенно переживал:

— Если бы я не заболел, ты не оставил бы золото у этих воров!

— Все говорят, что у нас умный правитель, но, на мой взгляд, он бескрылая курица! Золота нашего не нашел, так еще и наказал невиновных! Мучайся теперь с этим барабаном!

После того как истцы и ответчики вернулись с барабанами, Чжаохэла приказал их привести.

— Даю вам последний шанс! Кто обманет, тому отрубят пять пальцев!

Сначала он обратился к братьям: "В вашем мешке действительно было золото?" "Да, государь, в нем на самом деле было золото", — ответили они.

Затем он спросил у Босанкана и его жены: "А вы не забрали золото себе?" "Мы не видели никакого золота! Отрубите нам десять пальцев, если говорим неправду", — заявили супруги.

Тогда правитель сказал:

— Ну что ж, давайте проверим!

Стражники по его команде вскрыли барабаны, и из каждого вышел писарь с бумагой и кистью. Они передали Чжаохэла записи разговоров, которые услышали в пути.

Муж и жена тут же упали в обморок, но это не спасло Босанкана от заслуженного наказания. Между тем золото, закопанное возле чайного куста, вернули братьям.

Андрей изъявил желание посмотреть Интернет, и мы зашли в популярное среди иностранцев кафе "Мэймэй". Оно расположено в южной части города и знаменито тем, что в нем подают солидные порции местных блюд. Есть не хотелось, и пока я возился с десертом из тропических фруктов, Андрей разбирался с электронной почтой. Его несколько удивило, что услуга оказалась бесплатной. Следующим пунктом нашей программы было посещение буддийского храма.

Тай исповедуют буддизм, но не махаяны ("большая колесница"), как на большей части территории Китая, а хинаяны (букв, "малая колесница"). Это самая ранняя разновидность учения Будды утвердилась в некоторых странах Южной и Юго-Восточной Азии (Шри-Ланка, Лаос, Таиланд и др.) и получила поэтому название "южного буддизма". Главное различие между хинаяной и махаяной заключается в том, что первая предусматривает возможность "спасения" (освобождения от "колеса перевоплощений") только для избранных, а вторая — в принципе для всех верующих. В хинаяне основное внимание уделяется достижению личного освобождения через отказ от мирских забот и путем строгого соблюдения религиозных предписаний. Поэтому мальчики тай до сих пор проводят некоторое время (год и более) в монастырях и храмах, изучая буддийские каноны и получая соответствующее образование.

Буддийские храмы у этого народа заметно отличаются от аналогичных сооружений в других районах Китая. Можно сказать, что в них воплощена "традиционная архитектура храмовых комплексов Юго-Восточной Азии… Стены и подпирающие крышу столбы выложены из местного кирпича, возвышающаяся на метр над землей цокольная часть — из дикого камня, четырехскатная двухъярусная кровля выложена плоской черепицей, а вся обвязка здания украшена незатейливым орнаментом, в котором перекликаются красный и зеленый цвета. Конек крыши увенчан тремя резными деревянными башенками в форме пагод и затейливыми фигурками, такие же фигурки сбегают по всем ребрам крыши. Поблескивают закрепленные на карнизах, скатах, фронтоне круглые и неправильной формы зеркала, предназначенные дня отпугивания злых духов" (В.Л. Ларин). Интересно, что перед входом в тайский храм надо обязательно снимать обувь.

Перед ужином решили еще раз прогуляться по городу и заодно подыскать какой-нибудь стильный ресторан с острой тайской кухней. Задача эта, как выяснилось, была не из легких. Возле большинства интересовавших нас заведений стояли очаровательные стройные девушки в легких платьях и с традиционными яркими цветами в волосах, приглашавшие именно у них отведать национальные блюда. Кроме того, все они обещали порадовать иностранцев из России оригинальными и зажигательными танцами. Неудивительно, что мы совсем забыли про меню и интерьеры, глаза у нас разбежались и в результате выбрали ресторан с наиболее привлекательными барышнями.

В ожидании представления заказали легкую закуску, несколько горячих блюд, включая небольшую и совершенно незнакомую мне тогда прудовую рыбку под названием "лофэй-юй", а также ранее опробованную местную водку "Баньна" (38 градусов, вполне качественная). Ужин в итоге потянул на 80 юаней — около 10 долларов. Вскоре на сцене появились наши новые знакомые в эффектных и очень женственных костюмах. Девушки выступали 30–40 минут. Запомнилось исполнение ими красочного "Танца павлинов". Следует заметить, что местные жители с огромным уважением относятся к этой диковинной птице с роскошным оперением и считают ее священной. Поэтому танец, в котором довольно точно воспроизведены повадки павлинов, всегда покоряет зрителей сочным колоритом и удивительной близостью к природе.

В классическом исполнении танец состоит из четырех частей. Золотистые павлины, неожиданно появившись на лужайке, сначала пьют воду, затем купаются, весело резвятся, а в финале как бы взлетают на ветку дерева и затихают. Птицы-танцовщицы в определенный момент искусно распускают прекрасные длинные хвосты, после чего все происходящее на сцене становится похоже на сказку: удивительная гамма цветов, великолепная грация и пластика, четкий рисунок танца, феерические каскады прыжков и вращений. Особенно хорошо смотрится важный и уверенный в себе вожак с гордо поднятой головкой и взглядом, устремленным вдаль. В тайских деревнях до сих пор можно увидеть самые разнообразные импровизации на тему "Танца павлинов".

К концу программы в ресторане было уже много посетителей, в основном представителей сильного пола. Спустившись со сцены, девушки вышли в зал и заметно оживили мужское общество. Одна из танцовщиц подсела к нам. По личному опыту знаю, что в Китае заниматься амурами в такого рода заведениях весьма рискованно. Поэтому все закончилось дополнительно заказанной выпивкой. Славная девушка и любезный администратор, похоже, остались довольны.

За воротами ресторана мы сразу наткнулись на небольшой деревянный столик прямоугольной формы под изящным резным навесом, выполненным в народном тайском стиле и покрытым аккуратно обструганными дощечками в виде черепицы. Такие столики можно встретить в Цзинхуне повсюду. Издалека они немного напоминают деревенские колодцы, тем более что на них круглосуточно стоят два довольно вместительных медных сосуда, явно предназначенных для хранения жидкости. На самом деле эти оригинальные сооружения — важный атрибут ежегодно отмечаемого в середине весны национального праздника, во время которого люди зачерпывают чистую воду из упомянутых емкостей и обливают ею друг друга. У тай есть легенда о его возникновении.

Когда-то в благодатном крае Сишуанбаньна правил жестокий царь-демон. По его приказу все деревни должны были каждый год посылать к нему самых красивых девушек. Если кто-то осмеливался ослушаться, царь беспощадно разрушал дома местных жителей и сравнивай их с землей.

На берегу Ланъцанцзяна жила красавица Юйян. Стройная и изящная, она напоминала восхитительный цветок. Когда Юйян умывалась и причесывалась у реки, даже легкомысленные рыбки, очарованные ее, переставали резвиться в воде, а напыщенные павлины на берегу не спешили расправлять свои яркие хвосты.

Девушке, с которой никто не мог сравниться красотой, трудно было избежать горькой доли. Наступил и ее черед идти к злому правителю. Прощаясь с отцам, не находившим себе места от горя, Юйян попыталась успокоить родителя: "Еще никто не мог одолеть царя-демона, но на этот раз я сумею его уничтожить".

Увидев красавицу демон пришел в неописуемый восторг и тут же начал хвастаться своей силой: в огне не горит, в воде не тонет, не берут его ни меч, ни пика, ни стрела… Юйян делала вид, что внимательно слушает повелителя, и всячески выказывала ему свою покорность. Другие девушки, ранее пришедшие к злодею, ничего не знали о тайном замысле и смотрели на нее с презрением, наблюдая, как она проводит с ним дни и ночи.

Напоив однажды вечером демона вином, Юйян спросила его: "Ты, наверное, бессмертный, раз никого и ничего не боишься?" Довольный льстивыми речами и абсолютно уверенный в своей непобедимости царь ответил: "Я буду жить вечно, если кто-то не затянет у меня на шее петлю из моего собственного волоса". Когда он окончательно опьянел, девушка резким движением вырвала у него из головы волос, сделала петлю, накинула ему на шею и сильно затянула. Голова отделилась от туловища, и страшный правитель Сишуанбаньна сразу издох.

Однако, упав на землю, голова вдруг превратилась в огненный шар, в котором отчетливо проглядывал звериный облик демона. Вскоре загорелся близлежащий дом, пожар мог охватить всю округу. Тогда Юйян схватила этот шар и подняла над собой. Огонь погас, но на нее внезапно хлынул поток отвратительной крови злодея.

Девушки, восхищенные столь смелым и благородным поступком, подбежали к Юйян и стали обливать ее чистой водой, чтобы смыть мерзкую грязь. К ним присоединились и жители окрестных домов, которые обливали водой уже не только свою избавительницу; но и других девушек, дабы спасти их юную красу.

Согласно другой версии старинного предания, у злого колдуна всего было семь жен. В решающий момент события развивались несколько иначе.

После того как скатившаяся на землю голова вспыхнула ярким пламенем, из которого выпрыгнуло великое множество чертенят, красавица оцепенела от страха и громко закричала. На крик сбежались остальные шесть жен. Когда одна из них быстро подняла окровавленную голову, огонь и чертенята сразу исчезли. Молодые женщины больше не осмеливались опускать голову на землю и, сменяя друг друга, держали ее в своих руках ровно по одному году. До тех пор, пока голова не умерла, из нее непрерывно сочилась кровь. Поэтому ежегодно женщину, прошедшую трудное испытание, обливали водой, чтобы смыть запекшуюся кровь и заодно не допустить нового воспламенения головы колдуна, а голова эта стала мертвой лишь спустя семь лет.

Отныне у тай появился обычай в день Нового года по местному календарю, который они всегда отмечают очень эмоционально, выходить на улицу, обливать всех чистой водой и желать счастья, большой любви и долгих лет жизни. Весной 1961 г., во время праздника Воды, в Цзинхун приехали премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай и премьер-министр Бирмы У Ну. Население восторженно встречало почетных гостей, которые по такому случаю надели национальные костюмы. Среди ликующей толпы была 17-летняя танцовщица Дао Мэй-лань — уроженка здешних мест. Она уверенными движениями обрызгала обоих премьеров чистой водой, а затем исполнила народный танец.

В первой половине 60-х гг. Дао Мэйлань успешно выступала в составе творческих коллективов по всей стране, но во время "культурной революции" вернулась в Юньнань, где работала копировальщицей на одном из куньминских заводов. После разгрома пресловутой "банды четырех" во главе с вдовой Мао Цзэдуна Цзян Цин (1976 г.) знаменитая танцовщица вернулась на сцену. В середине 80-х и в начале 90-х гг. мне удалось побывать на концертах с ее участием. Программа Дао Мэйлань включала грациозные и выразительные сольные танцы, в том числе "Золотая пава", "Вода", "Танец со свечами". "Цыганская девушка" и др. Позднее она открыла хореографическую школу в Сишуанбаньна, а в последние годы стала владелицей сети ресторанов тайской кухни в Пекине.

В ансамбле песни и танца Сишуанбаньна начинала карьеру и знаменитая современная танцовщица Ян Липин — представительница народа бай. На большой сцене она дебютировала в возрасте 11 лет. Затем были годы напряженной учебы и совершенствования мастерства, сольные выступления, победа на национальном конкурсе, участие в гала-концертах и наконец всенародное признание. Несмотря на огромную популярность, Ян Липин держится скромно, подчеркивая свое крестьянское происхождение. Коронным номером ее программы на протяжении многих лет остается тайский танец "Душа павы".

Леса Сишуанбаньна, занимающие площадь свыше 1 миллиона гектаров и снискавшие славу "драгоценного венца растительного царства", — это наиболее хорошо сохранившиеся джунгли в районе всего тропика Рака. Как известно, под тропиками понимаются воображаемые параллельные круги на поверхности земного шара, отстоящие на 23 градуса 27 минут от экватора к северу и югу. К северу расположен Северный тропик (или тропик Рака), к югу — Южный тропик (тропик Козерога). В районе Сишуанбаньна сохранились безбрежные девственные леса, гигантские деревья высотой 70–80 метров, уникальные лиственные растения. Пышно растут вечнозеленые деревья, кустарники, лианы и травы, образуя многоярусный изумрудный ковер.

Тропические леса — это своеобразный рай для диких животных. В Сишуанбаньна обитают сотни видов птиц, земноводных, пресмыкающихся и млекопитающих. В 1959 г., прежде всего благодаря усилиям известного китайского ботаника Цай Ситао, на площади, превышающей 900 миллионов гектаров, был создан заповедник "Сишуанбаньна". Количество произрастающих здесь растений в настоящее время достигло 7 тысяч. По словам директора заповедника Лю Хунмао, "главной особенностью для посетителей является уникальная туристическая тропа". Именно на поиски этой тропы мы и отправились вскоре после приезда в Цзинхун.

Местечко Есянгу, где, согласно красочным проспектам и путеводителям, обитают дикие слоны, находится в 35 километрах к северу от города. Туда мы добирались на микроавтобусе (10 юаней с человека). Обратная дорога заняла уже значительно больше времени, поскольку в обеденный час водители категорически отказывались возвращаться в Цзинхун. Не очень удачной была и попытка выйти на основную магистраль: попали под дождь и долго не могли остановить ни одно транспортное средство. Входной билет "на слонов" стоит 50 юаней (чуть больше 6 долларов) плюс 40 юаней за поездку по канатной дороге в один конец (2,6 км).

На территории заповедника туристов приветливо встречают симпатичные девушки и молодые люди, одетые в яркие национальные костюмы, — как выяснилось позже, народности цзино. Буйство красок в расшитых девичьих нарядах изящно дополняют наброшенные на голову остроконечные шапочки-капюшоны, а в не менее эффектной одежде юношей преобладают белый, синий, желтый и красный цвета. Нам предложили не торопиться на канатную дорогу и подождать буквально 3–4 минуты, чтобы посмотреть небольшое театрализованное представление, рассказывающее о первобытных охотниках — древних предках цзино. Кстати, Госсовет КНР в 1979 г. официально признал эту народность одним из национальных меньшинств Китая. Цзино в настоящее время компактно проживают в уезде Цзинхун. В первой половине 80-х гг. их насчитывалось более 11 тысяч, а в начале XXI в. — уже свыше 20 тысяч.

Они очень любят музыку, песни, танцы и поэтому придумали разнообразные музыкальные инструменты, простые и оригинальные. Цзино играют на своеобразных варганах — самозвучащем язычковом инструменте, который представляет из себя бамбуковую пластинку с вырезанным посередине язычком, и деревянных барабанах, подвешиваемых на уровне головы с помощью специальных перекладин; на бугу (инструмент, изготовленный из семи коленьев бамбука), бетро (нечто вроде свирели всего с двумя клапанами) и дита (незамысловатый струнный инструмент). На зеленых листочках деревьев и кустарников мужчины цзино умудряются не только исполнять народные мелодии, но и имитировать во время охоты голоса зверей, дабы заманить их в ловушку. Охотники возвращаются домой под характерные звуки бугу, и жители деревни, услышав их, выходят навстречу. Добыча, согласно старинному обычаю, делится поровну между всеми участниками охоты, шкура же достается тому, кто непосредственно убил зверя.

Есть у цзино и своя легенда о чае.

Давным-давно жила прародительница народов, обитающих в здешних местах, по имени Яо Бай. Она создана небеса и землю, а потом задумала распределить последнюю между людьми, для чего пригласила их к себе. Однако представители цзино на встречу не пришли, поскольку не хотели участвовать в долгих спорах. Яо Бай очень на них рассердилась, но решила не наказывать, так как опасалась, что без земли этот народ окажется в бедственном положении. Она взяла горсть семян и разбросала их по склонам горы. С тех пор в деревне Лунпа появились чайные деревья, а цзино начали выращивать и пить чай. Высокая гора, вокруг которой они расселились, стала одной из шести чайных гор провинции Юньнань.

Цзино до сих пор рассматривают чай как "холодное блюдо под соусом". В деревнях они собирают свежие чайные листья, мнут и толкут их, получая мягкие и тонкие кусочки, перекладывают в большую емкость и держат некоторое время в горячей воде, затем вынимают листья, добавляют в них немного золотистого фруктового сока, зеленые побеги бамбука, а также различные специи, в том числе чеснок, острый перец и соль, после чего употребляют в пищу в охлажденном виде.

На следующий день рано утром, когда автобус увозил нас из города Цзинхун, меня постигло глубокое разочарование. Нашими попутчицами всего на полчаса оказались миловидные девушки, накануне позировавшие перед фотокамерами туристов в костюмах цзино. Выслушав мои комплименты, они честно признались, что на самом деле никакого отношения к цзино не имеют, а представляют национальность хани. Просто администрация заповедника в Есянгу сочла более привлекательными и выигрышными костюмы другого народа.

Численность хани в настоящее время составляет немногим менее 1,5 млн человек. Они живут в основном на юге провинции Юньнань. В разные годы здесь были созданы Цзяючэн-Хани-Иский (18 мая 1954 г.), Моцзян-Хани-Иский (28 ноября 1979 г.). Юаньцзян-Хани-И-Тайский (22 ноября 1980 г.), Пуэр-Хани-Иский (15 декабря 1985 г.) и Чжэньюань-И-Хани-Лахуский (15 мая 1990 г.) автономные уезды. Специалисты относят язык хани, в котором существуют значительные диалектные различия, к подгруппе ицзу тибето-бирманской группы китайско-тибетской языковой семьи. На протяжении многих веков у хани не было собственной письменности. В свое время западные миссионеры для перевода Библии на их язык создали латинизированный алфавит, который, однако, не получил широкого распространения. После образования КНР была создана новая письменность на основе латинского алфавита (1957 г.).

Интересен фольклор народа хани. Некоторое представление о нем дает миф "Почему солнце восходит после пения петухов" (перевод О.М. Лин Лин и П.М. Устина):

"В древности на небе было девять солнц, и земля была горячей, как раскаленный металл. На ней не росли ни трава, ни деревья, гибли посевы. Людям жилось очень трудно. И вот как-то раз собрались они и, нахмурив брови, начали обсуждать, как дать отпор девяти солнцам. Один умный человек сказал:

— Если бы можно было накрыть солнца большими корзинами, они не жгли бы так сильно.

Этот способ был хорош, но где раздобыть такие большие корзины? Если даже удастся такие корзины достать, как их повесить на небо?! Посовещались люди и отвергли этот план.

Другой умный человек предложил:

— Я думаю, что мы должны укрыться в погребах, тогда солнца нам будут не страшны.

Этот способ тоже был неплох, однако если все попрячутся в погреба и никто не будет работать на поле, то нечего будет есть. Посовещались люди, отвергли и этот план.

Так бы люди ничего и не придумали, если бы кто-то не предложил:

— Всем известен Опубула! Он силач и метко стреляет из лука. Давайте попросим его расстрелять девять солнц!

— Правильно, правильно! — закричат люди и сразу же выбрали ходока, который пошел с просьбой к Опубуле.

Опубула жил высоко в горах, в большой пещере. Тело было У него могучее, как ствол столетнего дерева, и он всегда ходил по пояс голым. Волосы на его голове были как горный тростник, брови — густые и черные, а глаза — огромные.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся Опубула, выслушав посланца. — Это серьезное дело, его нелегко выполнить. Но раз уж об этом просят все, я постреляю.

Опубула не спеша достал свой громадный лук, положил на тетиву длинную стрелу и выпустил ее в небо. Тотчас же одну за другой послал он в небо еще семь стрел. С неба скатились восемь солнц. А девятое, поняв, что дело плохо, быстро укрылось за горы.

Увидев, что солнца расстреляны, люди радовались и веселились. А небо между тем потемнело, и на земле стало холодно. Ведь на небе не остаюсь ни одного солнца. И посевы без солнца перестали расти.

Опять собрались люди и стали обсуждать, как быть?

— Мы можем счастливо жить лишь после того, как вызовем из-за гор спрятавшееся солнце, — сказал один.

— Кого же пошлешь за ним? — возразили ему.

— Человека посыпать нельзя. Лучше всего послать птицу, у которой красивый голос.

Но многие птицы хорошо поют: иволга, жаворонок, соловей… У какой же самый красивый голос?

Люди позвали иволгу. Она считала себя лучшей в мире певицей и сразу согласилась сделать то, о чем ее просили. Повернув голову в сторону гор, иволга гордо запела. Но солнце не захотело выходить.

Тогда люди попросили жаворонка. Он также считал себя лучшим певцом и гордо запел, обратившись к горам. Но солнце опять не захотело выйти.

Тогда люди пригласили соловья. Тот также считал себя лучшим певцом в мире. Он гордо пропел, но солнце все равно не появилось.

И наконец люди вспомнили про цветастого, пестрого большого петуха. Хотя петух и не певец, но это — храбрая птица, да и голосу него неплохой. Тут же было решено просить его.

Петух пришел и скромно согласился. Среди птиц у него было много друзей, и все они предложили ему помочь петь. Он захлопал крыльями, поднял голову вытянул шею в сторону гор и высоким голосом прокукарекал. Солнце услышало его голос. Петух прокукарекал еще раз. И показалось солнцу, что голос этот хотя и не красив, но в нем чувствуется честность и искренность. Дрогнуло солнце, ему захотелось выйти из-за гор, но страх его еще не прошел. Петух прокукарекал в третий раз. От натуги у него даже гребешок покраснел. И тут запели мелодичными голосами все его друзья, сидевшие на ветках деревьев.

Поверило солнце петуху Показалось солнцу, что этот голос не угрожает ему ничем плохим и, если оно выглянет, ничего не случится. Выглянуло солнце из-за гор. Его лучи снова залили мир, снова стало тепло. С этих пор солнце восходит только после того, как трижды пропоет петух".

Весной, после завершения посадки риса, хани устраивают праздник Кучжачжа, что в переводе означает "радость и веселье". В этот день повсюду в горных деревушках царит заметное оживление: на берегах водоемов режут скот (свиней и буйволов), во дворах очищают рис от шелухи, моют различные фрукты и овощи. Хозяйки готовят традиционное лакомство — оригинальные конвертики из тростника с рисовой начинкой (кит. цзунцзы). Клейкий рис, обычно вместе с финиками, заворачивают в сушеные листья камыша и в течение примерно 30 минут держат на пару. Цзунцзы можно положить на специальный алтарь, совершив как бы ритуальное подношение местным духам и божествам; ими же, разумеется, угощают многочисленных родственников и гостей.

Вскоре раздаются удары гонгов и барабанный бой. Люди устремляются на площадь, где молодежь исполняет зажигательный танец с барабанами. Главные исполнители — восемь человек с саблями и гонгами. К ним присоединяются несколько десятков молодых людей с барабанами. Последние используются не только в качестве музыкальных инструментов, но и как реквизит. Во время действа танцоры, исполняя отдельные номера, высоко подпрыгивают, падают на колени, ложатся на спину, а в начале и заключительной части танца, продолжительность которого практически не ограничена, происходят коллективные выходы всех участников представления. Исполнители весьма своеобразно и очень тщательно гримируются, делают на теле замысловатые татуировки, стремясь таким образом выразить собственную индивидуальность.

Хани говорят, что танец их далеких предков возник в процессе борьбы с силами природы. Языком движений и жестов они изображают тяжелый крестьянский труд, строительство террасированных полей, культ поклонения Небу, изгнание нечистой силы, обряд жертвоприношения и многое другое. Во второй половине дня жители всей деревни сдвигают обеденные столы в несколько рядов и устраивают грандиозный пир. Они едят, пьют и веселятся до глубокой ночи, в полной мере оправдывая название праздника.

Большинство хани предпочитает одежду из домотканой материи в сине-черных тонах. Мужчины обычно носят куртку с застежкой, штаны и головной убор из черного материала в виде тюрбана, а женщины ходят в кофточках без воротника и штанах. Девушки украшают полы и обшлаги кофточек вышивкой с изображением растений и животных. В деревнях Сишуанбаньна и по берегам Меконга женщины хани частенько надевают короткие юбки и ноговицы, но при этом остаются босиком. Вышитые туфли с длинными носами вытаскивают из гардероба только по праздникам…

Между тем не будем забывать о слонах. После скоротечного представления посетители Есянгу могут посмотреть что-то вроде зверинца, где соседствуют разнообразные птицы, пресмыкающиеся и млекопитающие. Слонов там нет, поэтому вся надежда остается на канатную дорогу. Обычно приезжим туристам демонстрируют фотографии диких животных, сделанные с высоты птичьего полета. Увы, нам в тот день не повезло. Мы старательно всматривались в чащу леса, искали следы на берегах мелководной реки, заглядывали за свайные жилища тай, но безрезультатно.

Изучив места обитания диких азиатских слонов в Сишуанбаньна, ученые пришли к выводу о необходимости создания экологического коридора для их защиты. Оказалось, что на территории тропических лесов расположены более 250 поселков и деревень. Вследствие этого группы слонов разрознены и изолированы друг от друга, а отсутствие генетического обмена между ними отрицательно сказывается на их наследственности и биологическом разнообразии популяции в целом. С учетом рекомендаций специалистов местная администрация при поддержке соответствующих фондов и организаций приступила к реализации комплексной программы. В частности, некоторым крестьянским семьям были выданы кредиты по 300 тысяч юаней для того, чтобы они покинули районы обитания слонов и переселились в другие места. Крестьяне взяли на себя обязательства не отлавливать и не убивать диких животных, не распахивать лесных угодий и защищать среду их обитания. Выращивание чая и цитрусовых, разведение уток и свиней — все это было вынесено за территорию заповедника.

…Обратно мы возвращались пешком. Во время длительной прогулки не покидала мысль о вполне возможной и совершенно нежелательной встрече с иными яркими представителями местной фауны — змеями. Хотя зодиакальный знак моего года рождения имеет непосредственное отношение к этому отряду пресмыкающихся, но, откровенно говоря, предпочитаю созерцать их в приготовленном виде: в ресторанах гуандунской кухни скушал уже не одну. Однако на туристических тропах Китая время от времени приходится сталкиваться с живыми экземплярами.

С одной стороны, это свидетельствует о богатстве животного мира Поднебесной, с другой… В последние годы власти взяли моду выпускать на свободу ранее отловленных с какими-то целями ядовитых гадов. Так, весной 2005 г. сотрудники лесной полиции города Цзинхун отпустили в леса Сишуанбаньна свыше 700 змей, "вызволенных из рук контрабандистов". Вспоминается и недавнее уголовное дело директора пекинского ресторана. За незаконное приобретение редких рептилий, особо охраняемых государством, он был приговорен к лишению свободы на 5 лет и 6 месяцев, продавец в свою очередь получил 5 лет тюрьмы. Суд установил, что владелец престижного заведения для постоянных посетителей-гурманов заказал четырех очковых змей, двух варанов и еще двух экзотических ящеров. Сотрудники полиции задержали предпринимателей во время сделки, конфисковали животных и затем выпустили последних на волю за городской чертой. Возможно, что с одной из этих "красавиц" у меня и было незапланированное свидание в окрестностях столицы года два назад.

Что же касается слонов в Сишуанбаньна, то позднее мы все-таки их увидели, правда, совсем не диких. Перед выступлением на публике несколько молодых мужчин-дрессировщиков с помощью специальных щеток мыли и чистили этих животных в мутной реке. В группу "артистов" входили самец и три самки. Их любимое лакомство, по словам дрессировщиков, — ананасы, которые они потощают в неимоверных количествах. Сфотографировав с расстояния трех-четырех метров выходящего из воды и солидно ступающего слона-самца, я вспомнил забавное название музыкального инструмента, широко популярного у народов тай, хани, цзинпо, ва, булан и некоторых других. О том, как появился барабан "слоновая нога", рассказывает тайское предание.

Однажды дровосек, отправившийся высоко в горы, обратил внимание на старое высохшее дерево, середина ствола которого была изъедена термитами, а на его поверхности чернело дупло, выдолбленное дятлом. Всякий раз, когда налетал порыв ветра, дерево издавало мелодичный звук. Изумленный дровосек попробовал закрыть дупло сухими листьями бамбука. Звучание тотчас прекратилось. Тогда он несколько раз ударил пальцами по листьям, раздался характерный дробный стук Ему пришла в голову мысль изготовить из этого дерева музыкальный инструмент. Дровосек срубил часть ствола и отнес его дамой. Он сделан полый корпус в виде слоновой ноги и на одном конце смастерил упругое дно из лыка, которое при ударе по нему издавало оригинальный звук. В результате возник новый инструмент, предшественник барабана "слоновая нога".

Нынешние барабаны также делают из дерева. Полый внутри корпус имеет форму усеченного конуса: с одной стороны он толще, с другой — поуже. Толстый конец обтягивается бычьей или оленьей кожей. На оба конца надевают железные обручи, соединенные друг с другом кожаными ремнями, что позволяет регулировать силу натяжения барабанной мембраны, от которой зависит высота звука. Хвостовая, более узкая часть барабана украшается затейливым орнаментом. Длина этого ударного инструмента составляет от 60–70 сантиметров до 2 метров, диаметр барабанной мембраны — не менее 30 сантиметров.

Исполнитель перекидывает разноцветную ленту, прикрепленную с двух концов к барабану, через правое плечо, так что его корпус находится у левого бедра. Большим пальцем левой руки он придерживает инструмент, а остальными пальцами левой руки и правой рукой ударяет по мембране. Во время сольного танцевального номера с барабаном исполнитель бьет по нему также запястьем, локтем, коленом и даже пяткой. Тай нередко устраивают шумные состязания барабанщиков.

…Из Цзинхуна в Куньмин мы возвращались в три этапа: Цзинхун — Сымао, Сымао — Пуэр, Пуэр — Куньмин. Дорога до Сымао заняла четыре часа. Небольшой город известен в стране как чайная столица Юньнани. Как сообщило информационное агентство Синьхуа, к 2010 г. предполагается довести количество производимого здесь чая до 100 тысяч тонн в год, 60 процентов общего объема составят различные пуэры. Смотреть в городе особенно нечего, к тому же в Сымао недавно произошло довольно сильное землетрясение. Я рассчитывал посетить несколько чайных магазинов, — и попить чайку, поскольку с незапамятных времен существует мнение, что лучший "Пуэр" выращивают здесь.

Китайские специалисты настойчиво рекомендуют пить этот чай и отмечают, что употребление пуэров нормализует пищеварение, способствует снижению веса, уменьшает содержание сахара и холестерина в организме, выводит токсины и яды. Их вывод относительно снижения веса готов подтвердить. Регулярно пью созданный на его основе приятный на вкус чай, благодаря чему почти безболезненно (на сегодняшний день) позволяю себе всякие излишества в еде. В отношении холестерина, с которым у меня возникли небольшие проблемы, ничего определенного сказать не могу, поскольку обычно принимаю известный в КНР медицинский препарат "Сюэчжикан" (букв. "Лечение жирной крови"). Однако проведенные в ряде стран исследования показали, что "Пуэр" действительно понижает холестерин и в данном случае более эффективен, чем зеленый чай. Согласно материалам международной конференции в Париже, употребление трех чашек "Пуэра" в день в течение месяца снизило количество липидов на 25 процентов у 20 пациентов с высоким уровнем липидов, в то время как аналогичные эксперименты с другими чаями не привели к каким-либо значительным изменениям.

"Пуэр" — это прежде всего черный чай, т. е. чай сильно ферментированный. Под ферментацией принято понимать биохимический процесс переработки листьев чая, протекающий под воздействием ферментов (биологических катализаторов), вырабатываемых соответствующими видами микроорганизмов. Кроме того, в Китае хорошо известны производимые по особой технологии белый и зеленый "Пуэры", знатоки ценят их высоко.

Сырьем для черного "Пуэра" с давних пор являлись крупные чайные листья, прошедшие завяливание и скручивание (термин для различного рода манипуляций с целью разрушения стенок клеток листа и выдавливания чайного сока). Затем их прессовали, а ферментация чая происходила в процессе его длительной транспортировки и последующего хранения. Спустя некоторое время (2–3 года) из "Пуэра", изготовленного по классической технологии, начинает уходить горечь и его можно пить. Через 10–15 и более лет ценители уже могут наслаждаться вкусом и ароматом напитка, которые становятся более изысканными и насыщенными. Вероятно, именно такой чай в 1793 г. император Цяньлун передал английскому посольству в качестве подарка для короля Георга III.

В последние десятилетия была разработана новая технология производства чая. Листья складывают в кучу, обрызгивают водой, после чего начинается процесс ферментации, который проходит в специальном температурном режиме. Качество продукта непосредственно зависит и от влажности воздуха в этот период. Готовые листья приобретают бурый цвет, а чай отличает своеобразный крепкий запах.

Некогда чайный лист собирали исключительно на высоких деревьях. У таких листьев почти нет ворсинок, их длина составляет 10–20 сантиметров. Сбор был весьма трудоемким делом, да и урожайность оставалась на достаточно низком уровне. Современный "Пуэр" в Юньнани изготавливают в основном из листьев чайных кустов, которые все-таки несколько больше по размеру листьев на кустах, распространенных в других провинциях, и только в редких случаях — из листьев старых деревьев.

В Сымао мы зашли в лавку господина Ян Пэйбина на улице 1 мая. Хозяина, к сожалению, не было дома, и нами занималась его супруга. Она сразу начала хлопотать по хозяйству: усадила за маленький столик с глиняным чайником из города Исин ("Пуэр" рекомендуют заваривать в них), поставила греть воду и предложила отведать чай, спрессованный в форме чаши (кит. точа). Отскоблив ножом щепотку, залила ее крутым кипятком и тут же слила первую заварку, а затем и вторую. Считается, что "Пуэр" можно заваривать 10–12 раз. Вкус у чая, конечно, необычный: отдает немного плесенью (или сыростью), но оставляет во рту сладкое послевкусие, в общем — на любителя. Лично я предпочитаю его пить в осенне-зимний период.

Главные закупки предполагалось сделать в городке Пуэр, что в часе езды от Сымао и примерно в 500 километрах к юго-западу от Куньмина Это местечко, где на протяжении многих веков торговали знаменитым чаем, как раз и дало ему название. Сейчас оно, по китайским меркам, напоминает скорее деревню, в которой не так-то просто пообедать и даже купить "Пуэр". По крайнем мере, выбор там намного хуже, чем в Сымао. Тем не менее мы успешно отоварились и с легким сердцем поехали дальше. Наш путь лежал в столицу Юньнани.

Глава III. ТУРГЕНЕВСКАЯ ДЕВУШКА В КУНЬМИНЕ

Большой современный город с населением около 5 миллионов человек окружен с трех сторон горами. К югу от него лежит жемчужина Юньнани — озеро Дяньчи. Старожилы говорят, что здесь никогда не бывает ни летнего зноя, ни зимних морозов, круглый год царит весна, повсюду цветы. Поэтому Куньмин, расположенный в центральной части Юньиань-Гуйчжоуского плато на высоте около 2 тысяч метров над уровнем моря, часто называют "городом вечной весны" или "городом цветов"; среднегодовая температура — 15 градусов.

Город возник еще в I в. н. э. и назывался Цзяньлин. Наименование его затем несколько раз менялось (Инин, Куньчжоу, Идань и др.), а нынешнее появилось в XIII в., после завоевания Китая монголами. Спустя четыре столетия Куньмин стал административным центром провинции Юньнань. В городе сохранились различные культурно-исторические и архитектурные памятники, а в 1999 г. он принимал Всемирную выставку садово-паркового искусства.

Живописные горы и холмы окружают не только город, но и озеро Дяньчи, расположенное в межгорной котловине на высоте примерно 1900 метров. Самый красивый вид на озеро открывается с Западных гор (кит. Сишань). Согласно одной из легенд, которыми богаты эти места, молодая женщина многие годы ждала ушедшего на войну мужа, но так и не дождалась.

В отчаянии она выплакала все слезы, образовавшие Дяньчи, а сама осталась на берегу озера, легла на спину и превратилась в камень. Неудивительно, что у Сишань есть еще одно название — "Горы спящей красавицы".

О том, кто и как построил замечательный город с удивительно мягким климатом, рассказывает старинное предание проживающего здесь народа сани (специалисты относят его к этнической группе ицзу).

У одного китайского императора было две дочери. Старшую воспитала покойная императрица, а младшую — его любимая вторая жена, женщина на редкость злобная и коварная. Она так хотела избавиться от падчерицы, что постоянно строила всякие козни. В конце концов ей удалось-таки убедить правителя выслать старшую дочь из столицы. Император приказа! принцессе покинуть дворец, дал ей коня и сказал:

— Выйдешь замуж там, куда приведет тебя конь.

Девушка, потрясенная чудовищной несправедливостью, отправилась в дальние края, куда глаза глядят. Однажды вечером конь привел ее к шалашу, рядом с которым было сложено сено, и начал его жевать. Принцесса попыталась отогнать его от чужого стога, но конь не слушался. Вдруг из скромного жилища вышел юноша и удивленно воскликнул:

— Кто тут ест мое сено?!

Смущенная девушка долго извинялась, а затем поведала свою грустную историю. Юноша, наоборот, узнав об императорском повелении, искренне обрадовался и, недолго думая, предложил ей выйти за него замуж. Принцесса вначале несколько растерялась, но затем вполне серьезно спросила:

— Как тебя зовут? Чем ты занимаешься?

Юношу звали Касгал. Он делал из бамбука самые обыкновенные коромысла, но местные жители почему-то всегда очень быстро раскупали его товар.

Молодые люди стали обсуждать, как жить дальше. Девушка сказала, что завтра пойдет на базар и купит немного муки. С этими словами она вытащила мешочек с золотым песком. Касгал высыпал песчинки на ладонь, долго их рассматривал и наконец задал вопрос:

— Разве на песок можно что-нибудь купить?

— Так ведь это золото, на него можно купить все.

Юноша встал и вскоре принес сделанное утром коромысло.

— Скажи, есть ли на этом коромысле золото?

Девушка увидела на его концах золотые крупинки и поинтересовалась, где Касгал делает коромысла. Юноша отвел ее к камню, около которого работал каждый день. Когда принцесса подошла к нему, то ее изумлению не было предам:

— Это же и есть золото! Вот почему люди столь охотно покупают твои коромысла! Им нужны не бамбуковые изделия, а приставший к ним золотой песок!

Обретя такое богатство, молодые люди закупили огромное количество хороших кирпичей, бревен и черепицы, пригласили лучших мастеров и построили замечательный город, намного превосходивший по своей красоте столицу.

О недавно возведенном городе доложили императору, рассказали ему и о замужестве принцессы. Тогда он решил пригласить обоих супругов ко двору За обедом император спросил:

— Как же вы назвали новый город?

Зять и дочь ответили:

— Мы назвали его Гаджа. На языке сани "га" означает "народ ицзу", а "джа" — "потомки". Поэтому Гаджа — это "Город потомков народа ицзу".

Позднее ханьцы дали ему название Куньмин.

У народа сани существует и любопытный миф о предках людей, в конце 50-х гг. прошлого века переведенный на русский язык известными отечественными китаеведами О.М. Лин Лин и П.М. Устиным:

"В древние времена жили одной семьей три брата и маленькая сестричка. Однажды весной пахали они никем еще не тронутый луг и приключилось с ними что-то непонятное. Та часть поля, которую они накануне вспахали, на другой день превратилась снова в луг, будто его никто и не трогал. Братья решили, что кто-то строит им козни, и, взяв с собой дубинки, пришли ночью на поле подстеречь злого человека.

А ночью-то и в самом деле пришел на поле какой-то угрюмый старик с клюкой в руке. Поведет клюкой по вспаханной борозде, а ее как и не было — снова непаханый луг. Бросились к старику старший и средний братья, хотели было его поколотить, но младший брат остановил их:

— Нельзя бить стариков. Давайте сначала его расспросим, зачем он так делает.

Похвалил его старик:

— Ты умный и добрый мальчик. Всю жизнь будешь счастлив. Вы хотите знать, кто я? Я Дух грома, Апиша. Послушайтесь меня, не распахивайте больше этот луг. На землю скоро придет большая вода, будет наводнение, потоп.

Услыхав о потопе, старшие братья перетрусили и принялись просить Апишу спасти их. Апиша улыбнулся и ответил:

— Я, конечно, постараюсь спасти вас, но спасетесь ли вы, — это только от вас самих будет зависеть. Дам я вам три сундука: золотой, серебряный и деревянный. Вас четверо с сестренкой, а у меня всего три сундука. Кто же из вас возьмет ее с собой?

Старший брат, нагнув голову, сказал:

— Я не хочу ее брать.

Второй брат, нагнув голову, сказал:

— Я не хочу ее брать.

А третий брат, не задумываясь, согласился:

— Я возьму ее.

Апиша постучал три раза палкой по земле, и тут же появились три больших сундука: золотой, серебряный и деревянный.

Старший брат был жадный, он попросил себе золотой сундук Второй брат попросил серебряный, а младший брат с сестренкой попросили себе деревянный сундук. Потом Апиша дал каждому брату по яйцу, велел держать их подмышкой и наказывал:

— Как услышите писк цыпленка, тогда и откройте крышку сундука.

Апиша закрыл сундуки. И тут же начался потоп. Прошло семь дней и семь ночей. Лопнуло яйцо подмышкой у старшего брата, запищал цыпленок. Тогда он открыл крышку золотого сундука. Вода устремилась в сундук, и старший брат утонул вместе с сундуком.

Прошло еще семь дней и семь ночей. Лопнуло яйцо подмышкой у среднего брата, запищал цыпленок. Тогда он открыл крышку серебряного сундука. Вода устремилась в сундук. Утонул вместе с сундуком и средний брат.

Прошло еще семь дней и семь ночей. У младшего брата подмышкой также лопнуло яйцо, запищал цыпленок Тогда он открыл крышку деревянного сундука. Вода устремилась в сундук. Но брат и сестра вычерпали воду, и сундук всплыл.

Долго плыли они в сундуке, и наконец прибило их к вершине каменистой горы, на которой росли бамбук и платан. Цепляясь за бамбук и платан, они выбрались на вершину каменной горы, прихватив с собой цыпленка. А тут и вода начала постепенно спадать.

Брат и сестра обратились с благодарностью к бамбуку и платану:

— Спасибо вам за то, что спасли нас. Мы будем чтить вас и завещаем нашим потомкам никогда не забывать о вас. Поминальные таблички предков мы будем делать из бамбука и платана.

Потоп погубил всех людей на свете, не стаю ни зерна, ни овощей, ни скота. Как же было жить им дальше? Сидели на вершине горы брат с сестрой и плакали. Вдруг перед ними предстал Апиша. Он дал им семена овощей и зерна. Дач он им еще по горсточке фасоли и гороха:

— Бросьте на землю фасоль — и будут у вас коровы и быки, бросьте горох — появятся буйволы.

Так они и сделали: брат бросил на землю фасоль, и она превратилась в стадо коров и быков. Сестренка бросила на землю горошины — выросло перед ними стадо буйволов. Постепенно у брата и сестры появилось все: и куры, и зерно, и семена, и быки, и буйволы. Тогда брат сказал сестре:

— Давай поженимся!

Однако сестра не согласилась и предложила:

— Давай спросим небо.

Она взяла иголку, а брат — нитку. И вот обратились они к небу:

— Если на земле остались другие мужчины и женщины, пусть нитка проскочит мимо ушка иголки. А если нитка вденется в иголку, то мы поженимся.

Они подбросили нитку и иголку вверх, и нитка вделась в иглу. Но сестра вновь предложила:

— Давай еще раз спросим небо.

Она взобралась на гору и нашла там жернов, брат взобрался на другую гору и тоже нашел жернов. Потом они обратились к небесам:

— Если на земле остались другие мужчины и женщины, пусть эти два жернова скатятся в разные стороны, а если соединятся, то мы, брат и сестра, поженимся.

Они пустили жернова, и жернова соединились.

Брат и сестра поженились. Прошло три года, и родила сестренка диковинный плод. Решили они, что небо все же разгневалось на них за их женитьбу. И вот разрубили они то, что родила сестра, на куски и повесили их на дерево. Через несколько дней подошли они к дереву и удивились: все куски превратились в людей, мужчины и женщины стояли парами, разговаривали, смеялись, ели фрукты. С тех пор людей на земле день ото дня становилось все больше и больше".

Семьсот с лишним лет назад в Юньнани побывал знаменитый венецианский купец и путешественник Марко Поло (1254? —1324 гг.). На протяжении долгих лет он служил при дворе завоевателя Поднебесной и основателя династии Юань великого хана Хубилая и имел возможность посещать многие китайские города и области. В конце XIII в. венецианец отзывался о Куньмине следующим образом: "Большой и знатный город, купцов и ремесленников там много, есть тут и мусульмане, и идолопоклонники, и христиане.

Пшеницы и рису тут много; пшеничного хлеба народ не ест, потому что он нездоров в тамошних местах; едят рис; из рису же с пряностями выделывают питье, славное, чистое; пьянеешь от него, как от вина. А монеты у них вот какие: вместо денег у них в ходу белые морские раковины, те самые, что вешают собакам на шею; восемьдесят таких раковин равняются одному серебряному saic или двум венецианским грошам, а восемь saic чистого серебра то же, что один saic чистого золота. Есть у них соляные источники, где они добывают соль, и ту соль употребляют по всей стране, а царю от того большая прибыль.

На то, что один у другого жену отбил, не обращают никакого внимания, коль не против воли жены.

…Но забыл я вот о чем упомянуть: есть тут, скажу вам, озеро (Дяньчи. — Н.А.) более ста миль в округе, и много там самой лучшей в свете рыбы. Рыба большая и всяческая.

Едят они, скажу вам еще, сырое мясо куриное, сырую баранину и говядину и сырое буйволовое мясо. Идут бедняки на бойню, и как только вытащат печень из убитой скотины, они ее забирают, накрошат кусками, подержат в чесночном растворе, да так и едят. Богатые тоже едят мясо сырым: прикажут накрошить его мелко, смочить в чесночном растворе с хорошими пряностями, да так и едят, словно как мы вареное".

Из блюд юньнаньской кухни, опробованных нами в Куньмине, следует прежде всего выделить "рисовую лапшу, пронесенную по мосту" (кит. гоцяо мисянь). С ним связана занятная история, приключившаяся в старые времена.

В местечке Мэнцзы, что на юге Юньнани, некий сюцай, готовившийся к сдаче официальных экзаменов на занятие чиновничьей должности, жил в уединении на небольшом острове. Ежедневно его жена готовила обед, который приносила к нему в хижину. Ей приходилось идти по длинному деревянному мосту, из-за чего в зимнюю пору приготовленные кушанья быстро остывали. Она много думала над тем, как накормить мужа горячей пищей, и однажды сделала небольшое открытие. Женщина сварила жирную курицу, бульон от которой долгое время сохранял тепло. Отныне ее обедам были не страшны холодные ветра. Все необходимые продукты и приправы она опускала в наваристый бульон лишь перед тем, как войти в жилище супруга, после длительного перехода по мосту.

Сейчас в административном центре есть несколько харчевен со знакомой вывеской. В одной из них, расположенной практически в центре города, посетителям предлагают четыре варианта набора продуктов к упомянутым бульону и лапше: за 6,10,20 и 40 юаней. Мы выбрали за 20 (2,5 доллара) и, честно говоря, объелись. Как всегда в подобных случаях, россиян выручила пара "мерзавчиков" (по 100 мл) крепкой китайской водки (56 градусов) (работники нашего посольства в Китае называют их "ладошками" за прямоугольную форму плоских бутылочек зеленого цвета).

Приехав в Куньмин на несколько дней, я хотел поселиться в расположенной на Пекинской улице у главного железнодорожного вокзала гостинице "Санье" ("Три листочка") по двум причинам. Во-первых, в 2000 г. останавливались в ней с дочерью в сносном двухместном номере за 68 юаней. Каждый вечер, правда, одолевали проститутки, беспрерывно и допоздна звонившие по телефону, но к этому неотъемлемому атрибуту ночной жизни крупных городов уже надо привыкать. Во-вторых, в Китае и России я часто пью чай для похудения, который так и называется — "Три листочка". Его компоненты — уже упоминавшийся "Пуэр", а также листья лотоса и тутового дерева, боярышник и семена растения (кит. цзюэминцзы), которые врачи обычно назначают для очищения печени, улучшения зрения, увлажнения кишечника и т. д. Поэтому "Санье" привлекла мое внимание и по сугубо личным мотивам.

Однако жить нам в ней не пришлось. За минувшие годы в гостинице сделали капитальный ремонт, и цены выросли в два с лишним раза. Тогда мы пересекли проезжую часть и через пять минут вошли в отель "Куньху", который находится на той же улице. В холле увидели несколько иностранцев с рюкзаками и сразу поняли, что идем правильной дорогой. Действительно, вполне приличный номер обошелся в 80 юаней (10 долларов) на двоих. Молодой француз и две немки, оформлявшие вместо с нами документы и поселившиеся в соседнем корпусе, заплатили еще меньше, но условия у них были похуже.

Издаваемые на Западе путеводители к числу гостиниц для туристов с ограниченным бюджетом относят еще "Камелию" (кит. "Чахуа") и "Горб" (кит. "Тофэн"). Первая из них расположена далековато от междугородного автовокзала, где лучше всего организована продажа билетов и откуда можно легко выехать почти во все интересные точки Юньнани; вторая — ближе к центру города, но во время нашего пребывания в Куньмине она была на ремонте. Ес оригинальная вывеска "Горб" (или "Верблюжий горб") на самом деле имеет непосредственное отношение к событиями Второй мировой войны, происходившим в регионе.

Американские журналисты Т. Уайт и А. Джекоби в книге "Гром из Китая" о городе конца 30-х — первой половины 40-х гг. XX в. и нравах, царивших в нем, писали следующее: "До войны Куньмин, со своими узкими улицами и грязными тупичками, был отсталым городом, даже в сравнении с Чунцином. Он являлся одним из центров торговли опиумом в Китае. В этом городе почти до самого начала войны существовала особая улица для проституток, отгороженная цепями с обоих концов; богатые китайцы покупали рабынь для работы в домашнем хозяйстве. Провинцией управлял любопытный персонаж по имени Лун Юнь, один из самых ненадежных и неустойчивых сторонников гоминьдановского правительства. Лун не любил Чан Кайши, но пользовался у себя в провинции таким влиянием, что Чан Кайши (глава государства с 1927 г. по 1949 г. — Н.А.) до победы над Японией не осмеливался тронуть его. Все же через два месяца после победы он выступил против Луна, смелым маневром захватил его столицу и привез своего опозоренного пленника в Чунцин (с октября 1937 г. до начала 1946 г. этот город в провинции Сычуань был временной столицей Китайской Республики, в настоящее время имеет статус города центрального подчинения. — НА.).

Война забросила сюда и лучшие университеты Китая, и самых пронырливых спекулянтов, торговцев и банкиров. Губернатор покровительствовал и тем и другим: университетам — потому что их либерально настроенная профессура образовала фронт умеренной, но все же достаточно громогласной оппозиции Чан Кайши, а спекулянтам — потому что их исключительно бессовестные проделки на черном рынке с каждым днем обогащали город, которым он правил".

В годы войны в Куньмине базировались американские летчики-добровольцы из авиагруппы "Летающие тигры" под командованием Клэра Ли Ченнолта. Они завербовались служить в китайскую армию и начали участвовать в боях задолго до того, как США вступили в войну. Вначале истребители американцев прикрывали беззащитные города от едва ли не ежедневных налетов бомбардировщиков японской армии и флота, которым китайцы не могли помешать. В июле 1942 г. американское правительство вывело "Летающих тигров" из китайских ВВС и включило их в состав регулярных соединений армии США.

Летчики-добровольцы во главе с бригадным генералом Ченнолтом обеспечивали воздушное прикрытие стратегической Бирманской дороги, бомбили позиции наступавших японцев, сражались в воздушных боях с противником. Они же сопровождали авиационную технику и грузы по "воздушному мосту", получившему название "Горб". По некоторым данным, всего ими были сбиты в воздухе и уничтожены на земле более двух с половиной тысяч японских самолетов. Весной 2005 г. в административном центре провинции была установлена 150-метровая стена-барельеф в память об американских летчиках, участвовавших в боевых действиях на территории Китая в годы Второй мировой войны.

К югу от гостиницы "Горб" находятся высокие и хорошо просматриваемые с разных сторон Западная и Восточная пагоды (кит. Сисыта и Дунсыта), которые отстоят друг от друга на приличном расстоянии. Первоначально они были возведены при династии Тан. Западная, что на улице Дунсыцзе, представляет больший интерес, так как реконструированная Восточная пагода была разрушена, согласно китайским документам, в результате землетрясения, а по западным источникам, во время мусульманского восстания.

Неподалеку установлены традиционные ворота с необычными на первый взгляд названиями — "Золотая лошадь" и "Зеленый петух". В действительности они напоминают местным жителям и приезжим о двух волшебных символах Куньмина. Золотая лошадь прискакала сюда прямо с Солнца, а зеленый петух прилетел с Луны. Их повсюду сопровождали яркие цветы и изумрудная зелень, поэтому город красив в любое время года.

До даосского Золотого храма (кит. Цзиньгу), расположенного в десяти с лишним километрах к северо-востоку от города в живописном парке на горе Минфэн, я добирался на двух рейсовых автобусах в общей сложности около часа. У ворот оказался в компании пенсионеров, как, впрочем, и на территории Западной пагоды. Пожилые люди в Китае приобретают входные билеты в такого рода места с большой скидкой и обычно проводят долгие часы на природе, попивая чай или за игрой в карты, национальные шахматы либо мацзян. В Куньмине, где хорошая погода не редкость, это особенно бросается в глаза.

Даосизм представляет собой одно из главных направлений в древнекитайской философии, возникшее в IV–III вв. до н. э. Основоположник учения — полулегендарный Лао-цзы, автор классического трактата "Дао дэ цзин" ("Канон о дао и дэ"). Согласно преданию, он написал книгу по просьбе начальника пограничной заставы, который впоследствии стал первым учеником философа и проповедником его учения. Первый китайский историк Сыма Цянь (II–I вв. до н. э.) утверждал, что Лао-цзы служил главным хранителем архива государства Чжоу и встречался с Конфуцием, когда тот приезжал к нему за советами и наставлениями. Он долгое время жил в столице и трудился над учением о "дао" и "дэ" — о пути вещей и его проявлениях. Увидев упадок государства, мыслитель ушел в отставку и отправился на запад. После написания знаменитого трактата его дальнейшая судьба неизвестна.

Личность философа была мифологизирована в первые века нашей эры, в период становления религиозного даосизма. Со временем его начали почитать как высшее даосское божество, возникло учение о многочисленных воплощениях Лао-цзы как мудрого наставника древних правителей и т. д. Имеется даже теория, что буддизм в Индии появился после того, как там побывал выдающийся мыслитель; будто именно он стал истинным отцом царевича Сиддхартхи — будущего Будды Шакьямуни.

Золотой храм в нынешнем виде существует с 1671 г., хотя на территории комплекса есть и более старые реликвии, в частности 14-тонный бронзовый колокол, отлитый в 1432 г. Фундамент святилища сделан из белого далийского мрамора, о котором будет сказано в следующей главе; практически все остальное — из бронзы: стропила, косяки дверей, балки, рамы, стены, колонны, статуи и даже черепица. В центре храма находится статуя героя даосской мифологии Чжэньу (букв. "Истинный воин") — повелителя севера. Когда-то его называли Сюаньу ("Темный воин"). Новый вариант возник из-за того, что у одного из китайских императоров в личном имени оказался иероглиф "сюань", поэтому использовать последний всуе было запрещено.

Владыку севера (в астрологии Сюаньу — это созвездие из семи звезд в северной части неба) одновременно считали правителем воды, он также изгонял злых духов. Чжэньу, согласно преданию, был сыном правителя, но не захотел наследовать престол, постоянно стремился к самосовершенствованию и посвятил себя служению Нефритовому императору (кит. Юйди), который в даосской мифологии правит всей вселенной. После многих лет отшельничества он неожиданно средь бела дня поднялся на небо. Юйди, узнав о прекрасном и мужественном воине, "поручил ему ведать севером и искоренить всю нечисть в Поднебесной" (пер. Б.Л. Рифтина). Чжэньу, выполняя приказ, вернулся на землю и в течение семи дней уничтожил всех оборотней и бесов.

У такого героя, разумеется, должно было быть и необычное оружие. Оно представлено в храме — это огромный 20-килограммовый меч. Там же хранится и массивный палаш (12 кг) с длинной рукояткой, некогда принадлежавший генералу У Саньгую, который во второй половине XVII в. долгое время управлял провинцией Юньнань и сопредельными районами. Военачальник заново отстроил Золотой храм и превратил весь даосский комплекс в свою летнюю резиденцию. Его имя, кстати, стало в Китае символом предательства.

В конце династии Мин в Китае бушевал пожар крестьянского восстания под руководством Ли Цзычэна. Весной 1644 г. повстанцы подошли к стенам Пекина. Ли Цзычэн через евнуха передал послание императору Сыцзуну, в котором содержалось жесткое требование об отречении. Тот рассердился и ответил, что сам лично будет участвовать в сражении. На следующий день город пал. Во дворце царила паника. Женщинам было приказано покончить с собой. Императрица повесилась, наложницы бросались в пруды и колодцы. Сыцзун написал письмо, в котором осуждал чиновников и просил о снисхождении к населению столицы, а затем повесился на суку старого вяза в парке, как гласит легенда, на холме Мэйгшань.

Между тем к северу от Пекина находилось большое правительственное войско под командованием известного генерала У Саньгуя. Армия, охранявшая северо-восточные рубежи Китайской империи от маньчжуров, состоят из 40 тысяч отборных солдат-китайцев, 70–80 тысяч воинов-поселенцев — постоянных жителей этого района, наемных войск и конницы. Своим опорным пунктом У Саньгуй сделал крепость Шань-хайгуань у Великой стены. Повстанцы хотели привлечь его на свою сторону и обратились за помощью к престарелому отцу военачальника, который действительно написал сыну письмо с предложением поддержать новых правителей страны.

У Саньгуй некоторое время колебался, но затем потребовал от Ли Цзычэна выдачи наследника минского престола и обратился за помощью к давним врагам империи — маньчжурам. Он лично отправился в ставку регента их малолетнего государя, высказал ему все знаки почтения и принес клятву на верность, заколов белого коня и черного быка, переломив стрелу и отрезав полу собственной одежды. Генерал, согласно преданию, в знак покорности обрил голову, а своим солдатам велел прикрепить к одежде три белые полоски, чтобы маньчжурские воины не перепутали их с повстанцами и не перебили во время боевых действий.

Крупное сражение произошло под Шаньхайгуанем. В решающий момент маньчжурская конница атаковала правый фланг армии Ли Цзычэна, смяла его и таким образом решила исход сражения. Повстанцы были вынуждены отступить и вскоре покинули Пекин. Столицу захватили маньчжуры, которые через несколько месяцев объявили своего правителя императором Китая и установили власть чужеземной династии Цин, просуществовавшей до 1911 г. Что касается У Саньгуя, то его отправили воевать с повстанцами.

Ли Цзычэн еще до похода на Пекин, когда его войска заняли город Сиань, провозгласил себя императором династии Дашунь (1643 г.). Если бы У Саньгуй подчинился ему, новая династия, возможно, утвердилась бы надолго, но этого не произошло. Говорят, что причиной отказа военачальника признать Дашунь стала отнюдь не принципиальная позиция ревностного сторонника минского императора, которую он якобы отстаивал, а элементарная личная обида. Ли Цзычэн взял себе в наложницы молодую и красивую певицу, которая прежде развлекала У Санъгуя, и категорически отказался ее вернуть, когда тот потребовал девушку обратно.

Несмотря на гибель Ли Цзычэна (1645 г.), восстание, переросшее впоследствии в мощное антиманьчжурское сопротивление, продолжалось до начала 60-х гг. В 1658 г. цинские войска закрепились в провинции Гуйчжоу, а в следующем году с трех сторон вторглись в Юньнань. У Саньгуй, к тому времени получивший от маньчжуров титул князя высшего ранга, добился выдачи бирманским королем последнего отпрыска минского двора и казнил его в Куньмине в 1662 г.

Цины, завоевав южные районы страны, временно отдали эти земли под управление китайским генералам, которые ранее перешли на их сторону. У Саньгуй, в частности, получил Юньнань и часть Гуйчжоу. Спустя несколько лет император Канси, обеспокоенный усилением власти местных военачальников, издал указ о роспуске их войск. В ответ У Саньгуй поднял восстание и занял обширную территорию к югу от Янцзы, в 1674 г. к нему присоединился наместник провинции Фуцзянь, а в 1676 г. — наместник Гуандуна и Гуанси. Однако маньчжуры сумели нанести У Саньгую ряд крупных поражений. Последний, тем не менее, в 1678 г. провозгласил себя императором, но вскоре умер. После его смерти цинские войска вошли в Юньнань и овладели Куньмином (1681 г.). Сын У Саньгуя покончил жизнь самоубийством.

О правлении генерала в Юньнани сохранилась легенда, одним из главных действующих лиц которой стало большое чайное дерево высотой около 7 метров из уезда Лулян. Говорят, что каждый из его цветков имел восемь лепестков и девять тычинок. Местные жители называли дерево "Королевской камелией".

Построив резиденцию в Куньмине, У Саньгуй повсюду искал экзотические цветы и растения. Когда военачальник узнал о Королевской камелии, то приказал перенести дерево к себе во дворец. Однако на новом месте оно неожиданно перестало цвести. Напрасно У Саньгуй в гневе хлестал кнутам безмолвное дерево, едва не убил своего садовника, — ничто не помогало. Как-то ночью правителю во сне явилась чайная фея и запела:

Не сходи с ума, Саньгуй,

Садовник не виноват,

А ты — ошибаешься.

