ЗАМѣЧАТЕЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ

Разсказ Джорджа Уэльса

Трудно решить, что такое воровство: ремесло, вид искусства или спорт? Причислить его вполне к ремеслам нельзя, по недостаточной определенности его техники; отнести к области чистого художества тоже трудно, вследствие примешанного к нему корыстного элемента. Всего вернее считать его своего рода спортом, правила которого еще не установлены и призы за который распределяются очень неравномерно, о чем можно судить и по следующему издавнему состязанию в Гаммерпонд-Парке, окончившемуся весьма различно для участвовавших в нем спортсменов.

Приз заключался, на этот раз, в бриллиантах и других драгоценностях, принадлежавших новобрачной лэди Авелинг. Как известно, эта красавица была единственной дочерью мистрисс Панг, содержательницы первоклассного отеля. Об ее браке с лордом Авелинг протрубили все газеты, описывая наперерыв количество и качество ее свадебных подарков и роскошь Гаммерпонд-Парка, в котором молодые намеревались провести свой медовый месяц. Эти указания на завидную добычу произвели большую сенсацию в том избранном, немногочисленном кружке, бесспорным вожаком которого состоял м-р Тэдди Уаткинс. Было решено, что он посетит Гаммерпонд как полномочный представитель своей профессии, прихватив с собою надежного ассистента.

Будучи человеком скромным, м-р Уаткинс пожелал сохранить свое инкогнито и, взвесив все обстоятельства дела, нашел наилучшим выдавать себя за пейзажиста, назвавшись притом незатейливым именем Смита. Он отправился из Лондона один; его помощник должен был присоединиться к нему лишь в последний день ого пребывания в Гаммерпонде.

Местечко, носящее это на знание, принадлежит к живописнейшим уголкам Суссэкса. Тут сохранились еще остатки старины: дома, крытые соломою, церковь с сланцевою кровлею и высокою колокольною, пощаженною, по счастию, от неумелой реставрации. И все это тонет в густой зелени окружающей рощи, в которой живописец и фотограф могут всегда найти то, что они зовут «удачными пунктами». Дорога, пролегающая среди этого леска к дому, тоже очень красива, так что прибытие м-ра Уаткинс с двумя девственными полотнами, новешеньким мольбертом, ящиком с красками, чемоданом и весьма оригинальной маленькой складной лестницей, ломом и пучком проволоки (последние вещи были скрыты от любопытных глаз в чемодане) не возбудило ничьего особенного внимания. Проживавшие уже здесь его незнакомые ему сотоварищи по кисти приветствовали его, во всяком случае, очень радушно. Их присутствие было ему, отчасти, на руку, потому что придавало совершенное правдоподобие и его появлению, но, вместе с тем, и стесняло его, потому что он был вовсе не подготовлен к техническим рассуждениям относительно живописи.

— Вы уже часто выставляли? — спросил его молодой Пирсон, встретя его в буфете трактира «Повозки и Лошади», в котором м-р Уаткинс искусно собирал справки по своему делу.

— Нет, не часто, ответил он. Так себе… кое-где.

— Академии?[1]

— Разумеется. И тоже в Хрустальном дворце.

— Повесили вас хорошо? — спросил Пирсон.

— Не балаганьте… я этого не люблю, — ответил Уаткинс.

— Я хочу спросить: поставили ли вас куда следовало? — продолжал молодой художник, недоумевая немного.

— А вы что полагаете? — возразил подозрительно Уаткинс. — Можно подумать, что вы хотите выпытать: не выгнали ли меня?

Пирсон был человек благовоспитанный, вполне джентльмен, даже немножко слишком щепетильный для артиста, благодаря тому, что рос на руках у теток, охранявших его от всего грубого. Он не совсем понимал, что сердит его нового знакомого, но счел за лучшее перевести разговор на более безразличную почву.

— Вы пишете, преимущественно, фигуры? — спросил он.

— Нет, у меня мало способности к счету[2], - ответил м-р Уаткинс. — Это дело мистрисс… мистрисс Смит.

— Она пишет тоже! — воскликнул Пирсов. — Вот как!

— Да, — сказал м-р Уаткинс, но, чувствуя, что разговор становится опасным, поспешил прибавить:

— Я приехал собственно для того, чтобы нарисовать Гаммерпонд-Парк при лучшем освещении.

— В самом деле? — воскликнул Пирсон. — Что же, это новый мотив.

— Да, подтвердил м-р Уаткинс, я сам так полагаю. И хочу приступить к делу завтра же ночью.

— Как! Вы хотите рисовать на открытом воздухе ночью?

— Именно…

— Да как же вы будете видеть свое полотно?

— Очень нужно… — начал было м-р Уаткинс, но спохватился вовремя и крикнул приказчице: — Прошу еще кружку пива!.. — Потом продолжал, обратясь к Пирсону: — Мне вышлют такую штуку, которая называется потайной фонарь.

— Но теперь новолуние, — возразил Пирсон. — Луны вовсе не будет.

— Но дом-то все же будет? — возразил м-р Уаткинс, в свою очередь. — Разве нельзя нарисовать дом сперва, а луну потом?

