Юлия Шолох

Старая развилка

1

Килька сбежала из дому в день, когда ей исполнилось двадцать.

Дождалась утра, когда братья отправились на запланированную проверку дальних ловушек в Трехпалом овраге, где любили копать норы новые лисицы — с наступлением весны их шкурка становилась удивительно тонкой, почти бесшёрстной, такую очень просто выделывать и удобно использовать для шитья легкой, но крепкой летней одежды. Братья вернутся не раньше темноты, Килька вышла во двор и провожала их широкие спины до тех пор, пока те не слились с лесом.

Помогла по хозяйству Таньке, терпеливо сдерживая острые, ноющие приступы оголенной совести — невестке придется ох как нелегко одной, без помощи. Но с другой стороны — после родов прошел уже почти месяц, да и Тузик выздоровел, не будет требовать постоянного ухода. Племянника Килька усадила играть в своей комнате, строго наказав не будить мать, пока не захочет есть. И насыпала полную чашку орехов, так что есть мальчишка захочет еще нескоро. Таньку убедила, что сама прекрасно со всем справится, а ей лучше отдохнуть, пока вышла такая оказия. Убедилась, что невестка и новорождённая уснули, это не заняло много времени — ребенок с рождения спал как положено, а сама Танька кренилась каждую свободную секунду, прислоняясь ко всему твердому и сразу же закрывала глаза — роды были тяжелыми и она все еще толком не отошла. Все еще быстро уставала и практически не чувствовала голода.

Но эти неудобные мысли Килька упрямо отгоняла. Уложив Таньку, притащила несколько ведер воды, чтоб с запасом и сварила кашу из дикого овса. Оставила доходить в печи — несколько часов каша будет теплой, значит, проснувшись, невестка нормально поест. Хорошо бы еще сварить компот из сухофруктов с медом, как Танька любит… Но времени в обрез, а совесть проще просто заткнуть. Килька заглянула в комнату — племянник терпеливо таскал по полу куски дерева, играя наперегонки сам с собой в игру, которая перешла ему по наследству от деда. Килька эту игру хорошо знала, так как еще в детстве имела счастье обучиться ей непосредственно у своих отцов. В числе прочих сказочных историй они частенько рассказывали и про дурно пахнущие железные машины, что ездят сами собой и никто их не волочит и не толкает. А если с такой сойтись лоб в лоб, то от человека останется так же мало, как после встречи с новым медведем. Помнится, самым интересным в игре была возможность пыхтеть и шипеть так сильно, как только душа пожелает.

Стараясь не мешать мальчишке, Килька достала вещи из-под топчана, застеленного шерстяным одеялом до самого пола на случай, чтобы раньше времени никто не увидел ее приготовлений. Черно-красный рюкзак был еще отцовским — их оставалось всего три и два других на рассвете унесли с собой братья. Несмотря на то, что по сравнению с самим побегом кража нужных в хозяйстве вещей вроде рюкзака и палатки была не таким уж и сильным проступком, стыдно было именно за нее. Только за нее.

Хотелось крепко поцеловать на прощание Тузика, но дети легко улавливают неестественное изменение в поведении взрослых, так что был риск проколоться. Зарыдает еще, разбудит Таньку — тогда пиши, пропало. А откладывать Килька больше не могла. Новое, ждущее впереди будоражило кровь, которая прямо в венах кипела, шипела и бурлила, требуя немедленных и решительных действий. Там впереди, за линией горизонта раскинулся другой, самый прекрасный мир, который только и делал, что ждал ее, Килькиного пришествия.

Стоя на пороге комнаты, она еще раз оглянулась на племянника. Умыть бы чумазого… да что уж там.

Килька вышла на крыльцо, тихо прикрыла за собой дверь и быстрым шагом направилась в южную сторону.

На самом деле никакой сегодня не был день её рождения, а был просто очередной весенний день из того множества дней, когда снег сошел, а солнце набирает обороты и становится настолько теплым, что можно обходиться без верхней одежды. Следить за календарем перестали во времена, когда отец Илья с семьей и друзьями сбежали из города и забились далеко в лесную глушь, благодаря чему выжили, да и во время морозов не до календаря было, так что когда именно родилась Килька, ей было неизвестно. Ранней весной. Трава уже достигала щиколоток, но яйца дикие утки еще не несли. В день, примерно похожий на сегодняшний. Очень примерно, но Кильке хотелось верить, что по счастливому стечению обстоятельств она отправилась на поиски людей именно в свой день рождения. Такая веха, за которой началась совершено другая, разноцветная и душистая, как сочный цветущий луг, жизнь.

Ко времени, когда начало темнеть Килька проделала огромное расстояние, чем осталась весьма довольна.

Каждое лето братья обходили по периметру места вокруг своего жилища, проверяя, не завелось ли на окрестной территории пришлых людей. Ни чужаков, ни их следов давно уже не встречалось, но заведенный отцом Ильей ритуал проверки тщательно соблюдался. Прошлым летом старший брат подвернул ногу и вместо него младшего сопровождала Килька, что позволило ей хорошенько изучить южное направление. Места обхода остались позади еще когда солнце стояло высоко, следовательно за день она ушла так далеко, что теперь точно не догонят, ведь по ее расчетам братья только-только вернулись домой, уставшие и без единой догадки, в какую именно сторону ее понесло. Да и смысл возвращать того, кто жаждет уйти? Они погорюют немного, Танька поплачет, конечно, но потом смирятся с потерей и будут выживать дальше.

Килька поставила маленькую брезентовую палатку, накрыла клеенкой, потому что весенние дожди начинались в любое время суток практически при чистом небе. Развела огонь и сразу же достала кусочки резины, которые они использовали, чтобы отгонять диких зверей. Бросила парочку в огонь — вонючий темный дым прижался к земле и пополз, пропитывая собой окрестные кусты. Поддерживать в течении ночи огонь не получится, потому что нужно выспаться, а лучшей защиты, чем незнакомый отталкивающий запах и не придумаешь. Даже разумной Кильке пришлось подавить инстинктивное желание отойти от костра подальше и напомнить себе самой, что лучше бы потерпеть. Что именно эта вонь даст возможность сохранить тело до рассвета в целости и сохранности, не побывав в зубах нового медведя или волка, которые имели привычку выходить на охоту в любое время суток.

Жуя размоченный в воде сухой хлеб, Килька решила, что завтра пройдет еще большее расстояние. Сил и здоровья занимать не приходится — Килька никогда, даже в самые сильные морозы не болела. Ее физическим развитием, воспитанием и обучением занимался лично отец Илья, который решил, что слабая новорождённая девочка или умрет или выживет и тогда ей ничего не страшно. Килька выжила.

Теперь она превратилась в высокую, худощавую девушку с узкими бедрами и немного широковатыми плечами, что нестранно, когда приходиться часами бегать по лесу, а в остальное время колоть дрова и копать землю. Внешне Килька очень походила на отца Илью: темные прямые волосы до плеч, узкий нос, слишком длинный, чтобы считаться миниатюрным, светлые серые глаза, совершенно спокойные и даже жутковатые в своем спокойствии. Впрочем, пугать ими было некого — за всю свою жизнь Килька видела всего несколько человек: отцов, мать, двух братьев, Алешку, подругу и невестку Таньку и с недавних пор — рождённых невесткой детей. И каждый из окружающих взрослых мог легко сравниться с ней взглядом, способным отпугнуть даже хищника. Такой случай имелся, когда старший брат повстречал недалеко от дома двух диких собак, отбившихся от стаи и неизвестно как забравшихся на их территорию. Местному зверью такие самоубийственные глупости в голову не приходили.

— Смотрю на морды, а на них прямо раздумье… что же передо мной стоит? — с охотой рассказывал брат после. — И вдруг вижу, глаза загораются — еда!.. А здоровые такие… выжили же самые крепкие, да еще за годы обтесались в соперничестве с волками. Я думаю, а, все равно не убежать, делаю шаг навстречу и давай орать во всю глотку: «Сожру! С костями! Я голоде-ен!». Руки расставил, думаю, схвачу первого и задавлю, чтоб жизнь свою задёшево не отдавать. Нет, не еда, меняется у них в глазах мысль… а тот, кто ест! Попятились, хвосты задрали и бежать…

Брат продемонстрировал, с какой миной пытался наброситься на собак и все хохотали.

Килька не могла знать, что увидь таким брата, бежать бы бросились многие… очень многие люди. Но зато она твердо знала — прожить свою жизнь, не убедившись, что на свете существуют другие разумные существа, она не желает.

Подаренный отцом Ильей перед смертью нож Килька по дороге из руки не выпускала и спать укладывалась тоже вместе с ним. Если вдруг случиться нечто непредвиденное и запах не отпугнет хищников, проблема появится только в случае, если явится кто-то крупный, вроде медведя или если нападающих будет двое, хотя все ночные охотятся поодиночке. Одного противника небольших размеров Килька всерьез не принимала. Обе ее руки в районе запястий закрывали широкие кожаные наручи на случай необходимости заткнуть ими звериную пасть, чтобы отвлечь напавшего и попробовать убить раньше, чем он убьет тебя. Наручи в лесу она не снимала никогда, потому что однажды пришлось совать в зубы бешеной лисице голую руку и оставшиеся после того случая шрамы ныли каждый раз, когда наступал мороз. Повторять ошибку не хотелось, тем более порвать голое запястье, пустив кровь, куда проще, чем защищенное.

Кстати, тот случай был на ее счету третьей смертью.

— Лисица сожрать бы тебя не смогла, но порвала бы в любом случае сильно, а на кровь быстро соберутся другие хищники, покрупнее. Так что или от зверей, или от потери крови и сил, или от бешенства, которое ты наверняка подхватила, ты уже умерла, — с довольным видом поучал отец Илья, ковыряясь в своем ящике, куда запрещено совать нос, доставая ампулы, а после делая болезненный укол в живот. Он почему-то любил такие подсчеты, хотя Килька не видела в них необходимости — после первой смерти от воспаления легких или чего-то похожего сразу после рождения уже бессмысленно считать, сколько бы раз она умерла без оставшихся от цивилизации предметов. Какая разница сколько раз, если после первого считать было бы некому? Но если отцу Илье нравиться, пусть себе считает.

— Я делаю все, как ты учил, — тихо сказала Килька его мутному образу, вызванному перед сном из памяти. — Четвертого раза пока не было.

Через несколько минут она уже спала, так и не разжав обхватившие рукоятку ножа пальцы — спасающие жизнь рефлексы были отточены у Кильки на отлично.

* * *

Ронька услышал шаркающие шаги, когда уже улегся спать и частично расслабился. На улице недавно стемнело, к тому же окна комнаты, где устроено их жилище накрепко заколочены досками. Зачем лишний раз засвечивать свое местонахождение? Тем более такое, где удобно отлеживаться… Ронька подскочил при звуках доносившего снизу шарканья, недолго прислушивался, узнал в чередовании шагов что-то неуловимо знакомое и бросился встречать ПП. Тому хватило сил прикрыть за собой ржавую дверь подъезда и добрести до лестницы на второй этаж. Сама лестница отсутствовала, вместо нее имелась ощетинившаяся арматурой пустота — чтобы попасть выше, нужно было залезть на груду строительного мусора, ухватиться за торчащий из бетона железный прут и подтянуться. Ронька спрыгнул вниз, подставляя плечо и ППшер с облегчением навалился на брата, позволяя себе расслабиться, после длительного напряжения перед глазами замельтешили неминуемые в таких случаях размытые цветные пятна. После них, бывает, теряешь сознание… хотя это про слабых. Если бы ПП был слабым, давно бы уже узнал, есть ли жизнь после смерти.

Пришлось подсаживать его, почти забрасывать наверх, напрягая все мышцы и упираясь носками ботинок в крошёный кирпич. Шум братья устроили страшенный. Хорошо, что ППшеру хватило сил держаться за торчащую из слома верхней площадки арматуру, пока Ронька не поднялся сам и не втащил его за шкирку. Потом снова подставил плечо и молча довел до комнаты.

К расспросам Ронька приступил только проведя необходимые процедуры — уложил практически безвольное тело на широкий матрас, где они спали вдвоем, предварительно сдернув одеяло и оголив не самую чистую рваную тряпку, заменявшую простынь; раздел, промыл водой из канистры ссадины и синяки, чтобы оценить масштаб повреждений. С удовольствием прощупал кости на предмет переломов, наслаждаясь шипением и тихой руганью — громкой у ПП сейчас не получалось. Удостоверился, что нет крупных порезов, на которые придется накладывать швы. ППшеру редко так везло, ведь судя по всему, противник у него был не один.

— Кто и где? — коротко спросил Ронька.

ПП шипел сквозь зубы, пока брат промывал ранки на плече и обрабатывал их края перекисью. Рваные… наверняка оставленные одним из кастетов, которыми предпочитают вооружаться в банде Тарзана. Есть у них умелец — гранит края острыми, похожими на небольшие когти кромками. Судя по всему, кастет отметился только дважды, да и то по касательной, кроме того на спине имелось несколько неглубоких ножевых порезов, которые уже подсыхали. Ну, не считая синяков, один, самый большой, расплылся прямо по пояснице. Футболка порвана… это плохо, порезы затянутся и заживут, синяки сойдут, а вот с одеждой дела обстоят куда хуже — ходить в том, что ткут фермеры — простейший способ мгновенно опозориться, а одежду прежнего мира достать все сложнее, как и любые другие прежние вещи. К примеру, за те армейские ботинки, которые вот уже четыре года носит Ронька, в деревне легко предложат половину свиной туши.

— У Булки поймали, у этой… такой, ну что в Толпе живет. Ты ей еще яблоки таскал красные, помнишь? Вот, к ней парни Тарзана заявились, а тут я… Повезло еще, что они в полынье были.

Ронька перешел к ощупыванию лица, к носу, немилосердно дергая его из стороны в сторону. Не сломан, что удивительно. Вертлявый ППшер… Скользкий… Иначе отхватил бы кастетом в лицо и остался бы Ронька на свете один одинешенек. Свет от свечи в глиняной плошке с удовольствием плясал по темным пятнам на теле ППшера, делая их страшнее, чем было на самом деле.

— Что ты несешь? Кто в полынье по бабам ходит?

— Они не все… трое трезвых.

Оставалось только чертыхаться. Раз уж родился такой невезучий… напороться на целую кучу тарзанщиков, причем в Толпе, где они обычно не появляются, потому что у них на территории имеется свой собственный курятник. А с другой стороны… раз уж выжил в возрасте трех лет, когда половина всего населения вымерла от болезни, а вторая половина — в процессе выжигания заразы кардинальными методами вроде стирания целых населенных пунктов с лица земли, уже можно считать все назначенное на долгий срок везение за раз и выбрал.

— Чего сразу не сбежал?

— Я первый пришел, — сквозь зубы сообщил ПП, но тут же не сдержался и снова зашипел — словно в отместку Ронька вылил последние капли перекиси прямо в красноту пересекающих плечо царапин.

— Драться из-за бабы… — неодобрительно покачал головой, отставляя в сторону пустой пузырек.

— Почему из-за бабы? — ППшер задумался. — Из-за статуса.

— У Тарзана нашему статусу выше подвала в принципе не подняться, — хмыкнул Ронька. Несмотря на боль в разбитых губах ППшер не удержался от короткого смешка.

Когда братья достаточно подросли и решили, что не желают существовать всю жизнь, крысятничая по мелочи, как существовали в городской Толпе все брошенные дети, то задумались о будущем. Тогда, как и сейчас город делили между собой две банды. Братьям хватило ума понять, что третьей силе, которую пытались в тот момент организовать парни из фермеров, привлекая таких ребят, как Ронька и ППшер, места не было в принципе. К тому же они прекрасно знали, что остаться в стороне от разборок им в любом случае не позволят и там где не прошли уговоры, для убеждения вскоре перейдут к грубой силе. Однако природная смекалка подсказывала, что при попытке фермеров отвоевать себе часть территории первое, что сделают существующие банды — объединятся и задавят наглецов, после чего спокойно вернутся к прежней жизни — привычным мелким и не особо напряжённым стычкам. Стоит уточнить, что именно это и произошло — вскорости после попытки выступить против нынешнего порядка большинство тех, кто усилено описывал братьям красоты их будущей жизни уже вовсю удобряли землю.

К этому времени братья решили, что единственный подходящих им выход — примкнуть к одной из существующих группировок. Тогда они сделали ход конем — увели пикап с вещами у Тарзана и пригнали его лидеру Краснокожих. Это позволило без длительных, довольно унизительных периодов службы для новичков и непроверенных сразу стать бойцами, пусть и низшего ранга. С тех пор прошло несколько лет и они уже состояли в личной охране Джиппера, сменившего два года назад прежнего лидера Краснокожих. Тарзан все еще крепко держался на верхушке своей банды. Живы братья были естественно только потому, что Тарзану не выпало удобного случая до них добраться, да и существовало негласное правило бойцов трогать только в крайнем случае, а в остальном отыгрываться на слабейших. Ведь от бойцов зависели сборы с фермеров, за счет чего в основном и жили городские. Но сомневаться не приходилось — лидер тарзанщиков не из тех, кто может запамятовать подобную обиду. Так что долг висел и проценты капали…

— Отдыхай, Казанова задрыпаный, — беззлобно ругнулся Ронька, сгребая в кучку оставшиеся после обработки ран лекарства. С сожалением заглянул в пузырек из-под перекиси. Пустой. Зато зеленки еще пол ящика, на всю жизнь хватит. Но перекись значительно лучше, потому что ходить с мордой, раскрашенной в неравномерные зеленые пятна один из способов выставить себя на посмешище. Настоящий боец должен вызывать страх, а не хохот.

Лучше бы он тоже пошел… Но голова трещала, потому остался дома, отдохнуть. А вот ППшера разве такой ерундой удержишь…

Ладно, главное, что закончился еще один день, а они живы, вместе и местами даже здоровы.

* * *

Петр вошел в дом и в сенях тяжело уселся на мокрую лавку прямо рядом с ведрами воды. Он устал, очень устал… Но с принятым большинством решением не поспоришь, даже если ты по местным меркам долгожитель — тридцать шесть. Да и вообще… Несколько лет назад он ни разу ни поморщившись пришел бы к точно такому же решению.

На кухне уже ждала Светка. Тут же потащила на стол тарелки, суровым взглядом загнав всех детишек на печку.

— Садись, садись, ешь, я согрела, — быстро повторяла, мельтеша перед глазами, — голодный поди, с вечера как засели, так и сидели, и сидели! И о чем можно было столько времени языком чесать?

Петр молча взял кусок хлеба. У Светки он неплохой получался, твердый, зато с хрустящий корочкой. Однако сегодня, вонзая зубы в душистый теплый ломоть, он понимал, что даже этот хруст не радует и не отвлекает. Зато ближайшие двадцать минут можно расслабиться и ничего не делать — Светка рта не закроет.

Так и получилось.

— …и говорит, что ребенка не студила! Вот стыдоба-то, ну на кой ляд врать? Люди видят, если дите сидит в луже в одной рубашке с утра до вечера, а еще снег местами, то докажи потом что не студила! А еще рыдала, что чуть не помер. Тоже мне мать… Тьфу!

Петр в отношении недотепы-матери никаких эмоций не выказал, потому что попросту не слушал. Даже жевал машинально.

— И еще склад пшеничный вынесли, слышал?

Эта новость, в отличие от предыдущей заслуживала самого пристального внимания.

— Какой склад? — насторожился Петр, поднимая глаза от тарелки.

— Не наш, не бойся… У рыжебородых, за белоглинной ямой. Одного не пойму, зачем городским пшеница, а? — вопрошала приторно веселым голосом Светка. — И откуда узнали? Навели их, точно тебе говорю, специально навели! А знаешь, кто? Пигалица эта мелкая, ну которую в прошлом году городские увезли. Дочь соседа того мужика, где корову зимой волки сожрали.

— Златовласая дева, за которую папаша хотел выкупом лошадь получить? — поинтересовался Петр.

— Какое там дева, — презрительно фыркнула Светка, — говорят, приезжала с городскими. Глаза черной краской обведены на пол лица. С губ нарисованные потоки крови текут. Кричала ором, говорят. Что ненавидит всех нас и все мы как грязь под ее ногами. Что всех сдаст и пусть мы все сдохнем с голоду. А потом вообще — вот стыдобища — выставила напоказ заднее место, юбку задрала и наклонилась и говорят… на ней ничего под юбкой-то и не было.

Петр промолчал, отводя глаза от раскрасневшегося женского лица. Давно уже бросил попытки понять, отчего бабы так странно себя ведут — сначала рыдают и рвут волосы от жалости к несчастной судьбе невинной девушки, украденной бандитами, а вскоре ее же костерят последними словами.

Светка неожиданно замолчала, глупо хлопая глазами.

— А сборы… так чего решили-то?

Петр по инерции еще немного пожевал, хотя во рту уже ни крошки не было.

— Решено идти на северо-восток, искать новое место для деревни. Последние два года хорошие, урожайные, есть возможность переселиться, чтобы оказаться подальше от городских. Так что пойдем скоро… искать.

— Как на восток?… Там же живого ничего нет!

— Решили, уже должно быть. Земля — она быстро отходит, когда без химии. Север проверяли, там леса глухие, расчищать под поля некогда и некому. На юге — море. Выбор был или запад или восток. Выбрали восток.

— И ты идешь?

— Идут те… — он вдруг криво ухмыльнулся, сжимая хлеб так сильно, что мякоть почти полезла между пальцами, — кого не жалко. А значит и я.

Светка, как ни странно молчала. Всего минуту назад пышущее праведным гневом лицо стало теперь бледней поганки. Петр может и не самый лучший мужик в деревне, но кто еще позарится на вдову с тремя детьми да еще с бедрами такого размера, что и вдвоем не обхватишь. Хотя может кто бы и позарился… но ведь надо, чтобы не просто ходил, а еще и помогал. Не просто кувыркался на матрасе, а колол дрова, латал крышу и пахал землю. Без мужика в хозяйстве долго не протянуть…

Завтрак так и закончился в тишине, даже дети на печи примолкли, словно от чего-то спрятались.

2

На третьей день своего странствия Килька вышла к большой дороге. Ровное полотно уже порядком заросло деревьями, но зато трава пробилась далеко не везде и местами все еще виднелись куски твердого серого покрытия. Найдя подходящий поваленный ветром ствол, Килька уселась на него и осторожно вытащила из рюкзака карту. Если она ничего не перепутала, выходило, что это как раз искомая трасса, которая по прямой выведет к самому большому городу юга.

— Очень интересно, — бормотала Килька вслух, специально чтобы не забыть звуки человеческого голоса. Психологическая тренировка для сохранения здравости рассудка, одно из действий, к которым старательно приучал их отец Илья.

При правильном расчете времени (а Килька ошибиться не могла), сохранив прежний темп дойти до города можно примерно за четырнадцать-шестнадцать дней.

— Город… — полубезумно повторяла она, поглаживая пальцами нарисованную на карте картинку. Тут вообще много чего интересного изобразили — множество тесно переплетенных ниток-дорог, большинство из которых давно кануло в лету, как и большинство населённых пунктов, что мелких, что крупных. Поселения обозначались небольшими аккуратными домиками разных размеров. Теперь же на их месте следовало изобразить один огромный черный кладбищенский крест. Карта по большому счету была вещью бесполезной — даже ландшафт практически повсеместно изменился, а уж отражай карта действительность, выжженные зоны покрывали бы мертвыми пятнами большую часть поверхности. Так что карта была просто игрушкой, которой любила играть Килька. Должны же быть у человека развлечения?

— Вперед, — сказала она очень тихо, потому что громко не получалось, даже если приложить усилие. Со всей возможной тщательностью свернула карту и аккуратно поместила в прежнее место — карман рюкзака. — Нас ждут всяческие неприятности…

Прав был отец Илья, вот от громких звуков уже отвыкла, всего-то за три дня. Это следовало исправить, поэтому дальше по дороге Килька громко здоровалась с каждым встречным деревом ровно до тех пор, пока собственный голос не стал звучать вполне привычно.

Идти по трассе оказалось куда как проще и быстрее, чем по лесу. Зверье в этих местах водилось совершено не пуганое и человека видело впервые. Зайцы и белки смотрели на Кильку насторожено, но прятаться не спешили. Она без труда поймала двух зайцев, всего лишь замерев на корточках у норы, из которой почти сразу же высунулась любопытная мордочка. Одного, самку с круглым животом, отпустила. Собственно Килька легко могла обойтись подножным кормом, но в случаях, когда точно не знаешь, какие испытания тебе предстоят завтра всегда предпочтительнее мясо.

Людей она нашла еще через четыре дня.

За сутки до этого дорога сделала широкий разворот и вывела к большой реке.

Килька сошла с асфальта на скошенный берег и оказалась на краю обрыва. Покрытая зеленой порослью дорога за спиной текла дальше к югу, а на востоке, за полосой серой медленной воды глазам открывалась совершено другая, пугающая картина — черная выжженная земля, местами неровная, словно вставшая на дыбы. По первому взгляду показалось, что там начинаются мертвые места, убитые еще во время войны, но потом в глаза бросились частые обгоревшие остатки деревьев. Значит, земля под ними живая.

— Похоже, выгорело большим пожаром, причем недавно, скорее всего, осенью, — сделала Килька вывод. Пожары были тем единственным, против чего не существовало способов борьбы, кроме одного варианта — бежать прочь как можно быстрее и дальше. Поэтому их семья обосновалась именно у реки, призванной в случае чего остановить огонь. В теории могло сработать, а на практике, к счастью, проверять ни разу не пришлось.

— Зарастет, — убежденно сообщила воде Килька, разворачиваясь назад к дороге. Через несколько километров река стала почти в два раза уже и дорога пересекла ее старым, но все еще крепким мостом.

А ступив в лес по ту сторону, Килька почти сразу же заметила в окружающем лесу ловушки. Старые рваные силки, парочку на птиц, несколько беличьих.

Выходило, что люди здесь бывали, хоть и прошло с тех пор не менее полугода. Также получалось, что дорога шла себе преспокойно дальше, на юг, а ловушки вели на восток.

Ну что же, Килька остановилась и провела прежний ритуал — нашла поваленное дерево, уселась на него и достала карту.

— Кырга… Кыргрыз… Кырзыгаз, — прочитала название города с третьего раза. Она подозревала, что прочитала неправильно, судя по тому как веселился отец Илья, слушая ее прежние попытки разобрать написанные на карте буквы. Но, так или иначе, город с населением в 50 тыс. человек (по прежнему счетчику, разумеется) расположился в двадцати километрах восточнее.

— Разумеется, мимо мы не пройдем, — сообщила Килька карте, заодно высматривая подходящий для стоянки населенный пункт недалеко от города. Нашла без проблем.

Людей она увидела следующим днем. Рюкзак с вещами был оставлен в деревне неподалеку, в хорошо сохранившемся доме с целой крышей и невредимыми кирпичными стенами. Кильке там так понравилось, что она даже выспалась на обнаруженной в одной из комнат кровати, хотя в спину немилосердно кололи пружины. Но чего не сделаешь ради удовлетворения собственного любопытства?

Итак, теперь Килька сидела на одном из деревьев, что начинались прямо у полосы полей и видела перед собой настоящих людей. Это было несколько женщин, все в темной длинной одежде, с закрытыми капюшонами лицами. Легко представить, насколько неудобно работать в подобных одеяниях, но женщины терпеливо работали, путаясь в полах, но не пытаясь даже приподнять с лица низкие капюшоны. Причем работали руками… Мимолетную мысль, отчего эти люди не сделали каких-нибудь облегчающих труд приспособлений (ведь судя по количеству обрабатываемой земли, их число было немалым), Килька оставила на потом. Женщины двигались между грядками картофеля довольно быстро, почти прямой линией, не сделав в течении пары часов ни малейшей передышки.

Килька, конечно же, не была настолько глупа, чтобы вот так просто взять и выйти к людям. Да и не до того было.

Первый час она не могла закрыть рта, наблюдая за себе подобными, с трудом веря в происходящее, с восторгом впитывая движения и силуэты людей, которых никогда раньше — подумать только! — ни разу не видела.

Совсем незнакомых людей. Женщин.

— Люди-люди-люди… — шептала Килька, чувствуя себя дикарем, впервые натянувшим на голую задницу штаны.

После обеда стало припекать солнышко. Темная одежда… работа на раскаленной зноем земле…

Еще через час одна из женских фигурок не выдержала и сбросила капюшон, причем так неожиданно, что Килька чуть не свалилась с ветки, сильно подавшись вперед. Она жадно вглядывалась в новые черты, с такого расстояния плохо различимые, но точно не похожие ни на Танькины, ни на те, что Килька периодически наблюдала в зеркале.

Она была в восторге!

Когда на горизонте показался всадник, Килька улыбалась этим женщинам, этому неоспоримому доказательству своей удачи и жутко гордилась тем, что не зря подалась в бега. Все не зря! Ведь это — настоящие люди!

Женщины тоже заметили всадника, снявшая капюшон тут же накинула его обратно.

Всадник приближался очень быстро. Оказавшись от группы работниц на расстоянии нескольких метров, громко закричал и судя по фигуре и голосу, это был мужчина. Женщины тут же оставили работу и бросились врассыпную, но практически сразу замерли на местах, словно не могли решить, куда лучше бежать. Когда мужчина оказался среди них, Килька увидела резкий взмах руки, сжимающей толстый хлыст. Через секунду хлыст опустился на спину женщины, которая снимала капюшон.

Остальные истошно завизжали, отпрыгивая от упавшей плашмя жертвы. Всадник, громко ругаясь, сделал круг и еще раз хлестнул обмякшее на земле тело. Образовалось небольшое столпотворение, женщины попадали на колени, пригибая голову к коленям, закрываясь руками и воя, а Килькина улыбка застыла крепко-накрепко, словно удушенное янтарем насекомое.

Через несколько минут, прекратив орать, всадник развернулся и неторопливо потрусил в сторону города. За его спиной осталось одно распростёртое на земле тело и несколько испуганных сжавшихся комочков в темной одежде.

— Люди? — удивлено переспросила Килька. Через пару секунд она отвернулась от поля и больше не прячась, спрыгнула на землю.

К жилому поселению в стороне, где исчез всадник Килька подобралась только в сумерках, так как растительности вокруг было слишком мало для качественной маскировки, а территорию вполне могли охранять.

Забором деревне служил высокий частокол из закопанных в землю остро заточенных сверху бревен. Дома, которые удалось разглядеть с пригорка, брошенные вдоль дороги предметы, старый мусор… Она довольно быстро сделала один весьма интересный вывод.

Буквально в километре от жилой деревни виднелся бывший городок, то бишь завалы камня, плитки, кирпичей, железа и других полезных в хозяйстве материалов. Как ни крути, забор из бетонных плит гораздо крепче и жароустойчивее, чем из дерева. По любому стальные и пластиковые канистры удобнее для перевозки воды, чем выдолбленные в сухой тыкве емкости. И уж точно несложный самодельный агрегат из железа, приделанный к лошади, обработает куда больше земли, чем несколько женщин, пусть даже сильных и выносливых. Но остатками цивилизации здесь не пользовались. А что это значит?… Это значит, что жители города не пользуются старыми вещами принципиально, даже в случаях когда это способно сильно облегчить их жизнь.

Нерешенным оставался другой вопрос — почему не пользуются? Из каких таких соображений?

Уже стемнело. Килька кралась в нескольких метрах от забора, намереваясь обойти поселение по периметру и рассмотреть все подробности — мало ли что встретится? Ведь так или иначе, рядом живые люди, а устройство всякого малознакомого общества в любом случае интересно и поучительно. Прохаживающихся вдоль той стороны забора охранников Килька слышала издалека, потому что те топали, словно пробудившиеся посреди зимы медведи.

Выскользнув из-за очередной густой посадки фруктовых деревьев, Килька остановилась… Впереди виднелся пологий холм. На темном звездном небе четко отпечатались силуэты нескольких массивных тотемов, вырезанных из цельных деревьев, как минимум, полувековых.

Она не отрывала взгляда от открывшегося зрелища и подходила ближе, заворожено, уже почти не следя за окрестностями. Наконец тотемные столбы нависли сверху, будто наклонились посмотреть, что это к ним приползло.

Объем затраченных на работу времени и усилий потрясал. Но больше потрясало другое — под светом луны прекрасно можно было разглядеть, что к центральным трем столбам, увенчанным жуткими рычащими мордами, привязаны тела. И судя по их агонизируемым позам, а также по чернеющим в животе дырам, привязали их еще живыми.

Можно было бы предположить, что это преступники, которых казнили за ужасные преступления. Можно было бы… Если бы один из трупов не принадлежал ребенку лет десяти.

Килька медленно отступила, скользя по укрытому травой склону и уже не проявляя к поселению никакого интереса, отправилась в деревню, где оставила вещи.

Если это и есть люди, то ее они не интересуют.

* * *

Перед глазами, сколько головой ни крути — только серые высокие здания с рваными оконными проемами. Утром эти полные темноты дыры походят на глаза существ, что всю ночь мучились бессонницей. Может так и есть? Может и мучились? Только бессонница эта длится не ночь, а уже два десятка лет. И не пройдет, пока не замучает до смерти.

— За мной.

ППшер согласно кивнул и, отстав на шаг, пошел чуть позади. На углу улицы Ронька на минуту остановился, выбирая направление.

— Туда, — кивнул в переулок, где посреди дороги высился вход в подземку, засыпанный кем-то старательным уже незнамо сколько лет назад. Переулок вел на расположенную дугой улицу и дальше извилистой линией в самый центр города.

И они пошли…

Братья иногда позволяли себе подобные прогулки, которые могли затянуться так надолго, что приходилось ночевать прямо там, в каком-нибудь из высоченных, пустых и от этого гулких до боли в ушах зданий. Но зато в центре все еще можно обнаружить нечто интересное. И полезное. Редко, очень редко, но все же.

Вначале они шли, даже не скрываясь. Центр давно пустовал — все городские селились у окраины, в районе двух пересекающихся рек, там, где до войны стояли частные дома не выше трех этажей с большими прилегающими участками земли. Даже сейчас среди зарослей виднелись остатки массивных заборов с огрызками изящных решеток. Толпа разместилась в высотках за рекой, но тоже недалеко от банд, от которых кормилась.

Таких, как Ронька с ППшером, что предпочитали прятаться глубже среди брошенных остатков города было немного, потому что несмотря ни на что люди любили жить кучами, поближе друг к другу. Это братьев вполне устраивало, потому что они, наоборот, любили одиночество. Оно их успокаивало. Оно было родным и понятным. Незаменимым. Практически третьим братом.

Переулок быстро вывел к разросшемуся, почти непроходимому парку. Они пробрались по краю, где толстый асфальт все еще сдерживал буйную природную силу прущей вверх зелени, перелезли прямо через завалы металлолома, смешанного со строительным мусором — что-то вроде баррикад, которыми во время войны пытались остановить карательные броневики, минули несколько кварталов, у разрушенной автострады недолго решали, стоит ли лезть по путанный арматуре и все-таки обошли стороной. К месту, куда хотел попасть Ронька они добрались, когда солнце стояло уже очень высоко. И еще один парк, расположенный весьма подходящим для их цели образом — прямо у огромной пустой площадки, перед несколькими громоздкими торговыми комплексами. Магазины обносили первым делом, как и склады поблизости, но Роньку тянуло именно сюда, а его интуиции может и не стоило доверять безоговорочно, но и проверить не мешало.

Когда брат обвел глазами все еще яркие коробки комплексов и свернул в сторону высоток, что охватывали площадь с правой стороны, ППшер все-таки не сдержался.

— Не успокоишься, пока стеклом напополам не перережет? — заявил, припоминая случай годичной давности — стекло небоскреба осыпалось точнехонько в момент, когда под ним прогуливался один из подростков-крысятников, все еще орудующих в городе и оставило от того аккуратно порубленные кусочки.

— Не тошни. Стекла зимой трескаются, от мороза. Сейчас мороза нет.

Ронька целенаправленно двигал к цели — крайнему корпусу с оранжевыми панелями в полную высоту огромных стен. На его правый край обвалился стоявший рядом дом, так что они прямо с улицы могли попасть внутрь здания, причем со стороны мелких офисных комнат.

Он шел все быстрее и быстрее. Но выскочив из-за очередного завала покорёженного железа, резко затормозил и остановился. ППшер тихо проскользнул со спины и встал рядом — напротив, в двух десятках метров стояло несколько тощих собак. Все высокие, темно-шёрстные, с острыми мордами. Еще через секунду три ближайших особи их заметили.

Еще через одну в первую собаку полетел небольшой нож и над тихой улицей разнесся визг боли. Следующее животное свалилось с ног, нанизанное на дротик — ППшер с детства привык гулять, сжимая в руке что-нибудь острое.

Вызванная неожиданным нападением паника оказалась достаточной, чтобы заставить остальную стаю отступить и броситься наутек. Двух оставшихся лежать на земле собак Ронька добил, хотя еда им была не нужна. Точнее они конечно не оставили бы мясо, если бы шли домой, но сейчас цель была другой. А прятать туши нет смысла — вокруг достаточно зверья, все равно найдут и сожрут раньше, чем братья соберутся возвращаться. Не собаки, так кошки, не кошки, так крысы. Но не оставлять же мучиться, никто не виноват, что сегодня победили другие хищники. Ронька втайне надеялся, что попади он в подобную ситуацию — найдется кто-нибудь, кто окажет ему такую же услугу — быстро прекратит мучение.

Подобрав нож и деревянный дротик, они снова шли медленно и аккуратно. С особой осторожностью лезли по завалу, за годы хоть и порядком спрессованному, но мало ли сколько внутри пустых пазух, которые в самый неожиданный момент могут просесть под весом. Впрочем, обошлось.

Спустившись в углу огромного торгового зала, братья осмотрелись, ничего на первый взгляд интересного не обнаружили и решили, что пора перекусить. Забрались глубоко в подсобные помещения, нашли комнату, забитую обрывками ткани и свалявшимися комками синтепона. Вероятно, тут хранились постельные принадлежности, но их давно разворошили и растрепали по всему полу. Одна стена помещения была проломлена, потому и выходов из комнаты получилось два, что не могло не радовать.

Они перекусили сухарями, вяленым мясом и практически сразу же заснули, зарывшись во все еще мягкие остатки прошлого мира. Их жизненная философия во многом была проста и даже примитивна — когда есть возможность лишний раз поспать или поесть, не стоит ее упускать.

ППшер проснулся первым и хлопал глазами, пытаясь понять, что именно его разбудило. Повернул голову — Ронька свернулся в калачик, засунув руки подмышки и уткнувшись головой в стену. Когда он спал, его лицо становилось удивительно детским и непохожим на себя обычного. Наверное, оно походило на лицо одного из его родителей. Если бы они были кровными братьями, ППшер смог бы увидеть в сонном лице Роньки черты своего отца или матери. Но родители у них были разные. Хотя… что это меняет, если готов отдать за брата жизнь?

И все же внешне они удивительно похожи. Вероятно потому что оба — потомки приморских жителей, поколений, иссушенных солнцем и тщательно просоленных морской водой. Смуглые и темноглазые, но без присущей степным жителям массивности костей и широты плеч. Слишком легкие на вид, слишком маловесные, отчего вначале имели массу проблем, пробивая дорогу наверх окружения лидера Краснокожих. Впрочем, это уже позади…

От воспоминаний прошлого ППшера отвлекли чужеродные звуки. Голоса…

Он крепко зажал Роньке рот, чтобы тот спросонья их не выдал, хотя Ронька всегда просыпался молча. Кто-то разговаривал совсем близко, может прямо за стеной и лучше найти чужаков первыми, чем ждать, пока они найдут тебя.

ППшер разулся, потому что в обуви ходить беззвучно у него не получалось. Носки не снял, слишком много острого мусора на полу. Скользнул вдоль стены, сзади так же тихо следовал Ронька. Обувь и вещи они оставили в комнате, где спали.

Очередная комната вывела в коридор, где голоса звучали уже вполне различимо. Братья замерли…

Через несколько минут оба быстро вернулись обратно в комнату, где Ронька опустился на пол, зажимая рукой рот, затыкая выпирающих оттуда хохот.

— Второй раз в одну воронку… — неверяще проговорил ППшер, устраиваясь рядом. Впрочем, времени рассиживаться не было.

Только что в одной из комнат склада Тарзан собственной персоной в компании трех особо приближенных охранников достали спрятанные в схроне лекарства и собрались переправлять их в свою крепость. Судя по скрытности операции, лекарства предназначались малому количеству людей, вернее только одной верхушке и светить подобным богатством перед остальным собратьями лидер тарзанщиков не пожелал.

Лекарства… Самая большая и ценная редкость по нынешним временам. Даже топливо так не ценится, хотя топлива уже несколько лет нет и никто не знает мест, где его можно взять. Даже оружие…

Четверо против двоих… но такая стоящая добыча! Братья молча обменялись возбужденными взглядами.

И снова все сложилось подозрительно удачно. К тому времени как они выбрались по завалу наружу и заняли позицию у черного входа, через который собирались двигаться тарзанщики, сразу обнаружили, что небольшую тележку на колесиках везут двое, а Тарзан с последним охранником вернулись в глубь комплекса. Курьеры ждать главаря не стали и покатили по улице, причем в сторону, где завал сливался с дорогой и мест устроить ловушку имелось предостаточно.

Бойцов убивать не стоило… Но неизвестно, сколько времени просидит Тарзан в здании, где похоже у него имеются и другие схроны. Что же он там припрятал? Нужно будет проверить.

Они думали практически об одном и том же и практически одновременно. За первым же углом нашлась подходящая свалка из смятых металлических щитов. Оставалось только встать по разные стороны прохода и немного подождать.

Идущий впереди мужик со шрамами на лице упал первым и уже не встал. Не то чтобы Ронька пытался целенаправленно его убить, но приложил по голове хорошенько, чтобы наверняка не дергался. Второй упал, потому что в бедро воткнулся дротик и поверх собачьей крови тут же окрасился человеческой. Рассмотреть напавших второй не успел, потратив время на попытку достать из-за пояса дубинку с металлическими бляшками. По голове получил раньше.

Хочешь жить — не выпускай из рук оружие. Никогда.

Братья быстро обыскали тела — огнестрельного не было. Какая-то нелепость — отправить людей на такое дело и не дать ни одного пистолета. Похоже, с патронами совсем глухо, всего пару лет назад Тарзан выдавал ближайшим соратникам огнестрельное. Или это просто ход такой — хочешь получше спрятать — выставь на общее обозрение?

Впрочем, не до этого.

Еще через несколько секунд ППшер бодро трусил по улице, отпинывая с дороги крупный мусор, а Ронька тяжело пыхтя, скакал за ним, таща за собой тележку.

Рисковали они сильно, Тарзан мог появиться в любую секунду, а уж он по любому имеет с собой пушку и без всяких раздумий пристрелит. Не пожалеет патронов. И не только за лекарства.

Но повезло.

Они спрятались в небоскребе через несколько домов от комплекса и до самой темноты сидели тихо-тихо.

Под утро вождь краснокожих принял в подарок от братьев тележку с лекарствами и рассказ о том, как по-дурному они ее добыли. Джиппер громко смеялся, но от Роньки не укрылись мимолетные взгляды, которые бросались вождем в их сторону. Над этими малопонятными взглядами стоило задуматься. Вернее, над их причиной.

Конечно же, самых лучших лекарств в коробках уже не доставало. Антибиотиков, обезболивающих и большого полувысохшего флакона перекиси.

* * *

Дровяной навес, по случаю весны полупустой был практически единственным местом, где можно спрятаться и спокойно на нее смотреть. Степан прислонился спиной к деревянному боку избы и почти задержал дыхание. У крыльца Маська щебетала с двумя подружками. Не того боялся Степан, когда старался стать невидимым и неслышимым, что заметят и будут смеяться… нет, боялся, что вообще скользнут глазами, как по пустому месту и не скрываясь, продолжат секретничать дальше. Кто он? Просто приживалец из жалости. А Маська — она такая… И глаза ее самые синие, и волосы самые мягкие. А уж тело… Тут Степан с усилием останавливал бросившееся в галоп воображение и возвращался к вопросам более приземленным. Отец Маськи человек в деревне большой — умеет из металлических остатков создать что-то новое и полезное. Когда был моложе, сам искал подходящие куски железа, но сейчас и другие за него найдут, лишь бы работал. Мастер, одно слово. Здоровый, взгляд хмурый, а сердце мягкое, как весенняя травка, вон малолетнего сына дружка своего погибшего приютил и кормит.

И ничего, что тот с двенадцати лет впахивает за эту кормежку с утра до ночи, кому его труд заметить? Кошка и та свободней по дому ходит, чем Степан. Лишний раз покажешься на глаза хозяину — лишнюю наспех придуманную работу сделаешь.

Станет ли на такого смотреть красавица Маська?

Степан осторожно прижался обратно к стене. Сделал вдоль нее пару шагов и прислушался. Не следует так поступать с девушкой, что нравится, но как иначе услышать этот голос таким веселыми и ласковым, без обычных нетерпеливых интонаций, с которыми она обращается к нему?

— И что он сказал? — настойчиво спрашивала одна из подружек, — неужели правда сам заговорил?

— А то, — довольно улыбалась Маська. Степан и с закрытыми глазами видел эту улыбку, видел, как губы раздвигаются, показывая блестящий язычок. К лицу прилила краска.

— Сказал, дело важное ко мне, — горделиво продолжала Маська. — Если получится, будем парой.

— Так и сказал? — ахнули девчонки. — А смотрел как?

— Глаз горел, как у пьяного!

— Везучая… — добавили подружки уже с завистью.

— А то, — важно отвечала Маська. — Любит он меня, точно говорю! И я его люблю. Какая девка Русому бы отказала? Разве что совсем дура. А я не дура!

Русому… Степан сгорбился и медленно поплелся обратно. Не нужно было подслушивать, знал. Так что не на кого пенять. Ах, Маська, Маська. Ладно меня не любишь, но к этому… Русому. Как же не видишь, что он человек темный? Что многими крутит в своих интересах, а сам равнодушный, как будто деревяшка, а не человек?

Если бы Степан был порешительнее, отправился бы к хозяину, да и сказал бы, что его единственная дочь с Русым встречаться вздумала, глядишь, в воспитательных целях посадил бы родитель единственную непутевую дочь под замок.

Но стоило ему собраться с силам и зайти в дом, а после в комнату Маськиного отца Карпа, как его тут же оглушил громкий злой голос.

— Чего тут шлындаешь? — хозяин вскочил и прикрыл спиной какие-то лежащие на столе вещи. Если бы Степан был повнимательнее, заметил бы, как руки Карпа подрагивают от непривычного напряжения. — А ну вон иди! И не смей заходить без спросу, выпорю!

Степан послушно исчез. Этой ночью он ночевал в остатках грязного сена рядом с лошадью, потому что в дом его так и не позвали, а сам зайти он не рискнул.

И тянулась прежняя жизнь и утешали только мысли о том, что все Богом предначертано и следует принимать наказания терпеливо и смиренно, ибо все мы получаем только то, что заслуживаем.

3

Павла вошла без стука. Улыбнулась так сладко, что Конфетти сразу поняла — утроила какую-то редкостную гадость. Черт, не вовремя, но враги, знаете ли, время не выбирают и не спрашивают, когда начинать вам пакостить.

— Тарзан вызывает, срочно. И он… не в настроении, — сообщила Павла, сияя белозубой улыбкой. Она была практически неодета и только рыжая волна волос прикрывала голые бледные плечи, отчего гостья казалась наивной и хрупкой сказочной феей.

«Пару выбитых центральных зубов ей очень бы пошли», — хмуро подумала Конфетти, но вслух сказала совсем другое.

— Спасибо, милая, иду прямо сейчас!

Если таким елейным голосом пожелать здоровья, то вы наверняка помрете от отравления ядом всего часа через три. Конечно, если вы не Павла, с которой все, как с гуся вода. Которая и сама легко отравит слюной, всего лишь лизнув вашу руку.

— Заходи потом, пообщаемся, — хлопнула глазами эта рыжая стерва и, не скрывая торжествующей ухмылки, вышла.

Тарзан не в настроении, рвет и мечет. И ее вызывает, и вряд ли чтобы просто расслабиться…

Конфетти выглянула в окно — пустой задний двор, высокий забор, два охранника болтают у ворот. Обычная картина, никакого напряжения, беготни и любых других следов неожиданно нагрянувших неприятностей. Совершенно непонятно, к чему готовиться.

«Чертова Павла! Ну, придется заняться твоим воспитанием», — раздражено бурчала Конфетти, спускаясь на первый этаж и подходя к комнате, где Тарзан имел привычку совещаться со своими приближенными на всякие важные и неважные темы, а также есть, пить, спать и принимать гостей.

Охраняющий дверь Трехглазый смерил ее заинтересованным взглядом, остановившись на еле прикрытой майкой груди и хотя хотелось сжаться и спрятаться, она только вызывающе улыбнулась.

— Не по твоим зубам, — заявила самым наглым своим голосом.

Он промолчал, отходя на шаг от двери и давая пройти. Конфетти легко проскользнула в приоткрытую дверь.

— …отлично, — голос у Тарзана был на удивление довольным. — Яшер, ты молодец! Помнишь все, не надо повторять? Главное не забудь — предлагай Джипперу что угодно, но не сразу, а по частям. Пусть он мне их отдаст… И просит что хочет. Даже Гореловку ему на год уступлю, вместе с кузнецом и медовой пасекой. Но пусть только живыми приведет!

— Я понял, — гудел Яшер, здоровый как бык и такой же твердолобый. Он походил на маленькую ожившую скалу, на которую ради смеха натянули камуфляжные штаны и слишком узкую для такого тела темную кожаную жилетку. Из каждого кармана торчало нечто, способное убивать — начиная от ножа и кастета, заканчивая проволочной удавкой. Яшер увидел Конфетти первым, медленно повернул на звук входящей голову. Тарзан суматошно вскочил с кресла и восторженно улыбнулся.

Что-то я подустала от этих мерзких улыбочек, насторожилась Конфетти. И не ошиблась…

— А вот и твое поощрение, — промурлыкал лидер, неспешно подходя и приподнимая ей подбородок. Повернул, показывая товар лицом. — Отдаю до утра, можешь делать, что хочешь. Но не калечить.

Яшер посмотрел с бОльшим интересом, а Конфетти сдержала первый порыв возмущено завопить.

— За что? — спросила тихо, чтобы услышал только Тарзан.

— За ваши бабские разборки. Я предупреждал — не смейте меня вмешивать, а ты не поняла, — сквозь зубы соизволил сообщить Тарзан. Конфетти снова прикусила губу и с усилием промолчала. Отдавал на целую ночь Тарзан за все время ее всего дважды, первый раз — в самом начале, когда она пыталась разжалобить его нытьем и хныканьем. Второй — в наказание, когда она упрямилась и заявляла, что с температурой не хочет его общества, ровно как и пить и веселиться.

Она молчала, потому что Тарзан внимательно следил, ожидая возражений и если эти возражения последуют… Он может отдать и не на одну ночь. И не одному… Может раз и навсегда отправить в общий барак для всех бойцов и одна только мысль о подобной участи заставляла Конфетти душить все гневные возражения в зародыше.

— Ступай, Яшер, в ее комнату, Конфетти сейчас подойдет. Утром жду, — не оглядываясь, приказал Тарзан и Яшер тут же вышел, напоследок зыркнув блестящими темными глазами.

Даже оставшись в комнате наедине с хозяином, Конфетти продолжала молчать. Когда чуть больше года назад Тарзан лично явился в ее деревню посетить старосту и разобраться с каким-то недоразумением в поставке продуктов, они с девчонками, несмотря на все предостережения старших родственниц, выперлись посмотреть на грозного, но красивого лидера тарзанщиков, про которого столько сплетен ходит, в том числе романтических.

Посмотрела…

Тарзан заметил беловолосую юную девчонку, с восторгом его изучающую и забрал с собой в город, где она быстро ощутила весь «романтизм» произошедшего. Тот день Конфетти хорошо помнила. Вернее, ночь. Хотя позже поняла, что ничего особенного и страшного Тарзан с ней не делал. Наоборот, был довольно добр и мил, разве что укусил пару раз, да грудь до синяков исщипал. Так что ничего жуткого, поняла Конфетти, когда наслушалась рассказов о других девчонках, тех, кем Тарзан не заинтересовался.

Она быстро сделала вывод — лучше принадлежать одному, чем многим. И лучше пусть это будет главный, чем кто-то незначительный, у кого запросто могут отобрать. А там стоит только начать и будут перебрасывать из лап в лапы, как мячик, пока совсем не сдуешься.

И лучше огрызаться, чем рыдать по ночам в подушку. Лучше учиться пользоваться окружающими в своих собственных целях, тем более мужчины по сути своей примитивны и предсказуемы. Да, они сильнее. Да, когда их не ограничивают, они устраивают постоянную борьбу за место главаря, не жалея сил и здоровья ни своего, ни окружающих, но и с этим можно справиться… Если бы еще удалось перебороть страх, бесконтрольно возникающий при виде всех этих дылд, распространяющих вокруг сильнейший запах агрессии. Страх перед тем, что очередной победитель делает с самками побежденного. Страх настолько сильный, что только накручивание себя до предела может отогнать его вязкие туманные объятья.

Почти сразу же маленькая и слабая девчонка, лишившаяся домашнего имени и получившая взамен красочную глупую кличку, отточила язычок так остро, что Тарзан с удовольствием следил за его применением. Ему нравилась подобная строптивость, она его развлекала, но только до тех пор, пока он был в настроении развлекаться. Сейчас он был крайне раздражен, насторожен и только и ждал повода на ком-нибудь сорваться.

— Иди, — разрешил Тарзан, сделав вывод, что возражений не последует. — Хочу, чтобы Яшер остался доволен, поняла? И насчет того, что новую уже сутки рвет, а когда не рвет, то она с горшка не слазит, тоже хорошенько подумай. Я ждать не люблю.

— Конечно, Тарзан, о чем речь. Твое слово — закон, — Конфетти позволила себе откровенную улыбку и быстро убралась из комнаты.

Какую-то дозу информации, так или иначе, получить удалось. Что-то случилось с новенькой Машкой, которую три дня назад привезли Тарзану в подарок. Он любил молодых и наивных, но эту говорят уже третий день мучит живот, отчего никаких удовольствий она, конечно же, доставить не может. А если тут замешана Павла…

— Вот сука, — горячо сообщила пустому коридору Конфетти и эта злость позволила не откладывая и не оттягивая неизбежное, отправиться прямиком в комнату, где ждал Яшер. «Ничего, тварь такая, — думала Конфетти, — я тебе и Яшера припомню и наказание ни за что ни про что. Со свету сживу».

Гость уже приготовился получать презенты и по-свойски развалился на кровати. Одежда аккуратно сложена на стуле, весь арсенал — на столе. Конфетти остановилась у двери, разглядывая огромное голое тело. Отвратительно…

И решила, что лучше раздеться самой до того как начнут приказывать. А тем более заставлять силой.

— Скучал? — нагло поинтересовалась, стаскивая майку и отбрасывая в сторону. Силой такого броска можно было проломить стену, окажись у нее в руках вместо майки что-нибудь потяжелее.