Как девушка из крестьянской семьи,

Я не ищу должностей и богатства,

Я только хочу отправиться дамой

И там провести остаток жизни.

У Саньгуй, услышав ее песню, обнажил меч, но не напал на гостью, а отрубил голову дракона на спинке стула. Между тем фея продолжала петь:

Низкий, подлый и печально известный,

Ты предал своего господина ради славы.

Бесчестный, ты полностью погружен

в строительство своего дворца,

А твой трон залит кровью.

То, что ты сделал, вызвало

Повсеместное негодование и недовольство.

Призраки будут преследовать, накажут тебя.

(Пер. Л. Калашниковой)

От этих слову правителя голова пошла кругом, на теле выступил холодный пот. Внезапно он открыл глаза и понял, что чайная фея приходила к нему только во сне. Когда У Саньгуй рассказал о ее посещении и призраках, которые его "будут преследовать", своему главному советнику; тот предложил вернуть дерево на старое место, в уезд Лулян, что и было исполнено.

В одном из зданий на территории упомянутого парка размещена выставка самобытной юньнаньской бронзы из древнего царства Дянь, столица которого располагалась неподалеку от нынешнего Куньмина. На ней, к сожалению, представлены лишь копии находок, в том числе знаменитых столика в форме буйвола и тигра, бронзового подголовника с изображениями буйволов и тигров, которые были отлиты в эпоху Борющихся царств (475–221 гг. до н. э.). Оригиналы, по словам служительницы, должны храниться в Музее провинции Юньнань.

Бронза, на протяжении тысячелетий символизировавшая в Китае власть императора, относилась к священным металлам и применялась в основном для отливки ритуальных сосудов, оружия, деталей колесниц и конской упряжи. При династии Шан (XVI–XI вв. до н. э.) "она была металлом войны и жертвоприношений" (К. Дебен-Франкфор), о чем, в частности, свидетельствуют результаты археологических раскопок в провинциях Хэнань, Шэньси и Сычуань. Бронзовые сосуды являлись также неотъемлемой частью культа предков. На ритуальных пиршествах, которые сопровождались игрой на музыкальных инструментах, именно в них совершали различные приношения. Соответствующие обряды происходили после гаданий.

Называемый литьем в сборные формы способ, которым пользовались ремесленники Шан, давал им возможность изготавливать разнообразные предметы из бронзы: от небольших церемониальных сосудов до изделий весом около тонны. Он позволял мастерам довольно точно реализовывать свои замыслы и при этом более или менее экономно расходовать дорогой металл.

Работу обычно начинали с создания модели, на которую наносили необходимый рисунок. Модель обмазывали слоем глины, создававшим наружную часть формы. Позднее этот слой снимали и разрезали на две части. В края разрезанной наружной части формы помещали трехгранные штифты для обеспечения плотной фиксации, после чего оба сегмента обжигали и фиксировали таким образом, чтобы внутреннюю часть можно было заполнить сердцевиной формы" с которой снимали слой глины определенной толщины для образования пустого пространства между сердцевиной и сегментами. При изготовлении основания формы в нем проделывали одно отверстие для заливки металла, а другое — для выхода воздуха. Затем форму собирали. Между ее деталями вставляли специальные прокладки, обеспечивавшие равномерную толщину стенок будущего сосуда. Форму обмазывали глиной и переворачивали вверх дном, чтобы в нее можно было залить расплавленный металл. Примерно через час, когда бронза остывала, сосуд отделяли от формы. Его аккуратно шлифовали и подвергали иной механической обработке, в результате чего он приобретал ровную и гладкую поверхность.

Юньнаньская бронза периода Борющихся царств и Западной Хань (206 г. до н. э. — 23 г. н. э.) отличается исключительным разнообразием сюжетов, очень динамичными сценами из реальной жизни и удивительной пластичностью. В царстве Дянь технология литья достигла высокого уровня. Мастера изготавливали свои изделия с тонкими стенками, лудили их либо покрывали позолотой. Кроме упомянутых композиций, хорошо известны в Китае необычные украшения и музыкальные инструменты из бронзы, изображения танцоров и музыкантов, сцен охоты, церемонии жертвоприношения со 127 фигурками и т. д.

Археологические находки китайских ученых в данном регионе вдохновили отечественного востоковеда Р.Ф. Итса на написание историко-этнографического романа о царстве Дянь под названием "Золотые мечи и колодки невольников", в котором он поведал и о творчестве бронзовых дел мастера.

"А Хоу никогда не давал покоя рукам. Взяв мокрый комочек глины, он за неторопливой беседой лепил смешных человечков или грозных тигров. Минута — и одна фигурка сменяла другую. И так беспрестанно. Иногда в руках оказывался воск, и из него, как из мрамора, только более одухотворенные, динамичные, возникали обитатели лесов и небес. Много раз руки лепили осторожного олененка, но только А Хоу ставил восковую фигурку на столик, чтобы полюбоваться ею со стороны, как сильное пламя в печи выбрасывало палящий воздух, и олененок начинал медленно оседать и расплываться. Чтобы сохранить удачно найденный образ, движение животного, юноша осторожно покрыл восковую модель глиной. Когда глина обсохла и скрыла прежнюю красоту, А Хоу тотчас, проделав два отверстия с противоположных сторон в глиняном панцире, зачерпнул раскаленную массу сплава и влил в одно из отверстий. Он ничего не ждал от этого и только с любопытством смотрел на обожженные руки, на вылившийся с противоположной стороны и уже застывший воск. Хотелось тут же очистить формовочную глину, но разум сдержал порыв. А вдруг что-то получилось? Пора! Легко слетела глиняная корка — и перед всеми предстал олененок. Первое чудо ваятеля из бронзы.

Так А Хоу нашел то, что искал, — способ повторять в воске и сохранять навеки в бронзе образы, заимствованные у природы. В мастерской он трудился в одиночку, много раз дечая пробы. На каменном возвышении у западной стены вскоре, как на пастбище, паслось немалое стадо бронзовых быков и буйволов, коров и овец. Невольники с ужасом приближались к возвышению, видя в статуэтках лишь на мгновение замерших духов. Ни одно животное не походило на другое. Вот бык склонил голову книзу, как будто щиплет траву; вот буйвол высоко поднял голову и выкинул в беге передние ноги. Бронзовое стадо в миниатюре повторяло стадо, пасшееся на дяньских лугах. Когда после многократных проб и переливок удалось в бронзе изготовить теленка, присосавшегося к материнскому вымени, А Хоу решил показать и рассказать другим мастерам, как огненная бронза поглощала воск".

Чтобы добраться из Золотого храма до Музея провинции Юньнань, надо пересечь город с северо-востока на юго-запад. Помпезное здание построено в традициях советской архитектуры и было открыто для посетителей в 1951 г., стоимость билета летом 2004 г. составляла всего 10 юаней. Перед главным входом выставлено монументальное изваяние буйвола и напавшего на него сзади тигра, но "столика" в оригинальном исполнении, обнаруженного примерно в 70 километрах к югу от Куньмина в 1972 г., я в музее не нашел, как, впрочем, и многих других подлинных бронзовых изделий далекого прошлого. Может быть, поэтому и входной билет стоит так дешево?

Настроение у меня заметно улучшилось лишь на выставке старинных барабанов. В музее собрана прекрасная коллекция ударных музыкальных инструментов — бронзовых барабанов, история которых насчитывает около 2700 лет. По мнению авторитетных ученых, наиболее ранние из них ведут свое начало от медных котлов. Самый древний китайский барабан подобного типа, обнаруженный в местечке Ваньцзяба уезда Чусюн провинции Юньнань, был отлит приблизительно в VIII–V вв. до н. э., некоторые специалисты называют даже точную дату его изготовления — 690 г. до н. э. Бронзовые барабаны в основном нашли и находят при раскопках на юге и юго-западе Поднебесной, а также в странах Юго-Восточной Азии, что свидетельствует о существовании тесных культурных связей между народами этого региона на протяжении многих веков. В наши дни на территории Китая их можно увидеть у представителей мяо, яо, ва, дун, ли, шуй, чжуан, буи, туцзя, бай…

Форма барабанов достаточно традиционна: пустотелые корпуса из бронзы со специальными двойными ушками по бокам для подвешивания на перекладине с помощью веревки. В то же время они украшались оригинальными фигурками людей и животных, различными декоративными узорами или строгим геометрическим орнаментом, придававшим им особую торжественность. Большинство древних барабанов отличаются превосходным качеством литья и являются не только редкими, но и высокохудожественными памятниками своей эпохи. Бронзовый "царь-барабан" был обнаружен в местечке Бэйлю (Гуанси-Чжуанский автономный район). Диаметр его мембраны — 165 сантиметров, высота — 70 сантиметров, вес — 300 килограммов.

Музыкальные инструменты со звонким и благозвучным тембром получили широкое распространение среди местного населения. У народов Юго-Западного Китая есть такая поговорка: "При звуках бронзового барабана ноги сами идут в пляс, три дня и три ночи напролет плясать не надоест". Массивные ударные инструменты гремели на праздниках и похоронах, при массовых шествиях и ритуальных жертвоприношениях, призывали людей к безудержному веселью и сигнализировали о начале жестоких сражений. Такие барабаны, захваченные у соседей в бою, когда-то свидетельствовали о могуществе племени и его богатстве.

Провинция Юньнань, как известно, граничит с печально знаменитым "золотым треугольником" — районом производства наркотиков, расположенным на территории Мьянмы (Бирма). Лаоса и Таиланда. Согласно некоторым оценкам, в 2001 г. на 93 с лишним тысячах гектаров там собрали 1 800 тонн опиума. На долю этой провинции приходится до 70 процентов общего количества изымаемых в современном Китае наркотиков. Именно здесь пролегают основные маршруты их переброски во внутренние районы, а также в Гонконг и Макао.

С проблемой наркотиков связаны мрачные страницы китайской истории. Особенно она обострилась в середине XIX в., когда на протяжении двадцати лет страна пережила две опустошительные опиумные войны, развязанные западными державами, и прежде всего Англией. В результате подписанные цинскими правителями кабальные договоры стали ключевыми вехами на пути превращения великой империи в полуколонию.

Ситуация не улучшилась и после свержения маньчжурской династии в 1911 г. По-прежнему широко распространенное курение опиума разлагало все слои общества. В 30—40-е гг. японские агрессоры ввели в принудительном порядке на занятой ими китайской территории систему "монопольной продажи опиума", предусматривавшую, в частности, поощрение культивирования и вооруженную охрану опасного для здоровья людей зелья, открытие соответствующих курилен, взимание различных налогов и сборов за торговлю и потребление опиума. Таким образом оккупанты аккумулировали внушительные средства для продолжения войны в Восточной Азии.

После образования КНР компартия повела решительную борьбу с этим злом. Власти уже в начале 50-х гг. повсеместно развернули энергичную кампанию, в ходе которой были захвачены большие партии опиума, прекращено разведение опийного мака, закрыты и опечатаны многочисленные курильни. Курильщики опиума были обязаны зарегистрироваться в установленный срок и навсегда отказаться от вредной привычки. Лица, укрывшиеся от регистрации и по истечении определенного срока не прекратившие курение опиума, привлекались к ответственности.

Примечательна история разработки в уголовном законодательстве КНР положений, касающихся борьбы с наркотиками. При подготовке Уголовного кодекса (УК) 1979 г. китайские специалисты исходили из очевидной для них предпосылки: с наркотиками и наркоманией в стране в основном покончено. Поэтому кодекс предусматривал довольно скромные, по китайским меркам, санкции в отношении наркопреступников.

Обстановка резко изменилась буквально сразу после принятия УК. В 1979 г. сотрудники полиции провинции Юньнань задержали человека, перевозившего наркотики через государственную границу. За многие годы это был первый случай проникновения в страну международного наркокурьера. В 1980 г. национальными органами общественной безопасности было зарегистрировано 900 случаев торговли наркотиками, а в 1984 г. их число достигло 3100. В дальнейшем на страну обрушился настоящий шквал подобного рода преступлений.

Поэтому в соответствующих статьях ныне действующего УК 1997 г. прописаны уже совсем другие санкции. Так, контрабанда, торговля, перевозка, производство 1000 граммов и более опиума, 50 граммов и более героина либо синтетического наркотика "лед" или иных наркотиков в большом количестве наказывается лишением свободы на срок 15 лет, пожизненным заключением либо смертной казнью, в качестве дополнительного наказания применяется конфискация имущества. К числу наркотиков отнесены опиум, героин, морфин (морфий), марихуана, кокаин и другие наркотические средства и психотропные вещества, квалифицируемые таковыми в соответствующих государственных установлениях и способные вызвать у людей пристрастие к ним.

Практика применения положений УК, направленных на борьбу с наркотиками, свидетельствует об исключительной строгости выносимых судами приговоров. В конце 90-х гг. к высшей мере наказания в Пекине был приговорен некто Ма Юн — безработный приезжий из провинции Ганьсу. Он был арестован в одном из столичных парков при попытке продажи героина. У Ма Юна и его сообщницы было изъято 299 граммов порошка. Последняя была приговорена к пожизненному заключению.

Весной 2002 г. суд Куньмина за контрабанду наркотиков приговорил к смертной казни с двухлетней отсрочкой исполнения приговора молодую россиянку — жительницу Приморья. Ее задержали в местном аэропорту с 960 граммами героина. В тюрьме Елена Тимченко в свободное от работы по пошиву форменной и детской одежды время посещала тюремную школу, где научилась бегло говорить по-китайски, но иероглифика давалась ей с трудом. Содержалась она в камере вместе с молодой монголкой, которая также отбывала срок за перевозку наркотиков.

Спустя два года народный суд в соответствии с местным законодательством вернулся к рассмотрению указанного дела и приговорил россиянку к пожизненному заключению. Значительно меньше повезло жительнице Тайваня Чжан Мэйсю.

У нее в бюстгальтере таможенники обнаружили 427,1 грамма героина, который она пыталась вывезти из континентального Китая. Согласно информации агентства Синьхуа от 27 июня 2002 г., суд в Шаньтоу (провинция Гуандун) приговорил ее к высшей мере наказания.

Необходимо подчеркнуть, что УК КНР не устанавливает уголовной ответственности за потребление опасных препаратов. Однако в Постановлении о запрете наркотиков, принятом в 1990 г., есть норма, согласно которой лица, принимающие их в том или ином виде, подвергаются административному аресту (задержанию) на срок до 15 суток, в качестве самостоятельного или дополнительного наказания может применяться штраф на сумму до 2 000 юаней (250 долларов), а наркотические и вспомогательные средства для их потребления конфискуются в обязательном порядке. Кроме того, в отношении наркоманов предусмотрены меры принуждения: лечение и воспитательная работа. При отсутствии положительного результата после их прохождения возможна отправка пристрастившихся к наркотикам на трудовое воспитание с принудительным отказом от вредной привычки.

Тем не менее количество наркоманов в КНР с каждым годом непрерывно растет. Согласно официальным данным, в 1999 г. их число составило 680 тыс., в 2000 г. — 860 тыс., в 2001 г. — около 1 млн человек, из них порядка 740 тыс. были "пленниками" героина. К началу 2005 г. число зарегистрированных наркоманов в стране достигло 1,14 млн. По информации британского агентства Рейтер со ссылкой на зарубежных экспертов, в действительности лиц, регулярно потребляющих наркотики, в семь раз больше.

Наркомания остается главным каналом распространения СПИДа в стране. Первый случай заражения смертельным недугом был выявлен здесь в 1985 г. С тех пор и до конца 2001 г. количество официально зарегистрированных ВИЧ-инфицированных превысило 30 тысяч человек. При этом медики называли вполне вероятной иную цифру — 850 тысяч, из которых 100–120 тысяч уже скончались. По их мнению, свыше 68 процентов заражаются вирусом путем внутривенных наркотических инъекций. С учетом того, что большинство китайских наркоманов потребляют наркотики именно таким способом, существует реальная угроза дальнейшего увеличения числа больных СПИДом.

До недавнею времени КНР сталкивалась с еще одной опасностью — проникновением опиума с территории "золотого полумесяца", расположенною на стыке границ Афганистана, Пакистана и Ирана. Сейчас трудно предугадать, как будут развиваться события после завершения антитеррористической операции международного сообщества в Центральной Азии, но вполне конкретная задача предотвращения притока наркотиков через северо-западный Синьцзян-Уйгурский автономный район далека от окончательного разрешения.

В Каменный лес (кит. Шилинь), что примерно в 120 километрах к юго-востоку от Куньмина, мы с дочерью ездили летом 2000 г. Поэтому спустя четыре года Андрей отправился на экскурсию без меня. Ему откровенно повезло: компанию составил прекрасно говоривший на английском китаец из Сингапура, к тому же еще и математик. Молодые люди не только в очередной раз приобщились к красотам юньнаньской природы, но и обсудили интересующие их проблемы в области точных наук.

Говорят, что 200 миллионов лет назад на территории Каменного леса было безбрежное море. Затем вследствие тектонического движения земной коры оно отступило, и там, где прежде было морское дно, обнажились известняковые породы. В дальнейшем известняки в результате длительного воздействия сил природы подверглись размыванию и выветриванию, постепенно превращаясь в скалы и камни самых причудливых форм. Ученый Полянский, в 1957 г. участвовавший в китайско-советской биологической экспедиции в тропики и субтропики КНР, объяснял происхождение "леса" следующим образом: "Известняк, из которого он состоит, древний, палеозойский. Некогда он был прикрыт сверху слоем песчаника. Просачивавшаяся вода размывала его, обусловливая образование многочисленных пещер. Потом песчаный "потолок" рухнул, и полуразмытый известняк вышел на поверхность земли".

В этом сложном массиве образовались целые лабиринты узких проходов, пещер, мостов и площадок, а между ними по извилистым трещинам в породе потекли воды подземной реки. Если спуститься в глубокое ущелье и посмотреть вверх, то можно увидеть лишь несколько полосок голубого неба, по которому плывут крошечные облака, а отражающееся от высоких каменных глыб и скал эхо придает всему комплексу сказочную прелесть. Поистине боги создали этот уголок природы для того, чтобы влюбленные могли встречаться в укромных местах.

В Каменном лесу — у изумительного зеркального озера или на тропинке в окружении причудливых известняковых столбов высотой до 30 метров — посетителям рассказывают древнюю легенду народа сани о девушке Ашма (Асма) и ее брате по имени Ахэй. Достаточно широкую известность это сказание приобрело лишь в 50-х гг. прошлого века после того, как были опубликованы результаты научной экспедиции видных специалистов в области литературы и искусства, побывавшей в районах компактного проживания сани. В 1954 г. эпическую поэму "Ашма", первоначально напечатанную в местной газете, опубликовали в пекинском журнале "Жэнь-минь вэньсюэ" ("Народная литература"). Вскоре она уже вышла отдельной книгой.

Изданный текст возник на основе выявленных участниками экспедиции 20 вариантов сказания. Следует заметить, что последние значительно отличались друг от друга, прежде всего своей развязкой. В результате тщательной обработки полученных материалов и кропотливого труда ученых был создан общепринятый в современном Китае текст поэмы, переведенный на русский язык Б.Б. Вахтиным и Р.Ф. Итсом (в их переводе девушку зовут Асма).

О, бамбук, бамбук прекрасный!

Разрублю твой ствол упругий.

На четыре и на восемь

Я тебя кусков разрежу,

Унесу дамой, чтоб сделать

Нам свирель для песни долгой.

Зазвучит свирель тихонько,

Выпевая чувства сердца

Как прекрасны эти звуки!

В государстве Наньчжао, "где на диких горных склонах поселились люди сани", жили два семейства — Гэлужимины и Жэбубала. У добрых Гэлужиминов родились мальчик Ахэй и девочка Асма, а у злобных Жэбубала — "низкорослый и противный" Ачжи, что "похож на обезьяну".

Крепким и статным юношей вырос сын Гэлужиминов.

Всех смелей Ахэй прекрасный

Злого тигра желчь вкусивший.

В дни свирепой непогоды

Вырубает он кустарник.

И, расчистив, засевает

Каменистые отроги.

Ростом выше человека

Кукуруза в этом поле.

Без седла он любит ездить.

Сжав бока коня ногами.

Лук натянет до отказа —

Как луна лук станет круглым,

На лету сбивает птицу

Метко пущенной стрелою.

Счастливые родители воспитали замечательную дочь — мастерицу на все рут.

Все подруги Асму хвалят:

"Те цветы, что ты соткала,

Красивей камелий горных.

Овцы, что по склонам гонишь.

Облакам подобны белым.

Среди многих сотен тысяч,

Среди всех цветов камелий —

Самый ты цветок красивый.

Среди многих сотен тысяч

Девушек народа сани —

Ты всех девушек прекрасней!"

Слава об удивительной девушке дошла и до дома Жэбубала. Ачжи, которому "тень красавицы прекрасной появлялась в сновидениях", захотел сделать ее своей женой. На семейном совете решено было отправить к Гэлужиминам хитрого и коварного свата Хайжэ.

Тот долго уговаривал Асму выйти замуж за хозяйского сына, всячески расписывая прелести ее будущей жизни, но она была непреклонна:

" Знаю я, что Жэбубала

Люди злобные, плохие.

Зря они цветы сажают —

На них пчелы не садятся.

Пусть в их доме денег много —

Не заманят мои очи.

Пусть мой дач не знатен, беден —

За богатого не выйду.

Вместе с мутною водицей

Не течет источник чистый.

Так и я не выйду замуж

Я за сына Жэбубала".

Хайжэ взбешен решительным отказом гордой девушки и намерен увести ее силой. Воспользовавшись отсутствием Ахэя, люди Жэбубала похищают Асму.

Юноша, находившийся в это время "на далеких горных склонах", увидел ночью "страшный сон — несчастья признак" и понял, что стряслась беда. Он три дня без отдыха гнал стадо домой, а мать, встретившая его в дверях, рассказала о случившемся. Ахэй сразу начал собираться в дальнюю дорогу. Местные жители поддержали его благородный порыв.

Рады люди всей деревни,

Что Ахэй домой вернулся,

И к нему идут с наказом:

"Если вырвешь злак из почвы,

Он не сможет жить, завянет.

Нестерпимо жить для Лемы

В доме злобных Жэбубала.

Ты спеши на помощь Асме,

Ты седлай коня в погоню".

Для юной Асмы все богатства Жэбубала не имели никакого значения. Она не смирилась с насилием и решительно отвергла притязания уродливого Ачжи. Тогда он жестоко избил девушку и бросил ее в темницу, но дух пленницы не был сломлен:

"О ты, мрачная темница!

Солнца луч сюда не светит.

Вы, тюрьмы сырые камни!

Холодны, как лед зимою.

Ветер! Разве не услышу.

Как свистишь ты на просторе?

Птицы! Разве не увижу

Ваш полет в высоком небе?

Солнце! Разве не согреешь

Ты меня лучам весенним?

Месяц! Разве не пошлешь ты

Мне привет родной деревни?

Что за крики за стеною.

Словно мать меня позвала?

Нет, мне только показалось —

То сверчок пищит под камнем.

Что за шум там за стеною,

Словно то пришли подруги?

Нет, мне только показалось —

Это бьется мое сердце.

Что за свет там за стеною,

Словно то дракон примчался?

Нет, мне только показалось —

То светляк мелькнул и скрылся.

Стены прочны у темницы —

Но для сердца нет преграды.

Холодна, как лед, темница, —

Сердце Асмы лед растопит".

Между тем отважный Ахэй стремительно мчится за похитителями сестры. Ему помогают почтенный старец, добродетельная старушка и юный пастух, указывая дорогу. Все ближе дом, где за железными воротами спрятались члены семейства Жэбубала. Наконец он у цели.

И вскричал Ахэй три раза: "Асма, Асма, где ты, Асма!"

Так был громок этот возглас,

Что донесся он до Лемы.

Словно солнца луч ударил

В эту мрачную темницу,

И теплом согрел тот голос

Тело мерзнущее Лемы.

Отвечает Асма свистом

На призывный голос брата.

Задрожали Жэбубала, услыхав Ахэя голос,

Что подобен был обвалу.

Реву ветра, треску грома.

Испуганные Жэбубала согласились вернуть сестру при условии, если брат одолеет их в многочисленных состязаниях. Ахэй оказался более искусным в исполнении песен, быстрее вырубил непроходимый кустарник, посадил больше плодовых деревьев и сумел найти три зернышка риса, унесенные фазаном.

К дереву Ахэй подходит.

Точно в цель стрелу пускает.

Птица падает на землю.

Семена Ахэй находит

В зобе мертвого фазана.

Храбрый юноша убил затем свирепых тигров, которых семья Жэбубала натравила на брата и сестру, и вместе с девушкой они покинул ненавистный дом. Однако злые люди обратились к духу наводнений с просьбой затопить дорогу, по которой ушли Ахэй и Асма. Бурный поток подхватил и унес сестру, но ее спасла красавица Скадулэйма — героиня многих народных преданий сани. Рассказывают, что выйдя замуж, эта девушка не захотела терпеть притеснений свекра и свекрови, бежала в горы, где покончила жизнь самоубийством. Когда родители пошли искать свою дочь, они долго кричали ее имя, но услышали только эхо. Так возникла легенда о "Песне отвечающих гор".

Скадулэйма вырвала из пучины Асму. "Две сердечные подруги" поселились на высоком утесе, что "был создан небом". Отныне Асма уже не могла вернуться к своим родным и близким, она навсегда осталась среди заоблачных вершин.

И с тех пор для сани Асма

Стала чистым горным эхом.

Позовут ее, ответит

Она с гор на зов любимых.

Как Ахэй за стол садится,

Обращался к утесу,

Он зовет два раза: "Асма!"

И в ответ к нему несется

С гор, где Асма поселилась.

Тот же голос эхом горным:

"Асма, Асма, в скалах Асма!"

Мать с отцам, идя работать.

Обращаются к утесу:

"Где ты, наша дочь родная?

Слышишь нас, родная Асма?"

И оттуда те же звуки

Отвечают им поспешно:

"Здесь на скалах дочь родная

Слышит вас, родная Асма".

Каждый раз с тех пор подруги.

Собирался на игры,

К себе Асму призывали.

И, играя на свирелях,

Громко пели и смеялись.

Обращаясь к гордым скалам.

И оттуда те же звуки

К ним в долину возвращались.

Отвечач им звук свирели,

И в лесах по горным склонам

Песнь ответная звучала:

"Асма, милая подруга!

Ты цветок народа сани,

Ты пример для всех подружек.

Ты любовь народа сани.

И навечно голос Асмы

Остается в сердце сани,

Ее тень хранится вечно

В сердце гордом горных сани".

При обработке различных вариантов поэмы ее собиратели много спорили по поводу того, кем все-таки Ахэй приходится Ашме — братом или возлюбленным, поскольку некоторые важные детали повествования ставили под сомнение их родственные отношения. В итоге после продолжительной дискуссии ее участники согласились считать их братом и сестрой.

Любопытно, что все без исключения народные сказители изложили оригинальные версии развязки указанных событии. Большинство из них имели трагический финал: Ашма погибала от обвала, наводнения, ее уши навсегда приклеивались к утесу и т. д. Лишь в одном случае у истории был счастливый конец: девушка спаслась и позднее вышла замуж по любви. Читатель уже знает, что собиратели фольклора остановились на варианте, где Скадулэйма пришла на помощь Ашме, догорая не может вернуться на равнину, а для своих родных и близких превращается в звонкое горное эхо.

В начале 60-х гг. китайские кинематографисты сняли художественный фильм "Ашма", вызвавший большой интерес в стране. Через тридцать лет Юньнаньский ансамбль песни и танца предложил зрителям своеобразное хореографическое прочтение эпической поэмы. Каждая из семи частей этого спектакля как бы окрашена в определенный цвет, который имеет символическое значение: зеленый цвет означает молодость, красный — пылкую любовь, серый — подавленное настроение, золотистый — богатство и насилие, синий — угрозу и страх, а белый — смерть… Главной своей задачей постановщики считали сохранение на сцене яркого национального колорита, и надо признать, что справились они с этим весьма успешно.

На обратном пути из Каменного леса водитель микроавтобуса привез нас и нескольких китайцев в недавно открывшийся медицинский центр. Экскурсия, по его словам, входила в стоимость поездки. Заместитель директора лечебного заведения поведал о задачах и планах нового учреждения и предложил пройти сеанс традиционной диагностики. Я прекрасно осознавал, что в очередной раз ничего не пойму в рассуждениях доктора о "двух разновидностях первозданного эфира", "пяти стихиях человеческого организма" и "меридианах жизненной энергии", но отказ мог быть воспринят как недоверие к местным эскулапам. Следует попутно заметить, что у дочери в то время были незначительные проблемы с желудком, а у меня буквально накануне отъезда из Пекина врачи обнаружили в крови избыточный холестерин.

Доктор из указанного медицинского центра внимательно осмотрел наши правые ладони, ногти и высунутые языки, послушал пульсы и предложил приобрести у них необходимые нам лекарства: дочери — для стабилизации работы желудка, мне — для снижения холестерина. Надо ли говорить о том, что мы испытали, выслушав его рекомендации. Сразу после возвращения в столицу я достал свои капсулы, а дочь безропотно начала пить лечебный чай.

Лекарства традиционной медицины обычно состоят из трав, животных тканей и некоторых минералов. Широко применяются в современном Китае, естественно, и препараты, изготовленные на основе химии и биотехнологий, но еще со времен лекаря Шэньнунши огромное внимание уделялось целебным свойствам трав. Знание фармакологических особенностей последних и умение выбрать из них те, которые помогут больному избавиться от недуга, — главное требование, предъявляемое к врачу китайской медицины.

Самый ранний трактат по фармакологии, где представлены свыше 350 видов целебных трав, был написан во II в. н. э. В дальнейшем появились различные травники и руководства по применение лекарственных трав, составленные как официальными ведомствами, так и конкретными авторами. Наиболее известный из них — "Полный перечень основных трав" (кит. "Бэньцао ганму") доктора Ли Шичжэня (XVI в.), где подробно описаны 1 892 вида трав и иного лекарственного сырья. В 1656 г. этот капитальный труд был издан в Вене на латинском языке, а впоследствии переведен на другие иностранные языки, включая русский. К настоящему времени специалисты подтвердили целебные свойства около 6000 видов китайских растений.

Глава IV. ТАМ В ДАЛИ…

Из Куньмина 3 августа 2004 г. мы отправились на северо-запад провинции и вскоре вновь оказались на маршруте древнего чайного пути. Преодолев за семь часов примерно 400 километров, приехали в город Дали, что стоит к востоку от горною хребта Цаншань и на западном берегу озера Эрхай. В старину нам бы понадобилось на дорогу никак не меньше 13–14 дней. Дали с давних пор играл для торговцев роль крупного узлового и перевалочного пункта. Отсюда караваны уходила в самых различных направлениях: на север (в Тибет и Индию) и юг (в Сишуанбаньна и др.), на запад (в Бирму) и восток (в Куньмин).

22 ноября 1956 г. в этих местах был образован Дали-Байский автономный округ (административный центр Сягуань). Его в основном населяют представители национальности бай (кит. байцзу), которых в настоящее время насчитывается немногим менее 2 миллионов человек. Их относят к тибето-бирманским народам, а язык, распадающийся на несколько диалектов со значительными заимствованиями из китайского, — к подгруппе ицзу тибето-бирманской группы китайско-тибетской семьи языков. С конца XVII в. бай в основном были уже двуязычны: свой язык сохраняли как средство домашнего общения, а с китайцами говорили по-китайски.

Во II в. до н. э. у озера Эрхай кочевали племена, которых считают предками бай. Главную роль в хозяйстве у них играло скотоводство, но к III в. н. э. его вытеснило земледелие. Указанный район с VII–VIII вв. входил в состав государства Наньчжао, созданного древними ицзу и другими родственными им народностями, в том числе древними бай. В эпоху Тан китайские авторы в отношении населения нынешней провинции Юньнань употребляли этноним "мань", выделяя группы "белых мань" и "черных мань". Первые считали себя потомками китайского населения, оказавшегося в V–VI вв. изолированным от основной территории расселения китайцев и подвергшегося частичной ассимиляцией тибето-бирманскими племенами. Среди них получила распространение легенда о том, что их предков привел в эти места Чжугэ Лян (герой периода Троецарствия) во время южных походов. Что касается этнической принадлежности "черных мань", то ученые высказывают различные точки зрения по данному вопросу. Средневековый летописец Поднебесной так характеризовал "варваров", обитавших к югу от Янцзы: "В обычаях мань ходить босиком, зачесывать волосы в пук или распускать их, оружие украшать золотом и серебром, шкурой тигра обтягивать щит, стрелять из самострела. Все жестоки и отважны, любят разбойничать и грабить".

На территории Юньнани в VII в. древние ицзу и родственные им народности ("черные мань") создали государство, названное позднее Наньчжао. Как свидетельствует китайская хроника, оно возникло на основе консолидации шести племен (чжао). Ключевую роль в нем играло южное (кит. нань) чжао. В 728 г. на престол вступил Пилогэ из рода Мэн, принявший титул вана Наньчжао. Границы этого государства в период расцвета включали территорию Юньнани, южные и юго-западные районы Сычуани, северо-западную часть Гуйчжоу, северные области Вьетнама и Бирмы. Оно вело беспрерывные войны на северо-востоке с танским Китаем, а на северо-западе с Тибетом.

Китайские императоры неоднократно пытались покорить Наньчжао, но каждый раз терпели неудачу. Огромные потери их войска несли не только в результате боевых действий, но и из-за неизлечимых тропических болезней. В результате, как писал великий поэт Бо Цзюйи (772–846 гг.), "из десятков и сотен тысяч людей", ходивших войной на "мань", "ни один не вернулся домой".

В начале X в. в Наньчжао резко обострилась борьба за власть. После серии дворцовых переворотов престол захватил военачальник Дуаньсыпин. В 937 г. он принял титул "святого и мудрого, просвещенного императора-воина" и решил переименовать государство, владения которого к тому времени значительно уменьшились: постепенно отпали вьетнамские области на юге, гуйчжоуские земли на востоке и др. После падения Наньчжао древние бай и их ближайшие союзники объединились в просуществовавшее до середины XIII в. государство Дали, где высокого уровня достигло земледелие, процветали ремесла и торговля. В средневековых городах жили профессиональные ремесленники и торговцы, все больше появлялось меняльных лавок, была начата разработка рудников. Марко Поло утверждал, что в реках этой области "находится золото в зернах, а в озере да в горах — и в больших слитках. Золота у них так много, что они один saic золота отдают за шесть серебра".

Государство Дали было разгромлено армией Хубилая в 1253 г. Решающее сражение с монголами произошло неподалеку от столицы.

Красивый и уютный Дали мы увидели во второй половине дня. Поселились в гостинице рядом с автовокзалом в старой части города. День был на редкость пасмурным, но сидеть в номере не было никакого резона. На центральной улице Фусинлу обнаружили, что обувь у обоих нуждается в починке. Точнее, на это нам указал средних лет китаец, сразу предложивший свои услуги. Пока я обсуждал с ним стоимость ремонта, к Андрею подскочил еще один "специалист", который в результате "обул" россиянина на 40 юаней (вместо положенных 5 юаней), чем его сильно рассердил. Мое вмешательство было уже запоздалым.

В городе много чайных, где можно попробовать местный чай, название которого переводится как "Три подачи" (имеется в виду действие по глаголу "подать" в значении "поставить на стол") (кит. "Саньдаоча"). Когда-то его пили только правители Наньчжао, но позднее он вошел в широкое употребление. Напиток своеобразный и, если можно так выразиться, комбинированный. Для того чтобы передать возникающие вкусовые ощущения, необходимо рассказать легенду о том, как он появился.

У одного пожилого столяра был ученик. Однажды они отправились в горы Цаншанъ для заготовки древесины. Ученик много трудился и вскоре захотел утолить жажду Он сорвал с дерева несколько свежих листьев и принялся их жевать. Листья оказались горькими. Старик на это заметил: "На пути к мастерству неизбежно придется вкусить горечь". Когда работа была закончена, наставник вытащил красный сахар и предложил его ученику со словами: "Сначала горькое, потом сладкое!"

Спустя некоторое время, когда процесс обучения был завершен, мастер налил в чашку чай, положил туда мед, имбирь и душистый перец. Молодой человек взял эту чашку и выпил, после чего сказал: "Было горькое, было сладкое, есть еще пряное, оно заставляет меня ощущать послевкусие". Старый наставник радостно воскликнул: "Правильно! Горькое, сладкое и послевкусие — в этом и заключается суть постижения мастерства и становления личности".

В чайных девушки в национальных костюмах сейчас предлагают посетителям с небольшим интервалом выпить три чашки: соответственно горький и сладкий чай, а также чай с оригинальным пряным (имбирь и душистый перец!) послевкусием. Для ценителей традиционного китайского чая "Саньдаоча", на мой взгляд, ничего особенного не представляет, но один раз угоститься можно.

Ужинали на втором этаже "Marley’s Cafe", которое расположено на углу Боайлу и Хуголу. Его владелица — симпатичная и коммуникабельная Ма Лэй. Рядом с кафе находятся и другие модные в туристической среде предприятия общепита: "Sister’s Cafe", "Mr China’s Son Cafe", "Sunshine Cafe" и "Cafe de Jack". Поскольку на обед в ресторане "Семья из Дали" (кит. "Дали ицзяжэнь") кушали разнообразные блюда местной кухни" включая аквапродукты, то ужинать решили по-европейски. В населенных пунктах Китая" где иностранцы любят тусоваться подолгу (Дали, Лицзян, Яншо и ряд других мест), хозяева такого рода заведений весьма грамотно учитывают их вкусовые пристрастия и готовят очень неплохо. Андрей, изъявивший желание профинансировать нашу трапезу, заказал даже кофе с коньяком, а я — фирменный коктейль и мороженое. За все и вся он заплатил 108 юаней (менее 14 долларов).

На следующий день сильный дождь зарядил с раннего утра и несколько смазал впечатление от местных достопримечательностей. Первым делом на автобусе № 4 поехали в Храм богини милосердия Гуаньинь, что примерно в 5 километрах к югу от Дали, в сторону уездного административного центра. Трижды в год (19-го числа третьего, шестого и девятого месяцев по лунному календарю) в храме особенно много людей. Они приходят в очередной раз поклониться Гуаньинь — покровительнице города. По одной из легенд, богиня, узнав, что на Дали наступает вражеская армия, превратилась в пожилую женщину и на глазах у солдат противника положила на землю огромный камень, который перегородил им дорогу. Воины были потрясены тем, что это сделал не какой-нибудь молодой и отважный герой, а обычная старуха, и в ужасе отступили.

У народа бай существует также предание о том, как богиня Гуаньинь посетила Дали и победила дьявола Лоча (Ло Ша).

В переводе на русский язык М. Черкасовой, опубликованном в начале 60-х гг. прошлого века, Гуаньинь — мужское божество, что вполне объяснимо. Бодхисатва Авалокитешвара в Срединном государстве является одним из самых популярных божеств буддийского пантеона. В китайской культуре он приобрел имя Гуаньинь и некоторое время выступал в смешанной женско-мужской ипостаси, но приблизительно с XIV в. изображался уже в обличье девы или женщины среднего возраста.

Рассказывают, что давным-давно район Дали был сплошь покрыт водой, да и сейчас еще в низменных местах и у подножья гигантских деревьев можно найти белоснежные ракушки.

В те далекие времена народ жил в местности Хуадяньба. Потом в Дали появился злой дракон. Вода ушла, и земля обнажилась. Бодхисатва Гуаньинь велел людям переселиться в низину. Между тем люди уже привыкли к горам и, прожив в низине несколько дней, снова вернулись в Хуадяньба. Рассердился Гуаньинь и сделал так, что в Худяньба совсем не стало никакой растительности. Пришлось людям снова переселиться из Хуадяньба в Дали.

В то время люди еще не умели говорить, и Гуаньинь обучил их этому. С тех пор жизнь людей день ото дня становилась лучше.

Однако появился в Дали злой волшебник по имени Лo Ша. Безобразный, с мордой собаки, крючковатым носом и острым подбородком, с куриными лапами вместо рук и ног, с шестью зубцами на макушке и с огромными крыльями, которыми целыми днями сутра до ночи хлопал. Чудовище особенно любило человеческие глаза. Захочется ему чьих-нибудь глаз, налетит, вырвет и тут же съест. В день ему нужно было свыше трех сотен глаз. Он ослепил почти всех жителей в районе Дали. При одном только упоминании о нем людей охватывала дрожь. Видя страдания народа, Гуаньинь очень переживал и решил избавить народ от этой напасти. Приняв вид белобородого старца, он поднялся на гору Утайфэн и на самой вершине выстроил сверкавший всеми цветами радуги дворец с золотыми бубенцами. Затем он попросил хозяина горы Цаншань дедушку Ду и князя Биньчжоу по имени Чжан Цзин, чтобы они помогли ему одолеть злого волшебника.

С тех пор жители Дали часто видели трех старцев вместе с Ло Ша. Вначале Ло Ша не доверял старцам и держался очень настороженно. Заметив это, Гуаньинь как-то сказал ему:

— Я знаю, что ты очень любишь человечьи глаза. Хочешь, я буду ежедневно давать их тебе по три даня?

— Это было бы очень хорошо! — обрадовался Ло Ша.

И Гуаньинь стал каждый день собирать по три даня (1 дань равен 50 кг. — Н.А.) улиток. Придав им вид человечьих глаз, он отсылал их Ло Ша.

Видит злодей — сдержал Гуаньин свое слово — и страшно обрадовался. С тех пор стали три старца закадычными друзьями Ло Ша.

Однажды Гуаньинь превратил воду в вино, улиток в глаза, а бобовый сыр в человечьи мозги, разложил все это на столе и пригласил Ло Ша на пирушку. Злодей не заставил себя ждать. Гуаньинь заранее пригласил своих друзей — дедушку Ду и Чжан Цзина. Зная, что Ло Ша любит играть шахматы, бодхисатва, прежде чем садиться за стол, предложил волшебнику сыграть.

— У нас столько времени. Посмотрим, кто из нас умнее. Если я проиграю — отдам тебе этот драгоценный дворец с золотыми бубенцами. Если же проиграешь ты — уступишь мне свои владения.

— Сколько же тебе земли надо? — спрашивает Ло Ша.

— Немного, — отвечает Гуаньинь, — столько, чтобы на ней моя желтая собака могла сделать три прыжка и чтобы моя накидка могла покрыть ее.

Стал Ло Ша разглядывать красивый дворец, а сам думает: "Вот было бы здорово поселиться в таких хоромах. Если я выиграю, он будет мой, а проиграю — потеряю какой-то клочок земли. Не велика беда, может быть, я и выиграю!" Чем больше он думал, тем веселее становилось у него на душе, будто он и в самом деле уже поселился в роскошном дворце.

— Что ж, пусть будет по-твоему, — сказал он.

Подумал Гуаньинь и говорит:

— Однако слова словами, а нужна гарантия. Давайте составим письменный договор и пригласим свидетеля.

— Ладно, — согласился Ло Ша. — Договор пусть напишет Чжан Цзин, а свидетелем будет дедушка Ду.

Чжан Цзин достал тушечницу, приготовил тушь, бумагу и только было собрался писать, как вдруг заквакали лягушки под горой Утайфэн. Они кричали так громко, что насмерть напугали старика — он даже писать не мог. Схватился Гуаньинь за свой посох, да как замахнется.

— Лягушки, а лягушки, отправляйтесь в другое место, нечего здесь шуметь! Из-за вас мы договор не можем составить.

Замолчали лягушки, и Чжан Цзин написал договор. С тех пор в окрестностях Утайфэн ни в марте, ни в апреле не услышишь лягушачьего кваканья.

Договор, написанный Чжан Цзинем, гласил:

"Гуаньинь и Ло Ша играют на спор в шахматы. Если Ло Ша выиграет, Гуаньинь должен отдать ему свой драгоценный дворец с золотыми бубенцами. Если же выиграет Гуаньинь, то Ло Ша отдаст ему клочок своей земли, чтобы желтая собака Гуаньинь могла одолеть ее в три прыжка и чтобы эту землю можно было накрыть накидкой Гуаньинь".

Когда Чжан Цзин кончил писать, дедушка Ду, поглаживая свою бороду, сказал:

— Если вы хотите, чтобы я был свидетелем, я согласен.

— Ты еще не раздумал? — спросил Гуаньинь у Ло Ша.

— Конечно нет, — ответил волшебник.

Сели они играть в шахматы, и Гуаньинь выиграл. Кликнул он свою желтую собачонку, та подпрыгнула и перелетела на противоположный край владений Ло Ша. Тогда взмахнул Гуаньинь своей накидкой и накрыл все владения волшебника от края до края. Увидел это Ло Ша, разгневался, взмахнул когтистыми волосатыми лапами и, заикаясь, сказал:

— Откуда я мог знать, что собачонка так прыгнет? И разве мог я догадаться, что твоя накидка покроет всю мою землю? Где же мне теперь жить? Нет, не могу я уступить тебе всю землю.

— Не сердись, — засмеялся Гуаньинь, — я отдам тебе этот дворец, живи в нем на здоровье.

Ло Ша не знал, что ответить, а тут еще Гуаньинь говорит:

— Сколько времени спорим, а до сих пор и кролики во рту не было, ты небось проголодайся. Давай поедим, а уж потом закончим разговор.

Взглянул Ло Ша на разложенные по столу человечьи глаза и мозги, на блюда с лапшой, и потекли у него слюнки Не успел Гуаньинь договорить, как волшебник сразу же набросился на еду. Вначале он проглотил человечьи мозги, затем — глаза, потом набил рот лапшой. Но тут вдруг Гуаньинь махнул рукой, и лапша мигом превратилась в железную цепь.

— Эх ты, вояка! Нет спору, ты скор на расправу с людьми, а вот меня тебе не связать, — с ненавистью бросил Гуаньинь.

Схватил бодхисатва железную цепь и хотел приковать злого волшебника-людоеда к дворцовой колонне. Видит Ло Ша — дело плохо. Высунул он свой толстый, длинный, до самого озера Эрхай язык и хотел возмутить его воды, чтобы затопить Дали, погубить Гуаньиня и весь народ. Однако бодхисатва заранее послал на восток кузнецов, умевших делать плуги. Кузнецы уже приготовили расплавленное железо. Не успел злой волшебник высунуть язык, как кузнецы облили его расплавленным металлом. От боли злодей без чувств повалился на землю. Тут-то Гуаньинь и привязал его к колонне, покрытой красным лакам. И едва он сделал это, как колонна превратилась в холодное как лед железо. Гуаньинь вышел из дворца, захлопнул ворота, и дворец тут же превратился в темную пещеру.

Видит Ло Ша, что смерть уже не грозит ему, стал слезно умолять Гуаньиня:

— О великий господин, когда же ты выпустишь меня из этой пещеры?

Воткнул Гуаньинь у входа в пещеру железную палку и, указав на нее, молвил:

— Когда зацветет это железное дерево, а у лошади вырастут рога, я выпущу тебя.

С тех пор и томится Ло Ша в горной пещере. Но вот однажды прошел мимо горы уездный начальник. Было жарко. Начальник устал и остановился у пещеры отдохнуть, а свою парадную шляпу повесил на железную палку. Увидел Ло Ша красную кисть на шляпе и решил, что зацвело наконец дерево. Обрадовался, запрыгал — заходила ходунам гора. Не помня себя от страха, помчался от горы уездный начальник, а крестьяне, сажавшие рисовую рассаду на полях, в страхе разбежались.

Гуаньинь тут же догадался, в чем дело, и бросился к горе.

— Эй ты, храбрец, тебе что, жизнь надоела? Чего шумишь?

Тут повалился Ло Ша в ноги Гуаньинь и говорит:

— О великий господин, я только сейчас видел, как расцвело железное дерево. А ведь ты обещал мне, что, если оно зацветет, ты выпустишь меня на волю.

— Ты, верно, ослеп! — грозно сказал Гуаньинь. — Это были не цветы, а красная кисть на шапке чиновника.

Гуаньинь крепко-накрепко прикрутил его к железному столбу, и пришлось Ло Ша смириться. С тех пор злой волшебник не смел больше думать о свободе.

Местные жители утверждают, что богиня одержала победу над дьяволом 15-го числа третьего месяца по лунному календарю. Поэтому они стали особо почитать ее в указанный день, делая богатые подношения и совершая молитвы. В западной части города, где были построены несколько буддийских храмов, собиралось много народу; потянулись туда и торговцы со всей округи. Со временем на этом месте с 15-го по 21-е число третьего месяца по лунному календарю (как правило в апреле) начали ежегодно устраивать шумные ярмарки в честь Гуаньинь. В последние годы на них съезжаются люди из различных уголков Юньнани и других провинций, чтобы сделать покупки, продать какой-нибудь товар либо просто повеселиться.

О возникновении ярмарки в Дали есть такая легенда.

В далеком прошлом в деревушке у озера Эрхай жил старый рыбак со своим сыном по имени Лхиань — добрым, заботливым и трудолюбивым юношей. А у царя-дракона, жившего в озере, было три дочери. Младшую из них, самую скромную и красивую, звали Асян.

Однажды вечером Ашань долго пытался поймать рыбу в озере, но безуспешно: каждые раз его сети были пусты. Расстроенный юноша запел тогда песню о своей нелегкой доле. Во дворце дракона его услышала Асян. Девушка была очарована грустной песней, сочувствие и любовь к молодому человеку зародились в ее сердце. Она подплыла к лодке Аишня и рассказала ему обо всем, что у нее на душе. Вскоре Асян появилась в деревне и вышла замуж за сына рыбака.

15-го числа третьего месяца она унесла Ашаня на Луну; превратившись в маленького желтого дракона. Они встретились там с Чанъе, которая когда-то выпила эликсир бессмертия и стала небожительницей, и ее слугой У Ганом, осмотрели лунный дворец Гуанханьгун, а потом пришли на ярмарку у большого дерева. Выставленные на ней товары были прозрачными и неосязаемыми, поэтому Ашань и Асян вернулись домой с пустыми руками.

Возвратившись в деревню, молодые люди поведали соседям обо всем, что увидели на Луне. Местные жители, увлеченные их рассказом, решили и у себя устроить такую же ярмарку. Каждый год 15-го числа третьего месяца по лунному календарю они активно продавали, покупали и обменивали всевозможные товары. Многие люди из других районов, услышав эту новость, захотели увидеть ярмарку своими глазами, а после первого ее посещения они уже регулярно приезжали в Дали. Традиция сохранилась и до наших дней.

Сейчас главные события веселой ярмарки происходят в двух километрах к северо-западу от старого города, неподалеку от трех пагод. Последние можно часто увидеть на рекламных фото города. Они стоят у подножия Цаншань (букв. "Седые горы"). Самая большая из них — 16-ярусная Цяньсюньта, которая находится в центре архитектурной композиции, имеет высоту около 70 метров и была построена в первой половине IX в., а две расположившиеся к северу и югу от нее 10-ярусные восьмиугольные пагоды поменьше (высота каждой из них более 40 метров) — в эпоху Пяти династий (907–960 гг.). Правда, после реставрации все они выглядят как новенькие. На мой взгляд, смотреть на них лучше издалека.

В окрестностях Дали добывают знаменитый в стране камень. Слово "мрамор" на китайский язык переводится как "далиши", т. е. "далийский камень". По оценкам специалистов, в горах Цаншань залежи мрамора всевозможных цветов и оттенков составляют примерно 100 миллионов квадратных метров. Здесь находится его своеобразная природная кладовая. Мрамор называют "неповторимым волшебным камнем мира", "царем камней". Известны два вида этой кристаллической горной породы: чистый, т. е. без рисунка, и с узорами. В далийских горах есть и тот, и другой.

Местные жители добывают цаншаньский камень уже более тысячи лет. После тщательной обработки и полировки исходного материала талантливые мастера создают великолепные мраморные картины, на которых изображены чудесные пейзажи, сказочные персонажи, редкие птицы и звери. Многие правители для строительства роскошных дворцов и гробниц выбирали именно его. В 1593 г., например, минский император Ваньли приказал доставить в столицу сто мраморных плит с рисунками, напоминающими изображения людей, драконов, фениксов, гор и рек…

Рисунок, как, впрочем, и цвет, проявляется после полировки этого пластичного камня. Он определяется не только его строением, но и направлением, по которому производится распиливание. Цаншаньский мрамор отличается большой прочностью и великолепной полируемостью. Камень используется как конструкционный и облицовочный архитектурный материал, для создания мозаичных композиций, рельефов и изваяний. Прекрасно обработанный далийский мрамор применяется и при изготовлении инкрустированной деревянной мебели. Его цветные фрагменты различной формы с необычайными и загадочными узорами можно увидеть на спинках стульев и кресел; ими украшают обеденные столы, всевозможные сидения, журнальные столики, функциональные и декоративные подставки.

Во дворах и за воротами домов в Дали можно увидеть своеобразную стену-экран, незаменимую деталь архитектурного ансамбля жилища бай. Ее верх украшает черепичная крыша с взлетающими углами, а стены облицованы кирпичом или мрамором. В центре стены-экрана обязательно есть одна или несколько мраморных плит с изящными рисунками в стиле "горы — реки". Эти плиты используют также при сооружении ворот и стен домов.

Прогуливаясь по старому городу, купил выточенное из мрамора изображение пагоды и обратил внимание на то, что даже в дождливую погоду на главной улице много детей и девушек в национальных костюмах, украшенных великолепной вышивкой. Среди ее сюжетов расположенные симметрично цветки пиона, бабочки, рыбки и различные животные, символизирующие радость, счастье и благополучие. Легко заметить, что мастерицы народа бай предпочитают яркие и сочные краски. Доминируют красный и зеленый цвета. Их эффектно дополняют вставки, вышитые желтыми, синими, черными и белыми нитками.

С такого рода изделиями сталкиваешься повсюду: фрагменты одежды и головных уборов, верхняя часть обуви, фартуки и накидки, сумки и кошельки, специальные полотна, в которых носят малышей, и т. д. В верхней части упомянутого полотна центральное место занимает красочный пион, его обрамляют разнообразные цветки меньшего размера. В нижней части методом аппликации выполнены узоры, напоминающие по форме монеты. Это символ и пожелание богатства. На завязках такого полотна обычно вышивают рыбок и цветы. Пожилые женщины часто ходят в храмы с небольшими сумочками, на которых можно увидеть объемные изображения цветов.

Жители Дали — народ жизнерадостный и любит повеселиться. Кто-то насчитал 11 всевозможных празднеств, проводимых в этих местах с февраля по октябрь. Кстати, в книге "Тайны и мистификации Тибета", опубликованной в начале 2005 г., я упомянул ежегодный праздник Факелов, широко и по-разному отмечаемый многими национальными меньшинствами на юго-западе Китая в основном 24—25-го числа шестого месяца по лунному календарю (обычно в июле), и пересказал старинное предание народа бай о его происхождении. Существуют и другие легенды, объясняющие возникновение этого праздника.

Говорят, в далеком прошлом на небе жил злой дух, который по приказу небесного царя часто спускался на землю и облагал народ непомерными налогами и сборами. Его звали Сыжэа-би. В конце концов люди уже не могли его больше терпеть и восстали. Взяв с собой огромное количество факелов, они подожгли небесную лестницу и отрезали злому духу путь к отступлению.

Народный герой Атилаба бился с ним девять суток и в результате сумел-таки его победить. Узнав о смерти Сы-жэаби, небесный царь страшно рассердился и послал на землю массу прожорливых насекомых, чтобы те уничтожили весь урожай, оставив людей умирать с голоду. Три дня и три ночи эти насекомые летали над полями, но местные жители не растерялись и вновь зажгли факелы. Урожай был спасен, а в огне погибли миллионы насекомых.

На следующий год выжившие твари опять набросились на урожай Людям пришлось еще раз зажечь свои факелы. Так и родился праздник Фонарей.

Известно предание, имеющее отношение к реальным историческим событиям. Одним из его главных действующих лиц является упоминавшийся Пилогэ, который в начале VIII в. объединил шесть племен, принял титул вана, а свое государство стал называть Наньчжао.

Пилогэ решил захватить соседние племена-царства, для чего собрал у себя их правителей под предлогом совершения обряда жертвоприношения в честь предков. Вечером гостей напоили вином допьяна. Когда они заснули, Пилогэ покинул дворец и приказал поджечь его с разных сторон. В огне погибли все правители других царств.

Накануне красавица Байцзе — жена одного из них — просила мужа не ехать на эту встречу, но он не послушался: надел подаренный ею золотой браслет и ускакал. Услышав о пожаре, Байцзе приехала на пепелище, по браслету нашла останки супруга и похоронила его. Между тем Пилогэ увидел красивую молодую женщину и захотел взять ее в жены.

Получив твердый отказ, он напал на ее царство, однако Байцзе не сдалась. По ее призыву народ поднялся на борьбу с захватчиками. Люди привязали факелы к рогам буйволов и баранов и погнали их на противника. Войска Пилогэ понесли большие потери, но все-таки заняли столицу этого царства. Байцзе не хотела, чтобы из-за нее продолжали страдать люди. Она бросилась в воду и утонула. С тех пор местные жители каждый год зажигают факелы, чтобы почтить ее память.

Этнографы, в свою очередь, утверждают, что праздник произошел от древнего обряда моления о будущем хорошем урожае. Главный факел-костер высотой в десять и более метров зажигают на центральной площади. Его делают в форме пагоды на основе срубленной сосны или кипариса добавляя снаружи солому, сухие дрова и ветки. Краме того, на большой факел вешают фрукты, цветные флажки, фигурки домашних животных, вылепленных из риса и муки, цветы лотоса и др.

Перед тем как глубокой ночью зажечь костер, на него по лестнице взбираются молодые люди и бросают в тайгу фрукты, бобы, сладости с пожеланиями счастья. Затем все сооружение поджигают. Молодежь в это время поет и танцует в сопровождении национальных музыкальных инструментов.

Вскоре подгоревшие фрукты, флажки и фигурки начинают падать вниз. Считается, что тем, кто их поймает, в предстоящем году они принесут радость и благополучие.

Праздник Факелов отмечают народы бай, хани, и, ва, цзино, наси и др. У каждого аз них свои особенности в проведении веселых мероприятий. Например, у бай есть такой обычай: местные жители берут горящие факелы в левую руку, а в специальный мешок кладут мелко размельченную сосновую смолу. При приближении движущегося навстречу человека они правой рукой сыплют порошок на факел, вследствие чего вспыхивают яркие искры и появляется ароматный дымок. Когда прохожий от неожиданности останавливается, шутник, довольный своими действиями, быстро убегает. Полагают, что этот обычай, называемый в народе "желать счастье огнем", — хороший способ изгнания нечистой силы.

Горное озеро Эрхай расположено на высоте около 2 тысяч метров над уровнем моря. Его протяженность с севера на юг составляет 40 километров, а с запада на восток — примерно 8,5 километра: общая площадь — 250 квадратных километров. Российский китаевед в конце XX в. восторженно описывал эти места: "С 19 вершин Цаньишни, редко сбрасывающих с себя серебристо-серую облачную мантию, сбегают 18 быстрых, говорливых и чистых ручьев, которые пересекают неширокую, не более 4 км в поперечнике, долину и вливаются в изумрудные воды озера Эрхай, мягким шелковым поясом расстилающегося у подножия суровых гор".

К сожалению, на меня оно не произвело сильного впечатления, наверное из-за дождя, да и с "изумрудными водами" до недавнего времени были проблемы. Как отмечали китайские СМИ, только в начале XXI в. удалось сдержать тенденцию ухудшения качества воды в Эрхае.

Между тем озеро овеяно старинными народными преданиями. Интересна сказка народа бай о желтом и черном драконах, сразившихся в его водах.

Когда-то в маленькой деревушке, расположенной в окрестностях Дали, в одной семье была в услужении совсем молодая девушка. Однажды мыла она овощи в ручье, как вдруг с соседнего дерева упал зеленый персик и подкатился к ее ногам. Девушка подобрала его и съела. Персик тот оказался жемчужиной дракона, и девушка забеременела. Жена хозяина, узнав о беременности, возмутилась:

— Какое бесстыдство — не выйдя замуж, понести ребенка!

Хозяева выгнали ее из дому, но их старая служанка пожалела бедняжку и попросила своего доброго знакомого построить для нее шалаш на краю деревни, где вскоре и родился симпатичный мальчуган. Перед тем как он появился на свет, откуда ни возьмись прилетела птица феникс и, опустившись на скромную хижину, распростерла над ней свои разноцветные крылья, как бы защищая ее от ветра, дождя и прочих невзгод. Когда женщина родила и запеленала малыша, птица феникс взлетела в небо и бесследно исчезла.

Мать и сын были очень бедны и жили впроголодь. Однако неожиданно им повезло. Неподалеку жил богач. У него был любимый конь. Он ел лишь ту траву, которую косила молодая женщина. Благодаря этому коню они и сводили концы с концами. Каждое утро, когда мать уходила к реке на покос, она брала с собой сына и там укладывала его спать. Когда мальчику исполнилось три года, он уже сам начал косить траву и всегда отправлялся на луг помогать матери.

В то время Черный дракон, обитавший в озере Эрхай, никак не мог найти свой красивый дорогой халат. Он постоянно спрашивал жену:

— Куда подевался мой халат?

— Не знаю, — отвечала жена.