Яшер беседу поддерживать не желал, молча поднялся, уступая место. Надавил на плечо, опуская на колени, потом на затылок. Похоже, предпочитал находиться сзади, чтобы не видеть лица, что Конфетти вполне устраивало — ей тоже не особо хотелось заглядывать ему в лицо. Видеть эту жадность в глазах…

Стоило опереться руками о кровать, как он тут же навалился на спину. Полминуты боли Конфетти перетерпела, интенсивно перерабатывая ее в чистейшую ненависть, которую испытывала к Павле.

— Тебе нравиться? Говори… — прохрипел Яшер, запуская пятерню в волосы и принуждая повернуть голову.

С хорошо выверенной долей издевки (так, чтобы тупой Яшер не разобрал) Конфетти заверила, что ей безумно нравятся все его действия. Потом для верности даже пару раз повторила.

Через несколько минут пыхтения за спиной это «нравится» вдруг стало правдой, совершено неожиданным, до боли острым наслаждением, прокатившимся по телу сумасшедшей волной. Конфетти задёргалась и застонала, уткнувшись лицом в одеяло.

Яшер остался доволен.

— Позже зайду, — сообщил. Слез с кровати, натянул одежду, затолкал по карманам свои убивающие игрушки. Тут же исчез за дверью.

Конфетти валялась, не шевелясь, и думала, что позже так легко не отделается. Но ладно, чего зря пугать себе мрачными фантазиями о неизбежном. Куда приятнее помечтать о грядущей мести.

Сдерживая приступ нежданного смеха, Конфетти чуть не прокусила губу до крови. Опять это произошло — острое, совершено нежданное удовольствие, какое-то изощренное и практически унизительное. Хотелось думать, что оно пришло назло Тарзану — решил наказать и отдал одной из своих шестерок? А ей, надо же, наоборот понравилось!.. Может и мелкая месть, и глупая, но практически единственная доступная. Ведь Яшер не удержится от желания поведать остальным бойцам, как одна из девок лидера протащилась от его компании, которая, видимо, куда лучше компании самого Тарзана.

Впрочем, месть Павле будет гораздо слаще. И думать нечего, эта стерва ее подставила, наплела Тарзану, будто Конфетти отравила новенькую. Так уж сложилось, что Тарзан держал в личном владении не больше трех наложниц одновременно. Новенькая по счету четвертая, значит, кому-то из прежних придется убраться, а вернее, кого-то отдадут в общее пользование бойцам. А Павла у Тарзана дольше всех остальных, значит, турнули бы ее. Вот и получается, что подруга решила заранее подстраховаться и предусмотрительно перевести внимание Тарзана на другую жертву. На Конфетти.

Что-то нужно было делать. И быстро.

Перед Тарзаном оправдываться, естественно, бесполезно — ему без разницы все их разборки, пока они не мешают получать любовь и ласку по первому требованию. А сейчас это как раз проблематично — новенькая болеет и ответственная за эту болезнь уже тоже назначена.

«Я попала, — поняла Конфетти. — Но поверь мне милая Павла, — сказала она одеялу, — если я пойду ко дну, то только крепко сжимая твою шею, чтобы и ты той же судьбы не минула. Так и запомни, стерва».

Он шептания угроз отвлек только вернувшийся после ужина, сытый, довольный и даже местами вымытый Яшер.

* * *

Вернувшись домой, Ронька привычно прокрался на второй этаж и замер в коридоре, внимательно прислушиваясь. Стоял минут пять. Тишина.

Привычно осторожно заглянул в щель между приставленной к дверному проему деревянной заслонкой и косяком в комнату, где они жили. Пусто. ППшера нет.

Вернулся за оставленным в углу подъезда у лестницы рюкзаком, который затащил наверх, задвинул под стол и даже не стал оттуда ничего доставать. Уселся на протяжно скрипнувший стул. Посидел, подумал… ППшерр неизвестно когда вернется, где его искать тоже непонятно, вероятных мест слишком много. Значит, можно пока отдохнуть.

Плотно прикрыв заслонкой дверь, он припер ее парой кусков бетона, притащенных в комнату специально для этой цели.

Завалился на матрас, не раздеваясь, натянул до груди одеяло, оставляя руки свободными и закрыл глаза.

Через полчаса открыл, так и не сумев задремать. Не давало покоя сегодняшнее происшествие. Он думал, думал и все больше убеждался — что-то нехорошее грядет.

И ППшер неизвестно где бродит. Хоть бы ему в голову не пришло снова лезть в торговый комплекс, где они недавно обнесли тарзанщиков. Может, раньше Тарзан там и хранил еще что-нибудь интересное, но после того случая точно перепрятал. И так же точно оставил пару ловушек или бойцов — караулить, когда вернуться воры. Наверняка решил, что те не смогут удержаться от соблазна и не проверить, не осталось ли в заначке еще чего-нибудь сладкого.

В том, что Тарзан не откажется собственными руками придушить счастливчиков, которым дважды удалось обвести его вокруг пальца, Ронька ни секунды не сомневался.

Уснуть, несмотря на все попытки, так и не удалось.

К тому времени как вернулся ППшер, Ронька уже изучил на потолке все пятна и узоры отвалившейся краски и не знал, чем еще от безделья заняться.

Судя по звукам ППшер замер перед закрытой дверью, прислушиваясь.

— Это я, — флегматично сообщил Ронька и, не дождавшись ответа, встал, чтобы отодвинуть заслонку.

— Почему не на смене? — спросил ППшер с порога, переступая бетонные подпорки. Постоял в раздумьях и уселся на одинокий кособокий стул у такого же покосившегося от старости стола.

Ронька молча осмотрел брата — вроде трезвый, но не шибко довольный, каким обычно возвращается от девок.

— А ты где был? — спросил с подозрением.

— Мелкого навещал, — без промедления ответил ППшер.

От сердца отлегло, похоже, хватило ума не лезть на рожон, точнее, в комплекс, да еще в одиночку.

— Как он? — спросил Ронька.

ППшер пожал плечами.

— Нормально. Бегает, падает, на лбу шишка. Здоровый, — ППшер заметно расслабился, откидываясь на спинку стула. — Ленка опять намекала, что очень на меня похож. Как будто без того мало получает.

ППшер закинул руки за голову, а после стал разминать шею, вертя головой из стороны в сторону.

Ронька молчал.

Одним весенним днем два года назад он так же ждал возвращения брата. Тогда они жили совсем в другом месте — в глубине высокого небоскреба, из окон которого рано утром перед рассветом серый мертвый город был виден отчетливо, как на ладони.

ППшер показался в конце коридора и ступал так нетвердо, что Ронька сразу решил — опять влез в драку. К тому же был по пояс голый и в кровяных разводах.

А потом он увидел в руках брата сверток из его куртки.

Когда подошедший ППшер сунул ему под нос скомканную одежду, с одной стороны которой торчало красное сморщенное лицо младенца, Ронька не знал, что и думать.

— В полосе нашел, там, где свалки, — глухо сказал брат, почти силой вталкивая сверток ему в руки, — как только собаки до него не добрались… живучий.

Ронька не стал уточнять, что ППшер забыл на свалке, полосой окольцовывающей окраину города и отделявшей его от фермерских земель. Итак понятно — ходил к какой-нибудь деревенской красавице, в Толпе симпатичных баб маловато, а на природе, на свежем воздухе… любвеобильные вдовы опять же попадаются.

И про ребенка объяснений не требовалось. Родила какая-нибудь да бросила, чтобы не позориться или лишнего рта не кормить. А может родственники подсобили, не желая воспитывать чужую кровь.

Ронька развернул сверток — мальчишка, весь в белом налете и мазках полузасохшей крови. Пуповина перерезана, похоже, уже ППшером. Вряд ли мамаша об этом позаботилась.

Везучий мальчишка… Родился трижды за день. Первый раз — естественным путем, второй — когда мать не придушила, а просто на свалке оставила, третий — когда ППшер нашел и не бросил.

— И чего мне с ним делать? — глупо смотря на брата, спросил Ронька.

— Не знаю… Я не мог его оставить, — также глупо ответил ППшер и тяжело осел на стул. — Просто не мог… Он же дышит.

Упоминать о том, что и самого Роньку когда-то так же подобрали родители ПП, тот естественно не стал. Давно это было, да может и не правда…

Выход, впрочем, Ронька нашел быстро. Они отнесли младенца в Толпу и отдали на воспитание одной из женщин. Можно было просто приказать и младенца бы приняли, но тогда не было бы гарантии, что он проживет долго. Дети часто умирают — болезни всякие, некачественная еда, грязная вода, насекомые. Так что братья договорились иначе — они таскают приемной мамаше продукты и вещи, но только до тех пор, пока ребенок жив.

С тех пор прошло два года. В Толпе, естественно, решили, что это сын ППшера или Роньки, которого они забрали у матери. Братья не спорили, какое им дело до чужой болтовни?

И хотя за воспитание мальчишки они отдавали не менее трети добываемых продуктов, о своем поступке ни разу не пожалели.

— Все нормально, — повторил ППшер, возвращая Роньку в настоящее, — твоя очередь. Почему дома, а не на смене?

Ронька сел на матрас, поджимая ноги.

— Слушай, — серьезно начал.

— Старательно внимаю каждому звуку.

Ронька шутку проигнорировал, помолчал для нагнетания зловещей атмосферы. Хотя тут и нагнетать нечего…

— Когда я пришел на смену, все тихо намекали, будто Джиппер очень нами недоволен. Говорит, не нравится ему, что мы живем незнамо где и нас сложно в случае необходимости найти. Предпочитает, чтобы мы всегда находились под рукой. Потом меня к нему вызвали. Он нервный ходил, дергался все время. Ну, думаю, сейчас отсчитает и прикажет переселяться к остальным на охраняемую территорию. А он меня увидел и… В общем, за такой подарок, который мы ему недавно преподнесли, решил нас по-барски отблагодарить. Три дня отдыха обоим, деликатесов целую сумку: домашняя колбаса, масло… бутылка самогона и даже, — Ронька секунду пожевал губами, — флакон полыньи.

ППшер ничего не ответил, но наклонился вперед, опираясь локтями на колени и внимательно разглядывая задумчивого брата. Тому тоже нечего было добавить.

— Мы попали? — осторожно уточнил ППшер.

— Похоже…

— А может он просто так отблагодарил, без подвоха? — угрюмо поинтересовался ППшер.

Ронька промолчал и молчание прозвучало весьма красноречиво. Никогда Джиппер не делал ничего просто так. Ни разу на их памяти. И внятных причин менять привычки у него не имелось.

— Надо переселяться на восток, поближе к территории фермеров.

— Когда пойдем? — согласно кивнул Ронька.

— Прямо сейчас… Собирайся. Продукты мелкому занесем.

Ронька снова кивнул и тут же принялся сгребать в кучу одеяла и белье. Свернул покрепче, связал веревкой. ППшер уже сложил одежду и всякие мелочи, так же тщательно запаковав в плотный кокон.

— Ленка мыла просила, — невпопад сообщил.

— Нету… водку оставим, пусть поменяет.

Через несколько минут комната, где они жили всю последнюю зиму, опустела и уныло сверкала голым полом и стенами. А когда-то, при вселении, они почти два часа вытаскивали наружу строительный мусор и всяческий хлам, а после даже пол вымыли. Пытались создать себе дом… Безрезультатно, конечно же, как ни крути из брошенной обветшалой комнаты не создать уютного дома. И все же угодить было немного грустно.

Ночевать братья остались в Толпе у Ленки, выложив ей все продукты, кроме колбасы и сухарей. Также отдали постельное белье и часть одежды.

Ронька улегся на пол, на одеяло. Мелкого, как только заснул, положили к нему под бок. Он непривычно мягко обнял теплое тельце и всю ночь боялся неудачно повернуться и придавить.

ППшер устроился на кровати с Ленкой, которая старательно скрашивала ему остаток ночи, в процессе хватаясь за шею и волосы с такой силой, что удивительно, как вообще не придушила и не оставила лысым.

Уже под утро Ронька проснулся от ощутимого толчка в бок. Сквозь щели забитого окна сочился серый предрассветный туман.

— Иди, — ППшер кивнул на Ленку, — расслабься, я договорился.

— Не хочу, — Ронька оттолкнул его руку, — не нравиться она мне. Дай поспать спокойно.

— Иди, — напирал ППшер, — я чувствую, что-то дурное будет, не факт, что выживем, — он оскалился, как скалится дикая собака, которая видит в руках человека палку и понимает, что ей собираются оказать сопротивление. — Иди, сказал!

Через минуту тихой борьбы между своим плечом и толкающей рукой ППшера Ронька встал, потому что в таких вопросах проще согласиться, чем уговорить брата отвязаться.

Сонная Ленка молча его обняла, но лежала практически неподвижно. Ронька постарался отделаться побыстрее и после всего в нем осталось больше брезгливости, чем удовлетворения.

Когда вставало солнце, они ушли налегке, почти без вещей и продуктов, мастерски обойдя вопросы хозяйки о том, когда именно ждать очередного посещения.

* * *

Степан, наконец, закончил чистить хлев и свалил грязную подстилку кучей у выхода. Принес новую солому, раскидал в загоне для свиней, отталкивая их бедром, чтобы не лезли под ноги и не мешались.

Обычно он чистил хлев по утрам, но сегодня был занят — Карп заставил сначала таскать привезенные железки, а после их мыть и чистить. Половина оказалась насквозь ржавой и ни к чему не пригодной, за что тоже получил Степан, будто это он их притащил, а вовсе не деревенские мужики, до сих пор периодически промышляющие мародерством в городе.

Появления заплаканной Маськи Степан ожидал меньше всего.

За спиной горько всхлипнули.

— Что? — он резко обернулся — напротив стояла Маська с красными от слез глазами, руки у нее безвольно висели вдоль тела. И эти знакомые бусы на шее… прямо над тканью, прикрывающей высокую грудь.

— Степка… — сказала она, скользя глазами по его испачканной рубахе. На секунду Степану показалось, будто Маська приноравливалась броситься ему на шею, но в последний момент передумала. Он простил подобную брезгливость за одно только имя, слетевшее с ее губ.

— Что случилось? — вилы к стене он прислонял на ощупь, не в силах отвести глаз от Маськиного заплаканного лица.

— Меня замуж хотят отдать, — шепотом сообщила девушка, отступая в темноту сеновала и испугано оглядываясь по сторонам. Он, естественно, двинулся следом.

— За кого? — тупо спросил.

— За старого Гарика, того, что пшеницу растит.

Степан на мгновение замер. Старый, практически беззубый Гарик давно уже, по мнению всех окружающих (а особенно наследников) задолжал богу свою душу. А вместо этого…

— Сделай что-нибудь, — нетерпеливо продолжила Маська.

— Что?

Раньше только грудь тисками сжимало, а теперь еще и спину тяжесть придавила. Что тут сделаешь? Кто сделает? Он, бесправный и нищий мальчишка на побегушках?

Тогда она все-таки подошла ближе и рискнула положить руки ему на плечи.

— Знаешь, почему отец меня отдает?

Степан молча ждал, стараясь ни единым движением не показать, как сильно ее ладошки обжигают кожу даже сквозь шершавую грубую ткань.

— Ему городские привезли вещь одну починить. Он взялся и не смог починить… сломал. Такая же штука у Гарика осталась, только совсем целая, и тот согласился отдать ее в обмен на меня. Иначе отцу не жить, если вещь эту не вернет, понимаешь?

Степан кивнул. Конечно, понимал, с городскими шутки плохи, будь ты хоть трижды мастер.

— Это не все, — шептала Маська и ее дыхание было сладким, словно от теплого хлеба дух. — Я знаю человека, что может сломанную штуку починить, да только отец не хочет его просить, они много лет уже как в сильной соре. Не поделили что-то. Ему проще родную дочь старику отдать, чем на поклон к кому-то идти!

Степан молчал, с трудом переваривая информацию. Что за отец так поступит?!

— Надо что-то делать, — снова захлюпала носом Маська, а потом разрыдалась и все-таки уткнулась лицом в его плечо. Степан осторожно обхватил ее поверх спины, сам пугаясь собственной смелости.

— Что? — переспросил.

— Надо знаешь что? — она подняла заплаканные глаза, которые даже сейчас, опухшие и покрасневшие, оставались самыми красивыми. — Ты же знаешь, где он ее хранит, да? Куда он штуку эту проклятую дел! Ты ему помогаешь! Если… я договорюсь, ты только достань… тот человек ее починит и отцу не нужно будет выпрашивать такую же у Гарика. Слышишь? И меня тогда не нужно будет отдавать!

В прекрасных голубых глазах несмело затеплилась надежда.

— Слышишь, Степка? — она заглядывала в его лицо с такой верой, будто он ее самый главный на свете защитник. Будто он последняя надежда и спасение.

— Как эта штука выглядит? — спросил Степан. Не мог не спросить.

— Черная коробка длинной с ладонь, с одной стороны кнопки, — она вдруг потянулась и порывисто поцеловала его прямо в губы. — Достанешь? Правда достанешь? — дрогнувшим голосом спросила.

Степан смотрел и не верил, что не спит. Она его поцеловала… сама?

— Да? — настойчивей повторила Маська. — Достанешь?

Как он мог отказать?…

Следующим вечером Карп принимал гостей, они ужинали часа два, громко спорили и ругались, а после отправились в гости к одному из старых знакомых, который варил самый забористый в окрестностях самогон.

Все время, пока Степан прислуживал за столом, Маська выглядывала из кухни, спрятавшись за занавеску и почти приплясывала от нетерпения на месте. Стоило войти на кухню, как она тут же подходила и лихорадочно заглядывала в лицо, будто пыталась убедиться, что он не передумал ее спасать.

— Скоро, — успокаивал Степан, борясь с желанием ее обнять. Думать, какими их отношения станут после того, как Маська будет спасена от брака со старым Гариком, он не рисковал.

Гости ушли когда темнеть даже не начинало. Степан проводил их до дороги, что за воротами, как положено, накрепко запер калитку и только тогда вернулся в дом.

Маськи видно не было.

Где лежит нужная штука, Степка не знал, только догадывался. Все самые ценные вещи Карп хранил в своей комнате. Степан подошел к двери и открыл замок ключом, который хозяин прятал в щель между бревнами в левом углу косяка. Вошел. Сначала он искал осторожно, стараясь не сдвигать вещи с их привычных мест, а если сдвигал, то тут же возвращал обратно. Потом главным делом стало просто найти, пусть и оставить при этом беспорядок. Как-нибудь объяснит… что-нибудь придумает, выдержит неизбежное наказание, но только бы Маську спасти…

Коробка нашлась под досками пола. Железная, что плохо, но замок навесной, что уже лучше. Степан недолго думая отправился в мастерскую, нашел небольшой ломик, тяжелый и ржавый. С первого захода замок не поддался. Пришлось прижать коробку к столу, придавить ногой и попробовать еще раз.

От резкого рывка ломик выскользнул из дужки и ткнулся прямо в ногу. Степан от неожиданности чуть не заорал, но глотнул пару раз воздуха и выровнял дыхание.

Потом задумался. В тиски ящик такого размера не влезет… Вот дурень! Ведь можно просто повернуть его боком!

Через несколько минут коробка была открыта. Степан достал лежавшую внутри штуковину — черную пластиковую коробку, оставшуюся от цивилизации, на вид совершенно целую. И что в ней такого ценного?

Но времени думать не было, надо было скорее привести комнату хозяина в порядок, будто никто к тайнику и не прикасался. Только со сломанным замком что делать…

— Степка! — во всю глотку заорали со двора… И он моментально заледенел, настолько стало страшно. Это был Карп. — Иди сюда, надо сходить забрать добро, что мужики сегодня притащили. Шевелись!

Степан быстро глянул вниз. Пластиковая штука равнодушно смотрела цветными кнопками, удобно устроившись в ладони. И куда же ее деть? В карман штанов нельзя — слишком большая, вывалится еще или сломается, когда он металл потащит. Степан быстро опустил вещь за пазуху, опоясывающая талию веревка не даст ей выскользнуть и там она будет незаметна.

Маська поймала его у порога.

— Где? — зашипела.

— Убери все в его комнате, — быстро сказал Степан, засовывая руку, чтобы достать предмет, из-за которого он сегодня совершил грех. Украл. Ничего… помолится, раскается, глядишь и простить его господь, тем более он не просто так, не ради наживы, не ради собственной выгоды, а чтоб спасти от страшной судьбы невинную душу.

Дверь распахнулась, больно стукнув его по плечу.

— Ты еще тут? Кому сказал одеться и на выход! — Карп шел напролом, Степан выдернул руку из-за пазухи, быстро юркнул в свой угол у кухонной печи и принялся обуваться. Потом накинул куртку из воловьей кожи, взглядом извиняясь перед Маськой за то, что не успел передать штуковину. Позже отдаст, пока же Карп глаз не отводит, следя за тем, не тянет ли ленивый Степан резину.

Только бы она догадалась прибрать все в комнате отца по местам! Вернутся они по темноте, хозяин наверняка сразу спать ляжет. А утром Степка уж что-нибудь придумает… Потом, вся ночь впереди для раздумий, сейчас главное, что ему вообще удалось найти то, что спасет Маську.

…Вернулись они, когда деревня уже спала. Карп приказал поместить притащенную добычу в мастерской и отправился в дом.

Степан аккуратно сложил железки под навес и поплелся проверить, заперты ли ворота.

Не дошел.

Выскочивший во двор Карп пребывал в бешенстве, его короткая борода задралась так высоко, что практически смотрела в небо, а глаза сверкали, что яркие звезды на водной глади пруда.

— Говори, сучонок, куда дел? — почти беззвучно заорал. — Это ты? Да я тебя…

Он нетвердым шагом двинул в сторону Степки. За его спиной на крыльцо из дома выскользнула Маська в одной только длинной рубашке.

Увидела развернувшуюся перед ней во дворе картину и вдруг… выругалась, да такими словами, что Степкина челюсть отвалилась.

— Что? — Карп круто обернулся к дочери. — Ты что сказала?

Маська вдруг поняла, что натворила. Разъярённый отец шагнул к ней, занося руку.

— Это он украл, — вдруг закричала она, показывая на Степку. — Я видела, ты только за ворота, так он сразу в комнату к тебе полез!

Карп снова обернулся к приемышу. У мужика, где они забирали железки, он немало принял на дорожку, потому сейчас покачивался, как трава в поле, когда ветерок дует.

— Убью, — спокойно сказал, шагнув все-таки к Степану. Дочь можно проучить и попозже.

Первый удар тот пропустил. Не оттого, что не ожидал, а оттого, что застыл столбом от Маськиных слов. Почему она это сделала? Обвинила его во всем…

От второго попытался прикрыться… Из губы текла кровь, отбитая рука болела, хорошо хоть живот успел прикрыть.

Сопротивляться от не пытался. Какой смысл? Только больше рассвирепеет и тогда уже ничего не спасет. Однажды после подобного учения Степан месяц отлеживался в сарае и думал уже, что не выживет. Но и теперь тоже глупо, потому от третьего удара Степан просто увернулся. Не рассчитавший силы Карп промахнулся и, не удержавшись на ногах, рухнул лицом вниз прямо в груду притащенного железа.

И как-то сразу мелко задергался. По полу потекли быстрые ручейки чего-то черного, расползаясь вокруг трясущегося хозяина как живые. Степан отступил, смотрел, уже понимая — Карп умирает, напоролся на что-то, в этой куче и острого было немало.

Тишину и жуткий стук дергающихся конечностей от утрамбованную до камня землю перекрыл оглушительный вопль.

— Убийца, — визжала Маська, подавшись вперед и вцепившись руками в рубашку на груди. — Люди! Убийца! Степан отца убил!

Почти сразу у соседей во дворе завозились. Когда посреди ночи на улице раздаются вопли, лучше быстрее выяснить причину. Ладно, если просто пьяная драка, но возможно это набег городских и тогда если вовремя не узнаешь, останешься без дома, жратвы и дочерей. Поэтому скрипели открывающиеся двери, приглушено звучали голоса, подала голос собака. Моментально к ней присоединились остальные. Со всех сторон загорались расплывающимися пятнами факелы.

— Убийца! — без передышки визжала Маська.

Тогда Степан понял, что если останется на месте, то очень скоро умрет. Никто и никогда не поверит, что он невиновен — Маськиных обвинений достаточно, чтобы его приговорить, причем недолго думая, этой же ночью. Его повесят еще до рассвета.

Через секунду Степан бросился в сторону огорода, за которым дорога в лес.

Маська вдруг резко замолчала и припустилась вслед за ним.

Огибая сарай, Степан со всей силы врезался во что-то мягкое и это что-то повалилось на землю, утягивая за собой. Бешено несущаяся по венам кровь сама собой вздернула Степана обратно на ноги, он подпрыгнул почти как резиновый мячик, а потом уставился на землю, разглядывая, с чем же столкнулся. В траве у стены, прищурив глаза, лежал местный красавец и покоритель женских сердец Русый.

— Лови его, та штука еще у него! — раздался за спиной крик Маськи.

Русый напрягся, упираясь рукой в землю, а через секунду плавно поднялся и тут же бросился вперед.

Степан ни о чем не стал думать, просто очень быстро пнул Русого между ног, заставляя согнуться пополам и припустил в лес.

Через несколько минут за ним сомкнулись зеленые стены, оставляя за спиной факелы и разъяренные крики.

4

Долгое время после встречи с поселением, жители которого исповедовали культ, требующий в качестве подношения живых людей, Килька шла, пытаясь понять, какие именно происшествия подтолкнули их к выбору подобного божества. Ведь объектом веры могло стать мирное небесное светило или обладающие человеческой внешностью духи земли. Но эти люди предпочли темное, черное, мертвое. Страх, вероятно. Чем его больше, тем сильнее хочется от него избавиться. Переложить на плечи богов свои страх, убедить в своей лояльности к каждому принятому ими решению. А что может быть убедительнее готовности пожертвовать таким же, как ты, живым и разумным существом?

Собственно, отец Илья не мог ошибиться, когда пояснял, что выжившие люди вскоре вернутся в каменный век, и по бытовым условиям существования, и по моральным принципам.

Лес постепенно изменялся, светлел, деревья становились ниже и тоньше, хвойные сменялись лиственными. Медведи в этой местности уже не попадались. Волки и лисицы вели себя очень осторожно, увидев Кильку, сразу же убирались подальше, но она успевала рассмотреть, что они все как один какие-то мелкие, щуплые и полудохлые.

Потом Килька вышла к южному городу.

Город поднимался далеко на горизонте, как положенная на ровную поверхность щетка с жесткой щетиной и был окружен пустым пространством так широко, что приближаться близко Килька не рискнула. Она потратила три дня, чтобы обойти находку по периметру и нашла девять поселений, в каждом из которых имелось не менее трех дюжин дворов. Целых девять!

И ни одного места, похожего на место поклонения неизвестным божествам. Во всех поселениях имелись небольшие церквушки, отличающиеся от обычных домов разве что наличием на крыше креста. Сама Килька верующей не была, но считала, что наличие православия куда предпочтительнее наличия любого включающего человеческие жертвоприношения культа. Оставалось надеяться, что христианская вера мало изменилась с момента рождения нового мира и не содержит нововведений в виде новогодних ритуальных сожжений на кострах или ежегодного принудительного вознесения чьей-либо души с креста.

Поселения Килька рассматривала долго и тщательно, хотя изучить их должным образом было возможно только изнутри. Ни у одной деревни не имелось общего внешнего забора, каждый дом огораживался отдельно: некоторые высокими и плотными заборами, другие будто двойными — крепкий вокруг самого дома и почти вполовину ниже вокруг двора. В самых редких случаях захватывался огород рядом с домом, но похоже только для ограждения от скотины, никакой другой функции такая хлипкая на вид преграда нести не могла. Заградительную роль выполняли поля, окружающие каждую деревню широкими кольцами.

Вне всякого сомнения, местные жители пользовались благами ушедшей цивилизации, что Кильку тоже порадовало. Ей вообще любое отличие от прошлого поселения нравилось.

Выйдя на южную окраину города, пустую до самого горизонта, где, судя по карте расположилось море, Килька впервые в жизни увидала живую лошадь. Вернее, лошадей — пять взрослых особей и одного жеребенка. Животные неспешно плыли в море высокой травы и лениво помахивали хвостами. Килька остановилась подальше, лошади наверняка дикие и неизвестно, как они относятся к человеку — испугаются или подпустят поближе, чтобы познакомиться.

Вскоре стало понятно, что человека лошади презирают. Знакомиться они не пожелали, видимо люди их не раз пытались изловить — дармовая лошадь должна цениться, даже если не подойдет для работы, то это много еды.

Когда лошади заметили, как осторожно к ним подкрадывается Килька, то сразу же быстро перегруппировались. Жеребенка поджали с двух сторон две кобылы и, плотно прижимаясь друг к другу, потрусили вдоль побережья, в сторону необжитых высоких холмов.

Одни из жеребцов демонстративно проделал перед Килькой пару замысловатых виражей, взмахивая хвостом и угрожающе фыркая, а после бросился без оглядки догонять остальных. Килька смотрела им вслед до тех пор, пока животные совсем не затерялись в зарослях и думала, что события, принесшие одним живым существам горе и смерть, для других обернулись свободой и раздольем. И в этом есть нечто удивительно правильное.

Вечером Килька уселась у костра и привычно достала карту. Судя по карте, раньше эта местность была степью: теплая зима, жаркое лето, бахчи, виноградники и рисовые поля.

Теперь климат изменился, отчего досюда добрался лес. Несмотря на близкое расположение моря, его соседство никак не чувствовалась, окрестности заросли участками колючего кустарника, чередующегося с лугами, а невысокие пологие холмы покрылись низкими скрюченными деревьями, сплошь оплетёнными какими-то вьющимися растениями. Килька придумала, что это растет виноград, хотя не знала, как на самом деле тот выглядит. Отец Илья говорил, виноград одна из самых вкусных ягод, которые он когда-либо пробовал, а следовательно, стоил внимания.

Прежде чем приступить к изучению людей (в том, что эти люди больше подходят для изучения, чем встреченные прежде, Килька не сомневалась), она решила увидеть море. Прогулка заняла в общей сложности три дня, один из которых она просидела на высоком берегу, неотрывно смотря в бесконечную воду.

Море вызвало в Кильке чувство похожее на то, что вызывали следы жутких пожаров, без труда уничтожавших леса и города, но если от огня можно хотя бы попытаться убежать, то от этой бескрайней силы… если она по-настоящему рассердится, останется только покориться и смиренно смотреть, как водная стихия поднимается, закручивается и стремительно несется тебя уничтожить. Вот кому следовало бы поклоняться…

— Не сердись, — шептала Килька, слушая как собственный голос подскакивает на слогах, словно умоляет. Словно уговаривает…

Обрыв, к которому она вышла, был слишком высоким и крутым, чтобы попытаться спуститься к воде, но Килька не жалела. Она все равно бы не рискнула искупаться, море казалось ей живым существом с довольно капризным и неуравновешенным характером, а от капризов следует держаться подальше, потому что с ними не выживают.

Вернувшись к городу, Килька приступила к изучению местных жителей.

Поля вокруг поселений достигали самой кромки леса, приходившие на них женщины вели себя спокойно, одеты были по погоде и безо всякого стеснения оголяли руки и ноги. Говорили на совершенно понятном языке, но сильно растягивали слова, будто не столько говорили, сколько пели.

Охотой местные промышляли мало, куда больше встречалось рыбаков. Неудивительно, зверья в округе водилось не настолько много, чтобы им прокормиться, почему, кстати, непонятно, вроде за столько лет должны были расплодиться.

Килька появилась у города, когда земля уже была вскопана и засеяна, потому не знала, пользовались ли люди при этом какими-либо специальными приспособлениями.

В лес местные ходили за хворостом, травами и корнями морковки, которая в этих местах прекрасно себя чувствовала и процветала. В свое время вирус, убивший человечество и изменивший всех оставшихся живых существ, также сказался и на растениях. К нашему счастью, говорил отец Илья, потому что некоторые слабые сельскохозяйственные культуры окрепли и прекрасно распространились среди диких. Например, там, где жила Килька отлично рос горох, забивая даже стойкие заросли осота. В голодные времена горох составлял большую часть из рациона. Здесь, у города, разрасталась многолетняя морковь и Килька надеялась, что выжил еще и виноград. Желание попробовать самых вкусных ягод было очередной игрой, наподобие карты, которую она рассматривала каждый раз перед тем, как лечь спать.

Однажды вечером Килька возвращалась к месту своей стоянки и наткнулась на двух людей, спящих в кустах у кромки леса. Она замерла, опасаясь, что ее заметят, ведь в лесу спать может только тот, кто уверен, что при необходимости мгновенно проснется. Но люди не просыпались.

Подкравшись поближе, Килька уловила идущий от спящих терпкий прокисший запах. Прокрутив в голове имеющуюся информацию, сделала вывод — они пьяны. В семье Кильки никогда не пили, очень редко ставили ягодное вино, но использовали его в небольших количествах только холодной зимой, когда шли в лес. Однако запах спиртного с другим не перепутаешь.

Не теряя времени понапрасну, Килька подобралась вплотную и внимательно принялась осматривать и ощупывать их одежду. Плотная самодельная ткань, грубая, из толстых волокон. Обувь из жесткой кожи, тоже самодельная. У одного мужчины за поясом нашелся нож, у второго — короткий хлыст. Оружие Килька трогать не стала. Лица круглые, здоровые, у обоих борода обкорнанная, видимо, чем-то тупым, слишком уж неровные края.

Закончив осмотр, Килька выдохнула и уселась напротив находок прямо на землю. Подумала, не остаться ли тут, покараулить, но быстро эту мысль отогнала — если эти люди шли в лес, значит понимали, что тут опасно, пусть даже вокруг водится не так уж и много хищников. Поэтому она встала и отправилась дальше.

Когда еще два дня спустя на рассвете она увидела торчащие из-под куста ноги, то сразу решила, что это очередной пьяница, которому дикий лес роднее собственного дома. Только этот забрался далековато от поселений…

Почти не скрываясь, она подошла и присела на корточки рядом с человеком.

Через секунду он дерганым движением поднялся и сел. Прямо Кильке в глаза уставились другие — испуганные, сонные, но совершенно вменяемые.

Килька замерла, чтобы его не спугнуть, как замирала, чтобы не спугнуть диких зверьков вроде осторожного зайца. Медленно растянула губы в улыбке, потому что улыбка должна обозначать благожелательный настрой того, на чьем лице находится. Этот найденыш напротив был испуган и не представлял ни малейшей опасности. Оружие у него не имелось, кривая полусгнившая палка, валяющаяся на земле рядом, не в счет, Килька отпрыгнет раньше, чем он умудрится схватить ее и замахнуться. Да и смысл замахиваться? Ногой тоже подкосить не сможет, слишком неудобно сидит, боком. Да и вообще не похоже, что умеет двигаться быстро, хотя мышцы есть. Похоже, что работает много, но однообразно. Вынослив, но медлителен.

Парень тоже быстро и внимательно ее оглядывал, видимо пытаясь понять, кто она и что тут делает. Решал, нужно ли ее опасаться. Кильке не хотелось, чтобы он испугался, поэтому она улыбнулась еще шире. Потом старательно откашлялась.

— Привет, — как можно мягче сказала Килька.

* * *

Дверь скрипнула, в комнату ввалилась тощая кухарка, подтаскивая к порогу тележку с посудой. Наложницам запрещалось есть с остальными членами банды, как и вообще без важных причин покидать комнату.

Конфетти села на кровати, наблюдая, как кухарка ставит на стол миску с супом, потом наливает в глиняную кружку с суженым кверху горлом травяной настой.

— Спасибо, — машинально поблагодарила, но ответа, как обычно, не получила.

Дверь за кухаркой закрыться не успела, в комнату ворвалась растрёпанная Павла.

— Бедняжка, — заныла еще из коридора, с любопытством оглядывая комнату. Яшера тут не оказалось и в глазах посетительницы промелькнула досада. — Мне так жаль… Целая ночь с диким быком. Тарзан бывает так жесток!

— Тарзан всегда прав, — ответила Конфетти, лениво водя ложкой по жидкости. Во-первых, с этой стервы станется сделать так, чтобы их разговор кто-нибудь подслушал и доложил выше, что в ее непростом положении чревато. Во-вторых, она с удивлением поняла, что особого отвращения прошедшая ночь у нее не вызывает. Яшер, конечно, не отставал до самого утра, но это можно понять — подобных Конфетти диковин: чистых, здоровых и мало пользованных еще поискать. Тарзан ценит лучшее.

— Что он делал, расскажи, станет легче, — щебетала Павла, еле сдерживая злорадство. Хотела насладиться ее унижением.

Конфетти загородилась кружкой, скрывая улыбку. Зачем объяснять, что ничего ужасного Яшер не делал и не требовал. Ни разу не ударил. Перед рассветом молча ушел, не сказав ни слова.

Конфетти прикинула, стоит ли рассказать, что ночью ей еще дважды было хорошо, но быстро эту мысль пресекла — Тарзан узнает о сказанном еще до обеда и вряд ли ему такая новость понравится.

— Слово Тарзана — закон, — послушным тоном повторила Конфетти и больше на вопросы не отвечала. Павла убралась через полчаса, когда пришла домоправительница, которая заведовала делами в доме и раздала работу — на наложницах лежала уборка в доме. Конфетти досталась половина первого этажа, та сторона, где кухня. Кроме полов еще мытье посуды, но она не жаловалась. По сравнению с работой в деревне это просто отдых.

В столовой за грубым столом из необработанного дерева сидело трое охранников. Они с интересом разглядывали голые ноги Конфетти, которая задрала штанины старых джинсов выше колен и шлепала босыми ногами по мокрому полу. Хотелось нагрубить, но Конфетти сдержалась — если все повернется плохой стороной и она окажется в бараке, все они получат к ней доступ и тогда уж отыграются, не боясь Тарзана… Лучше не наживать лишних врагов, учитывая, что они итак плодятся без малейших усилий с ее стороны.

Однако когда немытый пол остался только под лавкой, она тщательно выжала тряпку и, подойдя к охранникам, вежливо попросила пододвинуть ноги. Ее полностью проигнорировали. Вернее сообщили, куда ей стоит пойти и не сказать, чтобы ей особо хотелось отправляться в указанном направлении. Она, знаете ли, только недавно там была.

А черт с ним, может быстрее забьют, решила Конфетти и мокрой грядной тряпкой провела прямо по ногам всех троих. И вызывающе улыбнулась на замах одного, который тот вовремя остановил. Никто не смел трогать женщин Тарзана, пусть даже за дело. Он всегда наказывает их сам.

Пообедав, она все-таки решилась и отправилась к новенькой Машке, чья комната располагалась в самом углу дома. Зимой там сильно дуло и царил постоянный холод, но не факт, что Машка задержится тут до зимы. С таким-то слабым здоровьем…

Конфетти напряглась, стуча в дверь. Из-за двери раздался слабый голос.

— Кто там?

Тогда Конфетти молча толкнула дверь и вошла. Машка лежала на кровати, откинувшись на высокие подушки, но одета была чисто, умыта и причесана, коса живописно лежала на вздымающейся груди (по мнению Конфетти, чересчур оголенной для находящегося при смерти человека). Огромные глаза на бледном лице окрасились гневом при виде стоящей на пороге гостьи.

— Ты… — почти прошипела болезненная.

— Как видишь.

Так как приглашения войти не последовало, да и в будущем вряд ли стоило его ждать, Конфетти прошла без спросу. Подвинула поближе к кровати стул, уселась рядом с больной. Поморщилась, уловив кислый запах, который исходит от людей, когда они маются животом.

— Как здоровье? — мрачно поинтересовалась.

Губы Машки задрожали, а взгляд раскалился.

«Еще учиться и учиться», — подумала оставшаяся равнодушной к этому взгляду Конфетти, сравнивая с изощренным взглядом Павлы — восторженным, с такой малой долей презрения, что и не придерешься.

— Кто носит тебе еду? — не получив ответа продолжила Конфетти. По ее прикидкам травили новенькую именно через еду или воду.

— Не твое дело, — процедила Машка.

— Хорошо. Ты берешь еду и воду только у кухарки? — уточнила Конфетти.

— Какая тебе разница? Главное, чтоб не у тебя!

Ага… Это уже кое-что.

— А что я?

— Ты меня ненавидишь! Я красивее! — выпалила лежавшая на кровати пигалица, подаваясь вперед, — только все равно ничего не выйдет — тут есть мои друзья, которые тебе помешают! Ничего не выйдет, все равно Тарзан тебя вышвырнет, отдаст мужикам, а мне подарит твою комнату и все твои вещи!

— Друзья, говоришь…

И гадать нечего, речь об этой змее подколодной Павле. Красиво она Машке мозги промыла, ничего не скажешь. И когда успела? Конфетти смотрела на новенькую и понимала, что она в любом случае здесь долго не протянет, независимо от судьбы самой Конфетти. Пыталась вспомнить себя — верила ли она кому-нибудь, когда сюда попала, была ли настолько наивной? Или, скорее, тупой? Нет, ничего похожего, наоборот, сразу поняла — друзей в таком месте нет и быть не может. А эта дура… И чего о себе возомнила? По мнению Конфетти не было в новенькой ничего особого. Ни характера, ни внешности, пышная грудь разве что, но это Тарзану быстро наскучит, ему нравится другое. Постоянное напряжение: пугать и успокаивать, отталкивать и притягивать, бурные ссоры и не менее бурные примирения. Такое коровье послушание, что застыло в глазах Машки, его не затронет.

— Так что пошла вон! — попыталась повысить голос больная.

Конфетти резко поднялась и со всей силы пнула стул, опрокидывая его на пол. Тот с грохотом упал и вместе с ним с лица новенькой слетела вся уверенность, сменившись страхом. Да, вот такие лица Тарзан и предпочитает, ухмыльнулась Конфетти. Наклонилась к кровати, опираясь ладонями на матрац, до отвращения мягкий, покрытый свежей простыней. Думает, поди, что королевой станет, будет жить — не тужить в тепле и роскоши под личным покровительством Тарзана. Вот овца!

— Запомни, дура — тут нет твоих друзей. Только враги. Тоже мне красавица… — она презрительно оглядела высоко вздымающуюся грудь, — такой красоты пруд пруди, вся твоя ценность — невинность, а значит отсутствие болезней, а как ее лишишься, дело-то недолгое, как наиграются с тобой да отдадут мужикам, им как раз такие пухлые нравятся. Будешь пользоваться большим спросом! Поняла, коза тупая? Никому не верь: ни мне, ни Павле, ни Тарзану. Ешь и пей только то, что принесет кухарка. Может и выживешь. Хотя… вряд ли.

Закрывая дверь, Конфетти уже думала, что зря так разошлась, все бесполезно — Машку не переубедить. Бессмысленно предупреждать и взывать к разуму, потому что разума как раз и не имеется. Про нее можно забыть. Глупый в стае может уцелеть только случайно, а счастливый случай не может повторяться вечно. Ну да ну ее, своих проблем не меньше. И что же делать…

После обеда Конфетти стирала белье у черного выхода на задний двор. Недавно Тарзан пожелал видеть дом таким чистым, чтобы все блестело и сверкало, так что домоправительница даже шторы сняла, лишь бы ему угодить. Их-то и мучала Конфетти, замачивая в тазу и отбивая прямо в воде круглым камнем. Остановилась только к вечеру, темнеть с приходом весны начинало все позже, но по небу уже видно, что день заканчивается.

За все это время Конфетти ничего дельного не придумала, хотя звериное начало в душе дергало все сильнее, предчувствуя, что времени осталось очень мало. Слишком мало. Животный страх убеждал — Тарзан зол так сильно, что не станет слушать ни слова оправданий. Так что остается просто взять нож да перед смертью хотя бы прирезать Павлу. Все равно пропадать…

Это стало единственным решением, хотя уверенности, что хватит ненависти на самом деле сделать подобное, воткнуть нож в живого человека, не хватало. Ведь Павла тоже просто не хотела попасть в дворовый женский дом.

Конфетти вошла в здание через черный ход. Дом Тарзана был самым большим на ограждённой забором территории, еще два здания поменьше предназначались для жилья бойцам, в последнем, самом тесном доме располагались дворовые девки. Там же была кухня для них, потому что кормили девок совсем не так хорошо и сытно, как остальных. Ту часть двора от основного ограждал невысокий, но непроницаемый для взглядов забор. Конфетти там никогда не бывала и жарко надеялась никогда не побывать. Когда отмечали праздники, с той стороны двора постоянно неслись вопли, пьяные песни, женский хохот, а заканчивалось все это дракой и громкими пыхтеньем и стонами.

Итак, не откладывая на потом, Конфетти отправилась на кухню за ножом, но почему-то затормозила перед последним поворотом. Задумалась о чем-то, что-то ощутила: тонкое, как паутина, бесцветное, но такое же липкое. Запуталась в нем и остановилась.

Потом прислонилась спиной к стене и прислушалась к доносящимся из кухни звукам.

Текли минуты, сквозь грохот посуды неслись разговоры об обыденных мелочах, Конфетти расслабилась, приходя в себя и недоумевая — что вообще произошло? Ей уже мерещиться даже на пустом месте?

Она почти отлепилась от стены, чтобы, наконец, зайти в кухню, когда раздался топот бегущих ног, а после грохот падающего тела. Однако никаких криков не последовало.

— Что случилось? — испугано заговорила одна из кухарок.

— Там это… это… — голос прерывался и Конфетти с трудом узнала женщину, приносившую наложницам еду, — новенькая девка… померла.

— Что? — срывающимся голосом переспросила кухарка.

— Захожу — а она в судорогах бьется… Изо рта пена зеленая… Хотела подхватить — не удержала. Я даже не успела испугаться, а она еще как дернется и замерла… А рядом с ней коробка из бересты, где деревенские медовые сладости хранят… Думаю, съела чего-то.

— Так, — строго сказала кухарка и замолчала.

— Что ж будет, — заскулила прибежавшая, — скажут еще, что я виновата, что меня подговорили… Хозяин все ждал, когда ей лучше станет, все ходил, смотрел. А я ведь ни при чем! Ничего ей не давала. Как доказать-то?

— Иди к хозяину, — подумав, решила кухарка. — Сама иди, скажешь все как есть. Что ее отравили. Кстати, никто не приметил, с кем новая виделась?

Пару минут молчания.

— Я заметила, — подала голос третья, самая толстая и неухоженная баба, постоянно смотревшая на Конфетти с завистью. Было бы чему завидовать… — После обеда от нее эта белобрысая выходила. Ругалась грязно, глазами зыркала, что ведьма, ну как обычно…

— Значит, она и отравила, — быстро установила истину кухарка.

— Беги быстро к хозяину! — прикрикнула на разносчицу еды. Тут же раздался топот ног.

Конфетти, придерживаясь за стену, поплыла в сторону черного выхода. Мимоходом прихватила одно из сложенных у выхода одеял, которые оставили для завтрашней стирки.

Выходов с территории двора за ворота было два. И хотя наложницу не пустят за забор, не стоит и пытаться, Конфетти вышла во двор и свернула в узкий проулок слева, между длинным зданием и забором. Прошлась по нему до самого конца и попала к дальним воротам.

Всего ворот было двое — эти большие, вторые поменьше за домом, где жили женщины. Дойдя до угла, Конфетти выглянула и увидела, что на воротах трое охранников…

Пройти мимо невозможно. Ничего не соврать, приказ Тарзана все знают четко — без его разрешения Конфетти и приблизиться к воротам не дадут. В лучшем случае, словесно пошлют, в худшем — лично отволокут к Тарзану, чтобы наказал за ослушание. Что делать, она не знала.

А потом раздался бой небольшого колокола.

— Все, — поняла Конфетти, старательно обматывая вокруг плеч одеяло. Колокол звонит, когда нагрянула опасность, это знак общего немедленного сбора. Сейчас все прибегут к дому и Тарзан объявит о случившемся. Ее без промедления начнут искать.

Она мертва… Еще дышит, но уже мертва.

С трудом отлепив от горла одну ладонь, Конфетти размахнулась и заехала себе по щеке. Кожу как обожгло, стало страшно и больно.

Вторые ворота гораздо меньше, там и охранников должно быть меньше.

Она быстро прошла назад до крыльца. К дому с разных сторон подходили люди, поднимались по ступенькам и исчезали за дверью, но на нее пока внимания не обращали — причина переполоха пока неизвестна. Стараясь сохранить на лице нейтральное выражение и не привлекать внимания, Конфетти проскользнула в открытую калитку на сторону женщин.

Вокруг было очень грязно — почти весь двор завален мусором, на веревках сушатся старые обтрёпанные вещи, немытая посуда брошена прямо на земле. И пусто — женщины при тревоге должны били спрятаться в доме и сидеть, пока не разрешат выйти, что они и сделали. И наверняка пялились в окна, поэтому Конфетти пригнулась и пролезла под окнами на четвереньках. С другой стороны дома выйти проще, там дорожка, но теперь она пряталась. Каждый встречный сразу скажет, что здесь не место для наложницы Тарзана.

Выпрямившись и снова прижавшись к стене, Конфетти выглянула из-за угла. У ворот стояло двое охранников.

Я мертва…

Второй раз себя бить не пришлось. Охранники как раз прекратили болтать и отошли от входа левее, к самому забору.

В воротах имелась калитка, запертая на обычный засов. Конфетти надеялась, что ее сил хватит отпереть и выскочить прежде, чем они ее заметят.

Но совершенно неожиданно один из охранников направился в сторону дома Тарзана. Может, они решили не ждать новостей, а узнать их самостоятельно, ведь новости точно не касались нападения, а относились к делам внутренним — за воротами пусто, ни одного врага.

Когда оставшийся охранник отвернулся и отошел еще на пару шагов дальше, к навесу, где охрана пряталась в непогоду, Конфетти глянула на небо и решилась действовать прямо сейчас. Почти прозрачные сумерки все равно нескоро станут темными, а поиски начнутся очень скоро. Слишком скоро.

Почему-то она так и держала вокруг плеч одеяло, хотя оно могло помешать, зацепиться за что-нибудь или даже попасть под ногу, отчего она споткнется и не успеет далеко убежать.

Когда до калитки оставался буквально шаг, охранник резко обернулся. Это был Яшер.

Конфетти подняла голову и уставилась в лицо, которое недавно видеть не хотела. Впервые она изволила рассмотреть своего ночного посетителя, правда ничего неожиданного не увидела — туповатый взгляд, тяжелая челюсть и полная неподвижность мышц. О чем он думал, было совершено непонятно.

— Выпусти меня, — сами собой произнесли губы.

Жаль, Конфетти не владела навыками зачаровывать и принуждать поступать согласно своей воли.

Яшер приподнял брови, хотя больше никаких признаков удивления на квадратном лице не отразилось. Связывал, вероятно, звон колокола и ее появление у ворот. Колокол — это крайне серьезно, об обычных провинностях сообщать всем не станут, а если уж задействовали колокол… наказание провинившемуся будет соответствующим — смерть.

— Выпусти…

Будь у Конфетти больше времени, она попробовала бы его уговорить, замаслить напоминанием, как чудно он умеет любить женщин и как им было хорошо вместе. Может, предложила бы в качестве платы повторить прошлую ночь. Если бы не помогло — может даже на колени бы упала, ведь на кону собственная жизнь, а со стыдом можно разобраться и потом.

Яшер молчал. Она подошла к нему вплотную. Надо было не терять времени и просить, но Конфетти молчала, неотрывно смотря в пустые почти бесцветные глаза.

Она даже поверила, что Яшер ее отпустит. Но даже поверив, ужасно удивилась, когда он вдруг равнодушно отвернулся и принялся внимательно изучать навес от дождя.

Руки задрожали, одной Конфетти покрепче сжала спасительное одеяло, второй легко отодвинула задвижку и тут же выскользнула на улицу.

Куда идти она не знала. Секунду стояла, оглядываясь и борясь со страхом остаться одной в незнакомом месте.

За спиной тихо щелкнула поставленная на место задвижка.

* * *

День и начинался паршиво, и закончился хуже некуда. Когда солнце сморщилось и пришла пора искать место для ночлега, они внезапно вышли к мертвой земле. Просто деревья расступились и почти сразу покрытая кустами и травой земля сменилась безликой серой поверхностью.

Как поверхность Луны, почему-то подумал Петр и только потом осознал, что все, край, дальше ходу нет и ничего не изменилось — перебираться деревенским некуда.

Слева посвистывал придурковатый Макар, который в дороге только мешал. Даже появилось подозрение, что родственники его отправили нарочно, в надежде, что он затеряется по пути, сгинет и перестанет быть им обузой.

Есть еще запад, напоминал Петр, но сейчас картина расстилающейся, куда ни глянь, мертвой земли прибивала всякую надежду раньше, чем та поднимала голову.

— И что теперь? — угрюмо поинтересовался третий участник похода, Карл. Недавно он подвернул ногу и сильно задерживал продвижение. Хотя… уже неважно.

— Нету тут ничего, — беспечно сообщил Макар, на секунду прекращая свистеть, — да и отсюда лучше отойти быстрее. Пыльно… Наглотаемся еще.

Петр приказал им оставаться на месте, а сам пошел вперед, туда, где заканчивалась трава. Остановился на границе, а потом медленно поднял ногу и наступил в пыль. Нога утопала так резко, что казалось, провалиться по колено, он даже успел испугаться. Но погрузившись на два-три сантиметра, ступня обрела твердую поверхность. Ветерок тут же запорошил ботинок пылью, настолько мелкой, что перетекала она мягко и плавно, будто вода. Пыль — все, что осталось от населявшей когда-то землю жизни, включая растительный слой, живых существ, города и даже камни. Все пространство до горизонта засыпала однородная серая труха.

Что же они тут делали, думал Петр, но не смог представить. Не выжило никого, кто хотя бы издалека видел, чем и как выжигали эти зараженные вирусом области. И зачем? Тот даже не заметил, что его пытаются остановить…

В носу засвербело и Петр чихнул, тут же отступая назад.

Вечером они много говорили и решили двигаться на юг по краю леса. Может, места там не такие уж и дикие, может, леса не такие и дремучие, вдруг да и найдется хотя бы немного пространства у какой-нибудь реки.

Может быть…

Через три дня они набрели на остатки полуразрушенной военной базы.

5

День был по-настоящему жарким, даже есть не хотелось. Хотелось оказаться в полностью безопасном месте, расслабиться и чтобы безделье никогда не заканчивалось. Желательно еще жратвы халявной побольше.

Ронька в одних штанах развалился на травке прямо у порога, задумчиво поглядывая на сложенные для костра дрова. Глупо разжигать огонь, когда солнце так сильно палит. Получишься не только жареный, а еще и подкопченный.

— Красота… — ППшер сидел рядом, отвернувшись к лесу. За его спиной прямо у стены сторожки начиналась свалка. Она давно уже перестала вонять и заросла травой, но желания смотреть в ту сторону ни у кого до сих пор не возникало. Высокие завалы, образовавшиеся в основном из остатков ненужной техники. Потом их пытались засыпать каменной крошкой, зачем, непонятно. Хотели похоронить и создать искусственную гору, чтобы никто не задумывался, что скрывается внутри? В общем, любоваться свалкой не хотелось.

А вот в детстве они любили здесь лазить. Выкапывать торчащие из земли предметы и придумывать, для чего они нужны.

Так и с живущим в сторожке дедом познакомились, он встретил их сидящими над очередной находкой и пригласил в гости. Дед проживал в одиночестве, поговорить ему было не с кем, потому он обрадовался даже компании двух мальчишек-дикарей, больше похожих на зверенышей. Сначала, правда долго и невнятно что-то бубнил себе под нос, но потом вспомнил про гостей и даже ягодным чаем напоил. Еды у деда не оказалось, но братья уже знали, что еда сама с неба не падает и запросто так ее не раздают. А те, кто раздают, сами недолго живут.

Тем не менее, когда они добыли свою первую собаку, почти щенка, с длиной шерстью и длинными тощими лапами, притащили тушу именно сюда. Дед хотел показать, как свежуют добычу, но так долго ковырялся, что им пришлось сделать все самим.

Примерно через две зимы старик замерз и умер. Мороз в то время приходил такой жуткий, что губы смерзались. Мальчишки нашли в занесенной снегом до окон хижине похожее на лед практически бесцветное тело и в сложенных на груди руках — стертый деревянный образ какого-то бога, о котором старик часто упоминал. Дикарям было безразлично, что это за образ, но ради деда они проследили, чтобы тот не потерялся. Впрочем, образ примерз к пальцам намертво, захочешь — не отдерешь.

Они похоронили деда прямо у стен дома и вспоминать страшно, скольких сил это погребение стоило. Промерзшая земля, четыре огромных костра, почти сутки труда… Видимо, призрак старика до сих пор бродил неподалеку, потому что хижина с того времени почти не изменилась. Крыша только протекла, но братья старались латать дыры. Не потому что этот домик был им нужен, а просто по старой памяти.

Костер они развели, когда солнце утомилось греть и затихло.

В небе разливалась алая полоса заката. Дым пах пряным ароматом луга, в траве звенели насекомые и если не смотреть на свалку, вполне можно представить, что ты в раю.

Братья жарили насаженные на палочки куски колбасы и гадали, насколько далеко простирается лес. Есть ли там, за ним что-нибудь интересное? ППшер чесал обгоревший нос, а Ронька время от времени молча хлопал по плечам, отгоняя комаров. Теплые ленивые часы, когда движение жизни затормаживается, а то и вовсе застывает, ловя момент гармонии.

Им было хорошо вдвоем рядом с призраком деда, но чудное настроение испортилось, как только показался гость. Шулер появился слева, со стороны ближайшей деревни, увидев братьев издалека, махнул рукой. Неизвестно куда он шел раньше, но теперь направился прямо к ним.

У костра шумно выдохнул, упираясь руками в поясницу и распрямляя плечи. На покрасневшем от быстрого хода лбу сверкали капли пота. Видимо, давно идет.

— Фуухх. Здорова, ханурики.

— Здорово… Откуда идешь? — Ронька уже поднялся с земли, а ППшер все еще сидел, краем глаза поглядывая на дверь — внутри хижины вода, но чтобы ее получить, надо встать и за ней сходить, а ему пока было лень.

— С Ивановки иду, думаю снасти для рыбалки новые взять, люблю, знаете, посидеть в свободный денек у реки.

Братья промолчали. Они знали другое — Шулер потому так и звался, что любил азартные игры. А еще больше — втягивать в них всяких дурачков и обдирать до последнего нужного ему предмета. Когда братья только появились среди краснокожих, на предложение сыграть пару интересных партий ППшер безо всяких раздумий резко и категорически отказался, а Ронька вовсе безразлично пожал плечами, пояснив, что ему неинтересно. Шулер тогда заявил, что очень такое поведение уважает. Такую силу воли, повторял, сильно хлопая по плечам, но улыбка отдавала желчью. Не нужно быть проницательным, чтобы услышать в его похвальбе ложь — уважать Шулер не умел в принципе. Силу боялся, это да, ну а кто ее не боится? А вот остального в его перечне эмоций не имелось.

— Жрать-то как охота, — заявил через несколько минут подробных описаний своего долгого пути от Ивановки досюда. — Не завалялось ничего пожевать?

— Сухари, — подал голос Ронька. Оставалось еще немного колбасы, но делиться ей с Шулером, хотя они и состояли в одной группировке, желания не было. Он не друг, не приятель и даже не сосед — так, вынужденный союзник, который перестает им быть, если находит союз поаппетитнее.

— Давай хоть сухари, — на удивление покладисто согласился Шулер. А уж заулыбался так радостно, будто ему кусок парного мяса приготовили.

Тогда ППшер поднялся и пошел в хижину. Ронька остался во дворе развлекать гостя. Ну или не оставлять без присмотра.

Как только брат скрылся с глаз, Шулер улыбаться перестал и доверчиво понизил голос.

— Смотрю, вы трезвые совсем… Вроде флакон полыньи от Джиппера получили, это ж на двоих почти неделя кайфа. Все думали, веселитесь тут вовсю, а вы скучаете.

Ронька отстранено пожал плечами.

— Мы не любители, — ответил, недоумевая какое дело пришедшему до их веселья. Неожиданно глаза Шулера дернулись, глянув в сторону нависающей слева свалки и быстро вернулись к Роньке. А после на лице снова всплыла улыбка, открывая белые блестящие зубы.

Ронька моментально связал вопрос и взгляд.

— ПП! — заорал, подхватывая лежащий у ноги рядом с костром нож.

Через секунду ППшер стоял рядом с братом, нацелившись на Шулера свежевыточенным дротиком.

— Он не один, — быстро сказал Ронька, следя за движениями гостя, который уже перестал быть условно безопасным живым человеком, а стал представляющим опасность неодушевленным предметом. Шулер стоял, пригнувшись, опустив подбородок и сжимал в правой руке длинный кинжал. ППшер изучал свалку, но ничего подозрительного не обнаружил. Хотя, скорее всего остальные пока спрятались, торчащих из земли препятствий для этих целей на свалке предостаточно.

Шулер держал кинжал перед собой, резко водя им из стороны в сторону. Нападать одновременно на двоих не рисковал, просто тянул время.

— За дом, — сказал ППшер, отворачиваясь от свалки. Шулер дернулся вперед, стараясь задержать, отвлечь на себя внимание.

В напряженной тишине раздался стук скатывающихся камешков.

ППшер вильнул вбок, Ронька метнулся к дому, падая плашмя на землю. Неподалеку от его головы траву срезала полоска заостренного с двух сторон метала.

— Что ты делаешь, идиот, — проревел Шулер, — они нужны живыми! По ногам целься!

Не давая времени получить ответ на сказанное, ППшер подскочил. Ронька перекатился на спину, Шулер тут же отвлекся на него и не успел увернуться от дротика, засевшего в левом плече.

— Ах вы, собаки… — зашипел, пытаясь не выпустить кинжал. Рука дрожала, пальцы разжимались, довольно быстро он дротик выдернул, отбрасывая в сторону. Зато пропустил еще одно движение, в результате которого ППшер оказался у него за спиной, прижимая к горлу нож.

Ронька уже спрятался за стену дома, в мертвую зону со стороны свалки. Обходить хижину вокруг смысла мало — слишком долго придется держаться на открытом пространстве. Разве что напрямик полезут. ППшер, прикрываясь гостем, медленно пошел к порогу.

— Заткнись, — стоны и проклятья Шулера оборвались, когда нож прижался сильнее. — Топай, давай.

Оказавшись рядом, братья обменялись долгими взглядами. Даже говорить не о чем, уже никаких сомнений, что их ловят. Значит, за них дают награду. А награду даст только тот, кому они ну очень нужны. И кроме Тарзана в голову никто не лезет.

И это плохо. Потому что даже условно свои вышли на охоту, а выступать против Джиппера и Тарзана все равно что пытаться ходить по воде аки посуху.

«Что же там за награда?» — не к месту подумал Ронька.

Хотя сейчас пришлось заняться другими проблемами. В доме еда и вещи, без который они уходить не собирались. И как минимум один товарищ на свалке. «Два или один», — думал ПП. Логично брать двоих, чтоб был перевес в количестве, но с другой стороны награду тоже придется делить на троих. А кто любит лишний раз делиться? Так что один Шулер отвлекает, проверяет, не в полынье ли они, что значительно облегчило бы задачу — тогда приходи и вяжи тепленьких, и не вякнут. И не скоро еще сообразят, что попались.

Так или иначе, уходить без вещей братья даже не думали. Сделав ставку на жадность Шулера, ППшер решил, что на свалке прячется всего один подельник.

Прикрываясь стонущим телом, зашли в домик, где ППшер тут же загородил Шулером проем выходящего на свалку окна, сам наблюдая за вторым, рядом с дверью, а Ронька принялся собирать рюкзаки. К счастью, они их толком и не разобрали, только еду достали и полотенце, когда ходили купаться.

Удобную для переноски баклажку с водой придется бросить здесь, за что ППшер с досады пнул Шулера коленом в зад — не больно, но крайне оскорбительно.

Ронька, дергая в стороны непослушные рукава футболки, оделся, закинул за спину рюкзак, второй схватил за лямки.

— Как будем уходить? С Шулером слишком медленно, отпустим — сам понимаешь…

— Лучше сдайтесь, — ощерился гость. ППшер молча сжал руку под его подбородком, перекрывая воздух. Через несколько секунд отпустил — Шулер судорожно задышал и болтать перестал.

— Ты сейчас быстро уходишь. Жди на нашем месте у реки. А ты, — ППшер обратился к гостю. — Хоть слово вякни — убью. Мне без разницы, кем прикрываться: живым или трупом, живой просто ходит сам. Но если очень надо…

— Пошли, они долго тянуть не будут, щас полезут — Ронька оглядел отобранный у Шулера кинжал и засунул его в свой рюкзак. — Давай!

ППшер с шумом и треском вытащил гостя на улицу. С порога заорал во всю глотку, отчего из окрестных кустов в воздух взметнулось несколько мелких птичек. Ронька тем временем по стене завернул за угол сторожки и быстро побежал направо в сторону реки. Там у берега спрятана небольшая лодка, на ней он доберется до островов на середине, пересидит и позже вернется за братом. Второй рюкзак тащить было неудобно, но бросать Ронька все же не стал. Слишком верил, что брат сделает все как надо, отвлечет и погони не будет.

ППшер повел пленника в другую сторону, откуда тот и вышел к сторожке. Пятиться спиной назад было очень неудобно, да и Шулер несколько раз на ногу наступил будто случайно.

В свалке наметилось движение, на которое ППшер ответил резким разворотом, разворачивая следом за собой Шулера.

Потом, совершено внезапно из-за завалов вылетел нож и со звуком тупого удара впился Шулеру в грудь. Удерживать его на месте стало очень тяжело — тот захрипел и всем весом стал заваливаться на бок.

Тянуть смысла не было. Через секунду ППшер отпустил тело и пригнувшись, бросился к ближайшим деревьям. По ноге чиркнуло лезвие, но ППшер словно не почувствовал, он бежал, несколько раз менял направление, оставляя между преследователями и собой густые кусты. Этот участок леса братья изучили получше, именно на случай необходимости внезапного отхода. Правда не думали, что действительно пригодится.

«Что же за нас обещали, если они даже Шулера не пожалели?», — изумлялся ППшер, петляя между деревьями.

Он бежал долго… очень долго. Сделал полукруг и вернулся к реке. Сполз с невысокого обрыва ногами в воду и пытался отдышаться, не отрывая взгляда от деревьев.

Никого. Впрочем, рисковать он не стал, как только накопилось достаточно сил, ППшер заполз в воду целиком и поплыл в сторону одного из мелких островков на середине реки. Там должен был прятаться Ронька.

* * *

Теперь, когда в ее распоряжении оказался найденыш, Килька ходила к поселениям не так часто. Вначале, потому что он боялся погони, с которой можно столкнуться в лесу и не верил, что погоню она услышит издалека и успеет уйти, а потом он боялся оставаться один в глубине леса. Да и рассказывал много такого, чего выглядывая из кустов, не увидишь.

Почему Степан так быстро и полностью ей доверился, тоже было понятно. Он и сам признался — другого выхода не оставалось: в соседних деревнях не спрячешься, найдут. Вести об убийцах расходятся быстро и спасу от них нет — никто не хочет иметь поблизости человека, который умеет отнимать жизнь. В город не пойдешь, там городские, а они, известное дело, еще хуже, чем дикие звери — те хоть от голода убивают, а не оттого, что чужак просто забрел на их территорию.

Но тем вечером Килька снова ушла. Ходила полдня кругами, посматривая то на юг — там город, то на восток — там ближайшая деревня. Чем-то окружающая тишина ее настораживала, будто лес затих перед каким-то стихийным бедствием вроде пожара. Наконец устала гадать и оставив Степана у огня, отправилась в сторону деревни. Килька рассчитывала прогуляться до кромки леса и посмотреть, все ли там в порядке. С тех пор как она нашла Степана, прошло три дня, так что уже вряд ли кто-то станет его преследовать, посчитают, что ушел в леса, где скорее всего, в одиночку сгинет. Но на месте не сиделось, а отец Илья всегда советовал по возможности следовать своей интуиции.

Идти далеко, как оказалось, не пришлось. Примерно через полчаса Килькин нос учуял запах дыма.

Когда ты идешь по наветренной стороне в сторону горящего костра, первым делом всегда чувствуешь дым. Потом видишь легкий огонек и только самыми последними слышишь голоса. Людей можно разглядеть только в конце.

Килька уже сталкивалась с ночующими в лесу людьми. Сначала с теми двумя пьяницами, спящими в кустах, потом еще набрела на большой костер. Скорее всего, это были охотники, но кто знает? Она слышала их издалека, но близко подходить не рискнула, потому что с людьми были собаки.

В этот раз собак не оказалось.

Килька подбиралась к костру так медленно, что потерялась во времени и не могла сказать, в какой момент увидела людей. Их было двое и они удивительно походили друг на друга…

Эти ребята явно отличались от Степана. Кильку не обмануло субтильное телосложение и тонкие лица без бороды. Нет, весь их вид кричал, что в отличие от Степана они умеют за себя постоять. Что они вполне могут быть опасными. Кроме того, оба были одеты в вещи прежнего мира. А значит… значит, это городские. То единственное, что до сих пор оставалось за границами возможности осмотреть и изучить!

Когда Килька поняла, кого перед собой видит, сердце застучало так громко, что отозвалось в ушах гулом.

Сдерживая дыхание, она очень медленно отошла от костра, стараясь не терять головы. Встретить в лесу городских… Все равно, что случайно придушить рукой медведя.

Поэтому развернувшись за границей звука, она стала возвращаться обратно, старательно наступая на хрусткие ветки и вороша листья, так чтобы издалека было слышно. Чтобы эти городские люди заранее знали, что к ним кто-то собирается приблизиться и не стали дергаться.

Килька знала, что они могут оказаться опасны. Но и упускать такой шанс не могла. Тем более если быть аккуратной, то вряд ли они успеют что-нибудь сделать. Их, конечно, двое, причем умеющих работать слажено, но и она способна себя защитить.

Когда она вышла к костру, городские, как ни в чем не бывало, сидели на прежнем месте — на бревне у костра и по-прежнему жевали куски жареного над огнем мяса. Судя по лежащим перед ними огрызкам — курицу. На нее только косо покосились и перестали обращать внимание, будто место так и осталось пустым, как и все вокруг, но Килька знала — это показушное поведение, просто сейчас они судорожно решали, что бы это явление могло значить и что теперь с ней делать.

Килька старательно растянула губы в улыбке. На Степане, правда, плохо срабатывало — в самом начале он даже пугался, но потом привык. С другой стороны, иных способов показать свое расположение она не припомнила.

— Привет, — доверчиво сказала.

Ей никто не ответил. Нетерпение не давало устоять на месте. Килька мягко сделала несколько шагов вдоль леса, на всякий случай оставляя между собой и городскими огонь, легко развернулась, прошлась назад.

— Привет, — сказала еще раз. И снова молчание. Один, который повыше, перестал грызть кость и зашвырнул ее в кусты за спиной. Второй увлечено продолжал глодать куриную ногу, ни на что не отвлекаясь.

— Вы из города… — продолжила Килька, от восторга почти задыхаясь. — Я вижу! Вы точно из города…

Тот, который закончил есть, старательно вытирал руки о штаны, демонстративно смотря в центр костра и всем своим видом показывая, что ровным счетом ничего не слышит.

Килька, ступая по привычке безшумно, прохаживалась вдоль кромки деревьев.

До чего странные… По возрасту примерно одинаковые. У одного перебит нос, причем не в одном месте, так что теперь немного скошен в сторону. У второго нос прямой, но вокруг левого глаза тройной шрамы — бровь, под глазом и на щеке, все три сходятся в одну точку возле уха. Эти люди далеко не такие слабые, как найденыш Степан. До братьев Кильки им, конечно, далеко, но даже сейчас они напоминают охотников, то есть городские, конечно, не охотятся. Воинов? Тех, кто умеет защищать? Правда, по рассказам Степана выходит — те, кто убивает без причины, те, кто отбирает чужое на правах сильнейшего. Захватчики? В любом случае, потрясающе интересный тип людей!

Отец Илья говорил, женщины падки на агрессивных мужчин, природой заложено, что от них получается более сильное потомство. Но ты, говорил, не настолько глупа, чтобы бездумно следовать инстинкту и связываться с подобными индивидуумами.

Он вообще хотел оградить Кильку от многого… Но как известно, чаще всего это попросту невозможно.

Воспоминания о словах отца покинули ее голову слишком быстро. Как можно думать о чем-то другом, когда городские совсем не хотят разговаривать! Может, все-таки опасаются? Минутку над этим поразмыслив, Килька сделала практически невозможное — осторожно засунула нож в ножны на поясе и показала им раскрытые пустые ладони. Вроде это точно должно убедить в ее мирных намерениях? Ждать положительной реакции не хватало сил.

— Расскажите мне про город… — не сдержалась Килька, подаваясь вперед и непроизвольно сжимая кулаки.

В костре громко треснула ветка, вверх взметнулась струйка искр, мгновенно испарившись и оставив после себя только бесцветный дым.

Городские заговорили…

* * *

— Бредовей ситуации не припомню. Вышла дикая девка из лесу и просит рассказать про город, — невозмутимо сообщил брату ППшер, пялясь в огонь и как будто не замечая прохаживающуюся у деревьев девчонку.

— Согласен, — на секунду оторвавшись от еды, заявил Ронька, и сразу же вернулся к процессу поглощения пищи.

Над поляной снова повисло молчание, только костер трещал, Ронька жевал, а вот девчонка передвигалась по-прежнему беззвучно. Братьям это очень не нравилось. Как и то, что она явно подходила к их стоянке нарочито громко, чтобы они услышали заранее.

ППшер вдруг резко обернулся к Роньке.

— Слушай, а мы ведь как раз думаем, ищем, куда податься…

— И что? — судя по равнодушному голосу, разговор Роньку не интересовал совершенно.

Не отвечая ППшер, наконец, впервые прямо посмотрел на гостью.

— Эй, девка, как тебя звать?

— Килька.

Ронька сморщился, обернулся к брату.

— Что ты собрался делать у диких?

— Построю попарно и буду вокруг землянок кругами гонять, — огрызнулся ППшер. — Все веселее. Эй, морда рыбья, ты далеко живешь?

— Далеко, — охотно ответила Килька.

— А сколько вас там? Здоровых мужиков много?

Килька улыбнулась еще шире, что братьям тоже не понравилось, как-то коряво у нее выходило и больше напоминало угрожающую гримасу.

— Предостаточно, — ответила она, с готовностью кивая.

— Не дури, это не выход, — тихо сказал Ронька.

— Твои варианты? — так же тихо спросил ППшер.

Они молча переглянулись.

— Не сейчас, — Ронка покосился на девчонку.

Бывало, в городе ходили байки о живущих в лесу диких людях, дошедших до скотского состояния. Что они даже говорить не умеют, носят шкуры животных, копают норы в земле и охотятся стаями. Правда девчонка мало походила на существо из рассказов — она говорила, хоть и непривычно произнося слова, была полностью одета. Хотя одета преимущественно в шкуры животных, но зато довольно качественно обработанные и сшитые. Волосы обрезаны и связаны в короткий хвост. Больше всего ставили в тупик эти странные наручи на запястьях — что это такое? В любом случае, ни к фермерам, ни к дикарям она не имела никакого отношения.

Теперь, когда знакомство, можно считать, уже состоялось, братья молча и пристально рассматривали гостью, пытаясь понять, откуда она явилась, но не смогли и снова задумчиво уставились друг на друга. И что же она такое?

Девчонка тем временем перестала возбужденно бегать по полянке, перестала улыбаться и смотрела как-то разочаровано. Видимо поняла, что рассказывать о городе ей никто не собирается.

Она постояла еще несколько секунд неподвижно, а потом развернулась и направилась в лес.

— Эй, — возмутился ППшер, — ты куда собралась?

— Я ухожу, — в ее руке уже привычно лежал нож и движение, которым она его выхватила, тоже было настораживающим — слишком быстрым и чётким.

— Почему? Мы еще не поговорили.

— Вы не хотите говорить.

Ронька рассмеялся. Разубеждать гостью в обратном никто не собирался, но сделав еще пару шагов, девчонка все-таки замялась и остановилась.

— А вы в лесу надолго? — обернулась.

Браться снова переглянулись. Будь их воля и близко бы к лесу не подошли.

— Да.

— Тогда я вас найду. Завтра. Может, вы захотите говорить завтра?

— Может быть, — многозначительным тоном изволил согласиться ППшер.

Когда девчонка исчезла в темноте, Ронька, наконец, расслабился, бросил кость на землю. Тяжело вздохнул.

— Что ты задумал?

ППшер рассеяно разглядывал место, где только что прохаживалась Килька.

— Что мы о лесе знаем?

— Что?

— Ничего.

— И что?

— Видел, как она ходит?

Ронька поморщился. Когда кто-то умеет нечто тебе неподвластное, причем делает это так же легко и просто, как дышит, всегда неприятно. А дикарка металась с огромной скоростью, но совершенно бесшумно. Она играла с ножом, как с куклой и умудрялась выглядеть естественно.

Раньше они с таким не сталкивались.

— И что?

ППшер оглянулся на брата.

— Как провожатый она нам подходит.

— А толку? Там у диких в любом случае своих халявщиков предостаточно. Еще и неизвестно, как они живут, что жрут.

— Ты не понял… — легко отмахнулся ППшер, — мы к диким и не пойдем.

— А куда пойдем?

— Искать склад оружия! — сообщил ППшер. Брат закатил глаза, беззвучно ругаясь.

— Опять ты про этот бред! Где мы его найдем?

— Ладно, ладно… — мгновенно отступил ППшер. — Еще придумаем, куда. Но по любому в лесу лучше с проводником ходить. Тут фермеров нет, еды нет, крыши над головой нет. С этим-то согласен?

— Согласен, — нехотя ответил Ронька, которого мечта ППшера найти нетронутый оружейный склад и с его помощью захватить власть в городе порядком утомила еще в детстве.

— Ну вот… — ППшер наклонился очень близко, как к женщине, которую собираются поцеловать, и зашептал прямо на ухо:

— Когда она завтра явится, сделай морду поприветливее, попробуем договориться.

Ронька удивлено разглядывал лицо брата, такое непривычно близкое и только потом понял причину подобного странного поведения — тот попросту опасается, что девчонка все еще за ними следит и даже подслушивает. Очень может быть… что там в голове у диких, попробуй, пойми. Однако предложение брата разумно, сами в лесу они долго не протянут, а в город обратной дороги нет.

Ронька молча кивнул. Собственно, это хоть какой-то шанс, а хуже, чем есть уже не будет.

6

Выйдя за калитку, Конфетти не позволила себе тратить время на оплакивание своей злой доли и быстро направилась на север, где находилась ее родная деревня. Вскоре попала на городскую улицу. Брела по дороге между домами почти час, до темноты. Ночь намечалась безлунная, но даже в светлую не стоило оставаться под открытым небом. Наконец она решила, что пора остановиться и практически наощупь пробралась в первый попавшийся не заваленный хламом подъезд. Ночь Конфетти просидела, забившись в угол комнаты на втором этаже многоквартирного дома.

В окно она смотреть не рисковала, но была уверена что там, в темноте, плавают чьи-то тени. И настроены они враждебно. На вопрос чьи именно тени, Конфетти не смогла бы ответить даже после длительных размышлений. Собаки, люди, монстры? Какая ей разница? Разве это важно?

Сначала Конфетти плакала, но желание выжить победило желание бесполезно тратить силы и нервы на истерику.

Как только воздух вокруг начал сереть и сквозь темень проступили очертания окружающих стен, она поднялась и пошла к выходу.

Подумала, как удачно, что Тарзан не любил собак. С собаками бы ее нашли очень быстро, а так он может, конечно, обратиться за помощью к фермерам, но за это время Конфетти постарается убраться подальше, чтобы даже с собаками не нашли.

Фермеры… Конфетти грустно усмехнулась. Она же сама из этих фермеров, а теперь говорит о них пренебрежительно, как о чем-то недостойном уважения. Одно время она и правда их всех ненавидела… За то, что они слишком слабы. За то, что терпят наложенную городскими дань и не пытаются отбиться. За то, что отдают дочерей в качестве платы за свое благополучие, не пытаясь их защитить. За трусость.

Но это уже перегорело, прошло и забылось.

Думать, как жизнь сложится дальше, было страшно. Идти некуда, но она все-таки пошла в сторону деревни, где родилась и выросла. Туда, где ее давно уже не ждали и где бы ее все равно не приняли — яснее ясного первым делом Тарзан станет искать ее в родных местах. А кто захочет рисковать жизнью ради давно пропавшего и забытого ребенка?

Но она пошла.

Примерно за час добралась до свалки на краю города и только тогда на горизонте показалось солнце. В лес она попала вместе с первыми солнечными лучами.

Конфетти неплохо ориентировалась в лесу, ее родная деревня лежала отсюда на восток. Почему-то хорошей идеей показалось идти к нему не напрямик, а углом, так, чтобы выйти за деревней. Тогда можно дождаться темноты и незаметно добраться до дома старшей сестры. Что будет, когда она туда доберется, Конфетти опять же не думала.

Ей просто нужно было куда-то идти.

Текло время, жутко хотелось есть, но она ни на что не отвлекалась. Разве можно сравнить собственную жизнь и небольшое неудобство в виде ноющего от голода желудка?

Солнце стояло высоко, когда по ее расчетам пришло время сворачивать к деревне. Но дорогу перегородил глубокий овраг, свернувшийся змеей, хвост которой терялся далеко в зарослях. Она долго его обходила, забрела в большой муравейник, растревожила его и быстро отступила, поспешила отойти подальше.

Когда Конфетти поняла, что заблудилась, сил уже не оставалось. И хотя ничего непоправимого не случилось — ведь солнце, в конце концов, начнет садиться и тогда она найдет дорогу к деревне. Но когда это будет? А ночевать в лесу… одной… без еды.

Конечно, другого выхода не было. Конфетти уселась отдохнуть прямо на землю, не замечая, что до сих пор так и прячется в одеяло, кутается в него, втягивает шею, чтобы спрятать пыльной выцветшей тканью нос. С самого вечера она так ни разу и не выпустила его из рук, хотя по краям одеяло уже до бахромы изодралось о камни и колючки, а само стало тяжелое, до черноты грязное.

Дым поднялся внезапно, взмыл над деревьями единым плотным облаком. Он вскоре пропал, но Конфетти уже поднялась и упрямо сжимала губы, шагая в сторону людей. Вдруг это знакомые? Тогда они могут помочь, может и не побоятся, ведь вряд ли Тарзан станет рыскать в ее поисках по лесу.

Через время, почти падая с ног от усталости, она вышла к заросшим зеленью останкам практически разрушенного городка. Целыми оставалось всего несколько покосившихся, дышащих на ладан зданий. На месте остальных высились кучи покрытых травой обломков.

На почти пустой и свободной от растений площадке между несколькими целыми домами у костра сидел какой-то паренек, почти подросток, одетый как все деревенские — в тканую рубаху и широкие штаны. Он сидел на деревянном стуле со спинкой, немного косом, но других посадочных мест не наблюдалось. Незнакомый паренек, но и на вид зато совсем безобидный.

Шаги он услышал не сразу, услышав, почти подпрыгнул от испуга, уставился застывшими от неожиданности круглыми глазами. Тут же жутко покраснел.

Конфетти спокойно подошла к огню, почти упала на стул, с которого парень только что вскочил. Тот стоял рядом, меняя окраску с малиновой до пурпурной и обратно.

— Есть еда? — спросила она.

Через минуту беспорядочного бега, суетливых движений и нервного подергивания плечами паренек притащил куски холодного печеного мяса, два вымытых корня морковки, зеленый лук.

Конфетти даже не поблагодарила. Сосредоточено жевала, почти не узнавая вкуса. Где-то слева так пронзительно верещала птица, что уши закладывало. Мальчишка пропал, потом показался с кружкой воды. Она молча взяла, так же смотря прямо перед собой, выпила всю воду до дна и встала. Отошла к траве, покрепче закуталась в свою единственную защиту — одеяло, опустилась на землю, легла, свернувшись поплотнее. Перед глазами колыхались травинки, сворачивалась под ветром кольцами и снова распрямлялась.

Все навалившееся со вчерашнего дня отпускало… Уходило нехотя, пытаясь выхватить, выгрызть из ее души кусок побольше и утащить с собой. Конфетти как будто ознобом било, паренек нервно ходил кругам и что-то испугано спрашивал, но она не слышала слов. Только ветер и движение травы.

То, что ее оставляло, наконец, исчезло, напоследок все-таки вырвав изнутри что-то небольшое, незначительное, радостно выхватило и утащило, но как ни странно, жаль такой ерунды не было — просто последним рывком уходящего страха с нее луковой шелухой слетела глупая, уже ненужная кличка.

Перед тем как окончательно отрубиться, она успела увидеть, как к костру подходят трое — высокая девушка в необычной кожаной одежде, которая не столько шла, сколько плыла, казалось, не задевая земли и двое городских ребят с рюкзаками, очень сильно похожих на бойцов Тарзана и одновременно совсем других.

И ушла то ли в сон, то ли в обморок. Без страха.

Надоело бояться.

* * *

Когда Килька уходила на поиски людей, никаких конкретных планов у нее не имелось. Понятно дело, собиралась их увидеть. Изучить. Понять, как живут. Ну а дальше? До общения ее намерения никогда не доходили, слишком нереальной казалась такая возможность. Разве что случайное столкновение… Сейчас уже не припомнишь, как она себе это все представляла. Совпало ли оно с реальностью хотя бы немного?

Хотя, если подумать, уже неважно. Этим вечером, сидя у костра и рассматривая окружающих, Килька была полностью удовлетворена результатами своих поисков.

Теперь кроме мальчишек безо всяких усилий с Килькиной стороны в ее коллекции появилась девчонка. Красивая, светловолосая, светлоглазая и измученная, как будто на ней землю пахали.

Когда девчонка очнулась, она назвалась Галей, хотя имя произнесла так странно, будто сама впервые его слышала. Ну, Галя так Галя.

Она, как и Степан, оказалась безвинно обвинённой в убийстве. Это все, что удалось от нее добиться — на вопросы, где и с кем она жила девчонка упрямо не отвечала, а в ее глазах появлялось нечто такое дикое и упрямое, что Килька не рискнула настаивать. Девчонка напоминала ей гибкий прут, который прекрасно гнется, но в определённой точке сразу ломается. Эта точка была так близко, что спровоцировать сейчас слом дело нехитрое. Пришлось довольствоваться полученными объяснениями. А что касается убийства… Конечно, что там произошло на самом деле уже не узнать. Однако Килька не верила, что девчонка или Степан действительно способны кого-нибудь убить. По крайней мере, специально. Духу бы не хватило. Вот братья — те могли, но они как раз не особо спешили распространяться о причинах, побудивших их бежать из города. Больше молчали, внимательно слушали других. «Изучают, — видела Килька. — Они нас изучают». В этой мысли отзывалось что-то смешное, щекотное и приятное.

Килька улыбалась. Нашла людей… Еще как нашла. Перед ней целых четыре человека, совершенно разных, незнакомых, непривычных. Временами непредсказуемых.

Такого подъема Килька давно уже не чувствовала.

Настроение не испортилось, даже когда она выяснила, что их будущее довольно зыбко и все они считают себя практически покойниками. Почти не видят шансов выжить. Даже братья так думали, хотя они, в отличие от остальных, молчали и вслух в этом не признались.

Но Килька видела. Так же, как и то, что они считают ее довольно глупой и управляемой. Братья разговаривали с ней как говорят с людьми недалекими, которых легко запутать словесно, повернуть в нужную сторону и заставить делать практически что угодно. Килька не стала их разубеждать, покладисто и без особых размышлений согласилась на все их предложения, чем только еще больше убедила в своей наивности. Почему она так сделала? Просто потому что в таком случае можно было не признаваться, что ей самой хочется изучить их получше.

Теперь все найденыши сидели у огня и раздумывали над ее последним предложением. Килька не намеревалась бросать свои поиски, даже учитывая, что теперь считала себя ответственной за этих людей, неспособных выжить в лесу более-менее долго. Сейчас они полностью от нее зависели, поэтому ее варианты были очень просты и менять их она не намерена. Так и заявила, полностью проигнорировав угрожающий взгляд ППшера, после чего братья впервые посмотрели на нее по-другому, с неким оценивающим интересом. Наверное, заподозрили, что все не так просто, как им показалось вначале. Будь Килька более тщеславна, она бы позлорадствовала, но это не было одной из тех вещей, что ее интересовали.

Итак, она предложила найденышам два варианта. Первый — учит их тому, как выжить, а дальше они идут своей дорогой и делают, что хотят.

Второй — осенью она отправиться домой, откуда пришла и может взять их с собой. Но только осенью, после того как побывает на западе, где вполне вероятно тоже могут жить люди. До тех пор им придется ее сопровождать.

Других вариантов Килькой не предусматривалось.

— А где ты живешь? Что там? — осторожно поинтересовался Ронька.

— А вам не все равно? — отрезала Килька. — Там вы будете живы. И не тратьте понапрасну времени, я не проболтаюсь, пока не решу сама рассказать.

Братья снова переглянулись. Ронька почему-то улыбался, а ППшер выглядел довольно неуверенно. Потом оба рассмеялись какой-то своей невысказанной вслух мысли, они так умели — посмотрят друг на друга и поймут что-то, остальным недоступное. Кильку это тоже ужасно интересовало — настолько друг друга знать, чтобы не тратить время на обмен словами! Как же хотелось влезть в их головы и проследить, каким же манером у них получается подобное чудо!

Братья первыми согласились идти с нею на запад.

Степан не отвечал, нерешительно поглядывая на Галю, которой, казалось, все происходящее было глубоко побоку.

Ее Килька не торопила. Знала, что Галя тоже пойдет с ними, одной оставаться побоится. Но и подталкивать с ответом нельзя — та слишком неустойчива, может отказать, не подумав, только чтобы отстали.

Степан ходил вокруг девчонки кругами: то водички принесет, то поинтересуется, не холодно ли ей, то попытается убедить, что все будет хорошо. Со стороны он напоминал квочку, которая с немалым удивлением обнаружила, что высидела цыпленка, за которым теперь нужно присматривать. Девчонка как не видела.

В конце концов она очнулась и решила, что пока побудет с ними, а там посмотрит.

В общем, все прошло именно так, как и рассчитывала Килька. Оставаться в этих местах дольше не имело смысла. У нее теперь целых четыре (три, так как братья больше похожи на одно целое, мысленно поправила себя Килька) источника информации и все что нужно она узнает из их рассказов, а вот на западе вполне может встретиться нечто новое.

Еще день Килька потратила, добывая вещи для девчонки — у той не было ничего, кроме обуви, короткие шорты и майка для путешествия по лесу не годились. А вот братья оказались подготовлены к дороге лучше всех остальных, хотя подробно рассмотреть содержимое своих рюкзаков не позволили. Однако Килька успела увидеть и изъять длинный кинжал, который они отдали, хотя и не без сомнения. Степану она подобрала все нужное раньше, когда только его нашла. Оставалась только Галя.

Наверное, Килька поступила не очень разумно, но за необходимыми вещами она отправилась в одну из деревень. Собиралась в ближнюю, но Галя странным вздрагивающим голосом посоветовала там не показываться. Килька пояснений требовать не стала, но пошла в другую, на запад. Собственно всё прошло гладко — практически все взрослые отсутствовали, работая на полях, а паре встреченных пожилых женщин Килька представилась городской. Ее отвели к местному меняле, где она оставила кинжал, несколько пластиковых емкостей, большой кусок полиэтиленовой плотной пленки и коробку длинной в две ладони с длинными гвоздями, до сих пор жирными от смазки. Все это Килька нашла в одном разрушенном здании, пристроенном к совершенно пустому хозяйственному магазину в одном городке, через который шла к югу. Похоже, склад обрушился до того, как вынесли магазин, поэтому под завалами оставалось немного ценного. Полдня проведённых в копании на помойке и всего-то несколько сохранившихся предметов… Еще пару лет назад все было не так печально. Но время идет…

От менялы она унесла два холщовых вещевых мешка, женские штаны, верхнюю рубаху с длинными рукавами, нижнюю рубашку и трое коротких похожих на шорты штанишек которые здесь использовали как нижнее белье. Двое Килька отложила Гале, а третьи взяла себе, чтобы изучить на досуге. Не отказалась она и от продуктов — небольшого полотняного мешка крупно молотой пшеницы и двух буханок круглого хлеба.

Следующим утром, прямо на рассвете они ушли на запад.

Тяжелее всех в дороге пришлось Гале, которая видимо, не привыкла долго ходить, поэтому устала первой. Как только она начала отставать, на ее лице появились первые признаки злости. Килька оглядывалась, пытаясь понять, что же злит девчонку. Не может же она верить, что остальные оставят ее в лесу только потому, что та идет недостаточно быстро? Так или иначе, Галя злилась и заговаривать с ней никто не пытался. Степан устал вторым, молча плелся рядом с Галей, сосредоточено смотря под ноги. Он злиться не стал, а просто изо всех сил старался поспевать за Килькой. А вот братья шли легко, будто находились в увеселительной прогулке, на остальных не обращали никакого внимания и постоянно о чем-то переговаривались.

Килька убедилась, что в городских не ошиблась. Наблюдать за движениями братьев, четкими и слаженными было сплошным удовольствием.

Вечером, выбрав место стоянки, Килька сбросила рюкзак на землю и принялась осматриваться, одновременно разминая уставшую спину. Остальные вещи тоже полетели вниз, Галя и Степан тут же уселись рядом с грудой рюкзаков. Килька закончила глазеть вокруг и повернулась к своим спутникам.

— Степан, наломай веток для лежака, тащи их сюда, — она показала пальцем место между деревьями. — На братьях дрова и костер, Галя за водой, в той стороне посмотри, далеко не ходи только, не найдешь, пока слышишь своих — сразу возвращайся. Поняла? — Килька искоса посмотрела на девчонку, одновременно растягивая завязки своего рюкзака.

Вся злость, с которой Галя брела полдня по лесу вдруг все-таки нашла выход. Она упрямо сжала губы в одну линию.

— С чего это ты тут раскомандовалась? — спросила с вызовом.

Даже не оборачиваясь, Килька почувствовала, как братья тут же довольно заулыбались и опустились на землю рядом со своими вещами. Даже не оборачиваясь, видела, как они с удобством развалились на травке и стали с интересом наблюдать за происходящим. Ожидание последующих разборок их, видимо, очень развлекало.

Но Килька промолчала. Минут пять ждала, не появится ли у кого-нибудь из окружающих желания принять на себя командование, но желающих не нашлось.

Потом Килька молча встала и ушла в лес, и только Степан, недовольно поглядывая на остальных, таскал лапник и сбрасывал на нужное место. Потом он принялся за сбор хвороста для костра. Галя сидела, насупившись, кусала губы и всячески выражала свое раздражение. Почему, Степан не понимал, а братьям было без разницы.

Когда Степан собрал достаточно дров, сложил их кучкой и принялся ломать хворост для розжига, вернулась Килька. В левой руке она держала за голову змею, такую длинную, что хвост волочился по земле следом.

Положив змею на землю, она наступила на нее ногой и одним движением оттяпала голову. Подняла вверх и спокойно вывернула наизнанку, стягивая кожу, как чулок.

Галя неуверенно смотрела на происходящее, ее губы дрожали, будто она с трудом сдерживала слезы.

Похоже, уже жалеет, что взорвалась, подумала Килька, старательно сохраняя невозмутимый вид. Хорошо, но этого мало. Прав был отец Илья, иногда людям, как животным нужны не слова, а другого рода демонстрация. Интересно, ошибался ли отец Илья хоть в чем-нибудь? — думала Килька, распарывая змее живот и выскребая внутренности. Но, так или иначе, лидер должен быть один и его должны признать. Все. Чтобы больше не было подобных срывов, из-за которых стопорится дело, а потом еще долго все расстроены и недовольны. А уж об опасных ситуациях, где слушаться должны моментально и безоговорочно даже речи нет. Килька хотела сохранить жизнь всем своим найденышам.

Привычно порубив змею на части, она сорвала два больших листа лопуха, медленно, напоказ оглянусь и внимательно посмотрела на Степана, который единственный находился на ногах и ломал мелкие ветки для костра. Килька разделила мясо на две кучки, сложила на листы и пошла к Степану.

— Сядь, — сказала. Тот сразу все бросил и послушно опустился на землю.

Килька опустилась рядом и положила перед собой один лист, перед Степаном — второй. Некоторое время молчала, давая окружающим проникнуться правилами деления еды.

Галя почти плакала, старательно пытаясь отвернуться.

— А если бы кто-то развел огонь, мясо можно было поджарить, что гораздо вкуснее. А если бы кто-нибудь принес воды, мы бы сделали еще и горячий чай, чтобы согреться, — сказала Килька, из последних сил давя улыбку. Как дети малые, ей-богу!

Ей казалось, проблема может возникнуть только с братьями. Во-первых, них есть какая-то своя еда, совершено точно. Во-вторых, если они пойдут на принцип, то и сами довольно легко смогут прокормиться.

Но все решилось на удивление просто. ППшер тихо давился от смеха, а Ронька с безмятежной улыбкой наблюдал большей частью за Галей. На лицах обоих ясно было написано, что они обо всем этом воспитательном процессе думают. Еще через минуту молчания, когда раздавалось только Галино шмыганье носом, Ронька поднялся на ноги.

— Я разожгу огонь, — торжественно заявил.

ППшер вскочил следом за ним.

— Я схожу за водой, боюсь, Галя… не сможет ее найти, — этому хохот удержать не удалось, потому он быстро исчез в лесу, но несмотря на это Галя все же немного расслабилась и вздохнула спокойней.

— Я умею готовить на костре, — негромко сказала она, не поднимая глаз, но и голову не опустила. Впрочем, цели унижать у Кильки не было.

Вскоре все уже жевали жареное мясо с остатками хлеба. Братья снова переглядывались, будто разговаривали и выглядели так довольно, словно явились на представление. Килька старалась в их сторону не смотреть, потому что братья явно без труда раскусили ее спонтанные воспитательные маневры и получили от них удовольствие, которое Килька никому доставлять не собиралась.

Степан с Галей оказались единственными, для кого все произошедшее стало чем-то тревожащим, важным и тяжелым. Степан так волновался и краснел, будто нес личную ответственность за каждый Галин поступок.

Когда утром Килька с учетом вчерашних наблюдений заново распределила поклажу, отдав часть вещей из Галиного мешка братьям, никто не протестовал. Споров, кого слушать больше не возникало.

После раннего завтрака из недоваренной каши, когда они начали укладывать последние вещи, из мешка Степана вдруг вывалилась странная черная штуковина. Мягко приземлилась на траву вверх кнопками и безо всяких сомнений эта штука принадлежала прежнему миру.

Все с любопытством окружили предмет, смотря сверху вниз и пытаясь понять, зачем он ее с собой таскает. Некоторые старые вещи, конечно, весьма полезны, но не меньше таких, которые лучше не трогать, если не хочешь, чтобы однажды кожу прожгло до кости или живот вывернуло кишками наружу.

Степан быстро поднял пластиковую вещицу, принялся вытирать с нее рукавом прилипшие сухие иголки, потом выковыривать ногтем застрявший между кнопок мусор.

— Что это? — спросила Галя, с вечера ожившая настолько, что теперь даже периодически улыбалась.

В очередной раз проведя пальцем по кнопкам, Степан вдруг дернулся, а остальные замерли, как стояли — прямо из дырочек на оболочке странного предмета раздался какой-то шипящий незнакомый звук. Пока все глазели, размышляя, не лучше ли отойти подальше и даже братья выглядели весьма настороженными, Килька подошла и вынула штуку из ослабевших пальцев Степана. Повертела, надавила где-то сбоку, отчего звук начал меняться, становится то тише, то громче, отчего резало непривычные к таким неестественным шипящим звукам уши.

— Это дистанционный пульт на батарейках, — задумчиво сообщила Килька, — хотя еще и рация… но местная, только на прием. Судя по кнопкам, он использовался просто для открытия какого-то замка, может еще для подъема ворот. Может какой-нибудь лифт включает, не больше. А рация так, для виду. На охраняемых объектах использовали совсем другие…

Все ошеломлено молчали. ППшер облизал сухие губы, искоса посмотрев на Роньку и тот понятливо прищурился. Погруженная в раздумья Килька не обращала на окружающих никакого внимания, медленно вертела пульт в руках.

— Странно другое… Почему он работает? Такого не может быть… Никакая батарейка столько лет не продержится… Даже если это аккумулятор. Тогда его нужно заряжать. А чем заряжать? Динамо машины… кто сейчас будет этим заниматься? Степан, где ты его взял?

— Меня из-за этого чуть не убили, — нехотя ответил Степан, — но я не знаю, что это и для чего нужно.

После его слов, прозвучавших подозрительно холодно, все наконец очнулись.

— Откуда ты знаешь, как работает эта штука? — сухо поинтересовался Ронька, пристально наблюдая, как Килька растеряно опускает руку с пультом. Она немного подумала.

— Ну, — надавил ППшер. Его лицо все еще было спокойно, но в голосе уже слышалось напряжение.

— Отец Илья показывал в детстве. У нас был склад, одно время они хотели частично перевести его в другой бункер. Там дверь похожим пультом поднималась.

— Какой склад? — вкрадчиво поинтересовался Ронька. Степан отступил и уселся рядом со своими вещами. Галя боком подобралась к нему и опустилась рядом, снизу вверх наблюдая за троицей, каждый из которой сейчас походил на натянутую струну. Тронешь — последствия разрыва непредсказуемы. Понемногу сизым туманом из окрестных кустов наползал страх.

Килька стояла напротив братьев, осторожно переводя взгляд с одного серьезного лица на другое.

— Я слышала ваши разговоры… Можете больше не шептаться! Нет, там нет оружия! Отцы подготовили склад с необходимыми для выживания небольшой группы людей предметами. Точнее, оружие тоже есть, но только ружья и небольшой запас патронов. Для ваших грандиозных планов оно не подойдёт.

ППшер прищурился.

— А что еще там есть?

Килька резко пожала плечами.

— Одежда, лекарства, семена, орудия труда, книги. Запас продуктов, правда уже почти несъедобных, испортились за столько времени. Все…

Галя следила, как насторожено стоят ребята и непроизвольно сглатывала сгустившийся в горле комок. Это был настоящий конфликт, без шуток, и глубинное чутье подсказывало, что если он закончиться плохо, то плохо будет им всем.

— Почему же ты так странно одета, если у вас в запасе склад с вещами? Что за самодельные тряпки? Почему без ружья? — ровно поинтересовался ППшер, Ронька тем временем сделал осторожный шаг в сторону, будто хотел обойти ее со спины.

Килька оглянулась на движение.

— Очень просто, — ответила почему-то Роньке. — Главная задача отцов — учиться жить в новых условиях. Мы брали только самое необходимое, только в случаях, когда от этого зависела выживаемость группы. Сколько лет продержаться вещи старого мира? Ну еще от силы пятьдесят, потом все равно придется переходить на подножный корм. Поэтому лучше начинать сразу, чтобы подготовиться, привыкнуть, выработать необходимые навыки, новые системы добычи ресурсов и их обработку. Вернее, освоить старые и забытые. Нужно учиться жить в новом мире и за какой-то короткий год это не делается! Должно пройти одно-два поколения и не стоит их приучать к тому, чего скоро не станет. Подумайте — и вы поймете, что это правильно. Хотя… если жить одним днем, без будущего, как вы…

Килька замолчала, сдерживая острое желание сжать в руке нож. С ним она будет чувствовать себя куда увереннее, но это прямая провокация. Галя бы подобной выходки испугалась. Степан постарался бы её не заметить. А вот братья ни за что такого вызова не простят и без промедления начнут реагировать. Ей бы не хотелось проверять, чем именно тогда все закончиться.

ППшер оценивающе смотрел на эту странную девчонку, наконец-то окончательно уразумев, до чего неверно они оценили ее в первую встречу. Ронька первым сделал вывод, что Килька говорит правду и никакой прямой опасности не несет. По крайней мере, здесь и сейчас.

— Хорошо, — он шагнул обратно к брату, положил ему руку на плечо. — Все хорошо, она не врет.

Когда братья отступили, с угрюмыми лицами отошли в сторону и принялись тихо переговариваться, сердито поглядывая на Кильку, она вдруг почувствовала как щеки заливает пылающий огонь. Стало стыдно, будто она их в чем-то обманула.

Килька осторожно выдохнула, выгоняя из головы нелепое, непонятное раскаяние. Разве она виновата вообще, что оказалась не такой глупой и дикой, какой они себе там нафантазировали?

Больше не теряя времени, она отправилась к вещам. Пора идти.

* * *

Братья немного отстали от остальных, чтобы спокойно поговорить. Утренняя новость о подозрительных навыках провожатой обрушилась слишком неожиданно, чтобы просто от нее отмахнуться. Ронька отнесся к происшедшему гораздо спокойнее брата. Как обычно.

— Не вижу ничего ужасного. Мы с тобой одни в городе росли, сами, без помощи, а кто там знает, что у нее за группа и как они выживали. Может и заранее готовились. Так или иначе, выжили и какое нам дело? — говорил ППшеру, поглядывая на прямую спину идущей впереди Кильки. Та ни разу не оглянулась, чтобы проверить пошли ли они за ней или остались на месте ночевки.

— Она специально идиоткой прикинулась! — злился ППшер.

— Какая теперь разница? Если б ты сразу знал, что, не пошел бы с ней? В городе бы остался, как крыса прятаться?

— Не в том дело! Ты можешь гарантировать, что она не скрывает еще чего-нить подобного? Может, они там людоеды, она откормит нас по дороге и к осени толстеньких на убой приведет.

— Ты серьезно, что ли? — изумился Ронька, поглядывая на брата. — Чтобы нас откормить, потребуется столько жратвы, что при любом раскладе такая схема невыгодна.

— Да нет, конечно, — поморщился тот, — но может еще что скрывает?

Ронька с сомнением покачал головой.

— Не думаю. Что еще? Вряд ли она умеет дыханием огонь разжигать, про склад сказала, но на всякий случай надо бы за ней последить. Если что-то есть еще, все равно проболтается.

— Ладно…

Некоторое время они шли молча.

ППшер кривился и морщился. Вначале раздраженно пинал листья и кочки, но потом успокоился, разве что хмурился все так же сильно. Ронька долго ждал, когда брат переключиться на другие мысли, но шло время, а тот оставался таким же мрачным.

— Да забудь ты, — в конце концов не выдержал Ронька. — Все одно без нее пока не обойдемся. Да и не похоже, что она нас дурит.

— А, — отмахнулся ППшер, — я не о ней думаю… Мелкий.

Ронька вздохнул. И сам думал, но что поделать. В их случае тащить двухлетнего ребенка в лес все равно что к смерти приговорить — проще сразу придушить. Теперь вся надежда только на то, что за два года Ленка привыкла к мальчишке достаточно и не бросит, даже оставшись без поддержки.

— А, все равно, — вдруг резко сказал ППшер, — в любом случае, есть мы, нет… Вырастет шакаленок. Может лучше если и не вырастет.

Ронька не стал спорить или утешать. Настроение у обоих испортилось и до вечера оставалось паршивым. Не изменилось даже на отдыхе, когда они сидели на очередной полянке, а Степан, Галя и Килька болтали и смеялись, забыв уже про все неприятности — и прошлые, и будущие.

День был довольно теплым и только в тени можно было идти, не боясь поджариться до румяной корочки. После обеденного привала прошло совсем мало времени, когда они вышли из лесу на открытое пространство. Перед ними пологий холм спускался прямо к небольшой речной заводи, берега которой плотно заросли камышом.

Килька направилась прямо туда, чуть ли не бегом. Остановилась только когда до воды оставалось с десяток метров, жадно уставилась на блестящую поверхность.

— Давайте сегодня уже тут останемся? — предложила. — Дальше не пойдем? Искупаемся… пока тепло.

Никто не спорил, потому что кроме Кильки никто никуда и не спешил. Что им до чужих поселений? Хватило и оставшихся за спиной.

Они прошли чуть дальше по берегу и нашли удачное место — камыши расходились, оставляя почти пустой берег, лишь слегка заросший травой. Похоже, тут вымылся кусок земли, когда таял снег, но в любом случае место для купания было самым подходящим.

Как только все остановились и привычно сложили вещи в кучу, Килька обернулась к Гале.

— Пошли сразу купаться?

Та с сомнением смотрела на брошенные как попало рюкзаки. Хотя и правда, смысл сейчас устраиваться?

— Пошли, потом разберем, — Килька радостно засмеялась и побежала к воде.

Галя неуверенно пошла за ней.

Ронька сидел на корточках, растягивая рюкзак и размышлял, что пока они у воды не мешало бы постирать одежду. Раньше они часто отдавали ее стирать женщинам в толпу, но теперь придется делать это самим — Килька, понятное дело, не даст сваливать такую работу на своих подопечных. Когда он поднялся на ноги и повернулся к брату, то чуть не испугался. Потом резко оглянулся, собираясь понять, на что именно тот так вытаращился.

На берегу Килька уже разделась и преспокойно заходила в воду. Зашла почти по пояс и тогда нырнула с плеском и визгом.

У воды осталась стоять столбом такая же ошарашенная Галя, открыв рот и смотря на место, где Килька оставила свою одежду. Всю одежду.

За происходящим наблюдал и красный как рак Степан. Оглянувшись на братьев, он недовольно нахмурился и спрятался в кусты, делая вид, что ему срочно нужно там найти что-то полезное. Братья ошеломлено переглянулись.

Ронька пожал плечами. Килька не могла не знать, что из лагеря берег прекрасно просматривается. Значит, просто не видела ничего особенного в том, чтобы раздеваться в обществе своих спутников догола.

— Галя, ты чего? Заходи, вода теплая! — кричала Килька, бултыхаясь в нескольких метрах от берега. Плавала она, похоже, не очень хорошо, а вернее совсем плохо, и с некоторым удивлением практически одновременно братья решили, что это первый найденный в ней недостаток.