На самом деле она была в близких отношениях с Белым драконом и помогла ему похитить драгоценный халат, а разгневанный муж в ярости перегородил устье рек, впадающих в Эрхай, и отправился на поиски свой одежды. Не имея стока в озеро, вода стала стремительно прибывать. Между тем Черный дракон, разыскивая халат, повсюду вызывал волны и разрушал плотины. Много людей погибло от водной стихии, но Белый дракон по-прежнему отмалчивался и хранил халат у себя.

Однажды сын, придя домой, сказал матери:

— Смотри, сколько страха нагнал на людей Черный дракон. Никому нет от него покоя. В уездном городе висит императорский указ: кто сможет усмирить Черного дракона, того ждет достойная награда. Я готов помериться с ним силами.

Мать, услышав эти слова, страшно разволновалась и хотела удержать сына от необдуманного поступка, но его уже и след простыл.

Мальчик отправился в город и на центральной площади сорвал императорский указ. Стражи порядка намеревались его схватить, однако за него вступились горожане:

— Пусть идет к начальнику уезда, может, ему удастся победить Черного дракона!

Чиновники привели его к градоначальнику. Тот убедился, что мальчик умен и сообразителен, но не поверил, что ребенок сумеет одолеть чудовище.

— Ты еще совсем маленький! Как же будешь сражаться с драконам?

— Я справлюсь, но мне нужна ваша помощь.

— Хорошо, выполню все, что пожелаешь.

— Необходимо выковать голову дракона, железные рукавицы и башмаки, шесть острых кинжалов и три сотни железных хлебцев. Пусть также приготовят на пару триста пирожков и сделают из соломы трех больших драконов.

Когда все было готово, отважный мальчик надел железные голову, рукавицы и башмаки, три кинжала привязал к спине, еще три держал перед собой, а затем обратился к людям, столпившимся на берегу озера:

— Сначала бросьте в воду соломенных драконов, пусть Черный дракон сражается с ними. Когда чудовище устанет, посмотрим, что делать дальше!

Затем он добавил:

— Внимательно следите за озером, когда я скроюсь под водой. Если она пожелтеет, кидайте в нее паровые пирожки а станет черной — железные хлебцы. Если я одержу победу, бросьте в воду охапку сена. Куда его прибьет вода., там и постройте кумирню!

С этими словами мальчик прыгнул в озеро и превратился в Желтого дракона. Он сразу вступил в бой с Черным драконом. Поднялись огромные волны, но местные жители не уходили и всячески старались помочь Желтому дракону.

Вскоре он проголодался, и вода в озере пожелтела. Когда дракон высунул голову, далийцы начали бросать пирожки в его раскрытую пасть. Насытившись, он стал биться с врагом еще упорнее и решительнее. Когда же проголодался Черный дракон и на поверхности воды появилась черная пена, то люди кинули ему лишь железные хлебцы, от которых у него разболелся живот.

Три дня и три ночи продолжалась жестокая битва. Наконец ловкий и быстрый Желтый дракон улучил момент, когда заметно уставший Черный дракон раскрыл свою огненную пасть в поисках какой-нибудь пищи, и проскользнул ему прямо в живот, где без раздумий вонзил во внутренние органы врага все шесть кинжалов.

Черный дракон не выдержал страшной боли и взмолился:

— Выходи, Желтый дракон, нет у меня больше сил терпеть. Если вылезешь, то уйду отсюда навсегда.

Долго он еще промучился, пока в конце концов не воскликнул:

— Скорее выходи через мой глаз!

Тогда вырвал Желтый дракон у него один глаз и выбрался наружу, а одноглазый дракон бежал прочь и с тех пор поселился в реке Нуцзян, что течет далеко на западе провинции Юньнань и впадает в Индийский океан. Вода, затопившая окрестные села, тут же ушла, и люди могли спокойно вернуться в покинутые дома.

Дракон, одержавший победу, уже не принял человеческого облика и остался жить в озере. Его мать постоянно звала сына вернуться домой, но он разговаривал с ней только из-под воды. Несчастная женщина в конце концов смирилась с такой судьбой и обратилась к нему с просьбой:

— Ничего не поделаешь. Если не можешь вернуться — не надо. Ты хоть покажись из воды, чтобы я взглянула на тебя еще разок!

Когда Желтый дракон высунул голову из воды, мать от страха замертво упала на землю. Ведь вместо любимого сына она увидела пусть и справедливое, но все-таки чудовище.

Жители Дали, узнав об этом, сильно опечалились и похоронили ее неподалеку от знаменитых трех пагод, позднее там построили кумирню. В честь дракона-освободителя они воздвигли храм и отныне глубоко его почитали.

Что же касается Черного дракона, то по понятным причинам он возненавидел далийцев. Поэтому при переправе через Нуц-зян они никогда не говорят вслух, откуда родом. В противном случае лодка обязательно перевернется. У местного населения даже появилась такая пословица: "Хочешь отправиться к плотине Нуцзяна, сначала женись", т. е. позаботься о потомстве, которое продолжит твой род.

В середине XIX в. город Дали стал столицей "Государства умиротворенного Юга" (кит. Пиннань го), которое возникло в ходе мощного антиманьчжурского восстания мусульман в провинции Юньнань и просуществовало с 1856 по 1872 г.

В Юго-Западном Китае ислам появился, вероятно, во второй половине I тыс. н. э., когда в Юньнани поселились персидские и арабские купцы. Тем не менее, как считает историк В.Л. Ларин, "реальной идеологической силой ислам стал лишь в конце XIII в., когда с приходом монгольских завоевателей наступил кратковременный период его расцвета и утверждения в некоторых районах Китая: на стыке Шэньси и Ганьсу, в Фуцзяни, а также в Юньнани". Со временем китайцев, принявших ислам, стали называть "хуэй".

Народ хуэй (кит. хуэйцзу) занимает третье место по численности среди национальных меньшинств в КНР, в настоящее время насчитывает около 10 миллионов человек. Исторически сложились три основные группы хуэйцзу: северная (в отечественной литературе они известны как дунгане), юго-западная (юньнаньская) и юго-восточная (фуцзяньская). Разговаривают они на диалектах китайского языка, распространенных в конкретном регионе.

В исторической и этнографической науке общепризнано, что "хуэй — народ сложного этногенеза" (Г.Г. Стратанович). По многим вопросам существуют различные точки зрения, но ни одна из них пока не может считаться окончательно доказанной. Высказывается, например, мнение, что хуэйцзу представляют собой этноконфессиональную общность китайцев-мусульман. Востоковед Е.И. Кычанов полагает, что "роль религии в формировании этой группы населения современного Китая и ее влияние как фактора, в частности, объединяющего китайцев-мусульман от всех прочих китайцев, в наше время были настолько велики, что название религии (хуэйцзяо) стало названием этнорелигиозных групп, как китайских по нынешней этнической принадлежности, так и некитайских, объединенных общим названием хуэй".

Позицию антропологов в какой-то степени сформулировал Н.Н. Чебоксаров, который отмечал, что "для хуэй (при общем преобладании северо-китайского типа) характерно сложное переплетение различных монголоидных, преимущественно тихоокеанских, элементов с европеоидными примесями, принадлежащими главным образом к индо-памирской группе.

Основными занятиями хуэйцзу юго-запада Китая были торговля, земледелие и горное дело, но не отказывались они и от других профессий. Из мусульман провинции Юньнань наиболее известен флотоводец и дипломат Чжэн Хэ (1371–1433 гг.). На протяжении 28 лет, с 1405 по 1433 г., он семь раз отправлялся в дальние плавания во главе крупнейшей в мире по тем временам морской флотилии. Когда португальцы еще только начинали свое продвижение в южную часть Атлантического океана, китайские корабли под его командованием пересекли Индийский океан, побывали в более 30 странах и районах Юго-Восточной Азии, Индийского океана и Красного моря, а также восточного побережья Африки. Следует обратить внимание и на то, что указанные экспедиции были совершены за 70–80 лет до открытия Христофором Колумбом Америки, на сто с лишним лет раньше первого кругосветного плавания Фернана Магеллана.

Чжэн Хэ (Ма Хэ) — уроженец уезда Цзиньнин. Его предки носили фамилию Ма, жили, по некоторым данным, в Центральной Азии, исповедовали ислам и примерно в конце ХШ в. переселились в Юньнань. Дед и отец совершили паломничество (ар. хадж) в Мекку и пользовались всеобщим уважением. Кстати, могила отца будущего мореплавателя находится недалеко от Куньмина, на южном берегу озера Дяньчи. В семье было четыре дочери и два сына, младшим из которых был Ма Хэ. С детских лет он заслушивался увлекательными рассказами отца о путешествии в Мекку, после которых будущего мореплавателя потянуло в заморские края с их удивительными обычаями, традициями и памятниками культуры.

В 1382 г. китайский император Чжу Юаньчжан — основатель династии Мин — направил свою армию в Юньнань.

11-летний мальчик попал в плен и был оскоплен. В 1385 г. войска, захватившие Ма Хэ, были переброшены на север и увезли его с собой. Здесь он попал в услужение к четвертому сыну императора — Чжу Ди. Впоследствии Ма Хэ в ходе длительной борьбы за престол проявил незаурядные способности. Ставший в итоге императором Чжу Ди (храмовое имя Чэнцзу, девиз правления Юнлэ) оценил заслуги Ма Хэ: пожаловал ему высокий чин и фамилию Чжэн, поручил управлять хозяйственными делами дворца. Евнух Чжэн Хэ, как свидетельствует старый документ, "усердно служил… был скромен и осторожен, не бежал от трудных дел, за что приобрел среди чиновников хорошую репутацию".

Период Юнлэ (1403–1424 гг.) отмечен значительным подъемом государства. Страна восстанавливалась после десятилетий опустошительных войн: окрепла ее оборонная мощь, быстрыми темпами развивались города и городская экономика, существенные изменения происходили в сельском хозяйстве, грандиозное строительство было развернуто в новой столице империи — Пекине. Китай в те годы стремился также повысить свой авторитет на международной арене и расширить внешние связи. Руководство сложной миссией в страны Южных и Западных морей император поручил Чжэн Хэ.

Интересные сведения об экспедициях можно найти в биографии флотоводца, включенной в "Историю династии Мин" (кит. "Мин ши") (пер. А.А. Бокщанина):

"В шестом месяце третьего года Юнлэ (1405) Чжэн Хэ, Ван Цхинхуну и другим было приказано отправиться послами… и поручено командование более чем над 27 800 солдатами. Они взяли с собой много денег, построили 62 больших корабля по 44 чжана (1 чжан равен 3,2 м. — Н.А.) в длину и по 18 чжанов в ширину каждый. Из Люцзяхэ под Сучжоу они морем поплыли вдоль берегов Фуцзяни. В Ухумэне в провинции Фуцзянь снова развернули паруса и прибыли в Чжаньчэн (ныне Вьетнам. — Н.А.). Затем поочередно прошли через все варварские страны, оглашали императорские указы и делали подарки местным правителям. А если те не подчинялись, то подавляли их военной силой. В девятом месяце пятого года (1407) Чжэн Хэ и остальные возвратились. Послы от всех стран прибыли с ними и предстали перед императорам. Чжэн Хэ представил взятого им в плен вождя из страны Цзюцзян (на острове Суматра. — Н.А.). Император был очень доволен, наградил всех титулами в соответствии с заслугами. Цзюцзян — это древнее название страны Саньфоцзи. Ее вождь Чэн Цзуи был пиратам, грабил купцов и отбирал товары.

Чжэн Хэ послал к нему посла и уговаривал прекратить грабежи. Чэн Цзуи обещал покориться, но втайне задумал напасть врасплох и ограбить. Чжэн Хэ наголову разбил его войско и схватил самого Чэн Цзуи. Привезенные пленники были казнены на рынке в столице.

В девятом месяце шестого года (1408) Чжэн Хэ был направлен на Цейлон. Тамошний государь Яльекунар заманил его в глубь страны, потребовал денег и послал войска ограбить корабли. Чжэн Хэ, увидев, что большая часть разбойников ушла и в городе никого не осталось, с двумя с лишним тысячами человек, находившимися у него в подчинении, напал на эту столицу и схватил живым самого Яльекунара вместе с его женами, детьми, чиновниками и подчиненными. Те же, кто пошел грабить корабли Чжэн Хэ, услышав об этом, вернулись назад, ища спасения, но китайские войска разбили их, и в шестом месяце девятого года (1411) пленники были представлены императору: Император смилостивился над ними, не казнил и отпустил на родину…

В одиннадцатом месяце десятого года (1413) Чжэн Хэ снова было приказано отправиться послам в Сумэндалу (на острове Суматра — Н.А.). Как раз перед этим сын узурпатора Суганьла задумал убить государя и взойти на престол. Он обиделся, что Чжэн Хэ не преподнес ему подарков, и вместе со своей армией напал на китайские войска врасплох. Чжэн Хэ ожесточенно сражался, затем преследовал противника и… взял его в плен вместе с семьей. В седьмом месяце тринадцатого года (1415) он возвратился ко двору Император очень обрадовался, соответственно наградил военачальников и солдат…"

Китайцы в некоторых случаях активно вмешивались в политическую борьбу на территории островных государств нынешних Индонезии, Малайзии и Шри-Ланки, но в целом их действия были направлены прежде всего на то, чтобы продемонстрировать мощь империи Мин и добиться формального признания китайского сюзеренитета. Поэтому они помогали тем, кто выказывал смирение и верноподданнические чувства.

Один из указов Чэнцзуна гласил: "Ныне посылаю Чжэн Хэ с императорскими манифестами, распространяющими Мою волю, чтобы вы почтительно следовали Пути Неба, строго блюли мои указания, в соответствии с разумом были безропотны, не позволяли себе нарушений и противоборства, не смели обижать тех, кто в меньшинстве, не смели притеснять слабых, дабы приблизиться к идеалу общего наслаждения счастьем совершенного мира. Если кто с выражением искренности прибудет ко двору, то для его поощрения приготовлены различные подарки". Последние сыграли важную роль в успешной деятельности посольства. Многие страны направляли своих представителей в Китай. Каждый раз, когда флотилия Чжэн Хэ возвращалась на родину, на борту кораблей было немало иноземцев. Только с шестой экспедицией в Поднебесную прибыли 1200 посланцев из 16 стран.

В исторических документах численность флота Чжэн Хэ четко зафиксирована четырежды: в первой экспедиции участвовали 27 800 человек, во второй — 27 000, в четвертой — 27 670 и в седьмой — 27 550. Что касается общего количества кораблей, то, по мнению специалистов, всего в армаду за время экспедиций входило более 200 судов, которые можно отнести к семи типам, в том числе: "Баочуань", "Мачуань", боевые и десантные корабли, суда по обеспечению продовольствием и водой. "Баочуань" (букв. "Драгоценный корабль") — корабли "комсостава", на них перевозились подарки местным правителям и туда же грузили драгоценности, полученные в различных странах. "Мачуань" (букв. "Корабль-лошадь") — быстроходные корабли, где находились чиновники среднего ранга, хранились военные запасы и содержались животные, преподнесенные заморскими правителями: суда этого типа могли участвовать в сражениях. Небольшие и маневренные боевые корабли обеспечивали безопасность флота. Десантные корабли предназначались для отражения пиратских нападений и выполнения военных операций на суше. Специальные суда перевозили соответственно запасы продовольствия и пресной водой.

Тогда строили большие корабли — длиной около 150 и шириной 60 метров, с 9 мачтами и 12 парусами. Для управления каждым из них требовалась команда в 200–300 человек. Суда шли под парусами, поэтому без высокой техники мореплавания, огромной воли и стойкости людей было бы невозможно пересечь Индийский океан. Мореходы обеспечивали безопасность плавания, ориентируясь по магнитному компасу, изобретенному китайцами еще в III в. до н. э., солнцу, звездам, постоянно замеряя глубину и обследуя морское дно. Летопись свидетельствует о том, как осуществлялась связь между кораблями: "Днем на судах висят флаги, разноцветными флажками по договоренности сигналят друг другу, а ночью зажигают фонари. Когда идет дождь или стелется туман, моряки при плохой видимости бьют в медные гонги, трубят в горны и рожки-раковины…"

Посольства Чжэн Хэ везли с собой шелк, фарфор, золото и серебро, изделия из бронзы, железа и, возможно, чай. В последнее время в китайских СМИ появились утверждения, что морские походы способствовали распространению китайского чая в далеких странах. В экспедициях участвовали многие уроженцы провинции Фуцзянь, которые издавна славятся умением выращивать и готовить чай. Некоторые из них не вернулись на родину, осели в Юго-Восточной Азии и стали первыми фуцзяньскими эмигрантами. Именно они якобы распространили в этом регионе традиции чаеводства, технику обработки чая и даже культуру чайной церемонии. Председатель Международной ассоциации чайной культуры Ли Сучжэнь в своих рассуждениях идет еще дальше и, в частности, напоминает, что Таиланд, Малайзия, Шри-Ланка, Индия, Кения и другие страны, где побывал флот Чжэн Хэ, в настоящее время занимают ведущие позиции в мире по производству и сбыту чая.

Из заморских стран в Китай доставляли благовония, различные красители, драгоценности, редких птиц и зверей. Так, с побережья Восточной Африки был привезен настоящий жираф. Сановники, увидев его, настойчиво уверяли императора, что это и есть тот самый мифический единорог, который появляется на земле лишь в период правления совершенномудрого, однако Чэнцзун посоветовал им не быть столь наивными.

"Карта морских экспедиций Чжэн Хэ" стала первым в Китае атласом Южных и Западных морей. Флотилия, как правило, отправлялась из Нанкина. Корабли собирали в порту Люцзяган города Тайцан провинции Цзянсу. Затем они отплывали на юг и швартовались у причалов порта Тайпинган города Чанлэ провинции Фуцзянь, где ожидали тихоокеанских муссонов. В ноябре — декабре, когда начинали дуть северо-западные муссоны, вся армада пересекала Тайваньский пролив, Южно-Китайское море и делала первую остановку во Вьетнаме. Позднее она направлялась в другие государства Юго-Восточной Азии и далее в Индийский океан.

Чжэн Хэ во время первых трех плаваний посещал в основном районы, находившиеся восточнее Индии: самая дальняя точка — Гули (Каликут, Индия), который в то время был важным портом в торговле Востока и Запада. В четвертую экспедицию (1413–1415 гг.) флот поплыл уже в страны Западной Азии и в ряд районов Восточной Африки. Китайские корабли дошли до Ормуза в Персидском заливе, где были разделены на несколько отрядов. Отдельные суда сумели добраться до Мозамбика на юге Африки. В 1417 г. флотилия в ходе пятой экспедиции подошла к Адену (у Красного моря) и затем двинулась на юг вдоль восточного берега Африки с заходами в порты Могадишо (Сомали) и Малинди (Кения).

Последнее, седьмое по счету плавание Чжэн Хэ продолжалась с 1431 по 1433 г. Прибыв в Каликут, где он на обратном пути умер в возрасте 62 лет, мореплаватель отправил своих посланцев в священный город мусульман — Мекку. Его интерес к духовным ценностям ислама отнюдь не случаен. Ранее, накануне пятой экспедиции, в городе Цюаньчжоу (провинция Фуцзянь) Чжэн Хэ совершил паломничество к могилам последователей пророка Мухаммеда.

Летом 2005 г. в КНР широко отмечалось 600-летие этих морских походов. Мы с дочерью, приехав в Цюаньчжоу, по следам флотоводца поднялись на гору Линшань, где, согласно "Книге о Фуцзяни" историка XVII в. Хэ Цяоюаня, похоронены двое из четырех мусульманских проповедников, прибывших в Китай между 618 и 626 г. У западной стены погребального комплекса быстро отыскали стелу, рассказывающую о знаменательном событии: "Посланник императора и командующий войсками евнух Чжэн Хэ шестнадцатого числа пятого месяца пятнадцатого года Юнлэ (1417 г. — Н.А.) перед отъездом в Хормуз (Ормуз. — Н.А.) и другие страны Западных морей на этом месте молился и поставил курительные свечи в надежде на покровительство святых". Стелу установили по распоряжению местного чиновника Пу Хэжи.

Морские экспедиции не только укрепили политическое влияние Китая в Южной и Юго-Восточной Азии, способствовали росту его экономических и культурных связей, но и расширили географические познания китайцев. Сам Чжэн Хэ так оценивал результаты своих плаваний: "Страны за пределами горизонта и у края земли стали ныне подвластны и до самых западных и самых северных краев, а может быть, и за их рубежами, и все пути пройдены и расстояния измерены".

Если Чжэн Хэ многое сделал для возвеличивания императоров Срединного государства, то другой представитель народа хуэй в провинции Юньнань — Ду Вэньсю — создал очень большие проблемы для его правителей. В середине XIX в. он возглавил антиманьчжурское восстание местных мусульман.

Весной 1856 г. власти спровоцировали в Юньнани мусульманские погромы. Только в Куньмине и его пригородах за два дня было перебито около 20 тысяч приверженцев ислама. На начало октября нечто подобное было запланировано и в Дали, однако банды погромщиков, поддерживаемые правительственными войсками, получили решительный отпор со стороны мусульманской общины и подошедших к ней на помощь вооруженных отрядов из соседних районов. Спустя несколько дней город оказался в руках мусульман.

В дальнейшем они захватили значительную часть территории провинции, уничтожили на местах цинскую администрацию и создали, как уже было сказано выше, собственное государство с центром в Дали. Его правителем стал Ду Вэньсю (в литературе можно также встретить имя "султан Сулейман"), провозглашенный "верховным главнокомандующим всех войск". Выходец из купеческой семьи получил конфуцианское и исламское образование. Во время мусульманских погромов лишился всего имущества, обращался с жалобой в Пекин, занимался торговлей опиумом, а в период новых репрессий со стороны властей скрывался в провинции Сычуань.

К восставшим мусульманам примкнули многие ханьцы, представители народов бай, ицзу, наси, цзинпо и др. Анти-маньчжурские лозунги и административные нововведения Ду Вэньсю "сделали Дали притягательным центром для всех недовольных, независимо от их национальной принадлежности и религиозных взглядов" (В.Л. Ларин). Войско повстанцев насчитывало около 200 тысяч человек. Под их контролем оказалась вся северо-западная часть Юньнани.

В 1867 г. армия Ду Вэньсю двинулась на Куньмин и весной следующего года полностью окружила город. Его блокада продолжалась полтора года, однако повстанцы так и не смогли овладеть административным центром провинции. Ожесточенное сопротивление правительственных войск и городского ополчения, а также весьма сложные в этом районе климатические условия подорвали моральный дух и здоровье наступавших. Часть из них сложила оружие, другие перешли на сторону противника. Силы, остававшиеся верными Ду Вэньсю, были вынуждены снять осаду.

Летом 1872 г. цинская армия под командованием Ян Юйкэ начала наступление на Дали. Несмотря на решимость повстанцев биться до конца, падение города было неизбежным. Ради спасения его многотысячного населения Ду Вэньсю прекратил сопротивление и объявил, что сдается правительственным войскам. В то же время он не стал дожидаться мучительной казни: по дороге или даже еще до отъезда в стан победителей принял яд и в штаб Ян Юйкэ был доставлен мертвым.

В центре города можно увидеть некоторые сооружения бывшей резиденции "верховного главнокомандующего всех войск", на территории которой когда-то был построен "запретный город"; среди них зал совещаний, ворота в резиденцию и "запретный город", каменные стелы… Сейчас они отреставрированы и включены в единый комплекс Музея г. Дали, созданного в 1986 г. Его общая площадь составляет 25 тыс. кв. метров. При посещении музея (5 юаней в августе 2004 г.) обратил внимание на самобытные изделия из бронзы и камня, дерева и слоновой кости, нефрита и жадеита, керамики и фарфора. Есть в нем и секира, якобы принадлежавшая Ду Вэньсю (тяжелая!).

В четырех километрах к юго-востоку от Дали находится деревушка Сядуй, где сохранилась могила руководителя восстания и основателя мусульманского государства. Говорят, что мертвый предводитель все равно был подвергнут ритуалу казни, а его труп бросили собакам на съедение. В нарушение ранее данных обещаний головорезы Ян Юйкэ буквально утопили город в крови. Голову Ду Вэньсю и 24 корзины ушей казненных повстанцев каратели поспешили отправить в столицу империи в качестве наглядного свидетельства проявленных ими "героизма" и "доблести". Между тем глубокой ночью местные жители выкрали останки вождя и похоронили их в укромном месте на берегу озера Эрхай. Надгробие на могиле поставили в 1917 г., через шесть лет после свержения цинской династии.

Глава V. ШАМАНЫ И МЕЛОМАНЫ НАСИ

Из Дали юньнаньский маршрут чайного пути пролегал в Лицзян, который на протяжении веков был крупным центром торговли и коммуникаций, а в последние десятилетия превратился в место паломничества туристов. Древний город в 1997 г. был включен ЮНЕСКО в Список всемирною наследия. Ежегодно его посещают миллионы людей, приезжающие как из внутренних районов Китая, так и из-за рубежа. Их не пугают даже нередкие в этом районе землетрясения. Наиболее мощные из них произошли в феврале 1996 г., когда погибли сотни людей, были разрушены многие жилые дома и общественные здания, сильно пострадали объекты инфраструктуры, и в июле 2003 г. (его эпицентр находился к юго-востоку от Лицзяна).

Современный Лицзян получил статус города совсем недавно, в июне 2003 г. Он находится на высоте около 2,5 тысячи метров над уровнем моря. Сейчас это административный центр Лицзян-Насиского автономного уезда, созданного 10 апреля 1961 г. Наси — название народа (кит. насицзу), численность которого в КНР, по данным 2003 г., превышает 300 тысяч человек. Большая их часть компактно проживает именно в данном уезде. Отдельные группы можно встретить в соседних районах провинции Юньнань, а также на юго-западе Сычуани и востоке Тибета.

По языку наси относятся к языковой подгруппе ицзу тибето-бирманской группы китайско-тибетской языковой семьи. Важную роль в формирование этого этноса, как и других тибето-бирманских народов, сыграли, вероятно, древние цяны, некогда обитавшие в бассейне Вэйхэ (правый приток Хуанхэ), на территории нынешних провинций Ганьсу и Шэньси. Первые упоминания о них содержатся на гадательных костях, датируемых XIV–XI вв. до н. э. Постепенно цяны были оттеснены древними китайцами на запад и юго-запад.

Согласно легенде, цян по имени Юаньцзянь был схвачен воинами Ли-гуна, правившего могущественным царством Цинь в V в. до н. э., и превращен в раба. Однако ему удалось бежать, а циньцы погнались за ним. Юаньцзянь спрятался в пещере, но преследователи разожгли у входа огонь, чтобы заставить его покинуть убежище. Беглеца спас внезапно появившийся тигр. Выйдя затем из пещеры, он встретил девушку, у которой не было носа, и вскоре они стали мужем и женой. Последняя стеснялась своего внешнего вида и закрывала лицо распущенными длинными волосами. Говорят, что впоследствии это стало у цянов своеобразным обычаем.

Их племена в начале I тыс. н. э. населяли верховья Хуанхэ и занимались кочевым скотоводством, отчего "не имели постоянного места обитания и передвигались в поисках воды и травы". Современники, по словам востоковеда М.В. Крюкова, отмечали воинственность цянов, которые "считали за счастье умереть в бою, а смерть от болезни рассматривали как страшное невезение". Они "были сильны в горных ущельях и слабы на равнине; не были способны к длительному сопротивлению и предпочитали внезапные нападения". Их умение стойко переносить лишения ("даже женщины, рожая детей, не укрываются от снега и ветра") давали цянам дополнительное преимущество в борьбе с соседями.

В старинных китайских документах о них можно найти такие подробности: "Определительных названий поколениям не дают. Часто имя отца или прозвание матери служит названием поколению. По прошествии двенадцати колен дозволяется вступать с однородцами в брачное родство. По смерти отца женятся на мачехах, по смерти старшего брата берут за себя овдовевших невесток, почему у них ни вдовцов, ни вдов не бывает. Разделяются на множество поколений. Не имеют ни государя, ни министров и не признают единовластия над собой. Если которое поколение умножится, то отделяет от себя новые роды. Если ослабевает, то присоединяется к другим поколениям, и несмотря на родственные связи грабят друг друга. Уважается телесная сила. За убийство положена смертная казнь; других законов не имеют".

Перемещаясь по обширной территории, племена древних цянов на протяжении многих веков регулярно вступали в контакты и смешивались с различными народами и племенами. В "Исторических записках" (II–I вв. до н. э.) Сыма Цяня есть описание юго-западных "варваров", населявших области Ба и Шу (совр. провинция Сычуань), а согласно уже хроникам династии Цзинь (III–V вв. н. э.), в указанных местах обитают племена цуань, которые ряд ученых считает предками ранее упоминавшихся ицзу и родственных им народностей. К числу последних можно с полным правом отнести и наси, поскольку они "этногенетически тесно связаны с древнейшими предками всей группы народов ицзу" (Р.Ф. Итс).

В период существования государства Наньчжао (см. предыдущую главу) предки наси окончательно перешли от кочевого скотоводства к оседлому земледелию и создали свое оригинальное письмо, к которому автор еще вернется. В первой половине X в. они вступили в конфликт с бывшими союзниками и установили тесные связи с тибетцами и другими народами. Более того, их правитель Майцзун даже создал что-то вроде коалиции племен против государства Дали. Когда войска Хубилая напали на соседей, предводитель наси Алан — сын Майцзуна — вышел их встречать, за что получил от монголов чиновничью должность. Во времена Марко Поло этими землями управлял внук Хубилая (у венецианца — "сын великого хана"): "Большой он царь, и богат, и силен, разумен и честен, а потому и страной по справедливости правит".

Ученые высказывают две точки по проблеме, когда возник древний Лицзян. Согласно одной версии, город был построен в начале эпохи Тан, а по другой, получившей более широкое распространение, — в конце династии Сун или в начале Юань. Таким образом, Лицзяну либо 13, либо 7–8 веков, т. е. "цена вопроса" — 500 с лишним лет. В любом случае населенный пункт у подножия Юйлунсюэшань в XIII в. имел статус города. Активное строительство продолжалось при династиях Юань, Мин и Цин. Интересно, что в отличие от многих древних китайских городов Лицзян не обнесли стеной. Ее отсутствие местные жители объясняют следующим образом:

В эпоху Мин городом и уездом управляли наместники из рода Му Один из них развернул большое строительство в районе собственной резиденции и жилых кварталов. При прокладке дорог на главной магистрали возник перпендикулярный перекресток, а еще две улицы выходили к нему под углом. Вся конструкция внешне очень напоминала иероглиф "му" ("дерево"). Фамилия градоначальника имела аналогичное написание. Когда позднее возникла идея обнести Лицзян городской стеной, наместник не без оснований посчитал, что в такам случае фамильный иероглиф оказывается помещенным в квадрат и приобретает совершенно иное значение — "безвыходность". Господин Му был, судя по всему, человеком амбициозным, но щепетильным и не желал плохих предзнаменований ни для своего рода, ни для уезда. Так Лицзян и остался без городской стены.

Городом и уездом свыше 250 лет (с 1382 по 1644 г.) действительно управляли наместники по фамилии Му. В "Истории Мин", в частности, говорится: "Среди правителей Юньнани много образованных и высоконравственных людей, в первую очередь это правители Лицзяна из рода Му". Последние были представителями наси. У этого народа прежде не было фамилий в традиционном китайском понимании. Впервые она появилась у наместника Му Дэ, и пожаловал ее не кто-нибудь, а сам Чжу Юаньчжан — основатель династии Мин. Существует легенда о том, как это произошло. Пересказать ее без написания иероглифов очень нелегко, но все-таки попробую.

Однажды Чжу Юаньчжан собрал у себя во дворце руководителей местных администраций. Выяснилось, что у лицзянского правителя по имени Ацзи Адэ нет китайской фамилии. Император спросил, какой иероглиф наместнику больше всего нравится. Тот ответил, не задумываясь: "Я верноподданный императора Чжу; поэтому хотел бы иметь такую же фамилию". Присутствовавшие в зале сановники были потрясены услышанным и стали подавать ему знаки отказаться от странной затеи. Ацзи Адэ понял допущенную ошибку, быстро сориентировался и попросил императора выбрать ему фамилию по своему усмотрению.

Чжу Юаньчжан сделал вид, что не обратил внимания на дерзость чиновника, и с улыбкой сказал: "Я понимаю твои чувства. Составная часть моего родового иероглифа "чжу" — иероглиф "дерево" ("му"): можно сказать, что человек, который носит фамилию Му, принадлежит к костяку дома Чжу. Если же к иероглифу "дерево" добавить иероглиф "человек" ("жэнь"), то получится иероглиф "чжу", а это означает, что он человек дома Чжу: Пусть твоя фамилия будет "Му"! После этих слов наместник опустился на колени в знак глубокого почтения и искренней благодарности.

Главной особенностью Лидзяна является удивительная гармония водных потоков и жилых домов. Горная река Юйхэ, распавшись на несколько рукавов, пересекает древние кварталы и образует бесчисленные протоки, каналы и ручьи. Через их изумительно чистые и прозрачные воды перекинуты изящные каменные мостики различной формы и конструкции. Надо отметить, что в Китае есть похожие города (например, Чжоучжуан, Тунли и Лучжи в провинции Цзянсу) и поселки (Учжэнь, Наньсюнь и Ситан в провинции Чжэцзян), красиво расположенные на воде, но Лицзян покоряет прежде всего своим особым уютом и исключительной камерностью. Местные жители в национальных костюмах прямо с крыльца стирают белье либо черпают воду для хозяйственных нужд, в том числе и для поливки цветов, которых здесь великое множество.

Древний город расположен в восточной части нынешнего Лицзяна и занимает площадь около четырех квадратных километров, в нем проживают более шести тысяч семей. В архитектурном плане он разбит на усадьбы, которые в основном состоят из трех двухэтажных строений. Старшие члены семьи занимают те дома, где двери и окна выходят на юг, а младшие — боковые пристройки. Можно также встретить усадьбы из четырех домов, в них четвертое строение как бы развернуто к главному дому. Улицы и улочки, внутренние дворики вымощены булыжником и содержатся в идеальной чистоте.

Когда с перерывом в четыре года я во второй раз приехал в Лицзян, то поначалу растерялся. В 2000 г. все было предельно просто: от автовокзала по широкой улице следовало идти в сторону скопления небольших домов и повернуть налево, после чего можно было спокойно входить в древний город.

Летом 2004 г., выйдя из автобуса, я долго озирался по сторонам. Строительный ажиотаж в Китае продолжается уже многие годы и к нему в принципе можно привыкнуть, но чтобы изменения в городе носили столь радикальный характер! Через полчаса стало совершенно очевидно: мои попытки найти прежнюю гостиницу, где намеревался встретить знакомых из обслуживающего персонала и, соответственно, получить приличную скидку, обречены на провал. К тому же никак не мог сообразить, куда все-таки нужно идти. Древний город, разумеется, отыскался, но возникло ощущение, что за время моего отсутствия его перенесли в другое место. Пришлось доставать из рюкзака путеводитель и по подсказке, подобно западным туристам-"чайникам", выдвигаться в сторону более или менее сносного отеля.

Цены в гостиницах выросли, однако нам повезло, поскольку "стандарт" на двоих в "Цзяхэ" (в путеводителе она не указана) обошелся всего в 90 юаней (11 долларов). От центра современного Лицзяна чуть далековато, зато рядом находится колоритный рынок древнего города. К северу от него расположена главная площадь — Сыфан. Если в поиске ее опираться лишь на собственные силы, то придется изрядно поплутать. Лабиринт лицзянских улочек легко принимает новичка и не спешит с ним расставаться.

Между тем на упомянутой площади всегда шумно, весело и тесновато, а к вечеру приходит время настоящей феерии. Бабушки наси от души танцуют и водят хороводы; на музыкальных инструментах играют те, кто умеет и у кого это получается с трудом; на низкорослых лошадок под присмотром местных жителей взбираются не только очаровательные детишки, но и взрослые дяди и тети, которым так и хочется посоветовать быть скромнее; экзальтированные туристы снимают все подряд и беспрерывно щелкают фотоаппаратами; от обилия местных сувениров, изделий из металла и камня, всевозможных поделок, целебных растений, бытовых предметов, чая (!), продуктов питания и модной одежды, выставленных на продажу, голова идет кругом. В хорошую погоду, а другая бывает здесь редко, народные гулянья продолжаются до глубокой ночи.

Средневековый автор "Описания Юньнани" (XVI в.) отмечал у мосе (так в Поднебесной называли наси) непривычное для китайцев высокое общественное положение женщин: если возникал повод для кровной мести, то прекратить вражду могли только они, договорившись между собой. Исторические документы свидетельствуют о том, что приезжавшие в Лицзян купцы отдавали им на хранение свой товар, обеспечивая таким образом его безопасность.

Похоже, с годами местные женщины не утратили своего авторитета. У наси в той или иной форме сохранились матриархальные отношения. Женщины до сих пор играют главенствующую роль в обществе. Они не только в полном объеме ведут домашнее хозяйство, но и находят необходимые средства для содержания семьи, распоряжаются финансами, решают все возникающие проблемы. Без их указаний ничего делать нельзя, а мужья и дети выполняют лишь конкретные поручения.

Еще более интересны нравы и обычаи древнего народа мосо, близко связанного с наси. На Западе об удивительных женщинах с волшебного горного озера Лугу, расположенного примерно в 300 с лишним километрах к северо-востоку от Лицзяна, на границе провинций Юньнань и Сычуань, впервые узнали из публикаций Джозефа Рока (об этом исследователе Юго-Западного Китая будет сказано чуть позже). На протяжении многих веков мосо твердо придерживались и придерживаются законов матриархата. По словам журналиста-китаеведа Андрея Кириллова, долго и плодотворно работающего в КНР, наси считают их "своим шестым племенем" и в шутку называют соседей "живыми ископаемыми".

У мосо, численность которых составляет примерно 30 тысяч человек, существуют весьма своеобразные отношения между полами: формально мужчины никогда не женятся, а женщины не выходят замуж, никаких семейных пар и обязательств на будущую жизнь, все решают подлинные чувства на данный момент… По-китайски это называется "цзоухунь" (букв, "приходящий брак"), а на языке этнографии — дислокальный брак. Дети носят имя матери, и их воспитание целиком лежит на ней. Зачастую они даже не знают, кто их отец. "Муж" только ночью навещает "жену", а днем работает в общине матери. Имущество, естественно, принадлежит женщинам.

Возможно, что именно необычные нравы и обычаи мосо имел в виду Марко Поло, рассказывая об области Гаинду: "…коль иноземец, или другой какой человек живет с их женами, дочерьми, сестрами или иными женщинами, что у них в доме, так это не почитается за дурное, а за хорошее; за это, говорят они, боги и идолы к ним милостивы и даруют им всякие земные блага в обилии, поэтому-то и отдают они с охотой инородцам жен. Здесь, знайте, муж, как только завидит, что иноземец идет к нему или просит пристанища в его доме, тотчас же уходит из дому, а жене наказывает во всем слушаться иноземца; уйдет к себе на поле или в виноградник и до тех пор не возвращается, пока иностранец в доме. Иной раз, скажу вам, иноземец дня три живет в доме и спит на постели бедняка с его женой. А чтобы знали, что он в доме, иноземец делает вот что: вывесит свою шапку или что другое, и значит это, что он еще в доме; и пока этот знак висит у дома, бедняк не смеет вернуться к себе. И то же самое в целой области". Во всяком случае, немецкий географ и геолог Ф.П.В. Рихтгофен, серьезно занимавшийся изучением Китая и совершивший многочисленные поездки по стране, отождествлял указанную "область Гаинду" с долиной реки Аньнин, которая протекает на юге провинции Сычуань и впадает в Янцзы у города Паньчжихуа (до озера Лугу совсем недалеко!). Эту точку зрения поддержал англичанин Г Юл — наиболее известный комментатор "Книги" Марко Поло.

Представитель нынешней администрации Лицзяна Ли Юн утверждает: "В семьях наси женщины занимаются земледелием, домашними делами; мужчины участия в этом практически не принимают. Большую часть времени они играют на музыкальных инструментах, в шахматы, рисуют или занимаются каллиграфией. Относительно недавно среди мужчин наси стало модным выращивать орхидеи".

Таланты мужчин здесь никто под сомнение не ставит. О способностях одного из них говорится в сказке народа наси "Аидай и наместник". Поскольку среди ее главных персонажей есть правитель Лицзяна по фамилии Му, можно смело предположить, что она имеет какое-то отношение к минской эпохе.

О мудрости Аидая знали все. Один рассказывал об этом, десяти, а десять передавали сотне. Дошла молва об Аидае и до наместника Му Тяня. Тем не менее наместник не поверил: "Как бы умен он ни был, — подумал Му Тянь, — ему не сравниться со мной!" Решил он помериться умом с Аидаем.

Однажды Му Тяня несли в паланкине по улице, а навстречу идет Аидай. Наместник остановил носильщиков и подозвал мудреца.

— Аидай, — самодовольно сказал он, — слыхал я что ты большой мастер розыгрыша. Вот я и хочу это проверить. Сможешь ли ты сказать такую неправду, которой бы я поверил?

Аидай нахмурился и торопливо ответил:

— Некогда мне забавлять тебя болтовней! Все горожане побежали к озеру Ласы. Оно пересохло, и кто хочет рыбы, должен поторопиться. Болтай с кем-нибудь другим, а я пошел!

После чего быстро зашагал к озеру, которое находилось в двадцати ли от города. Му Тянь был страстным любителем рыбы. Узнав, что озеро Ласы высохло, он встрепенулся и вдруг вспомнил, что ведь леса и реки, горы и озера — все это принадлежит ему, наместнику. Как же чернь может ловить его рыбу! Он велел носильщикам бегом нести его домой. Потом вызвал тридцать конных солдат и галопом поскакал к озеру. Но что это? У озера никого нет, и оно полным-полно воды.

Му Тянь стоял у берега и ничего не мог понять. Он устал, проголодался, сердился и негодовал.

На другой день наместник призвал к себе Аидая и, сверкая глазами, сказал:

— Что же ты болтал про озеро Ласы, будто оно высохло!

— Великий наместник! Я сделал так, как ты хотел. Ведь ты приказал мне сказать тебе неправду, — спокойно ответил Аидай.

Не мог смириться наместник Му Тянь с тем, что Аидай умнее и хитрее его. Однажды он сказал Аидаю:

— В прошлый раз ты не дал мне времени подумать над твоими словами. Если бы ты сразу не убежал, я бы догадался, что это неправда. А теперь, если ты такой умный, заставь меня подняться по этой лестнице. Сделаешь так, и я признаю, что ты умнее меня.

— Наместник Му Тянь, — ответил Аидай, — заставить тебя подняться по лестнице вверх я не могу. А вот сделать так, чтобы ты спустился с лестницы вниз, сумею. И часа не пройдет, как слезешь.

— Десять дней буду сидеть наверху и не слезу. Слуги накормят и напоят меня. Посмотрим, что ты будешь делать!

Слез Му Тянь с паланкина и, тяжело отдуваяясь, взобрался по лестнице. Но едва он встал на последнюю ступеньку, как внизу раздался смех.

— Му Тянь! Ты хотел, чтобы я заставил тебя взобраться по лестнице? Ты уже наверху! Теперь-mo признаешь, что ты глуп?

Аидай ушел, а Му Тянь от досады не мог возразить ему ни слова.

Шел однажды Аидай мимо дома наместника и услышат: тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук-тук-тук. Это слуги наместника толкли во дворе рис. Аидай нахмурил брови, изобразил на лице скорбь, вбежал в дом Му Тяня и испуганно закричал:

— Наместник Му Тянь! Наместник Му Тянь! Дело плохо! Это не к добру!

— В чем дело? — спросил наместник.

— Ты послушай! Ты только послушай, что выстукивает ступка!

Со двора доносилось: тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук-тук-тук. Наместник прислушался, но, кроме стука, ничего не услыхал.

— А тебе что слышится? — с тревогой спросил наместник.

— Я не могу сказать, боюсь — ты накажешь меня.

— Не бойся, говори!

А со двора продолжало доноситься: тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук-тук-тук. Аидай начал в такт ударам напевать:

— Му Тянь, Му Тянь разорится вдруг; Му Тянь, Му Тянь разорится вдруг.

Потом Аидай помолчал минутку. Со двора доносилось: тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук-тук-тук. Аидай снова начал напевать:

— Ты слушай, слушай, Му Тянь! Му Тянь, Му Тянь разорится вдруг; Му Тянь, Му Тянь разорится вдруг.

Чем дальше слушал наместник, тем явственней ему чудилось: "Му Тянь, Му Тянь разорится вдруг".

— Неужели я могу разориться? — пробормотал он. — Неужели это — предзнаменование!

А во дворе слуга продолжал толочь рис: тук-тук; тук-тук… Теперь Му Тянь не сомневайся. — ведь действительно слышится: "Му Тянь, Му Тянь разорится вдруг: Му Тянь, Му Тянь разорится вдруг".

Разозлился Му Тянь. Злоба чуть не задушила его. Он закричал на Аидая:

— Убирайся отсюда вон!

Побежал Му Тянь во двор и приказал немедленно выбросить на улицу ступку и пестик. Ругаясь на чем свет стоит, вбежал он в спальню и свалился на кровать. От негодования Му Тянь задыхался.

Аидай давно обещал беднякам добыть ступку и пестик. Вернулся он домой и сказал соседу:

— На дороге лежат новая ступа и пестик, иди и принеси.

Когда сосед вернулся, Аидай созвал бедняков и рассказал им, как он заставил наместника отказаться от ступы и пестика. Бедняки долго смеялись.

Широкую известность в Китае и за рубежом получил состоящий исключительно из мужчин лицзянский ансамбль, который исполняет, как сейчас принято говорить, аутентичную старинную музыку. Его еще называют "оркестром долгожителей". Самодеятельный коллектив объединяет в основном пожилых людей, большинству из которых уже за 70 и 80 лет. Он был образован в 1978 г. и даже выезжал в Европу (1995 г.). К сожалению, ансамбль в силу объективных причин ежегодно теряет одного-двух исполнителей.

Его организатор и бессменный руководитель — настоящий энтузиаст своего дела и большой жизнелюб по имени Сюань Кэ, в 2005 г. ему исполнилось 75 лет. В свое время он 20 лет провел в трудовых лагерях, но не утратил ни творческого вдохновения, ни интереса к работе, ни чувства юмора. Свой дом превратил в музей культуры наси, где охотно общается со всеми посетителями, в том числе и на хорошем английском языке. Господин Сюань Кэ утверждает, что некоторые мелодии периода Тан и Сун, в том числе музыкальное искусство даосов, народные песни и мелодии, давно забытые в районах среднего и нижнего течения Хуанхэ, удивительным образом сохранились и передаются из поколения в поколение в его родном Лицзяне.

Возглавляемый им оркестр дает концерты по вечерам в красивом здании на территории древнего города. На них всегда много публики. Рассказывают, что уникальные музыкальные инструменты, на которых играют почтенные старцы, они зарыли в землю во времена "культурной революции", когда толпы бесновавшихся хунвэйбинов уничтожали все и вся.

Сейчас в городе и за его пределами можно послушать и другие самобытные коллективы, исполняющие древнюю музыку наси. На выступлении одного из них мы с Андреем побывали даже в деревне Байша, что примерно в 8—10 километрах к северу от Лицзяна. Вообще-то отправились туда с целью посмотреть старые буддийские фрески, сохранившиеся сразу в нескольких местах; их общая площадь в настоящее время превышает 170 квадратных метров. Эклектичная живопись XIV–XVI вв. в исполнении художников разных школ и направлений очень своеобразна и совершенно непохожа на росписи с аналогичными сюжетами в храмах и монастырях Тибета либо на северо-западе Китая. После осмотра этих фресок как раз и попали на концерт в храмовом комплексе.

Упомянутый оркестр состоит из 18 человек, включая несколько женщин (!), и был организован местным жителем Хэ Сидянем, который, увы, в 1989 г. скончался. Однако по-прежнему "в строю" его братья — 90-летний Хэ Чэндао и 80-летний Хэ Цзыфан, они играют на ударных. Есть еще смычковые и щипковые струнные инструменты, а также флейта и дудочка. Зрителей в дневные часы было совсем немного, что, вероятно, сказалось на настроении музыкантов. Тем не менее выступление понравилось, поскольку неожиданно для себя получили отличную возможность вновь услышать старинные мелодии и музыкальный фольклор наси.

Выдающимся исследователем Лицзяна и прилегающих к нему районов Юньнани был Джозеф Рок — ученый, писатель, журналист, фотограф. Он родился в Вене в 1884 г., знал несколько языков, включая санскрит, а китайский язык начал изучать в возрасте 13 лет. Вскоре покинул Австрию, работал в Европе и Северной Африке. В 1905 г. переехал в США и стал гражданином этой страны (1913 г.). Рок много путешествовал по Китаю, с перерывами жил в окрестностях Лицзяна с 1922 по 1949 г. Скончался от сердечного приступа 5 декабря 1963 г.

На протяжении многих лет он сотрудничал с журналом "Нэшнл джиогрэфик" (англ. "National Geografic") и действительно стал для него "нашим человеком в Китае". Рок опубликовал большое количество интересных статей и очерков о своих путешествиях по стране, при поддержке упомянутого издания собрал и отправил в США огромную коллекцию местных растений (по разным сведениям, 60–80 тыс. образцов), регулярно посылал в редакцию журнала уникальные фотографии.

В 40-х гт. XX в. в этих местах жил и работал Петр Гуляр — бывший белогвардеец, написавший о наси и Лицзяне книгу под названием "Забытое царство" (англ. "Forgotten Kingdom", на русский язык не переведена). Он приехал по поручению Сун Цинлин (жены китайского революционера-демократа Сунь Ятсена) и Реви Аллея (новозеландского предпринимателя и литератора, длительное время прожившего в Китае) для формирования в Лицзяне местного отделения Китайской ассоциации промышленной кооперации и сумел быстро организовать несколько десятков кустарных предприятий, занимавшихся производством фарфора, ювелирных украшений, изделий из железа и бронзы, асбеста, строительных материалов, а также создал сеть парикмахерских, ресторанов и т. д.

Начитанные иностранцы, приезжающие в Лицзян, неизменно интересуются религией и верованиями местных жителей. Среди наси многие исповедуют ламаизм (тибетский буддизм), но у них есть и своеобразная шаманская религия дунба (букв, "мудрец"). Изучением последней долгие годы занимаются специалисты из разных стран мира. Некоторые ученые связывают ее с тибетской добуддийской религией бон. Популярный среди туристов Музей культуры дунба (открыт в 1984 г.) находится к северу от старого города и до него можно добраться пешком за 15–20 минут. К лету 2004 г. в нем было собрано свыше 10 тысяч экспонатов.

Великолепно сохранились старые источники, некогда активно использовавшиеся шаманами и колдунами дунба во время сложных ритуалов. Они выполнены на плотной бумаге размером примерно 30 на 10 сантиметров весьма оригинальным пиктографическим письмом, которое появилось примерно в VII в. Именно им написаны тексты оракулов, которые должны знать служители культа (их также называют "дунба"). Письменность дунба считается единственным сохранившимся до наших дней "живым" пиктографическим письмом. Следует отметить, что у наси с давних пор существует и другая самобытная письменность — слоговая гэба, но в отличие от дунба она не получила широкого распространения.

Культура дунба насчитывает уже более тысячи лет. Она охватывает различные сферы: религию, мифы, историю, язык, письменность, литературу, философию, астрономию, географию, медицину, искусство и др. Сохранился "Канон дунба" — своеобразная "Энциклопедия наси". Древние рукописи об истории этого народа, его религии, ритуалах и обрядах начал переводить Дж. Рок. Ему, разумеется, помогали местные шаманы дунба, которые только и могли прочитать уникальные пиктограммы. Одновременно он работал над объемным словарем. Последний вместе с другими бесценными материалами исчез в 1945 г… когда судно, перевозившее багаж американца из Индии в США, было потоплено в Аравийском море.

При поддержке Гарвардского университета Рок в 1946 г. вернулся в Лицзян, где нанял нескольких дунба для перевода старинных текстов. Результатом этой кропотливой работы стала двухтомная книга об истории наси, изданная в Гарварде, и два тома словаря, опубликованные уже после смерти исследователя. В 30—40-е гг. прошлого века над пиктографической письменностью работали известные китайские ученые Фан Гоюй, Фу Маоцзи и Ли Линьцань. Они, в частности" провели сравнительное исследование "Канона дунба" и иероглифических текстов. Фан Гоюй — профессор исторического факультета Юньнаньского университета в Куньмине — в начале 80-х гг. выпустил солидную монографию "Пиктограммы наси".

С удовольствием рассматривал я чудесные рисунки и добился определенного прогресса в изучении древней письменности. Позднее в местечке Байша при покупке оригинального набора для дочери почти правильно перевел на китайский язык надпись на браслете и кулоне с пожеланиями счастья и процветания, а также удачной дороги. Рассмешил меня рисунок со значением "обсуждать" или "дискутировать": два веселых человечка высунули свои языки и скрестили их словно шпаги. Фигурка в замысловатом головном уборе и с большим сосудом переводится как "гость", две волнистые линии — "дорога", перевернутые и несколько удлиненные конусы, пересекаемые четырьмя горизонталями, — "скирд" и т. д. В Музее культуры дунба можно приобрести выполненные пиктографическим письмом надписи типа "Всей семье здоровья, долгих лет и счастья", которые делают тут же, в присутствии заказчика, по цене 100 юаней за лист (дороговато!).

Знахари и служители культа у народа наси при лечении больных стараются изгнать демонов и злых духов, совершая в доме заболевшего ритуальный танец, прыгая через костер и опуская руки в горящее масло. Кстати, первая статья Рока, написанная в качестве руководителя экспедиции, была посвящена шаманам наси. Современный дунба обычно где-то работает и только по приглашению совершает жертвоприношения и иные религиозные обряды по случаю свадеб, похорон, лечения больных и предотвращения стихийных бедствий. Известны более 30 обрядов наси: "поклонение небу", "поклонение духу скитаний", "поклонение Су" (богу природы)…

Особый интерес у меня вызвал обряд поклонения духу скитаний. Он призван освободить мятущиеся души тех, кто ушел из жизни по собственной воле, умер во время войн или эпидемий. Дело в том, что у наси при заключении брака родителям было предоставлено право окончательного решения судьбы двух любящих сердец. Если мать и отец не соглашались с выбором сына или дочери, молодые иногда совершали самоубийство. Они уходили в горы, пели там песни и танцевали, а затем бросались в пропасть или озеро.

Местные жители полагают, что их души могут стать легкой добычей демонов и превратиться в злых духов, которые будут преследовать живых. Поэтому шаманы должны вернуть эти души обратно, освободить их и умиротворить. Чучела влюбленных, покончивших с собой, старый дунба выставляет в тихом и уединенном месте, где они могут видеть голубое небо и белые облака, горные вершины и полноводные реки, замечательные полевые цветы и восхитительные фруктовые деревья. Жизнь прекрасна и не надо спешить расставаться с нею, а истинная любовь вечна и ей не страшны никакие преграды.

В Лицзяне и его окрестностях мы питались по-разному. Например, в Байта с аппетитом отведали рис со свиной кровью (плюс желатин или крахмал) в кишке (10 юаней, в Лицзяне — 20). Это блюдо нам порекомендовал местный повар. На территории древнего города обедать и ужинать обычно ходили в расположенное на берегу канала симпатичное и многолюдное в вечерние часы кафе "Сакура", где столовались с Ренатой в 2000 г.

Бизнес у его хозяев идет совсем неплохо. За четыре года они сумели потеснить конкурентов, значительно расширили площадь заведения как на первом, так и на втором этажах. В кафе туристы заказывают большие сэндвичи с приправами, название которых на русский язык перевести, на мой взгляд, невозможно (18 юаней), жареное ячье мясо (25 юаней) и т. д.; много блюд европейской, а также корейской и японской кухни. Существенно подорожал алкоголь, но всегда можно в соседней лавке купить что-нибудь по вкусу. Кстати, в Юньнани много крепких напитков, настоянных на тропических фруктах.

В последний вечер ужинали на свежем воздухе в ресторанчике напротив. Андрей захотел дорогой экзотики. Официант предложил отведать бамбуковые личинки за 52 юаня. Оказались мелкими и белого цвета. Андрей сразу попытался скушать одну, но официант успел перехватить его руку — продукт еще не готов. Вскоре их принесли в сильно обжаренном виде. Чем-то напоминают жареных скорпионов (такие же хрустящие и безвкусные), но пожирнее. С другой стороны, не столь противные, как кузнечики или цикады, те поплотнее и их приходится долго разжевывать.

От кулинарных изысков нас отвлекли молодые официантки в национальных костюмах наси. Звонкими голосами они стали петь народную песню, а с другого берега им ответил не менее стройный хор девушек из кафе "Сакура". Аналогичные песенные состязания между работницами предприятий общепита происходили в это время вдоль всего канала, что создавало атмосферу праздника и веселья.

Просматривая как-то старую периодику, в журнале "Китай" на русском языке за 1956 г. я наткнулся на стихотворение поэта Фан Цзи "К девушке народности наси", посвященное "очень красивой, способной и ловкой в работе" Ню Жуньюань — "члену сельскохозяйственного производственного кооператива Ицюнь" в уезде Лицзян, у которой "чудесный голос". Современному читателю оно, естественно, покажется наивным, но в нем отражен дух эпохи всеобщего энтузиазма и массового порыва людей.

В этот день я увидел тебя

На току у прозрачной реки.

Ты стояча снопы теребя,

Растирая в руках колоски.

Ты стояла с улыбкой веселой,

С ясным блеском задумчивых глаз…

Но потом завихрилась полова,

И пошел трудовой перепляс.

Ловко сильной рукою бросаю

Ты снопы молотилке в нутро.

И машина, как зверь, завываю.

Золотое швыряя зерно.

А когда после жаркой работы

На поля опускалася ночь,

Пела ты, и людские заботы

Уносилися с песнею прочь.

А сейчас, прислонившись к перилам.

Ты на озеро Юйлун глядишь,

В песне звонкой о жизни счастливой,

О народе своем говоришь.

Ты в людьми завоеванном счастье

Свое счастье сумеешь найти.

Девушкам из народности наси

В КНР все открыты пути.

Чтобы понять, насколько хороши бывают девушки наси, достаточно увидеть молодую киноактрису Нин Цзин — яркую представительницу своего народа, от которой нормальному мужчине поистине трудно отвести глаза. В середине 90-х гг. она буквально ворвалась в китайский кинематограф и очень скоро получила международное признание, завоевав приз за лучшую женскую роль в фильме "Фейерверк" на кинофестивале в Испании. Красавица Нин Цзин снялась также в фильме "Дни, полные солнца" (режиссерский дебют знаменитого в Китае и за рубежом актера Цзян Вэня), исторической драме "Царь Ланьлин" и др. Во второй половине 90-х гг. мне довелось посмотреть с ее участием две ленты режиссера Фэн Сяонина — "Долина реки Красная" (1997 г.) и "Любовь на Хуанхэ" (1999 г.).

Первая из них посвящена трагическим событиям, произошедшим в Тибете в начале XX в. Как известно, в конце 1903 г. туда вторглись наступавшие со стороны Сиккима британские войска. Хорошо вооруженные солдаты и офицеры экспедиционного корпуса полковника Фрэнсиса Янгасхбэнда при поддержке мощной артиллерии с боями прошли по южным и центральным районам нагорья и в августе 1904 г. вступили в Лхасу. Тринадцатый далай-лама бежал во внутренние районы Китая. Плохо обученная тибетская армия и местные жители оказывали героическое сопротивление, но были вынуждены отступить, понеся огромные потери. Их мечи, копья и фитильные мушкеты не могли, естественно, тягаться с современными видами оружия европейцев. В попытке остановить противника тибетцы стремились занять господствующие высоты, но зачастую пули выкатывались из наклоненных вниз дул старых ружей еще до выстрела.

Нин Цзин в этой картине сыграла очаровательную тибетскую девушку Даньчжу — дочь вождя племени, которая влюблена в охотника Гэсана, поднявшего людей на борьбу с иностранными захватчиками. Однако в действительности на съемках фильма ей приглянулся американский киноактер Пол Керси. Он создал образ спасенного тибетцами английского журналиста Джонса. По сюжету англичанин сначала прибыл в регион как исследователь, а затем — в составе экспедиционного корпуса интервентов.

"Снежная гора нефритового дракона" (кит. Юйлунсюэ-шань) расположена в 15 километрах к северу от Лицзяна. Она протянулась на 35 километров с севера на юг и на 15 — с запада на восток. Назвали ее так потому, что 13 пиков горы, круглый год покрытые снегом, внешне напоминают дракона. Высшая точка — пик Шаньцзыдоу (35 км от Лицзяна) — находится на высоте 5 596 метров над уровнем моря. Впервые его покорили альпинисты из Пекина в 1963 г.

Для местных жителей Юйлунсюэшань является священной горой. В ней якобы воплощен дух бога народа наси Саньдо. Когда-то так звали юношу, который был смелым и отважным воином, всегда приходил на помощь беднякам, а позднее его канонизировали. Саньдо считают также покровителем торговцев, погонщиков и всех тех, кто оказался далеко от дома. По древним текстам дунба, он родился 8-го числа второго месяца по лунному календарю, и наси ежегодно отмечают этот день.

О Юйлунсюэшань, которая славится природными богатствами и разнообразием биологических видов, в народе говорят: "Гора имеет сразу четыре времени года, здесь каждые 10 ли пути имеют свой климат". На большой высоте сохраняется растительный покров. В мае 2000 г. между британским Королевским ботаническим садом (Эдинбург) и Куньминским ботаническим центром при Академии наук КНР было подписано соглашение о сотрудничестве. Недавно стороны официально приступили к реализации проекта по созданию высокогорного ботанического сада в Лицзяне. Он будет разбит на беспрецедентной высоте — 2680–4300 метров и займет территорию площадью около 280 гектаров на южном склоне Юлунсюэшань, в 20 с лишним километрах от древнего города. Через 10–15 лет в нем будут представлены свыше четырех тысяч видов растений. Предполагается также создание лаборатории для полевых исследований китайских и британских ученых, занимающихся проблемами защиты биологического многообразия Тибетского (на современных картах КНР — Цинхай-Тибетского) нагорья.

Говорят, что величественную гору можно созерцать из Лицзяна; мне, увы, не довелось. Увидел ее только с близкого расстояния. Летом 2000 г. поднялись с Ренатой до уровня снегов. Предварительно нам выдали теплую одежду и предлагали кислородные подушки. Мы долго фотографировались, играли в снежки, однако солнце упрямо отказывалось выходить из-за туч, а вскоре пошел мелкий дождь, хотя в городе его не было. Погода в горах все-таки непредсказуема.

Многие авторы в разные годы восторженно отзывались о Юйлунсюэшань, но больше других трогают слова Джозефа Рока. В последние дни жизни в письме к другу он писал: "Чем лежать на унылой больничной койке, лучше умереть среди свежих цветов у горы Юйлун".

Глава VI. ТАИНСТВЕННАЯ И РЕАЛЬНАЯ ШАНГРИЛА

6 августа 2004 г. покинули гостеприимный Лицзян. Дождь в утренние часы лил беспрерывно, но затем погода улучшилась. Спустя какое-то время автобус затормозил. В нескольких десятках метров произошел горный обвал, и два грейдера энергично расчищали дорогу, засыпанную камнями. Работа предстояла большая, поэтому можно было спокойно оглядеться и посмотреть по сторонам.

Мы находились в районе так называемого Юньнаньского Трехречья, который за год с небольшим до нашего появления в этих местах был включен ЮНЕСКО в Реестр объектов мирового природного наследия. Оно находится в юго-восточной части Тибетского (Цинхай-Тибетского) нагорья на северо-западе и западе провинции Юньнань, общая площадь — 34 тыс. кв. километров. На его территории практически параллельно и очень близко друг от друга с севера на юг текут реки Нуцзян (Нагчу, Салуин), Ланьцанцзян (Меконг) и Цзиньшацзян (название Янцзы в ее верхнем течении). "Воды сходящихся, но не сливающихся рек" стремительно текут с севера на юг на участке длиной более 170 километров. Кратчайшее расстояние по прямой между Янцзы и Меконгом составляет 66 километров, между Меконгом и Нуцзян — 19 километров. По мнению ученых, около 40 миллионов лет назад после столкновения Индийского субконтинента и материка Евразия произошел поперечный разлом горной цепи, вызванный сильным давлением и подъемом земной коры.

Вдоль автомобильной трассы тянутся цепи отвесных гор. Специалисты насчитали в этом районе около 120 снежных вершин высотой более 5 тысяч метров, а главная — пик Кавагэбо (6740 м), названный Дж. Роком "самой красивой горой мира", находится на границе Юньнани и Тибета. С ними соседствуют реликтовые леса и многочисленные озера ледникового происхождения. У населенного пункта Шигу, до которого из Лицзяна надо ехать около двух часов, Цзиньшацзян вдруг резко меняет свое направление и течет в противоположном направлении, т. е. на север. Крутой поворот реки китайцы называют "первой излучиной Янцзы".

Интересно передвигался по здешним местам в 20—30-х гг. прошлого века уже неоднократно упоминавшийся на страницах книги американец Рок. Его экспедиция состояла из полутора десятков человек, которых сопровождали около 200 вооруженных солдат. Тем не менее караван неоднократно подвергался разбойным нападениям. После одной из атак Рок записал в дневнике: "Мы попали под обстрел… но благодаря неточной стрельбе бандитов потеряли всего одного солдата". В ту ночь он расположился в буддийском храме. Вскоре пришли сопровождавшие экспедицию солдаты и сообщили о приближении бандитов. Американец вытащил два кольта 45-го калибра и приготовился к обороне: "Я открыл сундуки и раздал серебряные монеты своим людям, одел теплое белье, достал полотенце, сгущенное молоко и немного шоколада… Каждую минуту я ждал нападения". Однако бандиты так и не появились.

На сегодняшний день главная опасность в Юньнаньском Трехречье — буйство стихии. Совсем недавно, в феврале 2005 г., на той же трассе после сильных снегопадов и горных обвалов, которые повредили местные линии электропередачи и нарушили телефонную связь, были заблокированы свыше 40 китайских туристов, пожелавших именно в Юньнани отметить праздник Весны (китайский Новый год по лунному календарю). Им пришлось покинуть автобусы и пешком продолжить свой путь. Прошагав более 160 километров, они наконец добрались до населенного пункта, откуда связались с туристической компанией. К счастью, никто серьезно не пострадал.

Следующей остановкой в нашем путешествии по провинции Юньнань был расположенный примерно в 200 километрах к северо-западу от Лицзяна город Чжундянь — административный центр Дицин — Тибетского автономного округа. Последний, кстати, был образован 13 сентября 1957 г.; численность его населения, по опубликованным в 2003 г. данным, превышает 350 тысяч человек, треть из которых — тибетцы. Между тем у Чжундяня с некоторых пор появилось другое название — Шангрила. Да-да, это не очередной фешенебельный отель, а целый город!

Все-таки удивительно жизнеспособным оказался тибетский миф о загадочной Шамбале, окруженной снежными горами, которые напоминают лепестки лотоса, и ее столице Калава (Калапа), построенной из различных драгоценностей. Энтузиасты-одиночки и научные экспедиции искали легендарную страну в Тибете и Гималаях, на Памире и Алтае. Однако найти ее так никому и не удалось, если не считать откровенных спекуляций на данную тему. В последнее время у многих лам и ряда авторов, пишущих о Тибете, бытует мнение о Шамбале как о внутренней реальности каждого индивида, убежденного в том, что она существует.

Согласно легенде, мистическое учение Калачакра (букв. "Колесо времени"), происходящее из таинственной Шамбалы, давным-давно было поведано основателем буддизма — Буддой Шакьямуни — царю этой страны. В X в. некий Цилупа якобы сумел добраться до нее и привез тантру, т. е. священный текст, в Индию. Со временем идея процветания учения Будды в стране всеобщего благополучия получила дальнейшее развитие и неоднократно использовалась в том числе и в политических целях.

Неведомую страну пытался найти прославленный русский художник Николай Константинович Рерих (1874–1947 гг.) во время экспедиции 1924–1928 гг., когда с женой и сыном они дважды пересекли Центральную Азию на пути из Индии в Сибирь и из Монголии в Индию. Сопровождавший их врач и единомышленник К.Н. Рябинин записал в дневнике: "В настоящее время Ю.Н. (сын Н.К. Рериха. — НА.) читает труд Таши-Ламы III (Шестой панчен-лама. — НА.), который в немецком переводе с тибетским подстрочником профессора А. Грюнведеля называется "Путь в Шамбалу " ("Der Wegmich Schambala", изд. Баварской Академии в Мюнхене. 1918). По поводу этого труда Николай Константинович говорит, что "подобные книги надо читать по особой системе, иначе потеряете руководящую нить и очутитесь среди нагромождений как бы случайных географических подробностей, так как в этом труде Таши-Лама свидетельствовал, но вовсе не желал передавать то, что подлежало сокрытию. Подобного же характера труд настоятеля монастыря Утай-Шань (Утайшань. — Н.А.) (Китай), где приведено несколько очень реальных путевых подробностей, — сама книга называется "Красный путь в Шамбалу ". Впрочем, литература о Шамбале очень велика и всегда очень тактична в своем изложении, как и подобает в таком случае". Само понятие о Шамбале не чуждо слуху и разумению, как известно, многих правительств и даже внушает им искреннее беспокойство".

В первой половине XX в. интерес к Шамбале подогрел английский писатель Джеймс Хилтон, который в 1933 г. издал нашумевший на Западе роман "Потерянный горизонт" (англ. "Lost Horizon"). Многие полагают, что его вдохновили увлекательные материалы Дж. Рока в журнале "National Geographic" о северо-западных районах Юньнани, граничащих с Тибетом и провинцией Сычуань. Герои романа, потерпевшие аварию летчики, попали в доселе неизвестную страну под названием Шангрила. На вершине горы стоял буддийский монастырь, где обитали монахи, проводившие время в поисках истины и занятиях искусством. Его настоятелем был исключительно мудрый лама, который открыл секрет долголетия и умел предсказывать будущее. Управляемая монахами местная община насчитывала примерно тысячу человек. В небольшой долине у подножия горы они выращивали различные сельскохозяйственные культуры, а залегавшая поблизости золотоносная жила давала необходимые средства для приобретения товаров, не производившихся в Шангриле. Никто из посторонних не мог попасть в эту страну, и сделки с торговцами совершались за ее пределами. Мир, согласие и порядок царствовали на богатой и плодородной земле, а люди жили там долго и счастливо.

История об идеальной стране взволновала умы читателей и вновь напомнила о замечательной тибетской легенде. По мотивам этой книги американский кинорежиссер итальянского происхождения Фрэнк Капра в 1937 г. поставил в Голливуде одноименный фильм с Р. Кулеманом и Дж. Уайт в главных ролях. Лента не только принесла ощутимый доход ее создателям, но и получила несколько престижных национальных премий "Оскар" (художник С. Гуссон, монтаж Дж. Хэвлик и Дж. Милфорд). В 1973 г. режиссером Ч. Джэрротом была сделана вторая, на этот раз музыкальная экранизация романа.

Если события в романе Хилтона действительно происходят в указанном регионе, то писатель в каком-то смысле оказался провидцем. Спустя несколько лет иностранные летчики уже регулярно пересекали воздушное пространство над провинциями Юньнань и Сычуань. Дело в том, что правительство США в начале 1942 г., вскоре после катастрофы в Перл-Харборе, создало Китайско-Бирманско-Индийский (КБИ) театр военных действий. Его существование оправдывали единственным соображением: активное участие Китая в войне с Японией крайне необходимо. Поэтому следовало обеспечить материальное снабжение измотанной прежними неудачами армии Чан Кайши, переобучить и перевооружить ее для укрепления боевого духа и повышения боеспособности.

Между тем японцы в ходе Бирманской операции (январь-май 1942 г.) заняли Рангун (столицу Бирмы), а затем отбросили англо-индийские и китайские войска за бирмано-индийскую и бирмано-китайскую границы. После указанных событий театр КБИ оказался рассечен японским клином. Бирманская дорога в сторону Юньнани, по которой союзники намеревались поставлять оружие и военное снаряжение в Китай, была перерезана. Более того, несколько китайских дивизий в спешном порядке пришлось дополнительно перебросить в район реки Нуцзян (тибет. Нагчу, бирм. Салуин), чтобы спасти фронт, прорванный наступавшими из Бирмы японцами.

Эта река длиной около 3 тысяч километров берет начало среди ледников хребта Тангла на востоке Тибетского нагорья и впадает в Андаманское море. На значительной части территории Китая и Мьянмы (Бирма) она образует труднопроходимые горные ущелья глубиной до 1500–3000 метров. Однако именно в Бирме китайские войска, решительно атаковавшие противника с севера и запада, весной 1944 г. одержали одну из немногих за предшествовавшие годы войны побед над японцами в наступательной операции.

В течение нескольких лет связь Китая с США и другими союзниками на театре КБИ осуществлялась исключительно по чрезвычайно сложной воздушной трассе "Горб": из Индии через Бирму в провинции Юньнань и Сычуань. Она пролегала над заоблачными отрогами Гималайского хребта. Весной 1942 г. переброску грузов начали с 80 тонн в месяц, а к концу войны отважные летчики ежемесячно доставляли уже 80 тыс. тонн.

По свидетельству очевидцев, "Горб" сводил людей с ума, буквально убивал их. Полеты сопровождались большими потерями вследствие сложных погодных условий, из-за частых отказов авиационной техники и беспрерывных атак японских истребителей. Летчики называли этот "воздушный мост", функционировавший до окончания войны, "небесной дорогой в ад". Обслуживавшие его части в отдельные периоды теряли экипажей и самолетов больше, чем 14-я воздушная армия США, сражавшаяся с японцами на территории Китая. Всего на "Горбу" погибло 468 американских и 46 китайских экипажей, свыше полутора тысяч летчиков. Ежемесячные потери иногда достигали 50 процентов летавших по трассе самолетов.

Неудивительно, что до сих пор в отдаленных районах Юньнани находят останки погибших летчиков и обломки разбившихся самолетов времен Второй мировой войны. Так, осенью 2002 г. китайская сторона передала США останки четырех американских пилотов, погибших в 1944 г. Их двухмоторный самолет С-46 (буква лат.) из-за нехватки топлива упал на высоте 4,8 тыс. метров. В конце октября 2005 г. на северо-западе провинции, недалеко от границы с Мьянмой, был открыт мемориал, посвященный драматическим событиям тех лет. Он занимает территорию площадью 3300 кв. метров; там, в частности, представлены обломки самолетов, воевавших на "Горбу". Через два месяца в его экспозиции появился восстановленный американский транспортный самолет С—53, многочисленные фрагменты которого были обнаружены в 1996 г.

18 апреля 1942 г. американские бомбардировщики, взлетевшие с тяжелого авианосца "Хорнет", неожиданно для многих и прежде всего для противника атаковали японские города Токио, Иокогаму, Кавасаки, Нагою, Кобэ и др. На пресс-конференции удивленные журналисты задали президенту США вопрос: "Откуда могли взлететь самолеты и как они сумели добраться до берегов Японии, если ближайшая американская база находилась по меньшей мере в пяти тысячах километрах?" Франклин Рузвельт с улыбкой ответил: "С авиабазы Шангрила"…

Через почти шестьдесят лет, в 2001 г., власти Чжундяня решили не мудрствовать и просто переименовали свой город в Шангрилу (кит. Сянгэлила). Энергичные действия предприимчивых соседей вызвали недовольство в провинции Сычуань и, естественно, Тибетском автономном районе (ТАР), также претендовавших на территорию "земли обетованной". После долгих споров стороны пришли к компромиссу: определили координаты Шангрилы в пограничном районе и на форуме по экономическому взаимодействию подписали соответствующее соглашение. Отныне сказочная страна приобрела вполне реальные очертания. В строительство и развитие конкретных объектов в 50 уездах Тибета, Сычуани и Юньнани в ближайшие несколько лет предполагается вложить 80 млрд юаней (10 млрд долларов).

Провинции и автономный район активно сотрудничают в совершенствовании транспортной инфраструктуры и комплексном освоении туристических ресурсов, намерены совместными усилиями создать зону экологического туризма. Местные администрации при поддержке центра планируют протянуть железнодорожную ветку до Чжундяня — Шангрилы, а затем, возможно, и до Лхасы. Сейчас полным ходом идет строительство магистрали Дали — Лицзян, начатое в конце 2004 г.

В дороге меня потянуло на размышления о традициях чаепития в старом Китае, и я сразу вспомнил о Цао Сюэцине (1715–1762 гг.; по другим сведениям, 1724–1764 гг), авторе непревзойденного шедевра китайской прозы — романа "Сон в красном тереме". Это литературное произведение до сих пор чрезвычайно популярно в народе. Книга повествует о жизни богатой аристократической семьи и трагической любви главных героев. Писатель-интеллектуал очень точно, лаконично и живым языком отразил перипетии запутанного сюжета, создал множество ярких и запоминающихся образов, великолепны его женские персонажи. Большой и сложный по композиции роман — "сага о большой семье" (Д.Н. Воскресенский) — в 1791 г. завершил Гао Э, который дописал 81—120-е главы (перевод В. Панасюка, стихи в переводе И. Голубева).

Цао Сюэцинь был не только выдающимся писателем, но и талантливым хмастером в области прикладного искусства, прекрасным знатоком различных церемоний, древних традиций и тончайших нюансов во взаимоотношениях людей своего времени. В романе он неоднократно обращается к теме чая, культуре его приготовления и чаепития. Весьма показателен в этом отношении эпизод из главы 41 — чаепитие у буддийской кумирни:

"Баоюй (главный герой романа. — Н.А.) между тем не сводил глаз с Мяоюй. Он видел, как монахиня собственноручно поднесла матушке Цзя черный лакированный поднос в форме цветка бегонии, на подносе золотом был нарисован дракон в облаках, дарующих долголетие, и стояла закрытая белой крышечкой чайная чашечка из фарфора Чэнхуа (т. е. изготовлена во второй половине XV в., во времена минского императора Сяньцзуна, правившего под девизом Чэнхуа. — Н.А.), разрисованная цветами.

— Я не пью чай из Люаня (уезд в провинции Аньхой. — Н.А.), — предупредила матушка Цзя.

— Знаю, — ответила Мяоюй. — Это совсем другой, он называется "брови почтенного старца".

— А воду для него где брали? — поинтересовалась матушка Цзя.

— Вода дождевая. Я храню ее с прошлого года, — ответила Мяоюй.

Матушка Цзя отпила немного и передала чашку старухе Лю.

— Ну-ка отведай!

Старуха единым духом выпила чай и с улыбкой сказала:

— Чай хороший, но слабоват — покрепче надо заваривать!

Остальные тоже пили чай из таких же чашек.

Мяоюй между тем поднялась, незаметно дернула за рукав Баочай и Дайюй (двоюродные сестры главного героя. — Н.А.), и те вышли следом за нею Баоюй украдкой пошел за девушками. Мяоюй провела сестер к себе в комнату, усадила Баочай на тахту, а Дайюй на круглую тростниковую подушечку, на которой обычно сидела сама, вскипятила воду для чая.

— Решили выпить своего чаю! — воскликнул Баоюй, входя в комнату.

— А ты почуял, что здесь собираются пить? — засмеялись девушки. — Но для тебя вряд ли что-нибудь найдется.

Мяоюй хотела подать еще одну чашку, но в этот момент на пороге появилась монахиня с чашкой в руках. Мяоюй знаком остановила ее. Баоюй сразу понял, в чем дело. Из этой чашки пила старуха Лю, и Мяоюй считала ее оскверненной. Мяоюй принесла еще две чашки. На одной, той, что с ушком, было написано уставным почерком: "Бокал тыква-горлянка ", а затем "Драгоценность Ван Кая " (известный богач, живший в IV в. — Н.А.) и уже совсем мелкими иероглифами "В четвертом месяце пятого года Юаньфэн (девиз сунского императора Шэньцзуна, правившего страной в 1078–1085 гг. — Н.А.) сию чашку обнаружил в императорской библиотеке Су Ши (Су Дунпо, знаменитый поэт и государственный деятель XI в. — Н.А.) из Мэйшаня".

Наполнив чашку чаем, Мяоюй подача ее Баочай.

На второй чашке, похожей на буддийскую патру (у монахов чаша для сбора подаяний. — Н.А.), только немного поменьше, было написано стилем "чжуань " (древний стиль написания иероглифов. — Н.А.): "Чаша взаимопонимания. Мяоюй налила в нее чай для Датой, а ковшик из зеленой яшмы, из которого обычно пила сача, поднесла Баоюю.

— Говорят, мирские законы равны для всех, — с улыбкой произнес Баоюй. — Почему тогда им дачи старинные чашки, а мне — грубую посудину?

— Ты называешь это грубой посудиной? — удивилась Мяоюй. — А я вот уверена, что в вашем даме такой не найдется!

— Пословица гласит: Попадешь в чужую страну — соблюдай ее обычаи ", — снова улыбнулся Баоюй. — Раз уж я здесь, придется, пожалуй, и драгоценную посуду считать простой, будь она даже из золота, жемчуга или яшмы!

— Вот и хорошо! — обрадовалась Мяоюй.

Она сняла с полки чашу с изображением дракона, свернувшегося девятью кольцами, десятью изгибами и ста двадцатью коленцами, и с улыбкой проговорила:

— У меня осталась свободной только эта чашка Выпьешь, если налью?

— Конечно! — радостно вскричал Баоюй.

— Ты выпьешь, я знаю, только нечего зря изводить такой прекрасный чай! — сказала Мяоюй. — Слышал пословицу? "Знающий приличия пьет одну чашку; утоляющий жажду глупец — две, осел, не знающий меры, — три". Кто же ты, если собираешься выпить целое море?

Мяоюй налила столько, сколько вмещала обычная чашка, и подала Баоюю. Баоюй отпил глоток, ощутил тонкий, ни с чем не сравнимый аромат и вкус чая и не смог сдержать возглас восхищения.

— Скажи сестрам спасибо, — промолвила Мяоюй. — Тебя одного я не стала бы угощать этим чаем.

— Знаю, — улыбнулся Баоюй. — Выходит, вас благодарить не за что.

— Совершенно верно, — кивнула Мяоюй.

— Этот чай тоже заварен на прошлогодней дождевой воде? — спросила Дайюй.

— Ты девушка знатная, благовоспитанная, а не можешь разобрать, на какой воде заварен чай?! — с укоризной произнесла Мяоюй, покачав головой. — Это вода из снега, который я собрала с цветов сливы пять лет назад в кумирне Паньсянь, когда жила в Сюаньму. Я набрала ее в кувшин, кувшин закопала в землю и до нынешнего лета не открывала, берегла воду Сейчас я только второй раз заварила на ней чай. А дождевая вода уже через год не будет такой чистой и свежей! Как же ее пить?

Баочай знала, что Мяоюй нелюдима и не любит, когда гости засиживаются. Поэтому, допив чай, она сделала знак Дайюй, и девушки вышли.

Баоюй между тем сказал Мяоюй:

— Я сразу понял, что ту чашку вы считаете оскверненной, но с какой стати такая драгоценная вещь должна без пользы стоять? Уж лучше отдать ее бедной женщине, которая пила из нее чай. Пусть продаст — глядишь, хватит на несколько дней, чтобы прокормиться. Согласны?

— Что ж, ладно, — немного подумав, кивнула головой Мяоюй. — К счастью, сама я из той чашки никогда не пила, а если бы пила, предпочла бы ее разбить, чем кому-то отдать. Но я не против, можешь подарить эту чашку старухе, только забери ее побыстрее!

— Вот и прекрасно! — обрадовался Баоюй. — Я сам отдам чашку старухе! Ведь даже разговор с ней может вас осквернить.

Мяоюй приказала монашкам отдать Баоюю чашку Принимая ее, Баоюй улыбнулся:

— Я велю слугам после нашего ухода натаскать из реки несколько ведер воды и вымыть здесь пол.

— Неплохо, — усмехнулась Мяоюй. — Только предупреди их, когда принесут воду, чтобы поставили ее за воротами и не входили в кумирню.

— Ну, это само собой разумеется, — пообещал Баоюй, пряча чашку в рукав.

Он отдал чашку девочке-служанке матушки Цзя и наказал:

— Завтра, когда бабушка Лю соберется в дорогу, отдашь ей эту чашку".

Однажды в саду Роскошных зрелищ, где происходят основные события романа, молодой Баоюй в ответ на требование отца сочинить парную надпись для живописного уголка, откуда открывался прекрасный вид, не задумываясь прочел новые стихи:

Чай на треножнике. Не вьется

еще зеленый пар над ним.

В тени, у темного окошка

для шахмат пальцы холодны.

Эти строки, по мысли автора, отражали удивительную прохладу густой тени в бамбуковой рощице, а слова "чай" и "шахматы" придавали им утонченное и красивое звучание. Интересно, что Цзя Чжэн — отец Баоюя — во время той же прогулки обратил внимание на домик, который "состоял из пяти комнат; там были террасы и навесы из циновок; искусно выкрашенные стены и затянутые тонким зеленым шелком окна придавали ему скромный и строгий вид.

— Что может быть приятнее, чем готовить чай на этих террасах и играть на цине (музыкальный инструмент. — Н.А.), — со вздохом произнес Цзя Чжэн, — здесь даже благовония не нужны".

Вскоре Баоюй, жизнь которого в основном протекала на женской половине дома, написал стихи о настроениях его обитательниц в разные сезоны года. Есть в них такие строчки:

Как только вспомню барышень, — я рад:

заваривают чай они умело —

Сначала набирают свежий снег,

А там, глядишь, уже вода вскипела!

В беседке Камыша очаровательная Дайюй выразила свои чувства, навеянные снежным пейзажем:

Стройно. — как будто

Изысканных дев хоровод.

Тонок на вкус

Поручается чай в снегопад.

Не менее красивы и поэтические строки упоминавшейся монахини Мяоюй:

…Вот и рассвет… Стихи пора кончать.

Мы устаем, когда всю ночь творим.

Давай, как закипит в сосуде чай,

Вновь о поэзии поговорим…

Согласно книге, на территории каждого из дворцов — Нин-го и Жунго — существовали свои чайные. Под них отводились специальные помещения, где служанки кипятили воду. В этих чайных не пили, а только приготовляли чай. Здесь всегда поддерживали огонь для кипячения воды, поэтому обитатели дворцов нередко приходили сюда погреться. Существовала даже должность "смотрителя чайной". Как следует из текста романа, кипяток из чайных разносился в специальных чайниках, а заваривали напиток в покоях, иногда в специальных комнатах. Во дворцах были также особые помещения для чаепития.

Когда востоковеды в узком кругу начинают обсуждать китайские чайные, то сразу вспоминают пьесу знаменитого писателя Лао Шэ (1899–1966 гг.) — автора ряда крупных произведений, в том числе хорошо известных отечественному читателю романов "Записки о кошачьем городе", "Рикша", "Развод" и др. В 20-х гг. прошлого века он плодотворно работал в Великобритании, а во второй половине 40-х гг. — в США. После возвращения на родину Лао Шэ написал несколько драм, которые были поставлены на китайской сцене. Во время "культурной революции" писатель, не выдержав оскорблений и издевательств хунвэйбинов, покончил жизнь самоубийством.

Пьеса "Чайная" (1957 г.) (перевод Е.И. Рождественской-Молчановой) — шедевр его драматургии. События в ней развиваются на протяжении 50 лет, в трех актах она "воссоздает — на крошечном пространстве старинной пекинской чайной — три переломных этапа в истории китайского общества" (В.Ф. Сорокин). Вот как выглядела созданная творческим воображением писателя чайная "Юйтай" в начале осени 1898 г., т. е. в первые дни после разгрома движения реформаторов, известного в истории Китая под названием "Сто дней реформ":

"Сейчас такие чайные почти перевелись, а еще несколько десятков лет назад в каждом городе непременно была хоть одна. Здесь можно было выпить чаю, перекусить, купить сладостей. Устав за день, сюда приходили отдохнуть и утолить жажду чашкой крепкого чая дрессировщики птиц, которые ублажали посетителей пением своих питомцев; здесь судачили, болтали, сводничали. Стоило начаться потасовке, что случалось довольно часто, как тотчас находился третейский судья и улаживал спор; кончив дело миром, пили чай, ели лапшу с тушеным мясом и расходились добрыми друзьями. Словом, чайная в те времена была излюбленным местом многих, там собирались по делу и без дела, проводили свой досуг. Придешь, бывало, и чего только не услышишь! И про то, как огромный паук приняв диковинный облик, был убит молнией; и про то, что необходимо поставить вдоль берега моря заграждения на случай вторжения иноземных войск. Толковали здесь о новых амплуа артистов пекинской оперы, о новых способах приготовления опиума. И посмотреть было на что, когда кто-нибудь из посетителей приносил показать редкую драгоценность. Так что чайные и в самом деле играли великую роль, даже с точки зрения познавательной…"

У самого входа — стойка и плита. Потолок в чайной высокий, места много — столы, стулья, скамейки, табуретки. Все без труда умещаются. Из окна виден двор, во дворе навес, там тоже устраиваются посетители. Во внутреннем помещении и летней пристройке висят клетки с птицами. Куда ни посмотришь — везде надписи "Болтать о государственных делах воспрещается!"

Спустя почти двадцать лет в этом заведении многое изменилось:

"Все чайные в Пекине к этому времени закрылись. Только "Юйтай" по-прежнему принимала своих посетителей. Но все там было теперь по-другому, все было подчинено одной цели — как-нибудь выжить. Как и прежде, в передней комнате подавали чай, задние комнаты были превращены в гостиницу. В чайной не только торговали чаем, но и тыквенными семечками, лапша же с тушеным мясом ушла в область предания. Кухню переместили в задний дворик, специально для обслуживания постояльцев гостиницы. Мебель тоже стала совсем иной: маленькие столики, покрытые светло-зелеными скатертями, да плетеные стулья. Со стен убрали картины с изображением "восьми хмельных даосских святых", исчез не только сам бог царства Цайшэнь, но и ниша, куда его ставили, его место заняли модные красотки — реклама иностранной табачной фирмы. По-прежнему украшали стены надписи "Болтать о государственных делах воспрещается!", только иероглифы стали крупнее".

Не лучшие времена переживала "Юйтай" и во второй половине 40-х гг. XX в., когда у власти находились гоминьдановцы:

"Теперь в чайной не так красиво, как прежде. Вместо плетеных стульев табуретки и длинные скамьи. Помещение мрачное, мебель тоже. Только надписи прежние: "Болтать о государственных делах воспрещается!" Правда, теперь они гораздо большего размера и написаны более крупными иероглифами. Рядом висит еще одна надпись: "Плата за чай взимается вперед"".

Герои пьесы — постоянные посетители большой пекинской чайной, которая пользуется хорошей репутацией и гае собираются представители различных слоев общества. Почти все они прожили трудную жизнь, полную горестей и невзгод. Особенно впечатляет сцена их третьего акта, когда сидящие за столом старики, услышав доносящуюся с улицы траурную музыку, по древнему обычаю начинают разбрасывать ритуальные бумажные деньги, хороня таким образом свое унылое и безрадостное прошлое.

В современном Пекине есть чайная, названная в честь великого писателя. Ее открыли в 1988 г. Интерьер нынешнего заведения заметно отличается от описанного в пьесе внутреннего убранства вымышленной "Юйтай", но можно с полной уверенностью сказать, что в нем все так же многолюдно. Чайная находится в самом центре города, неподалеку от Цяньмэнь (букв. "Передние ворота"). Развернутая на двух этажах фотовыставка рассказывает о том, как в разные годы здесь побывали видный отечественный ученый-востоковед и политический деятель Е.М. Примаков, а также более или менее известные зарубежные политики, в числе которых Дж. Буш-старший, Г. Коль, Ш. Перес и др. Справа от входа скульптурная композиция: теплое рукопожатие Буша-старшего, посетившего чайную 15 января 1994 г., и ее владельца в то время Инь Шэнси.

В чайной можно послушать традиционную китайскую музыку, артистов пекинской оперы и народных сказителей, увидеть выступления фокусников и акробатов. По средам и пятницам с 14.00 до 16.30 собираются любители пекинской оперы. В ежедневной вечерней программе — довольно содержательный концерт с национальным колоритом (с 19.50 до 21.20). Мой старый китайский друг Хуан Дунмин в конце января 2005 г. заказал для нас столик заранее, поскольку в пятницу вечером попасть в популярное среди китайцев и иностранцев заведение не так-то просто, несмотря на то что зал вмещает 350 человек. Цены на билеты в вечерние часы колеблются от 80 до 180 юаней, включая стоимость чая и нескольких видов сладостей. Надписи "Болтать о государственных делах воспрещается!" я не увидел, но требование "Плата за чай взимается вперед" остается, похоже, в силе.

При изучении ассортимента товаров, предлагаемых в многочисленных лавках чайной, обратил внимание на симпатичные "глиняные фигурки господина Чжана" (кит. нижэнь Чжан) из Тяньцзиня. Они впервые появились в этом городе еще в эпоху Цин (XVII–XX вв.). Их делал искусный мастер Чжан Миншань, который лепил героев народных легенд и исторических персонажей, создавал образы современников и стремился отобразить их реальную жизнь. В своем творчестве он добивался "подлинного сходства", передавая внутренний мир и чувства людей с помощью естественных поз забавных глиняных человечков, их скромной повседневной одежды и уравновешенной цветовой гаммы. В Тяньцзине сейчас интересно работают представители уже пятого и шестого поколений "семейства Чжан". Свою лепту в общее дело вносят и талантливые мастера с другими фамилиями.

На третьем этаже, сразу напротив чайной, находится ресторан, принадлежащий торговой компании "Даваньча" (букв. "Большая чашка чая"). Эта известная коммерческая структура появилась на заре нынешних реформ в Китае. Ес основатель Инь Шэнси (он же и владелец чайкой на протяжении многих лет) когда-то был функционером уличного комитета, но затем решил стать предпринимателем. Вместе с 20 юношами и девушками, принятыми на работу, он прямо на улице установил печки и начал продавать уже заваренный горячий чай по цене 2 фэня — всего по две китайские копейки за пиалу. Особенность заключалась в том, что чай наливали не в специализированную посуду (стаканы, чайные чашки и др.), а в емкости более крупного размера, из которых обычно едят рис, всевозможные закуски и мясные блюда. Такая традиция чаепития существовала многие годы, но она была основательно забыта в предшествующие десятилетия.

Место — уличные кварталы у "Передних ворот" — было выбрано не случайно. С давних времен коммерция здесь процветала. Как говорил Инь Шэнси, "кругом деньги, вот только сумеешь ли ты их взять". В результате торговля пошла очень бойко. В первый год доходы превысили 10 тыс. юаней, а через пять лет прибыль составила почти 2,5 млн юаней. Компания открыла несколько магазинов одежды и обуви, бытовых электроприборов, ювелирных и других изделий. Вскоре у нее появились средства на спонсорскую деятельность. Так, осенью 1988 г. она выделила 100 тыс. юаней на экспедицию по Шелковому пути. Чуть позднее была открыта и чайная Лао Шэ. К сожалению, общительный и энергичный Инь Шэнси, увлекавшийся, в частности, пекинской оперой и игрой на народном музыкальном инструменте эрху, скончался несколько лет назад. Тем не менее складывается впечатление, что у созданной им компании "Даваньча" и в нынешние времена неплохие перспективы.

Чайные в Китае можно встретить повсеместно. В южной провинции Гуандун они славятся вкусными пирожками с разнообразной начинкой, всевозможными закусками, а также изысканными кондитерскими изделиями. Последние зачастую бывают приготовлены в виде цветов, птиц, рыбок и даже насекомых. Многие гуандунцы в течение дня посещают чайные дважды: когда наступает время на редкость обильного завтрака и через несколько часов после обеда. Обычно чай пьют из крошечных чашечек и ведут бесконечные беседы.

О чаепитии в Гуанчжоу (Кантон) (административный центр провинции Гуандун) в 20-х гг. прошлого века вспоминал Мао Цзэдун. В апреле 1949 г. он обменялся поэтическими произведениями с известным китайским интеллектуалом. В стихотворении "Почтенному Лю Яцзы" лидер национальной революции, в частности, писал:

О том, как в Кантоне сидели за чаем,

Я помню и помните вы…

(Пер. И. Голубева)

Первая чайная в городе — "Эрлигуан" — появилась в Гуанчжоу более 100 лет назад. Она пользовалась огромной популярностью среди простых людей благодаря явной дешевизне и прекрасному аромату тамошнего чая. В настоящее время наиболее известны чайные "Таотаоцзюй", "Паньси", "Бэйюань", "Ляньсян"… Писатель Лу Синь (1881–1936 гг.) — основоположник современной китайской литературы, занимаясь преподавательской деятельностью в местном университете, любил посещать чайную "Луюань". Он, в частности, говорил: "Гуанчжоуский чай такой свежий и ароматный, что за чашкой чая можно беседовать с друзьями, не заметив, как пролетит полдня".

14 июля 1964 г. при посещении чайной "Бэйюань" в Гуанчжоу ученый, писатель и поэт Го Можо сочинил такие стихи:

Приятно в Бэйюани пить утренний чай,

И чувствую я себя там как дома.

Порой покидаю на время свой край,

Вернусь же, и к чаю спешу туда снова.

Хорошо знают в Китае традиции чайных провинции Сычуань и ее административного центра — города Чэнду Как говорят местные жители, "в Сычуани мало ясных дней, но много чайных домиков". До сих пор в них можно встретить слепых сказителей, которые повествуют о сложных судьбах героев старых преданий и реальных исторических событиях, поют и аккомпанируют себе на старинном музыкальном инструменте яньцине (что-то вроде русских гуслей).

Из-за удаленности провинции ее населению на протяжении веков было нелегко получать информацию о происходящем в стране, поэтому чайные играли важную роль в распространении информации. Кроме того, люди приходили и приходят в них просто пообщаться. Здесь традиционно чай подают в чашках с крышками из фарфора, сделанного в Цзиндэчжэне (провинция Цзянси), а кипяток наливают из медных чайников. Большое внимание уделяется внутреннему интерьеру чайных, уровню обслуживания, качеству чая и мастерству его приготовления.

Летом 2003 г. мы с дочерью и друзьями впервые приехали в Чэнду. После осмотра одного из храмов затянули в многолюдную чайную, расположенную на его территории в тени старых деревьев. Нам сразу предложили зеленый чай и пообещали театрализованное представление, которое должно было начаться через 20 минут. Концерт, построенный в основном на фольклорных сюжетах, произвел самое благоприятное впечатление, поскольку артисты выступали очень эмоционально и с хорошим настроением.

Особенно понравилась сцена из сычуаньской оперы со "сменой лиц" (кит. бяньлянь). Это по-настоящему эффектное и увлекательное зрелище, когда исполнитель на глазах у зрителей в течение 2–3 минут десятки раз незаметно меняет на своем лице ярко раскрашенные маски, оставляя присутствующих в полном недоумении. Данный номер — своеобразная визитная карточка местных актеров. Впервые он появился в опере под названием "Крепость Гуйчжэн". Ее главный герой Бэй Жун — благородный вор, который регулярно обкрадывает богатых и помогает бедным. Ему каждый раз удается обмануть полицейских и своих преследователей с помощью указанного трюка.

Большая чайная под открытым небом есть и в комплексе Цин’янгун (букв. Храм молодых козлов или баранов), самом крупном и старейшем из действующих даосских храмов в регионе. Его возведение в Чэнду связано с именем Лао-цзы. Однажды он договорился с другом о встрече. Когда тот пришел, то увидел только мальчика, который вел за собой двух козлов (согласно другой версии, это были бараны). Невероятная интуиция подсказала другу философа, что в мальчика перевоплотился сам великий мудрец. Бронзовые козлы (бараны), кстати, и сейчас стоят у входа в один из павильонов.

За чашкой свежего зеленого чая я сразу вспомнил эмоциональную зарисовку основоположника современной школы китаеведения в России Василия Михайловича Алексеева (1881–1951 гг.). В молодые годы он путешествовал с мэтром французской синологии Эдуардом Шаванном по некоторым районам Китая и в своем дневнике рассказал о монахе, который встретил их возле храма: "Даос угощает нас хорошим вкусным чаем. Заваривает его чрезвычайно аппетитно: сухие листья кладет прямо в чашку и там уже обваривает крутым кипятком. Затем накрывает другой чашкой лишь несколько меньшего диаметра. Листья опускаются на дно, и зеленоватый отстой мы отхлебываем глоточками, отодвигая край верхней чашечки. Наслаждение!" Рядом с храмовой чайной находится недешевый ресторан, где можно отведать вегетарианские даосские блюда, которые, естественно, укрепляют здоровье, активизируют внутреннюю энергию, продлевают жизнь и т. п., однако любителям душевно посидеть, выпить и вкусно покушать они приносят мало радости.

Погода в Чжундяне — Шангриле была пасмурной. В отеле у автовокзала с нас запросили 240 юаней за обычный двухместный номер. Указанная цена явно не соответствовала качеству жилья, поэтому остановились в гостинице неподалеку за 70 юаней. Город, расположенный на высоте более 3 тысяч метров над уровнем моря, в настоящее время напоминает грандиозную стройку, и денежных средств местные власти, похоже, не жалеют. Прокладывают новые улицы, возводят жилые дома, кафе и рестораны, офисные здания и культовые сооружения. Самыми ударными темпами идет строительство "старых кварталов". Интересно, какую "лапшу" через пару лет будут "вешать на уши" приезжим туристам, рассказывая об их прошлом?

Главная достопримечательность в городе и, пожалуй, единственная — монастырь, который по-китайски называется Сунцзаньлинь. Первоначально его возвели во второй половине XVII в., однако после подавления мятежа "реакционной клики верхушки Тибета" в Лхасе (1959 г.) он был практически полностью разрушен. Восстановили обитель в начале 80-х гг., сейчас там живут около 600 монахов. Как-то заглянув в Интернет, обратил внимание на высказывание российской туристки Ольги, которая совершила поездку из Лицзяна в Чжундянь — Шангрилу и обратно. По ее утверждению, "если вы все же решили заехать в этот город, то первым делом отправляетесь в монастырь (Сунцзаньлинь. — Н.А.) и уезжайте следующим же утром". Сказано чуть жестковато, но в целом верно.

Монастырь расположен примерно в пяти километрах к северу от города, до него можно добраться пешком, на велосипеде или автобусе № 3. Стоимость входного билета — 10 юаней, это почти даром по сравнению с расценками на посещение буддийских храмов и монастырей в Лхасе, Шигацзе и других городах Тибета. Сунцзаньлинь на протяжении всей своей истории оставался мощным оплотом сторонников гелугпа.

Неудивительно, что в нем так много изображений Цзонхавы и его ближайших последователей.

На рубеже XIV–XV вв, в тибетском буддизме возникла новая секта (школа), которая со временем стала играть доминирующую роль. Гелугпа (букв, "секта добродетельных") известна также под названием "секта желтошапочников" (по характерному атрибуту монашеской одежды ее основателя и последователей) в отличие от ранее возникших сект, традиционно именуемых "красношапочными". Ее создал Цзонхава (1357–1419 гг.) — выдающийся реформатор буддизма в Тибете.

Он родился в местечке Цзонха (букв. "Овраг дикого лука") области Амдо и был четвертым сыном в семье. Родители решили отдать ребенка в монахи. Еще в детские годы у него обнаружились блестящие способности и глубокая набожность. Получив хорошее для тех мест образование, в возрасте шестнадцати лет он отправился в Центральный Тибет, где посетил крупнейшие монастыри и изучал различные буддийские дисциплины под руководством наиболее авторитетных наставников.

В начале 90-х гг. XIV в. Цзонхава уже имел учеников, число которых быстро увеличивалось. Он намеревался совершить паломничество в Индию, однако во сне увидел бодхисатву Манджушри, предсказавшего ему смерть во время трудного путешествия. Проповедник остался в Тибете и вместе с учениками обосновался в окрестностях Лхасы, фактически организовав и возглавив буддийскую общину из своих последователей.

Реформатор придавал исключительно важное значение вопросам буддийской этики и монашеской дисциплины, требуя от духовенства безупречного поведения, прежде всего безбрачия и воздержания от вина. Он поставил перед ламами новую задачу: активное участие в жизни верующего в качестве духовного наставника и оказание ему помощи на пути избавления от страданий. Разносторонние знания, строгая требовательность и безупречные личные качества учителя вызвали определенный резонанс в обществе и привлекли к нему многих последователей.

Цзонхава ввел празднование Монлам ченмо (букв. "Великая молитва") — своеобразного крещения Тибета в буддизм, объединив его с традиционными торжествами по случаю Нового года. Осенью 1408 г., по свидетельству его биографа, он собрал в Лхасе художников и с их помощью привел в порядок главный храм Чжокханг, отмыв закопченные фрески, очистив от грязи древние статуи и установив новые. Старые фрески подновили золотом, скульптуры покрыли золотой фольгой. Ранее пожертвованные ткани пошли на изготовление новых сидений и обрядовых знамен. Для многочисленных скульптурных изображений изготовили верхнюю одежду, для фресок и икон сшили своеобразные занавески, предохранявшие их от копоти и грязи. Только после этого представители гелугпа отслужили в главном лхасском храме новогоднюю службу с использованием различных музыкальных инструментов. Аналогичным образом подчистили и обновили другие храмы и дворцы.

В 1409 г. примерно в 45 километрах от Лхасы Цзонхава основал Гандэн — первый монастырь своей школы, где ввел жесткую дисциплину и создал принципиально новую систему обучения монахов. Отныне они занимались не индивидуально у конкретного наставника, слушая его проповеди и наставления, а в специальных школах и на факультетах. Большую часть оставшейся жизни Цзонхава провел в Гандэне, где и скончался. В 1416 и 1419 гг. его ученики учредили два монастыря гелугпа в окрестностях Лхасы — соответственно Дрепунг и Сэра.

Сам Цзонхава, как считают тибетцы, ушел в нирвану, но по его пророчеству, согласно легенде, два его любимых ученика должны были постоянно воплощаться в качестве иерархов секты. В дальнейшем воплощения одной из двух основных линий перерожденцев гелугпа получили титул "далай-лама", а другой — "панчен-лама". Тибетский автор XVI в. писал:

При широком распространении священных правил

Святого Цззонхавы, царя священных законов,

Путь уляжется то, что препятствует законам,

И пусть преуспевает все то, что содействует им.

Монастырь в Чжундяне был построен по инициативе Пятого далай-ламы, который в историю Тибета вошел под именем Великого Пятого. В свое время он получил превосходное образование, был талантливым администратором и в то же время яркой творческой личностью. В годы его правления были открыты две высшие школы для монахов и светских чиновников, где кроме обычных религиозных дисциплин и навыков управления обучали и языкам — санскриту и монгольскому. Далай-лама осуществил административную реформу, провел перепись населения, упорядочил налоговую систему. При нем в Лхасе было начато строительство великолепного дворца Потала.

В конце 1652 г. он приехал в Пекин, где был несколько раз принят императором Срединного государства, сопровождал последнего в поездке в прежнюю столицу маньчжуров (г. Шэньян) и совершил богослужение у гробниц предков. Пятый далай-лама вернулся на родину с грамотой и печатью цинского императора, осыпанный подарками и награжденный пышным титулом. О том, как происходила первая аудиенция, говорится в "Записях о делах, случившихся в период правления династии Цин" (кит. "Цин ши лу"): "Прибыл далай-лама. Он нанес визит государю, находившемуся в Южном парке. Государь соблаговолил разрешить ему сесть и предложил угощение. Далай-лама подарил государю лошадь и поднес местные продукты".

Мое внимание в одном из храмов на территории монастыря привлекли ярко раскрашенные масляные изображения. Тибетцы делают масло из ячьего молока и употребляют его в пищу, но немалое количество идет и на религиозные нужды, в том числе на изготовление фигур всевозможных божеств, скульптурных композиций, буддийских символов. В зимнюю пору их можно увидеть в различных тибетских монастырях (особенно славится ими Гумбум в провинции Цинхай), но летом они быстро тают. Чтобы сохранить масляные фигуры при обычной комнатной температуре, монахи в последнее время помещают их в специальные камеры из прозрачного стекла. В данном случае несколько красивых орнаментов из этого материала были выставлены непосредственно на свежем воздухе. Очевидно, в масло добавили некий консервант.

Из Чжундяня древний маршрут чайного пути из Юньнани в Тибет проходил через уезд Дэцэн в северо-западном направлении. Сейчас здесь функционирует автомобильная дорога № 214, которая в уезде Маркам (кит. Манкан) на востоке Тибетского автономного района соединяется с дорогой № 318 из провинции Сычуань в Тибет. На протяжении многих лет ее тибетский участок был закрыт для иностранцев. О каких-либо изменениях в правилах я не слышал, поэтому рисковать потерей нескольких дней не имело смысла. Авторы солидного путеводителя "Юго-Западный Китай" из серии "Lonely Planet", изданного в Австралии в 2002 г… с учете"! высокогорья и сложного рельефа местности отводят "минимум пятъ-шестъ дней" на переезд из Чжундяня в Западную Сычуань. Нам понадобилось меньше двух.

От Чжундяня до городка Сянчэн, где мы намеревались заночевать, — около 220 километров по горам, ущельям и через перевалы. В автобусе впервые за время бесконечных переездов были не единственными иностранцами, вместе с нами ехала американка Барбара. Молодая женщина, путешествовавшая в одиночку, оказалась ярой пацифисткой, последними словами обругала младшего Буша, заявила, что не собирается возвращаться в США и хочет найти работу в Южной Корее.

Обедали на берегу реки (красота!) и неподалеку от монастыря секты сакья (сакьяпа). Последняя возникла еще в конце XI в. Ее основатели и последователи всегда подчеркивали уникальность собственной линии в ламаизме, а также соответствие их религиозной доктрины индийскому буддизму. Сакья-пандита (1182–1251 гг.) и Пагба-лама (1235–1280 гг.) — самые известные иерархи сакьяпа. Их активная внутри- и внешнеполитическая деятельность пришлась на период монгольских завоеваний. В 1239 г. внук Чингисхана и сын его преемника Угэдэя Годан, ставка которого находилась неподалеку от Лянчжоу (совр. Увэй в провинции Ганьсу), направил своего полководца в Тибет. Разведав обстановку, тот сообщил, что наибольшим авторитетом в регионе пользуются сакьяские иерархи. Годан пригласил к себе Сакья-пандиту, при этом подчеркнув: если иерарх не примет приглашения, хану придется послать большое войско; в результате пострадают многие невинные люди, чего истинный буддист, естественно, не допустит.

Годан потребовал добровольного признания вассалитета в обмен на обещание не вводить свои войска в Тибет. Увидев силу и мощь монгольской армии, иерарх был вынужден согласиться. В послании к духовным лицам и князьям Тибета он призвал их сотрудничать с представителями ханской власти и исправно платить дань золотым песком, серебром, слоновой костью, которую ввозили из Непала и Индии, жемчугом, кармином и охрой, шкурами, мехами, тибетской шерстью и т. д. Крупный ученый, искусный дипломат и политик, получивший энциклопедическое образование, в этом документе говорил также о заинтересованности монгольского хана в Тибете и буддийском учении. Он не смог вернуться на родину и умер на чужбине.

Пагба-лама был сыном младшего брата Сакья-пандиты. В детском возрасте оказался в монгольских степях, длительное время жил в Силяне (Увэй), пока в 1253 г. его не взял на службу великий хан Хубилай — еще один внук Чингисхана, основавший в Китае империю Юань (1271–1368 гг.). Таким образом, Пагба-лама приступил к общественно-политической и религиозной деятельности, будучи очень молодым человеком.

Позднее он получил титул "наставника государя", пользовался непререкаемым авторитетом клерикала-администратора и оказывал существенное влияние на принятие ключевых политических решений. Сакьяский иерарх был признан Хубилаем духовным главой Тибета, но власть его была ограничена назначением особого чиновника, который ведал гражданскими и военными делами, имел титул "великий правитель" и обладал соответствующими полномочиями. Пагба-ламе положили жалованье — 1 000 слитков серебра и 59 тысяч кусков шелка. В своих записках он упоминает иностранца, служившего при дворе Хубилая. Возможно, речь идет о Марко Поло, который тогда находился в окружении великого хана.

Покровительство юаньского двора и энергичные усилия умудренного политика в лице Пагба-ламы в конечном счете обеспечили процветание и лидерство сакьпа в Тибете вплоть до середины XIV в., хотя сам иерарх скоропостижно скончался в 1280 г. Имелись серьезные основания полагать, что он был отравлен ближайшим окружением. Постепенно сакьясцы утратили доминирующее влияние в регионе, их оттеснили представители клана Пагмоду.

В Сянчэн, расположенный уже на территории провинции Сычуань, мы приехали ближе к вечеру и сразу разместились в "Tibetan Guest House" у автовокзала в надежде ранним утром следующего дня продолжить свой путь. Городок. 90 процентов населения которого составляют тибетцы, находится вблизи границы с Юньнанью. Слово "сянчэн" в данном случае является не чем иным, как записью китайского произношения тибетского названия этого населенного пункта — Качэн, что в переводе означает "Буддийские четки".

На горе стоит монастырь, куда мы отправились с нашей новой знакомой. Монах, вышедший из ворот, угостил цзам-бой и показал недавно построенную обитель. Кое-где работы еще не завершены, чувствуется запах краски. На мои взгляд, монастырь интереса не представляет — обычный лубок, но зато с крыши открывается прекрасный вид на Сянчэн и горную долину. В городе насчитал с десяток пятиэтажных домов. Смею предположить, что через год-другой их будет не менее полусотни.

В доме крестьянина или на постоялом дворе (назвать то место, где мы провели ночь, "гостиницей" язык не поворачивается) нас встретил 60-летний тибетец по имени Тудэн, но управляла заведением, как это и принято в тибетских семьях, женщина — его младшая сестра. Разместили в комнате на втором этаже кирпично-бревенчатого дома. Первый этаж напоминал хлев, но скота в нем не было. Выпив на ужин пиво, я совершил большую ошибку. Для того чтобы без увечий в кромешной тьме глубокой ночи выбраться на улицу, мне понадобился ровно час времени. По дороге ощупал все стены, двери и лестницы в доме, а наутро никак не мог взять в толк, почему так провозился…

Глава VII. МАНДАРИНЫ В ЛИТАНГЕ

Исторически сложившаяся область Кхам (Кам) занимает восточную окраину Тибетского (Цинхай-Тибетского) нагорья. Козлов, исследовавший ее северо-западную часть в 1900 г., писал, что "по мере того как реки… вырастают в могучие водные артерии, нагорье Тибета все больше и больше размывается, переходя последовательно в горно-альпийскую страну. Долины рек, мрачные ущелья и теснины чередуются здесь с водораздельными гребнями гор. Дороги или тропы то спускаются вниз, то ведут вновь на страшные относительные и абсолютные высоты. Мягкость и суровость климата, пышные и жалкие растительные зоны, жилища людей и безжизненные вершины величественных хребтов часто сменяются перед глазами путешественника. У ног его развертываются или чудные панорамы гор, или кругозор до крайности стесняется скалистыми боками ущелья, когда путник спускается из заоблачной выси; внизу он слышит неумолкаемый шум, по большей части голубых пенящихся вод, тогда как наверху тишина нарушается лишь завыванием ветра и бури…"

С 20-х гг. XVIII в. весь Кхам находился в ведении сычуаньского наместника, но в 1725 г. по его предложению система управления этими землями была частично изменена. Границу между Сычуанью и Тибетом сдвинули на восток, вследствие чего 14 округов Кхама были переданы под непосредственное управление администрации в Лхасе. Такое деление сохранялось здесь до начала XX в.

В последние годы династии Цин китайские власти решили создать в Кхаме провинцию Сикан. Административно-территориальная реформа предполагала ликвидацию существовавшей системы управления и замену ее принятой в центральных районах: возглавляемые начальниками уезды с четко установленными границами в составе провинции. Однако Синьхайская революция (1911 г.) нарушила эти планы. К ним вернулось правительство Юань Шикая, серьезно обеспокоенное ростом сепаратистских настроений в Тибете и активным вмешательством Англии в дела региона. На территории будущей провинции в 1914 г. был образован Особый пограничный район. Спустя некоторое время, в 1928 г., уже гоминьдановское правительство объявило о создании двух новых провинций — Сикан и Цинхай (на северо-западе страны).

Первым губернатором Сикана был назначен боевой генерал Лю Вэньхуэй, перед которым стояла весьма трудная задача. Он, в частности, сообщал: "Объединить в провинцию несколько уездов… с тощей землей и нищим населением — дело пока невыполнимое". Поэтому генерал ставил перед центральным правительством вопрос о присоединении к Сикану пограничных районов Сычуани, Юньнани и Цинхая, населенных тибетцами. Губернаторы соседних провинций, разумеется, выступили однозначно против данного предложения, и оно было отвергнуто.

Администрация Лю Вэньхуэя в сложных условиях гражданской войны и японской агрессии предпринимала большие усилия по реализации на местах конкретных программ социально-экономического развития. Летом 1935 г. был учрежден Комитет по строительству провинции Сикан, имевший широкие полномочия. В городе Кандин (административный центр провинции) построили аэродром. Это позволило установить прямое воздушное сообщение с Нанкином, где в то время находилось центральное правительство. Значительные средства выделялись на образование, поддержку торговых связей с Тибетом, создание системы судопроизводства и т. д.

Вскоре после образования КНР было принято решение об упразднении провинции Сикан. В 1955 г. по постановлению Государственного совета ее города, уезды и автономные районы, за исключением Чамдо, вновь отнесли к Сычуани. Округ Чамдо вошел в состав Тибетского автономного района, созданного в 1965 г.

Ближе к городу Литанг (Литан) наш автобус наконец выехал на трассу № 318, по которой год назад долго колесили в Тибете. Ее самый западный участок — от Лхасы до населенного пункта Чжанму (на границе с Непалом), протяженностью около 800 километров, еще называют "Дорогой дружбы". На этот раз, чтобы побывать на сычуаньском маршруте чайного пути в Тибет, нам предстояло двигаться в прямо противоположном направлении — на восток.

Район между Литангом и более западным Батангом известен многочисленными гейзерами. Самые мощные из них — в местечке Чало (уезд Батанг), что на границе с ТАР. Температура выбрасываемых ими воды и пара составляет почти 90 градусов. В условиях здешнего высокогорья она заметно превышает температуру кипения воды. Ранним утром, когда гейзеры проявляют наибольшую активность, красивые долины стремительных рек медленно заполняет таинственный и непредсказуемый туман, который лично у меня вызывал в памяти отечественные шлягеры конца 70-х — начала 80-х гг. в исполнении А. Пугачевой и В. Добрынина.

В настоящее время между Сычуанью и "Крышей мира" функционируют две весьма рискованные горные дороги с перевалами на высоте 4–5 тысяч метров. На отдельных участках в период муссонных дождей они нередко бывают закрыты. Северный маршрут из Чэнду до границы с Тибетским автономным округом (в оптимальном варианте) проходит через Кандин, Лухоу, Ганьцзы, Дэгэ. Южная дорога в западном направлении после Кандина идет на Литанг, а затем в Батанг. Обе эти автомобильные трассы в основном построили воины Народно-освободительной армии Китая в 50-е гг. XX в.

Нормальные дороги в провинции отсутствовали на протяжении веков, можно даже сказать тысячелетий. Известна легенда о том, как циньский князь Хуэйвэнь, живший в эпоху Борющихся царств (475–221 гг. до н. э.), сумел захватить царство Шу (на территории современной Сычуани), ранее недоступное из-за горного бездорожья.

Князь выяснил, что шуский царь большой охотник до красавиц и драгоценностей, и пообещал ему в дар прекраснейшую из женщин и быка из чистого золота. Обрадованный правитель Шу направил за подарками пятерых самых храбрых воинов-богатырей. Вскоре они пустились в обратный путь, нагруженные ценными дарами. Хуэйвэнь приказал своим воинам неотступно следовать за ними и узнать дорогу в Шу. Позднее грозная циньская армия поуже разведанным тропам вторглась в царство и сумела его покорить.

Первая в Сычуани дорога, более или менее пригодная для автомобильного транспорта, появилась в 1925 г. (Чэнду — Гуансянь), т. е. значительно позже, чем на востоке страны. Во время войн милитаристов, сотрясавших Китай в 20-х гг. прошлого века, прокладывали и другие шоссе, но бессистемно и исключительно в военных целях. Позднее гоминьдановское правительство несколько упорядочило дорожное строительство. В период антияпонской войны были проложены автомобильные дороги в направлении провинций Гуйчжоу, Юньнань и Шэньси. Обычно их создавали на основе старинных трактов, существовавших многие сотни лет.

После образования КНР власти сосредоточили строительство новых шоссе на западе Сычуани с тем, чтобы укрепить связи между центром провинции и ее окраинами, заселенными в основном национальными меньшинствами. В 1954 г. открылось движение по самому протяженному в то время в Китае шоссе Чэнду — Лхаса (свыше 2 400 км). Время в пути до столицы Тибета удалось сократить с трех месяцев до десяти дней (при наличии, разумеется, благоприятных погодных условий). Через пять лет было завершено строительство более южной автомобильной дороги — до Батанга, которая стала кратчайшим транспортным маршрутом на запад. В 50-х гг. Чжан Цзыюань, используя известный китайский афоризм, писал в своем стихотворении:

Сколько зарыто древних героев

Под этим утесом нависшим.

Сколько поэтов провозглашало:

Трудны сычуаньские тропы!

Мы ставим палатки на голой вершине.

Мы лезем все выше и выше.

Мы горы раздвинем, дорогу проложим.

Мы быстрое время торопим.

(Пер. Л. Черкасского)

Дорожно-строительные работы продолжались еще многие годы, но уже тогда поставки кирпичного (плиточного) чая на "Крышу мира" резко увеличились. Одновременно в Сычуань начали ввозить большие партии высокогорных лекарственных трав, различной продукции охоты и животноводства. В книге В.Б. Кассиса "Восемьдесят дней в Тибете", изданной во второй половине 50-х гг., приводится небольшой рассказ тибетца-кочевника:

"Спрашиваешь о дороге? Я не знаю цифр, которыми измеряют ее выгоду для всего Тибета. Говорят, они, эти цифры, очень большие. О них скажет тебе мой сын, когда вернется из города Кандин. Он учится там в очень важной школе. Он теперь мои глаза и уши. Я скажу тебе про себя. В горах растет целебная трава чжиму. Мы, кочевники, собираем ее с очень давних времен, но раньше я менял цзинъ (1 цзинь равняется 500 граммам. — Н.А.) травы на кусок холста, которым нельзя было прикрыть даже одно плечо. Сейчас за тот же цзинь чжиму мне дают семь цзиней хорошего чая. Я спрашивал торговца: разве теперь трава чжиму стаза лучше, чем была три года назад? Он ответил: нет, старик, трава осталась такой же, но этот чай пришел по новой дороге, много чая пришло в твой край".