— Галя! Обрызгаю… — веселилась Килька, хлопая по воде ладошками. Поскользнулась и ушла под воду с головой, а потом, снова вынырнув, шумно фыркала и отплевывалась.

— Пойдем, искупаемся? — улыбнулся Ронька.

ППшер задумчиво почесал затылок.

— Что, прямо так… как она? — с сомнением спросил.

Пока они размышляли, Килька-таки уговорила Галю залезть в воду. Правда та осталась в нижней рубашке длиной на ладонь ниже бедер.

— Ты в ней намокнешь и пойдешь ко дну, — заявила Килька, лежа на спине и заглядывая в высокое небо.

Когда братья подошли к берегу, Галя с мокрыми волосами сидела по пояс в воде и хмурилась.

— Вечером сварим мыла и тогда волосы помоем, — сказала ей Килька, подплывая поближе.

Ронька разделся первым и Галя быстро от них отвернулась. Когда мимо нее пронеслись два тела и с грохотом обрушились в воду, она вдруг резко поднялась и быстро направилась к берегу.

— Галя? — Килька удивилась, покосилась на ребят, но ничего пугающего не увидела. Потом вышла за ней, осторожно переступила через чужую одежду, чтобы не намочить, собрала свои вещи и пошла к стоянке. Когда братья наплавались и вернулись, Килька была одета, расчесывала волосы и поглядывала на Галю насторожено, с плохо скрытой грустью. Видно было, что они разговаривали и Кильку что-то сильно расстроило. Копаться в случившемся братья никакого желания не имели.

— Где Степан? — ППшер опустился на траву у рюкзака и принялся усердно трясти головой, пытаясь стряхнуть воду.

— За хворостом пошел, — со вселенской скорбью в голосе сообщила Килька.

Еще долго она сидела молча, рассматривала растущую под ногами траву и периодически расстроено вздыхала.

Ближе к вечеру Килька прогулялась в лес и вернулась с корешками мыльнянки, лопуха и листьями крапивы. Из всего этого сделала густой, похожий на густой кисель отвар. Разделила на две части, разлив по кружкам.

— Мы с Галей пойдем направо по берегу, а вы идите мыться налево, — с самым серьезным видом сказала ребятам. — Ясно? — уточнила, пристально смотря то на Роньку, то на ППшера.

Те кивнули. Получив ответ, Килька еще раз глянула на кружки и выбрала ту, где жидкости было больше.

— У нас волосы длиннее, — сказала в свое оправдание, хотя никто никаких оправданий и не требовал.

Захватив одеяло, в которое они завернули вынутые из рюкзака вещи, девчонки отправились к реке.

— Бредовей ситуации не припомню, — задумчиво сообщил брату Ронька, как только девчонки скрылись в камышах.

— Согласен, — проговорил ППшер сквозь смех.

Степан рискнул войти с ними в воду только в штанах и только убедившись, что девчонок на горизонте не виднеется.

7

— Вот такой, видишь? — Килька показывала выкопанный из земли корень, сунув Степану под нос, — проще простого, листья стрельчатые, светлые. А у того, что ты выкопал — темные.

Степан послушно кивнул. Еще немного поковырявшись и накопав с десяток корней, они отправились обратно к стоянке.

Там Галю с ножом отправили на берег чистить добычу, а увлеченная поиском еды Килька снова полезла в кусты за травками-приправами. Она пообещала приготовить вкусное овощное рагу с мясом (которое заменяли пойманные озерные лягушки).

Степан Кильку боготворил. Никогда раньше он не встречал настолько чистого, светлого существа. Немного сбивал с толку ее поступок у воды, когда она сверкала голыми частями тела, но Степан, немного подумав, решил закрыть на него глаза. В этом поступке не было ничего дурного, не станешь же упрекать кошку, которая лежит на солнце без одеяла? Килька так же естественна, как кошка.

Вторую, Галю, он сильно жалел. Несмотря на всю ее красоту, она казалась ему побитым, выброшенным за ненадобностью во двор щенком. А вот братьям совершенно не верил. Они иногда так расчетливо смотрели на Кильку, что у Степана сердце замирало от дурных предчувствий. Он бы ее предупредил, если бы нашел доказательства, но как их найти? Вначале он пытался подслушивать разговоры братьев, но те быстро это дело раскусили и пресекли. Однако Степан не сдался. Решил быть настороже…

Рагу действительно получилось выше всяких похвал. Они съели все, объелись и теперь валялись на берегу под солнцем, лениво переговариваясь. В основном болтала Килька. Когда она не приставала к окружающим с вопросами, от которых те уже готовы были на елку лезть, то рассказывала все, что ей в голову взбредет. В основном эти рассказы касались методов выживания.

— В лесу много чего можно есть. Даже кору деревьев, вы знали? Береза, тополь, ива, ель, сосна. Из иголок заваривают чай. Траву можно есть! Вон те камыши… из их корешков мы делали муку. Хотя другой вопрос, как непривычный к подобной диете организм на нее отреагирует. И сколько вообще сможет на ней продержаться…

Степан старался внимательно слушать, но все равно путал и забывал, о чем шла речь. Слишком много внимания приходилось уделять слежке за братьями.

Килька болтала…

— У вас тут мало дичи. Хищников еще меньше. Волки есть, но они людей все еще бояться, не приближаются. Лисицы обычные… даже странно. У нас они размером раза в два больше и куда как агрессивнее. А медведей у вас совсем нет!

— Разве это плохо? — удивился ППшер, который лениво пытался поддержать разговор. Он, ясное дело, предпочел бы подремать, но стоило расслабиться и закрыть глаза, как Ронька принимался щекотать его травинкой. Так что теперь ППшер держался настороже.

— Конечно! В лесу должен быть хозяин.

— Кто? — изумился ППшер и даже голову приподнял, — медведи?

— Ну не люди же, — Килька снисходительно рассмеялась. Смех прозвучал громко и вызывающе, потому что остальные не поддержали, а только удивлено на нее смотрели и глазами хлопали.

Она резко замолчала. Есть вещи, которые они воспринимают настолько по-разному, что Килька даже не пыталась лезть со своим видением.

О, да! Степан боготворил Кильку, хотя и помнил одну из заповедей — не сотвори себе кумира. Но как не сотвори, если вот он — живой, безупречный во всех отношениях кумир?

Каждый вечер перед сном он за нее молился.

В самые первые дни Килька это дело заметила и как обычно прилипла с вопросами. Степан с удовольствием рассказал бы ей о боге, о его заповедях, любви и прощении, но Кильку интересовала только какая-то необъяснимая чушь — не включает ли их вера жертвоприношений. Она расспросила про существующие церковные праздники и службы, ответами осталась довольна, пояснив, что к худшему вроде ничего не изменилось. О чем речь, Степан так и понял. С тех пор Килька полностью потеряла интерес к предмету, так что он не рисковал приставать к ней со своими разговорами. Хотя иногда ему очень хотелось, чтобы Килька присоединилась к его молитве. Просто опустилась однажды рядом на колени и открыла всевышнему свое сердце.

Ничего напоминающего влюблённость в Маську это огромное, всепоглощающее чувство поклонения не напоминало. Прикасаться к Кильке было бы кощунством. Даже думать о таком невозможно.

И все-таки в некоторых вопросах его кумир был слишком наивным. Степан решил — она спасла ему жизнь, не бросила подыхать, хотя и не должна была помогать. Потому теперь он станет верным ее защитником и не даст никому в обиду. Особенно этим… подозрительным братьям. Он уже знал цену сладким словам и предательству, раздирающему душу в кровь.

Не-е-т. Его больше не проведешь!

* * *

Почти сразу за рекой они вышли на широкую трассу, по которой двигаться было значительно легче. Середина дороги вообще осталась свободна от деревьев, а обочина густо заросла кустарником. Получился такой длинный, уютный коридор.

К чужой стоянке расположенной прямо на трассе компания подошла через несколько дней.

Килька быстрым движением руки остановила их еще на подходе, сбросила рюкзак и пошла к кострищу одна. Долго ходила там кругами, присматриваясь к брошенным вещам. Присела на корточки, поковыряла пальцем землю. Водила рукой по траве, будто гладила. Несколько минут сидела на одном месте, замерев. Потом подняла голову к остальным.

— Тут был человек… Он умер. Тело утащили звери, волки скорее всего… Больше некому.

Галю передернуло, Степан обнял ее за плечи, угрюмо смотря на братьев, будто винил их в случившейся трагедии. Килька, завораживающе мягко ступая, продолжала обходить площадку, рассматривая разбросанные вещи: нож, залитый кровью пустой мешок, остатки разодранного тряпичного одеяла… спутанная тонкая веревка, порванные на бинты тряпки.

Через время она осторожно подняла за уголки мешок и вытряхнула содержимое. Единственное что оттуда вывалилось — берестяной тубус, закутанный в полиэтилен. Осторожно развернув защитную пленку, Килька вытащила на свет свернутою трубочкой бумагу. Словно только вспомнив об остальных, махнула рукой разрешая подойти.

На этом месте они останавливаться не стали, отошли чуть дальше, но не слишком, так чтобы при необходимости можно было без труда вернуться обратно. Пока все занимались привычными делами, Килька уселась на бревно, подтащила свой рюкзак, вынула оттуда блестящую карту. Разложила на коленях, сверху разместила найденную бумагу и принялась разбирать кривые буквы, неизвестно чем написанные. Ей не мешали.

Когда Ронька притащил последнюю партию хвороста, ППшер уже сидел рядом с Килькой, внимательно рассматривая глянцевую поверхность карты. Галя отошла подальше, насторожено поглядывая в их сторону и пытаясь понять, что они собрались делать. Ронька подошел и сел с другой стороны, тут же появился недовольный Степан, который судя по взгляду желал чтобы ему уступили место рядом с Килькой. Конечно же, не дождался, братья на него попросту не обратили ни малейшего внимания.

— Что там? — насторожено спросил Степан, смирившись что ему придется стоять на своих двоих.

Килька рассеяно прогладила исписанную бумагу ладонью.

— Этого человека, который написал… Его звали Петр. Они шли с юга… из ваших мест. Ходили искать другое место для поселения. Нашли, — она подняла бумагу и уставилась в карту, — нашли военную базу. Ц… целую. Через разрушенный забор увидели нетронутую технику. Закрытые здания. Никаких следов вандализма. Много машин… Полезли на территорию.

ППшер очень резко изменился в лице. Словно почувствовав Килька обернулась, внимательно, серьезно его рассматривая.

— Один из них подорвался… Там все вокруг заминировано. Остальных двоих ранило, его товарищ умер по дороге, сам Петр умер здесь, — чеканя слова, сообщила лично ему.

Ронька тоже перевел глаза на брата в ожидании, что же тот скажет.

— Я вас туда не поведу, — не выдержав паузы, заявила Килька, так и не дождавшись от ППшера ни звука. Впервые за время знакомства в её голосе зазвучало некое подобие нервозности.

— Вы о чем вообще? — Степан напрягся, не понимая этой войны острых взглядов, куда его попросту не пустили. Килька на секунду отвлеклась, успокаивающе ему улыбнулась, не хотелось, чтоб лишний раз кто-то нервничал.

— А где это место? — наконец подал голос ППшер.

— Брат…

— Я никого туда не поведу, — упрямо повторила Килька. — Ты хорошо расслышал? Все заминировано. Все умерли!

— Я понял. Покажи мне просто, где оно.

Килька обернулась за помощью к Роньке. И следила, как привычно братья переглядываются — практически как обычно, но что-то настороженное все же проскальзывало.

Несмотря на сложную ситуацию Килька не могла сдержать любопытства. Единственное что ей до сих пор не удалось установить точно — кто из этих двоих главный. В двух случаях из трех Ронька слушался брата. Она думала, что уж если он слушает его почти постоянно, то уж в таком серьезном вопросе ППшер безоговорочно оставит за собой последнее слово и на протесты вообще не обратит внимания. Но если и существовал шанс удержать его от сумасбродных поисков, то только у Роньки. Килька изумлено выдохнула, когда все получилось ровным счетом наоборот.

— Я не пойду туда, пока ты не согласишься, что это нужно нам обоим, — серьезно заверил ППшер брата.

Тогда тот разрешающе кивнул Кильке, будто позволил отдать-таки ребенку интересующую его игрушку.

«Потрясающе! Они просто одно целое… Даже право последнего слова разделено и зависит от ситуации. Это вообще против всех правил!», — вихрем пронеслось у Кильки в голове, пока она приходила в себя и собиралась с мыслями. Передвинула карту поудобнее.

— Вот тут ваш город, — показала пальцем на домик у синей кляксы, изображающей море. — Этой дорогой пришла я, — палец пополз вверх, на север, с небольшим уклоном к востоку.

— Тут, — резко дернулся к востоку и замер на домике поменьше, — тут… там, в общем, живут люди. Но этот Петр к ним не дошел.

— Почему не дошел? — тут же вклинился ППшер.

— Люди? Почему ты не сказала, что там тоже живут люди? — изумился Степан.

Килька вздохнула.

— Они там… — сморщила нос, — в общем, туда лучше не соваться. Они приносят человеческие жертвы. Даже детей.

Галю передернуло так явно, что только сейчас стало понятно — она тоже внимательно следит за беседой.

— Живых людей? — ужаснулся Степан.

— Да. Так что они своих-то не жалеют, что уж там говорить о приблудных, — мрачно закончила Килька и вернулась к карте.

— В общем, они не дошли до них… иначе бы там и остались, в виде приношения. Они шли от города на восток и до выжженной земли. Примерно тут… — палец прочертил линию, но братья так и не разобрали, где именно проходит граница.

— А то поселение… тут, — палец передвинулся резко вверх.

— Значит, база на участке от места где они вышли к землям и досюда… дальше бы они нашли следы тех…людей. Проще всего найти базу — выйти примерно тут, — она опять куда-то ткнула, — к выжженной земле и идти вдоль нее на север.

— Дай, — ППшер потянул карту на себя, пытаясь там что-нибудь рассмотреть. Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы все-таки перетянуть бумагу поближе к себе и Килька сдалась только когда возник риск разорвать ее на части. Впрочем, в заковыристых значках и рисунках он все равно ничего не понял.

— Удобно идти тут, по этой трассе… она, видишь, почти точно на восток идет и идет прямо от развилки… к которой мы скоро прибудем. Мы свернем на запад. Раз-вязка, — неуверенно произнесла Килька. — Дорожная развязка, да.

Развилка…

ППшер может и не смог разобраться, что карта показывает, но место постарался запомнить как можно точнее.

* * *

Вечером наступила Ронькина очередь дежурить, потому что они решили поддерживать костер в течении всей ночи. Но когда все уже спали, одна из фигур зашевелилась и со вздохом поднялась. ППшер нашел в вещах куртку, накинул на себя и поплелся к брату. Молча сел рядом.

— Я не про склад говорить, не напрягайся, — сообщил через время.

— А про что? — не поддался Ронька.

— Да как сказать… Просто не спится. Совсем. И вдруг в голову пришло, а ведь мы с тобой уже сто лет вдвоем не оставались, я и забыл, когда последний раз болтали спокойно, чтобы каждое слово не подбирать и не задумываться, что кто-то подслушивает, — усмехнулся тот.

— Это точно, — с улыбкой ответил Ронька. — Но с другой стороны у нас нет стоящих секретов, которые можно подслушивать, — четко и громко сообщил в сторону спящих.

Они приглушено захохотали.

Потом сидели, просто смотря на огонь.

Ближе всех спала Килька. Сейчас на боку, а рядом этот нож который она все время таскала с собой. Со спины к ней прибилась Галя, которая старалась всегда находиться к Кильке поближе, а во сне сворачивалась поплотнее и будто пряталась ей за спину. Впрочем, Степан тоже был неподалеку, во сне он походил на подростка, даже не верилось, что он способен на такой злобный взгляд, которым последнее время окидывает их все чаще. Еще немного и начнет показывать зубы. Братьям не хотелось думать об этом моменте — если Степану однажды не хватит ума вовремя остановиться, его ждут крупные неприятности. Но это все потом, не в такую тихую ночь… Степан спал неспокойно, хуже всех, часто вскрикивал и будил остальных. Килька в таких случаях просыпалась мгновенно, смотрела так ясно, что даже страшно становилось — неужели человек способен настолько быстро прийти в себя?

— Слушай, — ППшер разглядывал своих случайных попутчиков, сейчас таких беззащитных. — А ты думал когда-нибудь… что дальше?

— В смысле дальше? Когда зима начнется?

— Нет, не зима… Вообще потом? В жизни. Или так и будем по лесу бегать, пока не сдохнем?

Ронька не ответил.

— А ты думал? — через время спросил.

ППшер странно усмехнулся.

— Думал… лучше бы и не начинал. Получается, сдохнем и не вспомнит никто, что мы вообще были.

Разговор не клеился. Спать все так же не хотелось, они еще долго мидели молча, рядом, изредка подбрасывая в огонь дрова и рассматривая живое пламя.

* * *

Килька собиралась идти дальше этим же утром, но братья крепко спали и даже на громкие звуки лагеря не реагировали. Степан несколько раз сильно кашлял и не менее сильно тарабанил по пустому котелку алюминиевой кружкой. Безрезультатно.

ППшер спал на спине, а Ронька рядом, лицом к нему. Подниматься они явно не собирались и недолго думая Килька решила проверить свою идею насчет того насколько братья друг друга чувствуют.

А стоило подумать.

Найдя в кустах небольшое перо, Килька подкралась к спящим, наклонилась и легко провела пером по лбу ППшера. Потом по щеке.

Посмотреть, реагирует ли на прикосновение Ронька, она не успела. Через пару мгновений уже падала лицом вниз и сразу же хорошенько приложилась плечом о землю, а горло сжали жесткие пальцы.

С огромным изумлением поняла, что лежит между братьями и шею ей сжимает Ронька. Значит, что-то чувствует? пришла несвоевременная мысль, но быстро сменилась удивлением от возникшего напротив бесстрастного лица ППшера.

Рука перестала сдавливать горло и тогда еще Килька поняла, что все это время не могла вздохнуть. Воздух вошел в легкие почти с хрипом.

— Что тут? — подозрительным тоном спросил Степан, вырастая прямо над головой.

— Ничего, все хорошо, — пробормотала Килька, поднимаясь на ноги. С первого раза не получилось. Когда она, наконец, встала и сделала шаг прочь, ППшер резко схватил ее за ногу.

— Не делай так больше, — сухо сказал.

Килька согласно кивнула. И потом долго приходила в себя. Пугало не то, что они сделали — вполне можно было ожидать подобной четкой и слаженной реакции, они же вдвоем как-то выживали, пока ее не встретили. Пугало другое — как она потеряла бдительность настолько, что вздумала безо всякой опаски приближаться к практически незнакомым людям в момент, который они могут расценить, как нападение? Практически провоцировать на самозащиту?

Из всего нового и неожиданного следует выносить урок, как учил отец Илья. Только какой? Она итак прекрасно знает, что вообще не стоило подходить. Что же ее дернуло? Настолько любопытство замучило?

Интересно, подумала Килька, в конце концов, можно ли считать этот случай моей четвертой смертью?

К развилке они вышли следующим вечером. Дорога поднялась вверх и стоило подняться на холм, как перед глазами возник запутанный клубок связанных в единое дорог. Огромный мост и куча кольцеобразных, отходящих во все стороны полос, узких, практически с целыми ограждениями. Со стороны казалось, что они парят прямо в воздухе.

Чудище прошлого мира…

— Отсюда можно попасть куда угодно, — мрачно заявила Килька. Она все еще была не в настроении и рассеяна. То утро, когда ППшер легко уложил ее на лопатки, а Ронька почти придушил, стало крупным Килькиным проигрышем. Шагом назад в бесконечной борьбе за выживание. Хотя врагами братьев назвать было никак нельзя, но Килька знала, что проиграла в тот момент. Ведь ее легко могли убить. С тех пора она много думала, пытаясь понять, как так получилось, что не было ни малейших раздумий, а стоит ли ставить над братьями эксперименты? То есть вообще ноль! Со времени, когда идея посетила ее дурную голову и до ее реализации Килька потратила всего несколько секунд… на что? На поиск чего-нибудь щекотного! А о возможных последствиях вообще даже… не задумалась!

А тот, кто не думает, умирает.

Вероятно, Килька пыталась вернуть себя в форму, чтобы не повторять больше ошибок, от которых так тщательно отучал ее отец Илья. Но, как известно, когда слишком сильно отвлекаешься на одну неприятность, всегда влипаешь в другую…

Они остановились на ночевку как раз перед развилкой. Как раз сгустилось небо и к утру вполне вероятно мог собраться дождик.

Привычно трещал огонь, но ветер благодаря пасмурной погоде и почти открытому пространству вокруг дул сильнее обычного. Клубы темного дыма развернулись под порывом ветра, бросились прямо на Галю, которая от неожиданности полной грудью вдохнула дым и закашлялась. Моментально раздался взволнованный голос Степана.

— Пересядь сюда, подальше, здесь ветра нет совсем.

Галя промолчала, сделала вид, что не слышит. Хотелось воды, смыть во рту соленый привкус пепла.

— Галя, иди, пересядь, — терпеливо упрашивал Степан.

Килька обычно следила за такими разговорами и уже могла предугадать моменты, когда Галя по непонятной причине впадает в малообъяснимую дикую ярость. В странное больное бешенство, которое больше походило на желание, наконец, разозлить сильнейшего и получить от его руки быструю смерть, чем на желание обидеть окружающих.

— Отстань от меня, — глухо сказала она Степану.

А Килька была рассеяна и не заметила.

— Галя, ну здесь тебе будет удобнее…

— Отвали.

— Смотри, я тебе одеяло постелю, чтобы мягче было…

— Да отвянь ты от меня, придурок! Что ты все время ноешь… все время канючишь… Как сопля по земле расплываешься. Слизняк!

А Килька услышала крики и машинально ответила.

— Он просто хотел, чтобы тебе было удобнее и дым не лез в глаза. Это проявление элементарной заботы. Не нравиться — откажи вежливо, он тебе ничего не должен, насколько мне известно…

— Да ты что? — зашипела Галя, подскакивая на ноги, — ты на себя посмотри, мымра долговязая! Жалеешь нас всех, да? Таскаешь за собой, как выводок цыплят на веревочке, над которыми то и дело надо трястись! Проявление заботы? Отличная компания! Два идиота — один слабый слизняк, вторая — святая. Два невинных ангелочка! Прям хочется пасть ниц да молиться вашей чистоте да праведности! Вы бы сговорились, что ли на досуге да хоть трахнули друг друга разок! Вот это будет зрелище — два придурка в попытках узнать жизни!

Килька не знала, почему на Галю такое находит. Степан покраснел так стремительно и плотно, что слился лицом с темнотой вокруг. Он бы вероятно предпочел отойти подальше и переждать неприятный момент в одиночестве, если бы для этого не пришлось бросить Кильку.

Галя неожиданно замерла, испугано разглядывая затихшую Кильку. Та, казалось, вообще не слышала, но потом резко вздохнула и накатило…

Ей было пятнадцать, когда Алешка пришел в ее комнату из комнаты, где жил вместе с отцом Ильей. Просто вошел однажды с вещами в руке и остался.

Килька очень плохо помнила то время. Немного — крепкие горячие руки, немного — потрясающе по силе чувство защищенности, когда нечто теплое под боком сильнее и надежнее толстой стены за спиной.

Через несколько дней Алешка погиб…

— Прости меня, — руку охватывают чьи-то горячие пальцы, лезут в туман памяти, разрывают его. Мешают помнить. И нет сил их стряхнуть.

Так по-глупому — поскользнулся на мокрой траве и рухнул с невысокого обрыва в ручей. И ничего бы не случилось, но он ударился головой о камень. Утонул в месте, где воды было ниже колена. Так по-глупому…

Она очень плохо его помнила. Но зато очень хорошо помнила, как эта гибель подкосила отца Илью. Как он мгновенно состарился, поседел и сгорбился. Как он сдался.

Отец Илья планировал оставить после себя две полноценные семьи. А осталась одна. После Алешкиной смерти он прожил еще два года и все это время почти круглосуточно держал Кильку рядом. Он рассказывал, постоянно рассказывал, днем и ночью рассказывал множество разнообразных вещей.

Потом, много позже, Килька поняла, что так отец пытался найти для нее смысл в одиноком существовании. Как-то занять ее время, забить его всякими знаниями, мыслями и интересами. Заполнить доверху, чтобы не оставалось времени оглянуться и понять, что вокруг пусто, нет никого.

— Килька… — к ладони прижимаются чьи-то губы, потом мокрая от слез щека. Из тумана памяти настойчиво вытягивали чужие, ненужные слёзы.

Если бы остался ребенок… Отец Илья винил себя и в этом. Если бы он успел разобраться, как функционирует теперь женская репродуктивная система! Но он не знал, не смог понять. Если бы он успел, то заставил бы ее рожать и в четырнадцать…

Но это прошлое. И как бы не было страшно вспоминать отца Илью и его погасшие глаза, но куда страшнее мысль об Алешке…

Она знала его большую часть своей жизни. Она выросла с ним рядом. А теперь не помнила его лица…

— Прости меня, слышишь? — Галя стояла рядом на коленях, крепко сжимала правую руку, — прости, я не знаю, что это за напасть такая… может в меня бес вселяется? Это как будто вовсе не я… кто-то мерзкий всех ненавидит и постоянно говорит моими губами, моим голосом. Прости меня, слышишь? Ну, хочешь — ударь меня… Правда, ударь! Только не молчи!

— Все нормально, успокойся, — глухо отвечает Килька, а хочется схватить рукой сердце и заставить биться не так сильно. И все-таки Галин голос, ее многословные извинения своей настырностью спугнули, рассеяли тот странный туман, окруживший Кильку. Вместо него перед глазами появился огонь и заглохли в ушах голоса умерших.

Но нормально ничего не было. Как-то все не так пошло, как-то неуловимо сбивалось с проторенной дороги и Килька не могла решить, как и когда это началось.

Но одно знала точно — пускать на самотек все и дальше никак нельзя.

8

Насколько вокруг красиво и спокойно Галя начала замечать только когда они свернули с развилки налево, на запад, и направились по выбранному Килькой маршруту. По дороге, отходящей южнее, по петле, которая захватывала восток и возвращалась обратно к точке ухода — дорожной развязке.

Тарзан остался так далеко, что постепенно истончился, превратился не просто в воспоминание — в обрывки страшного сна, который со временем все-таки забывается. Не осталось ни комнаты, за окнами которой высокий забор с охраной, ни постоянного ожидания, что явится прислуга и заявит, что хозяин желает ее общества. Никого и ничего прежнего.

Разве что внутренняя стерва, которая убеждала, что ничего не пропадает впустую. Нашептывала и подначивала. Что стоит забыть и расслабиться, как тут же окажешься в месте куда страшнее. Только не во власти одного чудовища, а теперь уже во власти многих.

И Галя не могла с ней спорить, потому что когда-то та спасла своим появлением ее рассудок, а может и жизнь. Не могла спорить, да и не хотела.

День и ночь прошли спокойно, разве что Килька молчала, даже на вопросы отвечая односложно. Да. Нет. Не знаю. Степан весь извелся, пытаясь ее разговорить и казалось не замечал, что делает только хуже. В конце концов ППшер остановил его, положил руку на плечо и когда они отстали, что-то тихо сказал на ухо. Степан разозлился, дернулся, вырываясь, но от Кильки все-таки отстал.

Следующим утром путники проснулись очень поздно, потому что негласно решили отдохнуть денёк-другой, тем более место было вполне подходящим — озеро и заросли земляники, скрывающие первые сладкие ягоды. Примерно в полудне пешего хода на запад располагался город, в который они собирались отправиться с утра.

После завтрака, который пришелся почти на обеденное время, Галя принялась зашивать рукав своей рубашки. Вчера она распорола его, споткнувшись о торчавшую из земли железку и свалившись в кусты, где обнаружилось еще несколько подобных острых железных ребер — остов какого-то механизма.

— Хорошо, что пострадала только одежда, — мрачно прокомментировала Килька, косо осмотрев побледневшую Галю и тут же про эту неприятность забыла.

Да уж… куда неприятнее было бы распороть руку или ногу. Или вообще голову.

Галя устроилась в тени под деревом, разложила на широких листьях лопуха выданные Килькой иголку с нитками и принялась за дело, краем глаза поглядывая на остальных. Степан отправился на поиски ягод и вскоре пропал из видимости. Килька пересматривала свои вещи, а после отошла к просвету с низкой травой между ближайшими деревьями и задумчиво принялась разглядывать сквозь ветки небо. Галя не сразу увидела движение слева, к Кильке подходил, или скорее подкрадывался ППшер, который вдруг остановился, наклонился и подобрал короткий обломок толстой ветки.

— Хочу посмотреть, что ты можешь против человека с ножом, — заявил, выставляя огрызок палки перед собой, так, как держат нож перед нападением. Килька мрачно оглянулась на него.

— Не сейчас.

— Думаю, тому кто захочет на тебя напасть будет плевать, в каком ты настроении, — жестко усмехнулся ППшер и вдруг сделал резкий выпад, целясь ей в живот.

Килька легко увернулась и отпрыгнула. У Гали челюсть отвалилась. Ко всему прочему с другой стороны к Кильке подкрадывался Ронька. Разве честно так, без предупреждения? Резкое движение… Возмущенный крик почему-то замер внутри и не прозвучал.

Ронька молча сделал рывок вперед и замахнулся со спины, правда в его руке ничего не было — только выпрямленные, сложенные вместе пальцы.

Килька уклонилась, разворачиваясь к нему лицом. Теперь она разозлилась, нырнула под руку ППшера, который и не думал останавливаться, отклонилась от пролетевшей над головой руки Роньки, но потом, делая шаг чуть в сторону, запнулась через элементарную подножку, поставленную ППшером и тяжело грохнулась на землю.

— Слабовато, — лениво заявил Ронька, задумчиво смотря на неё сверху вниз.

— Просто позорище, — насмешливо добавил ППшер, становясь рядом и опуская руку с палкой-ножом.

Галя много раз видела, как люди Тарзана устраивают драки. И как победивший изощряется в оскорблениях, на которые побежденный реагирует весьма предсказуемо — впадает в ярость и уже ни о чем не думая бросается в дальнейшею драку. Другие у Тарзана просто не задерживались. Она помнила, в кого способен превратится доведенный до бешенства издевками человек. И замерла, с болью ожидая, что сейчас Килька разозлиться и будет раз за разом бросаться на братьев, только чтобы вбить обидные слова обратно в глотку.

Но та поднялась на ноги и отвернулась. Молча ушла, хотя Галя видела на ее лице злость и судорожные попытки успокоиться.

Ей вдруг стало интересно, и чего же братья добиваются? Ведь каждому из присутствующих совершенно понятно, что в другое время они так легко бы с ней не справились. Просто подстерегли в неудачный момент, когда она была слишком рассеяна и не успела толком собраться. Хотят, чтобы Килька всех бросила и смылась? Понятное дело, им самим нечего бояться, они вполне могут выжить самостоятельно. Найдут какой-нибудь уцелевший городок и смогут подготовиться к зимовке. Не самая шикарная жизнь, но все-таки жизнь. А что делать ей? Возвращаться к привычному положению наложницы, но уже при братьях? Галя криво усмехнулась. Эта мысль сильно бы ее напугала, если бы не полное равнодушие с их стороны. Даже немного странно… Но и на Кильку они не смотрели с похотью, любые оттенки которой Галя различала не только по взгляду, а и по искривлённым губам, и по усиленному по сравнению с обычным дыханию. Безошибочно вычисляла всего за пару мгновений. Правда, они часто за Килькой наблюдали. Усядутся и почти одинаковыми глазам изучают. Вначале Галя боялась увидеть в них тот самый тлеющий жар, после которого их всех ждут большие неприятности, но постепенно успокоилась. Во взглядах был интерес, какое-то ожидание, иногда скользило что-то необычайно светлое и легкое, определения чему Галя не знала, но не больше. И все равно — будь она на месте Кильки, давно бы потеряла терпение и попыталась разобраться, чего им нужно, но той, казалось, было все равно.

А есть еще Степан, который и подавно сам ничего не сможет.

Галины размышления прервались, когда она увидела Кильку, сидящую перед своим мешком. Она вынула из него Галины вещи, переложила в свой рюкзак, а в освободившийся мешок засунула одно свернутое одеяло и фляжку с водой. Галя вдруг поняла, что Килька собирается куда-то идти. Одна. Удивлено ждала пояснений, не решаясь спросить.

— Мне нужно побыть одной, — сказала Килька, смотря куда угодно, кроме в сторону своих спутников. — Я, честно говоря, переоценила свои силы. Я слишком привыкла к одиночеству и что не нужно ни о чём заботиться. Мне тяжело.

Галя судорожно придумывала объяснение этому неожиданному желанию оказаться подальше от остальных. Конечно, доля правды в данном объяснении была, но очень малая.

На миг Галя испугалась, что Килька собирается уйти совсем, оставить их, просто взять да бросить посреди леса, но тут же опомнилась. Хотя не было особых причин слепо верить чьим-то обещаниям, Кильке она верила. Тем более вещи остались здесь, а нужно быть совсем больным на голову, чтобы уйти путешествовать без вещей. А что случилось? Неужели это ее поведение так повлияло на Кильку, что та не хочет больше никого видеть? А если попросить прощения, пообещать больше никогда не терять самоконтроля?

Но нет… это тоже не причина. Причина была в братьях, Галя не могла ошибиться. Но что же они сделали? Когда?

Галя вспоминала, хотя это было непросто — прошлое зациклилось на себе, на своих страхах и переживаниях, на своей боли и злости. Остальное приходилось вытаскивать медленно, со скрипом. Раньше она считала, что так лучше, вообще ничего не помнить, но Килька… надо найти причину. Победили ее в драке? Нет, это не причина. А больше никаких и не было. Ни слова, ни дела — они же все время на виду, ничего не скроешь, ни разу Килька не оставалась с братьями наедине.

Быстро вспомнить не получилось, а дальше думать было уже некогда. Килька завязала мешок и закинула за спину.

— Я вернусь максимум завтра к вечеру, поддерживайте огонь и ничего не бойтесь, зверей здесь нет, еду теперь и сами найдете, все. И… — она замялась, посмотрела прямо на Галю, — не ходите следом, прошу! Я сама вернусь.

Степан, который уже вылез из кустов и застал самый конец прощания, смотрел так растеряно, что его хотелось немедленно пожалеть. Он чуть не плакал, и собранные им ягоды в листе дрожали вместе с рукой. Но Галю куда больше интересовали братья. Они смотрели серьезно и чуть настороженно, сидели почти в обнимку подальше от остальных, молчали и вообще неизвестно о чем думали. Увлекшись наблюдением, Галя чуть не упустила саму Кильку. Только углядела, как в кустах мелькнула ее спина.

— Я… немного пройду следом, посмотрю, все ли в порядке, — быстро сказала Галя, отвернулась от Степана, чтобы тот не успел возразить и отправилась вслед за Килькой.

Раньше Гале не приходилось следить за кем-то в лесу. Хотя и в городе подобной ерундой она не занималась. Весь ее опыт в данном деле заключался в слежке на территории дома — за Павлой, чтобы знать, где и с кем та встречается. За Тарзаном — когда он уходит, когда и в каком настроении возвращается. С кем. Иногда это помогало избежать неприятностей. Иногда… Вне всяких сомнений именно это спасло ей жизнь.

Она выдерживала как можно большую дистанцию. Хорошо, что лес был совсем молодым и довольно редким, а местность состояла из холмов, плавно перетекающих друг в друга — и видно далеко и можно не боятся попасться на глаза впереди идущему, если тот скрылся за очередной горкой. Галя так увлеклась процессом слежки, который оказался довольно интересным, что не сразу поняла — солнце уже не печет, значит по времени они шли примерно пятую часть светового дня…

Почти сразу Килька остановилась в низине между двумя очередными холмами, некоторое время сидела, потом разожгла огонь — на время, пока та собирала дрова, Галя отступила дальше в лес и там пряталась, чтобы Килька не наткнулась на нее, если зайдет в поисках дров далеко от стоянки.

Потом она вернулась к своему посту, сверху Килька была как на ладони, так что подходить ближе Галя не рискнула — наверняка та сразу ее заметит. Как до сих пор не заметила, сложно представить. Чудом каким-то. Или все еще слишком рассеяна.

Был уже вечер, когда Галя махнула на всё рукой и решилась подобраться ближе — ну и что такого, если увидит? Ну увидит, разве что обругает, хотя Килька ругаться точно не станет. Посмотрит разочаровано, но зато Галя убедится, что с ней все в порядке! И ещё — иногда нужно сбросить наружу, выплеснуть словами то, что скопилось в душе, а привыкший к одиночеству человек этого может попросту не знать.

Да, нужно рассказать. Выслушать. Помолчать вместе, но не оставлять одну.

Килька ее не замечала. Она сидела у трещащего костра, скрестив ноги и закрыв глаза. Может, притворяется, подумала Галя, которая никогда не тешилась надеждой, что сможет подобраться к ней тихо и незаметно. Она устроилась поудобнее в кустах неподалеку и стала наблюдать. Не могла решить, что лучше сделать — не мешать ей или все-таки поддаться желанию выскочить на полянку с радостными криками: А вот и я!

Шло время, но Килька сидела, не шевелясь.

Галя неожиданно ощутила, как на спину наваливается усталость. В животе заурчало, она охватила его руками, не хватало чтобы ее местонахождение выдала такая ерунда! Решила, скоро стемнеет и тогда уже можно спокойно выйти к костру. Не станет же Килька отправлять ее обратно посреди ночи? Тем более, Галя ляжет спать и ничем не помешает ее размышлениям. Это, кстати, тоже совершенно непонятно — зачем уходить так далеко, чтобы просто посидеть на одном месте с закрытыми глазами?

Когда послышались чужеродные звуки, Галя не сразу поняла, откуда.

Килька вскочила на ноги. Она была сердита, видимо подозревала, что сейчас из кустов появится виноватый Степан или даже братья.

Через несколько мгновений она поняла свою ошибку, собралась и развернулась в противоположную от звуков сторону, чтобы прыгнуть в кусты.

И не успела. На поляне как из воздуха появилось двое мужчин. Раньше, чем Килька сделала хоть шаг, один из пришельцев направил на нее автомат с коротким дулом, легко и почти нежно придерживая его рукой.

— Твою мать… Правда, местная. Повезло-то как! — почти простонал второй.

Килька машинально отступила назад. Тут же землю у ее ног вспахали фонтанчики от пуль, Галя чуть не вскрикнула от резкого стрекочущего звука и крепко зажала рот руками.

— Стоять! А ну разворачивайся, руки подставляй, — дернул головой второй. Килька молча подчинилась, медленно разворачиваясь к ним спиной.

— Так что со вторым костром? Вроде дым видели еще дальше на восток, у трассы.

Галя, не моргая, смотрела на людей. Она очень хорошо знала таких… Очень хорошо. И оказалось, что люди Тарзана по сравнению с некоторыми другими могут показаться всего лишь мелкими щенками, которые не столько дерутся, сколько играют, не столько кусают, сколько просто безвредно чешут зубы. Все познается в сравнении.

— Капрон! — крикнул второй. У этого из оружия был только нож за поясом, поэтому он держался немного за спиной первого. Из кустов тут же выскочило тощее нескладное существо в длинной бесцветной хламиде выше колен и с босыми ногами. На лбу у него были выжжено несколько цифр, они были такими четкими и глубокими, что Галя просто задохнулась, представив, насколько глубоким был оставивший их ожог. До кости.

— Вещи подбери!

Существо бросилось к оставленному Килькой мешку, второй тем временем подошел к ней, защелкивая на запястьях металлические наручники. Килька еле уловимо вздрогнула, на что второй несильно толкнул ее в спину.

— Не дергайся, целее будешь.

— Что насчет второго костра… — задумчиво спросил первый.

— Это я жгла… на дневной стоянке, — негромко сказала Килька. Второй окинул ее недоверчивым взглядом. Что-то прикинул.

— Ладно, пока хватит и девки. Ведем в город, порадуем старшину. Прав был совет, люди — они твари живучие… И здоровые должны быть, на природе-то росли, — хмыкнул, — хотя девка не ахти, тощая больно. Я больше с сиськами люблю.

— Лучше, чем ничего, — с претензией на философию изрек второй, — а ну иди за Татилой!

Капрон тем временем судорожно собирал Килькины вещи в мешок. Одеяло засунул скомканным, нож взял с опаской, словно боялся порезаться.

Килька смотрела вокруг круглыми, пустыми глазами и казалось ничего не слышала и не понимала. Как будто спала.

— А ну пошла, говорю! — крикнул первый громче и вдруг ударил ладонью её по щеке. — Слушаться сразу, под дурочку не косить, а то буду наказывать, — он мрачно усмехнулся и Гале подурнело. Не уйти от прошлого… Она всегда настигает. Всегда возвращается.

Килька молча пошла в указанном направлении. Галя пару минут сидела на месте, пытаясь решить, что теперь делать. Ее мелко трясло, но холодно не было. И страх смешался с ненавистью, сложно сказать чего было больше. Если бы хватило сил, она выскочила бы и разорвала их зубами, выместила бы всё скопившееся в сердце отвращение, весь страх, всю ненависть. Но сил не хватит. Разве что разделись Килькину судьбу? Но этим ей не поможешь.

Поэтому она встала и тихо отправилась следом. Компания вела себя довольно громко, но Галя все равно боялась сделать даже одно лишнее движение и себя выдать. Но оставить Кильку…

Которая сказала, что второй костер тоже жгла она, чтобы о них никто не узнал?

Уже стемнело. Земля под ногами сменилась чем-то напоминающим свалку камней. Галя сбила ноги до крови, упала и пропорола ладонь о какой-то острый предмет, но настойчиво шла следом.

Правда, вскоре лес закончился, сменившись пустырем. Улица с заброшенными низкими домиками вдалеке перерастала в большой город, хотя и меньше, чем тот, у которого выросла Галя.

Но зато на редкость хорошо сохранившийся.

Дальше идти было опасно, прятаться среди таких хилых препятствий Галя не умела. Но судя по всему, этот город и был конечной целью поймавших Кильку людей.

Галя, уже не сомневаясь, развернулась и почти побежала назад. Ориентироваться в лесу ночью сложно, но холм, у которого остались остальные был самыми высоким и под светом луны Галя легко его нашла.

Далеко… Он был далеко, но она не останавливалась даже передохнуть. Когда в груди начинало бухать слишком сильно, Галя замирала, делала глубокий вдох и уши разрывало стрекотом пуль, оставивших у ног Кильки жуткие земляные фонтанчики.

Братья не спали. Подскочили с одеяла, одетые, собранные и изучающе уставились на качающуюся от усталости Галю, которая вывалилась из кустов и тяжело опустилась прямо на землю. Как будто чего-то подобного ждали.

Она уперлась в траву руками, чтобы не упасть совсем, потому что тогда она точно не поднимется. Где и чем занят Степан, она даже смотреть не стала, толку-то от него?

— Где? — коротко спросил Ронька.

— Город… Люди с настоящими автоматами, — торопилась Галя, — У них — рабы… на лбу — клеймо. Она ее… поймали. Она сказала, что тут одна… Это матерые звери. Я знаю. А Тарзан просто щенок…

Она даже отдышаться не успела, а вещи были собраны, Степана подняли, он моргал осоловевшими со сна глазами, когда ППшер вешал на него рюкзак.

— Уходим, — коротко сказал Ронька и нырнул в кусты.

И Гале пришлось снова идти.

* * *

Насилие над телом не то же самое, что насилие над духом. Просто раздели понятия и расслабься, постарайся получить удовольствие.

Отец Илья учил даже такому. Правда, обходил стороной подробности, как это можно проделать.

В смысле расслабиться, думала Килька, пока ее вели по улице полуразрушенного города.

— Что Капрон, слюнки пускаешь? — ухмылялся тот, который с оружием. Его звали Фастер. — Не забыл еще, как это — теплая послушная девка? И тебе достанется, попозже, если будешь хорошим верным песиком, — сюсюкал.

Что такое насилие? Просто твое тело на время будет не совсем твоим. И это нужно переждать, как холодный дождь, засунувший лапу тебе за пазуху, пока ты спешил под крышу, в свой уютный теплый дом…

Только как сделать вид, что его не замечаешь?

Глаза работали сами по себе. Дорога считывалась инстинктивно, как и слова окружающих мужчин. Они проплывали мимо сознания и откладывались в голове на потом, так как анализировать в данный момент было некому. Килька была занята, потому что слушала голос отца. Почти такой же ясный, как голоса окружающих.

И твое всегда останется твоим, даже если временами сложно смириться, что ты не прежняя. Неважно, что происходит с телом, ты — это твой дух. Твоя суть — это твой дух. Тело меняется и слабеет — дух остается прежним, свободным, легким, неуловимым.

А если это продлиться бесконечно?…

Пятиэтажный дом в форме квадрата стоял на откосе, вокруг заросший кустами пустырь и только остовы окружающих домов, разрушенных до самого основания. Первые два этажа превращённого в крепость дома были завалены насыпью, окна остальных трех забиты деревянными досками или загорожены заслонками. На внутреннюю территории вел единственный узких проход, перекрытый решёткой, к прутьям которой приварены толстые металлические щиты. Когда-то тут засели и отбивались люди. От кого?

От себе подобных.

Если это поможет выжить, ты сможешь пройти и через это, убеждал голос над ухом. Хотелось бы верить…

На крик отворили ворота, за ними стояло похожее на Капрона существо — босое, обросшее, грязное. На лбу набор цифр и букв. Он смотрел в землю, не поднимая глаз на пришедших. Даже Кильке не досталось ни единого взгляда.

Иногда очень сложно помнить, что жизнь любого человека наполняет множество незаметных в повседневности, щемящих душу мелочей, делающих мир прекрасным… И их не отобрать, как не заставить солнце остановиться.

— На третий сразу ведем, — пророкотал левый, которого звали Татила, — Капрон, тащи факел. Мы сами отведём, проверим, хорошо ли устроилась.

— А ты иди, иди, — обратился к Кильке, — не бойся, мы сегодня недолго, нас всего двое, быстренько отработаешь, тогда воды получишь и чего-нибудь пожрать. Давай, топай за Фастером.

Просто расслабься и представь, что это происходит с кем-то другим, а ты смотришь со стороны. Паришь под потолком и удивляешься, на какую ерунду люди тратят время.

Коридор, лестница, еще коридор. Толстая железная дверь медленно, со скрипом, отъезжает в сторону, за ней полная лунным светом комната. В ней только стол и узкая кровать у стены. Даже в полумраке ярким клетчатым пятном выделяется покрывало. Смотрится нелепо.

— Чур, я первый, — добродушно говорит Татила, закрывая дверь. Фастер недовольно хмыкает. — Ладно, давай тогда, чтобы всем: я первый сзади, ты — спереди, — и дико хохочет, словно шутка удалась.

Не дури. Это твой шанс выжить. Чем меньше сопротивления, тем скорее отстанут, тем больше времени подумать и найти выход. И вот уже голос отца пропадет, растворившись, как дым от сигареты.

Конечно, она знала, что нужно делать. Ведь они все равно своего добьются, даже если придется избить ее до полусмерти. Знала, прекрасно знала.

Но не смогла.

Татила с неожиданно тонким стоном согнулся пополам, получив пинок в самую незащищенную свою часть тела, а Фастер зато не сплоховал, тут же отпрянул и увернулся. Не зря ему доверяли оружие…

Первый удар в живот заставил Кильку упасть на колени и уткнутся лбом в пол. Пинок в бок — опрокинуться на спину, судорожно хватая воздух сухими губами.

Татила уже распрямился, немного отошел от покушения на самое дорогое и только сипло дышал.

— Не хочешь, выходит, по-хорошему? — с трудом проговорил. — Фастер, посторонись, дай я покажу этой суке ее место.

Когда он доковылял, Килька резко поднялась и врезала ему между ног снова, правда не так сильно, слишком густой была боль внутри.

Удар в лицо. Рукой. Соскользнул по щеке, все-таки успев опрокинуть на пол. Вот он, вкус моей крови. Почти сразу Килька принялась подниматься, облизывая разбитую губу. Вкусно… и звереешь от нее, как от наркотиков.

Татила от ярости уже ничего не соображал, только матерился сквозь зубы и снова выпрямившись, сжал кулак до хруста. Неизвестно, чем бы закончилось, будь он один. Но Фастеру не зря доверяли оружие.

— Стой, — он придержал Татилу за плечо. — Нельзя щас, видишь же, совсем бешеная, иначе мы ее просто прибьем, а за такое старшина нас без вопросов вздернет. Пошли. Вернемся после допроса, будет как шелковая. Сама стелиться станет. Не стоит пока рисковать, — он заговаривал второму уши, почти силой подтаскивая к порогу.

Через несколько минут дверь лязгнула, закрываясь за их спинами, и тогда Килька сползла на пол, упираясь в него руками и замерла.

Окно перекрывала решетка, от которой на полу лежала четкая черная тень. Значит, окно выходит во двор, внешние все замурованы, проскользнуло в голове, тут же бесследно испаряясь. Было очень тихо, Килька наблюдала как на окне, подрагивая от порывов ветра, болтается небольшая паутинка.

Вот я и перестала играть…

Странно, поиск ответа, из-за которого она оставила остальных и ушла, теперь безо всякого труда всплыл на поверхность. Словно в насмешку, поднялся из глубины и поворачивался перед глазами всеми боками по очереди. Что было не так? Проще простого — Килька играла в свою игру. Все ее спутники были ненастоящими. Просто развлечение, живые игрушки, которые она с удовольствием таскала за ноги и чинно рассаживала пить чай за столом, когда ей приспичит. Их страхи и надежды, улыбки и слезы она воспринимала как картинку в книжке. Даже тот город, те люди с распоротыми животами у тотемов — картинка. Детская страшилка, которая ее никак не может коснуться, потому что просто нарисована краской на бумаге.

Как легко Килька играла своими поисками… Своей заветной целью, своими достижениями. Своими знаниями и умением выживать!

И доигралась.

Теперь сложно отрицать, что люди — совсем не мифические существа. Они есть. И уходя, она оставила у огня не четыре деревянные куклы, а живых, попавших в непростое положение людей, которые зависели от нее гораздо больше, чем она того заслуживала. А Килька — тот ребенок, что проснулся среди ночи и увидел, что его игрушки живут совсем другой, незнакомой, далеко не игрушечной жизнью. Оказалось, что круглая матрешка с нарисованным лицом обладает сформировавшимся телом живой женщины, прошедшей через все то, чего боялась сейчас Килька. Что крошечный щенок с милыми влажными глазенками много лет жил под крыльцом, дрожал от холода, питался огрызками и терпеливо сносил все пинки хозяйских сапог. Потому что деваться некуда. Что братья, чью значимость в своей игре она так и не определила, но несомненно украшение ее коллекции…

Вот и ответ на второй вопрос. Неторопливо всплывал, так же неспешно разворачиваясь перед глазами всеми гранями по очереди. Ты прикоснулась тогда к ППшеру, потому что тебе хотелось это сделать. И не перышком… Ты не заметила, что Ронька тебя душит, потому что хотела, чтобы он прикоснулся к тебе. И совсем с другой целью.

Самое естественное желание, такое же простое, как желание еды или питья. Ведь они не куклы, а настоящие мужчины. Не родственники. Как раз те, о чьем существовании ей раз и навсегда надлежало забыть и с чьим отсутствием смириться.

Если бы Килька так не заигралась в спасительницу, давно бы уже поняла.

Она жестко улыбнулась. Есть какая-то ирония в том, чтобы вспомнить об одних мужчинах только когда тебя ждут совсем другие…

Ночь прошла быстро, а день тянулся уже как резиновый. Ни еды, ни питья ей не приносили. Пришел Фастер, ответ в комнату, которую они использовали как уборную, молча привел назад. Ничего не сказал.

Думать не получалось. Потому что все варианты заканчивались только одним результатом — ее неизбежной смертью. Вариации имелись только в количестве мучений, через которые предварительно придётся пройти.

Старшина явился далеко после обеда, зной уже спадал и рисунок решетки на полу уполз в самый дальний угол. Скрип открывающейся двери заглушил мелодичное и легкое жужжание залетевшей в окно пчелы.

Когда он вошел и оглянулся, Килька поняла, что даже если бы не стала сопротивляться первым двум, это ничего бы не изменило — перед ней тот, кто получает удовольствие, делая больно другим. Так или иначе, из этой комнаты выйти самостоятельно, на своих двоих она уже не сможет.

Вошедший мужчина молча показал ей ее собственный нож, забранный с поляны Капроном. Многозначительно улыбнулся, хищно сверкнули зубы…

И нет никакой истины, оставленной отцом Ильей, которая помогла бы сейчас.

* * *

Дом был укреплен грамотно, но за ним давно уже никто не присматривал, поэтому насыпь частично просела, частично вымылась дождем, так что перестала быть препятствием непреодолимым.

И внутри сплошные коридоры, большое количество искусственных проемов в стенах, так что и там никаких проблем с передвижением не возникло.

Довольно много времени братья провели в наблюдении, необходимо было установить точное количество человек в крепости. Уже впервые, на рассвете осмотрев город и окрестности, они поняли, что люди в этих местах не живут — компания пришлая. Они явились откуда-то издалека, нашли подходящий для своих целей защищенный гарнизон, где и разместились. И это произошло совсем недавно…

От слежки братья отвлеклись только однажды, когда один из рабов оказался в зоне доступа, ковылял отдыхать, причем старался забраться подальше, видимо чтобы не мешали.

Вскоре информации было достаточно и оставалось только ждать. Группа состояла из шестнадцать человек, все мужчины, оружия много, патруль выставлен круглосуточно.

Старшина пришлых прибыл после обеда, с охраной из двух человек и его уже встречали с радостным известием. Тот громко смеялся, что-то уверено говорил, хлопая окружающих по плечам. Братья одновременно решили, что старшину оставят на сладкое. Для начала пришедшие отправились на кухню. Со двора через практически пустые оконные проемы довольно хорошо просматривались передвижения всех находившихся внутри людей. Очень удачно, когда нужно сидеть и следить, но весьма затруднительно, когда нужно незаметно перемещаться по территории. Через некоторое время двое из новоприбывших отправились туда, где пришельцы обустроили себе спальню, а старшина без промедления двинул на третий этаж. Братья насторожено переглянулись.

Плохо. Они рассчитывали, что он тоже сначала отдохнет.

И тут же выкинули это из головы. Ничего не должно мешать.

Теперь оставалось последнее, что отделяло простую слежку от начала действий, от момента, когда уже не отступишься. ППшер поймал внимательный взгляд брата и сразу сообщил:

— Она плохо объяснила, где этот чёртов склад с оружием! А по карте нифига не понятно.

Ронька сделал вид, что задумался. Потом снисходительным тоном сказал:

— Во-первых, у нас будут огнестрелы, сам знаешь, что это значит. Во-вторых, не придется самим таскаться с этими двумя… Степаном да Галей.

ППшер с досадой поморщился. Целых две причины против его одной, причем одна другой убедительнее!