Более 200 километров горной трассы от Сянчэна до Литая га, многие годы вызывающей у туристов головную боль в прямом и переносном смыслах, мы преодолели за пять с половиной часов, из которых лишь минут тридцать в середине пути ехали по щебенке, а остальное время — по прекрасному асфальтовому покрытию. Конечно, в случае непогоды все могло сложиться иначе и вряд ли добрались бы до города засветло, но удача в тот день была явно на нашей стороне.

Окруженный снежными вершинами Литанг (более 50 тысяч жителей) находится на высоте около 4 700 метров над уровнем моря. Китайский чиновник Лу Хуачжу, побывавший в данном регионе в конце 80-х — начале 90-х гг. XVIII в., сообщил о городе следующее: "Литанг лежит в 680 ли от Да-цзянь-лу (совр. Кандин. — Н.А.) к западу. По причине холодной атмосферы здесь часто бывают дожди и снег… Здешние горы взгромождены одни на другие в несколько рядов, и дорога весьма извилиста: почему сие место почитается одним из важных в Тибете".

Читая литературные произведения авторов, в разные годы путешествовавших по "Крыше мира", обратил внимание на название небольшого раздела — "Мандарины в Литанге" — в книге миссионеров-лазаристов Р.-Е. Пока и Ж. Габэ "Путешествие через Монголию в Тибет к столице Тале-ламе", изданной на русском языке в 1866 г. У меня в тот момент сразу возник вопрос: откуда в городе с близкими к экстремальным условиями жизни могли появиться в середине XIX в. вечнозеленые цитрусовые деревья и кустарники либо их плоды, которые обычно растут лишь в тропиках и субтропиках? Все встало на свои места очень быстро. Французы, как выяснилось, имели в виду местных чиновников. Сейчас этот термин, придуманный некогда португальцами, у нас почти не употребляется, зато в городе свободно продаются доставленные из южных районов Китая золотистые фрукты. Поэтому при написании настоящей главы решил воспользоваться оригинальным заголовком миссионеров. Надеюсь, читатель не обвинит меня в плагиате.

В Литанг — "медную равнину" — Гюк и Габэ прибыли в конце весны 1846 г, направляясь из Лхасы во внутренние районы Китая. Они, кстати, были последними в XIX в. европейцами, посетившими столицу Тибета. По их словам, Литанг — это "довольно значительный военный пункт, где стояло сто солдат". Он находится "на скате холма, возвышающегося среди большой, но не плодородной долины; сеют там только серый ячмень и разводят некоторые огородные растения. Издали город со своими двумя монастырями и позолоченными куполами храмов очень красив, но улицы узки, грязны и так круты, что надоест ходить по ним.

…Мужчины носят серую или коричневую поярковую шляпу, похожую на европейскую, не совсем отделанную, т. е. когда она еще не получила на станке надлежащей формы. Женщины заплетают волосы в маленькие косички, висящие по плечам, а на макушке прицепляют серебряную пластинку в форме тарелки; иные носят по две такие пластинки, с каждой стороны по одной… В большом монастыре находится типография, издающая много буддийских сочинений. В большие праздники ламы со всей округи приходят в Ли-танг и закупают здесь нужные книги. Город ведет значительную торговлю золотым песком, четками и чайными чашками из корней виноградника и букового дерева".

Описана в книге миссионеров и встреча с мандаринами Литанга. Они "пришли навестить нас и спросили, на каком основании мы находимся в… караване. Мы показали бумаги, выданные нам посланником в Ла-Ссе (Лхаса. — НА.) и приказ Ки-шана (представитель китайского императора в Тибете. — НА.), данный на имя Ли (чиновник, сопровождавший миссионеров и незадолго до указанных событий умерший в дороге. — НА.). Это успокоило их; мы же потребовали, чтобы снарядили ответственного мандарина для сопровождения каравана. Это было исполнено, и должность эта вверена одному Патсунгу. Представляясь нам, он сказал, что ему никогда и не снилось, что будет иметь честь сопровождать таких людей, как мы, но он просит извинения, что в первый же день смеет обеспокоить нас просьбой; она состоит в том, чтобы мы благоволили отдохнуть еще несколько дней в Литанге после такого трудного путешествия. Мы поняли значение его просьбы. Мандарин должен был закончить еще некоторые дела свои и приготовиться к отъезду".

Надо сказать, что коренные жители Кхама (прежде всего оседлое население), в том числе и Литанга, внешне заметно отличаются не только от ханьцев, но и большинства тибетцев. На это обращали внимание еще Пржевальский и Козлов. Последний, например, глядя на группу резвившихся детишек, "невольно задавал себе вопрос: на кого бы они походили, будучи одеты в соответствующий возрасту европейский костюм? — и не задумываясь отвечал: на южных европейцев или цыган". По мнению отечественного антрополога Н.Н. Чебоксарова, "среди тибетцев и родственных им народов округа Чамдо (Кам) и западной Сычуани (территория бывшей провинции Сикан) выделяется особый — восточнотибетский (камский) тип, отличающийся от северокитайского (расового типа. — Н.А.) большей массивностью, меньшей высотой черепа и большей шириной лица, а также меньшей выраженностью монголоидных особенностей глазной области и носа (эпикантус, складка верхнего века, низкое переносье). Перечисленные черты сближают восточнотибетский тип с северными (континентальными) монголоидами и в то же время придают ему "американоидный" (сходный с американскими индейцами) внешний облик".

На немногочисленных улицах 2—3-этажного города постоянно досаждают бродячие собаки, которые к тому же беспрерывно лают по ночам. Когда-то про обитателей Лхасы говорили, что это "монахи, женщины и собаки". За последние годы количество четвероногих в административном центре Тибета существенно уменьшилось. Вероятно, часть из них решила перебраться в соседнюю провинцию.

Откровенно захолустный Литанг удивил высокими ценами на сносное жилье. Простенькие двухместные номера в обшарпанных гостиницах стоили никак не меньше 120 юаней (15 долларов). Допускаю, что такие расценки носили сезонный характер и были вызваны традиционными скачками, которые ежегодно проводятся в окрестностях города в конце июля — начале августа. В дни ристалищ сюда приезжают не только тибетцы со всех концов региона, но и осведомленные иностранные туристы.

Считается, что местные лошади сильнее и выше ростом, чем в районах Цайдамской котловины и озера Цинхай (монг. Кукунор). Американец Рокхилл в конце XIX в. о них писал: "Особенно же высоко ставятся здесь лошади из Литании цена на которые достигает нередко ста и более рупий. Туземцы очень любят своих лошадей. Почти у каждою из них лошадь хорошо убрана и украшена: большие красные шерстяные чепраки (матерчатая подстилка под седло, служащая для украшения. — Н.А.), седла с отделкой из красного сафьяна, задернутые покрывалом из бумажной материи зеленого цвета, нередко леопардовая шкура, покрывающая круп лошади, всевозможные блестки на уздечке, — все это, без сомнения, обличает в туземцах стремление показать любимое животное в наиболее привлекательном свете". Во время конных состязаний быстрые скакуны разукрашены особенно красиво. Организаторы мероприятий уважительно относятся к старым традициям, поэтому скачки в Литанге — всегда яркое и захватывающее зрелище.

На северной окраине города находится тибетский монастырь, настоятели и монахи которого в прошлом регулярно демонстрировали свою независимость не только от светских, но и духовных властей. Впрочем, это было характерно и для некоторых других обителей Кхама. Рокхилл, в частности, отмечал: "Авторитетные писатели утверждают, что на каждую семью в Тибете приходится трое лам, и, по моему мнению, в этих словах нет никакого преувеличения. На пути из Жиэкундо (Джекундо. — Н.А.) до Да-цзянь-лу, т. е. на пространстве почти 900 верст, я встретил сорок ламайских (ламаистских. — Н.А.) монастырей, причем в самом незначительном из них было не менее сотни монахов, а в пяти более значительных было их от 2000 до 4000 человек. Хотя большая часть Камдо (область Кхам. — Н.А.) не подчинена им непосредственно, но de facto они все же являются настоящими хозяевами этой страны. В их руках находятся почти все богатства страны, которые приобретены были ими благодаря торговле, ростовщичеству, дарственным записям старших и другими путями. Их земельная собственность зачастую имеет огромные размеры, а их рабам (ми-cep) и невольникам (цэ-и) буквально нет счета.

Немало затруднений светским властителям в этой стране причиняют настоятели четырнадцати больших монастырей Восточного Тибета. Они назначаются властями Лхассы (Лхаса. — Н.А.) и имеют принадлежащее им в силу обычая право суда по всем уголовным и гражданским делам не только над монахами своего монастыря, но и над своими рабами и арендаторами. В прошлом столетии лхасское правительство всеми способами, находившимися в его распоряжении, старалось присоединить к себе Восточный Тибет, несмотря на упорное сопротивление поселян. Легко понять, каким мешающим и нарушающим общий мир элементом являлось в такое время присутствие этих независимых и могущественных общин, всецело преданных интересам и преуспеянию своей церкви. При этом ламы вовсе не ограничиваются мирными средствами, чтобы содействовать успехам своей политики. В сущности, они такие же монахи-воины, какими были в свое время тамплиеры (члены католического духовно-рыцарского ордена, основанного в Иерусалиме в начале XII в. — Н.А.), с которыми они вообще имеют много общего, а их большие монастыри похожи скорее на вооруженный лагерь, чем на жилище миролюбивых буддийских монахов. Каждый лама вооружен, имеет хорошую лошадь и всегда готов к битве, идет ли дело о том, чтобы сопротивляться местным князькам или китайцам, или о том, чтобы совершить нападение на соперничающий монастырь".

Обитель в Литанге была построена для Третьего далай-ламы. Как известно, далай-ламы считаются земным воплощением бодхисатвы Авалокитешвары. Первым далай-ламой был объявлен Гедундуб — ученик и родственник (племянник) Цзонха-вы, о котором говорилось в предыдущей главе. После смерти наставника он активно проповедовал его учение, а в середине XV в. в городе Шигацзе (к западу от Лхасы) основал еще один монастырь секты желтошапочников — Ташилхунпо. Сам титул "далай-лама" (монг. далай — океан, тибет. лама — высший), т. е. "лама, чьи знания глубоки и бесконечны как океан", появился только во второй половине XVI в., когда монгольский правитель Алтан-хан пожаловал его Содиамгьяцо, который стал Третьим далай-ламой.

В 1577 г. прекрасно образованный и весьма авторитетный в буддийском мире Соднамгьямцо, настоятель монастыря Дре-пунг под Лхасой, отправился в монгольские земли по приглашению Алтан-хана. Последний остро нуждался в укреплении своей власти и ее идеологическом обеспечении за счет распространения доступной для большей части населения веры, а иерархи гелугпа рассчитывали на решительную поддержку воинственных монголов в борьбе с другими сектами на территории Тибета. В результате была оформлена и признана линия перерожденцев — далай-лам, а в Монголия получил развитие буддизм в трактовке гелугпа. Неудивительно, что спустя некоторое время Четвертым далай-ламой оказался потомок Алтан-хана.

Указанный монастырь в Литанге, по словам Кюнера, "долгое время служил гнездом непримиримой вражды и открытой борьбы против китайцев, и только после крутых мер, принятых последними, вплоть до казни главных руководителей, многочисленная армия монахов в этом монастыре стала держать себя менее вызывающе по отношению к китайским властям. Однако в 1905 г. ламы пытались присоединиться к мятежникам, но своевременное прибытие китайских войск, разрушивших юго-западный угол монастыря, чтобы принудить его обитателей к покорности, предотвратило более серьезные последствия сделанной попытки. Ламы должны были смириться настолько, что допустили перенесение внутрь монастырских стен ямэня (управа. — Н.А.) китайского гражданского чиновника Литана…"

Добравшись до монастыря, попытался разыскать старые постройки, поскольку большая его часть, по моим данным, во второй половине 60-х гг. прошлого века была разрушена хун-вэйбинами и восстановлена только в годы нынешних реформ. Наконец увидел здание, возведенное примерно сто лет назад. Во дворе двое юных послушников стирали белье. Отвечая на вопрос, есть ли в доме взрослые, они предложили подняться на второй этаж.

Меня встретил очень спокойный и рассудительный монах по имени Пэнцомэйла. Ему 62 года, из них 20 лет провел в трудовых лагерях. Был освобожден в 1977 г., десять лет прожил в Индии и в 1993 г. вернулся в Китай. Если я правильно его понял, в монастыре он выполняет функции своеобразного ключника. Говорит, что своей нынешней жизнью доволен, и жалеет, что так было далеко не всегда.

После разговора с монахом отправился к белой ступе (тибет. чортен), которая находится за воротами монастыря. От нее тянулась длинная и достаточно высокая стена, составленная из священных камней (мани) с магической формулой "Ом ма ни пад мэ хум". Специально обработанные и зачастую ярко раскрашенные небольшие плиты с высеченной на них молитвой-заклинанием встречаются на Тибетском нагорье повсеместно. Стены "мани", на возведение которых уходит несколько месяцев или даже лет, можно увидеть как около больших монастырей, так и в самых отдаленных уголках. Изготовление камней с указанной формулой весьма распространенное занятие. Ученые и путешественники обращали внимание на то, что "уважающий себя тибетец никогда даже не подумает отказать купить все такие камни, сколько бы их не предлагалось ему, помещая их у стены собственного дома или на ближайшей стене "мани" (Н.В. Кюнер).

Буддийская молитвенная формула "Ом ма ни пад мэ хум", которую во всех населенных пунктах, где живут тибетцы, можно услышать буквально на каждом шагу, состоит из шести слогов, но часто ее пишут в четыре слова ("Ом мани падме хум"). Эту мантру обычно переводят: "Ом, ты сокровище (драгоценность) на лотосе", что "соответствует реальному значению на языке санскрит входящих в нее слов: мани — драгоценность, жемчужина; падма — цветок логоса. Но если большинство рядовых буддистов воспринимает эту мантру как обычную повседневную молитву, то высшие слои буддийского духовенства и просто образованные буддисты, особенно последователи ваджраяны, вкладывают в неё глубокий сакральный смысл… Слог ОМ наиболее значимый в мантре. Произнося слог ОМ, созерцающий (тот, кто находится в состоянии медитации. — Н.А.) должен внутренним взором увидеть Авалокитешвару (имя бодхисатвы. — НА.) в белом одеянии (сострадание). Слог МА вызывает видение будды Вайрочана синего цвета (спокойствие), НИ — видение будды Ваджрасатва белого цвета (очищение), ПАД — видение будды Ратнасамбхава желтого цвета (созерцание), ME — красный Амитабха (уничтожение заблуждений), ХУМ — зеленый Амо-гасиддхи (трансцендентное мышление). Только достижение состояния просветления при созерцании последнего слога может привести к наивысшей результативности этой мантры" (H.Л. Жуковская).

Русская писательница, мистик и искательница приключений "с искрой божьей" Е.П. Блаватская обнаружила "в этой наиболее священной изо всех восточных формул" уже "семь различных значений" и "семь различных результатов, каждый из которых может отличаться от других". На страницах книги "Тайная Доктрина" она, в частности, утверждала: "Так, мистическая фраза "Ом Мани Падме Хум " при правильном ее понимании, вместо того, чтобы быть составленной из почти бессмысленных слов "О, Драгоценность в Лотосе", содержит указание на… нерасторжимый союз между Человеком и Вселенной, выражающийся в семи различным видах и обладающий способностью семи различных применений к стольким же планам мысли и действия".

Гюку и Габэ магическое значение данной формулы объяснили несколько проще: "Все существа… распадаются на шесть классов: ангелов, демонов, людей, четвероногих, летающих и пресмыкающихся животных; к последнему классу принадлежит также рыба и вообще все то, что не летает и не имеет четырех ног. Эти шесть классов соответствуют шести слогам "Ом мани падмэ хум". Живые существа имеют известный круг, совершаемый при переселении души, и попадают, смотря по заслугам, в высший или низший класс до тех пор, пока не достигнут высшей степени совершенства. Тогда они уничтожаются и сливаются в существе Будды, т. е. в вечной общей душе, от которой истекают все и к которой опять возвращаются после того, как совершили известный круг своего странствования. Одушевленные существа, смотря по классу, к которому принадлежат, имеют средство освещаться и, следовательно, возможность переходить в высший класс, достигнуть совершенства и соединиться с Буддой. Люди, очень часто повторяющие "Ом мани падмэ хум", получают возможность после смерти не попасть опять в число шести классов, но прямо сливаются с вечным существом, переходя в вечную, всеобъемлющую душу Будды".

За разговором мы с Пэнцомэйла не спеша пили чай с маслом. Надо сказать, что в тибетских храмах и монастырях культуре чаепития уделяют большое внимание, поскольку монахи традиционно считают чай чистой и священной субстанцией, чем-то сродни мистическим заклинаниям, святой воде и буддийским реликвиям. Пышная, торжественная и многолюдная чайная церемония играет важную роль при общении с почетными гостями, богатыми и влиятельными паломниками, а также во время отправления религиозных обрядов. В подобных случаях используются высококачественный чай и дорогие чайные принадлежности. У нас же все было намного демократичнее.

Путешественники XIX — начала XX в. неоднократно отмечали, что напиток рядовых тибетцев в основном готовится из чая низкого качества, привозимого из Китая и смешанного с маслом, молоком, а также небольшим количеством соли или соды, которую получают из местных озер. Свежее масло — огромная редкость, так как обычно оно хранится несколько месяцев кряду и издает неприятный запах, пропитывающий палатку, ее обитателей и их одежду Погонщики яков нередко держали запас масла прямо в меховых или овчинных карманах верхней одежды и при необходимости просто опускали туда руку за маслом и бросали кусок требуемой величины в кипящий чай. Местные жители употребляют чай в любое время, как только начнут испытывать чувство голода.

У тибетцев есть легенда, рассказывающая о том, почему они пьют чай с солью.

Когда-то с горы Чжилин в реку рухнула огромная глыба льда. Вышедшая из берегов вода резко изменила русло и разделила на северное и южное два племя, прежде жившие в полном мире и согласии. Заспорили их вожди о том, кому отныне принадлежит река, и в результате возникла между ними жестокая вражда, продолжавшаяся долгие годы.

Вскоре у вождя северного племени умерла жена. После похорон он ушел в горы и вернулся домой с женщиной редкой для тех мест красоты. За нее он отдал сорок тюков китайского чая, сорок кусков ячьего масла и сорок своих лучших лошадей. Красавица знала себе цену и постоянно требовала от него дорогих подарков.

Однажды к ней привели старую гадалку. Жена вождя кокетливо спросила ее: "Есть ли на свете женщина прекраснее меня?". "Есть. — ответила гадалка, — ваша падчерица Раму". Рассерженная госпожа прогнала гадалку и стала думать, как извести дочь вождя.

Девушка действительно была хороша: высокая и стройная, с тонкими чертами лица и роскошными волосами, золотым сердцем и доброй душой. Полюбила она смелого и обаятельного Дордэ, сына охотника из южного племени. Молодые люди встречались каждое утро. Разделенные водами реки они шутили и смеялись, пели веселые песни, рассказывали занимательные истории.

Между тем сердце госпожи переполнялось злобой. Когда она узнала о глубоком чувстве Раму и Дордэ, то окончательно потеряла голову. На заре падчерица ушла со стадом на берег реки, а мачеха позвала слугу, дала ему лук и колчан с двумя отравленными стрелами и приказала убить обоих. Слуга приблизился к реке, но, увидев влюбленных, так и не смог выстрелить из лука. Он надрезал свой палец, выдавил по капле крови на каждую из стрел и отнес их госпоже в доказательство якобы выполненного поручения.

Обрадовалась коварная женщина и позвала гадалку. Однако ответ, полученный на тот же вопрос, снова вывел ее из себя. На следующее утро она кликнула собственного сына, которому протянула лук и колчан с отравленными стрелами. Сын не посмел ослушаться и подошел к берегу с твердым намерением исполнить приказ. При виде Раму и Дордэ юноша задумался: "Я такой же молодой, как и они. Могу ли я убить невинных людей?" Он выпустил одну стрелу в ворона, а другую — в орла, обмазал кровью птиц стрелы и отправился домой.

Довольная мачеха опять вызвала гадалку.

— Скажи, есть ли женщина красивее меня?

— Твоя падчерица, госпожа, красивее тебя, она красивее всех на свете.

Жена вождя рассвирепела и решила действовать сама. Утром она незаметно подкралась к молодым людям и ранила в ногу Дордэ, но выпустить вторую отравленную стрелу в Раму не успела, поскольку в решающий момент лопнула тетива. Взбешенная мачеха побежала за новым луком, а девушка переплыла реку и стала ухаживать за любимым.

Смертельно раненный Дордэ опасался за Раму, так как люди из его племени могли заметить чужачку на своей территории. Он убедил ее вернуться к отцу, после чего пополз к палатке, где хранились целебные травы. На прощание юноша сказал: "Если завтра над моим жильем ты увидишь белые облака, то знай, что я жив и невредим. Если мрачные тучи закроют небо…" До утра девушка не сомкнула глаз. С восходом солнца она с надеждой смотрела на противоположный берег, однако стремительно набежавшие черные тучи принесли страшную весть о гибели Дордэ, и юная Раму потеряла сознание.

Три дня плакали и молились родные и близкие замечательного юноши, на четвертый день в центре селения зажгли большой костер. По старой традиции тело погибшего от яда следовало предать огню. На площади собрались все обитатели южного берега. В толпе никто не узнал неожиданно появившуюся Раму. Она вплотную подошла к костру и воскликнула: "Нет ничего сильнее нашей любви, и ничто не сможет нас разлучить!" С этими словами девушка бросилась в огонь.

Свидетели трагедии были потрясены. Тем не менее мачеха не успокоилась и захотела разделить души загубленных ею молодых людей. Узнав, что Дордэ ненавидел ядовитых змей, а Раму боялась зеленых жаб, она приказала слуге поймать змею и жабу и бросить их в оставшийся после костра пепел. Последний тут же оказался поделен на две части.

Прах юноши и девушки похоронили на южном и северном берегах реки, напротив друг друга. На могилах выросли изумительные ивы, ветви которых сплелись над водой. Увидев это чудо, люди из недавно враждовавших племен забыли о прежних обидах и стали жить в мире. Только неуемная жена вождя продолжала злобствовать.

Она распорядилась спилить деревья и сплавить их вниз по реке, но уже весной следующего года корни дали новые побеги, явно тянувшиеся друг к другу Мачеха позвала слугу и велела выкопать ивы: одну из них приказала перенести в район соляных озер, другую — в чайные плантации на склоне горы Чжилин. "От соли погибнут корни, а чайные кусты наверняка уничтожат молодые побеги", — уверяла себя потерявшая рассудок женщина.

Судьба решила иначе. Ивы выжили, и в память о двух влюбленных, победивших зло, тибетцы завели обычай пить чай вместе с солью, что означает единение и сплоченность людей. Реку с тех пор назвали по имени мачехи "Разлука", чтобы все помнили: беда приходит и уходит, любовь остается навсегда.

Наиболее подробно способ приготовления излюбленного напитка тибетцев и процедура чаепития описаны у Кюнера. Мелко истолченный в ступе кусок чайного кирпича "кладется в котел после того, как вода согреется, но прежде чем она закипит, и оставляется кипеть на пять минут. Нередко ради аромата прибавляется некоторое количество чайного настоя, приготовленного для этой цели посредством продолжительного кипячения на медленном огне в небольшом чайнике, а ради вкуса всыпается немного соли или соды. Иногда чай пьют уже в этом виде, но чаще переливают через небольшое ситечко из бамбука — джа цаг — в специальную маслобойку (дон-мо) и, прибавив немного масла (часто предпочитается маслу просто бараний жир) и цзамбы, усиленно сбивают в течение минуты, после чего выливают в глиняный или металлический чайник. Теперь чай вполне готов к употреблению так, как его больше всего любят тибетцы. Каждый присутствующий вынимает из-за пазухи небольшую… чашку (пурба), и после того как несколько капель напитка будут попрысканы во все четыре стороны в качестве приношения богам, чашки наполняются. Прежде, чем начать пить чай, тибетец отщипывает пальцами кусочек масла из бараньего желудка или деревянного ящика (марпа), где оно хранится, и опускает его в чашку; пока оно не распустится, пьющий отхлебывает чай, сдувая масло в сторону. Когда в чашке останется лишь немного чаю, то прибавляется горсточка цзамбы, из которой затем скатываются шарики коричневой массы, довольно приятной на вкус, если только масло было не слишком горькое. Цзамба запивается оставшимся чаем. При еде сушеного сыра — чура — последний предварительно вымачивается в чае и затем съедается вместе с подмасленным чаем и цзамбой".

Кстати, о чрезвычайно популярной на "Крыше мира" цзам-бе. Ее изготавливают из ячменя — основной сельскохозяйственной культуры Тибета. Это единственный злак, который хорошо растет как в долинах, так и на склонах гор. О том, как появился у тибетцев ячмень, рассказывает народное предание.

Давным-давно в центре Тибета находилось царство Бура. Его жители ничего, кроме мяса яков и баранины, не ели и ничего, кроме ячьего и козьего молока, не пили. Правда, во дворце росли роскошные фруктовые деревья, по простой люд туда не пускали.

У царя был сын, его звали Арчу О царевиче говорили, что он умен, храбр и очень отзывчив. Как-то услышал юноша, что у духа гор есть некие зернышки. Если бросишь их в землю, то они вскоре прорастут и дадут хлебный злак — ячмень. Арчу решил добыть чудесные зерна, чтобы у его народа была вкусная и питательная пища, а не только мясо, от которого люди быстро стареют.

Чтобы добраться до горного духа, предстояло пройти тысячи километров, преодолеть девяносто девять высоких хребтов и переправиться через девяносто девять бурных рек. Узнав о планах сына, царь и царица, конечно, испугались, стали его отговаривать, однако все их усилия оказались напрасными. Тогда они приказали двадцати лучшим воинам сопровождать Арчу в опасном походе.

На следующий день царевич с телохранителями сели на лошадей и отправились в путь. Много дней и ночей ехали они по неведомой дороге, сталкиваясь с различными трудностями. Один за другим погибли доблестные воины, в живых остался лишь Арчу. Наконец он взобрался на главную вершину девяносто девятого хребта и увидел безобразную старуху. Она сидела на земле и пряла шерсть. Царевич рассказал, кто он такой и откуда пришел, а затем спросил у нее, где живет горный дух. Старуха ответила: "Когда спустишься с горы и переправишься через реку, иди вдоль ее берега, пока не выйдешь к водопаду: Там трижды позови горного духа, он и явится".

Арчу сделал так, как велела старуха. Неожиданно из водопада вышел грозный старик, стряхивавший пену. Царевич набрался смелости и обратился к нему со своей просьбой. Старик громко рассмеялся: "Ошибся ты! Нету меня семян, они у духа ветров. Только не даст он их тебе, поскольку свирепее и скупее его нет никого на свете".

Задумался Арчу, но все равно решил идти дальше. Понял старик, что перед ним отважный юноша, и решил ему помочь: "Семена можно выкрасть. Когда наступит осень, дух ветров собирает урожай, Он ссыпает зерно в мешки и прячет их под свой трон, который охраняют девяносто девять стражников. В дни молебнов дух отправляется на озеро к царю драконов, вооруженные охранники сразу засыпают. За время его непродолжительного отсутствия успевает сгореть ритуальная свеча. У тебя есть единственный шанс!"

Изложив рискованный план, дух гор достал шарик величиной с горошину и протянул его Арчу: "Я уже стар и не смогу тебе помочь. Возьми с собой жемчужину ветров. Когда потребуется, положи ее в рот. Она волшебная и поможет тебе двигаться со скоростью ветра". Царевич стал благодарить старика, тем не менее тот продолжал: "Если дух ветров все-таки настигнет тебя и превратит в собаку, лети на восток, где встретишь девушку, которая тебя полюбит. Найдешь ее — возвращайся на родину, там снова превратишься в человека. Удачи тебе!"

Семь дней и ночей ехал Арчу, пока не достиг владений духа ветров, который как раз закончил сбор урожая. Царевич осторожно подъехал к его жилью, распрощался с конем, отправив его в царство Бура, и спрятался в пещере, расположенной неподалеку.

Наступил день молебна. В полдень Арчу услышал звон ритуального колокольчика и увидел духа ветров, покидавшего свой дом. Царевич вошел в его жилище и вплотную приблизился к трону, когда вновь зазвучал колокольчик. Время, за которое сгорает ритуальная свеча, уже истекло. Стражники медленно зашевелились и потянулись к оружию. Юноша, не мешкая, спрятался за выступ скалы и притаился. Несколько дней он провел в этом укрытии. Наконец вновь настал день молебна.

Дождавшись ухода духа ветров, царевич в несколько прыжков оказался у трона, набрал полную сумку зерен, но в последнюю секунду наступил на ногу спавшего стражника. Тот закричал и разбудил других. Несмотря на численное превосходство противника, Арчу смело вступил в бой. Увидев возвращающегося духа ветров, он вспомнил о волшебной жемчужине, опустил ее в рот и прыгнул в ущелье. Однако дух успел коснуться юноши. Сверкнувшая тут же молния поразила царевича, и он превратился в собаку.

Арчу, следуя наказу духа гор, устремился на восток. Вскоре он увидел крепость на берегу реки, рядом паслись овцы, лошади и яки. Подобравшись поближе к пастухам, стал слушать их разговор. Один из них поведал, что у коменданта крепости три дочери. Эмань — младшая из них — самая красивая и добрая. Опять вспомнил царевич слова мудрого духа гор.

Долго бродил он возле крепости, пока однажды не встретил восхитительную девушку, собиравшую цветы. Собака подбежала к Эмань, начала ласкаться. Удивленная красавица погладила ее и посмотрела в умные глаза, полные слез. Животное лапой показало на висевшую у него на шее сумку с зернами. Девушка сняла сумку, но что делать с ячменем, не знала, поскольку видела его впервые в жизни. Арчу вырыл ямки в земле и убедил ее бросить в них золотистые семена: С тех пор люди часто видели Эмань, гулявшую в поле с собакой.

Спустя какое-то время комендант решил выдать дочерей замуж. Он пригласил знатных гостей с семьями и хотел, чтобы девушки выбрали себе достойных молодых людей. Веселье было в полном разгаре, когда объявили свадебный танец. Старшей дочери приглянулся сын сановника, средней — сын начальника соседнего уезда. Согласно обычаю, девушки передали своим избранникам корзины с фруктами и вместе подошли к отцу.

Только младшая дочь оставалась без пары. Внезапно она увидела любимую собаку и закружилась с ней в танце. Гости переглянулись, а потом дружно расхохотались. Разъяренный комендант не смог сдержать эмоций: "Ты опозорила меня! Забирай пса и уходи из дома!" Горько заплакала Эмань и пошла прочь. К вечеру девушка и бежавший рядом Арчу добрались до поля, где колосился посеянный ими ячмень.

Каково было ее удивление, когда собака вдруг заговорила с ней человеческим голосом! Царевич подробно рассказал историю о своем походе за зернами и колдовстве духа ветров. Эмань слушала его очень внимательно и в конце спросила, сможет ли он вернуть себе первоначальный облик. Арчу ответил утвердительно, но пояснил: "Для этого надо, чтобы ты полюбила меня". Девушка горячо воскликнула: "Я люблю тебя и сделаю все для твоего превращения в человека!"

— Если ты действительно меня любишь, собери сейчас спелые зерна, положи в сумку и повесь ее мне на шею. Я побегу на родину и по пути буду бросать семена в землю. Дорожка из ячменя закончится в царстве Бура, где ты и увидишь молодого царевича.

Эмань сделала так, как просил Арчу, и отправилась следом. Сначала она видела в земле только что брошенные им зерна, вскоре семена пустили ростки. Девушка заметно отставала от собаки. Все чаще появлялись набиравшие силу зеленые стебельки, которые постепенно превратились в высокие стебли с полновесными колосьями.

Измученная и обессиленная Эмань на рассвете увидела большой город. У его стен ячменная дорожка резко оборвалась. Девушка сразу поняла, что наконец-то достигла царства Бура и впереди долгожданная встреча с любимым. Ворота дворца широко распахнулись, царевич Арчу заключил ее в свои объятия… Грандиозную свадьбу сыграли в тот же день. На нее пригласили богатых и бедных, высокопоставленных чиновников и простой народ. Люди благодарили мужественного Арчу за принесенные им зерна, а также воспевали добродетели и красоту Эмань.

С тех пор в Тибете стали сеять ячмень, из которого в дальнейшем научились делать цзамбу. Традиционный способ ее приготовления достаточно прост. Ячмень обычно поджаривают на сковороде, в результате чего шелуха отделяется от зерен. Затем их размолачивают в ручной мельнице, и продую практически готов к употреблению. Его вкус и аромат зависят прежде всего от качества зерна и степени его поджаривания. В последние годы многие горожане и сельские жители активно используют такого рода муку уже фабричного производства.

Цзамба занимает важное место в рационе тибетцев, хотя на протяжении веков была сравнительно дорога для основной массы населения, особенно для кочевников, и расходовалась очень экономно. Горсть муки высыпают в чашку, смачивают горячей водой или чаем, приправляют растопленным маслом и замешивают пальцами до нужной густоты; полученные шарики опускают в рот, запивая их остатками чая.

Процесс поджаривания нередко сопровождается довольно странными на первый взгляд звуками: "В тазике, очень похожем на сковородку, насыпан песок. Поверх песка женщина ровным слоем разравнивает зерна голосеменного ячменя — цинко. Тазик стоит на нескольких камнях, под которыми горит аргал. Подросток лет пятнадцати все время раздувает очаг с помощью мехи, сделанного из шкуры барана. Аргал дымит, окутывая сизыми клубами всех сидящих — и хозяев, и нас, гостей. Наконец, песок накаляется. Хозяйка начинает что-то шептать губами. Я решил, что она произносит молитву, но оказалось, что это далеко не так. Нам объяснили, что для того чтобы зерна ячменя прожарились, но не подгорели, нужно всего лишь несколько минут. В народе сложили песню, которую женщины обычно поют, когда ячмень стоит на огне. Время, когда ячмень можно считать хорошо поджаренным, подходит как раз к концу этой песни" (В.Б. Кассис).

Тибетскую культуру приготовления и потребления чая со временем переняли монголы. Русский дипломат Тимковский, совершивший в 1820–1821 гг. путешествие в Китай через Монголию, утверждал: "Кирпичный чай составляет главнейшее питье и пищу у монголов, бедных и богатых. Чугунную чашу, наполненную сим чаем, сваренным с молоком, маслом и солью (род бульона), найдете в каждой юрте на очаге. Хозяева пьют оный по мере нужды и прихоти. Утомленный путешественник смело входит в юрту и по закону степного гостеприимства во всякое время может утолить голод и жажду кирпичным чаем. Для сего, однако, употребляет он собственную деревянную чашку, которую каждый монгол имеет при себе, как необходимую принадлежность". У жителей этой страны "в великом уважении вывозимые из Тибета деревянные чашки по отменной чистоте токарной отделки оных, приятному виду волнистого дерева и по святости земли, дающей такое произведение. Чашки сии у богатых выложены бывают внутри чистым серебром. Такую чашку, неразлучную мою спутницу во время странствий по Монголии, я сохраняю доныне, как необыкновенный памятник моего кочевого путешествия в Китай".

"Монголы, буряты и прочие жители Забайкальского края Сибири, равно калмыки, — писал наш соотечественник, — для приготовления чая берут небольшой кусок чайного кирпича, толкут оный в особенной ступке, мелкий порошок всыпают в чугунную чашу, стоящую на огне с горячей водой; потом варят долго, причем кладут несколько соли и молока. Иногда примешивают туда муки, поджаренной на масле: такой чай или бульон известен под особым названием затурана".

На монгольскую "тестовидную пищу для укрепления головы", приготовленную из поджаренной муки и горячего чая, первым из европейских авторов обратил внимание фламандец Гильом Рубрук, по приказу французского короля Людовика IX совершивший в 1253–1255 гг. путешествие в Монголию. После долгих странствий по дорогам Восточной Европы и Азии он провел несколько месяцев при дворе великого хана Мункэ, внука Чингисхана, и позднее составил одно из лучших средневековых описаний увиденных им стран и территорий.

Гюк и Габэ указывали, что монголы готовят чай отнюдь не так, как китайцы: "Отломят кусок кирпича, если можно так выразиться, сотрут его в порошок и кипятят его так долго, пока вода покраснеет; потом они присыпают немного соли и еще раз вскипятят; тогда только, прибавив, если кому угодно, молоко, переливают его в другую посуду. Это любимое питье монголов; Самдаджемба (погонщик верблюдов у миссионеров. — Н.А.) только о нем и мечтал, а мы пили его тоже, не имея другого напитка".

"Монгол, — по словам Пржевальского, — никогда не пьет сырой, холодной воды, но всегда заменяет ее кирпичным чаем, составляющим в то же время универсальную пищу номадов.

Этот продукт монголы получают от китайцев и до того пристрастились к нему, что без чаю ни один номад — ни мужчина ни женщина — не могут существовать и несколько суток. Целый день, с утра до вечера, в каждой юрте на очаге стоит котел с чаем, который беспрестанно пьют все члены семьи; этот же чай составляет первое угощенье каждого гостя.

Вода употребляется обыкновенно соленая, а если таковой нет, то в кипяток нарочно прибавляется соль. Затем крошится ножом или толчется в ступе кирпичный чай, и горсть его бросается в кипящую воду, куда прибавляется также несколько чашек молока. Для того, чтобы размягчить твердый, как камень, кирпич чаю, его предварительно кладут, на несколько минут, в горящий аргал (сухой помет, используемый в качестве топлива. — Н.А.), что, конечно, придает еще более и вкуса всему напитку. На первый раз угощенье готово. Но в таком виде оно служит только для питья, вроде нашего шоколада и кофе или прохладительных напитков. Для более же существенной еды монгол сыплет в свою чашку с чаем сухое жареное просо и, наконец, в довершение всей прелести, кладет туда масло или сырой курдючный жир. Выпить в течение дня 10 или 15 чашек, вместимостью равных нашему стакану, — это порция самая обыкновенная даже для монгольской девицы; взрослые же мужчины пьют вдвое более. При этом нужно заметить, что чашки, из которых едят номады, составляют исключительно собственность каждого лица. Чашки составляют известного рода щегольство, и у богатых встречаются из чистого серебра китайской работы; ламы иногда делают их из человеческих черепов, которые разрезываются пополам и оправляются в серебро".

В европейскую часть России, точнее в районы Нижнего Поволжья, кирпичный (плиточный) чай пришел с северо-запада Китая. Его пили ойраты (джунгары) — западномонгольские кочевники, значительная часть которых после разгрома маньчжуро-китайской армией Джунгарского ханства в середине XVIII в. перешла границу и расселилась в низовьях Волги и Яика (совр. Урал). Ранее, в период с 1608 по 1657 г., многие переселенцы из числа ойратов, получив соответствующее разрешение, принесли присягу на верность русским царям и обрели в этих местах вторую родину. В официальных документах Российской империи их называли "калмыками" (от тюрк, слова "калмак" — "остаток"), поскольку они не приняли ислама, который исповедовала большая часть населения региона, и остались буддистами. Однако переселившиеся ойраты восприняли данный этноним лишь в конце XVIII в.

Свой чай (джомба или джамба) калмыки традиционно варили в чугунном котле на открытом огне. Современные жилищно-бытовые условия внесли, естественно, определенные коррективы в этот процесс, но технология его приготовления в целом остается неизменной на протяжении веков. Мелко истолченный плиточный чай (40 граммов) заливают холодной водой (1,5 литра) и кипятят (5—10 минут). Затем наливают молоко (0,5 литра) и опять кипятят (5 минут). В процессе варки чай размешивают половником (2–3 минуты), процеживают, добавляют сливочное масло (50 граммов), немного соли, мускатного ореха и даже перца по вкусу. После этого чай готов, его переливают в медный чайник либо специальный сосуд и разливают по пиалам. Напоив гостей чаем, хозяйка начинает готовить обед.

От калмыков об экзотическом чае узнали татары, жившие в районе Астрахани. Отсюда и его название в татарском языке — "калмак чае" ("калмыцкий чай"), которое сохранилось до настоящего времени. Следует, вероятно, напомнить, что до 1927 г. город Астрахань был административным центром Автономной области калмыцкого народа в составе РСФСР. Во многих селах нынешней Астраханской области гостей по-прежнему встречают традиционным чаем с молоком и маслом. Мои родственники по материнской линии — астраханские татары, семья матушки перебралась в Татарстан в начале 30-х гг. XX в. Замечательные бабушка и дедушка всегда с удовольствием пили это варево и любили потчевать им своего внучка, так что с калмыцким чаем автор знаком не понаслышке.

Во время поездки в Литанг я часто вспоминал четверостишие тибетского поэта, трагическая судьба которого до сих пор покрыта завесой тайн и легенд. Около трехсот лет назад Шестой далай-лама — неудачливый политик и талантливый поэт-лирик — написал в Лхасе строки, которые стали удивительным пророчеством. В них он упомянул уже знакомый читателю город в области Кхам (стихи в переводах Е.И. Кычанова и Л.С. Савицкого):

О белый журавль, моим зовам внемли!

Дай ты мне сильные крылья свои.

В дальних краях я не задержусь,

Только слетаю в Литанг и вернусь!

Что же происходило в те годы на "Крыше мира"? В 1682 г. умер Пятый далай-лама, или Великий Пятый, но о его смерти и одновременно о восшествии на престол Шестого далай-ламы официально было объявлено лишь спустя пятнадцать лет (!), в 1697 г. Специалисты полагают, что даже панчен-лама ничего не знал о кончине правителя Тибета.

Судя по всему, инициатором сложной интриги был энергичный и амбициозный Санчжагьяцо, которого многие современники не без оснований считали сыном Пятого далай-ламы. Молодой человек занял пост регента лишь за три года до смерти духовного и политического лидера, в возрасте 27 лет, и откровенно боялся отстранения от власти. Скрыв правду, он в течение длительного времени управлял Тибетом якобы с одобрения и под контролем медитирующего далай-ламы.

Наконец зимой 1696 г. в Лхасу прибыло китайское посольство, которому было предписано в том числе добиваться встречи с Пятым далай-ламой. Ранее армия цинского императора Канси разбила войско Галдана — правителя Джунгарского ханства. Ойраты, попавшие в плен, рассказали об активных контактах Галдана и регента Санчжагьяцо, а также о давней кончине далай-ламы. Прибывшая миссия из Пекина известила тибетское руководство об одержанной победе и вручила письмо императора, в котором содержались обвинения в утаивании факта смерти далай-ламы и тайной поддержке Галдана.

В начале 1697 г. она покинула Лхасу с ответным посланием. В нем регент спешил сообщить императору о чудесном появлении очередного перерождения — пятнадцатилетнего юноши, находившегося якобы, как и Пятый далай-лама, в состоянии постоянной медитации. По его версии, произошло это мистическое событие совсем недавно, и выход из медитации должен был произойти в конце года. Неудивительно, что такого рода действия и разъяснения регента вызвали за пределами Тибета серьезные подозрения относительно точности определения Шестого далай-ламы. Последующие события их лишь усилили.

Шестой далай-лама, на которого выбор пал еще в середине 80-х гг., появился во дворце Потала уже в юношеском возрасте, что наложило отпечаток на его благочестие. До 1697 г. он воспитывался на юге Тибета, где успел вкусить прелести вольготной и безмятежной жизни. После переезда во дворец ему явно не хотелось расставаться с прежними привычками. Неоднократные попытки регента и панчен-ламы уговорить его принять окончательное посвящение в монахи ни к чему не привели. Молодой человек отказался даже от менее строгих обетов, данных им ранее, и принял образ жизни светского правителя, не обремененного какими-либо обязательствами. Согласно сведениям католических миссионеров, побывавших в Лхасе в начале XVIII в., он активно занимался благоустройством Поталы и его садов, писал стихи, популярные в народе, любил женщин и вино. Государственными делами в это время ведал могущественный регент.

В своем творчестве Шестой далай-лама воспел любовь к женщине и глубокие душевные переживания. Его поэзия стала совершенно новым явлением в тибетской литературе:

По ночам я сна лишился,

С той поры, как сердце у тебя оставил.

Если днем мы рук соединить не можем.

Ночью пусть душа от мук любви страдает!

Когда наступали сумерки, молодой человек переодевался в скромное платье и через потайную дверь покидал дворец. Он тщательно готовился к этим выходам и старался соблюдать, как ему казалось, все меры предосторожности, чтобы незамеченным попасть в город:

Старая собака с пожелтевшей мордой.

Ты — умнее людей!

Не говори никому, что я ушел в ночь.

Не говори никому, что я вернусь на заре!

Поэт отчетливо понимал явную нелепость происходившего и совершаемых им опрометчивых поступков, но был не в силах обуздать нахлынувшие чувства:

В душе я признаю,

Что все то, что говорят обо мне люди, правда.

И тем не менее я, добрый молодец, неуверенным шагом

Снова иду в дам моей любимой, хозяйки гостиницы.

Далай-ламе долго сходили с рук его частые ночные отлучки, о которых многие знали или догадывались, но предпочитали молчать. Тем не менее скандала избежать не удалось. Однажды утром охрана Поталы обнаружила четкие следы, которые вели из города в покои "живого бога":

Когда я жил в нижней части Лхасы.

Был я гуляка Данзанг Бангпо.

Ныне то, что было тайным, стало явным.

Выдачи меня следы на снегу.

Слишком велико оказалось расстояние между холодными стенами дворца и милыми сердцу поэта тихими улочками Лхасы:

Я отправился искать любимую под покровам ночи,

А на рассвете пошел снег.

Тогда я жил в Потале

И был Цаньян Джамцо.

Обстановка в Тибете между тем резко обострилась. Надежды регента на действенную помощь со стороны Джунгарского ханства не оправдались, и вскоре он был казнен по приказу монгольского правителя Лхавзан-хана. Заручившись поддержкой китайского императора, ряда влиятельных тибетских теологов-интеллектуалов и представителей политической элиты, летом 1706 г. Лхавзан-хан пригласил к себе Шестого далай-ламу, публично обвинил его в многочисленных прегрешениях и объявил низложенным.

Возмущенные жители и монахи Лхасы попытались защитить своего повелителя. Они отбили его у ханского отряда и спрятали в монастыре Дрепунг, но судьба далай-ламы была предрешена. Не желая разрушения монастыря превосходящими силами противника, он пообещал монахам встречу в будущей жизни ("Только слетаю в Литанг и вернусь!"), после чего добровольно покинул его стены. Караван с высокопоставленным узником отправился на север-восток. Монгольские солдаты должны были доставить его в Пекин. Осенью 1706 г. в пути он неожиданно скончался. Произошло это неподалеку от озера Цинхай. Причиной внезапной смерти называли водянку…

Таинственное появление, романтический образ и загадочное исчезновение Шестого далай-ламы будоражили воображение людей. Тибетцы не хотели верить в его гибель и с упоением рассказывали всевозможные истории о чудесном спасении своего любимца. Согласно народным преданиям, он сумел бежать из плена и еще долгие годы путешествовал по стране, складывая замечательные песни.

После его смерти ситуация в Тибете оставалась крайне нестабильной. Лхавзан-хан заявил, что отыскал "настоящего" Шестого далай-ламу, но ни верующие, ни монахи, ни официальные лица его не приняли. Вскоре появились слухи о Седьмом далай-ламе. Последний родился в Литанге (1708 г.), о котором поэт и писал в стихотворении, обращенном к журавлю. Это обстоятельство воспринималось местным населением и духовенством как свершившееся предсказание и главное подтверждение того, что указанный мальчик — действительно далай-лама.

В 1715 г. китайский император признал его подлинным перерожденцем. Через два года в бою с джунгарами, вторгшимися в Тибет с северо-запада, погиб Лхавзан-хан. Император Канси в ответ принял решение направить в регион свою армию.

В 1720 г. цинские войска вступили в Лхасу вместе с Седьмым далай-ламой, что вызвало у тибетцев искренний восторг. Сбылось пророчество Шестого далай-ламы!

Глава VIII. УТКА ПО-КАНДИНСКИ

О существовании где-то далеко в Китае города Кандин узнал в конце 1971 г., обучаясь на I курсе Института восточных языков (с 1972 г. Институт стран Азии и Африки) при МГУ им. М.В. Ломоносова. В один из осенних дней славная и энергичная Хуан Шуин, преподававшая иероглифику, предложила измученным ежедневными многочасовыми занятиями студентам выступить на традиционном институтском вечере со своеобразным творческим отчетом о достигнутых успехах в процессе обучения, т. е. исполнить китайскую народную песню на языке оригинала. Честно говоря, выбора у нас тогда не было, поскольку вскоре предстояло сдавать вызывавший панический ужас зачет, который предусматривал в том числе и написание иероглифического диктанта.

Словарный запас первокурсников, проучившихся лишь несколько месяцев, не позволял вникнуть в суть зазубренного стихотворного текста, но кое-что удалось все-таки выяснить. Оказалось, например, что разучиваемая песня называется "Любовь в Кандине". Полученная информация особых эмоций у меня не вызвала, так как лингафонный кабинет на третьем этаже института не оставлял времени для переживаний за судьбы героев трогательной истории, а робкие попытки отыскать на имевшихся под рукой картах КНР указанный в ней населенный пункт не дали позитивного результата. Выучив наизусть непонятные слова и словосочетания, мы вместе с Александром Чудодеевым, с которым сидели за одной партой, придумали этой на самом деле очень мелодичной и немного грустной песне другое название — "Хуанхэ" ("Желтая река") — и частенько орали ее на мотив забойного хита тех лет "Yellow River" британской рок-группы "Christie".

Спустя несколько месяцев приятели и знакомые стали все чаще обращаться ко мне с просьбой сказать что-нибудь по-китайски, еще лучше — спеть. Здесь и пригодились старые наработки. Во всяком случае, "Любовь в Кандине" была воспринята на ура. После неожиданного успеха я быстро вошел в роль глубоко сочувствующего молодым влюбленным из небольшого городка в Юго-Западном Китае, добавил волнения в голосе и до сих пор продолжаю изредка терзать слушателей душещипательным тенорком.

Дочь всегда начинает веселиться, предвкушая очередное сольное выступление отца, и считает мое исполнение образцовым. Однако в начале XXI в. неожиданно появился конкурент. В июне 2001 г. на банкете в пекинском Доме народных собраний "Любовь в Кандине" спел Пласидо Доминго. Говорят, совсем неплохо. Тем не менее остается надежда, что прославленный тенор не включит ее в свой постоянный репертуар.

Читателя, возможно, заинтересуют слова столь популярной песни. Ни разу не слышал, чтобы ее исполняли на русском языке. Из-за отсутствия каких-либо способностей к стихосложению могу предложить только подстрочник:

Над горой Паома белое облачко.

Висит оно и над городом Кандин.

Молодой месяц светит.

Старшая сестра в доме Ли очень хорошенькая,

И старший брат из семьи Чжан полюбил ее.

Молодой месяц светит.

Юноша любит девушку за красоту,

Любит он ее и за работу по даму.

Молодой месяц светит.

Много девушек в мире, выбирай любимую.

Много парней в мире, выбирай суженого.

Молодой месяц светит.

В ноябре — декабре 2004 г. по первому каналу китайского телевидения демонстрировался сериал "Любовь в Кандине", поставленный недавно режиссером Ван Сяоле по сценарию Гао Сюйфаня. В главных ролях снялись актеры Тао Хун и Ху Цзюнь. По версии создателей телефильма (всего 30 серий), хотя молодые влюбленные-тибетцы в конце концов были разлучены, но их прекрасное глубокое чувство воплотилось в песне, оставленной потомкам.

Следует заметить, что упомянутый сериал трудно отнести к достижениям китайского кинематографа: сценарист имеет очень смутное представление о тибетской тематике, тибетцев играют в основном ханьские артисты, карикатурно выглядят буддийские монахи, храмы и монастыри, др. Просмотрев около дюжины серий, я так и не увидел ни Кандина, ни горы Паома. Возможно, мне просто не повезло, однако в итоге сложилось впечатление, что съемочная группа не доехала до города, где родилась замечательная песня.

Между тем ее автор до сих пор неизвестен, и споры в Китае по данному поводу не утихают. В 1996 г. власти Ганьцзы-Тибетского автономного округа (образован 24 ноября 1950 г.), административным центром которого как раз и является город Кандин, пообещали 10 тысяч юаней (более 1,2 тыс. долларов) тому, кто его установит. Однако премиальные по-прежнему не востребованы. Ван Хайчэн — сын умершего несколько лет назад известного композитора Ван Лобиня — заявил, что эту песню его отец услышал от погонщиков табуна в 40-х гг прошлого века, затем обработал и сделал нотную запись. Действительно, Ван Лобинь многие годы собирал музыкальный фольклор в западных районах страны. Он, в частности, считается автором веселой и озорной песни "Любовь возницы из Дабаньчэна", которую в 1938 г. ему напел водитель-уйгур.

В то же время высказываются и иные точки зрения. Некоторые специалисты обращают внимание на то, что Ван Лобинь никогда не претендовал на авторство "Любви в Кандине", прежде называвшейся по-другому. Ее ноты впервые были опубликованы в городе Чунцин с сопроводительной надписью "Сиканская народная песня, композиция Цзян Динсяня", а самая ранняя пластинка вышла в Шанхае уже под названием "Любовь в Кандине".

Дорога от Литанга до Кандина (около 290 км) заняла почти девять часов. Могли, вероятно, добраться и быстрее, но сразу после перевала на высоте 4298 метров разразилась гроза, и водитель принял верное решение не торопиться. В горах незадолго до этого полным ходом шли дорожно-строительные работы, однако из-за проливного дождя рабочие без раздумий попрятались в палатках, накрытых плотным материалом, из которого в свое время делали огромные разноцветные сумки для "челноков". Со слов Андрея, он называется "тар-полин".

Практически все время в пути у меня на плече, а периодически и на коленях спала сидевшая рядом японка, как позднее выяснилось, по имени Хисако. Родом она из Иокогамы, 33 года. Поскольку работы у нее тогда не было, решила в течение нескольких месяцев попутешествовать по странам Восточной Азии. Из Сычуани намеревалась поехать в Монголию, затем вернуться в Тибет. На еде и жилье молодая женщина явно экономила, поэтому обычно питалась дешевыми булками, запивая их минеральной водой, и отсыпалась в междугородных автобусах. Можно только догадываться, что она сумела увидеть за дни столь изнурительных странствий.

В городе, который находится у слияния двух горных рек — Яла и Чжэдо, оказалось на удивление много иностранцев, заполнивших самые привлекательные с точки зрения соотношения цены и качества гостиницы. Мы же поселились в комфортабельном двухместном номере отеля с лучезарной вывеской "Солнечный свет" (кит. "Янгуан") за 160 юаней.

В ресторане на первом этаже в тот момент отмечали свадьбу и нас, по китайской традиции, одарили конфетами.

До 1908 г. Кандин имел другое название — Дацзяньлу (букв. "Большой горн для ковки стрел"). В эпоху Троецарствия (III в. н. э.) на значительной части территории нынешних провинций Сычуань и Юньнань армия государства Шу сражалась с племенами ранее упоминавшихся мань. Непобедимый Чжугэ Лян семь раз брал в плен их предводителя Мэн Хо, намереваясь склонить его к покорности. В средневековом романе, посвященном событиям тех лет, приводится короткий диалог военачальников после второго пленения Мэн Хо (пер. В.И. Панасюка).

" Чжугэ Лян снял с пленника веревки, усадил его возле себя в шатре и сказал:

— С тех пор как я покинул свою хижину в Наньяне, я никогда не терпел поражения. Неужели ты этого не понимаешь? Ты должен покориться!

Мэн Хо молчал. После угощения Чжугэ Лян попросил его сесть на коня и повез осматривать свои лагеря. Показывая запасы продовольствия, Чжугэ Лян сказал:

— Видишь, сколько у меня провианта? А сколько отборных воинов и оружия! Если ты не покоришься, будешь глупцом, а если принесешь повинную, я доложу о тебе Сыну неба — за тобой останется титул князя и право вечно владеть маньскими землями… Согласен?

— Я-то согласен, — отвечал Мэн Хо. — Но как быть, если народ мой не захочет покориться?"

Предводитель мань, которого большинство китайских историков считают представителем народа ицзу, признал свое поражение лишь значительно позже:

"— С древнейших времен не случалось, чтобы семь раз брали в плен и семь раз отпускали, — со слезами воскликнул Мэн Хо. — Хотя я и чужеземец, я знаю, что такое долг и этикет!

В сопровождении тех, кто был с ним, Мэн Хо на коленях подполз к шатру Чжугэ Ляна и, разорвав на себе одежду, стал просить прощения:

— Чэн-сян (титул Чжугэ Ляна. — Н.А.), я покоряюсь! Все мои сыновья и внуки будут благодарны тебе за милосердие!

— Итак, ты покоряешься? — спросил Чжугэ Лян.

— Да!"

Столкнувшись с ожесточенным сопротивлением племен мань, полководец царства Шу якобы приказал генералу по имени Го Да наладить производство стрел для своего войска в районе современного Кандина, что и было исполнено. В 80-х гг. XVIII в. Лу Хуачжу в путевых заметках отмечал: "Да-цзянь-лу, по преданиям, есть то место, на котором при династии Хань генерал Го Да устроил горны для ковки стрел. От главного города губернии (Чэнду. — Н.А.) отстоит почти на 1000 ли… и составляет крайнюю точку Китая на западе, и крайнюю точку западных стран на востоке. Климат вообще холоден, теплых дней мало. Повсюду острые вершины одни за другими, высокие горы, отвесные утесы и навислые берега, между которыми протекает Лу-хэ. Местоположение есть из крепчайших… От Да-цзянь-лу далее к западу в преимущественном уважении чай, который весь привозят из внутреннего Китая, и Да-цзянь-лу служит главным складочным местом отпускаемых за границу чаев".

Чайный путь проходил здесь с давних пор. Составители "Истории династии Мин", анализируя торговый обмен с тибетцами отдельными видами сычуаньского чая во второй половине XIV в., утверждали: "Тот чай, который производился в Даомэне, Юннине и Юньляне (на территории провинции Сычуань. — Н.А.), назывался "ножничным" его листья грубые, и только тибетцы употребляли его… Сычуаньское управление особого уполномоченного по транспортировке чая и соли (просуществовало в Чэнду с 1372 г. до конца 1377 г. — Н.А.) подало доклад, в котором говорилось: "Следует специально учредить чайные канцелярии, а взимаемые ими налоги обменивать на красные кисти для головных уборов чиновников, войлок, рубашки, рис, полотно, перец, воск, чтобы иметь средства для государственных расходов. Что же касается чая, собираемого местным населением, то выдавать документы на право его продажи в соответствии с законами о торговле, установленными для Цзяннани, и это будет выгодно и казне, и народу"". Поэтому в Юннине, Чэнду и Юньляне были созданы чайные канцелярии.

Жители Сычуани прежде обменивали чай на такие вещи, как шерстяные ткани и красные кисти для головных уборов чиновников, чтобы ими уплатить чайный налог. С тех пор как была установлена сумма чайных налогов и построены амбары, где создавались запасы чая специально для приобретения лошадей. Население не осмеливалось самовольно собирать чай, В случае недостачи в налоговых суммах часто производились дополнительные сборы с населения. Сычуаньское провинциальное управление подало по этому поводу доклад, и тогда разрешили народу собирать чайный лист и выменивать на него товары у тибетцев.

"Огромным базаром для Китая и Тибета" называл Дацзянь-лу американец Рокхилл. Упакованный кирпичный чай поступал сюда из разных мест. Через восточные ворота груз попадал во двор конторы, расположенной поблизости, и купцы, уплатив соответствующую пошлину в пользу китайской казны, получали право доставить его на склад. Там чай перекладывали в обшитые кожей деревянные ящики, которые грузили на яков и отправляли на запад. При выезде из города весь чай еще раз обкладывался пошлиной, но теперь уже в пользу тибетских властей.

По словам англичанина Уодцела, "яки, ослы и лошади" везли кирпичный чай "из большого центра Дартсендо (Та-чиен-лу) (Дацзяньлу. — Н.А.) в западном Китае, через горы, в центральный и западный Тибет. Здесь для переноски товаров не употребляют овец, как в скалистых местах северо-западных Гималаев, и совсем не из-за религиозных соображений, а просто потому, что дороги достаточно хороши для употребления более крупных животных. Чайные караваны редко делают в один день более чем пятимильные переходы".

Летом 1846 г. в Кандине останавливались Гюк и Габэ. Путеводитель, которым они пользовались, сообщал о городе следующее: "Стены и укрепления Та-тсиэн-лу (Дацзянь-лу. — Н.А.) выстроены из больших квадратных камней. Здесь живут китайцы и тибетцы; отсюда отправляют назначенных в Тибет офицеров и солдат. Чайная торговля здесь довольно значительна; жители округа поклонники Будды и занимаются торговлей; они честны и покорны, даже смерть не заставит их перемениться. Они издавна привыкли к китайскому правительству и вполне преданы ему". Французы находились в городе всего три дня, но успели за это время повздорить "с главным мандарином", "потому что он хотел отправить нас дальше на лошадях, а мы требовали паланкины, так как ноги наши сильно пострадали от продолжительной верховой езды. Наконец он должен был уступить и исполнил наше требование".

Иностранец, впервые прибывший в город в конце XIX в., описывал его так: "Да-цзянь-лу — самое западное из приставств (тин) провинции Сы-чуань и в то же время резиденция тибетского князя (Жиябо) Чжала, известного у китайцев под именем Мин-чжэна. Река Дар-чу (Чжэдо. — НА.) разделяет город на две части, которые соединены между собой двумя мостами. И та, и другая обнесены зубчатыми стенами, снабженными тремя воротами: северными, южными и восточными. Городские здания большей частью выстроены в китайском стиле, хотя имеются и такие, в которых сохранены характерные черты тибетской архитектуры: два этажа и плоские крыши. Население, численность коего равняется приблизительно шести-восьми тысячам душ, как и следовало ожидать, крайне смешанное, так как сюда, в этот оживленный торговый пункт, съезжаются китайцы из Шэньси, Юньнани и других еще более отдаленных провинций Китая, а равно тибетцы и прочие инородцы с восточных окраин Тибета и из других смежных областей. Учесть это пришлое население не представляется возможным; да оно и меняется, можно сказать, ежечасно, а потому в вышеприведенную цифру я включил лишь одно коренное население города. При этом я оставил без внимания и население окрестных монастырей, коих здесь четыре… Общая численность монахов достигает тысячи человек, но, кроме того, вне монастырей живет еще довольно много жрецов бонпо (религия бон. — Н.А), которых называют поэтому "ао-гомба", т. е. светскими ламами. Если включить все эти элементы, то общая цифра населения Да-цзянь-лу с достаточной точностью определится в десять тысяч человек" (В.В. Рокхилл).

Во главе указанного "приставства" находился военный комиссар, он же заведовал отправкой "денег, военных припасов, предметов снаряжения и других вещей, необходимых для китайских гарнизонов, расположенных в Тибете. Этот пост считался еще недавно в высшей степени "доходным" благодаря поступавшим в распоряжение комиссара суммам, составлявшимся из пошлины на чай. Ныне, однако, генерал-губернатор провинции присылает сюда своего представителя для контроля… и хотя злоупотребления благодаря этому не исчезли, тем не менее комиссар уже не может так свободно набивать свой карман, как делал раньше".

В начале XX в. Кюнер указывал на то, что город, "вернее большая горная деревня, имеет скорее китайский вид, так как большинство домов, как и городские ворота, китайской архитектуры, из окрашенных в коричневый цвет деревянных стен на солидных каменных фундаментах, хотя в то же время многие из домов удерживают некоторые своеобразные тибетские черты — плоские крыши и 2-этажное устройство. Общее впечатление, как и внешний вид торгового квартала, далеко не отвечает представлению о главном китайско-тибетском торговом центре и большом складочном месте тибетской торговли. Лавок много, но ни одна из них, даже на главной улице, не поражает размерами или богатством.

Обилие воды в городе прежде всего останавливает внимание путешественника; город замкнут почти со всех сторон в высокие горные стены, с которых вода устремляется в город по прорезывающим его рекам и ручьям с такой силой и шумом, что на улицах тихий разговор почти не слышен, как уверяет Гакман (Hackmann, путешествовал по региону в 1902–1903 гг. — Н.А.). Ряд мостов, из них 2 значительных, устанавливает сообщение между берегами рек и ручьев и различными частями города, особенно по главной торговой дороге, проходящей через город.

Население Да-цзянь-лу считается в цифре 9000 человек, включая, как думает Хози (A. Hosie, английский консул в Чэнду в начале XX в. — Н.А.), подвижное население погонщиков вьючных животных, носильщиков и посетителей из окрестной страны; постоянное же население определяется официально в количестве 700 тибетских и 400 китайских семейств. В городе и окрестностях имеются 8 ламайских монастырей с 800 монахов, встречаются, однако, и служители религии бонбо (бон.—Н.А.).

Население города весьма смешанное, включая чистых тибетцев, метисов и чистых китайцев; попадаются и представители других пограничных племен; картина уличной жизни поэтому отличается большой пестротой и разнообразием, перенося европейского посетителя подчас целиком в чуждый тибетский мир. Это обстоятельство оказало притягательное действие на европейских путешественников по западному Китаю, в частности по провинции Сычуань, из которых большинство считало своим долгом взглянуть на этот тибетский уголок Китая ради некоторого знакомства с особенностями жизни и национальных привычек тибетцев…

Главной статьей вывозной торговли Да-цзянь-лу (в Тибет) является чай… затем идут бумажные и шелковые изделия, продаваемые в значительном количестве, табак, красная кожа, фарфор, золотая парча, хадаки (дарственный шарф. — Н.А.) из Чэнду, металлические изделия (ружейные стволы) и т. д. Привоз (из ближнего и дальнего Тибета) насчитывает очень много отдельных статей, из которых, однако, важны лишь мускус, ревень… лекарства (в особенности оленьи рога), кожи яка и бараньи, также козьи, шерсть. Менее значительные суммы дают… шафран, курительные свечки, сушеные фрукты, бура, мех (рысьи, лисьи, леопардовые). Общая ценность привоза далеко уступает ценности чая, закупаемого здесь тибетцами, не говоря уже о других товарах, идущих в Тибет, и эту разницу тибетцы уплачивают золотом, но главное индийскими рупиями, которые переплавляются в Да-цзянь-лу в слитки, которые… имеют обращение по всей Сычуани".

Примерно в те же годы господин Тужилин — секретарь русского консульства в Цицикаре (на северо-востоке Китая) — писал о городе: "Да-цзянь-лу. На западе от Я-чжоу-фу расположено самостоятельное комиссарство Да-цзянь-лу-тин; занимает оно очень гористую местность, наполненную высокими горами с вечно-снеговыми вершинами, доходящими до 21 000 футов высоты. Г. Да-цзянь-лу лежит на притоке Да-ду-хэ, имеет около 20 000 00 жителей и служит пунктом, через который происходит сообщение с Тибетом. К городу… ведет железный висячий мост в 311 фут, длины и 7 — ширины. Главными предметами значительной торговли… служат мускус, золото, меха, лекарственные снадобья в обмен на чай, шелк и прочие товары, приходящие из Китая. В комиссарстве еще находятся 2 значительных селения: Литан (Литанг. — Н.А.), состоящий из китайского города, окруженного стенами, и монастыря, и Батан (Батанг. — Н.А.), расположенный в великолепной долине, покрытой летом пшеницей. Через три вышеупомянутых города проходит главный тракт на Тибет".

100-тысячный Кандин, расположенный на высоте 2560 метров над уровнем моря, с четырех сторон окружен живописными горами, которые придают ему известный шарм. Местные жители главной из них считают Паомашань, куда можно взобраться пешком, приложив значительные усилия, или верхом на низкорослой лошадке за 30 юаней. Бурные и стремительные воды реки Чжэдо, дающие городу тепло и электричество, как бы рассекают его на две части. В настоящее время Кандин переживает строительный бум, и можно не сомневаться, что через пару лет это будет крупный туристический центр. Во всяком случае, уже сейчас путешествующие по Китаю иностранцы задерживаются здесь не на один день.

Каких-либо значительных промышленных объектов я не увидел, за исключением гидроэлектростанции, хотя советский журналист Кассис, побывавший в Кандине летом 1955 г. в составе группы зарубежных корреспондентов, сообщал, что в городе с населением 15 тысяч человек есть также "шерстомойная фабрика, мукомольный завод и механические мастерские по ремонту машин". Приезжие обратили тогда внимание на разрушенные дома — последствия недавнего (апрель 1955 г.) землетрясения. Кто-то из горожан посетовал на часто повторяющиеся в районе мощные подземные толчки и рассказал небольшое старинное предание:

"Некоторые тибетцы еще и поныне верят, что Тибет лежит на огромной рыбе, хвост которой образует Восточный Тибет вместе с Кандином, а голова — Западный Тибет. Лхаса же стоит на рыбьей спине. Когда рыба плывет, у нее спина даже не шелохнется. Поэтому, говорится в легенде, в Лхасе землетрясений не бывает, а в Кандине — сколько угодно".

В первую очередь меня интересовали старые кварталы. Современные здания из стекла и бетона явно наступают; но кое-что все-таки осталось: двухэтажные деревянные постройки у рынка, где идет бойкая торговля (в том числе весьма редкими для страны лесными грибами), и неплохо сохранившиеся отдельные жилые дома неподалеку от храма Намо, возведенного в середине XVII в. Хочется верить, что нынешние архитекторы Кандина сумеют решить вопросы градостроительства не разрушая окончательно памятники прошлого.

На обед мы кушали целую жареную утку, купленную на рынке за 16 юаней (2 доллара). Китаец готовил домашнюю птицу необычным образом: крепко зажимал ее в двухсторонней металлической решетке и помещал в небольшую духовую печь. Она по вкусу заметно отличалась от всемирно известной "утки по-пекински", поэтому блюдо, впервые испробованное в незнакомом городе, получило сходное название, которое вынесено в заголовок настоящей главы и которое к выдающемуся художнику-модернисту не имеет, естественно, никакого отношения.

Позднее, отведав на десерт тибетский чай и цзамбу в симпатичном кафе рядом с гостиницей "Черная палатка", мы бегло осмотрели центральную часть города и вышли затем на его главную площадь, в вечерние часы заполненную женщинами самых разных возрастов. Под мелодии и ритмы зарубежной эстрады дамы учились танцевать…

Многих иностранцев, побывавших в районах компактного проживания тибетцев, удивляет положение тамошних женщин. Похоже на то, что бесконечная борьба со сложными природными условиями и жизненными невзгодами приучила их к самостоятельности, умению подолгу обходиться без мужчин. Они и сейчас активно трудятся в сельском хозяйстве и на производстве, фактически являясь главной рабочей силой, успешно занимаются торговлей и предпринимательством, да и нынешнее грандиозное строительство высокогорной железнодорожной магистрали Голмуд — Лхаса без них представить просто невозможно.

Явные отзвуки матриархальных отношений и экономическая независимость тибетской женщины предопределили ее социальный статус. В большинстве случаев она свободна в выборе любимого мужчины и действует по своему усмотрению, готова самостоятельно воспитывать детей. Еще Марко Поло в рассказах о Тибете и прилегающих к нему территориях дважды возвращался к теме необычных нравов местных жителей. В частности, он утверждал: "Вот как, по их обычаю, женятся. Сказать по правде, никто здесь ни за что на свете не женится на девственнице; девка, говорят они, коли не жила со многими мужчинами, ничего не стоит; поэтому-то и женятся они вот так: придут сюда, скажу вам, иноземцы и раскинут палатки для побывки; тотчас же старухи из деревень и замков приводят к ним дочерей, по двадцати, по сорока и меньше, и больше, и отдают их странникам на волю, чтобы те жили с девками; а странники девок берут и живут с ними в свое удовольствие; держат при себе, пока там живут, но уводить с собой не смеют; а когда путешественник, пожив с девкой в свое удовольствие, захочет уходить, должен он ей подарить что-нибудь, какую-нибудь вещицу, чтобы девка могла, когда замуж выйдет, удостоверить, что был у нее любовник. Каждая девка так-то почитает нужным носить на шее более двадцати разных подарков, много, значит, у нее было любовников, со многими она жила, и чем больше у девки подарков, чем больше она может указать любовников, с которыми жила, тем милее она, и тем охотнее на ней женятся: она, дескать, красивее других. Раз женились, жену любят крепко и чужую жену трогать почитается за большой грех, и того греха остерегаются".

Ученые полагают, что Марко Поло называл Тибетом юго-восточную часть Тибетского (Цинхай-Тибетского) нагорья, которая до середины 50-х гг. прошлого века входила в состав провинции Сикан. Через 600 с лишним лет там мало что изменилось. Русский путешественник Козлов, побывавший в области Кхам, довольно подробно описывал нравы и обычаи ее населения. Он также утверждал, что тибетские женщины "пользуются большой свободой": "По признанию самих тибетцев, ни одна из тибеток не в состоянии сохранить свою девственность до выхода замуж, на что, впрочем, и не принято обращать внимания, как равно для родителей не есть огорчение, если их еще незамужняя дочь принесет им дитя. В подобном случае тибетцы не приневоливают провинившихся парней жениться, но их обязывают явиться в дом родителей девушки и служить им во все время, пока молодая мать не будет в состоянии этого делать; заставляют также виновников нести и те материальные издержки, которые неизбежны при отправлении родов и на первых днях появления на свет ребенка.

Женатых же людей за такие проступки по отношению к замужним женщинам приговаривают к штрафу — гуцен".

Тибетцы до сих пор вступают в брак по-разному. Кроме моногамии (единобрачия), которая, судя по всему, имеет в регионе не очень длинную историю, но сейчас является преобладающей, в том или ином виде сохраняются и такие его формы, как полигамия (в данном случае многоженство) и полиандрия (многомужие). Герои эпоса, древние правители страны и вожди племен обычно имели сразу по несколько жен. Со временем полигамия стала привилегией богатых мужчин, тех, кто мог и может содержать двух-трех, а иногда и больше жен и соответственно детей от них. Что же касается причины сохранения в Тибете на протяжении многих веков полиандрии, то ее весьма убедительно объяснил более ста лет назад Рокхилл: "Удобных для обработки земель здесь очень мало, и все они уже заняты, так что увеличить свое поле туземцу почти невозможно, а то, которым он владеет, дает как раз столько, сколько может в обрез хватить для пропитания небольшой семьи. Если бы после смерти главы семьи его имущество пришлось делить между сыновьями и если бы у каждого была жена и дети, то имущества этого не хватило бы для удовлетворения потребностей каждого из них. Далее и отеческий кров был бы для них недостаточен, так как вековой опыт всего человеческого рода доказал уже, что несколько семей не могут жить в мире и согласии под одной кровлей. Единственным решением этой задачи и служит обычай, в силу которого сыновья одной семьи берут себе одну общую жену, охраняя таким образом от раздела унаследованное ими имущество и оберегая, сверх того, значительную сумму денег".

У тибетцев, придерживающихся полиандрии, в основном присутствует так называемая братская полиандрия, когда жена старшего брата одновременно является женой младших. Старший брат после женитьбы становится главой семейства и единственный имеет право на развод с женой, хотя для этого требуется согласие всех братьев. По мнению француза Ф. Гренара, путешествовавшего по северным и северо-восточным районам Тибета в конце XIX в., хотя старший брат вправе отказать братьям в своей жене в той же мере, в какой он мог выгнать их из дома, тем не менее, если бы он сохранил исключительно за собой прерогативы супруга единственно из нежелания делиться женой с другими, то подвергся бы всеобщему и серьезному осуждению.

Долгое время в Кандине находилась католическая миссия. В один из февральских дней 1882 г. ее глава епископ Биэ неожиданно для себя встретился с пандитом Кишен Сингом, который после нескольких лет скитаний по Тибету и северо-западным районам Китая добрался до города без гроша в кармане.

После завоевания Индии англичане упорно стремились прорваться на "Крышу мира". Тибетские власти не без оснований подозревали их в поддержке гуркхов в тибетско-гуркхской войне 1788–1792 гг. и при поддержке официального Пекина приняли решение закрыть регион для посещения всеми иностранцами. Особенно строго действовал этот запрет со второй половины XIX в. Старосты пограничных селений головой отвечали за то, чтобы ни один иностранец не прошел через контролируемую ими территорию и не нашел убежища в той или иной деревне. Соответствующие чрезвычайно жесткие указания получили и рядовые обыватели.

В сложившейся ситуации англичане стали активно использовать жителей контролируемых ими соседних стран и территорий для сбора нужной информации о землях к северу от Гималаев. Первым пришел к этой мысли капитан Монтгомери. Действуя от имени Индийской геодезической службы, в 1863 г. он отобрал двух человек тибетского происхождения и лично обучил их проведению работ по топографии и картографии в условиях строжайшей конспирации. Монтгомери оставил службу по состоянию здоровья в чине полковника.

В начале 70-х гг. XIX в. его успешно заменил капитан Троттер. Завербованных и хорошо подготовленных агентов из числа местных жителей направляли в Тибет под видом паломников или торговцев; всего было подготовлено около 130 человек.

В мировой литературе они известны под именем "пандит", что в переводе с санскрита означает "ученый".

Пандиты "получали, помимо необходимых денежных средств и прочего снаряжения, крепкий деревянный ящик со специальным секретным отделением для хранения нужных приборов, молитвенное колесо (цилиндр. — Н.А.) с полосками чистой бумаги взамен молитвенных лент для занесения наблюдений и компасных засечек и ламайские (буддийские. — Н.А.) четки с 100 шариками вместо обычных 108 дня счета шагов, которыми измерялись расстояния (по 100 шагов на каждый шарик четок). Колесо и четки служили прикрытием и средством, при помощи которых производилась большая часть съемки и прочих разведочных работ, и обеспечили, помимо личных качеств агентов, безусловный успех всему предприятию" (Н.В. Кюнер). Для конспирации им давали номера или псевдонимы, часто обозначали заглавными буквами латинского алфавита. Первые пандиты, например, действовали под буквами А, В, С, D (A.К). О большинстве секретных агентов сведений у нас почти нет, но некоторые из них благодаря блестяще выполненным заданиям и проявленному мужеству снискали заслуженную известность, в том числе Наин Синг (А), Кишен Синг (А.К.), Сарат Чандра Дас и Учжен-чжацо. Британцы признавали, что "тайным наблюдателям мы обязаны большей частью наших знаний тибетской карты" (Л.A. Уоддел).

В начале 70-х гг. перед Кишен Сингом и его четырьмя помощниками была поставлена задача произвести топографическую съемку северных областей Тибета, установить точное местоположение Нам-цо (озеро к северу от Лхасы), проверив таким образом представленные еще в начале XVIII в. двумя ламами сведения, и, двигаясь в северном направлении, достичь озера Цинхай. В суровых зимних условиях экспедиция по каменистой дороге, проложенной паломниками и торговцами солью, вышла к Нам-цо. Ее участники за 14 дней совершили полный его обход, произведя съемку берегов и измерив площадь поверхности воды. Во время проведения геодезических работ на них напали грабители из местной шайки численностью до 60 человек и отобрали практически весь багаж, за исключением приборов. Произошедший у озера инцидент вынудил пандита и его помощников отказаться от дальнейшего продвижения по намеченному маршруту. После долгого и утомительного пути они с большим трудом добрались до Индии.

5 сентября 1878 г. под видом купца А.К. в сопровождении двух спутников (помощника и слуги) прибыл в Лхасу. В административном центре Тибета он прожил более года, ожидая отправки каравана, к которому намеревался примкнуть в целях безопасности. Пандит имел достаточно времени, чтобы снять план города с его храмами, монастырями и дворцом Потала. Наконец в сентябре 1879 г. он вместе с многочисленным караваном монгольских купцов выступил из Лхасы на север. Караван состоял из 100 человек, в основном монголов, ехавших верхом на лошадях, тогда как несколько тибетцев шли пешком. Все были вооружены мечами, пиками и фитильными ружьями на случай нападения разбойников из Амдо, которых серьезно опасались.

В местечке Тинкали караван распался: монголы ушли в разных направлениях, и пандит продолжил свой путь лишь с небольшой группой тибетцев. Это было совсем некстати, так как вскоре на отряд напали около двухсот разбойников. Их атаку удалось отбить, но в возникшей суматохе Кишен Синг потерял значительную часть товаров и всех вьючных животных. Приборы между тем уцелели. Несмотря на происшествие, в результате которого он остался почти без средств, пандит решил завершить начатое дело.

К концу декабря 1879 г. он прибыл к озеру Карлык, где вместе с помощником и слугой поступил на службу к богатому тибетцу и провел у него всю зиму. В конце 1880 г. А.К. возобновил путешествие на север, в район озера Лобнор, и через две недели добрался до монгольского селения Емби; там он пробыл три месяца, распродал оставшуюся часть товаров, выручив за них 200 рупий и несколько лошадей. Однако ему было не суждено осуществить главную цель экспедиции — достичь Лобнора, так как во время краткой отлучки пандита его слуга бежал с лошадьми и почти всеми деньгами. Лишившись средств, Кришен Синг и его помощник не пали духом. Случай помог им поступить в услужение на 15 месяцев к богатому монголу, который проявил великодушие и дал им по окончании срока службы 30 рупий и лошадь. В январе 1881 г. вместе с караваном торговцев они покинули Емби, через горный перевал преодолели хребет Гумбольдта (Улан-Дабан), спустились в долину Сулэхэ и вскоре достигли города Шачжоу (Дуньхуан) на западе провинции Ганьсу.

Здесь они нашли радушный прием и поддержку у одного ламы. В то же время местные власти проявили завидную бдительность и не позволили пандиту добраться до Лобнора, вследствие чего Кишен Синг прожил в городе семь месяцев. Упомянутый лама должен был ехать к себе домой по дороге в Дацзяньлу и предложил ему и помощнику отправиться с ним в качестве слуг, на что они согласились без раздумий, поскольку их попытки вести измерения вызывали у китайцев серьезные подозрения.

Спустя какое-то время А.К. оказался в Да-цзянь-лу. Несколько дней он бродил у дверей дома епископа Биэ, опасаясь, что тибетцы раскроют его инкогнито. Ему все-таки удалось увидеть Биэ, и он рассказал историю своих странствий. Пандит хотел вернуться в Индию через Китай, но епископ убедил его добраться до Ассама и снабдил деньгами.

Отечественные и зарубежные специалисты обратили внимание на высокую точность представленных А.К. данных. Рокхилл в этой связи утверждал, что "если бы английский исследователь сделал треть того, что сделал Кришна (Кишен Синг. — Н.А.) (как раньше Наин Синг и позже Дас), то на его долю выпал бы дождь медалей, орденов, выгодных должностей и ученых степеней; напротив, все, что ожидало этих туземных исследователей, — небольшая денежная награда и забвение".

К северо-западу от Кандина, на границе с ТАР, расположен уезд Дэгэ. Несколько лет назад специально приглашенные эксперты пришли к заключению, что именно в этом районе находится родина Гэсара (кит. Гэсаэр, монг. Гэсэр) — героя тибетского сказания, чрезвычайно популярного в Центральной и Восточной Азии. Как заявил заместитель председателя Китайского общества по изучению "Гэсэриады" (в отечественной литературе принято такое название эпоса) Ян Эньхун, в 18 уездах Ганьцзы-Тибетского автономной) округа "найдены многочисленные следы и развалины, которые являются свидетельствами жизни и подвигов легендарного богатыря Гэсэра"; среди них отпечатавшиеся на камне следы ног народного героя, сосуд его жены Чжугмо для приготовления тибетского чая, руины замков сподвижников царя и др. Летом 2002 г. в уезде был открыт памятник Гэсэру из Линга. Высота бронзовой статуи — 10,8 метра, вес — 3,8 тонны. Скульптуру несколько меньших размеров установили недавно и в городе Литанг.

Француженка А. Давид-Неэль, долгие годы странствовавшая по Тибету и издавшая в 30-х гг. XX в. перевод кхамской версии "Гэсэриады", в частности, утверждала, что "Гессар-хан — это герой, новое воплощение которого произойдет в Северной Шамбале. Там он объединит своих сотрудников и вождей, сопровождавших его в прошлой жизни. Они все также воплотятся в Шамбале, куда их привлечет таинственная мощь их Владыки или те таинственные голоса, которые слышимы лишь посвященными". Н.К. Рерих в работе "Сердце Азии" убежденно доказывал: "Владыка Гессар-хан идет непобедимым войском, чтобы уничтожить нечестивые элементы Лхасы, и водворяет всеобщую справедливость и благосостояние… Гессар-хан вооружен громовыми стрелами, и сужденное войско скоро готово выйти из заповедной страны на спасение мира".

Ученые так и не пришли к единому мнению о том, является ли Гэсэр (это имя употребляется наиболее часто) историческим лицом. Существуют разные точки зрения и на время, в которое он, возможно, жил: называют III, IV, V, VII, VIII и даже XI в. В любом случае сказание о Гэсэре, которое зачастую сравнивают со знаменитой "Илиадой", до сих пор вызывает огромный интерес у местного населения и любителей фольклора из многих стран. Исследователь "Гэсэриады" (полн. назв. "Повесть о Гэсэр-хане, владыке десяти стран света"), монгольский ученый Ц. Дамдинсурэн отмечал, что сохранившиеся версии эпоса значительно отличаются как по форме, так и по содержанию: монгольские "в основном являются прозаическими произведениями", тибетские — "смесь прозы и стиха", бурятские — "целиком стихотворны"; главные сюжетные линии в них "не сходятся, события описываются различно". Несмотря на имеющиеся серьезные расхождения, все-таки можно составить более или менее целостное представление о содержании имеющихся текстов.

Гэсэр — это воплотившийся в человека небожитель, призванный освободить землю от демонов. Он появляется в государстве Линг, что на северо-востоке Тибета: умело расправляется с различной нечистой силой, демонстрируя чудесные способности; одерживает блестящие победы в состязаниях и берет в жены девушку по имени Чжугмо (всего у него было 18 жен); получает с неба быстроногого и крылатого скакуна, помогающего ему совершать всевозможные подвиги, и обретает свой истинный величественный облик; с помощью влюбившейся в него жены демона побеждает на севере царя демонов-людоедов; успешно воюет с хорами, напавшими в его отсутствие на Линг, и освобождает плененную ими красавицу Чжугмо.

В тибетских версиях эпоса есть еще главы о походе в царство Тазиг, покорении Китая (в так называемой ладакской версии — о путешествии в Китай) и женитьбе на дочери императора, наставлениях великого тантриста и мага Падмасамбхавы, др. Направлявшийся в Лхасу отечественный востоковед и путешественник Гомбожаб Цэбэкович Цыбиков (1873–1930 гг.), автор фундаментальных исследований по проблемам тибетологии и в первую очередь книги "Буддист-паломник у святынь Тибета", упомянул в своем дневнике монгольский город, где сражался Гэсэр, а также рассказал о маленьком домике "из сырого кирпича с куполообразной глиняной крышей". В нем, как свидетельствует старинное предание, когда-то жил заклинатель, который был так силен, что его не могли победить ни прославленный герой, "ни покровитель его, хранитель учения (чойчжон) Дамдин". Последний пошел на хитрость, обратившись в двух почитаемых у монголов ворон, "под видом коих может являться Дамдин чойчжон". Птицы устроили драку на крыше упомянутого дома именно в тот момент, когда его хозяин читал заклинания. Отчаянно шумевшие вороны отвлекли внимание колдуна и не позволили ему сконцентрироваться должным образом. Этим воспользовался Гэсэр. Он проломил крышу и "задавил заклинателя ее обломками".

Интерес к "Гэсэриаде" и ее главному герою в настоящее время значительно возрос, и дело здесь не только в заслуживающем глубокого уважения стремлении сохранить уникальное творческое наследие тибетского народа и прекрасные традиции прошлого. Это обусловлено в том числе и быстрым развитием туристического бизнеса в Китае. В центре и на местах власти резко увеличили количество самых разнообразных объектов культурно-исторического значения, которые уже привлекли или потенциально могут привлечь внимание приезжих как из других районов страны, так и из-за рубежа. Существенная роль в крупных проектах отведена тибетским сюжетам, поскольку мода на них во всем мире носит устойчивый и долговременный характер.

В 2000 г. китайские кинематографисты закончили масштабные съемки 30-серийного документального фильма о жизни Гэсэра и истории создания эпоса. Тогда же более 60 сказителей записали на нескольких тысячах пленок различные варианты старинного повествования для последующего его изучения.

В Китае утверждают, что "Гэсэриада" включает 700 томов, 20 миллионов строк и более 100 миллионов иероглифов. По числу строк это самое длинное в мире сказание; оказывается, оно в 722 раза больше "Илиады" и в 97 раз — индийских "Махабхараты" и "Рамаяны".

В 2002 г. в Сычуани и некоторых других районах страны с большим размахом прошли мероприятия, посвященные тысячелетию эпоса, а братья Лю И и Лю Сяо — уроженцы этой провинции — решили увековечить в камне фрагменты "Гэсэриады". В качестве исходного материала для нового "издания" они выбрали хорошо обработанные и поддающиеся своеобразной брошюровке каменные плитки, на которые затем резцом наносятся соответствующие тексты. Мастера перебрались в Лхасу, где активно изучают тибетский язык, к середине 2004 г. уже изготовили три тома "книги" и планируют завершить грандиозный проект в ближайшие годы.

Из Дэгэ дорога идет на Чамдо (трасса № 317) — третий по величине город ТАР, куда мы летом 2004 г. так и не добрались. С некоторых пор для того, чтобы въехать в Тибет на любом виде транспорта, иностранным туристам необходимо организовать некое подобие группы и иметь на руках соответствующее письменное разрешение (кит. цюэжэньхань). В западных путеводителях его называют "permit". Формально документ выдают в органах общественной безопасности, но иностранцы могут получить его лишь в специализированных туристических компаниях вместе с проездными билетами. Цена "разрешения" в таком случае существенно возрастает. С учетом нехватки финансовых средств и очевидного дефицита времени решили отложить поездку на потом.

В середине XIX в. побывавшие в этом городе Гюк и Габэ отмечали, что "Тсямдо (Чамдо. — Н.А.) находится в упадке; большие, неправильно построенные дома лежат далеко один от другого; везде сор и развалины, а новых домов очень мало. Население многочисленно, но лениво и небрежно; торговли и ремесел не существует, и также земледелие не приносит большой пользы на здешнем песчаном грунте. Сеют только немного серого ячменя; другие же необходимые припасы обменивают на иные местные произведения и продукты, как-то… кожи дикого рогатого скота, ревень, бирюзу и золотой песок. Среди этого нищенства резко выдается большой великолепный монастырь, расположенный на горе, на западной стороне города. В нем живут около 2000 лам. Но не в отдельных кельях, как обыкновенно, а в больших зданиях, окружающих главный храм. Он великолепно украшен и считается одним из красивейших в Тибете. Настоятелем этого монастыря является Гутукту-лама, который в то же время управляет всей провинцией Хам (Кхам. — Н.А.)".

В отличие от французов русскую экспедицию Козлова (1899–1901 гг.) местные чиновники остановили на полпути и в город не пустили. Однако путешественник в книге "Монголия и Кам", опираясь на расспросные сведения, дал его описание: "Чамдо, которого нам таким образом увидеть не удалось, представляет собой… большой интерес, а потому здесь я привожу те сведения, которые мы добыли как от тибетцев, так и от китайцев, постоянно там живущих. Основан город Чамдо и его монастырь, говорят, давно, еще во времена Ландармы-хана, то есть в IX или X веке нашей эры. Город представляет собой главный центр торговли в Каме, он расположен на стрелке при слиянии Меконга с его правым или южным притоком Ному-чю; через ту и другую реки имеются мосты, выводящие на сычуаньскую и юнаньскую (юньнань-скую. — Н.А.) дороги.

Население Чамдо, за исключением монастыря, насчитывающего в своих стенах около 2 тыс. лам, достигает 5 тыс. человек обоего пола и состоит главным образом из тибетцев. Китайцев и дунган, проживающих в этом городе по службе и торговцев, считается не менее 500 человек, в том числе и 100 семейств китайцев, поженившихся на тибетках.

Как самый город, так и весь округ управляется славным ламой, перерожденцем Пакпала, получающим ежегодно от пекинского двора около 400 ланов серебра и 54 куска шелковых материй в жалованье. Ближайшими помощниками этого великого перерожденца являются Даин-хамбо, ведающий монастырем, и три других светских больших чиновника, в ведении которых находятся город, земледельцы и кочевники".

Кандин мы покинули в середине дня и по дороге № 318 отправились в восточном направлении. Между тем всего в 55 километрах к югу от города находится главная вершина провинции Сычуань — гора Гунга (7 556 м). Она окружена более 20 шеститысячниками хребта Хэндуаньшань, поэтому местные жители называют ее "Царицей гор". Американский журналист и путешественник Рок, увидев крутые и заснеженные склоны Гунги, даже решил, что открыл высочайшую вершину мира. Впервые ее покорили китайские альпинисты в 1957 г.

От Кандина до Чэнду почти 370 километров. Неожиданно встретили в автобусе местных девушек-хохотушек, накануне обслуживавших нас в кафе у отеля "Черная палатка". В административный центр провинции Сычуань они ехали развлекаться. Сначала дорога была очень непростой, в горах постоянно закладывало уши. Через два часа мы въехали в туннель протяженностью свыше четырех километров (!). На отдельных участках трассы движение одностороннее, поэтому автомашины периодически выстраивались в длинные очереди, пропуская встречную колонну. В какой-то момент показалось, что застряли надолго, поскольку у шедшего впереди армейского грузовика спустило колесо. Он не дотянул 500 метров до ожидавших нашего проезда транспортных средств, которые скопились на противоположной стороне, и возникла гигантская пробка. Тем не менее все обошлось…

Остановку сделали в городе Яань. В истории чайного пути он известен под названием Ячжоу. Этот населенный пункт часто упоминается в старых документах. В "Истории династии Мин", например, говорится о том, что тибетские купцы обычно прибывали в Ячжоу, где размещалось "управление по обмену чая на лошадей". Они "проделывали большой путь, и чая им выдавали слишком много". Ранее уже говорилось о том, что в конце XIV в. было предложено учредить данное управление в другом городе, однако "императорским указом" его сохранили "на прежнем месте". На протяжении столетий в окрестностях Яаня и во многих соседних уездах специально для жителей Тибета выращивали так называемый пограничный чай (кит. бяньча). Производят его здесь и в настоящее время.

Несмотря на 35-градусную жару, Яань выглядел вполне презентабельно, на что путешественники уже давно обратили внимание. "Я-чжоу-фу, — отмечал Рокхилл, — небольшой, но очень привлекательный городок; особенно же приятное впечатление он производит своими широкими, чистыми и хорошо вымощенными улицами и своим добродушным, деятельным населением. Портит несколько это впечатление лишь дождь, который льет здесь беспрестанно. За несколько дней до моего приезда сюда разразился даже такой ужасный ливень, что местные власти решили пустить в ход самые энергичные средства, какие только находились в их распоряжении, чтобы только положить конец потоку: они заперли северные городские ворота. Меня уверяли, что это — безусловно верное средство! Стоит только закрыть эти ворота — и дождь прекратится! И обратно, от засухи спасало город закрытие его южных ворот". К нашему приезду в Яань дождь, слава Богу, прекратился, и ворота были открыты.

Примерно в 20 километрах к востоку от города и 130 километрах к юго-западу от Чэнду находится уезд Миншань (букв. "Знаменитые горы"). Он расположен на западной окраине Сычуаньской котловины и считается "родиной божественного чая" (кит. сяньча гусян), а свое название получил от соседних гор Мэншань, о которых в Китае действительно знают многие. Их главная вершина (1456 метров над уровнем моря) — именно то место, где до сих пор выращивают указанный чай.

Две с лишним тысячи лет назад, в эпоху Западная Хань, "прародитель чая" монах У Личжэнь взобрался на самый верх и посадил семь чайных кустов на площадке шириной 4 и длиной 7 метров. Специалисты со ссылкой на исторические источники утверждают, что данный эпизод, произошедший в 53 г. до н. э., — наиболее раннее свидетельство культивирования чая в Древнем Китае. Со времени династии Тан (VII–X вв.) до конца эпохи Цин (XVII–XX вв.) зеленый чай "Мэндин" (букв. "Вершина Мэншань") неизменно поставляли ко двору китайского императора.

Каждую весну местная администрация направляла высоко в горы группу официальных лиц. Там они вместе с монахами курили благовония, читали молитвы, выказывая подобным образом уважение священной горе и чайным кустам. Затем аккуратно собирали фиксированное количество листочков и укладывали их в два специальных сосуда, которые отправляли в столицу. Чиновник Ли Цзиу в 813 г. так описывал эту процедуру:

"На горе Мэншань на юге уезда ежегодно собирают самый лучший императорский чай. Перед Цинмин (праздник Поминовения усопших, отмечаемый в начале апреля. — Н.А.) выбирается специальный счастливый день, совершается ритуальное омовение и очищение, возжигаются благовония. В церемониальных одеждах поднимаются на гору и просят монахов из монастыря, который находится на горе, совершить обряд открытия чайной плантации. После того как делаются приношения и поклонения горе, собирается 360 листочков, по количеству дней в календаре (лунном. — Н.А.), которые затем обжигают и прожаривают. Делается чай, который помещают в серебряные сосуды и посылают в Чан ’ань для императора".

Интересно, что в наши дни китайскому императору, если бы он вдруг решил расплатиться с чаеводами, пришлось бы выложить за 500 граммов "Мэндина" порядка 16 800 юаней, т. е. свыше 2 тысяч долларов США. За такую цену этот чай был продан в апреле 2004 г. на аукционе в городе Чэнду. По словам председателя Сычуаньского общества по изучению чайной культуры Ван Юня, "о столь потрясающе высоких ценах в провинции никогда и не слыхивали". Испробовав поистине "драгоценный" чай, он назвал его качество "отменным", а цену — "запредельной".

О происхождении "Мэндина" существует красивая легенда.

Давным-давно в реке Цин’и жила рыба-фея (русалка? — Н.А.). Со временем ей наскучила жизнь под водой. Она превратилась в красивую девушку-крестьянку и пришла в горы Мэншань, где встретила юношу по имени У Личжэнь. Молодые с первого взгляда полюбили друг друга. Неожиданно девушка вынула несколько чайных семян, протянула их юноше и сказала, что в следующем году, когда семена дадут зеленые побеги, она к нему вернется. При расставании У Личжэнь и прекрасная фея поклялись в вечной любви.

Юноша посеял семена в горах Мэншань. Весной появились побеги, а вскоре пришла и юная красавица. Влюбленные поженились, жили очень счастливо и изо дня в день ухаживали за великолепными чайными кустами. Однажды фея сняла с плеча белую шаль и подбросила ее высоко в небо. Тут же на горы спустился туман, окутавший кусты, которые получили живительную влагу.

В семье родились мальчик и девочка. Каждый год все вместе выращивали и собирали чай, радовались хорошему урожаю. Однако их счастье оказалось недолгим. Дух реки Цин и узнал, что фея тайком убежала из подводного царства и вышла замуж за простолюдина. Он приказал ей немедленно возвращаться обратно.

Молодая женщина не могла его ослушаться и бича вынуждена покинуть семью. Перед уходом она велела сыну и дочери всегда помогать отцу. Фея оставила им свою белую шаль, которая волшебным образом превращалась в облака и туман, увлажняя чайные листья. У Личжэнь продолжат заботливо ухаживать за кустами и дожил до 80 лет. Слава о его чае распространилась по всему Китаю, но старик по-прежнему чувствовал себя одиноким. Он долгие годы тосковал по горячо любимой им женщине и в конце концов бросится в колодец.

Когда император попробовал "божественный чай", то назвал У Личжэня "монахом, который распространил сладкую росу по всему миру". С тех пор этот чай стали из поколения в поколение собирать в горах Мэншань и ежегодно доставляли его в столицу Поднебесной.

В среднем течении Дадухэ, к юго-западу от города Яань, расположен уезд Шимянь, где недавно китайские лингвисты обнаружили загадочную письменность. Специалисты нашли тетрадку с различными цветными знаками, изображающими Солнце, Луну, всевозможные звезды, а также корову, овцу, лошадь и других животных. Строка, как правило, состоит из 3–5 знаков. По словам одного шамана, эта письменность на протяжении многих веков передавалась 20–25 поколениями местных тибетцев, которых в Шимяне насчитывается несколько тысяч человек. Однако в настоящее время старые тексты могут прочитать лишь отдельные шаманы. Всего в уезде живут представители 14 национальностей.

Существует гипотеза, что сохранившие таинственную письменность тибетцы могут быть потомками тангутов — народа тибето-бирманской группы, создавшего в X в. на севере и северо-западе Китая могущественное государство Западное Ся (кит. Си Ся). Последнее было завоевано воинами Чингисхана в 1227 г.

Глава IX. В СТОЛИЦЕ ЦАРСТВА ШУ И ЕЕ ОКРЕСТНОСТЯХ

Вечером 10 августа 2004 г. мы добрались наконец до административного центра провинции Сычуань — 10-миллионного Чэнду. В мегаполисе намеревались прожить четыре дня, чтобы немного прийти в себя после бесконечных и утомительных переездов по горным дорогам, а также, разумеется, для того, чтобы посмотреть местные достопримечательности. Примерно год назад я уже побывал в этом городе перед тем, как отправиться в Тибет.

Мы приехали на хорошо знакомый автовокзал "Синьань-мэнь" (букв. "Новые южные ворота"), что почти в центре Чэнду. Разместились, как и летом 2003 г., в скромной гостинице "Биньцзян". Путеводители по Китаю серии "The Rough Guide" ее упорно игнорируют, в аналогичных книгах издательства "Lonely Planet" в последние годы она упоминается через раз. На мой взгляд, если администрация в ближайшее время не предпримет каких-то действенных мер, то о ней можно будет забыть. Отель быстро чахнет, а цены в нем стремительно повышаются. За год стоимость обычного двухместного номера выросла со 100 до 160 юаней.

Старинные летописи Поднебесной свидетельствуют о том, что когда-то на земле Сычуани существовали два царства — Ба и Шу, о которых известно очень мало, хотя, как показывают археологические находки, они достигли высокого уровня цивилизации. Ба и Шу, согласно древним авторам, славились железом и солью. Что же касается истории города, известного также под названием Цзиньчэн (букв. "Парчовый город"), то она насчитывает более 2300 лет.

Вскоре после свержения в Китае в начале III в. н. э. династии Хань на территории нынешней провинции возникло новое царство, которое возглавил генерал Лю Бэй. Столицей государства стал Чэнду. Военачальник не без оснований претендовал на кровное родство с правителями свергнутой династии и поэтому объявил себя ханьским императором. Ученые, правда, определили его государство как царство Шу, вспомнив древнее название области. Канцлером у него был Чжугэ Лян. Последний, согласно историческим документам (перевод В.В. Малявина), и порекомендовал Лю Бэю стать правителем Шу: "Взгляните на своего главного соперника Цао Цао. Он начинал, имея под своим командованием горстку воинов, а ныне владеет всей центральной равниной страны. Победить куда более сильных противников он смог потому, что превосходил их в полководческом искусстве. А теперь посмотрите на окрестные земли. Доступ к ним преграждают высокие горы. Но за горами лежат плодородные равнины, которые позволят содержать могучее войско. Жители этих мест сильны и выносливы и хотят иметь мудрого правителя. Если вы укрепитесь в этом районе и наладите дружеские отношения с соседними племенами и могущественными предводителями, вы сможете противостоять любому нападению. И тогда династия Хань воспрянет вновь!".

В завещании, адресованном новому правителю царства, Чжугэ Лян отмечал: "Я покорно прошу государя неустанно очищать свое сердце, умерять свои желания, сдерживать себя и любить народ, на государственные должности ставить мужей мудрых и добрых, а людей подлых и корыстных изгонять со службы. Так можно укрепить основу государства".

Сейчас в юго-западной части города расположен Храм князя У (кит. Ухоу цы). Этот титул (Ухоу) Лю Бэй пожаловал Чжугэ Ляну за его многочисленные заслуги. Храм заложили в IV в. неподалеку от гробницы основателя Шу, который скончался в 223 г. Позднее был создан единый музейный комплекс. Нынешний храм в целом сохраняет облик XVII в. За главным входом, внутри специально построенных красных павильонов, воздвигнуты две стелы, восхваляющие в основном деяния канцлера. Они установлены в 809 г. и 1547 г. На центральной аллее находятся просторные залы Лю Бэя и Чжугэ Ляна, в них обращают на себя внимание скульптурные изображения двух выдающихся деятелей.

У Лю Бэя был легендарный конь по кличке Дилу (к вопросу о знаменитых лошадях в древнем и средневековом Китае). Дилу, в частности, спас будущего правителя царства Шу, когда того пытались убить в Сян’яне (нынешний уездный центр в провинции Хубэй). Яркий и динамичный эпизод в романе "Троецарствие" представлен следующим образом:

"За воротами Лю Бэю преградила путь быстрая река шириной в несколько чжанов (1 чжан равен 3,2 метра. — Н.А.). Это был приток Сянцзяна (другое название реки Сяншуй в провинции Хунань. — Н.А.), горный поток Тань (ныне пересохшая река в провинции Хубэй. — Н.А.).

Лю Бэй придержал коня и повернул обратно, но из города быстро двигалось войско: видно было облако пыли, вздымаемое копытами коней.

— Я погиб! — воскликнул Лю Бэй и, повернув коня, бросился в реку. Сделав несколько шагов, конь припал на передние ноги, и Лю Бэй замочил полы халата.

— О Дилу, сегодня ты погубил меня! — громко воскликнул охваченный страхом Лю Бэй и ударил коня плетью.

И вдруг — о чудо! — конь поднялся из воды и одним прыжком перемахнул на западный берег! Лю Бэю показалось, будто он вышел из облаков и тумана".

Впоследствии поэт Су Ши (Су Дунпо. — Н.А.) написал стихотворение, в котором воспел этот удивительный прыжок через поток Тань:

Весной на закате, когда цветы закрываются на ночь,

Гулял я по берегу Тянь, и волны ласкали мой слух.

Поднявшись в коляске своей, я дали окинул в раздумье;

На землю, по ветру кружась, ложился ивовый пух.

Я думал: "Династия Хань возвысилась до поднебесья,

Дракон и взбесившийся тигр схватились между собой.

В Сян'яне собрались на пир потачки князей знаменитых,

Лю Бэю, что был среди них, смертельной грозило бедой.

Вскочив на коня, он бежал чрез западные ворота,

Противники, вооружась, летели за ним по пятам.

Он плетью коня торопил, он мчался быстрее, чем буря,

Туда, где струился поток туманом окутанной Тань".

Я слышал, как будто воды коснулись литые копыта,

И пеной вскипела волна, и топот стоял вдалеке,

И гомон разъяренной толпы, и свист металлической плети,

И тень двух драконов в тот миг я видел в спокойной реке.

Один, что был назван потом властителем Сычуани,

Сидел на драконе-коне, оружием легким звеня.

Хрустально прозрачная Тань несет на восток свои воды,

Но где же, я думал, теперь хозяин дракона-коня?

И, стоя у тихой реки, три раза вздохнул я печали.

Пустынные горы вдали румянил весенний закат.

Три царства, что древле цвели, а ныне, как сон потускнели,

Остались за гранью веков и не возвратятся назад.

(Пер. В. Панасюка)

Упоминания об замечательном коне и сравнения с прекрасным скакуном Лю Бэя можно встретить в произведениях многих видных китайских литераторов. Так, известный поэт XII в., патриот и бесстрашный воин Синь Цицзи в стихотворении "Строфы о мужестве" утверждал:

Конь, как Дилу, конь-ветер подо мной.

Гремит, как гром, тугая тетива…

(Пер. М. Басманова)

В конце XIII в. в Чэнду побывал венецианец Марко Поло. По его словам, "город знатный, большой; было там много великих и богатых царей. В окружности город добрых двадцать миль…

Посреди большого города течет большая река (рукав Минь-цзяна. — Н.А.); вода пресная, и много там рыбы. В ширину река добрых полмили и очень глубока; течет она далеко, до самого моря-океана, дней на восемьдесят или сто и зовется Киан-суй (р. Янцзы, куда впадает Миньцзян. — Н.А.). По той реке городов и замков многое множество. Кто своими глазами не видел, не поверит, сколько больших судов поднимается по той реке. Кто сам не видел, не поверит, какое множество товаров сплавляют купцы вниз и верх по реке. Она так широка, словно как море; в городе через нее перекинут каменный мост (до наших дней не сохранился. — Н.А.), в ширину добрых восемь шагов, а в длину, как и река, полмили; из конца в конец, по обе стороны мраморные столбы, а на них крыша деревянная, разукрашенная и пестро расписанная. По тому месту много домиков, где и торгуют, и ремеслами занимаются. Домики, скажу вам, деревянные, утром их расставят; а вечером соберут.

Есть тут еще мытный двор великого хана, где доходы его собираются, пошлина, значит, с товаров, что на мосту продаются, и пошлина та, скажу вам, доходит до тысячи золотых безантов. Народ идолопоклонники.

От того города пять дней едешь по равнинам и долинам, и много тут городов и замков. Народ занимается земледелием. Много тут диких зверей: львов, медведей и других зверей. Народ тут ремесленный, выделывает прекрасный сандал (по мнению комментатора Г. Юла, род шелковой ткани. — Н.А.) и другие ткани; люди из самого того Синда (Чэнду. — Н.А.)".

Важным пунктом нашей программы пребывания в Чэнду была поездка в окрестности городка Дашу, где сохранились великолепные образцы средневековой скальной пластики. Местные ниши-пещеры вряд ли в чем-то уступают известным буддийским комплексам в Датуне, Лояне и Дуньхуане, тем не менее в силу исторических и географических причин они пока не столь популярны в среде туристов, приезжающих из-за рубежа.

В настоящее время Дацзу находится в пределах Чунцина — города центрального подчинения, получившего этот статус относительно недавно, в марте 1997 г. Ранее последний входил в состав провинции Сычуань, хотя в отдельные годы недалекого прошлого (1937–1946 гт.) был фактически столицей Китая. Чунцин значительно превосходит другие города центрального подчинения КНР (Пекин, Шанхай и Тяньцзинь) по размерам подведомственной ему территории и общей численности населения. Так, в конце 90-х гг. XX в. в городе и прилегающих к нему районах насчитывалось более 30 миллионов жителей, свыше 80 процентов населения проживают в сельской местности.

Добираться до Дацзу удобнее, конечно, из Чунцина. В путеводителях обычно пишут о расстоянии в 160 километров, хотя, по моим данным, оно не превышает 115. Автобусы в оба конца ходят регулярно, так что никаких проблем в однодневном (для первого знакомства вполне достаточно) туре не возникает. Другое дело поездка из Чэнду, где даже на главных автовокзалах имеют довольно смутное представление о возможных вариантах посещения удивительных пещер. Однако выбора у нас тогда не было. Выезд наметили на 12 августа.

Рассказывают, что Дацзу (букв. "Полный достаток") получил свое название вследствие материального благополучия этих мест и зажиточности населения. Во второй половине IX в. Поднебесную сотрясали бесконечные распри и междоусобицы, некогда процветавшая империя Тан разваливалась на глазах, а в Сычуани между тем было относительно спокойно. Энергичный и амбициозный военачальник Ван Цзянь (847–918 гг.), долгие годы покровительствовавший буддизму, захватил большую часть провинции и провозгласил себя правителем царства Раннее Шу (кит. Цянь Шу). Последнее просуществовало лишь 18 лет, но при жизни его создателя оно было одним из самых влиятельных и богатых в Срединном государстве.

В 1942 г. раскопали могилу Ван Цзяня, который был похоронен на северо-западе Чэнду. Следует заметить, что она существенно отличается от других погребений царственных особ. Традиционно в Китае гробницы императоров строили глубоко под землей; данный мавзолей — одно из немногих выявленных археологами исключений. Дело в том, что с давних пор грунтовые воды в Чэнду находятся близко от поверхности земли, и закопанный даже на незначительную глубину гроб с телом покойного быстро гниет.

Поэтому строители, использовав большие каменные плиты, возвели сводчатую гробницу над землей, а затем засыпали ее тоннами грунта. В результате высота холма составила 15 метров, диаметр — около 90. За тысячу с лишним лет в городе неоднократно происходили мощные землетрясения, но массивное захоронение выдержало удары стихии и сохранило свой первозданный вид. Правда, к середине XX в., когда могилу вскрыли окончательно, гроб все-таки сгнил, не оказалось там и останков Ван Цзяня.

Квадратную усыпальницу правителя держат на руках искусно высеченные из камня 12 воинов. На ее внешних стенках вырезаны две изящные танцовщицы и двадцать два музыканта, исполняющие свои партии на различных струнных, духовых и ударных инструментах. Внимательно рассматривая их, можно получить довольно целостное представление о музыкальных ансамблях эпохи Тан. Рассказывают, что Ван Цзянь был известным меломаном и у себя во дворце организовал творческий коллектив.

Мавзолей разграбили вскоре после падения царства Ранняя Шу. Однако при его раскопках археологи нашли около 400 старинных предметов, среди них имеются и уникальные реликвии. Наиболее ценной находкой стала императорская яшмовая печать, предназначенная для применения исключительно в загробном мире. На сегодняшний день в Китае обнаружены только два таких необычных символа власти. Другую печать отыскали в гробнице минского императора Шэньцзуна, правившего страной под девизом Ваньли (1573–1620 гг.) и похороненного неподалеку от Пекина, но чэндуская, понятно, намного старше.

Кстати, совсем недавно, в декабре 2005 г., неподалеку от административного центра Сычуани местные специалисты обнаружили семь гробниц евнухов, живших в период правления упомянутого императора династии Мин. Три из них находятся в хорошем состоянии, и археологи уже откопали свыше 60 ценных предметов, в том числе разнообразные изделия из фарфора, нефрита и серебра. В настоящее время раскопки продолжаются.

Внутри погребального комплекса в Чэнду есть 86-сантиметровая каменная скульптура Ван Цзяня, сидящего на троне: удивительно спокойное лицо пожилого человека, который решил вспомнить прошлое или задумался над смыслом жизни. Таких умиротворенных дедушек можно часто увидеть на скамейках в городских дворах или у деревенских домов по всему миру. Лишь одеяния старца, его головной убор и оттянутые мочки ушей выдают в нем человека, принадлежавшего к правящей элите. Китайцы высоко ценят эту статую, и, глядя на нее, прекрасно понимаешь, что не только за древность.

Ван Цзянь привечал не только музыкантов и танцовщиц. К его двору стекались талантливые люди из различных районов страны, прибыли сюда и искусные мастера-резчики. Дацзу с его живописными горами идеально подходил для строительства пещерных храмов. Неудивительно, что вскоре в его окрестностях появились замечательные произведения искусства. Высеченные в горной породе изображения буддийских божеств встречаются на территории всего уезда, его зачастую именуют "краем скальных скульптур". В декабре 1999 г. рельефы в горах Бэйшань, Баодиншань, Наньшань, Шичжуаньшань и Шимэньшань были включены в Реестр объектов мирового культурного наследия. Специализированный комитет ЮНЕСКО дал памятникам такую оценку: сохранившиеся до наших дней образцы скальной пластики в Дацзу, датируемые IX–XIII вв. и отмеченные высочайшим уровнем художественного мастерства и богатством сюжетов, являются ярким отражением жизни китайского общества того периода и наглядным свидетельством гармоничного сосуществования буддизма, даосизма и конфуцианства.

Ко времени создания пещерного комплекса буддизм в Китае уже прошел пик расцвета и в значительной степени утратил свои позиции. Заметно ослабло и влияние индийской культурной традиции на искусство ваяния в Поднебесной. Можно смело утверждать, что скульптуры и рельефы Дацзу выполнены в четко выраженном китайском стиле: налицо своеобразная гуманизация представленных образов, обилие светских сюжетов и бытовых сцен. В результате этот один из самых поздних памятников классической скальной пластики дает возможность наряду с пещерами Юньгана, Лунмэня и Могао проследить эволюцию буддийского искусства в Срединном государстве.

Осмотр скальных рельефов в Дацзу логичнее начинать с местечка Бэйшань, что всего в двух километрах от города (около 30 минут пешком). Именно там находятся наиболее древние изображения, высеченные в поздний период династии Тан и в эпоху Пяти династий (907–960 гг.). Однако в сложившейся ситуации решили в первую очередь добраться до конечной точки данного маршрута, чтобы в дальнейшем перемещаться уже в обратном направлении.

Микроавтобус привез в Баодиншань, расположенный в 15 километрах к северо-востоку от города, через 40 минут. Перед отъездом водитель и большинство попутчиков явно никуда не торопились и намеревались дождаться появления некой барышни-крестьянки, которая, как выяснилось, оставила в салоне свои сумки и спокойно ушла на неопределенное время в близлежащие магазины за очередными покупками. Пришлось подозвать дежурного и напомнить всем присутствующим о существовании расписания движения автобусов, которое никто не отменял. После краткого, но очень эмоционального выступления иностранца вещи несостоявшейся пассажирки вынесли из машины и оставили под присмотром упомянутого дежурного.

Скульптуры, барельефы и горельефы комплекса Баодин-шань, общее число которых превышает 10 тысяч, были созданы в эпоху Сун, примерно в течение 70 лет — с 1179 по 1249 г. Традиция связывает его строительство с именем буддийского монаха Чжао Чжифэна. Красочные и многофигурные композиции можно видеть повсюду на внутренних склонах зеленых гор, образующих некое подобие буквы "U".

Билет, дающий право на осмотр двух мест (Бэйшань и Баодиншань), стоит относительно недорого — чуть более 10 долларов. Вступив на территорию грандиозного храма под открытым небом, я уверенной походкой направился к ларьку, поскольку необходимо было пополнить запас фотопленок. Заодно за 20 юаней купил прекрасный набор открыток с пространными и квалифицированными объяснениями на китайском и английском языках.

В ходе беседы со словоохотливой продавщицей к прилавку подошел стоявший неподалеку китаец средних лет и задал мне вопрос, который несказанно озадачил. Он спросил, был ли я в Синьцзяне (Северо-Западный Китай) в сентябре 2002 г., в частности в городе Куча, к северу от пустыни Такла-Макан. В себя пришел не сразу, ибо действительно путешествовал в тех местах в указанный период, но потом вспомнил обаятельного господина Цяня из Шанхая. С ним и его двумя симпатичными друзьями познакомился в автобусе, следовавшем из Кашгара в Кучу. Остановились тогда в одной гостинице и вместе изучали тамошние достопримечательности, включая Большой каньон у южных склонов Тянь-Шаня и знаменитый буддийский монастырь в Кызыле, что в итоге существенно сократило расходы на проживание в старинном городе-оазисе и на многокилометровое автомобильное передвижение по его окрестностям.

Вечером 21 сентября 2002 г. в небольшом ресторане сычуаньской кухни отмечали традиционный праздник Середины осени. Последний приходится на 15-е число 8-го месяца по лунному календарю, когда наступает полнолуние. День этот помню точно, так как подробно описал соответствующий эпизод в книге "Тайны великой пустыни. Миражи Такла-Макан". Есть в ней и сделанная на площади перед городским автовокзалом фотография китайских товарищей, в том числе Цяня. Спустя почти два года новая встреча состоялась в пещерах Дацзу, тоже весьма далеких от Москвы и Шанхая. Интересно, где наши дороги пересекутся в следующий раз?

Буквально в нескольких метрах от упомянутого ларька находится ниша под номером 8, где высечена "Тысячерукая бодхисатва Гуаньинь". Специалисты уверяют, что на самом деле у богини милосердия рук еще больше — 1007. Остается верить на слово, поскольку пересчитать их, на мой взгляд, практически невозможно. Они вскинуты вверх и чем-то напоминают перья павлиньего хвоста. Поэтому весь рельеф высотой в 7,6 метра, окрашенный в основном в золотистые тона, выглядит очень эффектно и торжественно.

Будду, достигшего состояния нирваны, из ниши-пещеры 11 высекали в горной породе при южносунском императоре Сяоцзуне (1163–1189 гг.). На небольшой платформе, имитирующей ложе, изображена лишь верхняя часть тела божества, тем не менее ее длина достигает 31 метра. В полном соответствии с внутренней логикой необычной композиции ваятели поместили рядом с Учителем поясные скульптуры его последователей. Согласно утверждению историка-искусствоведа Гу Сэня, мастера использовали этот прием, чтобы передать безграничную мощь и величие Будды. По его словам, он крайне "редко встречается в других пещерных комплексах Китая".

К слову сказать, весной 1982 г. в глухом ущелье, что примерно в 30 километрах к северо-востоку от административного центра соседнего уезда Аньюэ (пров. Сычуань), археологи на отвесной скале обнаружили искусно выполненное и хорошо сохранившееся каменное изображение спящего Будды эпохи Тан длиной 23 и шириной около 3 метров. При взгляде на него возникает ощущение, что Шакьямуни, его ученики и ближайшие последователи буквально зависли в воздухе на высоте 8—12 метров. В 45 пещерах по обеим сторонам от Будды и на противоположной скале высечены тексты канонических сутр с указанием конкретных дат произведенных работ и имен резчиков. Благодаря этим надписям стало известно, что еще в 734 г. данное место было известно под названием "Храм спящего Будды". Таким образом, композиция в Аньюэ на четыре с лишним века старше аналогичной по сюжету скульптурно-рельефной группы в Дацзу.

На редкость выразительны в местечке Баодиншань барельефы, повествующие о реальной жизни китайского общества либо рассказывающие о буднях простых людей. К числу более или менее известных работ старых мастеров следует отнести увлеченную "Девушку, играющую на флейте" (пещера 17), молодую "Птичницу" (пещера 20), веселых "Пастухов" (пещера 30) и др. Много доброты, искренности и теплых чувств в цикле "Родительская любовь" (пещера 17). Очень реалистично изображен "Муж, не узнающий жену" из композиции с характерным названием "Алкогольный дурман" (пещера 20). По динамичным сюжетам, помещенным в нижнем ярусе той же ниши-пещеры, можно изучать систему уголовных наказаний в средневековом Китае.

Из комплекса Баодиншань необходимо было как можно скорее перебираться в Бэйшань. За неимением других иностранцев, передвигавшихся на собственном транспорте и отправлявшихся в соответствующем направлении, попробовали через китайского переводчика обратиться за помощью к группе японских туристов, которых в тот момент сажали во вместительный и комфортабельный автобус, но получили вежливый отказ. Местные перевозчики, увидев относительную неудачу россиян, тут же попытались их надуть. Они наперебой стали предлагать свои услуги, явно завышая существующие расценки. Пришлось опять торговаться, но в результате все равно переплатили.

Когда приехали в нужное место, над горой сгустились грозовые тучи. Даже по самым оптимистичным расчетам в нашем распоряжении оставалось минут 15–20, еще какое-то время можно было созерцать ниши-пещеры под дождем. Однако тропический ливень, весьма обычный для этого сезона, в течение получаса легко превратил бы нас в скульптурную композицию из глины под названием "Рисковые туристы".