Еще минутку позволив брату насладиться победой, он стер с лица улыбку. Тот моментально сделал тоже самое. Братья отвернулись друг от друга и одновременно встали, прижимаясь к стене. Ни одного слова больше произнесено не было.

На выходе из комнаты они разделились. Дозорных было трое, все они контролировали третий этаж. Еще двое — у выхода на улицу. Нужно было действовать не только осторожно, чтобы обошлось без стрельбы, но и быстро — нижние не должны заметить, что ситуация наверху изменилась.

Первый часовой попался легко, как по маслу. Пошел на свист из углового коридора и, проходя мимо очередной комнаты, пропустил рывок ППшера. В результате у того появился пистолет.

Чтобы не спалиться раньше времени, вместо убывшего охранника перед окнами принялся прохаживаться Ронька. Двое оставшихся исчезли еще минут через пятнадцать и тут уже нельзя было терять времени.

Нижние часовые располагались очень удачно — перед ними за воротами был прекрасный обзор, а вот сзади слишком близко углы, из-за которых чужаки выскочили так неожиданно, что они даже не успели в них выстрелить. Правда один успел ударить ближнего мальчишку, и при прочих равных вполне смог бы вбить его в землю даже без оружия, но зверенышей оказалось двое.

Еще через час все было закончено. Все найдены, даже спящие. Слишком уверенные попались противники, слишком расслабились и положились на огнестрельное оружие. Видимо, осмотрели по прибытию город и окрестности, пару ночей подежурили, убедились, что вокруг ни души, ни единого свежего следа человека или других поселений, и бросили охрану на самотек.

Если бы они выжили, это стало бы для них уроком. Но не судьба.

Когда по подсчетам остался всего один живой, братья без промедления отправились на третий этаж.

Теперь бояться было некого. Ронька толкнул дверь и ППшер сразу же выстрелил в просвет. Шаг вперед. Человек, который секунду назад лениво опирался о край стола, кулем свалился на пол. Еще один выстрел, прицельнее. Подойти ближе. Последний, в голову. ППшер смотрел, как в предсмертных конвульсиях бьется чужое тело, решил, что больше помогать ему не нужно и только тогда оглянулся в поисках Кильки.

Она сидела на полу у противоположной стены, руки разведены в сторону и прищелкнуты к кровати наручниками. Самодельная майка мелкой вязки разрезана чем-то острым до пояса, но в остальном она одета. Тонкие порезы на груди и шее. Видимо, ножом, автоматически отметил ППшер. Наверное, все не так уж и плохо, только вот взгляд у неё какой-то совершенно пустой, стеклянный — прямо перед собой, в никуда.

Ронька уже сидел рядом на корточках.

— Эй, — он осторожно приподнял ее лицо за подбородок, осматривая, насколько оно пострадало. Разбитая губа, но глаза целые, не заплывшие. Пару небольших порезов на щеке. Ничего смертельного.

— Эй, — он отпустил подбородок и осторожно похлопал Кильку по щеке, — ты меня слышишь?

Она промолчала, дыша все так же тяжело и изредка моргая.

Он похлопал сильнее, по нарастающей. Еще немного — и это превратиться в удары.

— Ты меня слышишь? — громче спросил.

— Да, — сказала Килька, смотря вперед.

Тем временем ППшер нашел ключи и отстегнул наручники.

— Встать сможешь?

Килька кивнула и попробовала встать. Пусть и с поддержкой, но ей удалось. Вздрогнула, когда ей протянули её собственный нож, но потом взяла.

Следовало спешить и убраться отсюда как можно быстрее. Пока Килька с Ронькой спускались и шли к воротам, ППшер пробежался по этажам и собрал свою законную добычу. Оружие и боеприпасы, на кухне прихватил еду, какие-то лепешки, печеное мясо, полную жидкости фляжку. Жалко, что не было времени осмотреться вокруг получше. Опасности в лице живых тут, конечно же, не осталось. Скоро стемнеет и на запах крови придут падальщики, но не это самое главное. Иногда на месте смерти бродят духи умерших и с этим никак нельзя не считаться.

Ронька остановился у самих ворот, Килька чуть дальше, ближе к первому подъезду. Оставалось дождаться ППшера.

Солнце садилось. Закат наливался красным. Обычно это значит, что наступит похолодание, но не сегодня. Сегодня причина была совершенно другой…

Стоять на месте Кильке было сложно, она сделала пару шагов к стене и вдруг увидела под ней тело. Лежащий на спине раб с зияющей дырой на месте шеи. Ронька внимательно за ней следил. Вот сейчас… сейчас, еще немного. Вот сейчас до нее дошло, что они убили даже рабов.

Килька отвернулась, оперлась руками на стену и ее вырвало. Вернее, рвать было нечем, но выворачивало долго и судорожно, выдавливая по мелочи только какую-то желчь.

Когда ППшер с добычей появился у ворот, ждать пришлось теперь уже Кильку. Братья, не теряя времени, разделили добычу. Три пистолета, три автомата, пол рюкзака патронов. С автоматами ни один из них знаком не был, они всего лишь вынули магазины, чтобы из-за дурацкой случайности не застрелить самих себя.

Когда Килька отлипла от стены, ППшер достал фляжку.

— На, глотни, — сказал, отворачивая крышку и протягивая ей.

Внутри оказалось нечто чрезвычайно крепкое. Первый глоток Килька от неожиданности выплюнула, но подумала и второй уже проглотила.

Теперь можно было и в дорогу.

Уйти далеко от города они, понятное дело, не успели.

Вещей вроде было много, но не тех: ни одеял для сна, ни одежды, ни даже кружки для воды. Пришлось остановиться у ручья и пить некипяченую воду, которую они, впрочем, сразу же дезинфицировали прямо в желудке, смешивая с содержимым фляжки. Когда попалось более-менее подходящее место для ночлега, они решили не разводить костер, потому что следить за ним было некому. Достали еду, добытую ППшером. Килька есть отказалась, сидела на низком бревне, опустив руки, смотрела так же прямо вперед и молчала. Самое странное — даже не пыталась прикрыть разорванный ворот, хотя вроде должна была сделать это первым делом. ППпшер переглянулся с Ронькой и пожал плечами. Фиг его знает, как выводят из такого состояния. Была бы истерика — тогда понятно, что делать. А так?…

Тогда Ронька подошел и сел рядом, обнял ее за плечи.

— Хорошо. Давай ты нам скажешь, что случилось самого плохого?

Килька равнодушно пожала плечами, но и не отодвинулась.

ППшер тут же оказался рядом. Сел перед ней на корточки, придвинулся ближе.

— Надо разобраться. Что могло случиться? Они тебя… ну… — он неопределенно взмахнул рукой.

— Не насиловали? — ровно спросила Килька. — Нет. Не успели.

— Ну и что тогда?

— Ты… испугалась, да? — вдруг криво улыбнулся Ронька. — Ты же до смерти перепугалась! Не знала, какой ужас способны внушить люди? — последнее слово он произнёс с большой долей презрения.

Минуту она молчала.

— Да, — вдруг сказала Килька, вся сразу как-то сникая и подалась вперед, утыкаясь лбом ППшеру в плечо.

— Точно, — изумленно сообщил тот. — Но почему? Ты же вроде охотилась на хищников с родственниками своими. Охота сейчас не менее опасна… Что-то такое рассказывала.

— Там же просто животные! Бессловесные и неразумные. А тут — люди.

Братья непонимающе переглянулись. ППшер вдруг невесело, почти отчаянно засмеялся.

— Там где ты росла, было совсем мало людей, правда? По тебе заметно, для тебя они нечто из ряда божественных созданий. Твой этот… отец может и натаскал тебя отлично в теории. Но только сейчас вокруг чистейшая практика. Знакомься… Люди… Люди гораздо хуже зверей. Им до зверей еще долго подниматься по уровню развития. Нас ничему невозможно научить. И извести не получается. Как разумные тараканы. Злобные, жрущие себе подобных. Мы даже животными называться недостойны.

ППшер положил ей на голову руку. Его голос неожиданно стал глубже, злее.

— Люди самые мерзкие существа из всех мне известных. Все люди! Все, как один. Думаешь, мы с Ронькой сильно отличаемся от тех, что там остались? От стервятников, насильников и воров? От той мрази, которая потому и выживает, что плюет на всех остальных? Не знаю, как в лесу, а среди людей выживают только те, кто идет по трупам других. По любым трупам — женщин, детей, больных и старых! Ясно? Думаешь, мы с Ронькой другие? Ну! Отвечай! — почти перешёл на крик.

— Тише…

ППшер от удивления даже замолчал.

— Почему это?

Килька подняла голову. В темноте сверкали белки её глаз и белые зубы — самое красивое, что он видел за последние годы.

— У меня нет истерики. А у тебя, похоже, сейчас начнется.

Отвечать он ничего не стал. Невозможно убить и забыть об этом, как о чем-то мимолетном, неважном. Иногда кровь с рук не смоешь, как ни старайся. Иногда она впитывается так накрепко, что каждый раз, бросая взгляд на собственные пальцы, ты невольно вспоминаешь — это руки убийцы. Все сказывается…

Ронька наклонился к ним ближе и заговорил. Под лунным светом они все казались сбившимися в кучку, нахохлившимися на холоде воробьями. Лунный свет гладил три склоненные друг к другу головы и подслушивал.

— Говорят, когда умирает много людей, ночью над тем местом появляется красная луна. Она впитывает в себя кровь и боль, страх и страдания, очищает души, а утром, на рассвете, они освобождаются от памяти, становятся свободными и счастливыми. Могут лететь дальше. И нельзя живому оказаться поблизости от тех мест, под красной луной, иначе ее свет сотрет все прошлое… всю память и никогда уже человек не станет прежним.

— Я никогда не убивала людей…

— И не надо. Я тоже не убивал людей, все они были НЕлюди. Кроме разве что… Тот парнишка, он же умер потом. Ронька, помнишь?

— У тебя не было выхода. Там же выбор был — или он, или ты. И может так лучше, что ему за жизнь светила, инвалиду? А может он вообще сам знал, на что шел. Ведь специально дорывался, ты его не трогал, я помню.

— Наверное, страшно убить невиновного.

— Наверное, не страшнее, чем женщине попасть в рабство к таким придуркам.

— Этой ночью будет красная луна, я точно знаю. На рассвете мы отпустим их и не станем больше вспоминать.

— Там еще что-нибудь осталось в фляжке?

— Эй, вообще-то это моя добыча!

— И мне дай.

— Не хочу на нее смотреть, боюсь, вдруг, правда красная?

— И не смотри.

Так они и сидели. Потому что, во-первых, так было теплее, во-вторых можно было говорить тихо и все услышат, в-третьих, можно хоть ненадолго представить, что ты в этом страшном мире не так уж и одинок.

9

В сам городок они входить не стали, остановились на границе домов, где в остатках парка прятался стадион, сердцевина которого сейчас напоминала засеянное высокой травой поле, а на скамейках по периметру гнездились полукруглые кусты шиповника. Кильке показалось, что они оказались на дне огромной глубокой тарелки.

— Тут, — Ронька кивнул в сторону, где на фоне неба виднелись верхушки самых высоких домов. — Костер теперь нужно жечь, чтоб увидели.

— Надеюсь, им хватило ума не заблудиться в лесу и ничего не перепутать. И не пропасть куда-нибудь со всеми нашими вещами, — пробормотал ППшер, оглядываясь.

Уютное место, никаких свалок, никаких развалин, только плоское поле. Самое оно.

Вскоре на стадионе пылал костер, настолько огромный, что подходить к нему близко было опасно для жизни. Братья рассудили, что из низины дым не так хорошо виден, как если бы они зажгли сигнал на горке, но отсутствие сильного ветра вполне позволить увидеть из города столб дыма от разожженного здесь огня. Только дров для большого костра требовалось немало, поэтому Ронька и ППшер ходили за ними несколько раз подряд. Когда они притащили последние охапки, застали Кильку задумчиво глядящей куда-то в сторону.

— Там река? — спросила она.

— Ага, где-то там точно река. В темноте по карте особо не разберешь.

Килька машинально схватилась за шею и брезгливо сморщила нос.

— Я пойду, искупаюсь.

— Иди, — Ронька уселся на землю, подтягивая ближе рюкзак с остатками еды. — А есть будешь?

— Потом. Оставьте мне… Хлеба хватит, — улыбнулась Килька. Похоже, сомневалась, что у них хватит выдержки оставить что-нибудь более вкусное, к примеру, мясо.

Братья кивнули и уже от рюкзака не отвлекались.

Трава вокруг была на удивления мягкой. Никаких колючек и старых жестких стеблей. Набитый едой живот, теплое, но не жаркое солнце, легкий освежающий ветерок… И возможность валяться на шелковой траве. Разве не это есть счастье?

ППшер смотрел в небо так пристально, что глаза слезились. Где-то высоко скользили темные точки — птицы. Иногда на лицо наползала тень от пушистого облака.

— Она тебе нравится, — громко сообщил лежавший рядом Ронька.

ППшер словно не услышал.

— Настолько, что даже боишься признаться? — еле улыбнулся брат. Даже не нужно смотреть, чтобы узнать эту его улыбку — задумчивую, немного удивленную. Такая появляется, когда он встречается с чем-то новым, интересным. С чем-то непонятным и загадочным.

Росчерки парящих птиц вдруг перестали радовать глаз. ППшер поднялся и тяжело сел на землю, обхватывая руками колени.

— Не боюсь. Просто все слишком необычно. Раньше было совсем не так. А теперь… Просто у меня такое ощущение… В общем, я бы не побоялся пустить ее за спину.

Ронька уже сидел рядом. Серьезно кивнул.

— Ты прав, именно так. Не побоялся бы пустить за спину, я согласен. И со всем остальным тоже.

ППшер резким нервным движением облизал губы. Выровнял дыхание.

— Забирай. Уступаю, — вдруг очень быстро сказал.

Не получил ответа и не выдержав паузы, обернулся к брату. Тот все еще улыбался, но уже с примесью горечи.

— Уступаешь? Зачем?

— Помнишь, когда-то мы решили — никогда между нами не встанет ни одна девка?

— Я помню, — многозначительно ответил Ронька. — Но это не тот случай. Не надо уступать. Не хочу, чтобы ты мне уступал.

— А что ты предлагаешь?

— Пусть сама выберет.

— Выберет? — ППшер искренне удивился предложению. Сама? В его мире женщины слова не имели, чем бы они его подтвердили? Но она могла… Могла настоять на своём. Подумал. — Ну, если ты считаешь это выходом…

Договорить они не успели, ветер принес шум чужих шагов и вскоре к костру вышла Килька. Мокрые волосы и местами мокрая одежда. Разрез на майке уже чем-то то ли зашит, то ли завязан. Если присмотреться, нитки связаны узелками. Смешно получилось.

Шла она босиком. Молча уселась напротив, с другой стороны костра, бросила обувь рядом. Свесила волосы на один бок. Расчески, понятное дело, с собой ни у кого не было, поэтому она принялась распутывать волосы рукой, периодически тряся отдельные пряди, чтобы убрать с волос лишнюю воду. Потом случайно увидела серьезных братьев, которые сидели в одинаковой позе и хмуро ее рассматривали. На миг замерла.

— Что случилось? Вы спорите?

— Да.

— О чем?

— Тебя делим, — с бесшабашным весельем заявил ППшер. Судя по голосу, делили они нечто совершенно обыденное, вроде оставшейся с вечера еды.

Еще через миг полного молчания ее рука продолжила движение по мокрым волосам.

— Да-а? С какой целью? — ровно поинтересовалась Килька, задумчиво поглядывая на братьев.

— С самой примитивной, — едко сообщил ППшер, смотря так пристально, будто хотел надавить и прижать ее к земле.

Килька замолчала, машинально продолжая водить по волосам рукой. С удивлением рассмотрела висящую перед носом прядь, потом снова повернулась к братьям.

— А с кем делите-то? — спросила.

ППшер на секунду замер.

— То есть?

Килька задумалась уже надолго.

— А зачем делите? — удивилась.

Давно уже ППшеру не задавали вопросов, на которые он совершенно не знал, что ответить.

— Не понял? — глупо переспросил. — Ты одна, нас двое.

— И что? У моих братьев одна жена на двоих, — пожала плечами Килька, возвращаясь к осмотру собственных волос.

ППшер пораженно вздохнул, повернулся к Роньке за поддержкой, но вместо того, чтобы разделить изумление тот словно сговорившись с Килькой, повел себя тоже крайне странно — опустил голову пониже и старательно кусал губы, чтобы не расхохотаться в голос.

— У моих отцов была одна жена. Так получилось, что… В общем, лучше так, чем делить, потому что делёж легко может закончиться чьей-то смертью. Когда-то в мире вполне допускалось многоженство, ну, или многомужество. Почему же сейчас, когда мир строится заново, не принять правил, облегчающих выживание? Ты против?

Она уставилась на ППшера с искренним интересом.

Ничего не оставалось, кроме как отвернуться и чертыхаться себе под нос. Наверное поэтому ППшер первый увидел мелькнувшие в зарослях силуэты. Подскочил.

Галя почти выпала из кустов. Дикими глазами уставилась на Кильку и тут же бросилась ей на шею. Даже пыталась что-то сказать, но разобрать среди всхлипов и невнятного бормотания ничего не удалось.

— Все хорошо, — негромко говорила Килька, поглаживая её по спине. — Все закончилось. Не все же мне тебя спасать…

Степан броситься обниматься не рискнул, потому с большим подозрением изучал братьев. В ту ночь он порывался идти спасать Кильку вместе с ними, но те его намерений даже в расчет не приняли, просто отмахнулись от предложения, как от детского лепета и отправили с вещами и Галей в ближайший городок ждать возвращения спасательной экспедиции. Этого Степан простить не мог. Ронька с удовлетворением подумал, что ему хотя бы хватило ума где-то припрятать вещи и не притащится вместе с ними.

Только когда Галя немного успокоилась и, вытирая глаза, опустилась на траву у костра, Степан подошел к Кильке ближе и вдруг замер, с испугом уставившись на ее лицо.

— Что это?

Она дерганым движением провела пальцами по порезам на щеке.

— Поцарапалась о ветки по дороге.

Сказано было таким тоном, что уточнять подробности никто не решился. Больше Степан не нашелся что сказать, поэтому неловко кивнул и отошел.

* * *

Карта лежала прямо на траве, так чтобы всем хватило места собраться вокруг и собственными глазами посмотреть на то, что показывала Килька.

— Думаю, они искали только недалеко от города, времени на большее просто не хватило. А поселение дальше на север, где-то тут, — тонкий палец ткнул выше трассы, которую они собирались обойти по петле.

Кусок поверхности, совершено ничем не отличающийся от остальной. Тончайшие линии дорог, крошечные домики, прозрачные границы леса.

— А почему не тут? — Ронька показал западнее.

— Видишь, тут довольно близко город какой огромный был? Один из самых крупных в стране. Значит, его по-любому выжгли, значит и вокруг ничего живого нет.

— Ясно…

Килька осмотрела окружающих, почему-то останавливаясь на Степане с Галей.

— Я не знаю, что сейчас для вас безопаснее… Но нужно найти этих людей. Те, пришлые… они вернуться. Рано или поздно они их обнаружат, — прервала Килька неловкое молчание. — Я пойду на север, надо предупредить… Больше не знаю, что сказать.

— Что тут говорить, — ППшер лежал рядом на боку, подперев голову рукой и лениво рассматривал рисунки на поверхности. — Все просто. Кто хочет — идет с нами, кто не хочет — не идет.

Степан насупился. Это выражение «с нами» ему совершенно не понравилось. Что они уже о себе возомнили? Думают, вытащили Кильку из плена и теперь имеют полное право говорить «с нами»? Да он и сам бы справился, если бы ему дали хоть один шанс! Они специально помешали… Не терпят соперников, как два петуха в одном курятнике. Степан уже вовсю дал волю воображению, где оба брата обросли перьями и ходили по поляне, выпучив глаза, но на самом интересном месте его бесцеремонно прервали.

— Не вижу никакого выхода. Мы пойдем все, — жестко сказала Галя.

Степан вдруг понял, что от него ответа не ждут. После Галиных слов Килька резко кивнула и подвела черту.

— Тогда готовьтесь. Мы пойдем быстро. Очень быстро!

* * *

Деревня просыпалась, зевала, нежась под розовым рассветом и готовилась ко дню, полному работы, света и свежести.

Люди просыпались вслед за ней.

Сашка околачивался у хлева, где Настасья Алексеевна доила корову. Делал вид, что проверяет, все ли дела сделаны, не забыл ли чего? Хватит ли животным воды? Не дует ли из щелей? Трава не слежалась ли? Не сопрела?

Женщину он такими наивными маневрами, понятное дело, не провел. Когда она вышла с ведром в руке, на две трети полным парного молока и увидела Сашку, то довольно улыбнулась, будто заранее знала, что его тут найдет. А может и знала, ведь так или иначе он околачивается поблизости каждый раз во время дойки.

— Пошли, налью, — предложила добрая душа Настасья Алексеевна, не дожидаясь просьбы. Знала, как он не любит просить. Примерно так же сильно, как любит парное молоко. Ровесники посмеивались — шестнадцатый год парню, а он спать не ложится, не оприходовав кружку-другую. Но и пусть, главное мама понимает и не смеется.

Мама… так Настасью Алексеевну Сашка звал только про себя. Заставить произнести это слово вслух ни разу не смог, но даже сказанное внутренним голосом оно мягко стискивало сердце нежностью и любовью.

Молоко в кружке — теплое, сладкое, живое — почти закончилось, когда прибежали мальчишки, которые обычно околачивались у края дороги, там, где деревня перетекала в поля. Там где густая стена кустов, в которых удобно играть в прятки и извилистый ручей, послушно несущий на своей спине кораблики из бересты.

— Дядя Олег вернулся, — наперебой затараторили, — с ним только Одноухий, а Петьки нет! Зато девку какую-то привели. Сказали старшего звать, — галдели, старательно перекрикивая друг друга.

Не сразу даже удалось сообразить, что случилось. Сашка изумленно вздохнул. Чужачка… Настоящая чужачка! Живая! Дожидаться, пока выйдет староста Покляк, Сашка не стал. О каком терпении может идти речь, когда староста пойдет неторопливо и важно, как подобает его возрасту и положению. Его… А вот Покляка Сашка не мог назвать отцом даже про себя. Хотел, но не мог — слишком хорошо помнил своего родного, настоящего, того что пять лет назад погиб, давая остальным возможность жить дальше.

Пару недель назад Олег с двумя помощниками ушел в западный лес искать места, где водились бобры, лисы и кабаны. Так что, разумно предположив, что вернулся Олег той же дорогой, Сашка припустил на запад. Дома так и мелькали, принесшие небывалую весть мальчишки бежали где-то позади, безуспешно пытаясь его догнать. В другое время Сашка с удовольствием включился бы в игру, но сейчас было не до того — он хотел успеть вовремя, чтобы не пропустить появления чужачки. И успел… пусть не первый, но в числе первых. Так разогнался, что даже выскочил вперед всех, кто уже стоял у крайнего забора, смотря сквозь редкие кусты на ранних гостей.

Олег с Одноухим действительно привели какую-то незнакомку. С запада. Сашка насторожился, потому что лица обоих были крайне серьезными и стояли они прямо у чужачки за спиной, будто охраняли. От кого только?

Девчонка оказалось высокой, сильно немытой и напряженной, как собака на собачьих боях перед началом драки, когда еще держат на привязи, но уже дали увидеть и изучить противника.

В поселение она не входила, терпеливо ждала на обочине за забором. Осторожно, быстрыми движениями поворачивала голову и оглядывалась. А потом вдруг ощутимо вздрогнула и уставилась в заросли справа от дороги. Сашка поднял глаза… Да уж, там было на что посмотреть. Когда тотем только доделали, Сашка и сам долго разглядывал его, открыв рот и не мог отвести глаз, настолько к себе приковывали взгляд нахмуренный лоб и брови, а суровый изгиб губ давал понять — это волевое сильное лицо не отступает назад ни на шаг, скорее погибнет, но не сдастся. Настоящий хранитель…

Говорят, дед Иван сделал его, когда совсем бросил пить. Что хранитель являлся ему во снах, хмурился и молча буравил глубоко посаженными глазами. Каждую ночь, пока Иван не махнул рукой и не воплотил его в дереве. Хоть бы ты от меня отвязался, искренне пожелал на прощание, когда хранителя поместили у западной дороги, поклонился и ушел, не оглядываясь более на свое детище. Молва говорила — и правда отвязался, по крайней мере, пить больше не мешал. Сашка так задумался, что чуть не забыл про девчонку — вспомнил, только увидев движение, когда она вдруг бросилась к тотему. Олег с Одноухим поспешили за ней, толпа любопытных, ясное дело, следом. Незнакомка остановилась, только оказавшись ко вкопанному в землю бревну вплотную и принялась внимательно осматривать ствол. Чего искала непонятно, гладкое дерево и все — Иван никогда не делал резьбы понизу. Ленился, говорят. Видимо, ничего интересного не нашла, потому что принялась за землю вокруг. И чего тут? Следы костров, которые чуть ли не каждый вечер палит молодежь. Они любят тут гулять — река недалеко, домов нет, так что никто не возмущен громкими песнями и смехом, да и Хранитель присмотрит, если что.

Неизвестно о чем думала девка, но вдруг резко обернулась к толпе. Сверкнули дикие глаза.

— Ты, — ткнула пальцем прямо в Сашку.

— Я? — тот неверяще оглянулся и понял, что по неосторожности вылез вперед остальной толпы, так что дикарка просто поймала первого попавшегося под руку жителя.

— Иди сюда, — приглашение это было или приказ, неизвестно, но никакого отказа эти слова не допускали. Сашка послушно подошел к девчонке. Незнакомка оказалась одного с ним роста, отчего привыкшему смотреть на девчонок сверху вниз Сашке стало немного неуютно.

— Кто это? — спросила чужачка, кивая на хранителя и сверкая блестящими глазами. В разговор неожиданно влез Олег:

— Это…

— Молчите, — она вдруг резко протянула руку в сторону стоящих позади Олега и Одноухого, словно что-то бросила. — Ни слова! Ну, — вернулась к Сашке. — Кто это? Говори!

— Хранитель, — сообщил изумленный Сашка, косясь на Олега. Тот почему-то молчал и, похоже, даже не разозлился. А ведь он не из тех, кто позволяет на себя покрикивать, да еще так пренебрежительно.

— Чем вы платите своему хранителю за его услуги? — непонятно о чем спросила чужачка. Мало того, что говорила непривычно — некоторые звуки словно пропадали, так еще и неизвестно чего хотела.

— Чего?…

— Какие подношения он принимает? Он берет кровь?

— Чего? — Сашкины глаза полезли прямо на лоб. Вот так вопрос, зачем, интересно, хранителю кровь.

Теперь вступил Одноухий.

— Он не бер…

— Молчите, — снова резкий шипящий выпад в сторону Олега с Одноухим. — Парень, ты слышал вопрос? Он берет кровь?

Сашка покосился на остальную кучу любопытных жителей. Надо же было вылезти на рожон! Пусть бы она бабку Кирилловну поймала, та бы уж рта точно не закрыла, даже без просьбы все выложила. И нужное, и ненужное. А он-то не из болтливых, если честно. Хотя чего теперь…

— Нет, конечно, — наконец собрался и сообщил Сашка, — на что она ему сдалась?

— У вас есть боги, которые берут кровь? — без промедления продолжала пытать чужачка. Одноухий за спиной хмыкнул, но ничего не сказал — вытянутая рука девчонки словно рот ему закрыла, хотя тот стоял в паре метров за ее спиной. Из толпы донесся нервный хохоток. Потом еще один, приглушенный, сдавленный. А вот это уже хихикали его друзья-приятели.

— Отвечай, — довольно грубо потребовала чужачка.

Сашка покраснел. Вот свезло, так свезло! Один вопрос краше другого! И не ответить нельзя и отвечать неудобно. Но ведь не зря же он, во-первых — сын старосты, во-вторых — на своей земле. Пусть она чувствует себя здесь неловко!

Хотя открывая рот, все же покраснел аж до самых волос, да и голос против воли сам собой мямлил и бубнил невнятно.

— Ну, это… когда ребенок рождается, тряпки сжигают, отдают в дар Ладушке. Ну и…

Чужачка смотрела очень серьезно и как будто вовсе не дышала. Сашка вдруг понял, что спросила она не из праздного любопытства, что ответ для нее не просто важен, сейчас он важнее всего остального: еды, отдыха и встречи со старостой.

— И еще когда девочка девушкой становиться, тоже первую кровь отдают, — на удивление твердо закончил. Подумал и добавил. — Это все.

— Все? — чужачка почти пошатнулась, оперлась рукой о тотем. Широко, на пол-лица улыбнулась, поднимая к хранителю голову. А Сашка до самых ушей наполнился осознанием собственной силы. Глупые смешки по темным углам с друзьями — одно, но вот этот разговор по-настоящему взрослый и серьезный. И он справился. Отвечал уверенно и достойно, а значит и староста будет им доволен.

— Как его зовут? — спросил девчонка, смотря снизу вверх на высеченное в дереве грубое лицо. Спросила совсем другим голосом, в котором Сашка с удивлением расслышал усталость и уважение.

— Гром.

— Гром… Как с ним говорят? Как к нему обращаются? — чужачка висела на тотеме, как на родственнике и разве что не целовала.

— Да как… — Сашка пожал плечами. — Как со всеми… Как мы с тобой. Обращаются тоже по-разному.

— А ты как ему говоришь? — не отставала девчонка.

Сашка поднял голову вверх. Суровые глаза, прикрытые густыми бровями, смотрели далеко на запад. Смотрели прямо в лицо опасности и ничуть не боялись.

— Отец… — сказал Сашка.

— Отец, — подхватила девчонка и наконец, отошла на шаг назад. До чего странная. И о чем думает, непонятно. И чего ждет, не угадать. Вот поднимает руку и прижимает к груди. Глубоко вздыхает.

— Отец… Как же я долго к тебе шла! И как же я рада, что ты есть…

Позади нестройно хмыкнули. Большинство присутствующих предпочитало говорить с хранителем без свидетелей, чтобы в душу никто не лез, потому и смущались при виде такой простоты и откровенности, почти на грани приличного.

Тут и староста подоспел. Не один, ясное дело, а в окружении трех младших кузнецов, которые выделялись среди толпы, как молодые бычки среди кучи овечек.

Чужачка тут перенесла свою светлую улыбку с тотема прямиком на пришедших, запросто определив среди них главного.

— Здравствуйте…

— И тебе здоровья, — вежливо ответил Покляк, наклонив голову. — С чем и откуда пришла к нам? С какими вестями?

Взгляда незнакомка не отвела, но глаза удивительным образом покраснели и даже немного потухли.

— Боюсь, я с плохими вестями, — негромко ответила девушка.

И Сашка, как и многие другие вокруг просто забыл вдохнуть. Потому что понял — и правда с плохими.

С какими именно, сразу узнать не удалось. Староста с помощниками и чужачкой заперся в доме, потом к ним присоединились еще трое из самых старших жителей, которые обычно принимали участие в решении самых сложных вопросов. Значит, вести были серьезные…

Разошлись они поздним вечером, а чужачка осталась ночевать в доме старосты. Сашка ужинал с ней за одним столом, но все попытки узнать, какая же причина привела ее в их деревню староста пресекал быстро и уверенно.

— Негоже за столом о делах, аппетит испортишь, — негромко говорил, но девчонка, которую, кстати, звали смешно, по-рыбьи — Килька, послушно улыбалась и с довольным видом замолкала.

Утром она с Олегом ушли в лес. К тому времени деревню доверху наполнили слухи и домыслы. Оказалось, Петр остался вместо Кильки с ее попутчиками в качестве заложника. Ко всему прочему, у пришельцев имеется куча оружия и они даже грозили в случае, если с чужачкой что-либо случится, не ограничиться жизнью одного Петра, а прийти за жизнями остальных. Что страшного в пустых словах Сашка не знал, ну мало ли кто что болтает, но Одноухий говорил об этом настолько серьезно, что против воли становилось жутко и даже кожа мурашками шла.

Появились слухи и о разговоре, который Килька вела со старостой. По утверждениям тех, кого на самом деле и близко к дому старосты не было, чужаки пришли откуда-то с юга и по дороге встретились с какой-то жуткой напастью, которая теперь грозит их деревне. Сашка не очень верил этим слухам, но в любом случае пришельцы вызывали небывалый интерес.

Они прибыли далеко после обеда, как раз когда люди возвращаются домой с полей, так что встречали незнакомцев практически всем поселением. Конечно, кто же добровольно пропустит такое зрелище? Не так уж много нового случается, чтобы отказаться посмотреть собственными глазами явление чужаков. Вместе с Килькой их оказалось пятеро. Испуганный, будто на него сейчас набросятся и разорвут на части паренек возрастом ненамного старше самого Сашки. Симпатичная девчонка, смотрящая куда-то в сторону, словно она спит и в упор никого не видит. И двое диковатого вида молодых людей, очень друг на друга похожих. Увидев их, Сашка разочаровался, после рассказа Одноухого он ожидал увидеть похожих на кузнецов здоровяков, а не таких… хилых доходяг. Однако Олег и Петр обращались к ним подчеркнуто вежливо и уважительно, так что видимо чужаки все же чего-то стоили.

Пришельцев поселили в один из домов, которые готовили к осени. Тогда начнутся свадьбы и расселения новых семей. Дома в деревне предпочитали строить на основе старых, оставленных еще со времен войны фундаментов. Оставляли кирпичные стены первого этажа, полностью заложив окна дальней стены. Со стороны улицы к стене пристраивали хлев для скотины, чтобы зимой греть одновременно и животных. Второй этаж надстраивали из дерева.

Дом чужакам отдали лучший, стоящий недалеко от старостиного. Его уже достроили и даже частично заполнили мебелью.

Сашка вызвался помогать принимать гостей, как положено (хотя как их положено принимать помнили только по рассказам). Потому их приняли, как принимали своих, вернувшихся после долгого отсутствия — принесли еды и истопили баню.

Сашка собственноручно отхлестал веником всех троих парней и двоих после этого уговорил нырнуть в реку. Те остались довольны, по крайней мере, смеялись искренне. Третий из бани вышел только когда полностью оделся. Сашка даже заподозрил, а не измываются ли над Степаном его попутчики? Сейчас, оказавшись вблизи от братьев, он успел заново их оценить и понять, насколько обманчивым оказалось первое впечатление. Те, что издалека казались хилыми тощими котами, вблизи превратились в здоровых сильных животных, относящихся к окружающему миру с большим презрением. Некоторое время он следил. Но нет… ни одного намека на агрессию в сторону Степана со стороны братьев не было. Скорее уж совсем наоборот…

Девчонки отправились в баню вдвоем.

Еще Сашка помог матери принести еду, одеяла и чистую одежду, а после со спокойной совестью отправился домой.

Итак, чужаки хоть и странные, но вроде нормальные. Оставалось выяснить, чего же им нужно?

* * *

Окно оказалось простой дырой в стене, которое можно разве что закрыть ставнями. Ни стекла, ни пленки. Солнце почти село, свеча на столе дрожала, не столько давая свет, столько просто создавая видимость освещения.

ППшер задумчиво смотрел в окно. Несколько раз мимо дома проходили небольшие кучки девчонок и парней, все в сторону запада, где обычно по вечерам собиралась молодежь. Возле тотема хранителя, о котором по возвращению первым делом сообщила Килька. А вечером Сашка еще заверил, что пришельцев с удовольствием примут у костра и вообще будут рады видеть на вечерних сборищах.

Ронька в новой одежде, которую им презентовали местные, валялся на кровати. Раньше братья и представить не могли, что наденут тканные деревенскими вещи, но штаны оказались довольно удобными, рубашки — мягкими и, в общем, не так уж все было плохо.

ППшер выудил из вещей расческу и принялся тщательно причесываться, одновременно пытаясь разглядеть в окне что-то увлекательное. Однако уже стемнело и кроме неба видно ничего не было.

— Сдаешься?

Он не обернулся, резкими движениями продолжил чесать и дергать спутанные пряди. Давно пора подстричься, неудобно, когда волосы лезут в глаза и все время отвлекают.

— Собрался уйти и все-таки мне уступить? — Ронька покачивал одной ногой, разглядывая потолок. Кровать была большой — братья выбрали комнату на семью и, судя по размерам кровати, молодожены спали на ней вместе с детьми, родителями, бабушками и дедушками.

— Чего молчишь?

ППшер сдался и повернулся. Долго и трудно искал слова.

— Ты мой брат. Я хочу, чтобы ты был счастлив.

— В чем? В том, что за неимением лучшего возьмут меня? Это просто жалость, ПП, ты и сам знаешь. Разве я нуждаюсь в жалости?

— Нет… Но иначе еще хуже.

— Нет. Ты тоже мне брат и я тоже хочу, чтобы ты был счастлив. Я не приму твоей глупой жертвы. Мы сделаем, как я сказал — пусть выберет сама. Меня совершенно не устраивает, что ты сдаешься там, где сдаваться нельзя.

— А если она выберет меня? — глухо спросил ППшер, — что мне с тобой делать? Просто не представляю…

— А я не боюсь, — Ронька вдруг мягко улыбнулся. — И потом ППшер, тебя предупреждали, но ты не понял, так что готовься. Тебя ждет большой сюрприз.

Тот не стал спорить.

— И когда ты собираешься с ней говорить?

— Сегодня. Она скоро придет.

— С чего ты взял?

— Точно тебе говорю, — Ронька кивнул на стол. — Я принял меры, посмотри под одеждой.

ППшер прошел, поднял старые вещи. Под ними на столе лежала карта.

— Спер карту? — удивлено спросил.

— Взял посмотреть. Временно, — поправил Ронька.

А потом с улицы донеслась еле слышная песня. Сильный девичий голос, полный фиолетовым закатом. Он плыл по небу и его догоняли, вплетались и сливались в один другие голоса: женские и мужские. Очень красиво.

Килька действительно пришла. На ней был только сарафан из грубой ткани длиной до колен. А вот ножа не было.

Закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной, покосилась на стол, где карта лежала на самом видном месте. Потом посмотрела на братьев.

— Ну и зачем? — легко пожала плечиком. — Я бы и так пришла.

— Почему? — ППшер от окна не отворачивался, разглядывал во дворе что-то крайне важное. — Чувствуешь себя обязанной за то, что мы тебя тогда вытащили? Хочешь расплатиться?

Килька так и стояла, прижимаясь спиной к двери.

— Да, чувствую, — спокойно сказала. — И расплатиться бы хотелось, не люблю долгов. Но я пришла совсем не поэтому.

Тогда ППшер развернулся. Встретив неожиданный, горячий и почти вызывающий взгляд вдруг понял — она пришла действительно не из чувства благодарности. Но остался еще один, самый важный вопрос — нужно выяснить, из-за кого именно пришла.

— Ладно, хватит вокруг да около. Выбирай, Килька. Прямо сейчас. Пусть хоть кто-то будет счастлив, — тут он замолчал, потому что не знал, чего еще добавить. Тем страннее было видеть, насколько спокоен Ронька. Развалился себе посреди кровати, сложив руки под головой и даже, кажется, улыбается, будто и не важно, что именно она сейчас скажет.

Килька растеряно переводила взгляд с одного на другого. А потом даже занервничала, чего ППшер точно не ожидал. Тихо заговорила, словно сама с собой:

— Выбирай… скажут тоже! То есть выбирай одного, а второй вроде как ни при чем? Куда, интересно, он денется? Пойдет на улицу искать приключений? Что с ним будет? Хотя… дело совсем не в том, что меня волнует судьба второго, дело в том, что я не могу вас разделить. Вы единое целое и никак невозможно выбрать, какая его часть нужна мне больше. Дело даже не в нравиться… Я просто не представляю вас поодиночке.

ППшер судорожно следил за словами, вылавливая в них чье-то имя, а остальное пропускал мимо ушей. Ничего путного не услышал и с нажимом повторил.

— Ну? Что ты сказала?

Килька вздохнула, легко скользнула по Роньке глазами и, вернувшись к ППшеру, четко заявила.

— Я не могу выбрать одного! Оставайтесь оба.

Он быстро отвернулся к окну. Нет, предполагал, конечно, кто Килька отличается от других женщин, но не настолько же… Тот разговор у реки он просто не принял всерьез. Она хоть понимает, о чем говорит? Хотя бы примерно представляет? Но в общем-то, сейчас это не главный вопрос.

— Я схожу за вещами, — вызывающе сообщила его спине Килька.

Ронька тут же подскочил.

— Помогу тебе.

Когда оба исчезли за дверью, ППшер вдруг понял, что ему не давало покоя в поведении брата. Проще простого — тот вел себя так, будто заранее знал, чем именно закончится разговор! Совершенно точно знал! Ни секунды не сомневался, какой именно выбор сделает Килька! Но договориться они никак не могли — уйдя со стадиона, все шли целый световой день, а потом просто падали от усталости и засыпали. Пожрать-то толком не успевали. Там не до разговоров было. Но тогда как?!

Несмотря на заявления Роньки, ППшер боялся этого момента последнего выбора, потому что точно знал — впервые на их пути встретилась женщина, которая может разрушить их связку, вклиниться между и навсегда развести по разные стороны. Независимо от того, чего они там друг другу обещали. И единственное что можно сделать — уйти в сторону, пытаясь сохранить хотя бы видимость прежней близости, потому что братья никогда не должны быть соперниками.

Теперь он с изумлением увидел, что крепкому звену, состоящему из него и брата, совсем ничего не угрожает. Вместо того чтобы рушиться, что по его мнению было делом неизбежным и зависело только от времени, оно просто расширилось, дополнилось еще одним человеком.

Смотря в окно, где вдали мерцали отблески горящего костра, ППшер думал, что совершенно точно сегодня никуда не пойдет. И честно говоря, совершенно об этом не жалеет…

10

Килька, как ни странно проснулась последней. В дверь уже вовсю колотили. Но так спокойно спиться, когда есть чей-то теплый бок, в который можно уткнуться носом. Будто в мягком гнезде, укрытом густой листвой так плотно, что и летящая в небе птица не разглядит, и бегущий по земле хищник не достанет.

— ПП! Ронька! Вы тут? — кричал из-за двери Степан.

За спиной зевали. Видимо, ранее появление Степана никого не насторожило.

— Ну чего тебе? Заходи, открыто, — сквозь зевок ответил Ронька.

— Килька пропала! Заглянул с утра в комнату, ее нет и вещей нет, а… — с этими словами дверь распахнулась и растрепанный Степан залетел в комнату, где Килька уже сидела на кровати, удивлено следя за его появлением. Как-то не приходило в голову, что ее переселение натолкнет кого-то на мысль о побеге.

— Как… — пролепетал Степан. Превратился в ярко-красное пятно, поняв, что застал обитателей комнаты неодетыми. Сделал выводы.

— Как ты могла! — изумлено выговорил. — С ними?

Килька вздохнула, машинально натягивая на себя одеяло. Насколько она помнила, Степан слишком эмоционально воспринимал чужую наготу и жутко нервничал. Верой его, что ли так прибили, что краснеет, будто перед ним не просто живой человек без одежды, а как минимум вывернутый внутренностями наружу.

— Это же грех… Страшный грех!

Придется теперь успокаивать. Краем глаза она осмотрела комнату в поисках своего сарафана. Следовало поспешить, пока этот глупец не распалился настолько, чтобы перестать следить за языком и наговорить лишнего.

Но когда Килька придвинулась к краю кровати, натолкнулась на ППшера, который уже сидел, натягивая что-то из своей одежды, предусмотрительно оставленной неподалеку. Хотя вряд ли бы его смутило даже не найди он чем прикрыться. Степана что ли пожалел?

— Сиди, я разберусь, — бросил через плечо, встал и, выходя в коридор, схватил Степана за плечо и быстро потащил за собой. Тот и не думал сопротивляться. Напоследок еще раз окинул комнату ошеломленным диким взглядом, его руки схватили пустой воздух, как будто у калеки из рук вырвали опору, отчего он не может ходить и вот-вот свалится на землю.

Когда дверь закрылась, Килька обернулась к Роньке, хмурясь и сжимая губы.

— И что он с ним сделает?

— Чего? — Ронька валялся на спине, заложив руки за голову. Вот уж кого не проняли яростные колючие взгляды Степана — прикрываться он и не собирался. Привстал.

— А ну иди сюда.

Оказавшись к Роньке нос к носу, Килька услышала:

— Ты до сих пор думаешь, что ПП станет обижать сирых и убогих? Мне казалось, ты к нему относишься… немного иначе.

Килька на миг смутилась.

— Просто не хочу, чтобы Степан пострадал. Не так часто он рискует говорить вслух то, что думает.

— Ничего ему не сделается, — уверено заявил Ронька и ту же принялся распускать руки, очень щекотно хватая за ребра.

Дверь комнаты распахнулась, вошел спокойный и серьезный Степан, за ним ППшер с видом человека совершенно постороннего, который мимо проходил, да вот занесло ненароком…

Степан старательно потупился, снова увидав весьма двусмысленную картину.

— Килька… Прости. Это твое личное дело и не мое право лезть и учить тебя, как нужно жить, — тихо проговорил. Потом поднял глаза и даже неуверенно улыбнулся.

— Ладно, — выдавила изумленная таким поворотом событий Килька. Когда Степан ушел, а ППшер вернулся на кровать, она тут же потребовала объяснений и как же ему за такое короткое время без мордобоя удалось призвать Степана к порядку.

— Расскажу в обмен на поцелуй, — заявил светящийся от удовольствия ППшер.

И… соврал. Так ничего и не рассказал!

Хотя, что там рассказывать… Он сказал совсем немного, крепко сжимая локоть Степана и наклоняясь к его лицу так близко, словно хотел прижаться к нему щекой.

— Ты чего хочешь, Степка? Она же счастлива… Хочешь поломать ее, убедить, что она сплошь грязная и греховная, потому что не соответствует твоим понятиям о правильном образе жизни? Много ли у нас всех осталось времени, чтобы жить? Хочешь и его отнять? А что ты можешь предложить взамен? Что, Степка?

И тот закрыл глаза, но не потому что боялся горящих напротив глаз, которые становились все больше и ближе, или боялся странного, теплого и даже понимающего голоса. Просто он понял — предложить нечего. А счастливее, чем сегодня, Кильку он ни видел ни разу.

* * *

Галя сидела на крыльце, кутаясь в серый платок, который нашла среди принесенных местными вещей. Платок большой и плотный, связанный из толстой неровной шерстяной нити. Слишком теплый для летнего утра, но ничего другого все равно нет.

Петухи старательно дёрли горло, перекрикивая друг друга. Над зеленым горизонтом, утыканным крышами домов, разливался очередной рассвет.

Степан проскочил мимо, буркнув что-то невнятное и не оглядываясь, почти побежал куда-то в сторону. У калитки чуть не столкнулся с входящим во двор Сашкой.

— Куда это он? — Сашка остановился рядом, смотря сверху вниз. В руках он держал глиняный кувшин с завязанным тряпкой горлышком и завернутый в тряпку хлеб. Молоко пахло так сильно, что захотелось отобрать и отпить прямо так, даже не наливая в кружку. Галя подняла на Сашку глаза. Раз — и его взгляд из нейтрального стал любопытным и пристальным. Ничуть не смущаясь, он старательно осматривал сидящую перед ним незнакомку.

— Чего вылупился? Дырку протрешь, — к собственному удивлению совершенно беззлобно спросила Галя. Хотя, в самом деле, не беситься же оттого, что какой-то малолетка не может глаз от тебя оторвать?

— Ты красивая, — бесхитростно заявил Сашка. — Почти как зеленоглазая Янка.

— Как кто? Местная красавица, что ли?

Сашка согласно кивнул.

— В прошлом году замуж вышла. И хорошо, что вышла, а то драки за нее были, куда тем петухам!

— Правда? — Галя невольно улыбнулась. Дерущиеся петухи, заполонившие собой всю деревню — это должно быть забавно.

— Ну, теперь уже все, новой нету. Ты будешь королевой.

— Кем?

— Новой королевой. Самой красивой.

Устами ребенка говорит сама истина. Галя не улыбнулась.

— Нет. Я не буду.

Спорить мальчишка не стал. Пожал плечами, мол, время покажет, чего зря воздух сотрясать?

— Я в общем-то завтрак принес. И староста просил передать, как Килька проснется, пусть берет братьев и идет к старосте, там их ждут.

— Хорошо, передам.

Мальчишка протиснулся мимо и пропал в доме. Галя думала, оставит завтрак на столе и убежит, но он появился на крыльце с кружкой в руке и куском хлеба в другой. Молча протянул ей.

На секунду стало жутко тоскливо. Необъяснимая усталость накатила, так что захотелось рыдать. Громко рыдать, по-бабски, в полный голос. Галя сдержалась, молча взяла предложенное. Спустя пару секунд Сашка уже исчез за забором, а Галя продолжила разглядывать окрестности. Нужно отвлечься… Теплое молоко пахло луговой травой. Хлеб вчерашний, но еще мягкий. Все вокруг вроде и знакомое, похожее на деревню, где она родилась и выросла — и совсем другое. Дома другие, двухэтажные, построены одинаково. У них все были разные, каждый строил, как хотел.

Крестов нет… Зато идолы попадаются, а вдоль дороги горки аккуратно сложенных кучками камней. А в доме, когда они пришли, под кухонным столом обнаружили миску с остатками молока и хлебные крошки.

— Домового приманиваем, — совершено серьезно заявил Сашка и потом еще долго отвечал на Килькины вопросы, которая, понятное дело, пропустить мимо ушей подобного заявления никак не могла.

Она с братьями сейчас завтракала на кухне, Галя слышала отдаленные голоса и смех. Мешать не стала — мальчишка не говорил, что дела срочные. Тем более, в отличие от Степана, не найдя Кильку утром в комнате, Галя сразу поняла, куда именно та пропала. Гале было все равно, она разве что недоуменно дернула плечом и подумала, надо же… Она бы сейчас и с одним не захотела иметь ничего общего, а тут добровольно связаться сразу с двумя… Но пусть сами разбираются.

Позавтракали они быстро и сразу же вышли во двор.

Братья очень непривычно смотрелись в местной одежде, но зато казались мирными и обычными, пока на лицо не посмотришь и не скажешь, что не фермеры.

— Сашка приходил… Сказал, вас староста ждет.

— Да мы итак к нему собирались. Ронька, идите, я сейчас догоню, — Килька пристально смотрела на Галю, а братья тут же отступили и направились к дороге.

Выйдя на дорогу, о чем-то бурно переговаривались, посторонились, прижались к забору и пропустили несколько коров, которых двое мелких мальчишек гнали пасти в сторону ближайшего луга.

Килька следила за ними, пока братья не ушли так далеко, что уже ничего не могли услышать. Повернулась к Гале. Той сразу же захотелось поплотнее закутаться в свой толстый платок. И уши заткнуть. Хорошо хоть Килька не из тех, кто оттягивает неприятные разговоры.

— Галя… Староста хочет о нас все знать. Это понятно, мы же чужаки. Я успела рассказать о себе и о Степане. Братья сами расскажут, а ты… Знаешь, я считаю, что нужно сказать всю правду. Но если ты захочешь… Если ты скажешь, я промолчу.

Хотят знать правду… Конечно, как же иначе! Злость накатывала привычной волной и Галя представила, чем это обернется. Косые взгляды, презрительные женские смешки. Самое гадкое — щипки украдкой от мужской части, ведь все кажется таким доступным. Все это злило, очень злило. Но и прятаться от собственных страхов Гале не хотелось. Толку-то, все равно рано или поздно все узнают.

— Рассказывай, плевала я на них…

Килька быстро кивнула, пропуская грубость мимо ушей.

— И еще, мы остаемся тут жить, не знаю, как надолго. Сама понимаешь, нам найдут какую-нибудь работу. Итак, скорее всего с голоду не дадут помереть, но лучше работать как все остальные. Ты согласна?

— Конечно, — Галя пожала плечами. — Нужна мне их милостыня! Так даже проще, не придётся дохнуть со скуки.

— Ну и отлично! — Килька по-детски радостно спрыгнула со ступенек и побежала к дороге.

— Степке тоже скажи… — прокричала уже из-за забора.

Оставшись одна, Галя горько усмехнулась. Новая королева? Смешной Сашка… Глупый, маленький мальчишка.

Несмотря на теплый день, от холода не спасала даже шаль.

* * *

У старосты имелась своя карта, куда более подробная и хорошо сохранившаяся, чем Килькина. Сейчас вокруг нее собрались все, от кого зависело решение дальнейшей судьбы поселения.

Даже ППшер без труда нашел город, в котором они убили чужаков. Трассу, которая вела к развилке, а после расходилась во все стороны. Легко смог проследить дорогу и в свой город у моря.

Покляк показал местонахождение зоны прежней крепости со складами. Несколько километров по трассе прямо и примерно один к северу.

— Первые несколько лет там безвылазно сидели, — староста стоял во главе стола, тяжело опираясь на него руками. — Сколько лезло таких отморозков, даже сходу не припомнишь. Бывало, отстреливались по нескольку суток подряд… Наверное, там сейчас где землю ни копни, человеческие кости найдешь. Толком даже не хоронили, тех, что посвежее — в лес, в общую могилу, тех, кто уже вонял — обкладывали дровами и жгли прямо на месте.

— Думаете, она еще подойдет для обороны? — спросила Килька.

Староста устало пожал плечами.

— Даже предположить не берусь. Посмотрим. Отправим пару парней посмышленее, пусть посмотрят на месте. Дело-то даже не в сохранности… Народу тогда было раза в три меньше. Это после к нам многие прибились. Продуктов две шахты стратегического запаса. Военная база рядом, успели захватить. Источник воды на территории. В общем, теперь этого нет, даже места на всех не хватит.

— Разве что попытаться спасти хотя бы часть… — словно раздумывая, произнес Федор Павлович, один из трех присутствующих при разговоре старейшин.

Староста еще тяжелей навалился на стол.

— А толку-то прятаться в крепость? — не выдержал ППшер. — У них оружие! Если есть автоматы, может быть и пулемет. А может, танк? Вот бред, да? Засядут эти товарищи в лесу напротив и чем ваша крепость вам поможет? Не убьют сразу — сдохните со временем от голода, да и все! Так что всё равно выйдете.

— Немного оружия у нас есть. Мало осталось, но… они же об этом не знают? — самый пожилой из присутствующих, хмурый и чрезмерно сердитый. На братьев и Кильку он поглядывал с большим подозрением.

ППшер хмыкнул.

— Может, кто плохо слушал? У них были автоматы и пистолеты. Полно боеприпасов. На кухне я нашел убитого выстрелом кабана. Они стреляют на охоте! Значит, боеприпасов настолько полно, что даже экономить особо не нужно! Как, кстати, это возможно? За первые годы практически все потратили, откуда у них боеприпасы в таком количестве? Может, они их делают?

Староста снисходительно улыбнулся.

— Делают… Из чего? Гильзы или пули, предположим, отлить возможно, а вот порох…

— Химзаводы? — быстро предложила Килька

— Да что ты… Их в числе первых выжгли. И заводы, и склады.

— Может сами делают, наверняка умельцы остались. Или хотя бы информация с описанием процесса.

— Девочка… Люди десятилетие просто выживали, все время уходило на поиск еды и попытки спрятаться, чтобы эту еду не отобрали. Кто станет заниматься химией? К примеру, один из компонентов, серу, добывают из руды. А кто и где станет добывать эту самую руду? Когда? Это все пустое… И потом, автоматные самоделом не сделаешь, разве что для ружья.

Килька сосредоточено грызла ноготь.

— Что еще мы можем? У тех оружие… много, разное. И они натасканы на захват, постоянно тренируются. Это их жизнь. А у вас пусть даже все взрослое население встанет на защиту… Неученые. Ну вынесите часть пришедших, все равно остальных заберут.

— Почему ты так уверена-то? Ну, что они придут? — осторожно поинтересовался староста.

— Я уверена, — Килька широко открытыми глазами смотрела прямо на него. — У них выхода нет. Все это время у них не рождаются дети. Они даже женщинам некоторое послабление дали, а у них все женщины на рабском положении. Без толку, только пара сумасшедших родила, дети слабые, сразу погибли. Не рожают им детей, понимаете? Вначале их не заботило, это даже удобно — не нужно таскаться с бабами беременными, а несколько лет назад дошло — нет детей, существующие рабы легко мрут, значит и обслуживать скоро их будет некому. Да и наследников, чтобы передать свой драгоценный жизненный опыт не останется.

Последние слова она словно выплюнула.

— Поэтому они придут. Сильных убьют. Всех остальных заберут, — сказала тише. — Женщин на развод, детей кого куда. Некоторых выберут и будут под себя растить, как собственных сыновей. Остальных — в рабы. Всех заберут, понимаете?! У них больше никакой другой цели нет!

Она замолчала, когда ППшер положил руку на плечо. Замерла, а после выдохнула и расслабилась.

— А почему у них детей нет? — поинтересовался староста. Он уже сидел на лавке, но руками все еще опирался на стол.

— У вас много детей, да? — Килька снова говорила спокойно. — Вы не сталкивались с проблемой рождаемости?

— В самом начале… Первые два года среди переживших болезнь ни одной беременности, что надо признать было только на руку. Потом понемногу наладилось, а последние десять лет вообще никаких проблем. Мы и не особо задумывались, честно говоря…

Килька быстро кивнула.

— Хорошо, но все равно наверняка отличия есть. Ваши женщины как рожают? До войны могли чуть ли не каждый год. У вас есть такие, чтобы каждый год по ребенку?

Старшие задумались.

— Нет, такого нет. Если вспомнить, между детьми у одной матери как минимум три года разницы. Вот навскидку за последние три года семьи… в течение года по ребенку и вторых ни у кого до сих пор нет.

— Вот видите, — Килька уже улыбалась. — Мой отец очень долго пытался понять, как теперь женский организм работает. Правда, у него материала было немного… В общем, он даже предполагал некое психическое влияние… Может и правда, учитывая, что у тех детей рожали только сумасшедшие.

— Да? — староста, казалось, удивился.

— Да! — Килька с готовностью кивнула. — А еще он предполагал, что должно быть качественное питание и я так понимаю безопасное место, где можно ребенка на первых порах держать. Вот так отец решил, не знаю насколько правильно.

Все промолчали. Килька опомнилась, судя по всему, на фоне существующей проблемы тема рождения детей никого тут особо не волновала. А проблема… Какая-то просто неразрешимая!

Долгое время все думали молча, периодически обмениваясь короткими взглядами.

— Есть еще вариант, — подал голос Ронька.

— Какой?

Он глубоко вздохнул.

— Полное переселение.

Килька мгновенно уставилась на южный город.

— На юг?

— Да.

— И что это даст? — раздумывал ППшер вслух. — Там свои фермеры. Ну ладно, потеснятся, будет их вдвое больше. Но там Тарзан с Джиппером и сам понимаешь, все пришельцы сразу под ними окажутся. А с непривычки спорить станут… резня начнется и неизвестно, сколько народу после нее останется.

— В любом случае больше шансов против захватчиков. Во-первых, может они так далеко и не пойдут. Во-вторых, там город, спрятаться проще. В-третьих, те же ребята из группировок, они хоть какое-то представление о войне имеют и свою территорию будут защищать.

— Или объединятся с врагами.

— Нет. Враги возьмут их только на своих условиях, городским эти условия точно не подойдут.

— Остаётся надеется, так далеко не пойдут.

— Они пойдут и на юг, — мрачно сказала Килька. — Даже если сейчас они возьмут ваше поселение, через время все равно пойдут захватывать дальше. Ведь про наше появление все жители знают? Значит и те узнают. Пусть не сразу, но в результате все равно пойдут за южными людьми. Так что вариант переселения стоит обдумать. Сложностей, конечно, много. А еще ко всему прочему там вера другая, этого тоже не стоит забывать, — вздохнула Килька.

— Какая вера?

— Там христианство, — пояснила она старосте. Тот молча кивнул и больше ничего не спросил.

— В переселении вопрос не только куда, но и как. Юг не так уж и близко… — подал голос один из старших.

— Как раз проще простого, — мимоходом сообщила Килька. — Прямо по трассе. Сколько мы по ней шли, все целое, все встреченные мосты на месте. И сама поверхность почти не заросла, местами только молодые деревья порубить, это совсем несложно. Так что дорога как раз не проблема.

— И все же не думаю, что ситуация настолько опасна, чтобы готовиться к массовому захвату, — подал голос второй из старших.

— Предлагаешь не делать вообще ничего? — спросил староста.

— Ну, почему… Пусть будет дозор в западных лесах, согласен. Пусть патрулируют, а мы подождем, посмотрим, что дальше будет, а сами пока крепость проверим.

— Не боитесь, что потом поздно окажется? — поинтересовалась Килька, склоняя голову к плечу.

— А ты, девочка, угомонись, — не очень ласково сообщил старший. — Как мы решим, так и будет.

Килька молча прикусила губу. Конечно, он прав, решение зависит только от них. Жизни людей, встречающих сегодняшнее утро спокойно, как обычно, зависят от них. А ее-то что так дергает? Может страх, оставшийся после плена? Хотя сама угроза уничтожена, может хочется уничтожить и любое о ней напоминание? Стереть, как грязь с руки и оставить только розовую чистую кожу. И никогда не вспоминать?

Только получится ли?

* * *

К Гале пришли тем же вечером. Еще вполне молодая и привлекательная женщина в необычном синем сарафане. Местные ткань почти не красили и потому вся одежда походила друг на друга — серые и светло-коричневые цвета.

Женщина посмотрела поверх забора, зашла без приглашения и уселась на ступеньку рядом.

— Ты Галя? — спросила, расправив на коленях юбку.

— Я.

— Меня зовут Ольга Павловна.

Галя молча кивнула. Не сказать, что начало разговора ее сильно заинтересовало.

— Мне нужна помощница. Не знаю пока, как с хозяйством, а вот за детьми у нас сейчас некому смотреть. Ты как с детьми, сидела раньше?

— Конечно, я в такой же деревне выросла.

— Хорошо. Просто соседская Катька, что сейчас за ними присматривает, нужна матери в помощь. Время лен собирать. Тебе с непривычки будет сложно, ну а с детьми попроще. Кормить буду, да и вообще договоримся. Что скажешь?

Женщина посмотрела на Галю. Обычное добродушное лицо, какие были и в их деревне. Жалости в глазах нет, это хорошо. Но почему-то неуловимому Галя совершено точно поняла — эта женщина знает о ней все.

Ольга сидела молча и казалось, никуда не торопилась. Отказывать смысла не было — работать так или иначе придется. А новая хозяйка, судя по всему, не собирается лезть в душу, выкапывать всякие гадости и удивляться их количеству. Может, ей даже вовсе безразлична чужая судьба. Хотелось бы надеяться.

Галя почти сразу кивнула.

— Я согласна.

— Тогда утром Катька за тобой зайдет. Ты как, жить тут будешь или у меня?

— Пока тут.

Когда Ольга ушла, Галя спряталась в доме. Теперь знают все. Пока страшно выходить на улицу и встречаться с ними лицом к лицу. Может же она позволить себе хотя бы разок просто спрятаться?…

Утром во дворе вместе с Сашкой появилась тонкая девчонка, такая юркая, что на месте не могла устоять. При виде Гали она покраснела и почему-то попыталась поклониться, отчего только сама еще больше смутилась.

— Я Катя. Ольга сказала тебя проводить.

— Пошли.

За воротами девчонка пришла в себя и бойко затараторила, объясняя, куда именно они направляются.

— Там видишь два дома почти рядом? За ними такой, из белого кирпича? Это деда Ивана, он у нас самый старый. А за ним сразу — где сплошные яблони, видишь? Это старосты. А мы во-он туда идем, через дорогу и вдоль забора из ржавых листов. Давно поменять пора, они все дырявые и на ветру жутко скрипят, да староста никак свободных рук не найдет. Смотри, видишь, — Катька ткнула пальцем в сторону неприметной тропинки между двумя заборами. — Это короткая дорожка к реке, ну там где Хранитель. Там на берегу Ладушка живет.

— Кто? — рискнула поинтересоваться Галя.

— Ну, Ладушка… Та, что женщинам помогает. И любовь найти и детей родить.

— Ясно… — Из своего детства Галя помнила, что этому всему помогает Пресвятая Богородица. Хотя с некоторых пор она совершено не верила, что на небесах кто-то существует. А вот девчонка, идущая рядом, верила настолько, что глаза просто горели.

— Потом свожу тебя к ней, — словно по секрету прошептала Катька. — Отдашь в подарок ленту или куриное яйцо, она знаешь какого жениха тебе найдет!

Галя невольно улыбнулась.

— Спасибо, но я не собираюсь искать жениха.

— Как так? — искренне изумилась девчонка и даже рот приоткрыла. — Как без жениха? Совсем одной жить, как старая Тарасовна? Зачем? Ты же красивая…

— А Тарасовна нет? — неожиданно развеселилась Галя.

— Ну, — Катька неопределенно махнула рукой, — может, когда и была, но в те времена мужиков совсем мало было… Ее мужа убили, говорят. Предлагали ей потом второй женой идти, а она отказалась. Вот и живет с тех пор совсем одна. Она у нас травница.

— Ясно, — снова ответила Галя, только чтобы что-то сказать.

— А вот и Ольгин дом, тот, с остатками зеленой краски на крыше. Запоминай. Старый, его в числе первых стоили, тогда еще краска была… Теперь нет. Рядом, видишь, где сирень еще дом? Это мой. Я твоя соседка, — лукаво поглядывала Катька.

Галя смотрела — дома, как дома. Все на одно лицо.

— А вечером пойдешь со мной к кострам? — вдруг спросила Катька и в ожидании ответа даже остановилась прямо посреди дороги.

Галя растерялась.

— Куда?

— К кострам! Мы все там по вечерам собираемся. Тебе понравиться… Песни поем. Ты петь умеешь?

— Конечно…

— Споешь нам свои песни, какие у вас поют… Пойдешь?

— Катя… Я еще у вас тут не привыкла, мне не хотелось бы так сразу… — хотя нормальной отговорки не было, Галя просто не смогла представить себя среди местной молодежи. Они же всё знают! А кто не знает, узнает чуть позже…

— Зря, — Катька тут же отвернулась, но вроде не обиделась. — Сегодня Стас возвращается, значит, будет вечером. Знаешь, какой у него голос? А сам он вообще какой… Глупая ты Галя, вдруг бы ты ему понравилась?

— Кому? Какой Стас? — Галя помотала головой, чтобы уложить услышанную болтовню в нечто целое. — Это кто вообще?

— Как кто? Да за него почти все замуж хотят!

— А-а-а… Местный король? — Галя не удержалась и рассмеялась. Нет, как ни крути, соседка ей попалась замечательная. Милая и непосредственная, правда, наверняка болтливая. Так что стоит помнить — все, что скажешь Кате, быстро разнесется по всей деревне.

— Ага, — она тоже рассмеялась. — Ну, пришли. А про вечер подумай!

Галя молча кивнула.

Калитка была не заперта. Открывалась тяжело, со скрипом, пришлось чуть ли не полностью на нее наваливаться. А потом с таким же трудом закрывать.

Обернувшись к дому, Галя сразу увидела стоявшую на крыльце хозяйку, а рядом девчонку лет четырех. Подошла ближе, поздоровалась с матерью. Девочка улыбалась, сбежав по лестнице, остановилась у самых ног, с интересом заглядывая откуда-то снизу в лицо.

— Ты моя няня? — звонко спросил ребенок.

— Да, я твоя няня, — уверено ответила Галя. Неизвестно почему, но утренняя прогулка в обществе Катьки неожиданно подняла ей настроение. Даже показалось, что здесь будет житься не так уж и плохо.

Ребенок напоминал куклу, видимо ее только что умыли, причесали, одели в чистое и наказали вести себя хорошо хотя бы некоторое время.

Галя присела перед ней на корточки.

— Ну что, малышка, давай знакомиться?

Голубые круглые глаза захлопали. Девчонка стойко стояла на месте, заложив руки за спину и выпятив нижнюю губу.

— Давай, — сказал тонкий детский голос. — Меня зовут Галя.

Он неожиданности горло сжалось. Галя посмотрела на крыльцо — Ольга стояла у двери и спокойно наблюдала за дочерью.

«Это просто имя… просто имя. У нее все будет совсем по-другому. Она вырастет самой счастливой!» — повторила про себя Галя, глубоко вздохнула и улыбнулась ребенку.

11

Через два дня Галя перебралась в дом Ольги. Тем утром на рассвете Килька с братьями и еще несколько мужчин ушли куда-то на запад, а Степан переехал в дом обувщика, к которому собрался пойти учеником. Смысла оставаться в пустом доме одной не было, да и у Ольги Галя чувствовала себя вполне спокойно.

Кроме дочери, чьей няней она стала, в семье было еще два сына десяти и четырнадцати лет, старший обычно уходил вместе с отцом сразу после завтрака и возвращался к ужину. Младший помогал матери, а большую часть дня пропадал на улице и почти каждый раз возвращался грязный, лохматый, битый, но полностью довольный жизнью.

После завтрака Галя со своей подопечной помогали хозяйке мыть посуду. Примерно в это время приводили и остальных детей — в общей сложности их оказалось пятеро, самой старшей девочке только-только исполнилось пять, а самому младшему мальчишке всего полтора года. Он уже хорошо ходил, но хлопот доставлял больше всех остальных, вместе взятых. То на поленницу полезет, то траву какую-то подозрительную жует, то кошку поймает и с крайне сосредоточенным видом тащит ее за хвост и усы, с удивлением слушая истошные вопли.

К вечеру детей разбирали, оставалась только маленькая Галя, с которой они жили в одной комнате. Тогда же возвращался муж Ольги, Михаил. Он был вполне обычным деревенским жителем — крепким, жилистым, улыбчивым. Дочь свою обожал, как и она его — стоило папе показаться во дворе, как все игры безжалостно бросались, а маленькая Галя неслась со всех ног, чтобы повиснуть у отца не шее и путая слова рассказать, какой сегодня чудесный день. Как они напугали индюка, просочившегося во двор сквозь дыру в заборе или как разлили ведро воды и прыгали по получившейся грязи, пока няня не заметила.

На саму Галю жители дома внимания почти не обращали, даже мальчишки. Что ей очень нравилось. Зато была соседка… Катька считала, что они, конечно же, добрые подруги и ни дня не проходило, чтобы она не выглядывала из-за забора и не пробовала утащить за собой к кострам.

— Мне ребенка нужно кормить/купать/укладывать спать, — отвиралась Галя, потому что желания встречаться с местной молодежью, да еще когда они одной большой любопытной кучей, у нее так и не появилось.

Видимо не добившись желаемого, Катя смирилась и отстала. Точнее, так казалось. Но вскоре стало ясно, что соседка просто сменила тактику.

Однажды вечером, когда Галя с ребенком задержалась во дворе, пытаясь найти потерянную утром тряпичную куклу с вышитыми крестиками на месте глаз и нутром из соломы, у забора появились люди. Катя явилась в обществе еще одной девушки и молодого человека.

— Галя, выйди к нам ненадолго! — бодро крикнула соседка.

Сердце заколотилось, стало тошно и неприятно. Но и делать вид, будто не слышишь было как-то совсем уж глупо и по-детски, поэтому Галя поднялась с земли, по которой они ползали в поисках игрушки и пошла к забору, надеясь, что у нее не такое лицо, с каким обычно ходят топиться.

— Знакомься, это Светка и Коля, — Катя неопределенно махнула рукой, здраво рассудив, что Галя сама разберется, кто есть кто.

— Галя… — сухо ответила.

— Они поженятся осенью, правда, здорово? — тараторила соседка с тем самым глуповатым видом, который обычно она принимала, чтобы избежать ссоры.

— Да, здорово. Поздравляю.

— Мы к кострам идем, пойдешь?

— У меня дела, — буркнула Галя, искоса поглядывая на пришедшую с Катькой пару. Обыкновенные ребята, у них в деревне таких полно. Девушка изучала внимательно, но спокойно, безо всяких эмоций. Парень вежливо улыбался, смотря в основном мимо. Видно и сам плохо понимал, с какой целью они сюда притащились.

— Светка у нас знаешь как поет? Лучше всех! — хвасталась Катька. — Ей жутко интересно, какие у вас песни. Давай я Ольгу попрошу и она тебя отпустит на сегодня?

— Не надо.

— И Стас очень хотел на тебя посмотреть. Я обещала, что приведу, — словно не замечая отказа, продолжала соседка.

Галя непроизвольно покраснела. Сжала зубы, чтобы не выругаться. С какой стати ее должно колыхать, что кто-то изволил пожелать ее увидеть? Да, кажется от Катьки не столько пользы, сколько неприятностей.

— В другой раз, — на удивление мирно ответила Галя. К счастью, в этот момент ребенок нашел куклу и завопил так радостно, что просто невозможно не обратить внимания.

— Мне пора, — Галя тут же улизнула к своей подопечной и больше не оглядываясь на пришедших ушла с ребенком в дом. Впредь она старалась уходить в дом раньше, чем местные начинали сходиться к костру и Катьке больше ни разу не удалось ее подкараулить во дворе. В дом она ломиться, к счастью, не рисковала.

Через несколько дней, проснувшись утром, Галя вспомнила о своем дне рождения.

Восемнадцать, лениво думала, прислушиваясь к мирному сопению спящей девочки. Мне сегодня восемнадцать.

И никого не было, чтобы рассказать.

Восемнадцать, а кажется — все сто, удивлялась Галя.

Кстати, почему никого? Ведь есть Килька с братьями, которые должны были вернуться еще позавчера. Если уж кому и есть до нее дело, то только им.

После завтрака Галя подошла к Ольге и отпросилась на вечер, впрочем, никак не объяснив причины. Та вдруг очень широко и ласково улыбнулась. Хозяйка вообще редко улыбалась, так что Галя не поняла, что в подобной просьбе радостного.

— Конечно, иди. Можешь хоть каждый вечер уходить, только возвращайся не очень поздно, а то буду волноваться. Хорошо?

Галя кивнула. С чего интересно эта женщина собралась о ней волноваться? Может ее материнский инстинкт распространяется на всех людей с одинаковым именем, как у дочери, независимо от их возраста и желания?

Вечером, в душном вечернем зное, по дороге, которая сильно пахла пылью Галя пошла к дому, где пришедших поселили по прибытию.

Зашла во двор, никого не увидела. Дверь в дом была открыта, но внутри тоже никого не оказалось. Стоя посреди двора, она вдруг растерялась. Даже Кильки нет… И что теперь делать?

— Эй, девушка! — крикнули из-за забора. Какая-то незнакомая женщина с тяпкой в руке поправляла платок. — Галя, да? Если ты этих троих ищешь, то они недавно на реку ушли купаться.

— Спасибо!

Вечер снова стал приятным и Галя поспешила к реке. Прошла по тропинке между домами, обошла Хранителя стороной, спустилась к берегу. В месте, где обычно купались местные (тут Галя пару раз была с детьми, когда самого младшего не приводили) Кильки с братьями не оказалось. Потупившись от любопытных взглядов сидящих на траве людей, она быстро пошла по тропинке вдоль берега. Наверняка, они тоже не в восторге от компании незнакомцев, так что просто ушли подальше.

Галя прошла совсем недалеко, река поворачивала, камыш вылез прямо на тропинку, заставляя ту сильно петлять. С реки дул сильный ветер, пригибал траву к земле. Немного пройдя еще дальше, Галя увидела тех, кого искала. Медленно подошла.

Сначала даже чуть не развернулась и не отправилась обратно, потому что увиденное показалось ей чем-то слишком личным. Хотя ничего особенного не было, все присутствующие были одеты, как для купания. И просто валялись на траве. Ронька на спине, заложив руки за голову и смотря в небо. Килька головой на его груди, как на подушке, смотря туда же. Одной ногой она упиралась в бедро ППшеру, а вторая лежала на его животе.

Сверчки стрекотали так сильно, будто в последний раз. Галя смотрела не отрываясь. И все это: теплый упругий ветер, сладкий аромат цветущей травы, красноречивое молчание людей, понимающих друг друга без лишних слов и основа всего мгновения — тонкая женская ступня, крепко сжатая мужскими пальцами что-то сдвинуло в ее душе. Целый пласт спрессованного прошлого заскользил по наклонной, пополз к неминуемому обрыву и рухнул вниз.

Даже грохот в ушах раздался, когда внутри все переворачивалось, перекраивалось и лепилось по-новому.

Килька повернула голову.

— Галя, — улыбнулась и тут же села. — Привет. Давно не виделись. Иди сюда, чего ты так далеко встала?

Оказавшись рядом, Галя села на траву и вдруг непривычным новым жестом разгладила платье на коленях, прямо как делала Ольга.

— У меня сегодня день рождение, — тихо призналась.

Ожидала, конечно, какой-то реакции, вернее хотела верить, что она последует. Но такое…

— Отличная новость! — жизнерадостно заявил ППшер, тоже поднимаясь. — Осталось достать вина и закуски. Я даже знаю где!

— Все знают, — засмеялась Килька, — Сашка рассказал, да?

— Мне он рассказал самому первому, — важно заявил Ронька, который поленился вставать, поэтому ему приходилось говорить, неудобно повернув голову вбок.

— Раз первому, то ты и отправляйся! — нашелся ППшер, — мы на берегу будем.

Килька со смехом провела рукой Роньке по волосам.

— Влип? Я с тобой пойду, хочешь?

— Хочу.

— Давайте быстрее, а мы с Галей у костров подождем, — ППшер сразу подскочил и пошел к оставленной неподалеку одежде.

— У костров? — только сейчас до Гали дошло, что они говорят о кострах, где вечерами собирается молодежь.

— Ага, мы там были уже, — ничего не заметив, ответила Килька, — там хорошо. Они картошку пекут иногда. С маслом подсолнечным знаешь как вкусно? И песни как поют!

Кряхтя, поднялся и Ронька.

— И нам подарок нужен, — вдруг сказал. — Чего ты хочешь?

— Ничего.

И правда, чего ей хотеть? Она сыта, здорова, с крышей над головой и вдалеке от Тарзана.

— Быстрее давайте. Найдете там что-нить по дороге, — ППшер кивнул Гале и быстро пошел сквозь густую траву к тропинке.

Костер был всего один, зато огромный. Блики света просачивались сквозь деревья, дрожали на воде и плыли по воздуху, уходя высоко в небо. Вокруг костра уже сидели люди, примерно с десяток. Галя пыталась спрятаться за ППшера, но тот вытащил ее из-за спины и важно сообщил окружающим, что сегодня у нее день рождение, потому и место им нужно выделить центральное. Три девушки тут же уступили большое удобное бревно и ППшер без промедления потащил Галю к нему, усадил, а сам пристроился рядом с таким важным видом, что подойти к ним и заговорить долго никто не решался.

К тому времени, когда явились Килька и Ронька, Галя вполне освоилась. Перезнакомилась со всеми окружающими, почти не запомнив имен. ППшер каждому сообщил по какому они тут поводу, практически вынуждая поздравлять. Сначала Гале было неудобно, а потом стало смешно. Как будто брат появился, который охраняет от всяких подозрительных личностей и строго следит за тем, чтобы все вели себя в ее обществе прилично. Галя даже представить не могла, что он способен быть таким… таким простым и понятным, что ли. Таким веселым и родным.

У Гали не было братьев и она никогда об этом не жалела. До этого вечера. От такого брата, как ППшер она бы сейчас не отказалась.

Подошла Светка, которая тогда приходила с Катей, улыбнулась в ответ на требование поздравлять, сказала, что споет ей в подарок самую любимую свою песню и села рядом. ППшеру пришлось промолчать и подвинуть ноги, чтобы той хватило места.

Потом Светка улыбнулась еще раз. И запела. Все мгновенно замолчали. Килька опустила прямо не землю небольшие глиняные стаканчики, в которые они с Ронькой собирались разливать вино и сложила руки на коленках.

Голос лился над рекой — сказочный, чистый…

При долине куст калины,

В речке синяя вода,

Ты скажи, скажи, калина,

Как попала ты сюда.

Песню Галя хорошо знала, но голос был настолько сильным, красивым, что она звучала совсем по-новому, пробиралась в самое нутро и словно сжимала грудь в кулаке. Видимо Светка одна из тех мастериц, кто способен пением выдавить слезу даже из камня. Она смотрела куда-то вдаль, ничего не замечая. Вздохнула только когда прозвучали последние слова:

Ты не дуй, холодный ветер,

Не считай за сироту,

Надо мною солнце светит,

Я по-прежнему цвету.

Рядом тихо переговаривались какие-то девчонки, ППшер неотрывно смотрел в огонь, будто спал с открытыми глазами, а Ронька задумчиво крутил в руках кувшин с вином. Килька молча наклонилась и подобрала стаканчики.

Оглянувшись по сторонам, Галя увидела Катьку. Глаза у соседки были размером с блюдце. Подойдя ближе, она нагнулась и тихо сообщила.

— Сейчас Стас придет.

Гале стало смешно. К чему такая секретность? Как на смотринах, ей-богу.

Стас действительно вскоре пришел и оказался моложе, чем Галя думала после Катькиных восхвалений. Почему-то она считала, что замуж хотят за взрослых, сильных, уверенных и нерушимых. Хотя вероятно он был сильным, по крайней мере, Стас был высоким, с широким разворотом плеч. Смотрел он прямо, спокойно, не дергался и не краснел как подросток. Потом как-то неосознанно пошевелил рукой, будто она болела и Галя резко отвернулась…

Он ужасно походил на Яшера. Значит, Яшер тоже был красивый? И уж точно не менее сильный.

Она быстро попыталась вспомнить что-нибудь гадкое, чтобы испортить, убрать это нежданное воспоминание. Но вот незадача — помнила только его ласки. Пусть неуклюжие, но осторожные. И как уже не хватало сил сдерживать стон.

Это самое главное унижение! Не то, что ее кому-то отдали, а то, что она была этому практически рада! Галя дернула головой, отгоняя память чужих рук подальше. Пошло оно все!

К счастью Килька с Ронькой как раз принялись раздавать вино. К тому же по пути они подцепили еще двоих парнишек, которые принесли черешню, так что угощение удалось.

Галя сидела рядом с Ронькой, слушала рассказ Кильки, даже не понимая о чем он. Удивилась, увидев перед собой Светку.

— Спой теперь ты, — предложила она.

— Я?

— Какую-нибудь из любимых. Нам же интересно, что у вас поют.

— Хорошо, — неожиданно для себя самой согласилась Галя.

Петь она начала примерно в тоже время, как говорить. С рождения Галю сопровождали песни, нежные колыбельные, грустные девичьи, мягко оттеняющие закат и веселые праздничные, заставляющие ноги плясать. В деревне песни помогали работать, отдыхать, просто жить. Все дни пропитаны ими, как губка водой… Когда-то Галя пела очень неплохо.

Вопроса что петь даже не встало. Конечно то, что Галя любила больше всего. Она улыбнулась Кильке и запела:

Бежит река, в тумане тая,

Бежит она, меня дразня,

Ах, кавалеров мне вполне хватает,

Но нет любви хорошей у меня.

Никакой скованности не осталось. Галя улыбалась Кильке, наслаждалась ее восторженным удивлением и пела…

Когда песня закончилась, Светка кивнула головой

— Неплохо. У нас тоже такую поют.

Вечер, в общем, получился на удивление приятным. Ронька покачал головой.

— Ну вот… а нам ни разу не пела.

Галя пожала плечами.

— Как-то не сложилось…

— Зря, — обижено буркнула Килька, которая уже успела признаться, что поет так же красиво, как вопит лось во время гона.

Когда вино допили, а Светка по очереди с другими девчонками спели пожалуй все, что только могли спеть, кому-то удалось уговорили петь Стаса. В качестве, конечно же, подарка. Он согласно кивнул, серьезно смотря на Галю. Голос у него оказался… опасный. Именно так. Наверное, замуж за него хотят только из-за голоса, подумала Галя, не давая сердцу замереть от восторга.

Снегопад, снегопад,

Снегопад давно прошел,

Словно в гости к нам весна опять вернулась.

Отчего, отчего,

Отчего так хорошо?

Оттого что ты мне просто улыбнулась…

Галя не стала на него смотреть. Зато рядом сидела Катька на лице которой легко читалось все, что приходит в голову каждой молодой девушке при звуках подобного чарующего голоса.

Потом настала пора расходиться. Галя отказалась от провожатых в виде Кильки с братьями, потому что вполне могла дойти на пару с Катькой. Но их пошел провожать Стас. И еще несколько человек, которые жили неподалеку.

Дойдя до забора, Галя, тщательно подбирая слова, поблагодарила всех за вечер и за то, что проводили, хотя ей было бы проще и быстрее дойти самой, не подстраиваясь под чужие шаги и разговор.

Вечер прошел на редкость тепло, но следующим Галя никуда не пошла.

И следующим.

Песни это прекрасно, но одного вечера для разнообразия вполне хватит. А петь можно и маленькой Гале, которая с удовольствием слушает и старательно подпевает.

И не таращиться круглыми серьезными глазами.

* * *

Тихий скрип открывающихся ворот…

Степан проснулся мгновенно, но так же мгновенно замер и перестал дышать.

— Вставайте, — раздался шепот. Слишком тихий, чтобы разбудить крепко спящего человека.

Степан не дышал, чтобы не нарушить игру. Иначе придется ждать целые сутки, пока она снова придет.

Легкий скрип соломы под ногами. Потом немного другой — перекладины лестницы, по которой она взбирается наверх, придерживая рукой подол платья. Однажды он лежал так удачно, что видел, как закусив губу Рада поднимается на сеновал, держась одной рукой за лестницу и на каждой ступеньке на миг замирая, чтобы восстановить равновесие.

— Мама зовет завтракать, — тихо говорит, оказавшись наверху, но ответа, конечно же, нет. Младший сын сапожника Павлик спит на спине, разбросав руки в стороны и не слышит. А Степан слышит, но ни за что не станет этого показывать, потому что иначе она не сделает…

Еще один шаг… Рада приседает рядом и осторожно прикасается к его плечу. Потом легко, словно гладит, кладет на него руку. Еще пару секунд водит пальцами, а потом словно опомнившись, крепко сжимает и трясет.

— Степан! — говорит громким голосом. — Вставайте! Завтракать пора. Павлик!

Теперь можно и просыпаться. Степан поворачивается, но Рада уже исчезает внизу, спускаясь по лестнице.

— Опять вставать, — бурчит Павлик. А Рада уже пропала. И вернется только следующим утром.

Когда она прикоснулась к нему впервые, он целый день ходил оглушенный. Хорошо помнил, как это случилось — накануне вечером он наводил порядок в мастерской, а когда выходил, резко толкнул дверь и эта дверь чуть не шарахнула ее по лбу. Рада резко отклонилась, не устояла и упала на землю.

Степан бросился поднимать, путано извиняясь, а потом так же тщательно отряхивать ее юбку, не сразу поняв, что делает нечто непозволительное. Замер не в силах выпрямиться и пошевелиться.

— Да ничего страшного! — прошептала Рада, а потом неуверенно улыбнулась.

Следующим утром она впервые прикоснулась к его плечу и теперь каждый день стал длинным отрезком времени, который нужно переждать до вечера, когда можно ложиться спать. А значит — проснуться от ее появления…

За столом как обычно собралась вся семья. Хозяин Игорь Иванович, толстоватый мужчина с круглой лысиной на голове, его жена Татьяна, которая словно бешенная носилась по кухне, старшая дочь Люся, что осенью выйдет замуж. Младшей, Раде, этой весной исполнилось пятнадцать.

Каждый завтрак был похож на прежний — Татьяна жаловалась, что ей никто не помогает, но когда дочери пытались встать и помочь, кричала, что они ей ужасно мешают, потому пусть лучше не лезут под руку!

Игорь Иванович с удовольствием посматривал на жену, Павлику было скучно, он лениво ковырял кашу и почти ничего не ел.

Когда Степан здесь появился, семья как раз завтракала. Он извинился и вышел во двор, чтобы не мешать. Вслед за ним выскочила Татьяна, замерев и набирая воздуха в мощную грудь. Но рассмотрев Степана поближе, вдруг сдулась и сказала совершенно спокойно:

— Пойдем завтракать.

— Я уже ел, — Степан опустил глаза. Хотя вряд ли кружку молока и хлеб можно считать завтраком, но с другой стороны… Раньше у него был один хозяин, а тут еще получается и хозяйка?

— Пойдем, еще поешь. Вам можно хоть через час есть, все равно голодные остаетесь! А то «не хочу», а потом таскаете из кухни пряники! — сварливо закончила.

— Я не буду таскать, — быстро пообещал Степан.

Галина подалась назад.

— Не будешь? — переспросила. Больше ничего не сказала. Молча распахнула дверь, приглашая войти. Вернее, почти приказывая.

В тот день Степан не обратил никакого внимания на дочерей хозяина. Он свыкался с мыслью, что снова добровольно возвращается к положению слуги. Но что еще делать? Кильке с братьями он не нужен. Галя ушла.

Собственно, чему удивлять? Он никогда никому не был нужен с тех пор, как не стало родителей.

Придется терпеть. Видимо, Бог хочет испытать его веру. Его терпение. Пусть. Степан смириться со всеми выпавшими на его долю испытаниями, пусть даже со смертью. Ведь с какой-то стороны она принесет покой…

Когда прямо за завтраком хозяин с женой принялись рассуждать, куда его поселить и решили, что пока на сеновал, он даже не удивился. Хорошо хоть не в хлев. Повезло, что лето и ночи теплые.

Но потом оказалось, что там уже спит их сын Павлик. И после завтрака Степану выдали два одеяла и подушку.

— Если будет холодно, скажи, еще одно дам, — сказала Татьяна. — А осенью Люся к мужу уйдет, тогда мы вас с Павликом поселим в комнату, где сейчас дочери живут.

— А… — Степан хотел узнать, куда они собираются деть вторую?

— За печкой отгородим, — махнула рукой Татьяна. — Вас же теперь двое, а она одна, значит, вам комната нужнее.

Это был первый раз, когда Степан не знал что сказать и что вообще думать. Не мог уложить в своей голове, что кто-то поселит собственную дочь за печкой потому считает постороннего парня кем-то настолько важным, из-за кого стоит менять планы.

Но окончательно его мир рухнул и родился заново через день, когда Степан почти полностью испортил стопку готовой кожи, которая шла на подошву. Из бычьей шкуры, разрезанной на полоски, Игорь Иванович собственноручно готовил толстую кожу. Остальную, мягкую, приносили от дубильщика уже готовой. И вот стопку разрезной на удобные части кожи Степан совершено глупым образом уронил в огонь. Упал, зацепившись за брошенный на полу беляк для растяжки кожи и куски словно перенеслись по воздуху прямиком в горящую печь. Вонь паленого разлетелась по мастерской, когда шкура занялась. Степан, поняв, что наделал, бросился ее доставать. Прямо так, голыми руками.

И отлетел назад, когда Игорь Иванович сильно оттолкнул его от печи.

Все, сейчас он меня прибьет, решил Степан, впервые увидев на лице хозяина гнев. Испортил ценную вещь, из которой вышло бы подошв как минимум на пять башмаков!

Хозяин схватил кочергу и стал ковыряться в углях, пытаясь вытащить из огня пылающие куски. Когда на утоптанном земляном полу остались лежать скорченные черные трубочки, окатил их водой из ковша и тогда только вернулся к Степану.

— Ты куда лезешь? — мрачно поинтересовался Игорь Иванович. — Совсем сдурел? Это просто шкура! А руки у тебя единственные, их нужно беречь, понял?

Степан быстро кивал, ожидая наказания. Игорь Иванович вдруг присел рядом, наклонился.

— Испугался? Жалко, конечно. Я однажды, знаешь что? Готовые туфли, которые жене на праздник шил — тонкие, с аппликацией отложил в сторону, а потом забыл и тоже в огонь смахнул. Крику было! — он на секунду улыбнулся и снова стал серьезным. — Не дури больше, Степан. Это просто вещь. Заменимая. А части тела у людей — незаменимые. Понял?

Степан кивнул не сразу. Не сразу понял, что его не будут ни бить, ни наказывать.

Ему понадобилось несколько дней, чтобы поверить. Чтобы убедиться — работу по хозяйству с его появлением разделили поровну, честно. Что убирать мастерскую ему приходится только в порядке очереди, в которой участвовал даже Павлик. Что широкий размах, с которым Игорь Иванович хлопает его рукой по плечу просто дружеский жест и не больше. Куда больше времени ушло на то, чтобы к этому привыкнуть.

Теперь, молясь перед сном, Степан благодарил своего бога за то, что тот подарил ему настоящую семью. И никогда раньше молитва Степана не была настолько искренней.

12

Через несколько дней вечером Галя по просьбе Ольги отнесла в другой конец деревни сумку с хлебом, свежим творогом и варениками, собранную для дальней родственницы хозяйки, которая приболела и не могла сама готовить.

Вернувшись, Галя с удивлением обнаружила на дороге у забора развеселую троицу во главе с Килькой, которая заявила, что они явились с важным делом, то бишь сей же момент отправляются купаться на реку.

Честно говоря, Галя согласилась с большим удовольствием. Как бы хорошо ей не жилось, чего-то родного и привычного не хватало, и не удивительно, что место этого родного в данный момент заняла именно Килька с братьями. Ведь так или иначе, они давно знакомы, да и пережили вместе немало.

Оказалось, это еще не все — недолго думая Килька заявила, что следует взять с собой Степана и никак иначе! Братья тут же согласились, по мнению Гали, они вообще не были способны отказать Кильке даже в самой мелкой мелочи, так что вся компания направилась прямиком к дому сапожника.

Степан приходил в себя гораздо дольше Гали. Стоял столбом посреди двора, хлопал глазами и не мог ответить ничего внятного. Только когда из дому выскочила женщина с грозным лицом, прояснила обстановку и крикнула Степану, чтобы он не заставлял друзей ждать, Степан покачнулся и пошел на выход.

Этот вечер был даже лучше дня рождения. Они ушли далеко вдоль берега и нашли тихое место, где больше никого не было. Степан разделся до подштанников и совсем не испугался Кильки в короткой майке и коротких панталонах. ППшер с Ронькой предусмотрительно запаслись вином и пирожками, так что после купания все валялись в траве, оперевшись друг на друга и болтали о всяческих пустяках. Степан рассказал, что ему очень нравиться у сапожника и вроде уже совсем неплохо получается разная мелкая работа. Так что если подумать он рад, что однажды был вынужден бежать от прежнего… хозяина. Не сбежал бы — никогда не узнал, что бывают такие семьи, где хозяин заботится о здоровье приживальца больше чем о собственном благосостоянии.

На вопрос о своей жизни Галя равнодушно пожала плечами. Все нормально, сказала.

А Килька сообщила, что завтра они отправляются на охоту, потому что патрули меняются по времени и несколько дней совершенно нечего делать. О происходящем на западной границе ни она, ни братья говорить не захотели, одновременно замолчали и Галя поняла, что не стоит портить вечер дурными вестями. Вместо этого Килька рассказала, как они пытались пасти коров, но те разбежались, будто не коровы, а собаки и ППшер долго ругался, а Ронька бегал за ними и хлестал хворостиной, но коровы только крупно вздрагивали, болтали хвостами и идти в нужную сторону все равно отказывались.

Потом оба плюнули и заявили, что лучше уж охота!

— Хочешь лисью шкуру на воротник? — спрашивала Галю Килька.

— У меня нет шубы, — смеялась та.

— А знаешь еще что? — Килька вдруг смущено улыбнулась. — У тебя появился тайный воздыхатель. С нами завтра Стас идет. Когда мы ходили в прошлый раз он вступал в беседу только когда предмет разговора касался тебя. Поняла?

— Что за глупость такая?

Степан только головой вертел, пытаясь угнаться за скоростью, с которой озвучивались новости.

— Думаю, таким как Стас не отказывают, — усмехнулся ППшер.

Галя промолчала. Ей стало неприятно.

Ронька вдруг рассмеялся.

— Ага, он все время спрашивал о тебе, а чего рассказать мы не знаем. А он все не отстает… Ну, ППшер и наплел ему с три короба. Будто ты лунными ночами садилась на камешек у реки и так жалобно пела, что окружающие русалки собирались вокруг и обливаясь горькими слезами умоляли присоединиться к ним на дне.

— И что однажды огромный седой ворон принес тебе цветок невиданной красоты и сбросил прямо на голову, — фыркала Килька.

— Чушь какая-то…

— Я рассказал, как ты следила за Килькой, — вызывающе отрезал ППшер.

К счастью этот разговор закончился также внезапно, как и начался, потому что все перешли к обсуждению способов охоты на кабана. Самым эффективным оставался массовый, когда часть народа загоняло животных в определенное место, где уже поджидали охотники с пиками. Но не вариант, когда на охоту выходит всего пятеро. Большие капканы тяжело делать, а тем более тащить. Копать ямы тоже дело нелегкое… В общем, обсудить было чего, Галя чуть не заснула, пока слушала голоса остальных. Ей нравилось, как они звучат и в принципе даже безразлично, о чем идет речь.

К кострам никто не пошел, когда стемнело, все сразу разошлись по домам.

Через два дня ближе к вечеру хлынул звонкий дождь. Галя с девочкой сидели в комнате, пытаясь из кусков ткани смастерить кукле новое платье, когда в дверь постучали.

— Выйди, тебя ждут на улице, — сказала Ольга.

Галя вышла на крыльцо, удивляясь, неужели Катьке хватило смелости явиться прямо в дом? В лицо брызнуло прохладной водяной пылью.

А на крыльце стоял Стас. Мокрые волосы и влажная рубашка. Терпкий запах смеси пота и дыма от костра.

— Привет, — машинально поздоровалась Галя.

— Привет. Я принес тебе подарок.

Стас протянул руку, в которой лежала кроличья лапа на толстом кожаном шнурке. Оберег от всех неприятностей, которые тут дарили женщинам любого возраста. Считалось, что таких оберегов не может быть много, хоть с головы до ног обвешайся, все равно найдется место еще для парочки новых. Галя подумала немного, но подарок взяла.

— Намекнули, что от шубы ты все равно откажешься, — спокойно сообщил Стас.

— Спасибо, — Галя натянуто улыбнулась, ожидая, что теперь-то он уйдет. Говорить совершено не хотелось, да и о чем? Больше всего раздражала полная невозмутимость на его лице.

— Ты больше не приходишь на берег. Почему? — гость, похоже, никуда не спешил.

— Некогда.

— Неправда. Ольга не будет против, все знают.

Галя не сдержалась.

— Слушай, Стас! Я не собираюсь никому отчитываться в том, что и как делаю. Тебе понятно?

Он отвернулся, принялся разглядывать перила и краешек окна.

— Да, — сказал, в конце концов.

— Тогда еще раз спасибо и иди, куда шел, — жестко сообщила Галя.

Через несколько секунд он молча шагнул с крыльца под дождь.

В доме, оказывается, было очень тепло и Галя довольно улыбнулась. Да и вообще все было отлично, ровно до тех пор, пока она не встретилась с внимательным взглядом Ольги.

— Почему ты гостя на чай не позвала? — поинтересовалась та.

— Он мне не гость, не друг и не знакомый, — отрезала Галя и ушла в комнату. Объясняться еще и с хозяйкой она не собиралась.

Дождь лил два дня. А потом всего за несколько часов земля высохла. Солнце жарило так старательно, что ни одной лужи не оставило. Вечером молодежь принялась сходиться на берег целыми косяками, видимо за дождливые дни соскучилась по посиделкам у костра.

Галя предусмотрительно скрылась в доме пораньше. Сегодня они с маленькой Галей пытались прясть. Точнее, маленькая пыталась, а Галя временами ей показывала, как правильно и поправляла самые толстые места на нитке.

В дверном проеме снова возникла хозяйка.

— К тебе пришли, — нейтральным тоном сообщила.

Галя осторожно отложила веретено и быстро прошла мимо Ольги, старательно смотря в пол. На крыльце опять стоял Стас. И молчал.

— Чего тебе? — злость удержать не удалось.

— Пошли к кострам?

— Нет.

— Почему?

Галя глубоко вздохнула.

— Стас, ты чего-то не понял? Я не пойду. Не ходи больше сюда, ясно?

Он снова молчал, крепко сжимая зубы.

— Так нельзя, — вдруг сказал.

— Да что нельзя? — Галя сорвалась на крик. — Уходи, давай, я тебя сюда не звала! Слышишь? Иди отсюда!

И бросилась в дом, с силой захлопнув за собой дверь. Влетела в комнату, остановилась.

Сидевшая за столом Ольга резко поднялась. Одной рукой перехватила пробегавшего мимо младшего сына.

— Или следи за сестрой. Дверь закрой, мы будем разговаривать, — резко сказала. Тот посмотрел на рассерженную мать и быстро скрылся в комнате маленькой Гали. Ольга плотно закрыла за ним дверь, муж и старший сын еще не вернулись, потому что собирались зайти к кому-то в гости, поэтому в пустой комнате сразу стало тихо.

— Садись, — резко сказала Ольга, показывая на стул.

Галя хотела спорить, но почему то послушно села. Слишком утомительной бывает вся эта чрезмерная душевная доброта, иногда она начинает душить так сильно, что в глазах от нехватки воздуха черные круги плавают.

— За что ты кричишь на Стаса? Он не заслужил ни единого грубого слова! — заговорила Ольга.

Галя вдруг поняла, что та удивительно зла, почти как она сама.

— Не ваше дело!

— Нет, мое!

— Нет, не ваше! Не смейте ко мне лезть! Если вас не устраивает моя работа, я могу уйти, а остальная моя жизнь вас совершенно не касается! — Галя наклонилась вперед, крича уже во весь голос. Как же они достали лезть, куда не просят!

Совершено неожиданно Ольга подняла руку и шарахнула ладонью по столу. Негромкий шлепок, от которого Галя, тем не менее, вздрогнула.

— Теперь помолчи и послушай, — заговорила уже спокойно. — Я расскажу тебе одну историю. Для начала только скажи. Когда вы шли к нам, то встретились с группой пришельцев, которые искали наше поселение. Существа, в которых не осталось ничего человеческого. Так?

— Да.

— Так вот… Это вторая поисковая группа. Была еще и первая.

Она вздохнула, тяжело наваливаясь локтями на стол.

— Пять лет назад я пошла в западный лес за ягодами. Там заросли отличной малины и почти нет диких зверей. Почти безопасно… Даже далеко не нужно ходить. Но чуть дальше малины еще больше… Я пошла дальше. Хотелось порадовать своих, набрать побольше… Потом меня поймали двое незнакомых мужчин с оружием. Я даже ничего сначала не поняла… они просто вышли из-за деревьев и без разговоров свалили меня ударом в живот на землю.

Глаза Ольги стали совсем большими и совсем пустыми.

— Я провела у них в лагере три дня, пока не пришли наши мужчины и не убили их всех до одного. В первой группе было семеро человек. Я… я помню каждого из них! До сих пор! Понимаешь? — Ольга требовательно смотрела на Галю, а та не могла ничего сказать от величины и тяжести этого самого навалившегося на плечи понимания. Да что ж такое! Почему же такое со всех сторон?

— Каждого из них! Каждую минуту! Ты должна хорошо представлять, что такое семь ошалевших без женщин мужчин, которых некому остановить!

Гале пришлось срочно навалиться на стол. Тяжелая голова собиралась упасть на его поверхность, лечь щекой на гладкое дерево и ни о чем не думать.

— Моя дочь… я не знаю, кто ее отец.

— Что? — Галя резко подняла голову.

— Да, — кивнула Ольга. — За пару недель до этого муж отправился в солевой карьер, а после этого я месяц в себя приходила. А когда пришла, оказалось, что я беременна. И я не знаю… Точнее знаю, отец моей дочери — Михаил и никто иной! Ясно?

Этот безумный свет в глазах хозяйки не столько пугал, сколько вызывал дикую ноющую жалость.

— Не смей меня жалеть! — зло продолжила Ольга. — Прошлого не изменишь, но я не позволю ему ломать мое будущее. И будущее моих детей. И моего мужа, которого я люблю все больше и больше! Не позволю, чтобы из-за кого-то моя жизнь остановилась в самом рассвете! И ты не смей позволять! Слышишь меня?

Галя все-таки спрятала лицо в ладонях, спряталась за ними, тихо покачиваясь из стороны в сторону.

— Ты понимаешь, что я хочу сказать? — негромко спросила Ольга.

— Да. Но… — Галя вздохнула и решилась. — Но со мной другое. Совсем другое…

— Объясни.

— Я не могу.

— Можешь. Должна.

Галя минуту подумала.

— Я объясню, правда. Но чуть позже, хорошо?

Ольга отвернулась, внимательно, как впервые рассматривая стоящую у стены печную заслонку.

— Хорошо. Но грубить Стасу ты больше не будешь. Или… или я тебя выгоню и как знаешь! Поняла?

— Да. — Сейчас Галя согласилась бы на что угодно, лишь бы Ольга забыла, хотя бы немного забыла те три дня из своего прошлого.

Когда следующим вечером явился Стас с уже обычным приглашением, Галя отказала ему очень вежливо.

* * *

Тем утром Степан проснулся даже раньше, чем она пришла. И снова думал, что такого странного происходит? Почему он ждет ее прихода и этого легкого, практически неощутимого прикосновения, так ждёт, словно иначе сердце остановиться и дальше ничего не будет?

Появилась Рада, осторожно поднялась наверх и села рядом. А потом протянула руку и прикоснулась… не к плечу, а к щеке. Так неожиданно, что Степан резко обернулся, встретившись с непривычно нежным взглядом. И только тогда понял, что наделал. Рада отскочила, когда до нее дошло, что Степан вовсе не спит. И сразу же бросилась бежать.

Преследовать Раду ему и в голову не пришло. Зато пришло нечто другое — наученный жизнью опытный Степан наконец-то понял, к чему все это делается. Ей от него просто что-то нужно! Очередная Маська со своими фальшивыми улыбками и расчетливыми прикосновениями хочет впутать его в очередные неприятности. Хочет согрешить его руками, чтобы самой остаться чистой. Но нет… Такой номер больше не пройдет!

Поднявшись, первым делом Степан откопал в углу рюкзак со своими вещами и принялся судорожно искать в нем предмет, который однажды сломал его жизнь ровно напополам. Предмет, из-за которого его обманули, из-за которого умер невиновный человек. Когда-то после той памятной ссоры в лесу пару дней пульт находился у Кильки, но потом батарейки окончательно сели и она вернула игрушку Степану. А он не выбросил. Оставил себе в качестве урока, как вещественное доказательство именно на подобный случай — чтобы взять в руки, ощущая прохладную гладкую пластмассу и вспомнить о вечном женском коварстве.

Степан крепко обхватил пульт рукой, привычно проводя пальцами по кнопкам. Они прогибались, мягко вдавливаясь в корпус. Потом дотронулся до колесика сбоку.

Внезапно пульт зашуршал, как тогда, в лесу, когда его взяла в руки Килька.

Вначале Степан ушам своим не поверил. Что случилось? Килька говорила — все, батарейки совершенно выдохлись и пульт можно смело выбрасывать, но тогда почему он… почему снова работает?

Это следовало выяснить. Немедленно. Едва одевшись, Степан сказал Павлику, что должен срочно уйти по делам и побежал к Кильке с братьями.

* * *

— Он совершенно точно не работал… Я ничего не понимаю. Это какой-то бред!

Староста сидел напротив через стол и внимательно рассматривал черную штуковину, крутил колесико и слушал, как меняется звук. Потом выключил и отложил в сторону.

— Я с таким уже встречался.

— То есть? — Килька подалась вперед, чуть не укладываясь животом на стол. Степан пристроился в самом углу, радуясь, что на него внимания не обращают. Когда он пришел к Кильке, братья еще спали, так что к старосте они ушли без них, потому что ждать Килька не желала ни единой лишней минуты.

Староста задумчиво осмотрел свои руки, шершавые ладони, каждый палец в отдельности, перешел к ногтям.

— Однажды ко мне пришел Васька восьмипалый, это было… щас вспомню. Семь лет назад, да. Васька рыбак, сети делает… у реки живет. Вот значит приходит и отдает небольшой фонарик. Включи, говорит. Я включаю — а он горит! Мы ничего понять не могли — как, откуда? Почему?

— И что решили? — Кильке сильно не терпелось узнать сразу все.

— Подожди. В общем, остался фонарик у меня, а потом через несколько дней у него сели батарейки. Прямо как ты говоришь. Ну что делать, вернул Ваське. А потом…

— Ну? — разве что не умоляла Килька.

— А через пару месяцев он возвращается с тем же фонариком — и тот снова горит!

Килька изумлено выдохнула, хотя Степан подозревал, что новость была для нее не очень неожиданной. Больше походило, будто она ждала именно чего-то подобного.

— И что вы решили? Как это понимать?

Староста коротко глянул на Степана и потупился. Его широкая борода, располосованная седыми прядями, с одного бока была примята после сна. Со стороны казалось, что кусок ее по неосторожности отхватили ножницами. Странным образом этот несолидным вид делал нешуточное сообщение старосты более правдивым.

— Мы решили, что это как-то зависит от самого Васьки. Что от его присутствия заряжается батарейка.

— Они в принципе не могут заряжаться, — быстро вставила Килька.

— Согласен, — покладисто ответил староста.

— Тогда что?

— Не знаю. Факт на лицо, понимай, как хочешь. У Степана эта штука ведь тоже заработала? Я проверял на фонарике… держал у себя всю зиму и без толку. А потом за два месяца у Васьки все по новой!

— Да как от присутствия обычных людей может зарядиться батарейка? Или они что, не совсем люди? — уточнила Килька.

Староста еще раз глянул на Степана. Откинулся на стену, продолжая изучать ногти.

— В общем… точно не скажу. Но после фонарика стали мы замечать… Однажды Васькины соседи поросят троих привезли, Васька глянул на них и вдруг говорит — черного этого не берите. Ну, естественно слушать никто не стал, а когда забивать время пришло, черный хряк что из поросенка вырос, вырвался из сарая и ногу годовалому ребенку растоптал. Думали, совсем калекой оставит, но со временем отходили… Или еще — сватал Васькин родственник вдову одну, Васька ему сказал — не женился бы ты пока. Тот, конечно же, женился. А через год подросла дочка у Трофима, этот уже женатый увидел ее однажды у реки и разум потерял. А у самого уже ребенок родился. И дочь Трофима тоже в него влюбилась, аж пищала. Так и живут теперь втроем — и сами маются и детей мучают. А что поделаешь? Еще потом несколько похожих случаев было. Стали поговаривать, будто Васька будущее видит, хотя сам он отпирается.