При таком раскладе следовало действовать быстро и четко, а посему, предъявив входные билеты, мы сразу устремились к пещере 136. Специалисты считают ее "шедевром ваятелей династии Сун". На небольшом пространстве высечены сразу несколько изображений бодхисатвы милосердия Авалокитешвары, который, как известно, с годами приобрел в Китае и новое имя — Гуаньинь, и новую ипостась, приняв женский облик. Фигуры Авалокитешвары (Гуаньинь) в указанной пещере как бы синтезируют мужское и женское начала. Они держат в своих руках жемчужину и четки, меч и топор, Солнце и Луну… Нельзя не признать, что изящные и пластичные рельефы выполнены с большой теплотой.

Особое внимание привлекают высеченные из камня бодхисатвы Манджушри и Самантабхадра, их горельефы едва касаются стены. "Красивое сияние" (Манджушри) в буддийской мифологии олицетворяет мудрость. Обычно его изображают прекрасным царевичем, который в поднятой правой руке держит меч, разящий неведение, а в левой руке — книгу. Когда-то благочестивый правитель поднял дух просветления и решил быть бодхисатвой до тех пор, пока не останется ни одного существа, нуждающегося в спасении. В пещере 136 карающий меч у него отсутствует, и настроен он вполне дружелюбно в отличие от свирепого льва, на спине которого восседает, и не менее грозного охранника.

"Всецело добрый" (Самантабхадра) призван защищать учение Будды и поддерживать тех, кто следует буддизму. В монастырях и храмах его можно увидеть сидящим на слоне, при этом число рук и находящихся в них символов существенно разнятся, но в одной он всегда держит лотос. У Самантабхадры из указанной пещеры "всего" две руки: левая — пуста, а в правой — тот самый лотос. Его белый слон с шестью бивнями не уступает по стати и мощи льву Манджушри, однако первый выглядит намного привлекательнее. В данном случае Самантабхадра выступает в качестве бодхисатвы, хотя в ряде канонических текстов он упоминается и как будда.

Скульптуры и рельефы в пещерном комплексе Бэйшань создавали на протяжении почти трех веков. Изображения будд и бодхисатв эпохи Тан отличаются простотой линий и тонкой резьбой по камню, что свидетельствует о высоком мастерстве резчиков. Изысканны и гармоничны буддийские божества периода Пяти династий. Для рельефов времен Северная и Южная Сун характерны яркие образы, отточенные фигуры и пышные одеяния.

В пещере 5 (поздний период Тан) запечатлен "блаженный рай" будды Амитабы (кит. Амитофо). Культ последнего на протяжении столетий был чрезвычайно популярен в Центральной и Восточной Азии. В соответствии с религиозной доктриной, когда верующий умирает, в час его кончины перед ним является будда "беспредельного света" Амитаба в сопровождении бодхисатв. Покинувший мирскую суету буддист погружается в золотой лотос и переносится в рай. Там лотос распускается, верующий созерцает Амитабу во всей его славе и приобщается к "блаженным" в "стране счастья". Будда и бодхисатвы находятся в центре композиции, рядом великолепный дворец и устремленные в небо пагоды, повсюду волшебные лотосы. На сложном многофигурном рельефе лежит печать величавого спокойствия и исключительной торжественности.

Ливень застал на спуске с горы, так что отдельные нитки одежды удалось сохранить сухими. За буйством природы наблюдали с ларька, давно покинутого торговцем сувенирами. Навес, конечно, мог бы быть и побольше, но мы радовались и такому. Планов на будущее не строили, ибо идти пешком злополучные 30 минут не представлялось возможным, а рассчитывать на появление какого-либо транспортного средства в обезлюдевшем месте было по меньшей мере наивно.

Тем не менее случилось невероятное. Одинокий мотоциклист не доехал до нашего скромного укрытия примерно метров 200 и остановился под раскидистым деревом. С громкими криками мы бросились к нему, погодные условия уже не имели никакого значения. Андрей, правда, рассмотрев мотоцикл с близкого расстояния, засомневался в безопасности предполагаемой на нем совместной поездки, но, с другой стороны, отступать было поздно.

Владелец несколько опешил, увидев выскочивших из стены дождя иностранцев. Однако шанса подзаработать упускать не хотел и легко согласился отвезти в Дацзу. Вероятно, он намеревался показать клиентам уездный центр в минуты ненастья и поэтому вначале доставил их на главную площадь. Под раскаты грома объяснил молодому человеку, что город с огромным удовольствием посмотрим в следующий раз, а сейчас важнее всего автовокзал. Только со второй попытки добрались до нужного места.

В дальнейшем судьба была к нам благосклонна. Смена транспорта происходила без задержек, обслуживающий персонал на остановках помогал скорректировать маршрут возвращения, а водителей ничуть не смущал мокрый асфальт. В Чэнду приехали ближе к ночи.

Обычно перед ужином мы по доброй традиции посещали ближайшую лавку с целью приобретения заранее обговоренной дозы спиртного. Мягкая китайская водка (байцзю, букв, "белое вино") с блюдами национальной кухней идет просто замечательно, но для рядового россиянина все-таки нужно время, чтобы к ней приспособиться. Впервые приехав в страну на научную стажировку в середине 80-х гг… я с большим трудом входил во вкус сего напитка из-за весьма специфического запаха и необыкновенной крепости, ибо последняя зачастую достигала 60 градусов и более. К слову сказать, в настоящее время столь суровый алкоголь встречается значительно реже; китайская водка в основном уже приближена к привычным 40 градусам, что существенно упрощает процесс возлияния, поскольку индивидуальную норму потребления для себя определил давно. Андрей, надо отдать ему должное, без особых проблем приобщился к горячительным напиткам Срединного государства. Положительную роль, возможно, сыграли его настойчивое желание постичь истоки древнекитайской культуры и буржуйская привычка по вечерам принимать немного виски — своеобразного самогона для джентльменов.

Пьющие китайцы, которых на самом деле немного, предпочитают сильно ароматизированную водку комнатной температуры и совершенно не понимают прелестей прозрачного охлажденного алкоголя без запаха. Ее вполне можно употреблять вместе с пивом, не опасаясь последствий "хмурого утра", да и хмель выветривается значительно быстрее, чем после соответствующих миллилитров отечественного продукта среднего уровня. Вероятно, сказываются особенности ингредиентов, а также количество и качество перегонки. Сырьем для китайской водки служат зерновые культуры и корнеплоды, а также дикорастущие плоды с высоким содержанием крахмала и сахара. Лучшие ее сорта делают из крупного сорго — гаоляна.

В тот вечер, когда мы сумели-таки вернуться из Дацзу, остановил свой выбор на сычуаньской водке "Цзяньнаньчунь". За обычную поллитровую бутылку заплатили порядка 8 юаней (около 1 доллара). Самая дешевая водка этой марки в Пекине стоит как минимум в пять раз дороже, а о цене примерно такой же бутылки в красочном исполнении и говорить нечего. Между прочим, Марко Поло, рассказывая в конце XIII в. о местных алкогольных напитках, совершенно справедливо утверждал: "Виноградного вина у них нет, вино они делают из пшеницы и риса со многими пряностями; и питье то хорошее".

Завод по производству приобретенного нами спиртного находится в старинном городе Мяньчжу, расположенном примерно в 90 километрах к северу от Чэнду. Археологи полагают, что виноделие возникло здесь около 2400 лет назад, в период Борющихся царств. При династии Тан (VII–X вв.) данную водку поставляли императорскому двору. Классик китайской поэзии Ли Бо — общепризнанный любитель и ценитель алкоголя — восторженно писал о ней и утверждал, что "за бутылку доброго вина не жаль и собольей шубы". Поэт более поздней эпохи Су Дунпо (Су Ши) воспевал "Цзяньнаньчунь" следующим образом: "Если на три дня открытым кувшин с вином оставишь, густым ароматом наполнится весь городок".

В годы правления маньчжуров появилась изготовленная по самобытной технологии водка "Мяньчжу дацюй", всегда отличавшаяся удивительным ароматом и прозрачностью. До недавнего времени ее рекламу можно было регулярно видеть на китайском телевидении. Литератор Ли Тяоюань признавался: "Все вина опробовал я в Поднебесной, но больше всего люблю я вино Мяньчжу". Упомянутый завод под Чэнду выпускает также "Цзяньгун", "Чуньша", "Саньшэнь", "Люйхэе" и др. Не так давно надпись, восхваляющую достоинства "Цзяньнаньчунь", сделал и современный каллиграф Ци Гун.

Сырьем для нее в соответствии с традиционной технологией являются пять видов злаков (гаолян, два вида риса, а также пшеница и кукуруза) и обладающая, согласно результатам последних научных исследований, антиканцерогенным эффектом вода из источника, названного в честь легендарной красавицы Юйфэй (когда-то она была наложницей правителя царства Шу). Готовая продукция аккуратно хранится в больших керамических чанах.

Наиболее известная в Поднебесной сычуаньская водка — "Улян’е", она же и одна из самых дорогих по всей стране. Ее производят на юге провинции, в городе Ибинь, который назывался еще Жунчжоу и Сюйчжоу. С давних пор в этих местах изготавливали различные алкогольные напитки, в том числе из нежнейших фруктов личжи, выращиваемых лишь в южных районах, включая соответственно и Ибинь. В старом Китае говорили, что "люди, имеющие тысячу деревьев личжи, пользуются таким же влиянием, как князья, в подчинении у которых 10 тысяч дворов".

Знаменитый танский поэт Ду Фу, посетивший Жунчжоу в 765 г., высоко отзывался, например, о местном вине "Чунби", которое он в компании друзей "пил весной". Спустя триста с лишним лет Хуан Тинцзянь — один из основателей так называемой цзянсийской поэтической школы (уроженец Цзянси) — неоднократно в своем творчестве восхвалял алкоголь из Жунчжоу.

При династии Цин наряду с другими горячительными напитками в городе начали изготавливать водку "Цзалян" из пяти видов зерна: гаоляна, двух сортов риса, кукурузы и гречи. Следует попутно заметить, что словосочетание "пять злаков" переводится на китайский как "улян". Однако водка с нынешним ее названием впервые появилась лишь в 1929 г. Сырьем для нее в настоящее время служат красный гаолян, клейкий и обычный рис, пшеница и кукуруза, а воду берут непосредственно с середины реки Миньцзян.

В этой связи вспоминается интересный эпизод из жизни Лy Юя — автора "Трактата о чае". Однажды его встретил правитель округа и попросил приготовить высококачественный чай, поскольку вода в местной реке обладает удивительными свойствами. Мастер любезно согласился, и правитель отправил стражника за водой. Когда ее привезли, Лу Юй сказал: "Воду, похоже, взяли у берега". Между тем стражник клялся, что доплыл до середины реки. Лу Юй начал выливать воду в таз, но неожиданно остановился: "А вот сейчас пошла настоящая вода!" Потрясенный стражник упал на колени и стал объяснять: "Я набрал воду там, где Вы сказали, но на обратном пути подул сильный ветер и лодка закачалась на волнах, часть воды в результате вылилась. Мне хотелось сделать как лучше и поэтому решил добавить воды у берега. Ваша способность различать воду поистине имеет божественное происхождение.

Разве можно ее таить?" Все присутствовавшие выразили Лу Юю свое восхищение.

Вернемся к "Улян'е". Ныне действующий завод был сооружен в 1952 г. На его территории сохранились руины древних винокурен, им свыше 300 лет. Фирменная водка сейчас выпускается в трех вариантах — 39, 52 и 60 градусов. У нее куча различных призов, в том числе с международных выставок в России (!) (Санкт-Петербург, 1993 г.), Японии, Германии, США, Болгарии, Таиланде и т. д. Отличительная черта этого очень крепкого напитка — ярко выраженный и насыщенный вкус, но вынужден еще раз вернуться к результатам собственных наблюдений: любителям отечественного алкоголя необходимо какое-то время и определенная широта взглядов, чтобы оценить "Улян’е" по достоинству.

Сам город Чэнду многие годы славился водкой "Цюаньсин дацюй". Несколько лет назад компания по ее производству была главным спонсором местной футбольной команды, вследствие чего последняя выступала в высшей лиге национального чемпионата под тем же названием. Можно представить, как оживило бы первенство России по футболу участие в нем команд "Гжелка", "Путинка" или "Перцовая с медом".

В середине XVII в. некий торговец по фамилии Ван из провинции Шэньси начал продавать крепкий алкоголь в восточном пригороде Чэнду, а в 1786 г. его потомки построили там водочный завод. Примерно через 40 лет семейство открыло его филиал в черте города, на улице Шуйцзин. Тогда же водка приобрела современное название. В условиях обострившейся конкуренции на специфическом китайском рынке "Цюаньсин дацюй" на рубеже XX и XXI вв., как мне показалось, частично утратила свои позиции. Однако владельцы компании в довольно сложной для них ситуации придумали оригинальный ход.

Относительно недавно на прилавках солидных магазинов в центре и на местах появилась водка "Шуйцзинфан" в различных модификациях (29, 38 и 52 градуса), которую производят непосредственно в Чэнду. Надо признать, что напиток этот хорошего качества, прекрасно оформлен (моя старая знакомая уже пару лет использует стильную подставку из-под бутылки в качестве пепельницы), но непомерно дорогой: от 30 до 50 долларов и дороже за бутылку емкостью 0,5 литра. Тем не менее сейчас водка, имея мощную рекламу, пользуется популярностью в известных кругах, в том числе даже среди российских граждан-предпринимателей, работающих в Китае и любящих пошиковать.

Ее название переводится на русский язык как "Шуйцзин-ский завод", т. е. речь идет об упоминавшемся филиале на уже знакомой читателю улице. Средства массовой информации уверенно сообщили, что обнаружены исторические следы предприятия, возведенного в первой половине XIX в. Удачная и, главное, своевременная находка позволила вдохнуть новую жизнь в "Цюаньсин дацюй". Будущее покажет, как надолго.

К юго-востоку от сычуаньского города Лучжоу, где тоже, кстати, изготавливают признанный в стране крепкий и прозрачный как слеза спиртной напиток под названием "Лаоц-зяо", в поселке Эрлян уезда Гулинь, что на границе с провинцией Гуйчжоу, делают оригинальную водку "Ланцзю". Автор данной книги настойчиво рекомендует попробовать его приезжающим в провинцию туристам. Она намного дешевле "Улян’е" и "Шуйцзинфан", но за вкусной трапезой в ресторане местной кухни вполне достойна неторопливой дегустации. Даже в пекинских магазинах ее можно купить за 22–25 юаней (в пределах 3 долларов).

Известно, что еще в 135 г. до н. э. в этих краях производился качественный алкогольный напиток "Гоуцзян". История же "Ланцзю" насчитывает более 1100 лет. Правда, в Средние века водка называлась по-другому и только в начале XX в. получила свое нынешнее наименование. У нее довольно сложная технология изготовления: исходное сырье — гаолян и пшеница; вода используется только из источника Ланцюань; сусло, куда дважды добавляют зерно и восемь раз — сахар, подвергается семикратной перегонке; полученный виноматериал три года выдерживается в особых хранилищах, устроенных в двух карстовых пещерах общей площадью свыше 10 тысяч кв. метров.

В 30-х гг. прошлого века данная водка пользовалась большим спросом в Гонконге, Макао, странах Юго-Восточной Европы и в среде китайцев прославилась как "украшение банкетов". Винодел Чжэн Иньань из Гуйчжоу отправил часть старинного оборудования завода "Ланцзю" к себе в провинцию для улучшения качества самой знаменитой в Китае водки "Маотай", о которой будет сказано чуть позже. Поэтому даже специалисты некоторое время не могли различить на вкус указанные напитки.

Однако в 40-х гг. по ряду причин в Гулине закрылись оба завода "Ланцзю". Ее выпуск прекратили. В ходе инспекционной поездки по провинции Сычуань (1957 г.) премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай дал указание восстановить производство алкоголя известной марки, что и было вскоре исполнено. Знающие люди говорят об этой водке: "Вино горного источника хранится в глубоких пещерах; источник дает ему прозрачность, а пещеры — превосходный аромат".

К сожалению, в последние годы о ней вспоминают нечасто. Она оказалась в тени наиболее раскрученной китайской водки — "Маотай", которую делают совсем рядом, на противоположном южном берегу реки Чишуй, но уже в провинции Гуйчжоу. Сырье и технология их производства практически не отличаются друг от друга, тем не менее вся слава и лавры победителя достались горячительному напитку с юга. Возможно, роковую для "Ланцзю" роль сыграл тот самый гуйчжоуский винодел, который вывез из Сычуани ценное оборудование.

О "Маотай" говорят, что "стоит только подуть ветру, и от ее аромата пьяны три семьи, живущие по соседству, а после дождя ее аромат из открытой бутылки разносится на десять ли". В 1915 г. китайская делегация привезла водку на международную выставку "Panama — Pacific International Exposition" в Сан-Франциско. Скромно оформленные бутылки сначала не вызвали особого интереса у ее организаторов. Тогда кто-то из китайцев бросил одну из них на пол. Бутылка разбилась, и воздух наполнился удивительным ароматом. В итоге водка "Маотай" завоевала в США золотую медаль, после чего было много наград как внутри страны, так и за рубежом.

В апреле 2005 г. приехал в провинцию Хэнань, которую никак не отнесешь к числу процветающих или к "локомотивам" экономической реформы в КНР. Прогуливаясь по улицам ее административного центра — города Чжэнчжоу, я забрел в фирменный магазин алкогольных напитков на углу Цзинци-лу и Вэйилу. Сразу обратил внимание на стоимость бутылки "Маотай" с набором пустяшных сувениров в подарочной коробке —2288 юаней (около 280 долларов). Любезный продавец объяснил, что это водка 30-летней выдержки. Рядом лежал 15-летний напиток с аналогичным названием за 880 юаней. Его впервые попробовал в Доме народных собраний в Пекине на официальном приеме по случаю завершения работы сессии ВСНП (китайский парламент). Тогда он мне казался верхом изыска.

По словам менеджера Чжан Цинхэ, алкоголь с выдержкой 30 лет пользуется устойчивым спросом у некоторых жителей города. Их магазин ежемесячно продает свыше десяти (!) подобных бутылок. Еще он порекомендовал мне сохранять спокойствие и назвал цены на гуйчжоуский "Маотай" 50- и 80-летней выдержки — соответственно 4300 и более 24 000 (!) юаней. Последняя цифра равняется 3 тысячам долларов США. Выяснилось, что горожане покупают у них и такую водку, пока, правда, немного, обычно бутылку в год. Однако на прилавке я ее не увидел. Товар, похоже, разошелся.

Местечко Саньсиндуй находится в 40 километрах к северу от Чэнду. Археологам оно известно с 1929 г., когда здешний крестьянин случайно наткнулся на яму, в которой были древние изделия из нефрита. В 1986 г. уже рабочие кирпичного завода извлекли из грунта похожие предметы. Прибывшие специалисты начали раскопки и вскоре открыли прямоугольную жертвенную могилу (яму), где среди обугленных останков животных, раковин каури и бивней слонов они нашли несколько сотен изделий из золота, бронзы, нефрита и камня, датируемых XIII–XII вв. до н. э. Многие из них, прежде всего отлитые из бронзы головы с угловатыми чертами лица и оригинальными головными уборами, никогда раньше не встречались.

Во второй могиле, вскрытой неподалеку, археологи обнаружили еще более странные предметы: бронзовое "дерево духов" высотой чуть меньше четырех метров и украшения к нему, 40 голов различных размеров, изготовленных из бронзы и закопанных по периметру ямы, водруженную на высокий пьедестал бронзовую фигуру человека (общая высота 2,62 м), причудливые маски с огромными ушами и прямоугольными отверстиями по бокам и др. Обе могилы были размещены за пределами земляной городской стены, внутри которой сохранились руины отдельных строений.

Находки оказались настолько своеобразными и неожиданными, что ученые до сих пор ломают над ними головы. В частности, остается загадкой назначение большой статуи. Предмет, когда-то находившийся у нее в руках, отсутствует; высказывается мнение, что это был слоновый бивень. Неизвестно, кого изображали бронзовые головы: божеств, шаманов или реальных людей, но в таком случае следует признать, что последние были скорее похожи на пришельцев из космоса. Чему "ухмыляются" массивные маски, отлитые из бронзы? Одна из них высотой более 80 сантиметров и шириной немногим менее 1,5 метра весит около 100 килограммов (после реставрации ее недавно выставили в музее).

Большинство из найденных в Саньсиндуе предметов не имеет аналогов. Дерево духов и разнообразные бронзовые изображения наглядно свидетельствуют о владении мастерами далекого прошлого искусством скульптуры, о наличии "высокой технологии литья и о существовании неизвестных ритуальных обрядов" (К. Дебен-Франкфор). Общая площадь развалин древней цивилизации в настоящее время составляет 12 кв. километров.

Китайские историки убеждены, что ее обнаружение является исключительно важным событием в археологии XX в. С ними трудно не согласиться. В ближайшие годы они намерены активизировать раскопки в Саньсиндуе. Особое внимание будет уделено поиску руин дворца, алтаря, могил знати, мастерских по производству изделий из бронзы и нефрита. Может быть, тогда и удастся раскрыть тайны удивительного царства, загадочно исчезнувшего три тысячи лет назад.

К северо-западу от Чэнду, примерно в 60 километрах, сохранился, успешно функционирует и даже играет важную роль в сельскохозяйственном производстве уникальный гидромелиоративный комплекс Дуцзян’янь, построенный более двух тысяч лет назад. Стремительная и своенравная река Миньцзян (второй крупный приток Янцзы) при выходе из гористой местности на Чэндускую равнину сразу замедляет свое течение. До эпохи Борющихся царств она оставляла здесь огромное количество наносов, русло ее часто засорялось, вследствие чего происходили катастрофические наводнения. В конце IV в. до н. э. местные жители попытались привести этот участок реки в порядок. Они, в частности, соорудили плотину для предотвращения наводнений. Тем не менее бурные воды нередко сносили защитные дамбы и затопляли прибрежные земли.

В 256 г. до н. э. правитель царства Цинь назначил чиновника по имени Ли Бин наместником Западной Сычуани. Последний сразу приступил к обузданию реки. Он решил не строить большую плотину, которая перегородила бы ей путь. В среднем течении была возведена продольная дамба, разделившая Миньцзян на внешнюю и внутреннюю реки. Первая использовалась главным образом для сброса паводковых вод, а вторая — преимущественно для орошения. Весной, когда Миньцзян мелел, а орошаемые земли особенно остро нуждались в водных ресурсах, главное внимание уделяли внутренней реке, куда направляли около 60 процентов воды.

Во время паводков, наоборот, основная часть воды поступала во внешнюю реку.

Кроме того, в горе, препятствовавшей нормальному стоку, был пробит туннель шириной около 20 метров, по своей форме он напоминает горлышко сосуда. Для того, чтобы ускорить работы по его прокладке, Ли Бин приказал разводить огонь. Порода от нагревания начинала трескаться, и это значительно сократило сроки строительства. Туннель позволяет контролировать поступление воды для орошения во внутреннюю реку.

Всего было сооружено 2000 плотин и дамб, прорыто 10 магистральных каналов и 520 ответвлений от них общей протяженностью 1165 километров. В результате грандиозная ирригационная система позволила оросить поля площадью свыше 200 тысяч гектаров, а позднее в несколько раз больше! Чэндуская равнина благодаря ей превратилась в стабильный и высокоурожайный сельскохозяйственный район Китая. Платаны и дамбы возводили из бамбуковых корзин, заполненных крупной речной галькой. Интересно, что аналогичный материал используется в Дунцзян’яне и сегодня. Древние строители с учетом происходивших изменений поддерживали в исправности и совершенствовали инфраструктуру гидроузла. Они углубляли русла рек и каналов, ежегодно наращивали и ремонтировали плагины и дамбы. Эти замечательные традиции живы по сей день. В ноябре 2000 г. ирригационная система Дунцзян’янь была занесена в Реестр объектов мирового культурного наследия. Блестящий замысел и инженерный талант Ли Бина получили всеобщее признание.

Традиция чаепития возникла в провинции очень давно, о чем свидетельствуют исторические документы. В одном из них, датируемом I в. до н. э., есть любопытный рассказ.

Когда-то в Сычуани жил некто Ван Цзыюань, который приехал в Чэнду сдавать экзамены. Он остановился в доме своего покойного друга, где жила вдова по имени Ян Хуэй. Женщине, судя по всему, Ван Цзыюань понравился: она тепло приняла молодого человека и распорядилась, чтобы девочка Бянь Ляо прислуживала ему с особым почтением, в том числе покупала и заваривала для него чай. Служанка со слезами на глазах прибежала на могилу умершего хозяина и начала жаловаться на свою судьбу: "Мой добрый господин, Вы купили меня, чтобы я присматривала за Вашим домам, но не для того, чтобы я обслуживала любовника Вашей жены!"

Узнав об ее поступке, Ян Хуэй и Ван Цзыюынь рассердились и решили, что Ван Цзыюань заплатит 15 тысяч монет, после чего Бянь Ляо станет его служанкой и уже не посмеет бунтовать. Молодой человек подписал договор о ее покупке, который предусматривал, что именно обязана делать Бянь Ляо каждый день, включая покупку чая на рынке, его заваривание и тщательный уход за чайными принадлежностями.

По производству чая Сычуань удерживала ведущие позиции уже в эпоху Тан. Тогда его выращивали в Пэнчжоу, Мяньчжоу, Шучжоу, Ячжоу (Яань), Лучжоу и других местах. При династиях Сун и Юань провинция занимала первое место в Срединном государстве по выпуску этой продукции. Во времена Мин и Цин крупными производителями "пограничного чая" стали населенные пункты Яань, Тяньцюань, Миншань, Жунцзин, Гуаньсянь, Дай, Шифан, Аньсянь, Пинву и Вэньчуань.

Танский поэт Бо Цзюйи, в 819 г. занявший в Сычуани чиновничью должность, в стихотворении "У горного ручья готовлю чай. Мои чувства" писал:

У ручья зачерпнул

быстробьющей, журчащей воды.

Как вскипает, гляжу —

бирюзово-зеленая пыль.

Только, жаль, не могу

чашку вкусного чаю налить

И послать далеко —

человеку, влюбленному в чай.

(Пер. Л. Эйдлина)

Известно, что чрезмерное количество солнечного света, как и избыток влаги в почве, отрицательно влияют на качество чайного листа. Вот почему характерные для Сычуани высокая температура, повышенная относительная влажность воздуха и особенно частые туманы, защищающие растения от прямого облучения солнцем, весьма благоприятно сказываются на свойствах местного чая. "Листья его, — отмечает Е.А. Афанасьевский, — остаются нежными, а куст усиленно "гонит" молодые побеги. В тех местах провинции, где туманы бывают реже, чайные кусты некоторое время до сбора затеняются циновками".

По мнению автора книги "Сычуань. Экономико-географический очерк", в провинции, как, вероятно, нигде больше в Китае, вырабатывается огромное количество сортов и разновидностей чая — от ароматного зеленого до грубого кирпичного. Вызвано это прежде всего тем, что ее чаеводство на протяжении веков было вынуждено приспосабливаться к сильно различающимся требованиям кочевников Тибетского (Цинхай-Тибетского) нагорья и населения собственно Сычуани, а также к различным вкусовым пристрастиям национальных меньшинств Гуйчжоуского плато и жителей соседних северных провинций.

Важнейшие районы возделывания чая находятся в предгорьях западной окраины Сычуаньской котловины. Район, расположенный вдоль реки Миньцзян от города Вэньчуань на севере до города Ибинь на юге, производит половину всего чая провинции. В среднем течении реки чайные посадки распространены на высоких и обрывистых площадках. Здешний чай по качеству считается лучшим в Сычуани. Более грубый чай производят на западе и северо-западе.

Говорят, что современные названия по меньшей мере двум сычуньским зеленым чаям — "Циншань люйшуй" ("Зеленые горы, чистые воды") и "Чжуецин" ("Зелень листьев бамбука") — дали известные политические и государственные деятели КНР. После осмотра вышеупомянутого гидроузла Дуцзян’янь председатель Мао Цзэдун поднялся в горы Цинчэн-шань, где заглянул в даосский храм. Пожилой монах угостил его местным чаем "Кудин". Следует заметить, что этот оставляющий сладковатое послевкусие довольно горький чай выращивают сейчас во многих районах Южного и Юго-Западного Китая. На острове Хайнань и в Гуанси собирают крупный лист, в Сычуани, Юньнани и Гуйчжоу — более мелкий (в пекинских чайных магазинах последний стоит дороже).

Мао Цзэдун по достоинству оценил его вкус и аромат, цвет настоя, а затем спросил: "Что это за чай?" Даос почтительно сказал: "Было бы очень хорошо, если бы председатель Мао дал ему название". Вспомнив об ирригационной системе, которая произвела на него сильное впечатление, Мао Цзэдун предложил: "Давайте назовем его "Зеленые горы, чистые воды". Под горами, возможно, он имел в виду Цинчэншань, а воды у него ассоциировались с рекой Миньцзян. С тех пор чай "Кудин", выращиваемый под Чэнду, известен в Китае и как "Циншань люйшуй".

Весной 1964 г. в расположенный к югу от Чэнду горный массив Эмэйшань, история которого тесно связана с распространением буддизма в Китае, прибыла правительственная делегация во главе с заместителем премьера Госсовета КНР Чэнь И (уроженец Сычуани). Во время кратковременного отдыха настоятель монастыря преподнес маршалу чашку старинного эмэйшаньского чая "Юньу" ("Облака и туманы"). Его приятный вкус и аромат свежести понравились Чэнь И. Он поинтересовался, как называется чай. В ответ монах попросил уважаемого гостя дать ему имя. Маршал внимательно посмотрел на раскрывшиеся чайные листочки и обратил внимание на то, что по своему цвету и внешнему виду они напоминают листья молодого бамбука. Так родилось новое название чая.

Глава X. КИТАЙСКИЙ ЧАЙ В РОССИИ

В Московском государстве с чаем познакомились только в 1638 г. Посольство, отправленное к монгольскому Алтын-хану на озеро Упса (Убса), "угощалось там чаем". При отъезде оно получило подарки в обмен на дары московского царя, в том числе четыре пуда чая. Его привезли в столицу, "где он был испробован и найден по своим данным очень приятным напитком" (Е.П. Силин). Василий Старков, доставивший чай, писал о нем: "…называют эту жидкость чай, но не знаю, листья ли это дерев или трава".

До середины XVII в. китайские товары в Россию поставляли купцы Центральной Азии. Их караваны, груженные в основном шелковыми и хлопчатобумажными тканями, приходили в сибирские города Томск, Тобольск, Тара, Сургут и др. В 1654 г. из Тобольска в Пекин отправилась торговая миссия во главе с боярским сыном Федором Байковым, которому выдали царскую грамоту, адресованную китайскому императору. Цель первого по существу официального посольства в Поднебесную сводилась к тому, чтобы завязать дипломатические сношения с далекой страной и выяснить возможности установления с ней торговых связей.

Для ведения торговых операций Байков получил в Москве 50 тысяч рублей. Ему дали также письменный наказ, включавший следующие пункты: точно установить путь в Китай; выяснить, делают ли китайцы сами шелковые ткани или к ним их привозят; кто из иностранцев приезжает в Китай и какие товары они там продают; постараться определить, какие товары в будущем привозить из России и на какую сумму и будет ли от этого прибыль; купить в Пекине разных товаров и привезти их в Россию как образцы. Несмотря на то что в силу ряда причин миссия не имела политического успеха, ее участники открыли караванный путь из Сибири в Китай и привезли много ценных сведений о соседнем государстве.

Китайцы (точнее маньчжуры) поднесли, кстати, Байкову чай "варен с маслом и молоком коровьим" и сказали при этом, "что-де прислан тот чай от царя". Он же "чаю не пил, а отговаривался от них: ныне-де по нашей христианской вере пост; и они ему почали говорить: когда-де ты прислан от своего великого государя к нашему царю и ты-де, пожалуй, хотя прими. И… Байков принял чашку с чаем, а приняв чашку, отдал назад; и они против того те царевы люди Федору Исаковичу ничего не молвили". Байков в то же время сообщал, что "чай родится на дереве".

В Москве напиток получил более или менее широкое распространение во второй половине XVII в. Так, в 1674 г. на столичном рынке он продавался по цене 30 копеек за фунт (около 410 г). Чай пили с сахаром и, по свидетельству историка Н.И. Костомарова, "приписывали ему целительную силу против желудочного расстройства, также считали прекрасным опохмелительным средством". Однако его поставки шли в основном не из Срединного государства. Большую часть привозили через Архангельск голландские и португальские купцы.

Чайная торговля напрямую с Китаем практически до второй половины XIX в. связана с историей российского города Кяхта (в настоящее время на границе с Монголией). Оплата закупленного там чая производилась переводами через Москву на Лондон и оттуда — в Гуанчжоу, Шанхай, Ханькоу. Любопытно, что Карл Маркс, тщательно отслеживавший ситуацию в мировой торговле, в конце 50-х гг. XIX в. упомянул Кяхту в работе "К критике политической экономии".

Высшие сорта китайского чая уже в XVIII в. доставлялись в город хорошо упакованными. Они предварительно обертывались тонким свинцом, затем листьями бамбука и бумагой, а потом уже укладывались в камышовые плетушки. Так упаковывались жулан (лучший сорт зеленого чая) и цветочный (душистый) чай, называвшийся монихо, который представлял собой смесь зеленого чая и цветков жасмина. Кирпичный (плиточный) чай упаковывали в ящики, обычно по двадцати одному кирпичу в каждый.

По мере расширения спроса на этот напиток в России объем поставок через Кяхту значительно вырос. В конце XVIII в. на чай приходилось свыше 30 процентов русского импорта. С 1800 по 1840 г. его ввоз через упомянутый город увеличился в 5,2 раза, а доля в отечественном импорте составила более 90 процентов. В результате чай стал главным товаром всей кяхтинской торговли. Поддерживая местный торг, царское правительство "заботилось и о распространении сбыта кяхтинских чаев заграницу. С этой целью в 1826 г. установлен был возврат пошлин при отпуске их за пределы империи, и в 1827 г. чай даже вывозился от нас по лицензиям в Лейпциг, Гамбург и Амстердам…" (А.П. Субботин).

Позднее город утратил свои лидирующие позиции в торговле России с Китаем в основном из-за быстрого развития пароходства и активного проникновения русских купцов непосредственно во внутренние районы Срединного государства. Кроме того, с 1 апреля 1862 г. был разрешен ввоз чая через западные границы России и ее европейские порты.

Негативную роль в данном процессе сыграла и так называемая чайная контрабанда. По словам А.П. Субботина — автора изданной в Санкт-Петербурге в конце XIX в. книги "Чай и чайная торговля в России и других государствах", долгое время она считалась в Кяхте не преступлением, а напротив, "довольно почетным промыслом" и осуществлялась, как правило, "в двух видах: 1) розничная, мелкая, когда чай проносился совошниками (лица, занимавшиеся прободением ящиков с чаем железным совком и некоторыми другими специфическими работами в чайной отрасли. — Н.А.) и разными местными жителями до Троицкосавска (пограничный город на речке Кяхта. — Н.А.) и оттуда расходился по окрестным селам, так что пограничные области пользовались дешевым чаем; 2) крупная, так сказать оптовая контрабанда, водворявшаяся специальными лицами на хороших лошадях сразу по 5—10 ящиков, а иногда и целыми возами. Это дело вылилось в форму организованного промысла, так как соблазн был велик; премия в пользу контрабандиста доходила до 40 рублей с ящика".

Контрабандный чай расходился преимущественно в Забайкальской области и сибирских районах до Иркутска; там ящики, не имевшие таможенных клейм, разбивались. Его обычно пересыпали в мешки и продавали под видом "совошного чая" (вынутого из углов ящика для пробы). Им же зачастую платили возчикам, те продавали дворникам, а последние — крестьянам, так что все следы контрабандного чая терялись, особенно в Западной Сибири, где его смешивали с "совошным".

Существовал и третий вид контрабандного сбыта. Большая партия, иногда в 200 и более ящиков, отправлялась тайком из Маймачена (китайского города на границе с Россией) в глубь монгольской степи, где в каком-нибудь укромном месте были заготовлены кожи, пломбы и т. п. Всю партию снабжали накладной и переправляли через границу, разумеется не в Кяхте. В дальнейшем она свободно перемещалась по Сибири, имея достойный вид якобы досмотренного в таможне товара. Таким образом, контрабандный чай поступал в восточные регионы России не только через Кяхту, но и вдоль протяженной границы с Китаем в Забайкальской области. В начале 90-х гг. XIX в. эта незаконная деятельность хотя и продолжалась, но далеко не в прежних размерах. Кирпичный чай везли контрабандой по реке Аргунь, где монголы меняли его на золото.

Нелегальный торг в значительных объемах осуществлялся и на границе с Синьцзяном. Контрабандный чай поставляли с северо-запада Китая через города Семипалатинск и Бийск. Данным промыслом занималось прежде всего кочевое население среднеазиатской степи. В 80-х гг. XIX в. чай, тайно привезенный через бийскую границу, доходил даже до Томска, поскольку таможни там не было, а местные жители весьма охотно укрывали контрабандный товар.

Однако самые большие убытки в середине XIX в. кяхтинские купцы несли от контрабандного (до весны 1862 г.) ввоза китайского чая через западные границы царской России. Его доставляли в Европу из южнокитайского порта Кантон (Гуанчжоу) на английских и американских судах, а затем при посредничестве англичан ввозили в страну через Одессу. В условиях возросшей конкуренции чаи из Кяхты пользовались все меньшим спросом в центральных районах России, в том числе и на знаменитой Нижегородской ярмарке. Кяхтинский градоначальник Н. Ребиндер, озабоченный состоянием местной торговли, в 1855 г. отмечал: "Китайская же торговля, почти исключительно чайная, вступила в период кризиса… Сильнейший удар нанесен этой торговле контрабандой, производимой с 1846 г. кантонскими чаями на западных наших границах. Они водворяются с каждым годом в большом количестве и в настоящее время так наводнили внутренние рынки, что караванные чаи с трудом находят покупателей… и большие запасы их находятся теперь непроданными в московских амбарах, несмотря на ограниченные… вымены сих чаев в Кяхте в последние 3 года".

Русский путешественник Пржевальский неоднократно наблюдал перевозку китайского чая в Кяхту: "Чайные караваны составляют весьма характерное явление Восточной Монголии. Ранней осенью, то есть в начале сентября, со всех концов этой страны направляются в Калган (кит. Чжанцзякоу. — Н.А.) длинные вереницы верблюдов, отгулявшихся летом на свободе степи и теперь снова оседланных для того, чтобы тащить каждому на своей спине, через пустыню, по четыре чайных ящика, то есть целых 12 пудов. Этот вьюк обыкновенный для монгольского верблюда, но на более сильных из них прибавляется еще пятый ящик. Монголы подряжаются везти чай или прямо в Кяхту, или только до Урги (совр. Улан-Батор. — Н.А.), так как далее горы и часто глубокие снега страшно затрудняют верблюдов. В последнем случае чай доставляется из Урги в Кяхту на двухколесных подводах, запряженных волами.

Средняя цена за провоз одного ящика из Калгана до Кяхты равняется трем ланам (лян, китайская денежная единица. — Н.А.), так что каждый верблюд зарабатывает в один курс 12 лан, то есть 25 рублей на нашу звонкую монету. Обыкновенно же, в течение зимы, караван успеет сходить из Калгана в Кяхту два раза, следовательно, хозяин верблюдов получает по 50 рублей за каждого из них. Погонщиков для ухода и вьюченья полагается по два человека на двадцать пять животных, так что расходы перевозки в сущности очень невелики, и подрядчик пользуется огромным чистым барышом даже в том случае, если в течение зимы у него пропадет несколько верблюдов от усталости или от худого корма…

Сухопутная транспортировка чая из Ханькоу (город на территории современной провинция Хубэй. — Н.А.) в Кяхту так дорога, что цена кирпичного чая, потребляемого исключительно монголами и сибирским населением, увеличивается одной доставкой втрое против его стоимости на фабриках. Время, потребное на переход каравана от Калгана до Кяхты, простирается от 30–40 дней, смотря по уговору с подрядчиком монголом. При перевозке чая из Ханькоу в Кяхту каждый ящик обернут в толстую шерстяную попону; в Кяхте эти попоны сбрасываются, чайные ящики обшиваются невыделанной кожей и отправляются в Европейскую Россию на телегах или санях, смотря по времени года".

Субботин о той же дороге в 90-х гг. XIX в. писал: "Монгольский путь, как и другие пути по северному Китаю, представляет большие неудобства в отношении правильности и своевременности доставки; летом частые засухи, а зимой — снежные заносы, отчего быки и верблюды падают или обессиливают настолько, что не могут идти; при неурожае трав скот падает от бескормицы. В таких случаях движение чаев прерывается, так как монголы-возчики поневоле оказываются несостоятельными, откочевывают в более удобные места" складывают чай в степи, где он и лежит по несколько месяцев — пока узнают об этом отправители да приищут средства двинуть его дальше к месту назначения. С монгола-возчика часто бывает нечего взять, ибо все достояние его заключается в тех животных, кои погибли от неблагоприятных климатических условий степи. Чаще бывает так, что отправители теряют только время, ибо монголы настолько честный народ, что, сложивши чаи, постараются вывезти их, когда явится к тому возможность, — и верблюды останутся целы. Было много случаев, что чаи, сложенные зимой, вывозили весной, когда верблюды успеют отдохнуть и оправиться".

Чай в Россию, как уже было сказано выше, поступал и из северо-западных районов Китая. Известный казахский ученый и просветитель, а также офицер по особым поручениям при генерал-губернаторе Западной Сибири Ч.Ч. Валиханов (1835–1865 гг.), совершивший в 1856 г. поездку в город Кульджа (Или) на территории Синьцзяна, отмечал: "Торговля с Западным Китаем началась у нас с давних времен. Купцы троицкие и семипалатинские и торгующие азиатцы выменивали на нанку (хлопчатобумажная ткань из толстой пряжи. — Н.А.) чай и продавали на Нижегородской ярмарке. С основанием консульства положено было более прочное основание торговле".

В конце XIX в. чайная торговля по северо-западной границе Китая, прилегавшей к юго-западной части Сибири и среднеазиатским владениям России, имела свои особенности. Еще во времена кяхтинской монополии, когда чай в Среднюю Азию шел из Кяхты долгим и утомительным путем, возникла мысль о кратчайшем маршруте в Китай. Правда, в 1768 г. были определены два пункта в двусторонней торговле — города Кульджа и Чугучак, но в экономическом плане они были очень слабы. По мере заселения Сибири и территории современного Казахстана русские купцы все настойчивее пытались проникнуть в Северо-Западный Китай. Для активизации пограничного товарообмена правительство царской России в 1852 г. предоставило соотечественникам ряд льгот: была разрешена торговля купцам третьей гильдии и крестьянам, освобождались от пошлин привозимые и вывозимые товары, за исключением чая. С 1861 г. к двум упомянутым пунктам торговли в Синьцзяне добавился город Кашгар.

Тем не менее объемы торговли чаем, как, впрочем, и другими товарами, в последующие десятилетия оставались здесь на невысоком уровне. Отчасти это было обусловлено действиями китайских властей и конкуренцией англичан, возросшей во второй половине XIX в. По мнению дипломата А.В. Тужилина, написавшего книгу "Современный Китай", большим препятствием для торговли в Синьцзяне было также то обстоятельство, что "представителями ее являются малокультурные элементы — сарты или татары (очень условные этнонимы. — Н.А.), русские подданные, которые часто руководствуются удобным моментом наживы, мало заботясь о будущем".

Развитию морской чайной торговли с Китаем на протяжении ряда лет мешало весьма распространенное в России убеждение, что такие перевозки оказывают вредное воздействие на качество чая. Поэтому торговцы подвергали его усиленной поджарке. В результате возникал своеобразный замкнутый круг: чай, доставленный по морю, действительно оказывался хуже по качеству. Этот предрассудок в 70-е гг. XX в. потихоньку был преодолен. Объем морских перевозок значительно увеличился, но вскоре возникла новая проблема. Торговцы перестали чрезмерно поджаривать чай, вследствие чего из-за быстрой доставки и более легкой укупорки на внутренних рынках России он появлялся слишком свежим или уже немного выдохшимся, без того своеобразного аромата и чуть затхлого вкуса, к которым привыкли потребители кяхтинских чаев.

Со временем русские чаеторговцы оценили преимущества морской торговли в полной мере: чай доставляли оперативно, дешево и безопасно; капитал обращался в течение двух-трех месяцев, т. е. в четыре — шесть раз быстрее, чем при поставках через Кяхту; расчеты производились намного точнее; риск был сведен к минимуму. К тому же условия перевозки по суше в течение 150 лет оставались практически неизменными, а морской транспорт с каждым годом совершенствовался, на верфях строили новые и более крупные транспортные суда, резко возросла конкуренция между грузовыми перевозчиками, что способствовало заметному снижению фрахтов и сокращению сроков доставки.

Субботин в начале 90-х гг. XIX в. утверждал: "Конкуренция чаев морской доставки с кяхтинскими и соотношение между ними до сих пор представляет большой вопрос; можно сказать, что наши чайные деятели разбились на три партии: одна за морскую отправку, другая за сохранение Кяхты, третья нейтральная — допускающая отправку чая и по тому, и по другому пути, смотря где выгоднее. Надо признать тот неотразимый факт, что кяхтинские торговцы не успели приспособиться к новым условиям чайного рынка, а потому должны были уступить пред их натиском".

В морской торговле между Россией и Китаем даже до начала Русско-японской войны 1904–1905 гг. возникали определенные проблемы, которые, однако, имели лишь косвенное отношение к процветавшему в те годы чайному бизнесу. В конце XIX в. специалисты говорили о том, что "успешность официальных мероприятий, направленных на расширение русско-китайской морской торговли, будет в значительной степени зависеть от образа действий нашего тамошнего купечества (отечественные предприниматели, обосновавшиеся в Китае. — Н.А.), ныне не вполне отвечающего условиям современной торговой конкуренции на Востоке" (И.Я. Коростовец). Так, русский консул в Тяньцзине в своем отчете писал: "Исполнение комиссии по закупке и переотправке чаев при незначительном труде и без всякого риска со стороны комиссионеров вознаграждается слишком хорошо, чтобы они вздумали пуститься на какое-нибудь новое предприятие. Отчасти невозможность получения с ввозимых товаров той прибыли, какую дает вывоз чая в Россию, отчасти же нежелание раздвоиться в своих занятиях были главными причинами того, что наши купцы до сих пор не пытались завести в портах Китая более или менее правильной торговли русскими товарами. Особенная небрежность в этом отношении замечается в последние года, когда поручения по покупке или продаже на рынках Китая какого-нибудь другого товара, кроме чая, являются таким редким исключением, что на исполнение подобных поручений чайные комиссионеры привыкли смотреть как на любезность своему доверителю".

Летом 1898 г. устья Янцзы достигли казаки Хохлов, Максимычев и Барышников. Старообрядцы из Уральска, что на западе нынешнего Казахстана, совершили увлекательное путешествие в Китай, Японию и Индокитай в надежде отыскать легендарное Беловодское царство, где якобы еще сохранилась "правая вера". Земли обетованной они не нашли, но зато спустя несколько лет при активном содействии писателя и публициста Владимира Галактионовича Короленко (1853–1921 гг.) и с его предисловием, а также при поддержке Русского географического общества отдельной книгой был издан путевой дневник Григория Хохлова, который тот вел во время дальних странствий.

Города Шанхай и Ханькоу, согласно его утверждению, "имеют знаменитые чайные плантации", там же находятся отдельные постройки, в которых живут приказчики "знаменитых купцов". Они и отправляют в Европу дорогостоящий товар. Рассказ уральца о производстве указанной продукции весьма эмоционален:

"Вот как приготовляют владельцы плантаций черный чай у себя дома: чай, принесенный в корзинах, рассыпается на циновках, приблизительно три сажени (1 сажень равняется 2,13 м. — Н.А.) длиною и 1^1/2 ширины. Ему дают подвянуть на солнце; рассыпка и сушка продолжаются вместе 1 час 10 минут. При этом вес листьев уменьшается наполовину.

Затем чай собирается в кучи, его сбивают в комья в 1/2 арш. (1 аршин равняется 0,71 м. — Н.А.) по окружности. Комья эти кладут на доски с перилами. Рабочие, держась за перила, начинают мять чайные комья ногами. Обыкновенно двое рабочих становятся вместе и топчут чай изо всех сил, так что из него течет зеленый липкий сок, смачивающий всю массу и текущий ручьем в сторону.

Трудно представить себе занятие более неэстетичное (sic): грязные китайцы, обнаженные, мокрые от пота, покрытые сыпями, лишаями или другими накожными, даже иной раз сифилитического характера, болезнями. Грязными ногами, покрытыми черной корою, мнут они зеленую, мокрую массу; с самих китайцев от теплого климата и от прилежной работы ручьями льется пот, начиная от их ушей и до самых пят. Около 1/2 часа они мнут эту сочную массу, чтобы затем опять рассыпать ее на циновки и сушить на солнце. При такой сушке чай чернеет и приобретает запах сена; зеленоватыми остаются только самые крутые, грубые листья. Сушка кончилась; листья опять собрали в кучу, всунули в плетенный из бамбуковых листьев кувшин, покрытый тряпкой, и оставляют на солнце для брожения. Это продолжается часа два, после чего чай становится уже совершенно черным. Если бы в чаю все еще остались теперь зеленые листья, то это значило бы, что чай не перебродил. По окончании брожения листья еще расстилаются на солнце, пока они не сделаются совершенно сухими… Вот и все пресловутые работы по приготовлению чая.

Между нашим народом распространен слух, будто бы китайцы при упаковке чая в коробья… приносят по-своему жертву и окропляют чай змеиным салом, после чего упаковывают в ящики. Об этом мы в точности дознать не могли.

В Ханькове (Ханькоу. — Н.А.) живут русские купцы, из коих один, Семен Васильевич Литвинов, в Китае находится уже 22 года. Мы спрашивали его об этой скверности, и Литвинов признает это неправдой. Что же касается до обнаженных работников с льющимся по черным ногам потом, попадающим на чай, то об этом и Литвинов подтверждает.

Чайные сорта все решительно дает один и тот же куст, различие же зеленого и черного чая зависит только от способа приготовления. В продаже чаи носят разные названия, причем наши русские названия измышляются уже в России".

На самом деле все выглядело не так драматично, как в повествовании уральского казака. Крупные русские предприниматели, ввозившие чай из Китая, очень серьезно относились к собственной репутации и поставляли на родину весьма качественный товар. В книге "Историко-статистическое обозрение торговых сношений России с Китаем", изданной в 1857 г., видный экономист А.К. Корсак со ссылкой на исследования в данной области Е.П. Ковалевского отмечал: "Чай, отправляемый в Европу и особенно в Россию, собирается: 1) в Фу-цзянской провинции (Фокиен) в горах Вуи-шань, простирающихся верст на 100 в длину, и на холмах Bohea; оба эти места славятся в Китае. Лун-шань, небольшая горная возвышенность, дает чай едва ли не лучший во всем Китае. 2) В провинции Ань-хой, в области Ань-цине-фу, на горе Лун-мин-шань, собирается превосходный чай, известный под именем Лу-цзин-ча; в той же провинции в горах Хуан-шань находятся плантации чаев, известных в России под именем цветочных. 3) В области Гой-чокеу-фу, на горе Гуан-шань, собирается чай Сун-ю-ча, известный у нас под именем зеленого. Цяоше (птичьи языки), Лян-син (росток в плоде лотоса) и Инь-чжен (серебряный шелк) суть лучшие виды этого чая. 4) В области Нин-го-фу собираются хорошие чаи по горам Ци-ю-шань и Я-шань. 5) В губернии Цже-цзян лучший чай собирается с горы Фань-шань. 6) В Хунаньской провинции плантации дают чай терпкого и неприятного вкуса, что приписывают низменности места; этот чай переделывают в кирпичный, вывозимый отсюда в огромном количестве. 7) Чай разводится также во многих местах губернии Сы-чуань и лучший получается с гор Мын-шань и Э-мэй-шань. 8) Губернии Гой-джеу, Куан-тон и Шань-си (Сань-си) производят посредственный чай. 9) Юнь-наньская губерния доставляет пу-эр-ча".

Чайная торговля играла важную роль в экономике царской России и была, по словам Корсака, "двигателем нашей мануфактурной промышленности; она, заставив купцов увеличить заготовку товаров, вместе с тем побудила капиталистов заводить новые фабрики для выработки их. Таким образом, чай вызвал многие совершенно новые отрасли промышленности и пробудил к деятельности многие капиталы".

Тонкий знаток и ценитель данного напитка Ковалевский в середине XIX в. полагал неуместными раздававшиеся в России жалобы на дороговизну китайского чая по сравнению с английским, квалифицируя последний "как товар дурной": "Не только не должно роптать на высокую цену чая, но охотно можно бы еще накинуть полтину серебра на фунт высших сортов чая как для того, чтобы пустить наши ситцы в Китай и вытеснить оттуда английские, так и для того, чтобы дать возможность торговцам понизить цену фамильного чая, несоразмерно высокую, и тем сделать доступным этот благодетельный напиток для бедного класса".

В этой связи интересны рассуждения о чае русского писателя Ивана Александровича Гончарова (1812–1891 гг.) — автора романов "Обыкновенная история", "Обломов" и "Обрыв". В первой половине 50-х гг. XIX в. он в качестве секретаря адмирала Е.В. Путятина участвовал в экспедиции на фрегате "Паллада" и позднее выпустил увлекательную книгу очерков об этом путешествии. Его повествование отличается ярким художественным мастерством и большим чувством юмора, хотя отдельные утверждения романиста далеко не бесспорны:

"Что ж, нету, что ли, в Шанхае хорошего чаю? Как не быть! Здесь есть всякий чай, какой только родится в Китае. Все дело в слове "хороший ". Мы называем "хорошим " нежные, душистые цветочные чаи. Не для всякого носа и языка доступен аромат и букет этого чая: он слишком тонок. Эти чаи называются здесь "пекое " (Pekoe flower). Англичане хорошим чаем, да просто чаем (у них он один) называют особый сорт грубого, черного, или смесь его с зеленым, смесь очень наркотическую, которая дает себя чувствовать потребителю, язвит язык и нёбо во рту; как почти все, что англичане едят и пьют. Они готовы приправлять свои кушанья щетиной, лишь бы чесало горло. И от чая требуют того же, чего от индийских сой и перцев, т. е. чего-то вроде яда. Они клевещут еще на нас, что мы пьем не чай, а какие-то цветы, вроде жасминов.

Оставляю кому угодно опровергать это: англичане в деле гастрономии — не авторитет. Замечу только, что некоторые любители в Китае действительно добавляют себе в чай цветы или какие-нибудь душистые специи; в Японии кладут иногда гвоздику. Кажется, о. Иоакинф (ранее упоминавшийся основоположник отечественного китаеведения Н.Я. Бичурин. — Н.А.) тоже говорит о подобной противозаконной подмеси, которую допускают китайцы, кладя в черный чай жасминные, а в желтый — розовые листики. Но это уж извращенный вкус самих китайцев, следствие пресыщения. Есть и у нас люди, которые нюхают табак с бергамотом или резедой, едят селедку с черносливом и т. п. Англичане пьют свой черный чай и знать не хотят, что чай имеет свои белые цветы.

У нас потребление чая составляет самостоятельную, необходимую потребность; у англичан, напротив, побочную, дополнение завтрака, почти как пищеварительную приправу: оттого им все равно, похож ли чай на портер, на черепаший суп, лишь бы был черен, густ, щипал язык и не походил на какой другой чай. Американцы пьют один зеленый чай, без всякой примеси. Мы удивляемся этому варварскому вкусу, а англичане смеются, что мы пьем под названием чая какой-то приторный напиток. Китайцы сами, я видел, пьют простой, грубый чай, т. е. простые китайцы, народ, а в Пекине, как мне сказывал о[тец] А[ввакум] (архимандрит Александро-Невской лавры в Петербурге Аввакум был участником экспедиции, в 1830–1840 гг. находился в Китае в составе духовной миссии. — Н.А.), порядочные люди пьют только желтый чай, разумеется, без сахару. Но я — русский человек и принадлежу к огромному числу потребителей, населяющих пространство от Кяхты до Финского залива — я за пекое: будем пить не с цветами, а цветочный чай, и подождем, пока англичане выработают свое чутье и вкус до способности наслаждаться чаем Pekoe flower и притом заваривать, а не варить его, по своему обычаю, как капусту".

Долгие годы Россия была стабильным потребителем чая из Поднебесной. Между тем Великобритания, наладив соответствующее производство в Индии и на Цейлоне, пыталась различными способами вытеснить его с российского рынка. В частности, английские купцы покупали "значительные партии китайского чая для сдабривания индийских чаев, и, вероятно, немало таких сдобренных чаев в настоящее время (90-е гт. XIX в. — Н.А.) привозится из Лондона в Россию и выдается за чисто китайский продукт. Этим способом английские чаеторговцы надеются исподволь приучить русского потребителя к индийским чаям" (ИЛ. Коростовец). Следует заметить, что англичане в конце концов преуспели в своих начинаниях. Так, в "Энциклопедическом словаре Гранат" (т. 45, ч. 3), изданном в Москве уже в советское время, предпочтение явно отдается индийским и цейлонским чаям: "Мелкий размер листа китайской разновидности имеет крупные недостатки: он дает незначительный урожай, не дает хорошего аромата, и сбор его более труден и более дорог".

В конце XIX в. Россия расходовала значительные средства на закупку китайского чая. По данным ИЛ. Коростовца (секретаря графа С.Ю. Витте), написавшего интересную книгу "Китайцы и их цивилизация", в одном Ханькоу "в 1893 г. было куплено чая для отправки в Россию почти на одиннадцать миллионов рублей, из коих девять миллионов уплачено за байховый чай". Неудивительно, что многие в нашей стране ставили тогда вопрос о целесообразности выращивания этой культуры на собственной территории.

Первые чайные кусты в Грузии были посажены еще в 1833 г. В начале 90-х гг. XIX в. известный чаеторговец К. Попов вывез из Ханькоу несколько тысяч таких кустов на Кавказ. Для посадки и ухода за ними были законтрактованы китайцы. Опыт в целом оказался удачным, и собранный в Грузии чай был, как писали тогда газеты, неплохого качества. С целью дальнейшего изучения чайной культуры за рубежом в 1895 г. ряд стран Южной Азии и Дальнего Востока посетила специально организованная экспедиция. Она побывала в Индии, на Цейлоне, в Китае и Японии; особенно тщательно были осмотрены плантации в местечке Янлоудун китайской провинции Хубэй. В то же время высказывалось мнение, что покровительство чайному производству в России навряд ли можно признать целесообразным в виду строительства Сибирской железной дороги, "долженствующей объединить и сблизить русские и китайские торговые интересы", и поэтому "ограждение тамошней чайной культуры от дальнейшего упадка входит в круг наших собственных выгод" (Э.Э. Ухтомский). Россия продолжала оставаться главной потребительницей китайского чая, "благодаря которой преимущественно поддерживается эта статья и вероятно будет поддерживаться и в будущем, так как единичные попытки развить чайное дело в России и освободить таким образом ее от зависимости китайского рынка едва ли настолько широко ведутся, чтобы заметно повлиять на уменьшение вывоза чая из Китая русскими" (А.В. Тужилин).

На протяжении многих лет в ряде районов России, как до, так и после 1917 г., был чрезвычайно популярен кирпичный (плиточный) чай. В ранее упомянутом томе "Энциклопедического словаря Гранат" о нем сказано следующее: "Чай кирпичный получается из чайной пыли, высевок и при низких сортах — из грубых старых листьев, иногда с ветками. Обработанная паром такая масса после особого рода брожения прессуется в кирпичи или доски весом около 1 кило. Потребляется главным образом народностями монгольской расы в районах Сибири и Поволжья".

Субботин, в свою очередь, выделял четыре вида кирпичного чая: кирпичный черный, кирпичный зеленый, поленчатый и плиточный. Поленчатый чай изготавливался, по его словам, "из грубого материала в виде небольших поленьев, часто утолщенных посредине ради более удобного навьючивания на верблюда, так как сорт этот идет по преимуществу в Туркестанский край, где его называют ат-баши (лошадиная голова)… Чай этот употребляется также в среде таранчей, дунган и др. народов западной окраины Китая".

Одновременно указанный автор обращал внимание на деятельность ряда русских фирм, специализировавшихся на плиточном чае. Они прессовали в Китае высевки хороших сортов байхового чая и посылали свою продукцию не только в Россию, но и в другие страны. Как отмечала в те годы французская пресса, "чай в виде плиток" торгового дома Кузнецова "представляет собой продукт отличного качества, спрессованный таким способом, что в нем при наименьшем объеме сохраняется вся его сила и весь аромат". Его особенно высоко ценили путешественники, охотники и военные.