Килька глубоко задумалась и заговорила когда Степан уже начал зевать от скуки. Смысл сказанного старостой до него еще не дошел.

— Просто совпадения, — уверено сделала вывод Килька.

— А как же, — с готовностью подтвердил староста. — Совпадения, конечно, кто спорит. Вот только давай Степана спросим, не видел ли он чего странного?

Оба с большим вниманием уставились на Степана.

— Степан, тебе приходило в голову нечто… ну будто ты будущее видишь? — с сомнением спросила Килька, видимо с трудом представляя, как можно объяснить то, чего она сама толком не понимаешь.

И он действительно задумался и стал припоминать.

— Может какое-нибудь потрясение сильное? Вроде в таких случаях чаще проявляется, — неуверенно предположил староста.

Потрясение? И Степан… вспомнил, так резко, будто взял и просто открыл глаза, а перед ними вся картина в целом. И от неё жар и холод, духота и боль по всему телу. То утро…

— Все, что могу вспомнить, это тот случай, ну… То утро, когда тебя увидел вместе с братьями. Дальше говорить? — с вызовом спросил у Кильки.

— Да, говори.

— Увидел и сразу понял — тебе будет плохо. Они сделают тебе очень больно. Я видел это так же ясно, как сейчас вижу вас.

— Они никогда не сделают мне больно, — спокойно ответила Килька.

Степан отвернулся, пожал плечами.

— Спрашивали, я ответил.

— Ладно, — Килька вернулась к старосте. — А скажите, это может нам помочь?

— Чем? Надеешься, что увидят приход чужаков? Сама же сказала — совпадение.

— Лучше, чем ничего.

— Лучше, правда. Можно подумать, только пустое это… Просто домыслы. Они же никак себя не контролируют, просто смотрят и сообщают, что лучше сделать по-другому. Почему, объяснить не могут. Так, Степан?

— Да.

Они еще немного посидели, но больше говорить было не о чем.

Когда Степан с Килькой оставили старосту в покое, вышли во двор, поболтали там с Сашкой, отказались от предложения проводить и наконец очутились на пустой дороге за забором, она вдруг остановилась и крепко схватила его за руку. Сильно сжала. Степан насупился, решив, что она станет ругать его за нелицеприятные слова о братьях.

Но очень спокойно Килька сказала совсем другое.

— Обещай мне одну вещь, Степка. Если… если тебя хоть что-то насторожит при мысли о братьях… сразу мне говори, не бойся что буду смеяться. Или буду думать, будто ты специально наговариваешь, им назло. Но… обещаешь?

Степан смотрел в настороженные серые глаза, постепенно осознавая, что всего за одно утро из бесполезного, никому не нужного мальчишки благодаря нелепой случайности стал кем-то важным. А если честно, почему так получилось? Действительно ли имеются у него те сказочные способности, на которые намекал староста? Так сразу и не решишь… Но Килька-то верит. Или просто решила принимать в расчет, ведь чем черт не шутит? А разве важно? Ведь и он… не соврал, все, что сказал у старосты, было чистой правдой. Ведь тогда утром, войдя в комнату и встретившись с этими самыми глазами, он совершено точно знал, что Кильке не стоило приходить к братьям. Только объяснить не мог.

В общем, не время раздумывать. Степан молча кивнул. Обещаю. По большому счету это все, что он мог для нее сделать.

13

День пива назначили староста с помощниками. Немного позже обычного срока, но и хмель созрел позже, да еще несколько дней ушло на то чтобы сварить в достаточном количестве зелья, в честь которого назван праздник.

Галя заранее согласилась сидеть в этот день с детьми до самой ночи. Последнего мальчишку родители забрали, когда на небе уже зажглись звезды. Почти сразу же вернулась Ольга с Михаилом. Они вошли во двор, обнявшись, и Галя старательно потупилась. Теперь каждый раз, смотря на хозяйку, она вспоминала ее историю. И жалела, и злилась, и что делать дальше не могла придумать.

Маленькая Галя уже спала, высунув из-под одеяла босые, не очень чистые пятки. Хозяева сели пить чай, а Галя решила проветриться, а заодно посмотреть на остатки праздника. Надеялась встретить там Кильку, прошло уже несколько дней с тех пор как они виделись в последний раз, а завтра как раз смена патруля, значит, Килька с братьями уйдет на запад и снова пропадет надолго.

Костры виднелись издалека. Четыре огромных пятна, жарких, светлых, и кажется, вечных. Народу тоже было много, вокруг костров танцевали люди, один огромный хоровод и несколько кругов, в которых показывали свои умения танцоры-одиночки. Музыку выманивали из барабанов, бубнов с дребезжащими металлическими пластинками и тонких дудочек. В результате получалась гибкая завораживающая мелодия — простая как весенний ручей и такая же прекрасная.

Большинство людей, с которыми сталкивалась Галя, здоровались. Вспомнить никого не удалось, ни одного знакомого лица, не говоря уж об именах. Вероятно, все это были люди с берега, где они встречались у костра. Конечно, им одно новое лицо запомнить куда проще, чем ей сразу сотню незнакомых лиц.

И где же искать Кильку с братьями? Кстати, может ее и вовсе тут нет? Поздно уже…

Галя остановилась у последнего из костров, растеряно оглянулась, почти решилась повернуть назад и вдруг увидела цель поисков. Килька сидела на небольшом пригорке, как раз на границе между светом от костра и тянущейся из лесу темнотой.

Она была одна. Тихая и неподвижная, как выползшая из чащи лесная нежить, что пожелала погреться у человеческого огня.

Галя подошла и молча уселась рядом.

— Поздно ты, — сообщила Килька, не отрывая глаз от пляшущего пламени. — Пиво уже закончилось.

— Я не хочу пива. Вот у нас медовуху делали сладкую, от нее бы не отказалась… А, ладно! Ты почему здесь одна, братья где? Вы вроде завтра уходите или я путаю?

— Нет, не путаешь, завтра с утра они идут в патруль.

— А ты?

— Тут пока останусь, дело есть.

— Какое?

— Секрет, — заявила Килька.

— А где они тогда?

— Ронька пошел пиво искать, вдруг еще не все выпили. Хотя лучше бы не нашел, такая гадость, скажу тебе… Вино куда лучше. А ПП вон, — они кивнула вперед. — Танцует. Видишь?

Галя посмотрела вперед и увидела… Круг молодежи и ППшер, наклонившись к стоящей рядом девчонке, говорит ей что-то почти в самое ухо. Потом поворачивается ко второй, стоящей с другого боку. Эту даже осторожно придерживает за локоток.

Галя зло сжала губы.

— Не расстраивайся, все они такие… Думают не тем местом. Кабели долбанные, чтоб им…

Остальные слова завязли на языке. Килька смотрела совершенно бесовскими глазами.

— Ты что, Галя? Сказочница. Следи внимательнее.

Галя послушно уставилась на болтающую троицу. Вот ППшер широко улыбается и наклоняется к девчонке ближе. А она едва заметно отодвигается.

— И что ты хочешь сказать? — гадать Галя не собиралась. Нужно ослепнуть, чтобы перепутать парня, который клеит девчонку с парнем который просто пошел потанцевать!

Килька грустно усмехнулась.

— Все эти девчонки его боятся, Галя. Жутко боятся. И его и Роньку. Даже сейчас, пьяные — бояться. И он это знает.

— А зачем тогда…

— Думаешь, ему приятно общаться с теми, кто считает его убийцей? Душегубом? Просто он пытается хоть что-то изменить. Не переживай, он не только с девчонками болтает. Просто девчонки отходят не так быстро, как парни. Представь, Галя, для сравнения — ты сейчас поднимаешься, идешь и приглашаешь любого молодого человека на танец. Рискнула бы?

— Угу, а то дел больше нет, только ноги бить с кем ни попади!

— Отличная отговорка! Не рискнешь… Твое дело. Вот и я… иногда думаю, что братьев здесь никогда не примут за своих, как приняли тебя и Степана. С ними общаются, смеются, помогают, вежливо, но равнодушно, как чужакам. Как бы они не старались. Ничего не получится. И они оба это знают.

Галя вернулась к людям у костра. Да, теперь, после Килькиных слов картина выглядела совсем иначе. Девчонки разговаривали с ППшером, улыбались, но даже пошатываясь, старались удержаться на ногах, чтобы к нему не прикоснуться, хотя остальным с удовольствием позволяли себя поддерживать. Вне всяких сомнений отойди ППшер подальше все только вздохнут с облегчением.

— Ну, не знаю.

Проходящий мимо парень перехватил соседку ППшер и та охотно дала себя увести. Еще немного постояв в одиночестве, ПП развернулся и направился на горку, где сидели девчонки. Упал между ними, расставил руки и обхватил за плечи обеих.

— Скучаете тут? — с глуповатой улыбкой спросил. Ответа не ждал.

— Эх, девчонки, как же я их люблю!

— Кого? — недовольно спросила Галя, впрочем, не пытаясь отодвинуться от висящей на шее руки.

— Всех этих людей… Старосту их придурошного. Весь их совет, застрявший в песочнице. Молодежь эту непуганую. Соседку, которая поит меня квасом. Так… Кого еще? Сашку, который все время на рыбалку зовет.

Галя наклонилась вперед и спросила у Кильки.

— Он о чем?

Та тоже наклонилась вперед.

— Понимаешь…

— Понимаешь, Галя, — перебил ППшер. — Наши мудрые старцы решили, что местным ничего не угрожает. Прошлый раз чужаки приходили пять лет назад. Этих мы… нейтрализовали, значит, еще несколько лет боятся нечего. Ну а после надо просто перехватить очередную груППу. Легче легкого!

— А вы так не думаете? — уточнила Галя.

ППшер фыркнул и развернулся к Кильке. Пьяно ей улыбнулся.

— Ну как сказать, — Килька старательно подбирала слова. — Если очень коротко, то одна пропавшая экспедиция — это случайность. А вот две пропавших — уже система. В появлении системы всегда виноваты люди. А ищут нас совсем не дураки.

Галя очень хорошо поняла, что они хотят сказать. Слишком хорошо, потому что прекрасно помнила тех существ в лесу и как они обращались с собственным рабом и пойманной Килькой. А все женщины у них рабыни без вариантов.

— Сколько у нас времени? — севшим голосом спросила.

ППшер снова повернулся к ней и пьяным его лицо уже не выглядело.

— По нашим подсчетам, до весны. Вся надежда, что до тех пор удастся уговорить местных главарей хоть на какие-нибудь активные действия.

— Но почему они не верят? Ведь каждый скажет, что деревне грозит… Да мы попросту в дерьме по самые уши!

Килька с сожалением качала головой.

— Галя… Они как будто в детство впали. Ведь когда-то годы сидели в крепости своей, выжили, убивали тех, кто нахрапом лез. А тут будто другие люди перед нами — будто они все неприятности в прошлом оставили и думают, если о них не вспоминать, то ничего плохого и не случиться. Все рассосется само, без вмешательства, всего-то нужно немного подождать. Мы не понимаем… они вроде и слушают, а как будто мимо ушей пропускают. Мы просто уже не знаем, что делать. Как убеждать.

— Т-с-с-с, — вдруг прошелестел ППшер, прижимая их головы к себе и смотря вперед. От костра кто-то поднимался. Не Ронька, фигуру которого Галя вполне могла отличить от фигур посторонних людей. Когда незваный гость подошел ближе и немного развернулся в сторону огня, она с удивлением узнала в нем Стаса. Из темноты кроме лица высветился ворот расшитой темной нитью рубахи. Какие-то звери, вроде белок и ветки орешника.

Он кивнул Кильке с Пшером и повернулся к Гале.

— Привет. Пошли, потанцуем?

— Извини, я сейчас не могу.

Стас посмотрел прямо на ППшера, который тут же пьяно повис на своих живых опорах.

— Почему?

— А ты не видишь, что ли? Мы разговариваем, — ППшер демонстративно притянул Галю ближе. Стас резко перевел на нее глаза. Орешник зашевелился, когда шея и плечи под ним напряглись, превращаясь в камень.

— Иди, Стас, я попозже подойду, — сказала она, пытаясь смягчить двусмысленную ситуацию. Собственно репутацию портить уже некуда, но все равно неприятный осадок остается.

— Ага, иди, иди, — пьяно повторял ППшер Стасу вслед. Когда тот отошел далеко, его голос приобрел острую горечь.

— Конечно, нафиг он нам нужен, правда, Галя? Он же не просто танцевать хочет, да? Наверное, потом пригласит на берег прогуляться, где трава помягче и…

Килька быстро закрыла ему рот ладонью. Через несколько секунд убрала — ППшер молчал.

— Ну ты и придурок, — устало сказала Галя. Впервые уловила легчайший запах перегара — и совсем он не был пьян!

— И все равно, — бормотал ППшер. — Я их вытащу… не знаю, как. Я и дурака этого люблю, он псих такой на охоте меня спасать полез, когда думал, что кабан меня задел. Дурак! Какой дурак! Они все тут… слегка ненормальные. Разве я думал когда, что мне попадутся единственные люди, которые заслужили того чтобы выжить и начать сначала? Которые молятся куску дерева и не сдают треть добычи во благо каким-нибудь бездельникам-жрецам? Которые не чистят свою совесть за деньги? Людей, которые своим богам не рабы, а дети? Что какой-то молодой и красивый глупец броситься рисковать жизнью ради такого пропащего человека, как я? А знаешь Галя, пять лет назад все, кто участвовал в убийстве пришельцев потом месяц сидели в лесу в одиночестве, чтобы очиститься. Пахали с утра до вечера, мяса не жрали, ни к женам не прикасались, ни к детям, чтобы не навредить. Мне пришлось бы сидеть всю оставшуюся жизнь!

Он отпустил Галю, наваливаясь целиком на Кильку. Обнял и что-то тихо зашептал в шею.

— Ронька сейчас вернется, — мягко отвечала она, — и пойдем. Вам нужно выспаться.

Галя решила, что теперь здесь лишняя, скомкано попрощалась и пошла к кострам. Трава холодными языками лизала голые ноги и отвлекала от тяжелой мысли, в которой Галя бы сейчас ни за что не призналась. Она и сама боялась братьев, боялась не меньше местных.

Хотя, а кого я не боюсь? жестко спросила саму себя. И не ответила.

Стаса искать не пришлось — он появился сам, стоило приблизиться в ближайшему костру. Подошел и протянул руку.

— Я домой иду. Проводишь? — просила Галя, задумчиво осматривая широкую ладонь. Похоже, если он наберет в горсть воды, то сможет напоить ею не только человека, а и целую лошадь. Отступив на шаг, Галя направилась в сторону темных домов. Стас пошел следом. Отойдя от костров подальше и остановившись у первого попавшегося забора, Галя оглянулась по сторонам — никого. Вот и чудно.

— Стас, нам нужно поговорить. Скажи честно, зачем ты за мной ходишь?

— А ты не знаешь? — тот уже нависал сверху, вынуждая задирать голову. Вышивки не видно, не видно, все так же внимательно смотрят белки или уже сладко спят?

— Понятия не имею. Тебе нужна женщина?

Его губы на секунду искривились.

— Шутишь? Думаешь, за этим делом пойти некуда? Чего-чего, а пару домов с молодыми вдовами я и в темноте найду, если приспичит. Я хожу за тобой, потому что просто не могу иначе. Не могу остановиться. Знаю, что тебе не нравиться, я сам себя такого не переношу, а что толку? Привязывать себя, что ли каждый вечер к двери?

— У нас все равно ничего не получиться, — быстро перебила Галя.

— Почему?

— Я знаю, Стас, мы слишком разные. Ты хороший конечно, а я…

— Я все знаю, — резко перебил теперь уже он. — И мне все равно, что было с тобой раньше. Это прошлое, а прошлое уже неважно.

— Знаешь ли, — теперь Галя кривила губы с иронией, — это наверно прекрасно, что ты способен закрыть глаза на подобное прошлое, да вот только мне нужен человек, который не станет этого делать. Которому не все равно, что со мной было. И даже больше. Который совершенно точно, до мелочей знает, как оно было. Который… вздумай я на него кричать, не станет жалостливо смотреть, думая, что это последствия пережитой в прошлом травмы, а… а… В общем, Стас, послушай. Ты походишь на детей, которых ко мне водят. Ростом повыше, плечи пошире, но чувства вызываешь те же. Я не кокетничаю, не набиваю себе цену, я прямо говорю — у нас ничего не выйдет, хотя ты прекрасный парень. За тебя хотят замуж все местные девчонки и я их понимаю. Разве можно не хотеть замуж за такого… За тебя? И ты будешь счастлив, но не со мной. Слышишь? Ты понимаешь, что я не вру, а говорю что думаю. Понимаешь?

Он смотрел сверху вниз. Ответил нехотя.

— Да. Ты и правда так думаешь.

— Тогда иди. А когда тебя пригласит на свидание милая девушка, которая всю жизнь росла по соседству на твоих глазах, просто согласись. Потому что я тебя не люблю. И не смогу полюбить, несмотря на все твои достоинства. Прости.

Стас промолчал. В темноте его лицо казалось куском извести.

— Все. Прощай.

Галя вернулась домой с таким ощущением, будто вылезла из стылого подземелья на теплое солнышко. Причем ход в подземелье завалило, так что обратно дороги нет. И это здорово.

Правда, оставалось еще одно небольшое дело — она вошла во двор и с облегчением вздохнула — Ольга еще не легла, стояла на крыльце, кутаясь в платок так же, как это любила делать Галя и дышала живительным ночным воздухом. Или ждала кого, неизвестно.

— Пойдем, — Галя прошла мимо нее в дом, где сразу уселась за кухонный стол. Подождала, пока хозяйка сядет напротив.

В комнате горела только одна толстая свеча, свет отражался от неровных кусков тусклого поцарапанного зеркала, с помощью которого из свечи сделали фонарик.

Было страшно. Одно дело — решить рассказать и совсем другое — открыть рот и действительно выпустить наружу все самое тайное и неприглядное. Признаться.

Ольга молча встала, принесла кружку и заткнутую пробкой бутылку. Поставила перед Галей, плеснула жидкости на глаз, вокруг проворно распустился тяжелый запах самогона.

Галя одним движением опрокинула жидкость в рот и почти сразу стало тепло и приятно. Хотелось улыбаться и на улицу, считать звезды. Но сначала…

— Когда меня забрали из дома… Все мужики это, конечно было страшно, но не самое худшее. Знаешь, что мне сложнее всего помнить? Самое страшное — знать, что иногда мне нравилось. Очень нравилось.

Молчание.

— Поясни, — отрывисто сказала Ольга.

— Ну что поясни? Мне было хорошо, понимаешь? Я получала от этого физическое удовольствие. Что тут неясного?

Хозяйка еще немного помолчала.

— Расскажи, — неожиданно предложила.

Галя глубоко вздохнула — то ли от удивления, то ли от облегчения. Хотелось еще выпить, но в кружке больше не осталось, а наливать еще раз Ольга явно не собиралась.

— Ну, даже не знаю, с чего начать. С чего… Тарзан, это так звали моего… любовника, иногда ради развлечения проделывал со своими наложницами один номер. Поил полыньей, это наркотик травяной, в малых дозах хорошо расслабляет. Вот. Поил и… Как он говорил — чтобы помнили, кто ваш бог и царь. Часто повторял, что открывал своим прежним наложницам истинный кайф секса, после чего они на коленях ползали, умоляя подарить им подобное блаженство еще хоть раз. Врал, конечно, если и умоляли, то только чтобы в общий барак не попасть. Но не суть, в общем, когда он это проделывал, мне нравилось.

Галя вцепилась руками в плечи, пытаясь спрятать куда-нибудь голову. Только как спрятаться от самой себя?

— Тогда получается, речь только о тех случаях, что происходили под наркотиками? — вдруг сказала Ольга. Пришлось хвататься за себя еще сильнее.

— Рассказывай, Галя. Не для меня. Для себя самой, — безмятежно продолжала хозяйка. — Ты должна.

Галя порадовалась, что в комнате почти темно.

— Перед тем, как я сбежала, меня отдали одному… за верную службу. Он ничем меня не поил. И мне все равно нравилось, понимаешь?

— Кто это был?

Галя пожала плечами.

— Просто один из бойцов, я их никогда друг от друга не отличала.

— Он вел себя грубо?

— Нет, совсем нет, — запротестовала Галя.

Ольга тихо гладила ладонью стол, пока Галя успокаивалась. Пальца расслабились, потом расцепились руки.

Страх. От него рано или поздно устаешь. К тому же действительно стало проще.

— Совсем нет — это хорошо, — Ольга поднялась, запахивая на груди платок. — Знаешь, не бойся вспоминать. Судя по всему, тебе будет гораздо легче вернуться к обычным отношениям, чем я думала. Потому что «совсем нет» это первый признак того, что с тобой все совершенно нормально. Спокойной ночи.

Маленькая Галя беспечно развалилась поперек кровати. Осторожно подвинув девочку и укрыв одеялом, Галя легла рядом. Закрыла глаза.

Зачем бояться вспоминать? Ведь тут никого нет.

Тем более, неужели совсем неинтересно, что на самом деле случилось той ночью?

Она лежала на мягкой, пахнущей яблоками перине, рядом тонко сопел ребенок и под веками неторопливо расплывались краски, складываясь в цветные непонятные пятна, пока постепенно не превратились в коридор, по которому идет Конфетти. Все ближе и ближе к своей комнате. В груди клокочет ярость, щедро сдобренная безысходностью. Не понять, чего больше. Дверь открывается, Яшер сидит на кровати. Хлопнуть дверью со всей дури! Хоть на чем-то выместить злость, пока она не разорвала ребра изнутри.

Он встает и ждет, пока Галя подойдет ближе. А потом что-то говорит.

Что же?

Пришлось поднапрячься. Галя не спешила, куда спешит? Итак зарылась глубже некуда.

Он говорит:

— Хочешь, я уйду и ничего не будет?

Но разве она поверила? Кому? Этому быку из охраны Тарзана? Этому громиле, ничем не отличающемуся от всех остальных мужиков? Да и смысл верить? Даже если на секунду представить такую дикость, будто он спрашивает всерьёз, что это изменит? Тарзан узнает и будет только хуже.

Галя улыбается, прижимаясь к ребенку крепче. И совсем не страшно вспоминать. Честно. Ведь только когда все помнишь, можно по-настоящему обо всем забыть.

* * *

ППшер пребывал в дурном настроении, отчего и у Роньки оно не улучшалось. Он молча поправлял брата когда того заносило в сторону и сам следил за солнцем. Обычно вперед вела Килька, а братья охотно бездельничали, но сегодня, хочешь, не хочешь, приходилось ориентироваться самостоятельно.

К вечеру братья добрались до места встречи с патрульными, которых собирались сменить. Еще одна пара контролировала территорию севернее, а за третьим направлением, южным, до сих пор никто не следил. Мало народу, твердил староста и ППшер вкрадчиво интересовался, сколько, по его мнению, останется народу, если появятся чужаки. Неужто больше? Каждый раз старейшины обещали придумать подходящий выход, но Ронька подозревал, что они говорят так просто от желания избавиться от чересчур на их взгляд докучливых пришельцев, делающих из мухи слона. Ближайшие несколько дней как раз вполне подходили для того чтобы хорошенько подумать и найти способ достучаться до уснувшего в местных инстинкта самосохранения.

Участок леса в низине был выбран в качестве стоянки за то, что давал приют нескольким десяткам очень старых сосен. Высоко над землей, среди веток одного из деревьев братья с помощью еще одной патрульной груППы сделали широкий деревянный настил для наблюдения. Сверху открывался довольно неплохой обзор на окрестности, спать там было теплее и безопаснее, чем на земле, да и вообще места вокруг на редкость красивые. И видно далеко.

Впрочем, настил у остальных патрульным спросом не пользовался, они про него обычно и не вспоминали. А вот братья первым делом забирались наверх и стряхивали с досок собранный ветром за время отсутствия мусор. Одноухий и Рыжий Иван должны были появиться только утром, поэтому братья сразу залезли наверх и улеглись спать.

Солнце стояло уже высоко, когда они проснулись. Парни еще не подошли. Спешить им конечно некуда, праздник пива они благополучно пропустили, так что могли и задержаться. У реки, к примеру, или спят до сих пор, ведь смену считай уже сдали. В прошлый раз было то же самое — оба выползли, зевая, из кустов далеко за полдень, сказали, что ничего нового не обнаружили и так же неспешно поплелись в деревню.

Есть все еще не хотелось, потому братья решили остаться наверху и просто ждать, а если эти лентяи не явятся до обеда, тогда можно приступать к поискам. Или если вода закончиться раньше и все равно придется спускаться.

Оба лежали на досках, свесив головы вниз — земля перекрывалась мохнатыми ветками, хорошо хоть сильного ветра не было, а то качало бы как на корабле. Их разговоры в последнее время имели всего два направления — Килька и как на пальцах втолковать старейшинам глубину трясины бездействия, в которую те погружаются, сами того не замечая.

И если с первым все было понятно, то со вторым…

— Ума не приложу… — привычно вздыхал ППшер.

Ронька улыбнулся вниз, но этого никто не увидел.

— Если у кого-то и получиться их вытащить, так только у тебя, — уверено сказал.

— Ну конечно!

— Я в тебя верю.

— Паршиво как-то звучит. Я — и в роли спасителя! Врагу не пожелаешь…

— Ты же видишь — единственный дельный план придуман тобой, а нам даже в голову ничего не лезет.

— Толку-то от этого плана? Пачкаться-то никто не готов.

— Ну… его можно местами подправить.

— Ага, давай и ты туда же! Пусть эти умники пойдут в лес с голыми руками и договорятся с волчьей стаей. Тогда я поверю, что план возможно подправить!

Ронька перевернулся на спину и отодвинулся от края.

— Неважно. Я имею в виду, что они мечтатели… а у меня решимости не хватит что-нибудь этим мечтателям предлагать, потому что я… просто не смогу такое на себя взвалить. Наверное, я трус.

— Ох, Ронька, молчи лучше, а? Итак тошно. Эти милые люди думают, что я сам от плана в полном восторге? А разве есть другие варианты? Это они сейчас против, а… А впрочем, потом будет поздно, проблема так сказать отпадет сама собой, потому что мертвым все побоку. Давай хотя бы до завтра забудем? Хоть денек голову не ломать?

— Согласен. До завтра — ни слова!

И ветер дул, шурша колючими ветками и это было единственным звуковым сопровождением живущего вокруг леса.

Солнце припекало все сильнее и в густой кроне становилось душно.

— А знаешь, почему Килька с нами не пошла? — задумчиво разглядывая висящие прямо над лицом ветки, спросил Ронька. Глаза он прищурил, чтобы в них не попал мусор.

— Она же сказала какое-то дело у нее.

— А знаешь, какое?

— А ты знаешь?

Ронька улыбнулся, вдыхая свежий, наполненный сосновой смолой воздух.

— Через три дня очередной женский праздник, из тех, когда они собираются груППами, идут на берег, гадают, болтают о своем. Приносят Ладе подарки, просят у нее защиты и помощи.

— Да-а? Кто сказал?

— Про праздник? Она сама проболталась. А потом я видел, как Килька прятала беличьи лапки в кухонном шкафу. Точно говорю, она собирается поднести их этой местной Ладушке.

— Она же говорила, что не верит в богов?

— Ну мало ли… Может ей просто любопытно поучаствовать.

— Ну и чего здесь такого? Почему просто не сказала, что хочет с женщинами поболтать?

— Кто ее знает.

— Да уж… Ладно. Поспать что-ли, все равно делать нечего.

— Спи… я не хочу.

Глупо не воспользоваться подобной возможностью. На свежем воздухе, в теплое время года, в безопасном месте…

Когда снизу донеслись непривычные лесу звуки, ППшер спал. Ронька свесился с настила, пытаясь разглядеть, что это шумит. Неужто Одноухий с Рыжим соизволили прибыть, наконец, к месту встречи?

Покачивающиеся от ветра ветки загораживали обзор, мешая толком осмотреться, но звуки становились все четче и ближе.

Потом Ронька разглядел…

— Точно, где-то здесь. Обходите по периметру и ждем. Они сказали, смена сегодня.

Чужаки были как на ладони. Двое у соседнего дерева, еще восьмерых Ронька насчитал по окружности соснового участка леса. Все в камуфляже. И с оружием. Часть разговора удалось услышать только благодаря тому, что ветер дул в его сторону. После доносились только обрывки и пришлось складывать пойманные слова в нечто целое и додумывать смысл услышанного самостоятельно. Самым поганым оказалось, что чужаки пришли именно караулить сменный патруль, о существовании которого прекрасно знали. Это значило, что Одноухий и Рыжий… Что все плохо.

Пришельцы устроились основательно и собирались ждать до последнего. Они грамотно окружили место встречи и ни на что не отвлекались.

Они не уйдут. И вряд ли им понадобиться много времени, чтобы вспомнить о существовании настила где-то вверху. Если они вообще о нем знают. Если те сказали…

Ронька обернулся и стал разглядывать спящего брата. Всего один пистолет и одна запасная обойма на двоих. Против десяти.

Тогда, в городе, они успели узнать у одного из допрошенных рабов, что до крепости чужаков добираться ровно шестнадцать дней. Шестнадцать плюс шестнадцать, плюс время на сбор новой груППы, плюс время, отпущенное второй на поиски, а это никак не меньше пары месяцев… До весны их не ждали.

ППшер во сне нахмурился. Когда он проснется, запуститься механизм, который приведет их к концу. Если загнать в угол крысу, она начнет бросаться даже на острый нож. Потому что все равно помирать. ППшер поведет себя точно так же. В момент, когда он откроет глаза, они начнут движение к концу. Начнут умирать. Оба.

Самое время подумать о жизни. Хотя, зачем о ней думать? Лучше подумать о тех, с кем сталкивала жизнь. И порадоваться, что в ней было немало хорошего. Если бы было время! Но его нет. И еще одно…

Ронька протянул руку и дотронулся до щеки брата. Горячая до боли вспышка мгновенно найденного решения. Правильно или нет? Он будет его ненавидеть. Скорее да, чем нет. Но вот что в этом вопросе является ключевым моментом — для того, чтобы ненавидеть нужно оставаться живым.

А она… Нет, нельзя думать.

Хорошо, что думать нет времени.

Ронька вытер мокрые ладони о штаны. Покрепче сжал рукоятку пистолета и принялся трясти ППшера за плечо. Тот моментально открыл глаза. Ронька быстро прислонил палец к губам. Тихо.

— Что случилось? — ППшер сел, инстинктивно настораживаясь. Сразу подобрался, уловив почти неслышные посторонние звуки. Повернулся к краю настила, чтобы посмотреть вниз.

— Я никогда тебе не говорил. Я очень тебя люблю, ПП, — негромко сказал Ронька.

Удивление в глазах ППшера еще не успело толком разгореться, как на его затылок обрушился пистолет.

Обмякшего брата Ронька уложил ближе к стволу, подпер рюкзаком, чтобы тот случайно не свалился и прикрыл лапником, благо того вокруг завались. Равнодушно подумал, вот и пригодилась их игрушка, которую все патрульные считали чистой воды безумием. Тонкая доска с крюком на конце, которую они перебрасывали на соседнее дерево и по нему перебирались высоко над землей. Его последний шанс…

Осторожно пододвигая доску, Ронька уложил ее на толстую ветку соседнего дерева, закрепил крюком. Даже место не выбирал, потому что на это дерево он уже лазал. Вообще-то раньше им хватало ума перед подобными играми привязываться веревкой к стволу, но сейчас веревки не было. Зато за спиной остался живой брат. Ронька вцепился в края качающейся вместе с кронами доски и пополз. Оказалось, это совсем не страшно, когда не смотришь вниз, а смотришь только на цель, к которой идешь.

Чтобы попасть на следующее дерево пришлось опуститься немного ниже.

А на следующее он уже попасть не смог. Можно было попытаться вернуться назад и поискать другой путь. Пока же Ронька осторожно устроил доску у ствола, задвинув между двух прижатых к стволу веток. Стал оглядываться. До ближайших чужаков около десяти метров, зато между ними проплешина и кусты, хотя и нее очень густые. А вот от дальних его ничего, кроме стволов не загораживает.

Некоторое время Ронька следил за двумя дальними груППами. Они наблюдали за внешней стороной созданного круга, откуда должна была прийти смена из деревни, но иногда оборачивались назад. Естественно, без системы. Значит, спускаться придется здесь и пытаться пройти между ними на запад, надеясь, что заметят не сразу.

Солнце померкло совершено неожиданно. Поднялся ветер. Над головой небо затягивало серым. Сколько же времени прошло? Так быстро… Жизнь проходит так быстро.

Но хватит тянуть.

С очередным сильным порывом ветра Ронька соскользнул на нижнюю ветку и спрыгнул на землю, сразу падая плашмя. Поднял голову — пока не заметили. Два раза вздохнул поглубже. Не думать, главное не думать, просто сделать. Он осторожно поднялся и, пригибаясь, побежал между деревьями. Казалось, удача на его стороне и получиться проскользнуть мимо чужаков незаметно, но вскоре раздался азартный крик.

— Вот он! Стреляй!

Тогда Ронька рванул со всей силы.

Мимо свистнула пуля, уткнувшись в землю у самых ног.

Еще через несколько секунд Ронька с разбегу ухнул в окружавшие сосновый лес кусты и петляя, побежал на запад.

Там было много вымытых весенними ручьями глубоких оврагов, ведущих к реке. Если успеть добраться до воды есть шанс уплыть, плавает он отлично. При условии, что удастся выиграть расстояние в оврагах. Если не думать…

По лицу хлестали листья, бежать из-за высокой густой травы было неудобно. Иногда сзади раздавались одиночные выстрелы. Похоже, пока ему везло.

Добежав до первого оврага и уже приготовившись съезжать по глинистому боку на дно, Ронька ощутил, как по ногам полоснула острая горячая боль.

И свалился вниз.

* * *

И снова Степан проснулся ни свет ни заря. Недовольно поморщился — кончик носа колола сухая травинка. Ну что опять? Рада после того случая, когда ее поймали за поличным больше не подходит, а громко кричит прямо от входа и сразу же выскакивает за ворота.

Так что же его разбудило?

Степан прислушался к себе и немедленно сел.

Не может быть.

Или может? Или просто дурной сон? Или оставшийся от похвал старосты осадок величия, который раздражает, потому что не дает вернуться к прежней, пресной жизни? Хочется, конечно, обладать уникальным даром, да вот только как его принять, если сам не веришь что это возможно?

Да и пусть… разве важно, что скажут остальные, пусть даже выставят на посмешище, ведь главное, он обещал Кильке, а она смеяться точно не станет.

Рубаху Степан натягивал уже по дороге к ее дому.

Не успел переступить порог, как увидел Кильку стоящей на лестнице, будто она кого-то ждала. Сползшая с плеча сорочка, слишком широкая и длинная. Растрепанные волосы. Удивленный взгляд.

Через секунду она бросилась наверх и исчезла в комнате. Степан невесело усмехнулся. Ему ни пришлось произносить вслух ни единого слова, так что и смеяться, если что, будет не над кем. Кстати, а дальше что? Определенно, оставить Кильку одну сейчас он не может.

Она пробежала мимо уже полностью собранная, ничего вокруг не замечая. Дверь в дом и калитку пришлось запирать Степану, причем наспех, чтобы успеть ее догнать. Остановилась Килька только у дома, из которого почти сразу вышел немолодой сутулый человек.

— На западной границе что-то случилось.

Человек даже в лице не изменился.

— Готовьте лошадей.

Килька уже вылетала на дорогу.

— Олег, беги к Лесовику и Синей бороде, скажи, ждем прямо сейчас на конюшне с вещами, — донесся до Степана голос мужчины, когда они уже бежали дальше.

На конюшне, где держали лошадей для общественных нужд, пришлось тратить время и ждать, пока лошадей оседлают и явятся люди, за которыми отправился невидимый Олег.

Степан и представить не мог, сколько сил понадобилось Кильке, чтобы дождаться остальных, а не просто бросить всех к чертовой матери и не уехать одной. Не знал и знать не хотел.

Дальше все тянулось, как во сне. Куда-то быстро ехали в мутном киселе рассвета. Деревья, холмы, трава, ручьи. Твердое седло. Прямая спина Кильки впереди. Сухой мусор, беспрестанно сыплющийся за шиворот.

Потом разгорающаяся жара, терпкий запах смолы.

Потом затянувшееся облаками небо. Но дождь так и не пошел.

Потом карусель завертелась невероятно быстро. Закружилась до смазанных пятен в тот самый момент, когда они нашли бредущего по лесу ППшера со слипшимися на затылке от крови волосами. На появление всадников он отреагировал коротким безумным взглядом и снова уставился в землю, выискивая следы.

Килькину руку ППшер остановил раньше, чем она к нему прикоснулась.

— На запад, — тусклым голосом сказал и побрел дальше.

И они шли на запад, где на лошади уже было не проехать. Лошадей некоторое время вели за собой, а потом оставили, привязав на небольшой полянке с сочной травой.

Как во сне, слишком настоящем, чтобы быть правдой, Степана царапала и хлестала окружающая стена зарослей, сквозь которые они продирались. Ноги намокли в каком-то мелком болоте, мошки, казалось, забрались в каждую складку одежды.

На фоне живого, щебечущего, скрипящего и тявкающего леса полное молчание окружающих людей звучало жутко.

Потом они нашли брошенную стоянку чужаков, которую судя по остывшему костру те покинули довольно давно.

Там же нашли тела. Двоих видимо некоторое время пытали, а третьим был белый как мука Ронька.

Степан не хотел смотреть, но смотрел.

Смотрел, как рядом с братом опускается на колени ППшер, медленно, будто время затормозилось. Как он выхватывает пальцами из земли куски, будто это свежий мягкий хлеб. И как в его движениях не остается ничего человеческого. И те звуки, от которых волосы на голове встают дыбом, никак не может издавать человек…

Черную тень, дрожащую на ветру рядом так сильно, будто она бесплотный, бестелесный дым, он так и не узнал.

И только Ронька остался спокоен и невозмутим. И хотя бесцветные губы не шевелились, Степану казалось, вокруг звучит его слегка потерянный голос.

* * *

Ах, какие тучи,

Какие тучи!

Дальняя дорога

С ивою плакучей…

14

Похороны состоялись следующим вечером.

О том, что утром несколько человек с Килькой и Степаном сорвались в западный лес, знали все. И когда в обед следующего дня они вернулись с телами убитых, деревня всколыхнулась, новости вспыхнули и разлетелась горящими искрами, будто подожженный улей.

Гале проболталась Катька. И единственной эмоцией было тупое, вязкое удивление, почему тогда, три дня назад на празднике она не увидела Роньку? Почему не дождалась, чтобы хотя бы поздороваться?! И неужели… неужели прошло всего три дня?

Горе часто заставляет окружающий мир замереть. Галя с трудом думала, слушая Ольгу и не слыша. Медленно, как в кошмаре пробивалась сквозь пустоту и пыталась вспомнить, когда именно успела так к нему привязаться. К ним всем, если честно, даже к Степану. А какого сейчас…

Были вещи, о которых она думать не решилась.

Теперь на кладбище Галя стояла напротив вырытой наспех ямы. Немного в стороне, рядом с остальными пришедшими прощаться, не в силах потревожить эти две черные неподвижные тени у самой могилы.

Немного полегчало от трусливой мысли, что тело завернули в ткань и лица не видно. Но даже сейчас она не могла смотреть туда, вниз, поэтому смотрела вокруг. Столько людей, но разве среди них много тех, кто действительно считает, что потерял кого-то дорогого? Большинство пришло просто для поддержки, после того как чуть раньше похоронили двух других, Одноухого и Ивана, которых местные знали большую часть жизни.

Все окружающие понимали, что случилось в лесу. Перед смертью двое патрульных рассказали чужакам все. Не могли не рассказать, мало кто станет молчать после того что с ними проделали (судя по следам на телах). Чужаки ушли с полной информацией о деревне, ее жителях и их беззащитности. Но существовала еще одна вещь, о которой можно было только догадываться. Ронька сказал пришельцам нечто такое, что заставило их немедленно уйти, не пытаясь увести с собой хотя бы часть народу. Не карауля остальную часть патруля, которая по их расчетам еще не прибыла. Вот только что?

Над этим еще не раз станут ломать голову, но не сейчас.

В какой-то момент Галя просто открыла рот и запела, хотя никто не просил. Но в ее деревне было принято, чтобы для тех, кто уходит, пели родные. А сколько тут вокруг людей, которых можно считать Роньке пусть не родными, но хотя бы друзьями? Степан петь не умел, а…

Галя пела, стараясь, чтобы слезы не срывали голос.

Не для тебя придет весна,

Не для тебя Дон разольется,

И сердце девичье забьется

С восторгом чувств не для тебя.

Не для тебя цветут сады,

В долине роща расцветает,

Там соловей весну встречает,

Он будет петь не для тебя.

Не для тебя журчат ручьи,

Бегут алмазными струями,

Там дева с черными бровями,

Она растет не для тебя.

Не для тебя придет Пасха,

За стол родня вся соберется,

Вино по рюмочкам польется,

Такая жизнь не для тебя.

А для тебя кусок свинца,

Он в тело белое вопьется,

И слезы горькие прольются,

Такая жизнь брат ждет тебя.

Темнело, приближалась ночь, ветер становился холоднее, а Галя пела, не в силах остановиться. Пела, когда люди подходили беззвучно прощаться. Пела, когда могилу засыпали. Когда Степан остановился напротив, кивнул с благодарностью и молча отошел.

Пела, когда люди постепенно расходились. Неизменными оставались только две тени и Галя не могла остановиться, потому что ей казалось, они ей этого не простят.

В голосе появились хрипы, когда ее остановила Ольга. Кроме хозяйки людей вокруг больше не было. А тени все так же неподвижно стояли…

— Хватит. Пошли. Пора уходить.

— Не могу их оставить.

— Можешь, — Ольга сильно, до боли сжала плечо и потянула прочь. И Галя послушно пошла вслед за ней. Она все оглядывалась, каждые два шага оглядывалась…

Тени не заметили, что остались совсем одни и больше никто не поет. Казалось, они и сами неживые.

Проворочавшись всю ночь, Галя встала на рассвете и бродила по кухне, пока из своей комнаты не вышла Ольга.

— Я должна идти к ним. Я знаю.

Она бы ушла и без разрешения, это понимали обе. Но хозяйка много для нее сделала, а хозяин пусть не сделал ничего, но одной его любви к дочери хватило Гале, чтобы считать его чуть ли не святым. Ну, может не совсем святым, но, по крайней мере, не хотелось, чтобы они вспоминали ее как совсем неблагодарную тварь. К счастью Ольга не стала ни запрещать, ни говорить, что Галя там лишняя. Да и откуда ей знать? Что она знала о Кильке, о братьях, непроизвольно злилась Галя. Кто о них знал? Только боялись да придумывали сплетни одна другой страшнее… Никто толком и не утруждался правдой!

Она собрала вещи и напоследок посмотрев на спящую маленькую Галю, отправилась к Кильке.

Хотелось остаться незамеченной, но как только ночь начинает светлеть, жизнь в деревне начинает просыпаться. По дороге уже брели пастухи. Во дворах шумели голоса, бряцали ведра и гомонили куры. Жизнь продолжалась несмотря ни на что. Это пугало и успокаивало одновременно.

Галя молча кивала на приветствия встречных и старалась идти быстрее. В конце почти бежала бегом.

Калитка нараспашку. Входная дверь приоткрыта, Галя постучала, но ответа не услышала. Наглеть, так наглеть решила и широко распахнула дверь.

Кильку она нашла на кухне — та сидела под дальней стеной, под основой дома, на которую крепили амулеты и под которой оставляли подарки домовым. Тут было нарисовано солнце — огромный красный круг на практически белом фоне. Когда они только приехали и им показали этот дом, Галя поморщилась при виде странного рисунка — слишком ярко и броско, но сейчас, ранним утром, нарисованное солнце походило на огромное пятно тусклой засохшей крови.

Килька сидела на полу, обхватив колени руками и потеряно смотрела в пол перед собой. Галя осторожно опустилась на стоящий рядом стул. Вокруг было пусто и совершено чисто, только на столе две миски с кашей, которую готовят на похороны — из пшеницы, орехов и мёда. Соседи, видимо, принесли, автоматически отметила Галя. И еще отметила, что обе миски не тронуты.

— Килька… Слышишь?

— Да.

— Где он? Все в порядке?

Она медленно подняла глаза на Галю. Вдруг всхлипнула, закрывая лицо руками и мотая головой.

— Не могу его остановить… Ничего не могу. Как бы не хотела. Пусто. Бесполезно…

— О чем ты?

Голос совсем не походил на Килькин — слишком быстрый и горячечный, будто она спешила выложить сразу все, побыстрее, пока не остановили.

— Мы потеряли Роньку. А теперь я теряю ПП. И ничего не могу с этим поделать. Не могу поймать его, удержать хотя бы на минуту. Остановиться хотя бы на миг! Уже поздно, он уже все решил. Это больше не человек, это готовая к действию зажатая пружина. Заряд уже не удержишь, он рванет и не позавидую тем, кто окажется на его пути.

— Да о чем ты? — перебила Галя. — Где ППшер?

Килька замолчала и также резко, как начала, перестала всхлипывать. Вытерла глаза и теперь смотрела равнодушно, будто только что все вытекло вместе со слезами. Смотрела черными пустыми глазами-озерами.

— Пошел собирать добровольцев. План готов и переведен в режим исполнения. ППшер спасет это поселение.

— Как? О чем ты говоришь?

— Ты, как и большинство жителей ничего не знаешь… ППшер придумал однажды план, но старейшины не одобрили. Слишком много агрессии и насилия, а они хотели решить проблему мирным путем. Рассказать? Теперь-то молчать смысла уже нет… Поздно.

— Конечно, расскажи!

— Сейчас ПП пойдет и безо всякого одобрения старших соберет тех мужчин, которые понимают, что больше ждать нельзя. Возьмет оружие, которое осталось от второй груППы, вернется в южный город и захватит власть. Когда он станет единовластным хозяином в городе и подомнет под себя окрестные деревни, то легко расчистит место для переселенцев. У местных примерно месяц, чтобы перебраться в город. Вот… Пока люди будут перебираться, ПП пойдет на заминированный склад за оружием и запасется получше, чтобы достойно встретить чужаков с запада. Он все продумал.

— Подожди… Но разве это так плохо? Это же хороший план!

— Галя… — с трудом шептала Килька. — Ты хоть понимаешь, как захватывают власть? Он убьет обоих лидеров и часть их бойцов. Всех, кто попытается сказать хоть слово против. Это ладно, без них воздух станет только чище. Но он будет убивать и мирных жителей, потому что иначе окружающие деревни его власть не признают! А на длительные переговоры попросту нет времени! Он убьет столько народу, сколько посчитает нужным. Мне его не остановить.

— Подожди… Как убьет? Вот так просто возьмет и начнет убивать фермеров? ППшер? За что?

— Представь… Целая деревня переселенцев. Больше сотни дворов! За месяц они ничего не успеют перевезти, только какой-то общий скарб и часть крупных животных перегнать. Урожай собрать не успеют, а если бы и успели, все равно пришлось бы оставить. Кормить переселенцев, тесниться, чтобы дать им пристанище — всё это навалиться на жителей южных деревень. Ты хочешь сказать, они сделают это добровольно, по доброте душевной? Да еще когда узнают, что переселенцы язычники? Когда узнают, от чего те бегут и кто придет по их следам? Чужаки не станут перебирать, кто тут местный кто нет, им все равно, где рабов брать. Нет, Галя, добровольно они и корки хлеба не протянут… ППшер заставит их силой. Он хочет, чтобы эти люди жили, на тех ему наплевать.

— То есть?

— То есть он решил, что будет спасать жизни этих за счет тех. Потому что эти более достойны выживания.

— Разве кто-то имеет право решать, кто достоин жить, а кто нет? Кто он такой?

— Мы с тобой сейчас можем хоть неделю сидеть и беспрестанно рассуждать, имеет ли он право! Только вот ПП не станет тратить на болтовню времени. Имеет ли, не имеет. Он просто сделает, как считает нужным. Болтовня ему неинтересна.

— Почему?

— А что тут неясного? Ронька купил нам отсрочку. Месяц. Сама знаешь, за какую цену. Потому ППшера остановить просто невозможно.

— Килька. И что же будет?

— Не знаю. Не знаю, Галя я уже просто не могу думать, голова ватная! Знаешь, что самое паршивое? ППшер выпустит зверя, которого не сможет загнать обратно. Город заберет его себе и никогда не вернет назад. Вместе с Ронькой умерла его лучшая часть. Проскользнула между моих пальцев, как вода. Не удержишь…

— Не говори так!

— Если бы я могла… могла хоть ненадолго удержать в нем прежнего ППшера. Но нет, я не могу!

— Все, тихо! Успокойся!

Килька заткнулась, а Галя вдруг подумала, что совершенно не желает лезть в эти разборки и задумываться над подобными малопонятными проблемами. Искать выход. Успокаивать и удерживать в рамках свихнувшихся с горя. И тех, кто еще свихнется, когда поймет, что привычная жизнь больше невозможна.

Но так получилось, что теперь они все в одной лодке и прятаться некуда. Галя вдруг уселась рядом с ней, уже не обращая внимания на твердый пол и шершавые стены.

— Ладно… Давай подумаем. Планы ППшера может и паршиво пахнут, но с другой стороны, если ли иной выход?

— Нет, — качнула головой Килька. — Старшие хотели провернуть по-своему, отправить туда выборных и попытаться договориться с южанами полюбовно. Но все тянули, потому что не хотели открываться. Ведь тогда придется долго, нудно и жалобно просить помощи. Идти на разные уступки, кого-то над собой признавать. Брать милостыню, потому что равными просящих никто не принимает в принципе. Кто же добровольно захочет в такое вляпаться? Вот и староста тянул. А теперь поздно… Я знаю, что нет другого выхода. Но я не могу его таким видеть, уже сейчас не могу, заранее!

— Килька… Мне жаль.

— Неважно, — еле слышно ответила она и закрыла глаза. Откинула голову, опираясь на стену. — Неважно.

К обеду Гале удалось ее накормить и уложить спать. Хватило времени, чтобы сходить к Степану и вместе с ним посетить одну из местных швей. Только по дороге назад Галя обратила внимание на то, как притихла деревня. Будто замерла в испуге, надеясь, что опасность ее не заметит и пройдет стороной. Дети молчали, люди хмурились. Казалось, даже вездесущие куры спрятались в укромные места, под крыльцо или в траву под забором и не рисковали высовываться. Даже швея отдала качественные новые вещи, не прося ничего взамен. Только кисло улыбнулась и воздухе вертелось несказанное, но всем понятное — скоро ей придется бросить все: дом, хозяйство, припасы. Чего там жалеть ненужных уже вещей?

Вечером Галя с Килькой вяло переговариваясь готовили ужин, честно пытались его съесть и почти преуспели, долго убирали кухню. Но стоило Гале справиться со всеми делами и подняться наверх за свечами, как по возвращению Килька уже сидела на прежнем месте у стены, закрыв лицо ладонями. Впрочем, какая разница, где сидеть? Правда на полу удобно не всем, потому Галя предпочла сесть за стол. Зажгла от печи небольшую свечу, поставила перед собой. Крошечный огонек дергался, будто хотел освободиться и улететь, но зато на него можно было смотреть ни о чем не думая. Огнем, как известно, можно любоваться вечно.

ППшер вернулся, когда уже стемнело.

Дверь открылась очень тихо, но в доме было еще тише.

ППшер осторожными шагами добрался до кухни и остановился, как только переступил порог. Галя видела только черные дыры на месте щек и глаз. Безумный отблеск в глубине мрака. Она встала, разворачиваясь.

— Когда вы выезжаете?

— Послезавтра утром.

— Я поеду с вами.

Оценивающий взгляд. Галя собиралась бороться за свое право решать, но почти сразу он согласно кивнул.

— Ладно, это даже хорошо. Мне пригодится человек, который знает, как устроено логово Тарзана и расскажет без давления.

И тут же отвернулся, потеряв к разговору интерес. Будто ни Гали тут нет, ни оставленной для него на столе еды. Ничего вокруг нет.

Подошел к Кильке, которая так и не поднимала головы, пододвинул стул. Сел напротив и наклонился.

— Поговори со мной.

Молчание. Килька покачивалась, закрыв лицо.

— Пожалуйста…

Галя отвернулась и поняла, что стоит посреди кухни и не знает, что делать дальше. Значит, пора спать, тут она явно лишняя, а отдыхать нужно, особенно когда впереди ждет трудная дорога и еще всякие события, которые кажутся настолько невозможными, что просто в голове не желают укладываться.

— Поговори…

Молчание.

Галя поднялась наверх и вошла в маленькую комнату, которую мебелью обставить не успели. Но на полу лежал соломенный тюфяк, чего ей было достаточно. Две ночи и этот дом останется только в памяти. Интересно, что подумает домовой, когда исчезнут люди, которые так старательно его приманивали и уговаривали здесь поселиться?

Какое-то время Галя дремала, но заснуть толком не получалось. Все время отвлекала царившая вокруг тишина, она непроизвольно начинала прислушиваться и оттого совсем просыпалась. Наверх они так и не поднялись, криков и шума не доносилось, поэтому чем дальше, тем сильнее Галя нервничала.

Отлично понимая, что бывают моменты, когда к людям не стоит лезть она смогла заставить себя оттянуть еще немного. Но разве возможно терпеть эту неизвестность долго? Нужно проверить, как они, а если доведется увидеть нечто, посторонним глазам не предназначенное, всегда можно просто убраться восвояси. Ну, извинится, в конце концов. Но сейчас главное убедиться, что они в порядке. Насколько это вообще в такой ситуации возможно.

Галя осторожно спускалась по лестнице, стараясь не шуметь. Свеча почти догорела, но из окна лился бледный и какой-то мертвенный свет луны. Она не сразу их увидела — теперь они сидели под стеной вдвоем. ППшер обнимал Кильку, а она пряталась, вжимаясь лицом ему в грудь.

Вроде Галя не шумела, но ППшер почти сразу перевел на нее пустой взгляд. Теперь терять уже нечего, все равно заметили.

Галя подошла ближе.

— Зачем вы тут сидите? Идите наверх. Вам нужно нормально выспаться.

ППшер прижался щекой к Килькиной голове. Та даже не пошевелилась.

— Знаешь, Галя, — неторопливо принялся говорить. — Совсем не спится… Сегодня такой бешеный день. Утром я договорился с Щербатым, седой такой мужик, старый, ну он еще конец света помнит. Он сразу назвал десяток человек, которые без вопросов пойдут за мной на юг. Жить потому что хотят. А самое главное — он умеет держать в руках автомат. А я автомат впервые увидел только висящим на стене, нерабочим, когда боеприпасы уже ушли в историю. И тогда, в городе, во второй раз…

Галя не поняла, к чему он завел этот разговор, но села на стул, который так и стоял рядом и принялась слушать.