Свое название этот чай получил от формы — четырехугольных плиток, похожих на кирпичи. Их цвет "избуро-зеленоватый, темный или темно-бурый. Каждый кирпич бывает длиной до 8 вершков (1 вершок равен 4,4 см. — НА.), шириной 3 1/2, 4 и 4 1/2, а толщиной в 1/2 вершка и более; весом около 3 1/2 фунта (1 фунт равен 409,5 г. — Н.А.). Листья в нем очень крепко сдавлены и засушены, так что разломить его чрезвычайно трудно. При употреблении кирпичи размельчают теркой, пилой или скоблят ножом; в разрезе они плотны и без ноздрей. Величина листьев бывает различна, но вообще, чем листья мельче и крепче сдавлены, тем чай спорее и наварнее…

Кирпичный чай привозится в камышовых плетушках в виде ящиков; кирпичи переложены плохой желтой оберточной бумагой; полновесный бывает в цибиках (ящик, упаковка чая. — Н.А.) или местах в 3 пуда весом, заключающих в себе 36 кирпичей или плиток, а легковесный — в 2 и 2 1/2 пуда цибике, в котором 50,64,72,96, а иногда и более плиток. Последний на вид и вкус лучше первого". Его поставляли "в Россию для сибирских инородцев, калмыков и татар; в Китае же употребляется он одними монголами и служит также вместо монеты. Вымен кирпичного чая жителями забайкальского края с 1830 г. разрешен беспошлинно. Несмотря на это, привоз его через Кяхту для оптовых торговцев в новейшее время усилился в значительной степени, ибо употребление его распространяется и между русским простым народом в Сибири. Кроме того, думают, что кирпичный чай употребляется в России в виде примеси к простым сортам байхового чая, и не без основания. Так как главные потребители его, жители Забайкальской области, пользуются тем чаем, который они выменивают сами от китайцев, то, следовательно, чай, вымениваемый купцами в Кяхте, идет преимущественно для татар и калмыков, живущих в Европейской России" (А.К. Корсак).

Доля кирпичного чая в торговом обороте Кяхты была особенно велика. В начале 90-х гг. XIX в. она составляла около 40 процентов и с каждым годом возрастала, поскольку его потребление распространилось не только у "инородцев", но и у русского населения Сибири и Приуралья. Такой чай производили в основном на российских и китайских фабриках в Ханькоу. Из этого города в конце XIX в. его вывозили на сумму свыше двух с половиной миллионов рублей ежегодно.

На протяжении десятилетий, во второй половине XIX в. и в начале XX в., главным пунктом экспорта китайского чая в Россию оставался уже неоднократно упоминавшийся в настоящей главе город Ханькоу, расположенный при впадении реки Ханьшуй (совр. Ханьцзян) в полноводную Янцзы. В томе 73 авторитетного "Энциклопедического словаря" Ф. А. Брокгауза и И.А. Ефрона (СПб., 1903 г.) о нем, в частности, говорится следующее: "Положение Ханькоу среди обширной системы речных сообщений и доступность его для больших океанских судов придает ему весьма важное торговое значение. Порт… открыт для иностранной торговли по Тяньцзиньскому трактату 1858 г. (автор имеет в виду, вероятно, подписанные в указанном году договоры Англии, Франции, России и США с потерпевшим тяжелое поражение во второй "опиумной" войне Китаем. — Н.А.), но европейские купцы впервые появились здесь лишь с 1861 г., так как до этого времени окрестные местности были заняты тайпинскими инсургентами (повстанцами в период крестьянской войны 1850–1864 гт. — НА.). Очень красивое иностранное поселение (settlement) расположено в восточной части города и находится внутри городских стен, построенных сравнительно недавно, во время тайпинского восстания. В сеттльменте три церкви: православная, сооруженная иждивением русских купцов, католическая и протестантская. По переписи 1891 г. туземное население… простиралось до 800 тыс. душ обоего пола. Европейцев проживало 370 человек, в том числе 41 русский".

Русско-китайский договор, заключенный в городе Тяньцзинь 13 июня 1858 г., распространял на Россию права и привилегии, которые уже имели либо могли получить западные державы, в том числе право торговли в открытых портах. Между тем, согласно англо-китайскому договору, цинское правительство обязывалось после подавления тайпинского восстания открыть Янцзы для иностранной торговли и превратить три города на этой реке (по выбору англичан) в открытые порты. В результате Ханькоу стал важным пунктом международной торговли. Спустя некоторое время представитель русского купечества в порту Н. Иванов отмечал: "Ханькоу — довольно значительный торговый город, он вдвое больше Тяньцзиня и богаче его во всех отношениях. Главное место в вывозимых из него товаров занимают чаи, байховые и кирпичные всех сортов…"

Чайный рынок в Ханькоу обычно открывался в апреле для чаев первого сбора, в июне — второго сбора и в июле — третьего сбора. По свидетельству очевидцев, город, "подобно нашему Нижнему (Нижний Новгород. — НА.) во время ярмарки, приобретает свою настоящую физиономию во время чайного сезона". Многочисленные предприниматели и обслуживающий их персонал в те дни были полностью поглощены чаем. На Янцзы появлялись большие пароходы из разных стран мира, повсюду сновали буксиры и джонки, плавали неуклюжие баржи — все они перевозили ящики с чаем.

Исключительно важную роль в его сортировке и отборе играли "титестеры" (англ. tea — чай, tester — испытатель), т. е. лица, "пробовавшие чай", или, выражаясь современным языком, дегустаторы чая. Князь Э.Э. Ухтомский — русский поэт и публицист, сопровождавший наследника государя, позднее императора Николая II, в его путешествии по странам Востока (1890–1891 гг.), писал о них в своей книге, изданной в 1893 г.: "В конце апреля по май — июнь, когда в конторы здешних торговых домов ежедневно поступают на пробы до 100–150 разнороднейших чайных сортов, коммерсанты приглашают за дорогую плату так называемых титестеров смаковать и обонять предлагаемые образцы. Специалисты по этой части, — строго воздерживающиеся от курения и спиртных напитков, — должны не только исполнять прямую задачу: высказываться о пробуемом чае, но и определять характер урожая и сбора о всяком районе, выступающем с предложениями продажи, а именно: мелок ли или крупен лист, как он свернут и поджарен, однообразен ли его цвет, чем отличается аромат, какие сорта куда отправлять для выгодного сбыта и т. д. Результаты исследования и оценки ежегодно записываются в справочные книги, которыми каждая фирма впоследствии и руководится. Плутоватым китайцам рискованно доверять безусловно дело пробы, от которой зависят многотысячные обороты. Экспертами в большинстве случаев служат англичане, получающие за такой страшно нервирующий труд до 10 000 рублей в сезон, да еще на всем готовом от хозяина и нередко с обязательством патрона прибавить титестеру на поездки в Европу ввиду того, что употребление теина (кофеина. — Н.А.) в таком количестве медленной отравой действует на организм".

Первую фабрику по производству кирпичного чая в Ханькоу — "Шуньфэн" — в 1863 г. на берегу Янцзы открыл предприниматель Литвинов, это было первое в городе предприятие на иностранном капитале. Позднее аналогичный чай начала изготавливать фабрика "Синьтай", принадлежавшая фирме Токмаков, Молотков и К^0, в 1874 г. — фабрика "Фучан" фирмы Молчанов, Печатное и К^0. К тому времени в Ханькоу работали всего 14 россиян.

Интересна судьба предпринимателя из России И. Панова, прожившего в городе много лет. Он был из княжеского рода и приехал в Ханькоу в 1869 г. Первое время работал управляющим на фабрике "Синьтай", где приобрел необходимый опыт. Через пять лет стал одним из учредителей фабрики "Фучан". Поскольку новое предприятие остро нуждалось в квалифицированных кадрах, Панов уехал на северо-восток Китая, в город Харбин, и пригласил на работу несколько русских, владевших китайским языком. Их затем направили на юг провинции Хубэй, где собирали чайный лист и уже начали изготовление кирпичного (плиточного) чая. Познакомившись с особенностями разведения чая и технологией производства конечного продукта, они в дальнейшем составили костяк управленцев на фабрике. Очень скоро "Фучан" сумела обойти своих конкурентов.

Для решения часто возникавших проблем с вывозом чая в Россию Панов познакомился и установил тесные контакты с китайцем Лю Футаном, который работал на таможне и отвечал за борьбу с контрабандой. Последний развернул весьма бурную деятельность. Так, он регулярно выезжал на юг провинции Хубэй, где закупал крупные партии чая. Предварительно он запрашивал специальный документ в русском консульстве в Ханькоу и, получив его, соответствующим образом представлялся местным чиновникам. Затем они вместе устанавливали минимальные цены на продукцию. Если цены в силу тех или иных причин были изначально очень низкими, то Лю Футан для привлечения поставщиков обещал платить чуть больше. Когда те приезжали с товаром, он резко снижал цены, вследствие чего поставщики оказывались в безвыходном положении.

Панов внес значительный вклад в создание русской концессии в Ханькоу (1896 г.), просуществовавшей до весны 1925 г. Россия и Франция претендовали на один и тот же район города, первая в итоге заняла 1/3, а вторая —2/3 его территории. Русская концессия находилась на берегу Янцзы, соседствовала с английской, французской и германской, а ее площадь составляла около 28 гектаров. Тогда же в городе было открыто консульство России, которое позднее возглавил Панов, пользовавшийся в Ханькоу исключительно большим авторитетом; его даже уважительно прозвали "князь Панов". В 1921 г. он покинул город вместе с семьей.

Предприниматели из России играли ведущую роль в чайной торговле; отчасти это было вызвано тем, что англичане с каждым годом сокращали закупки китайских чаев, предпочитая им более дешевые индийские. "Русские фирмы в Ханькоу, — отмечал Коростовец, — в настоящее время (конец XIX в. — Н.А.) занимают господствующее положение и пользуются почти полной самостоятельностью, что объясняется уменьшением закупок для Лондона и тем фактом, что русские комиссионеры, производя закупки чаев заблаговременно и непосредственно у плантаторов, остаются в стороне от спекуляции, обнаруживающейся при начале чанного сезона".

Русские фирмы многие годы отправляли чай через Одессу или Лондон, либо через Тяньцзинь и затем караванами на Кяхту. До конца 80-х гг. XIX в. экспортеры предпочитали кяхтинский путь главным образом из-за низких фрахтов от Ханькоу до Тяньцзиня. Однако в дальнейшем, убедившись в преимуществах морских перевозок, они стали посылать значительную часть чая (в основном байховые чаи) на Одессу или даже кружным путем через Лондон, когда это было выгодно.

Чай в Россию перевозили в том числе на судах Добровольного флота, созданного еще в 1878 г. правлением Императорского общества для оказания содействия русскому торговому мореходству. В начале 90-х гг. XIX в. он состоял из восьми пароходов: "Россия", "Москва", "Кострома", "Нижний Новгород", "Орел", "Саратов", "Ярославль" и "Тамбов". Последние четыре судна были построены в 1890–1892 гг. на основе новейших достижений в этой области, а пароходы "Орел" и "Саратов", каждый водоизмещением примерно 8000 тонн и с ходом около 19 узлов, могли соперничать с лучшими вспомогательными крейсерами Англии и других морских держав. Автор соответствующей статьи в "Энциклопедическом словаре" Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона (т. 10 А, 1893 г.) писал: "Принося большую пользу правительству содержанием правильного сообщения с отдаленным Востоком, обратными рейсами с которого везется в Россию огромное количество чая, Добровольный флот, как учреждение некоммерческое, всю получаемую им выгоду употребляет на покупку новых пароходов, имея при этом в виду возможную их службу как военных крейсеров".

В город Ухань (административный центр провинции Хубэй), образованный в результате слияния гг. Ханькоу, Ханьян и Учан, я приезжал дважды; во второй раз совсем недавно — в апреле 2005 г. Показать старые дома Ханькоу, несмотря на большую занятость по работе, любезно согласился Ли Цзиц-зе — представитель местной администрации. В 1999–2001 гг. последняя реализовала великолепный проект под названием "Музей под открытым небом". Мой гид как раз являлся одним из его авторов и исполнителей. В той части города, где находились иностранные концессии, были отреставрированы здания конца XIX — начала XX в., установлены памятные таблички, рассказывающие об истории того или иного дома (к сожалению, в текстах немало путаницы).

Весьма колоритен "дом князя Панова" (кит. Багун фанцзы) из красного кирпича. Он занимает площадь порядка 5 тысяч кв. метров. Трехэтажное (четвертый этаж достроен позднее) здание оригинальной треугольной формы было возведено на средства упоминавшегося российского предпринимателя и дипломата в 1909 г. На первом этаже тогда разместились магазины, а на втором и третьем — апартаменты, которые хозяин сдавал в аренду обеспеченным русским и иностранцам. Всего насчитывалось 220 трех- и четырехкомнатных квартир. Стоили они недешево, но в Ханькоу в то время было много богатых иностранцев. Панов продал дом некоему китайцу в 1912 г. Сейчас на первом этаже находится косметический салон, напротив — небольшая булочная, где можно купить так называемый черный русский хлеб. На самом деле с отечественными буханками он имеет мало общего, разве что цвет. Похожие караваи продают и в Пекине. В столице в них добавляют изюм и грецкие орехи, а в Ухане — арахис и ядрышки семечек.

Вблизи от "дома князя Панова" стоит асимметричное двухэтажное здание с высокими окнами, в начале XX в. принадлежавшее полицейскому управлению русской концессии. Его возвели в 1902 г. Глядя на это сооружение, можно с большой долей вероятности предположить, что архитектору нравились дома эпохи Возрождения и терема Древней Руси. В настоящее время там расположилось районное управление финансов.

Здание бывшего консульства России (до 1924 г.) занимает вполне приличная гостиница, обычный двухместный номер с удобствами — 240 юаней (чуть больше 30 долларов). Подобную картину я наблюдал в городе Кашгар, что на северо-западе Китая. Неплохо отреставрированный дом, принадлежавший когда-то русскому консульству, там отдан под VIP-гостиницу. В ней всего семь номеров, стилизованных под старину: два из них — апартаменты (по 500 юаней), еще пять — стандартные двухместные номера (по 200 юаней). Следует заметить, что в обоих случаях цены приемлемые.

На месте чайной фабрики "Шуньфэн", созданной Литвиновым, китайцы построили многоэтажную гостиницу "Чанхай". Внешне она напоминает плывущий под парусами корабль. Кстати, "Шуньфэн" закрыли в 1919 г, "Синьтай" — в 1920 г., а "Фучан" — в 1921 г. О предприятиях по производству кирпичного чая напоминает скульптурная композиция на берегу Янцзы: рабочие грузят ящики, счет которым ведет сидящий за столом чиновник; чуть дальше установлена небольшая плита с изображением корпусов фабрики "Шуньфэн".

Неподалеку от гостиницы "Чанхан" (места моего проживания в Ханькоу в апреле 2005 г.) находится парк, где похоронены советские летчики, героически сражавшиеся с японскими захватчиками в небе Китая. На территории этого мемориального комплекса я впервые побывал в декабре 1986 г. и, оказавшись в Ухане спустя почти двадцать лет, не мог не посетить могилы соотечественников.

К концу 1937 г. китайская авиация в боях с японцами понесла серьезные потери и практически утратила свое значение. В исключительно тяжелый для страны момент правительство Советского Союза приняло решение об отправке в Китай военных самолетов и летчиков-добровольцев. 1 декабря 1937 г. первая группа летчиков из СССР прибыла в Нанкин и сразу вступила в бой на истребителях И-16. 2 декабря они сбили 6 японских бомбардировщиков, а 3 декабря — еще 4.23 февраля 1938 г. советские летчики под командованием Ф. Полынина совершили дерзкий налет на остров Тайвань и разгромили там авиабазу японцев, уничтожив 40 самолетов противника и трехгодичный запас горючего. Этим рейдом они отметили 20-ю годовщину создания Красной армии.

Весной 1938 г. началась битва за Ухань. 29 апреля, в день рождения своего императора, японцы совершили массированный налет на город, но встретили решительный отпор летчиков из Советского Союза. Го Можо — очевидец воздушного боя — описал его так: "Высоко в голубом небе плыли белые облака, распускались цветы от разрывов зенитных снарядов. Треск зениток, рев самолетов, взрывы бомб, непрестанный стрекот пулеметов — все сливалось в нескончаемый грохот. Ослепительно сверкали на солнце крылья машин, то взлетавших вверх, то стремительно падавших вниз, то бросавшихся влево, то вправо. У англичан есть специальный термин для определения жаркого воздушного боя — "дог файтинг", что означает "собачья схватка". Нет, я бы назвал этот бой "игл файтинг" — "орлиной схваткой". Одни самолеты, внезапно объятые пламенем, врезались в землю, другие взрывались в воздухе. Небо стало полотном живой картины "Плач чертей и рев богов". Тридцать напряженных минут — и снова все стихло. Очень жаркий бой! Блестящие результаты: сбит 21 вражеский самолет, наших — 5".

31 мая 1938 г. в воздушном сражении над городом японцы потеряли еще 14 самолетов. Элитным эскадрильям "Воздушные самураи", "Четыре короля неба", "Киса радзу" и "Сасебо" был нанесен сокрушительный удар. К 1940 г. японские агрессоры на земле и в воздухе потеряли 986 самолетов. Одновременно советские бомбардировщики топили корабли противника. В битве за Ухань они отправили на дно Янцзы 92 и повредили 16 японских кораблей. 14 нашим летчикам, защищавшим в те годы небо Китая, было присвоено звание Героя Советского Союза.

В боях за свободу и независимость братского народа пали смертью храбрых 236 советских летчиков, среди них командиры эскадрильи бомбардировщиков Г. Кулишенко и эскадрильи истребителей А. Рахманов, летчики-добровольцы Ф. Гурлей, И. Гуров, М. Кизельштейн, Д. Кулешин, Д. Матвеев, В. Песоцкий, И. Стукалов, Н. Терехов и многие другие. Более 100 человек погибли в воздушных боях за Ухань в 1938 г. Их похоронили на кладбище Ваньго вместе с другими погибшими в жестокой войне. К 1956 г. удалось точно определить останки 15 летчиков. Они были перенесены в братскую могилу советских воинов в Парке Освобождения, там же установили и памятник павшим героям.

Весной 2005 г. я нашел его не сразу. Помогли школьники младших классов, которые вместе с учителями направлялись к мемориалу. Накануне 60-летия Победы в Великой Отечественной войне китайские ребятишки пришли к могилам советских летчиков, отдавших свои жизни в борьбе за освобождение их родины. Не скрою, я долго находился под впечатлением этого урока патриотического воспитания. Перед стеной, где указаны имена погибших, собралось не менее 500 детей и 12–15 педагогов. Они говорили о войне Сопротивления японским захватчикам и Второй мировой войне, об интернациональной помощи Советского Союза, спели песни тех лет, продекламировали стихи о войне, дали клятву верности Коммунистической партии Китая и возложили венки к братской могиле. После завершения митинга несколько ребят еще раз подошли к ней поближе и аккуратно переписали в свои блокноты труднопроизносимые для китайцев фамилии.

В городок Чиби (букв. "Красная скала"), что примерно в 120 км к юго-западу от Ухани (по железной дороге), я приехал 19 апреля 2005 г. Главной моей задачей было посещение чаепрессовочной фабрики в местечке Чжаолицяо; там изготавливают один из самых известных за пределами страны плиточных чаев, который с 60-х гг. XIX в. поставляли в царскую Россию, а до недавнего времени — в Советский Союз.

Между тем Чиби в сознании китайцев ассоциируется, конечно, не с этим чаем, а с грандиозным сражением, произошедшим в начале III в. н. э., на закате династии Хань, когда страна погрузилась в пучину ожесточенных междоусобных войн и многолетней раздробленности. В современном Китае трудно найти людей, кто бы не знал, что произошло у Красной скалы на реке Янцзы почти восемнадцать столетий назад. Вспомним о тех драматических событиях и мы.

Столичный Лоян (совр. провинция Хэнань) и прилегавшие к нему территории полностью перешли тогда в руки ловкого царедворца, удачливого полководца и талантливого поэта Цао Цао, намеревавшегося возвести на престол своего сына Цао Пи. Одновременно на юге возникли группировки, способные эффективно противодействовать центру. В бассейне Янцзы крупные землевладельцы объединились вокруг Сунь Цзяна, а позднее его сына Сунь Цюаня. Район нынешней провинции Хубэй контролировал отважный, но излишне эмоциональный и импульсивный для политика такого уровня Лю Бэй. Битва на великой реке между армиями основных участников затянувшегося конфликта произошла в 208 г.

Ранее Лю Бэй, потерпев тяжелое поражение от Цао Цао, бежал на юг, где его поддержали местные правители и чиновники. Незадолго до сражения своим главным советникам он назначил Чжугэ Ляна, олицетворяющего в истории Китая безграничную мудрость. Тот, проанализировав слабые стороны Лю Бэя, предложил ему объединиться с Сунь Цюанем, у которого было многочисленное и хорошо обученное войско. Расчет полностью оправдался: союзники наголову разбили превосходящие силы северян.

Боевые корабли последних, плывшие с северо-запада, в результате хитроумных интриг генерала Чжоу Юя оказались скованными железными цепями и с помощью выпущенных противником стрел были подожжены, а Чжугэ Лян своими молитвами вызвал сильный юго-восточный ветер, и огонь полностью уничтожил флот Цао Цао. Янцзы "окрасилась в багровый цвет, по небу разлилось зарево".

Огонь применили они в сраженье у Красной скалы.

Расчет Чжоу Юя совпал с расчетами Чжугэ Ляна.

Без хитрого плана "цепи", который Пан Тун предложил,

Наверно бы герой Чжоу Юй не выполнил подвиг свой бранный.

(Пер. В. Панасюка)

Классик китайской литературы, средневековый поэт Су Дунпо (Су Ши) (1037–1101 гг.) в стихотворении "В Чиби размышляю о древних" писал:

Великая эта река Течет и течет на восток.

Героев, что жили в веках,

Их славных деяний следы —

Все смыл беспощадный поток.

Где тянется западный вал,

Стояла там крепость Чиби.

Там в пору Трех царствий держал

Осаду герой Чжоу Юй —

И был неприятель разбит.

Вгрызаются в облака

Уступы стены крепостной.

Валы — за раскатом раскат, —

Свиваясь и пенясь, ревут

И рушатся под стеной.

Горные кручи вдали,

Вознесшиеся над рекой.

Словно с картины сошли.

Созданной смелой рукой.

Как зачарован, стою.

Думая вновь и вновь —

Сколько отчизна в те дни

Взрастила отважных сынов!

(Пер. М. Басманова)

Сложные перипетии той эпохи стали сюжетной основой романа "Троецарствие" — одного из первых во всей китайской литературе и до сих пор чрезвычайно популярного в стране. Хронику событий в беллетризованной форме воссоздал во второй половине XIV в. Ло Гуаньчжун. В нашей стране этот роман в переводе В.А. Панасюка был опубликован в начале 50-х гг. прошлого века. "Период Троецарствия после падения Хань, — считает английский китаевед С. П. Фицджеральд, — на самом деле был эпохой предательства, вероломства и нищеты, однако под кистью Ло Гуаньчжуна он предстает романтическим временем рыцарского духа и благородного оружия, яркой картиной, под которой этот период и вошел в сознание китайского народа".

Железнодорожный вокзал в Чиби, как выяснилось, расположен в 12 километрах от города. Не могу сказать, что эта информация меня обрадовала, поскольку в течение одного дня предстояло посетить два пункта, которые находятся на приличном расстоянии друг от друга. В сложившейся ситуации решил прибегнуть к помощи такси, хотя лишние расходы были явно ни к чему. С водителем сторговался в итоге за 80 юаней съездить к месту сражения (порядка 50 км на северо-запад) и после осмотра достопримечательностей вернуться в город.

Музейный комплекс (входной билет 40 юаней) особого впечатления не произвел: никакой старины нет и в помине, большинство весьма примитивных экспонатов сделаны совсем недавно, обслуживающий персонал отнюдь не перегружает себя работой и т. д. В главном здании привлекают внимание композиции из глиняных фигур, запечатлевших активных участников битвы. На месте хижины, где Пая Тун нараспев читал трактат о военном искусстве, и алтаря Семизвездия, в котором Чжугэ Лян, облаченный в даосское одеяние, приносил жертвы ветру, возведены скромные павильоны. Там, где по преданию был наблюдательный пункт Чжоу Юя, стоит беседка в стиле минской и цинской эпох.

Интересно побывать на берегу реки. День был ветреный, поэтому невольно вспомнился описанный в романе эпизод.

"Небо было чистое, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка.

— Наверное, Чжугэ Лян солгал! — воскликнул Чжоу Юй. — Может ли в самый разгар зимы быть юго-восточный ветер?

— Чжугэ Лян лгать не станет! — уверенно сказал Лу Су.

Вдруг во время третьей стражи воины заметили, как легкий ветер зашевелил полотнища знамен. Когда Чжоу Юй вышел из шатра, знамена уже развевались по ветру; вытянувшись в северо-западном направлении. Дул сильный юго-восточный ветер".

На Красной скале, буквально вонзившейся в реку, вырезаны иероглифы "Чиби", каждый из которых высотой 1,5 метра и шириной немногим более 1 метра. Говорят, что после сражения их изобразил сам Чжоу Юй. Неподалеку видны указатели, зафиксировавшие уровни подъема воды в Янцзы в разные годы; максимальная высота — 33,73 м — во время катастрофического наводнения 1998 г. Указанные иероглифы в тот год, похоже, ушли под воду на три с лишним метра.

Добравшись наконец до города, быстро поселился в небольшой уютной гостинице, огляделся вокруг и уже через полчаса за 5 юаней ехал на рейсовом микроавтобусе мимо чайных плантаций в Чжаолицяо (около 30 км к юго-западу от Чиби). По дороге познакомился с молодым человеком по имени Ли Цинган (28 лет) — работником местной фабрики, который показал дорогу к административному корпусу. Все складывалось как нельзя лучше, поэтому в беседе с представителями руководства предприятия решил ничего не придумывать, а рассказать правду: пишу книгу, в том числе и о плиточном чае, который везли в Россию.

Дело в том, что о чае "известной старой марки" (кит. лаоц-зыхао) "Чуань" — продукции фабрики "Чжаолицяо" — узнал относительно недавно, когда в одном из чайных магазинов в Пекине увидел в плотной бумажной упаковке своеобразные доски весом 1 кг 700 г по цене 18 юаней и небольшие плитки по 450 г за 4,8 юаня. История нынешней фабрики началась в 1861 г., хотя еще в летописи XI в. приводятся любопытные сведения, согласно которым чай из провинций Хубэй и Хунань поставляли в Монголию в обмен на лошадей. Первоначально она находилась в поселке Янлоудун и производила плиточный чай широко известной торговой марки "Дунча", а в апреле 1953 г. ее перевели в Чжаолицяо. Интересно, что именно в этих местах побывала упоминавшаяся русская экспедиция 1895 г. Ее участники осмотрели чайные плантации на предмет использования китайского опыта в разведении чая на Кавказе.

Марка "Чуань" формально зарегистрирована только в 1983 г., однако знали о ней давно. В XVIII в. некий купец из провинции Шаньси торговал в этих местах чаями, в названиях которых последним был иероглиф "чуань", представляющий собой три почти вертикальные линии. Особым спросом чайные плитки пользовались у приезжавших издалека кочевников. Китайского языка они не знали и при покупке нужного им товара всегда поднимали вверх три пальца. Поэтому возвращение старого названия чая в виде новой торговой марки выглядит вполне логичным.

Господин Ли Пэнчэн средних лет внимательно выслушал иностранца из России, несколько раз проконсультировался по телефону со своим начальством и в итоге согласился показать действующее предприятие, но фотографировать, к сожалению, не разрешил. В цехах, где мы побывали, работали по 15–20 человек. Условия труда непростые: грохот конвейера, в помещении стоит весьма специфический запах, постоянно вырываются клубы пара. Между тем зарплата у рабочих невысока — 600–700 юаней (75–87 долларов) в месяц.

Что касается технологии изготовления и производственного процесса, то в первые минуты пребывания в цеху, где чай прессовали в хорошо знакомые мне большие плитки, стало ясно, почему действовал запрет на съемку. В настоящее время этот чай продают во внутренние районы Китая, в страны Центральной Азии и Ближнего Востока, Монголию, Англию, США, и рядовому потребителю, давно к нему привыкшему, совершенно необязательно, по мнению администрации, знать и видеть все нюансы производства. Каждая доска состоит как бы из трех частей, две из которых — облицовочные (сверху и снизу) — более или менее качественный высушенный лист, а середину — внутренний чайный материал — заполняют обработанными высевками, старыми листьями и тонкими ветками чайных кустов, придающими плиточному чаю характерный вкус.

В одном из зданий обратил внимание на лежавшие у лестницы прямоугольные каменные плиты внушительных размеров с выдолбленными по всей ширине ровными углублениями, расположенными параллельно. Оказывается, до появления на фабрике паровых машин их на протяжении многих лет использовали в качестве пресса, протягивая заготовку по узкой выбоине сначала с одного, а потом с другого края будущей чайной доски. Поскольку эти старые плиты уже давно отслужили свой век, Ли Пэнчэн без раздумий дал добро на фотографирование.

Значительные поставки китайского чая в царскую Россию осуществлялись из Фучжоу — административного центра юго-восточной провинции Фуцзянь, расположенной) примерно в 50 километрах от впадения реки Миньцзян в Южно-Китайское море. В конце XIX в. Коростовец писал: "Город Фучжоу, являющийся крупным центром китайско-европейской торговли, представляет интерес также и для нас, как место закупки чаев для России". Из отечественных товаров, привозимых в далекую Фуцзянь, устойчивым спросом в то время пользовались сукно и особенно керосин. По свидетельству дипломатов, русский керосин в Фучжоу предпочитали американскому. Так, в 1894 г. из этого города во внутренние районы Китая были ввезены 188 640 галлонов американского керосина, а русского — 724 280 галлонов. Специалисты в данной связи отмечали, что "факт этот нельзя не признать утешительным, гем более что пока он является исключительным".

Ну а главной статьей импорта был, конечно, чай. Его расцвет пришелся на 70-е гг. XIX в.

Провинция Фуцзянь славится чаем "Улун" ("Черный дракон"), который поставляли в Россию еще в середине XIX в. Этот вид чая готовят особым способом, в процессе которого ферментации подвергаются только края листа, но не его середина. Отсюда и другое название — "зеленые листочки с красной каймой" (кит. люйе сян хунбянь). Конечный продукт содержит меньше влаги, чем зеленые чаи, что позволяет хранить его дольше. Специалисты выделяют материковые и островные (на Тайване, куда технология изготовления была завезена из Фуцзяни) улуны. К первым следует отнести "Дахунпао", "Те Гуаньинь", "Уи жоугуй", "Хуанцзиньгуй", "Фэнхуан дань-цун" (гуандунский улун), ко вторым — "Дундин улун" и др. Считается, что материковые улуны крепче, чем тайваньские, вследствие более длительного процесса окисления.

"Улун" растет высоко в горах, и его качество "напрямую зависит от сочетания туманов, окутывающих деревья, и солнца, оживляющего лист" (Б. Виногродский). Китайская пословица гласит: "Самый лучший чай растет в высокогорье". На протяжении веков люди, занимавшиеся сбором листа и производством чая, передавали свои знания из поколения в поколение. От одной чашки "Улуна" "легкий ветерок несет тебя вверх, и ты плывешь по воздуху, желая стать небожителем". В Европу и Северную Америку его начали вывозить с XVII в.; там он появился значительно раньше, чем другие виды китайского чая.

В царской России из байховых чаев высоко ценили фуцзяньский, который, как отмечалось ранее, собирали "в горах Вуи-шань". Речь в данном случае идет о гряде Уишань высотой около 650 метров над уровнем моря, расположенной на северо-западе Фуцзяни и отделяющей ее от соседней провинции Цзянси. Недавно эти живописные горы — своеобразная обитель святых, где в XII в. жил и творил основоположник неоконфуцианства Чжу Си, были включены ЮНЕСКО в Реестр объектов мирового наследия.

Чтобы лучше познакомиться с родиной улунов и выяснить, как их через Фучжоу доставляли в Россию, в июле 2005 г. мы с дочерью поехали в Уишань. Прямой дороги туда нет, поэтому около суток добирались на поезде до станции Шао’у, а затем пересели на автобус и примерно через два часа прибыли в городок Уишань. На автовокзале китаец средних лет предложил остановиться в 3-этажной гостинице "Тяньбао", расположенной неподалеку. Приятно удивили нас расценки в отеле: комфортабельный двухместный номер всею за 80 юаней в сутки. Еще по дороге в город обратили внимание на экзотические бамбуковые плоты, плывшие по реке, поэтому, побросав рюкзаки и приведя себя немного в порядок, решили отыскать что-то вроде лодочной (?) станции.

Вступив на заливаемые со всех сторон водой скрепленные стволы бамбука, мы, естественно, первым делом вспомнили песню Юрия Лозы, написанную в годы моей далекой молодости:

На маленьком плоту сквозь бури, дождь и грозы,

Взяв только сны и грезы, и детскую мечту,

Я тихо поплыву, пути не выбирая,

И, может быть, узнаю мир, в котором я живу.

Ну и пусть будет нелегок мой путь,

Тянет на дно лень и грусть, прежних ошибок груз.

Но мой плот, свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло вовсе не так уж плох.

Настроение было превосходное. Предстояло проплыть почти 10 километров по реке с характерным названием "Девять изгибов" (кит. Цзюцюйси). За каждым ее поворотом меняются течение и окружающие горные пейзажи. Цзюцюйси в действительности не глубока и вначале кажется на редкость тихой и спокойной, но неожиданно возникают пороги, и бурный поток уже с шумом несется вперед.

В районе четвертого "изгиба" я обратил внимание на деревянные доски, закрепленные на внушительной высоте в расщелинах отвесных скал. Ученые считают их фрагментами очень старых захоронений. Говорят, что одному из висячих гробов порядка четырех тысяч лет. В этих местах их делали в виде лодок, в том числе и с веслами. Согласно верованиям древних жителей Уишань, на построенных ими судах спустившиеся на землю святые возносили усопших на небеса, а отдельные доски, воткнутые в трещины или вставленные в выдолбленные отверстия, были ступеньками, по которым люди могли подняться к духу гор, когда он приглашал их на пир. Висячие гробы можно также встретить на границе провинций Сычуань и Юньнань. На мой взгляд, последние лучше сохранились и производят в целом более сильное впечатление.

После завершения полуторачасового путешествия на плоту, Рената предложила искупаться. У меня возникли было сомнения относительно правомерности таких действий, однако запрещающих знаков вокруг не увидел, да и страшная жара (под 40 градусов) плюс настойчивость дочери не оставляли времени на размышления. Трудно передать словами то блаженство, которое ощущаешь при погружении в кристально чистые бирюзовые воды горной реки. Вскоре, конечно, подъехал на мотоцикле полицейский и решительно потребовал покинуть водоем, занесенный в "природное наследие". Команду выполнили незамедлительно, поскольку уже получили все, что хотели и к чему тогда стремились.

На второй день пребывания в Уишань было запланировано посещение экзотического места, где растут древние чайные кусты легендарного фуцзяньского улуна "Дахунпао" ("Алый халат"). Для того чтобы добраться до нужного ущелья в горах, пришлось заплатить 20 юаней таксисту и 110 юаней за вход на территорию заповедника. Особенностью кустов "Дахунпао" является то, что растут они буквально на камнях, забираясь иногда на горные вершины. Чай действительно необычный и о нем следует поговорить отдельно. Сначала, как положено, старинное предание.

В давние времена один сюцай направлялся в столицу на экзамены. Когда он проезжал Уишань, то неожиданно заболел. Настоятель монастыря увидел, что ему совсем плохо, и предложил чаю. Выпив чашку; молодой человек почувствовал себя намного лучше. Позднее он блестяще сдал экзамены, получил высшую аттестацию (кит. чжуан’юань. — Н.А.) и стал зятем императора.

Как-то весной решил вновь посетить Уишань, чтобы поблагодарить за оказанную ему помощь. Вместе с настоятелем они пришли в местечко Цзюлункэ, где прямо на скале росли три чайных куста. В лучах яркого солнца их листья приобретали необычный красноватый оттенок. Старик рассказал, что ежегодно по весне сюда приходят монахи и начинают бить в гонги, созывая таким образом окрестных обезьян. На прибежавших животных набрасывают красные накидки и посылают собирать чайные листья. После их специальной обработки можно заваривать чай, который лечит от ста болезней. В прошлом году больному сюцаю дали именно этот напиток. Молодой человек внимательно выслушал настоятеля и попросил коробочку живительного чая для императора. На следующий день под звуки колокола и барабанов в Цзюлункэ отправилась торжественная процессия. В ней приняли участие все монахи — от мала до велика. Длительная церемония, сопровождавшаяся чтением молитв, завесилась сбором чайного листа. Затем его тщательно обработали и сложили в особую свинцовую упаковку.

Когда молодой человек вернулся в столицу, то узнал, что императрица серьезно больна. Он посоветовал ей выпить уишаньского чаю. Женщина согласилась и очень скоро преодолела свой недуг. Обрадованный император передал зятю роскошный алый халат, чтобы тот подарил его местной обители. И вновь монахи пошли в Цзюлункэ. На скалу взобрался сборщик хвороста. Он аккуратно положил императорский подарок на упомянутые кусты. Самое удивительное заключалось в том, что чайные листья сохраняли на солнце изумительный красный цвет даже после того, как халат убрали С тех пор монахи регулярно поставляли этот чай императорскому двору.

Говорят, что ранней весной, когда набухают почки, издали кажется, будто чайные кусты накрыли алой мантией. Впоследствии люди назвали их "Дахунпао". Спустя некоторое время рядом появилась соответствующая надпись из трех иероглифов.

Когда знаешь легенду, совсем по-другому воспринимаются невысокие кусты на высоте порядка 20–25 метров, хотя, если бы не вырезанные в скале иероглифы и столпившиеся вокруг туристы, вполне можно было их не заметить и пройти мимо. Следует признаться, что полноценному и трепетному любованию природой в те минуты мне явно мешали некоторые цифры, застрявшие в голове. К моменту нашего приезда в Уишань прошла информация о том, что весной 2005 г. некий бизнесмен из Сингапура на городском аукционе приобрел 20 граммов чая "Дахунпао" нового урожая за 208 тысяч юаней (более 25 тыс. долларов США)! Даже знаменитый "Лунцзин" ("Колодец дракона") из восточнокитайской провинции Чжэцзян с его неизменно запредельными ценами котируется не столь высоко. На аукционе в апреле 2005 г. 100 граммов этого зеленого чая "ушли с молотка" за 145,6 тысячи юаней, а через месяц за 50 граммов выложили 138 тысяч юаней.

Предложил Ренате встать на фоне прославленных кустов и сделать вид, будто она обрывает листья на тех, что растут чуть ниже. Сфотографировав девушку, порекомендовал будущий показ этого снимка друзьям и подругам сопровождать фразой типа: на заднем плане чай за 25 тысяч, а я, мол, собираю за 15 тысяч долларов. Разумеется, без "Дахунпао" мы не имели права покинуть уютный городок и в соседней с гостиницей лавке приобрели две упаковки по 15 юаней (менее двух долларов) за 100 граммов. Чай пробовали уже в Пекине: его аромат напомнил мне запах высококлассного табака, цвет настоя — темно-красный, вкус достаточно терпкий и очень насыщенный, остается сладковатое послевкусие. Воду в чайник, по-моему, можно заливать бесконечно.

Вечером того же дня посетили стильную по внешнему виду чайную под названием "Горная усадьба Дачаху", чтобы своими глазами увидеть высшее чайное мастерство (кит. гунфу ча), о котором много говорят. Здесь нас, к сожалению, откровенно "развели". Произошло это следующим образом. Симпатичная молодая китаянка в национальном костюме усадила иностранцев за красивый столик, сделанный из цельного корня дерева, и предложила выбрать конкретный чай. Я попросил меню, но, со слов девушки, оно как бы отсутствовало.

Из десятка перечисленных марок местных улунов выбор остановили на "Жоугуй" ("Китайская корица"). Дело в том, что его упоминал в средневековом трактате "чайный бог" — танский поэт Лу Юй, когда описывал оригинальный рецепт "домашнего чая", т. е. лучшего. Раньше пробовать "Китайскую корицу" не доводилось. Предложенный нам чай особого впечатления не произвел: аромат был, но довольно слабый, цвет настоя — желто-красный, по вкусу он мало чем отличался от обычного улуна, который можно купить в любом магазине, не выезжая из Пекина. Между тем в 90-х гг. XX в. "Уи жоугуй" (полное название чая) получил ряд призов на всекитайских и международных выставках-ярмарках. Национальное министерство сельского хозяйства присвоило ему статус одного из знаменитых чаев Китая. Сейчас он экспортируется в страны Юго-Восточной Азии, Японию, Англию и др.

Китаянка из "Горной усадьбы Дачаху" аккуратно демонстрировала искусство приготовления чая: на треть засыпала в чайник листья; залила их кипятком, которым тут же сполоснула посуду; снова залила кипяток и, не настаивая, перелила в миниатюрные чашечки; показала, как надо их держать, как вдыхать аромат и как втягивать в себя напиток; часто заливала в чайник воду и быстро наполняла чашечки, постепенно выбирая из чая его вкус и цвет.

Закончив с церемонией, девушка предложила купить в их заведении тот или иной чай, проявив завидную настойчивость. Качество испробованного чая и отсутствие меню насторожили, посему решили приобрести улуны в другом месте и попросили счет. Только после этого нам показали цены, где были указаны сразу несколько сортов "Жоугуй", но мы, оказывается, пили самый дорогой. Я выразил что-то вроде недовольства, хотя спорить в сложившейся ситуации было уже поздно. С трудом удалось сбросить с первоначальной цены (240) юаней 60, потребовали и получили баночку чая с собой, однако в итоге все равно изрядно переплатили.

Из городка Уишань мы с дочерью выехали в Фучжоу. В конце XIII в. венецианец Марко Поло побывал здесь незадолго до своего отъезда из Поднебесной. Он называл этот город так же, как и все "царство", — Фуги. Вот его рассказ о Фучжоу и прилегающей к нему территории: "Через город течет большая река, в ширину с милю (Миньцзян. — НА.). Много судов, что плавают по этой реке, строят здесь. Сахару делают тут столько, никому и не счесть. Жемчугом и драгоценными камнями торгуют здесь шибко, и приходят сюда индийские суда с купцами, что торгуют по индийским островам. Город этот недалеко от порта Кайтона (Цюаньчжоу. — Н.А.), что на море-океане. Приходят туда много судов из Индии со многими товарами, а оттуда они поднимаются по реке до города Фуги, и вот так-то доходят сюда дорогие вещи из Индии. Всего, что нужно для жизни, тут много. Славные у них сады, и много там отличных плодов. Хороший город, и просто диво, как прекрасно он устроен…

От Фуги на юг, через реку, пять дней едешь по красивым и знатным городам, замкам и поселкам; и во всем тут богатство. Есть тут и горы, и долины, и равнины. Много тут величайших лесов, и есть там дерева, из которых добывается камфара. Дичины всякой, и звериной и птичьей, здесь много. Народ здешний и торговый, и ремесленный, подданные великого хана, а подчинены Фуги".

В Фучжоу нас больше всего интересовал порт Мавэй (букв. "Хвост лошади"), что в 15 километрах к юго-востоку от города. Морские суда из Европы, Северной Америки, России и других стран останавливались именно здесь, поскольку из-за мелководья не могли подняться по Миньцзяну до административного центра провинции. Иностранцы называли это местечко "Пагода", указывая на восьмиугольное сооружение высотой свыше 30 метров, которое было построено около 800 лет назад.

Задача, как оказалось, была не из легких. На Северном автовокзале посылали куда угодно, кроме нужного направления. До городка Мавэй все-таки добрались, но ушлый мотоциклист почему-то решил отвезти пассажиров в новый порт, куда посторонним вход категорически воспрещен. В ответ потребовали возвращения на прежнее место за уже обещанную сумму. Наконец в беседах с прохожими появилось словосочетание "старая гавань". Мы удовлетворенно закивали головами и через 15–20 минут были на проходной судоверфи.

Здания XIX в., видневшиеся вдали, настраивали на оптимистический лад, однако еще надо было попасть на действующий объект. Охранники, узнав, что иностранцы из России, сразу заулыбались и постарались найти гида. Разыскать последнего не удалось, поэтому мы вежливо попросили разрешения самим осмотреть тамошние достопримечательности. Позднее увидели молодую женщину, работавшую в музее при судоверфи. Она взяла по 10 юаней за билет и подарила несколько буклетов, а также карту порта и города.

Судоверфь и морской арсенал в старой гавани были возведены при активном участии французов в 60-х гг. XIX в. Согласно подписанному контракту, китайскую сторону в Фучжоу представлял верховный императорский комиссар, французскую — представитель генерального штаба. Возглавлял работы военный инженер Эгибель, а техническое руководство строительством и эксплуатацией объектов осуществляли французские морские офицеры и инженеры, мастера и рабочие-специалисты. Была также организована школа для обучения китайских рабочих, преподавали в ней иностранцы. По истечении срока действия контракта (1874 г.) судоверфью и арсеналом управляли императорский комиссар и подготовленные французами китайцы. За первые семь лет работы судоверфи в Фучжоу (1866–1873 гг.) под наблюдением и при активном участии европейских специалистов было построено 15 паровых судов общим тоннажем в 16 тысяч тонн, вооруженных 75 орудиями и имевших на борту 1500 человек. На верфи работали 2550 рабочих китайцев и 75 иностранных инженеров и техников (в основном французы). С 1874 г. суда в Фучжоу строили практически без иностранной помощи.

Во время Франко-китайской войны 1884–1885 гг. корабли под командованием адмирала Курбэ уничтожили фучжоускую эскадру и разрушили многие сооружения в старой гавани. Тяжелое поражение Китая в войне с Японией (1894–1895 гг.), разгром армии и флота, острая нехватка современных видов оружия заставили правительство вернуться к проблеме восстановления военной и военно-морской мощи страны. Летом 1896 г. принц Гун заявил французским представителям, что китайские власти с благосклонностью возобновляют традиции 1866–1874 гг. и приглашают французов для реконструкции судоверфи и морского арсенала в Фучжоу. Новый контракт был рассчитан на пять лет с возможностью его продления. Он, в частности, предусматривал сооружение сухого дока, эллинга для постройки судов большого водоизмещения и металлургического завода для производства стали мартеновским способом; создавались также две школы для обучения китайцев морскому и сухопутному бою.

Наиболее ранняя из сохранившихся построек — судостроительный завод, впервые возведенный в 1866–1867 гг. Впечатляют его удивительно прочные внутренние деревянные перекрытия. Сейчас он используется как склад. Рядом находится двухэтажное здание проектного института, напротив — высокая колокольня во французском стиле. На территории судоверфи, где до сих пор строят и ремонтируют различные суда, в том числе и крупнотоннажные, в 1918–1919 гг. был создан первый китайский самолет, поднявшийся в небо над морским портом Фучжоу в 1919 г.

Что касается пребывания в городе торговцев чаем из России, то, как свидетельствует "Энциклопедический словарь" Брокгауза и Ефрона (т. 72, 1902 г.), они "утвердились в Фучжоу уже в конце 70-х годов… В настоящее время здесь работают две русские фирмы: "Молчанов, Печатное и Комп." и "Токмаков, Молотков и Комп.". В этом городе проживают консулы: русский, великобританский и французский, имеются отделения банков Hongkong and Shanghai Banking Corporation и Chartered Bank of India, Australia and China; во время чайного сезона сюда наезжают агенты и других банков". К сожалению, каких-то новых данных о деятельности в Фучжоу упомянутых русских компаний мы с Ренатой так и не нашли, но зато получили более или менее целостное представление о масштабах старого порта и размахе торговли, существовавшей 100 с лишним лет назад.

В последние годы чай известных марок в соответствующей упаковке на подарки друзьям и родственникам в России обычно покупал в главном магазине торгового дома "Юаньчанхоу", который располагался на пекинской улице Сиданъ, дом 98. Там же, на втором этаже, находилась и чайная, принадлежавшая этой компании. К сожалению, в связи с реконструкцией центра города магазин в ноябре 2005 г. перевели в соседний переулок, где он немного потерялся.

Ныне весьма популярный в столице чайный дом возник почти сто лет назад, в 1912 г. Его основал господин Сунь Хуаньвэнь, уроженец провинции Хэбэй. Торговлю первоначально открыли в Чахар-Хэбэйском особом районе, но уже в 1930 г. перевели на улицу Сюаньумэньнэй в Бэйпине (совр. Пекин). К 1953 г. "Юаньчанхоу" стал одним из крупнейших частных торговых чайных домов Пекина, однако вскоре наступили смутные времена. В годы "культурной революции" он практически полностью утратил свою самобытность.

Лишь в 80-е гг. прошлого века начали возрождать старые традиции. Тогдашний глава дома обратился к известному китайскому каллиграфу Сяо Лао — большому любителю чая — с просьбой написать иероглифы для вывески магазина. Мастер с энтузиазмом взялся за работу, в результате чего торговая марка "Чайный магазин Юаньчанхоу" получила красивое оформление.

В современном Пекине существует уже целая сеть магазинов с таким названием. Компания построила в городе фабрику по переработке чайного листа. На юге страны у нее есть собственные плантации, где соблюдаются самые высокие требования, предъявляемые к экологически чистым продуктам. В магазинах "Юаньчанхоу" продается свыше 300 видов и сортов чая, в них можно получить любопытную информацию и найти что-нибудь интересное. Безбрежное море китайского чая всегда открыто для тех, кто хочет приобщиться к его тайнам.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

На юго-западе китайской столицы расположена чайная улица Маляньдао. В действительности это своеобразный городок, где всегда можно отведать и купить практически любой чай, выращиваемый в Поднебесной, приобрести красивую и удобную чайную посуду, разнообразные аксессуары для изысканной чайной церемонии, в том числе сделанные из корней деревьев роскошные столики, а также многое другое. Торгуют здесь более 800 коммерсантов в основном из чаепроизводящих районов, их годовой оборот, согласно официальной статистике, превышает 1 млрд юаней. Чай продают оптом и в розницу.

Улица Маляньдао уже сейчас — крупнейший центр чайной торговли в Северном Китае. Вскоре на ее территории будет построен 26-этажный комплекс под названием "Китайский дом чая", в котором предполагается среди прочего регулярное проведение международных торгов. Несмотря на мировое лидерство по площади, используемой для выращивания данной культуры, и второе место по объему производства, доля КНР на рынке чая по-прежнему невелика (6 процентов), и власти намерены с их помощью существенно повысить конкурентоспособность собственного напитка.

Осенью 2005 г. сюда прибыл необычный караван, в трудных условиях преодолевший тысячи километров и доставивший из провинции Юньнань плиточный чай "Пуэр". Привезенные на 120 лошадях четыре тонны ценного продукта были реализованы на представительном аукционе в Маляньдао за внушительную сумму Национальные средства массовой информации широко и подробно освещали события, которые происходили в караване и вокруг него.

"Пуэр" впервые привезли в Пекин около 300 лет назад. Во время длительных переходов и под воздействием различных климатических условий чайные листья подвергались естественной ферментации и приобретали особые вкусовые свойства. В середине XIX в. из-за вторжения в страну западных держав традиционные поставки "Пуэра" в город прекратились. Можно сказать, что в начале XXI в. участники интересного проекта восстановили старый маршрут.

Весьма перспективно выглядит и будущее чайного пути в Тибет. На его древних тропах исследователей ждут удивительные открытия и незабываемые впечатления.

БИБЛИОГРАФИЯ

НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ

1. Алексеев В. М. В старом Китае. Дневники путешествия 1907 года. М., 1958.

2. Афанасьевский Е.А. Сычуань. Экономико-географический очерк. М., 1962.

3. Ахметшин Н.Х. История уголовного права КНР. М., 2005.

4. Ахметшин Н.Х. Тайны и мистификации Тибета. М., 2005.

5. Банников А.Г. Первые русские путешествия в Монголию и Северный Китай. М., 1954.

6. Беннигсен А.П. Несколько данных о современной Монголии. СПб., 1912.

7. Бичурин Н.Я. Статистическое описание Китайской империи (в двух частях). М., 2002.

8. Богословский В.А. Очерк истории тибетского народа. М., 1962.

9. Бо Цзюй-и. Стихотворения. М., 1978.

10. Буддизм. Словарь. М., 1992.

11. Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений в 5 т. Т. 2. Алма-Ата, 1962.

12. Ван Лин. Китайское искусство чаепития. М., 2003.

13. Ван Цань. Национальности Китая. Пекин, 2004.

14. Вильямс К. А. Энциклопедия китайских символов (восточный символизм). М., 2001.

15 Виногродский Б. Путь чая. М., 2004.

16. В небе Китая. 1937–1940. Воспоминания советских летчиков-добровольцев. М., 1986.

17. Воспоминания о Победе. Пекин, 2005.

18. Глаза дракона. Легенды и сказки народов Китая. М., 1959.

19. Гончаров И.А. Фрегат "Паллада". Очерки путешествия. М., 1951.

20. Государство и общество в Китае. М., 1978.

21. Гюк Р.-Е., Гябэ Ж. Путешествие через Монголию в Тибет к столице Тале-ламы. М., 1866.

22. Давид-Неэль А. Путешествие парижанки в Лхасу. М" 2000.

23. Дамдинсурен Ц. Исторические корни Гэсэриады. М., 1957.

24. Дебен-Франкфор К. Древний Китай. М., 2002.

25. Жизнь и нравы старого Китая. Срединная империя XIX века глазами очевидцев. Смоленск, 2003.

26. Землер Г. Чай, разведение его в Китае, Индии, Японии и на Кавказе М., 1890.

27. Итс Р. Золотые мечи и колодки невольников. Хабаровск. 1983.

28. Итс Р.Ф. Этническая история юга Восточной Азии. Л., 1972.

29. Кассис В. Восемьдесят дней в Тибете. М., 1956.

30. Китай. М., 1954.

31. Китай. Знакомство с древней культурой. М., 2004.

32. Китай и соседи в древности и Средневековье. М., 1970.

33. Китайская классическая поэзия (эпоха Тан). М., 1956.

34. Книга Марко Поло. М., 1956.

35. КНР 55 лет: Политика, экономика, культура. М., 2004.

36. Ковалевский Е. Путешествие в Китай. Ч. I—2. СПб., 1853.

37. Козлов П.К. Вести из Монголо-сычуаньской экспедиции. СПб… 1909.

38. Козлов П.К. Монголия и Кам. Трехлетнее путешествие по Монголии и Тибету (1899–1901 гг.). М., 1947.

39. Коростовец И. Китайцы и их цивилизация. СПб., 1897.

40. Корсак А. Историко-статистическое обозрение торговых сношений России с Китаем. Казань, 1857.

41. Кюнер Н.В. Описание Тибета. Ч. 1. Вып. 1–2. Владивосток, 1907.

42. Кюнер Н.В. Описание Тибета. Ч. 2. Вып. 1–2. Владивосток, 1908.

43. Лао Шэ. Избранные произведения. М., 1991.

44. Ларин В.Л. Повстанческая борьба народов Юго-Западного Китая в 50—70-х годах XIX века. М., 1986.

45. Ларин В.М. По Юго-Западному Китаю. М., 1990.

46. Ло Гуань-чжун. Троецарствие. Т. 1–2. М., 1954.

47. Лу Хуачжу. Описание Тибета в нынешнем его состоянии. СПб., 1828.

48. Мифы народов мира. Энциклопедия. Т. 1–2. М., 1987–1988.

49. Народы Восточной Азии. М.—Л., 1965.

50. Народы и религии мира. Энциклопедия. М., 1998.

51. Новое в изучении Китая. История и историография. М., 1988.

52. Погребенные царства Китая. М., 1998.

53. Полянский В.И. В тропиках Южного Китая. Л., 1960.

54. Пострелова Т.А. Академия живописи в Китае в X–XIII вв. М., 1976.

55. Пржевальский Н.М. Монголия и страна тангутов. М., 1946.

56. Производительные силы и социальные проблемы старого Китая. Сборник статей. М., 1984.

57. Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М., 1957.

58. Рерих Н. Пути благословения. М., 2002.

59. Рокхиль В.В. В страну лам. Путешествие по Китаю и Тибету. СПб., 1901.

60. Рябинин К.Н. Развенчанный Тибет. Магнитогорск, 1996.

61. Сан Цзи. Религии Китая. Пекин, 2004.

62. Сарат Чандра Дас. Путешествие в Тибет. СПб., 1904.

63. Силин Е.П. Кяхта в XVIII веке. Иркутск, 1947.

64. Симоновская Л.В. Антифеодальная борьба китайских крестьян в XVII веке. М., 1966.

65. Сказки народов Китая. М., 1961.

66. Страна Хань. Очерки о культуре Древнего Китая. Л., 1959.

67. Субботин А.П. Чай и чайная торговля в России и других государствах. Производство, потребление и распределение чая. СПб., 1892.

68. Тибет и его население. СПб., 1904.

69. Тимковский Е.Ф. Путешествие в Китай через Монголию в 1820 и 1821 гг. Ч. 1–3. СПб., 1824.

70. Ткаченко Г.А. Культура Китая. Словарь-справочник. М., 1999.

71. Трудны сычуаньские тропы. Из китайской поэзии 50-х и 80-х годов. М., 1983.

72. Тужилин А.В. Современный Китай. Т. 1–2. СПб., 1910.

73. Уайт Т., Джекоби Э. Гром из Китая. М., 1948.

74. Уоддель А. Лхаса и ее тайны. СПб., 1906.

75. Установления о соли и чае. М., 1975.

76. Фицджеральд С.Л. Китай. Краткая история культуры. СПб., 1998.

77. Хрестоматия по истории Китая в Средние века (XV–XVII вв.). М., 1960.

78. Цаньян Джамцо. Песни, приятные для слуха. М., 1983.

79. Цао Сюэцинь. Сон в красном тереме. Т. 1–3. М., 1995.

80. Цветет мэйхуа. Классическая поэзия Китая в жанре цы. М… 1979.

81. Цендина А.Д.…и страна зовется Тибетом. М., 2002.

82. Цыбиков Г.Ц. Избранные труды в 2 т. Новосибирск, 1991.

83. Чжуан Вань-фан. Культура чая. М., 1959.

84. Шефер Э. Золотые персики Самарканда. М., 1981.

85. Эпические сказания народов Южного Китая. М.—Л., 1956.

86. Юань Кэ. Мифы Древнего Китая. М., 1965.

87. Юэфу. Из древних китайских песен. М. — Л… 1959.

НА КИТАЙСКОМ ЯЗЫКЕ

88. Атлас Китая. Пекин, 2004.

89. Ван Юнь, Ян Вэньхуа, Ли Чуньхуа. Изучение чайного дела в провинции Сычуань. Чэнду, 2004.

90. Го Мэнлян. История китайского чая. Тайюань, 2003.

91. Го Мэнлян. Книга о китайском чае. Тайюань. 2004.

92. Древний путь "Чай в обмен на лошадей" в последние годы династии Цин и период Миньго в иллюстрациях. Пекин. 2004.

93. Дэн Шихай, Гэн Цзянъсин. Чай "Пуэр": продолжение. Куньмин. 2005.

94. Ли Си. Ли Лиюань. Основные сведения о культуре дунба. Гуанчжоу 1998.

95. Ли Сюй. Древний путь "Чай в обмен на лошадей". Пекин, 2005.

96. Ли Фан ’инь. Скальная пластика Дацзу. Сиань, 2004.

97. Уголовный кодекс КНР. Пекин, 2005.

98. Цао Фэн ин и др. Коллекция впечатлений от Юго-Западного Китая. Гуанчжоу. 2004.

99. Цыхай (словарь). Т. 1–3. Шанхай, 1999.

100. Чайная Лао Шэ. Пекин, 2005.

101. Чжоу Ваньпин. Ло Дэфа, Тан Цуньцай. Эстетика чая и чайного искусства. Шанхай, 2004.

102. Чи Цзунсянь. Чаи Уишань. Пекин, 2005.

103. Ян Шигуан. Об истории Лицзяна. Куньмин, 2002.

104. Яо Гокунь, Мэй Юйфа, Чэнь Пэйчжэнь. Памятники чайной культуры в Китае. Шанхай, 2004.

НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ

105. Ancient Tea-Horse Trails. Beijing, 2004.

106. Brown J.D. China. The 50 Most Memorable Trips. Foster City, 2000.

107. Buckley М., Strauss Я Tibet — A Travel Survival Kit. Hongkong, 1986.

108. Chan Ch. China. Hongkong, 2001.

109. China. Australia, 2002.

110. China. Singapore, 1991, 1998.

111. China. The Rough Guide. London, 1997.

112. Perkins D. Encyclopedia of China. The Essential Reference to China, Its Histoiy and Culture. N. Y., 1999.

113. In Search of the Ancient Tea Caravan Route. Hongkong, 1995.

114. South-West China. Australia, 2002.

115. Tang Zhilu, Jin Zhuotong. Lijiang. Beijing, 1988.

116. Wang Ling. Chinese Tea Culture. Beijing, 2002.

117. West China. Sichuan. Beijing. 2001.

118. The Wonders of Tibet. Beijing, 1992.

119. Yang Hengcan. Dali. Beijing, 1989.

Content

Наиль Ахметшин
Врата Шамбалы

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава I. ЧАЙ В ОБМЕН НА ЛОШАДЕЙ

Глава II. НА РОДИНЕ ЧАЯ "ПУЭР"

Глава III. ТУРГЕНЕВСКАЯ ДЕВУШКА В КУНЬМИНЕ

Глава IV. ТАМ В ДАЛИ…

Глава V. ШАМАНЫ И МЕЛОМАНЫ НАСИ

Глава VI. ТАИНСТВЕННАЯ И РЕАЛЬНАЯ ШАНГРИЛА

Глава VII. МАНДАРИНЫ В ЛИТАНГЕ

Глава VIII. УТКА ПО-КАНДИНСКИ

Глава IX. В СТОЛИЦЕ ЦАРСТВА ШУ И ЕЕ ОКРЕСТНОСТЯХ

Глава X. КИТАЙСКИЙ ЧАЙ В РОССИИ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

БИБЛИОГРАФИЯ