— И вот мы все обсудили, вышли во двор, чтобы двигать дальше, собрать названых им мужиков и спокойно переговорить. По подсчетам как раз выходит, что с Щербатым набирается шестеро, кто сможет при надобности выстрелить в человека. Вышли мы значит из дома, а во дворе уже толпа народу. И староста собственной персоной дорогу перегородил, глаза красные, руки трясутся. И давай языком молоть! Нес какой-то высокопарный бред, мол, я сошел с ума из-за горя, из-за смерти брата. Мол, я не соображаю, что делаю, но перед тем, как я начну мародерствовать, гробить его людей и селить остальных на костях южан, мне придется сначала переступить через его труп.

Галя вздрогнула.

— Не, не бойся, он жив и здоров. Но больше не староста. Деревней будет управлять Синяя борода, тоже из стариков, но в отличие от старосты с мозгами. Мы набрали команду из молодежи, которые способны заняться подготовкой переселения. Знаешь, почему люди так легко пошли против своих главарей, которых слушались два десятилетия? Они хотят жить, Галя…

Килька сидела так тихо, что казалось, она спит. Но потом ППшер повернулся к Кильке и тихо продолжил.

— Если я остановлюсь, ты правда готова смотреть, как их не станет? Как детей поведут в рабство? Мы-то с тобой умрем, это понятно. А Степан? Сашка? Молоды и здоровы, их заберут. Галя красива, тоже без дела не останется. Всех кто старше, убьют. Ты сможешь сейчас все просто оставить на волю богов и ждать, что случится?

Галя поняла, что Килька не спит, когда та вцепилась в него еще сильнее.

— Нет.

— Когда-нибудь это закончиться. Надеюсь так, как надо. Мне продолжать эти бессмысленные разговоры?

— Ты кого хочешь убедить — меня или Галю?

— Тебя. Мне не нужно ничье прощение, ничье другое.

— Я не буду мешать.

— Ты и не сможешь помешать!

Килька подняла голову.

— Думаешь, я не знаю? Не надо разговоров, просто молчи. И прощения моего тебе вовсе не надо! Я же не…

И осеклась, опустила голову и снова уткнулась ему в грудь.

— Вот так Галя, — довольно равнодушно закончил ППшер. — Все меня бросили заранее, даже ждать не стали, пока я на самом деле совершу что-нибудь мерзкое. Бояться стали заранее. Заранее ненавидеть. А потом, когда все закончится, можно будет обвинять меня в чрезмерной жестокости, болтать, что можно было извернуться и придумать выход, который устроил бы всех, даже тех самых чужаков с запада, которые возможно и не хотели ничего дурного. Совершено точно потом меня начнут презирать и ненавидеть, все, от мала до велика. Но даже чтобы потом ненавидеть, прежде нужно остаться живым, правда, Галя? Значит, пусть ненавидят.

Килька не поднимая головы, вжималась в него все сильнее.

Галя молчала. Любой дурак поймет, что ППшеру было безразлично, кто сейчас сидит на Галином месте. Говорил он совсем не для нее.

* * *

Вечером Степан убрал мастерскую, разложил инструменты и материалы по местам, тщательно вымел мусор и уселся на чурбан у догорающего очага. Нужно было подумать, а с какой стороны подступиться к делу, он не решил.

Обычно ему хорошо помогала думать тишина. Когда вокруг тихо довольно легко сосредоточиться на чем-то одном.

Но в этот раз тишина наступать не спешила. Во дворе раздраженно лаял пес и огонь почему-то трещал и посвистывал удивительно громко. Так что думать не получалось

Может, потому что дверь плохо прикрыта? Степан развернулся.

Она и правда была открыта. И в проеме стоял, сложив на груди руки, Игорь Иванович. Поймал так сказать с поличным. Сбежать не получиться, выход перегорожен качественно, да и сколько можно бегать, ведь он уже не маленький. Степан пристально посмотрел на хозяина снизу вверх.

— Хочешь уйти с ними?

— Я еще не решил.

— Степан… — Игорь Иванович замялся. — Я понимаю, туда щас вся молодежь рвется, думает по наивности это нечто вроде развлечения — стрелялки, пугалки, захват власти и они спасители и великие герои.

— Да нет…

— Не спорь! Думают, это как в сказках легко и просто. Но они идут убивать! И не все останутся целыми.

— Я знаю!

— Степан…

— Не в том дело.

— А в чем?

— В том, где я буду нужнее. Смогу ли я им помочь, или лучше остаться и помочь вам.

Хозяин молчал. Расцепил руки и ссутулился.

— Прости, Степан. Я думал… Просто боюсь за тебя. Молодым кажется, что они бессмертны. Но ты все решишь, как нужно, верно?

Игорь Иванович ободряюще кивнул и вышел. Степан с улыбкой вернулся к огню. Теперь, наверное, будет легче думать, ведь когда знаешь, что о тебе волнуются, начинаешь думать не только о себе.

Уличные звуки снова стали громче и Степан развернулся уже с удивлением. Раз Игорь Иванович не все сказал?

На пороге стояла Рада. Решительно закрыла дверь на задвижку и тут же на нее оперлась, будто силы враз закончились.

Вот уж кого он не ждал.

— Ты уходишь? — спросила Рада.

Степан поднялся и подошел ближе.

— Слушай… Давно хотел спросить. Тогда… Чего ты хотела? У меня же ничего нет. Убивать я за тебя никого не собираюсь. Воровать тоже. Управлять мной у тебя не получиться, но все же любопытно — чего ты хотела? Теперь-то можешь сказать?

Пока он говорил, она краснела все сильнее.

— Ты о чем? — пробормотала.

— О том, как ты меня будила, — прямо заявил Степан.

Она покраснела еще сильнее.

— Так в чем дело?

— Ты мне нравишься, — тихо и твердо ответила Рада.

— Ч…что-о?

Он много чего ждал, хотя и сомневался, что она так запросто начнет признаваться в своих тайных замыслах, но такого!

— Я? — глупо переспросил.

— Ты.

— Почему?

— Что почему? А почему нет?

Степан не смог сходу придумать, почему.

— Ты хороший, — помолчав, продолжила Рада. — Ты добрый. Никогда не кричишь, не ругаешься. Любой, кого наш Тузик укусил, сразу бы его пнул со всей дури, а ты не тронул. Ты красивый!

Теперь краснел уже Степан, так плотно, будто слышал не комплименты, а самые грубые пошлости и гадости.

— Ты что, хочешь завтра уйти с ними? — тихо спросила Рада, впервые с начала разговора опуская глаза.

Степан долго мотал головой, пока, наконец, не понял, что она не видит.

— Нет, — сказал. — Нет.

Удивительно, как просто далось ему решение. И раздумывать не пришлось. Всего за один миг он совершено точно понял, где будет нужнее.

Утром он привычно открыл глаза еще в темноте. Сам спустился по скрипучей лестнице, вышел во двор.

Вытащил из колодца ведро. Облил лицо ледяной водой, фыркая от холода и передергиваясь от бегущих по телу мурашек.

Над деревней сияла, переливаясь торжественным блеском, заря.

Безо всякого труда, будто это просто появилось и влилось внутрь, Степан понял — эти люди будут жить. Все будет хорошо.

Дышать так легко! Потому что Рада. Потому что лето. Потому что встает солнце и жизнь продолжается.

Степан не мог не проводить уезжающую на юг груППу. Галя с Килькой в мужской одежде, чтобы удобнее ехать верхом, ППшер, похожий на оживший труп и восемь мужчин, пятеро из которых помнили времена, когда приходилось убивать пришельцев.

Когда все уже были готовы и ждали только Кильку, которая не спешила забираться на лошадь, а стояла рядом и нервно теребила упряжь. Степан пошел к ней очень близко и сказал:

— Все закончиться хорошо, слышишь? Эти люди будут жить.

Почему-то ему казалось, что Килька не решается уехать, не задав ему этого вопроса. Но не смеет. Однако в ответ Килька резко дернула головой, будто отмахиваясь от его слов, как от совершено неважных.

— А что будет с ним?

Степан растерялся. Почему-то он ни разу не подумал, что будет с ППшером.

— Я не знаю.

— Ясно. Ну прощай, Степка.

— Прощай?

Килька отчаянно растянула губы в улыбке, отдалено похожей на ту, самую первую, которой она улыбалась в лесу, найдя под кустом испуганного забитого мальчишку.

А мальчишка с тех пор вырос. Раздался в плечах, уверился в собственных силах. Повзрослел.

Смотря вслед лошадям, Степан так и не смог понять, что она хотела сказать.

15

Дорога до развилки заняла всего три дня. Путешествие на лошадях полностью оправдало себя по времени, хотя с ними было гораздо больше мороки и приходилось намного тщательнее выбирать места ночевки.

Стоянку разбили под мостом, где и в прошлый раз. Костер развели на прежнем месте, Килька не подходила, пока не затрещал живой огонь, чтобы пятно от кострища не вызывало ненужных воспоминаний. А сколько их еще впереди?

Даже во время отдыха все участники похода в основном молчали. Если и начинались разговоры, то все они касались разнообразных непредвиденных ситуаций, в которые может попасть груППа и способов их решения. Перед сном повторялся план захвата, заученный практически наизусть. Последнюю ночь они собирались провести прямо у северного леса на окраине города. На рассвете разобраться с крепостью Тарзана, потому что ППшера его бойцы почти не знают, значит сразу воспримут как нужно, серьезно, по-деловому. ДжиППером займутся позже, когда будет поддержка из числа перешедших к ППшеру людей Тарзана. Потом по ситуации — отберут бойцов, что спокойно приняли смену власти и начнут объезжать деревни. В общем, до дня захвата местные их видеть ни в коем случае не должны, иначе придется куда сложнее. А на сложнее просто нет времени — первые переселенцы должны были уже тронуться в путь. И хотя местами им придется чистить дорогу, потому что обозы не пройдут там, где проходит лошадь, все равно прибудут они очень скоро.

Рано утром дежурные поднялись и принялись готовить. Самый молодой и хлипкий из груППы парень по имени Суслик, отвечавший за расход провизии, в очередной раз проверил припасы и остался доволен. Еще примерно четыре дня и вот он — южный город, колыбель новой, безопасной жизни. Максимум — пять дней, если дорога будет разрушена, чего быть не должно.

После завтрака, когда все уже собрались, было решено подняться наверх, на мост и пройти не напрямик, через лес, срезая угол, а прямо по окружной дороге чтобы проверить, не осыпаются ли висящие в воздухе полосы, достаточно ли они сохранились, выдержат ли вес обозов. Если переселенцы задержаться, лучше знать об этом заранее.

Большая часть груППы без промедления прошла вперед, дорога сохранилась хорошо и вероятно просуществует еще не одно десятилетие. Килька остановила лошадь на центральном мосту, повернулась лицом к югу. Южная трасса выползала из-под моста и терялась в лесу на горизонте.

За спиной дорога домой. Килька не оглянулась.

— Что опять? — устало спросил тихий голос. ППшер остановился рядом, ожидая ответа.

— Смотри, какое интересное место. Вам сказки в детстве рассказывали? Помнишь такую, где богатырь выходит на перекресток и видит посередине камень с надписью. Смотри, правда, похоже? А надпись гласит: налево пойдешь — друзей потеряешь, направо пойдешь — умрешь, прямо пойдешь — разбогатеешь, — весело говорила Килька. ППшер подъехал ближе. Авторитет среди тех, кто слушает твои команды необходимо поддерживать постоянно. Килька постоянно пыталась его подорвать, пусть и не специально, поэтому сейчас ППшер старался говорить очень тихо, чтобы остальные не слышали.

— Разбогатеешь? Разве это важно? Что бы там ни было написано, мы поедем прямо, Килька.

— Я стану ненавидеть юг. И тебя, — скучно сказала она.

— А я буду верить, что ты меня поймешь. Видишь ли… Во что еще мне верить?

Килька отвернулась и не ответила.

Последние дни дороги она боролась с разными совершено противоположными друг другу желаниями, буквально раздирающими в разные стороны. Она не могла его оставить. Ведь это все равно, что собственноручно засадить нож ему в спину. Но и видеть, во что превращается ППшер она тоже не могла.

Никогда в этой жизни ничего не бывает вовремя!

И пусть все катятся к черту, повторяла Килька, отгораживаясь от вала оглушающих, лишающих сил страхов и крепко обнимая его ночью. Это подло — кричать о милосердии, прячась за спину того, кто готов действовать, пусть даже действие включает необходимость убивать и одновременно его же осуждать. Презирать героя со знаком минус, который смог взвалить на свои плечи груз по тяжести соразмерный с горой, пока ты просто для очистки совести неспешно несешь легкую плетеную корзинку, да чешешь языком.

Право на жизнь. Не причинение зла. Милосердие. Души безвинно убиенных.

Пустое.

Иногда она проклинала тот день, когда потащила их на запад. Что стоило остаться у южного города? Жить у моря?

Ронька… Бескрайнее утро и мельчайший песок, по которому он гулял бы босиком. И соль на коже, высохшей на солнце после купания.

Килька до жжения в раздраженной коже прижималась лицом к обтянутой грубой льняной тканью спине.

Конечно, это просто отговорка и самообман. Прошлого не изменишь.

* * *

Галя первая узнала знакомые места. Крикнула, привлекая внимание.

— Мы близко.

ППшер кивнул и груППа остановилась. Кто-то полез на дерево, чтобы проверить местоположение. Но запах… Запах моря, хотя и перебитый ароматом лесной травы, все равно ни с чем не спутаешь.

Еще немного и они остановились на отдых. Придется выходить посреди ночи, чтобы с рассветом оказаться у города.

Хотя конечно мало кто спал. Килька слушала, как дергано бьется сердце ППшера, неосознанно водя рукой по спине в попытке его успокоить.

Дежурил сегодня человек, который отправился с ними в качестве врача. Имя у него было весьма подходящим — Коновалов. Он сидел к костру так близко, что разлетающийся пепел опускался прямо ему на колени.

Галя не спала, слушала окружающий лес. Неудивительно, что она нервничала, больше бы удивляло полное спокойствие. Впервые со дня отъезда пришло в голову, что завтра она вернется в дом Тарзана, причем с теми, кто Тарзана собирается убить. Ни о каких переговорах и речи не шло, главари будут ликвидированы без вариантов.

Что думали остальные, неизвестно, но вряд ли они размышляли о чем-то светлом и прекрасном.

Вышли посреди ночи, двигаясь как можно осторожнее.

Как и рассчитано, добрались до города на рассвете.

Лошадей оставили во дворе построенных квадратом пятиэтажек, кое-как завалив единственной узкий выход. Там же бросили вещи. Оставалось надеяться, что посторонние до них не доберутся. Хотя… Если все пройдет удачно, вскоре за лошадьми и вещами кто-нибудь вернется. Если нет — уже не важно, что именно с ними случиться.

Почти у самой крепости груППа разделилась.

— Галя, стой сразу за мной, — приказал ППшер.

Расположение охраны и объектов на внутренней территории у нее разузнали заранее, но всегда могла понадобиться какая-нибудь дополнительная информация.

К тому времени, как расцвело напротив больших ворот крепости стоял ППшер, Галя и двое самых хлипких на вид парней, Валенок и Суслик. Остальные обошли крепость с другой стороны и сейчас замерли под стеной, чтобы не показываться раньше времени.

Пора. ППшер запрокинул голову и посмотрел в небо. Сизо-розовые разводы, видимо день будет прохладным.

К лучшему.

Потом он вернулся к воротам. Две высокие створки покрыты таким толстым слоем серой краской, что до сих пор практически не облезли. Закрытое окошко в одной из створок пересекало два толстых приваренных с той стороны ворот прута. Сверху — навес из длинной красной черепицы. Этот навес — единственное место, где поверху не намотана колючая проволока, как вдоль всей остальной окружающей крепость стены.

Несмотря на то, что окошко сейчас закрыто, их должны были засечь еще когда они только приближались. В отличие от основной груППы. На то весь расчет.

ППшер сжал кулак и заколотил по воротам. Те мелко затряслись и задребезжали.

— Кто там? — гаркнули с другой стороны.

— К Тарзану по срочному делу.

В воротах с жутким скрипом отодвинулась дверца и в окошке показались чьи-то сонные глаза.

— Ну?

— Нашел эту девчонку, — ППшер сильно толкнул Галю в спину, выдвигая вперед. — Та беглая, что вы искали. Думаю, за нее мне полагается награда.

Узкие, широко расставленные глаза пару раз моргнули.

— Позже приходи. К обеду.

— Нет. Или сейчас или отпускаю ее на все четыре стороны.

— Ты что, дурак? — изумился охранник.

— Нет, просто я к ней привык, — так же равнодушно сообщил ППшер.

Глаза старательно покосились по сторонам.

— Остальные кто?

— Охрана моя.

Все выглядело таким нелепым, что мужик за воротами старательно сопел, пытаясь принять правильное решение. Какая охрана? Ни у кого, кроме лидеров не могло быть охраны!

— Иди, предупреди Тарзана, — на секунду отвернулся ко второму.

— Надо быстрее, — быстро прошептал стоящий слева от ППшера низкий Валенок. ППшер сделал шаг вперед.

Охранник повернулся, насторожено впился взглядом в гостя.

— Ну что, пустишь? — спросил ППшер.

— Жди, что щас хозяин скажет.

Ждать было нельзя. Предупрежденные люди окажут лишнее сопротивление.

Через секунду сквозь окошко прямо в переносицу охранника смотрело дуло пистолет.

— Попробуй только дернись.

Валенок кивнул Гале и потом показал наверх, в сторону ворот.

— Там задвижка тугая, я не открою, — быстро вставила Галя.

Тогда Валенок кивнул кому-то в стороне, от стены уже отделился Щербатый, быстро подбежал. Вдвоем они молча подсадили бледного Суслика. Тот нервным движением вцепился в черепицу, сильно подтянулся, забрался на навес целиком и сел, готовясь к прыжку во двор.

В этот момент охранник выругался и дернулся. И умер.

Галя вздрогнула. Выстрел разрезал утреннюю тишину оглушительно громким хлопком.

Ворота уже открывались.

— Быстро! Держаться близко, но не вплотную, — сосредоточено хмурясь, крикнул ППшер и на секунду оббежал взглядом остаток груППы под стеной.

Сложно было переступить только через первый труп. Главное — сделать шаг пошире, чтобы не задеть ноги, которые все еще мелко подрагивают. Галя этого человека не узнала, хотя она вообще мало кого из бойцов помнила в лицо.

— Куда идти? — спросил ППшер в ухо. Прозвучало неожиданно, будто вопль посреди глухой ночи.

И отрывистые, уверенные слова в ответ.

— Прямо. За дом. Налево. Направо. Вперед.

У крыльца главного дома получилось еще два трупа.

Галя шла почти след в след за ППшером, окруженная с двух сторон людьми с автоматами. Потом Килька, последними Щербатый и еще один плотный мужчина, лицо которого раскраснелось и покрылось мелкими каплями пота.

— Направо по коридору. Слева комната, где обычно сидит охрана.

Стремительный бросок чужого тела. Выстрелы. Мельтешение чьих-то рук, тонкий хищный ствол автомата и жуткий свистящий хрип.

Галя на миг зажмурилась, выдохнула и снова переступила.

— Прямо.

К счастью, далеко не все из встреченных людей делали попытки сопротивляться. Самым сообразительным хватало ума не лезть безоружными на автомат, а просто развернуться и скрыться в конце коридора.

— Тут.

Дверь в комнату Тарзана прямо под носом. Галя с хрипом набрала полную грудь воздуха.

— Окна слева, справа кровать, сразу за ней переход в другую комнату, двойная дверь, обычно открыта настежь. Напротив шкафы, там можно спрятаться, — проговорила как можно быстрее. Они и раньше обсуждали обстановку комнаты, но сейчас ей отчаянно нужно было хоть как-то участвовать в общем деле.

— Он — высокий, стройный, узкое длинное лицо, светлые волосы до плеч.

ППшер отодвинулся, его место занял верзила по имени Костя с короткими, мокрыми от пота волосами. Без промедления пинком выбил дверь.

Изнутри раздался выстрел. Костю отбросило назад, на плече расцвело кровавое пятно. Он не сдержался, заорал.

ППшер пригнулся и заглянул в комнату. Потом выстрелил.

Галя не успела ничего толком понять. ППшер заскочил внутрь, а за ним все остальные. Суслик остался стоять у входа, повторяя то Гале, то Кильке, которая замерла чуть дальше по коридору.

— Тут ждем… Тут ждем, внутрь не лезем. Ясно?

Ему не отвечали.

Галя дикими глазами изучала Кильку, бледную и на вид совершено холодную, будто из нее выпустили всю кровь.

Когда выстрелы и крики прекратились, Суслик молча нырнул в комнату. Галя подождала Кильку, внутрь они вошли вдвоем.

Эта комната в доме была самой огромной. И вела в такую же размером, похожую на первую, как близнец. Красные пыльные гардины привычно вызывали тошноту. Прокуренный затхлый воздух. На столике у кровати маленькая пиала с остатками зеленой дряни.

Тарзан был мертв, Галя сразу увидала залитую кровью голову с дырой над левым глазом и расплывающуюся по полу вокруг темную лужу. Даже не оделся, подумала как в дыму, так и умер в трусах.

Кроме Тарзана на полу лежало еще пятеро. ППшер как раз пододвигал одного из них ногой. Выстрел, Галя крепко сжала зубы, сдерживая нервную дрожь. Лицом к стене, заложив руки за голову, стояло еще трое бойцов.

Еще один на полу шевелиться. Галя смотрит как ППшер поднимает руку, целясь тому в голову. Переводит глаза. И узнает в лежащем человеке Яшера.

— Нет! — завопила так сильно, что испугалась, как бы он не спустил курок только от неожиданности. Но ППшер просто замер. Галя бросилась вперед и встала перед ним, загораживая лежащего на полу Яшера.

— Десять секунд на объяснение.

— Он спас мне жизнь. Он спас меня, слышишь? Не могу смотреть, как он умрет.

— Выйди.

— ПП… Я себе не прощу.

Он внимательно заглянул Гале в глаза. Пришлось собраться всю силу духа, чтобы не отшатнуться, никогда раньше Галя не видела его таким… равнодушным.

Потом ППшер посмотрел на раненого.

— А ты везунчик. Можешь остаться в доме до тех пор, пока не оклемаешься. Потом уберешься отсюда в какую-нибудь деревню. Станешь образцовым фермером. И не дай тебе бог еще раз попасться мне на глаза. Второго шанса не дам.

Остальные тем временем проверили оставшиеся тела, живых больше не нашлось.

— Собирайте всех мужчин, женщин, если хотят, но специально на них время не тратьте. Будем говорить.

Очень быстро в комнате остался только ППшер, Щербатый и девчонки. Суслик помялся на пороге и все-таки куда-то сорвался. Было так тихо, будто вокруг не происходило ничего особенного, просто началось обычное тихое утро. ППшер встал лицом к двери и спиной к подпирающим стену пленникам.

Неизвестно, на что надеялся один из них, когда развернулся и с вытащенной из закромов узкой заточенной спицей бросился на ППшера.

Через секунду он уже летел лицом вперед, а ППшер без труда увернулся от падающего тела. Изумлено уставился на дергающегося в предсмертных конвульсиях человека у своих ног. В груди нападавшего глубоко засел Килькин нож.

Хотя Галю больше всего сейчас волновало, как остановить Яшеру кровь, ее просто передернуло при виде Килькиного лица, на котором проступало нечто новое. Осознание. Оценка результата действия. Килька убила человека. По-настоящему. Лишила жизни. Рука после броска так и не опустилась, застыла прямо в воздухе.

Галя отвернулась и продолжила прижимать к ране Яшера валик из куска плотно свернутой ткани, единственное, что она смогла придумать. Хорошо, что тот не мешал, потерял сознание почти сразу после слов ППшера. Хорошо, что нет крови изо рта, значит, внутренности не задеты. Наверное, задето только легкое, а ранение легкого вроде не считается смертельно опасным. Хотелось бы верить…

ППшер оказался рядом с Килькой, почти силой притягивая ее к себе. Краем глаза Галя видела над его плечом круглые застывшие глаза и подрагивающие губы.

Время этим утром бежало со скоростью, за которой человеческим глазом не уследишь. В комнату залетел крайне возбужденный Суслик. Выпалил:

— Собраны. Ждут на улице.

ППшер мгновенно отстранился от Кильки, перед уходом отрывисто сказал:

— Спасибо.

Двух оставшихся в живых бойцов Тарзана увел Щербатый.

На улицу Галя не пошла. Яшер лежал без сознания, кровь останавливаться не собиралась, руки болели и становилось страшно. Килька сидела на полу, тупо смотря на убитого ей человека. Разбираться сразу с двоими не было ни сил, ни желания.

— Лучше бы он ППшера грохнул, да? — все-таки сказала Галя. Так, по старой дружбе.

— Мне нельзя убивать. Это неправильно.

Галя только головой покачала. Разве можно назвать нормальным желание считаться правильным, когда уже по уши выпачкался в крови?

С улицы доносился громкий голос. ППшер что-то рассказывал, вариации этой речи Галя не раз слышала на стоянке. Первым делом людям сообщат, что если с ППшером что-то случится, убьют всех, не разбираясь, кто виноват, кто нет. Потом переходят к кнуту и прянику. Местным нужно было внятно донести, что с запада движется опасность, которая не отличает работяг-фермеров от благородных городских жителей и сметет всех одним махом, как крошки со стола. Что ППшер вовсе не захватчик, а избавитель от этой самой жуткой напасти. Что власть он берет только для того, чтобы быстрее собрать всех в целое, потому что прежние лидеры вместо действий, ясное дело, начнут выкобениваться и тянуть. А тянуть некуда.

Всех желающих уйти ППшер великодушно отпустит. Еще по дороге они решили, что все равно никто не уйдет — ну поменялся хозяин и ладно, не первый же раз такое произошло. Да и куда идти? Нищенствовать в толпу или в фермеры вкалывать?

Женщин ППшер тоже отпустил. Это объяснялось тем, что лишние заботы новой власти сейчас ни к чему, поэтому пусть каждый разбирается теперь со своим досугом самостоятельно.

Споров и криков Галя не слышала. Видимо все прошло легко и спокойно, потому что вскоре после того, как голос умолк в комнату ворвался ППшер, за ним Коновалов и Костя с простреленным плечом. Еще кто-то остался в коридоре, рассматривать было некогда.

Галю волновало состояние Яшера, который дышал все слабее. Коновал сел рядом, отодвинул ее руку. Кровь тут же засочилась быстрее.

— Комната нужна с водой. В доме есть лазарет?

— Прямо по коридору, рядом с кухней, — отчеканила Галя.

Коновалов выскочил в коридор, раздавая команды. Кто-то подхватил Яшера и потащили в лазарет. Галя отправилась следом, успев услышать, как ППшер повторяет.

— Мало времени, совсем мало. Мы должны добраться до ДжиППера быстрее слухов, то есть прямо сейчас. Тебе не стоит идти, оставайся тут с Галей. Килька… И не сходи с ума. Мы потом поговорим. Обязательно, сколько захочешь. Думай не о том, что ты его убила, думай, что ты спасла меня. Понимаешь?

Ответа Галя не слышала. В лазарете с Яшера сняли жилетку и Коновалов осмотрел рану внимательнее.

— М-да, — задумчиво сказал.

— Сделай что-нибудь! — горячо потребовала Галя.

Он что-то прикинул.

— Много времени уйдет. Оно того стоит?

— Да! — ни секунды не думая, ответила Галя.

— Ладно, ищи нитки, иголки, крепкое спиртное, лекарства какие тут есть. Ножи разных размеров, лучше тонкие и длинные. Пуля внутри осталась, будем вынимать. Бабу еще какую-нить в помощь. Пусть воду греет. Шевелись, я пока Костю перевяжу.

Следующие пару часов Галя только и делала, что исполняла поручения Коновалова. В выражениях он не стеснялся.

Когда пулю вытащили, рану зашили и все закончилось, Яшера перетащили в одну из соседних комнат, а Галя вышла в коридор, чтобы осмотреться. Хотя был почти полдень, есть совершенно не хотелось. Смесь физической и моральной усталости был настолько сильной, что не хотелось даже спать. Несколько минут она просто стояла в коридоре и смотрела в окно.

Вспомнила о Павле. Ах, Павла, Павла… И ни одной мысли о мести. Правда возникло желание прийти к любимой подруге в комнату и объявить, что та свободна и может катиться ко всем чертям! Намекнуть, будто это личная Галина заслуга и именно ей Павла обязана своей свободой. Галя отправилась на кухню. Осмотрела двух смутно знакомых женщин, может даже тех самых, что сдали ее в день побега. А может и нет, какая по большому счету разница? Спросила о Павле. Оказалось, Павлы больше нет. На тупой вопрос, где же она женщины ответили, что ее нет вообще, то есть в живых. Наказана за связь с одним из бойцов за спиной Тарзана. Расспрашивать подробности Галя не стала, сердце сжалось от боли, будто она потеряла не врага, а родственника, пусть не самого близкого человека, но все равно одной с ней крови.

К вечеру мало что изменилось. Килька безвылазно сидела в комнате Тарзана, валялась на его диване, никуда не выходила, ни с кем не болтала и вообще старалась принять вид мебели. Трупы отсюда давно убрали и даже пол успели тщательно вымыть. Вот так просто — час-другой и уже не скажешь, что сегодня на этом самом месте насильственным образом погибло несколько человек.

На столике рядом с диваном стояла тарелка синего винограда, который Килька внимательно рассматривала. Каждый раз, когда Галя заглядывала в комнату, видела глаза, устремленные в груду синих шариков. Один раз Галя попыталась с ней поговорить, зашла и села рядом.

— Вкусный? — спросила, кивая на тарелку, чтобы как-то завязать беседу.

— Не знаю, — задумчиво сообщила Килька, — я никогда не пробовала.

Беседы не получилось.

К вечеру вернулись от ДжиППера. Валенка серьезно ранили, но в остальном там тоже был полный порядок. Коновалов с Щербатым сразу отправились обратно, потому что там оставили Валенка, которого было опасно далеко перевозить. Краем уха Галя услышала, что с ДжиППером убили еще пятнадцать человек, причем половина из них не сопротивлялась, но ППшер заявил, что эти в любом случае не станут подчиняться, а рано или поздно попытаются рыпаться, слишком много межу ними стоит личной вражды. А ему неприятности не нужны.

Все жутко перемешалось. Галя не могла разобрать, кто, где и как. Этим же вечером несколько человек во главе с ППшером отправились в ближайшую западную деревню Птичное, чтобы поставить жителей в известность о смене власти. Рядом с этой деревней лежал небольшой заброшенный городок с практически целыми домами. ППшер считал, что он отлично подходит переселенцам, а в Птичном стоит организовать пункт по их приему.

К темноте все вернулись. Новости как на заказ — все отлично, споров и признаков сопротивления не было, староста ППшера признал. Оказать первейшую помощь переселенцам согласился. Ни единой жертвы. Раненый Костя остался там, чтобы подлечиться и одновременно присмотреться к деревенским, ведь так или иначе с ними придется общаться гораздо чаще, чем с остальными южанами. Килька осталась в деревне, потому что возвращаться не пожелала. ППшер сухо сообщил об этом Гале, ушел в выбранную для него небольшую комнату на втором этаже и заперся там до утра.

Когда он вышел к завтраку, Галя впервые поняла, почему остальные безоговорочно признали его лидером. Увидела заново, будто встретила совершено незнакомого человека. Это была не жестокость в глазах, не плавающая по лицу уверенная, пустая улыбка. Ни спокойный, цепкий взгляд.

Это полное, равнодушное и осознанное одиночество. Клеймо человека, которого будут бояться, но никогда не будут любить.

Клеймо отщепенца.

* * *

— Конфетти…

Галя клевала носом, но тут же проснулась. Она просидела возле его кровати полночи, сменила кухарку, которая дождалась, пока пациент придет в себя, напоила отваром, приготовленным Коноваловым перед отъездом и со спокойной совестью ушла спать. По словам врача выходило, что если за сутки Яшеру на станет хуже, то скорее всего он выживет.

До завтрака Галя дремала в кресле, потом быстро перекусила на кухне, вернулась в комнату и снова принялась ждать. Температура не спадала, но и выше не поднималась. Нужно было, чтобы Яшер проснулся и принял очередную порцию лекарств.

Галя сама удивилась тому облегчению, что принес его еле слышный голос. Кстати, совсем незнакомый, если на то пошло. Даже смешно, просто бред какой-то — быть настолько… близкой человеку и совершено не помнить его голоса!

— Конфетти…

— Не понимаю, о чем ты. Меня зовут Галя, — тихо сказала она.

— Галя… Ты жива. Я тебя искал.

— Т-с-с-с.

— Искал. Я тогда хотел тебя выкупить.

— Тебе нельзя говорить.

— Что еще я мог?

Он замолчал. Галя осторожно рассматривала практически незнакомое лицо. Гримаса боли, пересохшие губы. Дала воды, потом таблетки и отвар, судя по выражению лица пациента не самый вкусный. Перевязку позже сделает лично Коновалов. Теперь можно и расслабиться.

Почему она помнила его заматеревшим, тупым мужиком? Совсем нет, на самом деле он не намного ее старше и лицо вполне обычное, таких лиц у ребят в деревне через одного. Челюсть тяжелая, но ничего уродливого. И глаза может не очень большие, но совсем не тупые, как утверждала память.

— Теперь тебе придется вернуться в деревню, ППшер не подпустит тебя близко. Ты сопротивлялся. Повезло, что вообще жив остался, — сказала Галя.

Кстати, чуть не забыла о температуре! Намочив и выжав в очередной раз тряпку, она осторожно приложила ее к его горячему лбу.

Сухие губы с трудом разлепились.

— А ты?

— А я теперь свободна, сама себе хозяйка, — без всякого выражения заявила Галя. Поправила тряпку, чтобы та не сползала.

— Хорошо, — сказали губы и Яшер закрыл глаза.

Второй тряпкой, поменьше, Галя протерла ему лицо, шею и грудь, поднялась, чтобы отставить таз с водой в сторону. Яшер нахмурился, не открывая глаз, протянул руку.

— Спи, — она легко прикоснулась к его запястью. — Я не уйду.

И Галя снова уселась в кресло. На самое странное она не обратила никакого внимания — раньше в подобном ответе из одного короткого слова «хорошо» она услышала бы целую тираду, где Яшер, конечно же, напомнил о ее долге и потребовал немедленно его вернуть. А теперь она услышала именно то, что было сказано — хорошо, что теперь у тебя нет хозяев.

Прошел не один час, прежде чем Галя поняла разницу.

Впрочем, что тут странного? Время идет, люди меняются.

* * *

ППшеру понадобилось всего шесть дней, чтобы полностью подмять под себя город с окрестностями. Проблемы возникли только в двух местах. В Крольчатнике попался шибко умный староста, который громкими криками призывал окружающих мужиков показать пришельцам, кто тут главный, а когда они поддались и полезли показывать, спрятался за сарай и на коленях умолял его не трогать. Нового старосту ППшер назначил сам. Выудил из толпы злого мужика с прямой спиной и крепко сжатой челюстью, который, несмотря на дрожащие от ненависти губы старался остановить тех, кого староста подбивал на бунт. Спросил:

— Хочешь, чтобы твои сородичи жили?

— Да.

Тогда ППшер в очередной раз произнес перед толпой свою проникновенную речь о чужаках с запада.

— Понял? — спросил у мужика.

— Да, — так же коротко ответил тот.

Во втором деревне, Петушках главари оказались куда сообразительнее, но вот молодежь оставили без присмотра. Молодые ребята собрались и подкараулили ППшера с груППой на выезде в город. Забросала из кустов камнями и неумело брошенными дротиками. Потом ППшер с облегчением вспоминал, что у его людей хватило ума не палить по подросткам, хотя многих задело камнями.

Пойманных горячих парней держали под прицелом, пока ППшер кусками повторял уже привычную речь, выбирая места, касающиеся в основном угрозы с запада. Каждому из смельчаков предлагалось проявить свои таланты в борьбе с врагом и лучшим было обещано выдать самое настоящее оружие. Также приглашались желающие идти за этим самым оружием на склад.

Думать о заминированной территории ППшер не стал. Там погибнут люди, а он будет их туда отправлять, даже зная, чем все закончится. Тех двух убийц, которых сейчас держат под замком как смертников, чтобы запустить на территорию базы первыми, не хватит. Ну, еще парочку старых знакомых по банде ДжиППера… Все равно не хватит, так что придется посылать обычных ребят. А самому стоять позади, в безопасности и ждать. Презирать себя, но оставаться на месте.

Вечером шестого дня, когда все более-менее утряслось, он вернулся в комнату, стаскивая рубашку, которая задубела от пота и грязи. Сунул голову в ведро с водой, на баню не оставалось сил. Устал, как собака, но можно считать первый этап пройден. Конечно, теперь срочно нужно переходить ко второму — собирать груППу на оружейный склад, но не сейчас. Пусть все катится к черту до утра. Если он не получит сейчас передышки, то просто сдохнет.

ППшер уселся за пустой стол. Как раз в дверь постучали и после разрешения вошла Галя, которую он по приезду приказал найти и передать просьбу подняться к нему.

Она казалась уставшей, но спокойной.

— Вы еще здесь?

— Через пару дней уже уходим. Яшер быстро устает, а телегу сейчас брать бесполезно — никто не даст ради такого ерундового дела.

— Хорошо. Уводи его побыстрее, его присутствие в доме меня напрягает. Да, вот еще… Пойдете послезавтра днем. Щербатого пришлешь ко мне, сама вместо него займешься приемом переселенцев, он скажет, как и что делать. В основном следить, как исполняется то, о чем мы уже договорились с местными. По вечерам будешь присылать Суслика с докладом. Местных не присылай, они часто перевирают. Поняла?

— Да.

Молчание, густое и плотное. Вот Галя порывается что-то сказать, видимо, спросить можно ли теперь ей идти.

— От нее ни слова? — собравшись с силами, перебил ППшер.

— Нет.

Он больше не сдерживаясь, обеими руками сильно взлохматил волосы. Долго тер пальцами лицо. Чертова усталость. Для чего это все нужно? Кому?

— Хорошо. А в доме на улице бабы еще есть? Наверняка не все ушли, те что больше к мужикам привыкли, остались.

— Да, — еле слышно ответила Галя, — осталось три. Сказали, их все устраивает, а идти все равно некуда.

— Приведи мне какую-нибудь, — отрывисто приказал ППшер.

Галя помолчала, набираясь решимости.

— ПП… Не надо. Не поступай с ней… так.

Он вдруг обернулся, привставая со стула.

— Как? — рявкнул. — Это я так поступаю? Несколько дней ни слуху, ни духу! А ты знаешь, что я вчера вечером целый час ехал ее проведать? Уставший, как черт, голодный, гнал охрану и лошадей. А она даже не вышла. Слышишь, Галя? Спряталась в сарае и даже носа не высунула. Я стоял там, как придурок, уговаривал. Она… Даже не ответила!

Галя испугано хлопала глазами.

— Та что, милая моя Галя, — горько закончил ПП, — пойди и приведи мне бабу. И побыстрее, а то окажешься на ее месте сама! — прикрикнул в конце.

Галя вдруг закрыла лицо руками, тяжело села на стул у двери и горько разрыдалась. ППшер некоторое время слушал, наклонив голову, молчал и морщился. Раньше она все больше ругалась и кричала, а тут надо же — рыдает. Когда всхлипывания стали тише, равнодушно сказал:

— Не надо истерик. Просто встань и приведи мне какую-нибудь девку. Прямо сейчас. Хорошо бы здоровую.

— Они все здоровые, Коновалов проверил…

— Вот и хорошо.

Галя вытерла мокрые щеки рукавом, встала и послушно отправилась во двор. Ни жалости к ППшеру ни осталось, ни злости. Единственное желание — убраться подальше от этого дома. И от этого ППшера.

Приказание было выполнено без промедления.

Девка смотрела вполне откровенно и чуть снисходительно, как смотрят на мужиков все гулящие бабы. Представилась Светой. Под халатом у нее ничего не оказалось.

ППшер завалился на кровать на спину и впервые за несколько дней расслабился. Ненадолго. Вскоре стали сильно мешать ее истошные вопли, резать ухо, будто она намеревалась перебудить весь дом. Пришлось ее переворачивать и действовать самому, зажимая ей рот в попытке приглушить эти фальшивые крики, которые сильно отвлекали от процесса. Пару раз он попросил заткнуться, но она не вняла. В конце в порыве искусственной страсти располосовала ему ногтями спину.

Закончив с расслаблениями, ППшер посоветовал ей убраться к чертовой матери и если она намеревается всегда вопить, будто морская сирена, пусть в следующий раз придет какая-нибудь другая.

— Буду молчать, как золотая рыбка, — многообещающе поклялась Светка, подхватывая со стула свой халатик.

ППшер провалился в сон, как только за ней закрылась дверь.

Через три дня прибыли первые обозы с переселенцами. В основном подростки, способные работать и без семьи. Значит, дорога почищена.

Новости привезли вполне обнадеживающие — все идет четко по плану, люди собираются, склок и вандализма не замечено, все слушаются оставленного за старосту Бороду, как отца родного.

С обозами прибыл один из старших, Федор Павлович, который когда-то советовал старосте не верить ни единому слову пришедших. Сейчас он предложил свою помощь в устройстве переселенцев. ППшер согласился, пусть раньше от него было больше вреда, чем пользы, зато теперь он действительно будет полезен, потому что люди привыкли его слушать и ему верить.

Вечером ППшер снова сидел, тупо смотря в окно на закат. Через день пора отправляться на склад, иначе они могут не успеть. Он вспоминал, прокручивал в голове, все ли нужное сделал. Людей на местах оставил, дома для переселенцев готовят, в крепости останется Костя, который вполне способен удержать людей от бессмысленного бунта. Галя присматривает за южанами, с ней этот мужик. Если бы ППшеру вздумалось специально подбирать ей охранника, такого как Яшер он бы все равно не нашел. Тот никогда от Гали не отходит, судя по всему даже ночью.

Так что все сделано.

Одно только…

ППшер привычно загородил рукой от света глаза. Даже от такого тусклого закатного света они болят, даже волосы, кажется, ноют от боли.

Дверь открылась без стука. Этой дуре стоит объяснить, что если еще раз она посмеет!..

Он развернулся, злой и напряженный. Но у порога стояла не Светка, а Килька.

ППшер проглотил ругань и промолчал. Она тихо прикрыла дверь, постояла немного у порога. Потом подошла ближе.

— Я ухожу. Домой. Туда, откуда пришла. На север.

Теперь смысла держаться никакого не было. Он тяжело навалился на стол, упираясь лбом в ладони. Охватил ими голову, удерживая ее на весу.

— Прости меня, — кристально-чистым, прозрачным голосом говорила Килька. — Я долго думала и все решила. Я не могу здесь оставаться. Я, наверное, трусиха. И помощи от меня никакой, только нервотрепка. Но поверь, все будет хорошо. Степан сказал перед отъездом, он же точно знает.

ППшер молчал. Даже если бы захотел сказать, все равно бы не смог — горло будто сжалось.

Килька вдруг подошла, ласково прикоснулась к склоненной голове. Он дернулся, отодвигаясь. Она тут же прикоснулась снова, запустила в волосы пальцы, стала медленно гладить.

— ПП… Город тебя не отпустит, даже когда все закончиться. Кем ты останешься? Местным королем, привыкшим к послушанию. Умирающим от скуки среди множества людей, которым твоя судьба безразлична. Ты пока этого не понимаешь, потому что в твоей голове будущего нет. Ты совсем не веришь в существование будущего для себя, правда? День сегодня, день завтра. Дотянуть до прихода чужаков, а потом все, конец. Может, так случиться… Но если есть шанс создать тебе будущее, то… Я сделаю все как нужно, ПП. Как лучше. Поверь мне.

Он, наконец, смог говорить.

— Когда?

— Я ухожу утром.

Пальцы ласкали его волосы, поглаживали голову и казалось ее слова просто дурацкая шутка. Вдруг он понял, что нет — не шутка.

— Ну и вали, — задыхаясь, ответил. — Так даже лучше. Видела, какие тут у Тарзана девки были? Одна другой краше. Заведу себе целый гарем и буду чудно поживать.

— Видела, — голос у нее, как ни странно остался таким же мягким, как и движения рук. Беззлобным. — В коридоре столкнулась только что. — Килька быстро, наиграно улыбнулась. — Роньке бы она не понравилась.

— Я знаю.

— Прости меня.

Это было невыносимо.

— А если бы… если бы он был жив, ты бы осталась? — полузадушено спросил ППшер.

— Не надо…

— Ответь!

Она крепко прижала его голову к животу.

— Если бы он был жив, ты бы никогда не стал таким. Никогда.

И продолжила ласково гладить по голове, нежно перебирая пальцами пряди. ППшер вздохнул поглубже.

— Ну так иди! Вали! Чего ждешь? — заорал, до боли в пальцах цепляясь за стол. И не в силах сделать простейшего движения — отодвинуться.

— Утром, — ее руки опустили ниже, на плечи. — Я уйду утром.

А глаза такие, будто она не считает уход чем-то непоправимым. Будто думает, что это временно и все наладиться. Наладиться? Как? ППшер и представить не мог, но сейчас, смотря ей в лицо понимал, что правда, ее присутствие рядом будет только мешать, отвлекать от дела. Что есть задача, день сегодня, день завтра, склад, приход чужаков, а потом — пустое полотно, чистота. Потом не существует.

А так хотелось верить, что впереди что-то есть.

Потом сдался, судорожно хватая ее за талию и прижимая к себе.

Будто что-то подгоняло, заставляло спешить. Руки двигались резко, быстро и даже делали больно. Сначала они долго не могли раздеться, потому что пришлось бы оторваться друг от друга. Потом пришлось привыкать к тому, что теперь их всего двое. Да и то ненадолго. Они качались на волнах не в силах ни взлететь, ни пойти ко дну. Килька держала его так крепко, что оторвать ее можно было только по частям. ППшер держал ее так крепко, как только можно держать человека, который собирается оставить тебя навсегда.

И слушал, слушал… как должна звучать настоящая благодарность, которую невозможно выразить словами.

* * *

Когда небо посветлело, Килька поднялась первой. Торопливо оделась и подошла к столу. Достала из кармана одну из своих драгоценностей — огрызок карандаша и настоящий лист плотной бумаги, небольшой, зато совершенно чистый. Повернулась боком к окну, чтобы было лучше видно, разложила лист на столе и принялась рисовать.

Она знала, что ППшер уже не спит. Что он лежит на животе, наблюдает, скользя глазами по ее профилю, отчего по щеке и уху словно теплый солнечный луч бегает.

Она сосредоточено рисовала.

Южный город, окруженный деревнями, в одной из них возвышается тотем Грома, который ее когда-то так напугал. Еще бы, такое суровое лицо! Даже ее братьям, оказывается, есть на кого равняться! От города дорогой из двух ниточек путь до развилки. Налево схематически изображенный домик, перечеркнутый крестом — там поселение, которое скоро опустеет. Пунктирная линия ведет дальше на север, у большой реки с остатками огромного завода поворот на восток — там домик с тотемом, к которому привязан человек. В его круглом животе дыра, из которой спиральками торчат кишки. Поселение, где людей приносят в жертву.

Килька старательно выводила линии одну за другой, все глаже и увереннее, ей даже самой понравился результат, хотя ни петь, ни рисовать она никогда не умела. И не пыталась толком. Отец Илья учил многому, но не мог привить художественного вкуса. Да и зачем, ведь когда речь идет о выживании, умение написать чей-то портрет не имеет никакого веса по сравнению с умением, к примеру, быстро бегать.

А еще он не мог научить ее быть настоящей женщиной.

Ухо щекотал внимательный взгляд, но Килька знала — он ничем не покажет, что проснулся. Не сможет.

Закончив рисунок, Килька практически подскочила, мгновенно подхватила брошенную у порога сумку и сразу же вышла. Не позволила себе задержаться даже на секунду.

Выскочила из дома — сопровождающий уже был готов. Костя вызвался сам, потому что собирался встретить следующие обозы, с которыми должна была прибыть его мать и сестра. До развилки они собирались доехать вместе на лошадях, а после он с лошадьми отправиться дальше, а Килька пойдет пешком на север.

Собранный ею рюкзак уже висел у седла, Килька даже проверять наличие в нем вещей не стала, быстро поздоровалась и сразу полезла на лошадь. Через минуту оба всадника уже выезжали за ворота.

Вскоре они оказались на трассе. Килька молча тряслась на лошади и хотя она не обладала даром Степана, все равно совершено точно могла сказать, что происходит в комнате ППшера. Смотрела на проплывающие мимо желтые занавеси осенних листьев и видела… Видела, как после ее ухода он некоторое время лежит, вцепившись в пестрое лоскутное одеяло, чтобы не вскочить и не броситься следом. У него своя задача. Своя цель. Своя птица в небе.

Видит, как выдержав положенное время, поднимается с расчетливой медлительностью и подходит к столу. Берет рисунок.

Килька улыбается солнцу, закрыв глаза и подставив его остывающим лучам лицо. Началась осень, лес устало наполнялся прохладой и влажностью, шуршал опавшей ссохшейся хвоей.

Он смотрит на картинку… Там дальше на повороте к городу пунктирная дорога идет четко на север. Пересекает еще две реки, потом трасса резко сворачивает на восток, а пунктирная линия со стрелочками продолжает вести на север.

ППшер внимательно изучает рукотворную карту, которую ему расшифровать куда легче настоящей.

Вот ориентир у заброшенного поселка — две высокие вышки, одна целая, у другой погнута верхушка. Сразу за ними пустое поле, залитое в войну какими-то химикатами так старательно, что на нем до сих пор и трава плохо растет. За ним лес. На поле ближе к деревьям Килька нарисовала большой огонь, сверху цифра — 2 дня. У костра маленькая фигурка из овалов и кружочков — это ППшер ждет. А вот чуть сбоку из лесу выходит большой мужчина с широкой бородой — ее брат.

За мужчиной тонкий пунктир в лес. Там среди деревьев-палочек небольшой домик — квадрат с одним окошком и треугольной крышей. Крыльцо с двумя ступеньками.

На секунду у ППшера перехватывает дыхание.

На крыльце стоит Килька. Она ждет не одна. На руках она держит еще одного человека.

Солнце гладит лицо и показывает сквозь закрытые веки оранжевые расплывающиеся пятна. Кильке не нужно быть рядом, чтобы видеть, как аккуратно он сворачивает карту и сует в карман. Позже он обернет ее в редчайший по нынешним временам кусок целлофана, чтобы даже случайно не испортить.

Через три дня на развилке Килька без промедления отправилась дальше. С погодой везло, она любовалась окрестностями, не забывая впрочем, и об осторожности. Теперь она снова была одна и привычно вернулась к ответу за саму себя. Особенно когда шла мимо посвященного темным богам поселения.

Еще несколько дней на запад, забираясь все дальше в глушь.

Сильная тошнота началась примерно на середине пути. Просто накатила ранним утром и больше не отпускала, хотя никаких неудобств она Кильке не доставила. Даже наоборот — обоняние настолько улучшилось, что о существовании животных получалось узнавать гораздо раньше, чем нужно было для того чтобы держаться от них подальше. И уставала не так быстро, как обычно. И совершено точно могла сказать, что съедобно, что нет. Впервые с момента, когда Ронька… Впервые за долгое время на Кильку накатила любознательность. Желание наблюдать. Сейчас — за своими собственными ощущениями. Нежданный подарок — такое редкостное изменение организма. Полная активизация, перестройка и как там говорят? Вторая жизнь?

Потом над лесом поднялись вышки.

Костер она жгла целый день. Сидела и глупо улыбалась, смотря в огонь.

Был ли он, этот странный поход? Прогулка дикой кошки на контролируемую самцом территорию? Если не учитывать, что ее толкнули на поход чисто человеческие эмоции и желания, результат вышел чисто животный.

А ведь сейчас можно просто обо всем забыть. Закрыть глаза, вычеркнуть из памяти знакомые лица и навсегда запретить себе смотреть в южное небо, чтобы даже случайно не увидеть в его вышине дым от костра.

Можно представить, что рядом сидит отец Илья. Расслаблено опирается на землю позади себя руками, искоса поглядывает на дочь. Мягко и снисходительно улыбается. Можно представить, что он был рядом все время ее путешествия. Бесстрастно смотрел за происходящим со стороны. Разглядывал произошедшее, как любопытные люди разглядывают муравьиные колонии. Копошится муравейник, на который идет волна из другого и наблюдая его с высоты своего роста, думает человек — какие же победят, красные или черные? Хотелось бы, чтобы черные, они симпатичнее…

И когда останется только один вид, человек встанет, отряхнет колени и как ни в чем не бывало отправится домой ужинать. Что ему смерть муравьиного семейства? Просто удовлетворенное на время любопытство.

Поверить, что ничего не было, просто вспомнилась очередная история, когда-то рассказанная отцом. Это было легко. И так соблазнительно!

Следующим утром из леса вышел человек, заросший бородой до самых глаз. Смотря на него, Килька вдруг подумала, что она никуда и не могла уйти. Просто однажды утром ранней осенью что-то толкнуло ее к нелепому протесту против существующей жизни. Что-то заставило встать и дойти аж до вышек! А потом отпустило и она осталась смирно сидеть, ожидая пока за ней придет кто-то родной, тот, кто не станет ругать за мимолетный глупый порыв, а поймет и успокоит. Разве что соскучилась так сильно, как сложно соскучиться всего за сутки. Может потому что во сне видела сказочную, ненастоящую историю того, как пролетело целое лето?

Утыкаясь носом в жесткую кожу куртки, Килька смеялась.

— Как? Вы как?

— Все хорошо, все живы-здоровы. Мелкая уже ползает, — гудел до боли знакомый голос. — А ты? Хоть не зря уходила-то?

— Не зря, — уверено отвечала Килька.

— Ну так пошли?

Когда они затушили костер, растаскав недогоревшие ветки и присыпав угли землей, Килька на секунду замялась.

Это было бы легко. Если бы не человек, которого она недавно оставила одного. Часть души. И самое главное, бесполезно отрицать — лучшая ее часть.

Одинокий, полумертвый человек, у которого в городе никогда не появится крыльев. У которого существует всего один шанс вырваться из темноты, в которой он потерялся.

Килька решительно вздохнула.

— Слушай, давай сначала дров натаскаем. Вот туда, под елку — видишь, ветки удобно прикрывают, и от дождя и от ветра. Ну, если огонь надо разжечь, чтобы искать недолго пришлось.

Брат внимательно смотрел, как она краснеет и мнется. Задумчиво покивал.

— Не бойся, соберем щас. Говори сразу, зачем? Ты кого-то ждешь? Кто-то должен прийти?

Неуверенная улыбка пропала с ее лица. Брат с сестрой очень серьезно переглянулись.

— Да, — твердо ответила Килька. — Да…

Content

Юлия Шолох
Старая развилка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15