— О! — мог только промолвить Пирсон, находя уже невозможным продолжать разговор.

— Говорят, — произнес старый трактирщик, почтительно молчавший в продолжение этой технической беседы, — что из Газельворта прислано сюда не менее трех полисменов, и они сторожат по ночам в доме лорда Авелинга… все из-за бриллиантов милэди. Играют они в домино с лакеями от скуки.

При закате солнца на другой день, м-р Уаткинс, забрав свой мольберт, полотно и довольно объемистый ящик с разными другими принадлежностями, пошел по живописной тропинке, которая вела, через рощу, к Гаммерпонд-Парку, и занял выгодную стратегическую позицию против дома. Его увидал тут м-р Рафаэль Сант, возвращавшийся через парк от меловых копей, виды которых годились ему для его эскизов.

Рассказы Пирсона о новоприбывшем оригинальном художнике затрогивали его любопытство, и он свернул немного с своей прямой дороги, чтобы потолковать с м-ром Смитом о новооткрытом искусстве писать картины ночью.

М-р Уаткинс-Смит не замечал, повидимому, приближения живописца. Он только что оторвался от приятельской беседы с гаммерпондским дворецким, в числе обязанностей которого была и прогулка с тремя господскими собаками, после его службы у обеденного стола. По его удалении с этими породистыми псами, м-р Уаткинс занялся снова усердным растиранием красок на своей палитре. Сант, подойдя ближе, был поражен яркостью того зеленого цвета, который представился его глазам. Будучи строгим, крайне чувствительным колористом, он даже свистнул от изумления. М-р Уаткинс оборотился к нему сердито, но Сайт не мог удержаться, чтобы не сказать:

— Скажите на милость, что вы намерены делать с этой противною зеленью?

М-р Уаткинс догадался, что эта ослепительная яркость, которая могла восхищать дворецкого, была, может быть, промахом в технике искусства. Он посмотрел нерешительно на Санта; тот продолжил:

— Простите мою грубость, но, право, эта зелень — что-то ошеломляющее. Она просто режет глаза. Куда вы ее употребите?

М-р Уаткинс собирался с мыслями. Выйти из затруднительного положения можно было только смелым натиском на врага.

— Если вы пришли сюда затем, чтобы мешать мне работать, — сказал он, — то я выкрашу этой зеленью вашу физиономию.

Сант отошел прочь, потому что был человек мирный, притом склонный смотреть на все с юмористической стороны. Встретив по дороге Пирсона и Уайнрайта, он сказал им: «Этот Смит или гений, или опасный сумасшедший. Подите и посмотрите на его зеленую краску…» Он пошел далее, представляя себе с улыбкою то, что произойдет у мольберта, при весьма вероятном большом расточении зеленой краски…

Но его ожидания не оправдались. М-р Уаткинс принял Пирсона и Уайнрайта гораздо милостивее, нежели его, объяснил им, что зеленая краска назначается им лишь для подмалевки, прибавя, на сделанное ему замечание, что это совершенно новый метод, изобретенный им самим. Но он не стал распространяться на этот счет, выразив даже прямо, что не намерен делиться тайнами своей особой техники со всяким прохожим… хотя теперь развелось много лиц, старающихся подглядеть приемы мастеров… Эти прозрачные намеки избавили его тотчас же от присутствия молодых художников.

Сумерки сгущались. Показалась одна звездочка, потом другая. В роще, окружавшей дом слева, все затихло; самое здание утратило, мало-помалу, свои подробные очертания и казалось лишь бесформенной темной массой; но, вдруг, окна главного салона ярко осветились, потом показались огоньки кое-где и в других покоях. Если бы кто-нибудь подошел к мольберту в эту минуту, то увидал бы, что при нем нет никого, но что на девственном полотне выведено ярко-зеленою краскою одно хотя краткое, но очень невежливое слово. М-р Уаткинс находился в это время в ягодном садике, вместе с своим ассистентом, незаметно пробравшимся к нему через проселок.

М-р Уаткинс был очень доволен своею выдумкою, позволявшею ему провести все свои воровские приспособления смело, на глазах у всех, к самому месту операций и не возбудит ничьего подозрения. «Вот уборная миледи, — сказал он своему помощнику, — и мы влезем в нее, лишь только горничная унесет свечу и спустится вниз, чтобы ужинать. Как красив дом, однако, теперь, при свете звезд и с огнями внутри! Клянусь, Джим, что мне очень хотелось бы быть заправским живописцем для того, чтобы снять этот вид!.. А протянул ли ты проволоки и поперек той дорожки, которая идет от прачечной?»

Он подкрался осторожно под окно уборной и стал налаживать свою складную лестницу. Как опытный профессиональный делец, он не испытывал особенного волнения. Джим наблюдал за курительной комнатой. Вдруг, совсем возле Уаткинса, раздался треск и полуподавленное ругательство. Кто-то споткнулся о протянутую Джимом проволоку; затем послышался чей-то бег по усыпанной гравелем дорожке. М-р Уаткинс, подобно всем настоящим артистам, быль очень застенчив, и потому он тотчас же бросил свою лестницу и пустился осторожно, хотя бегом, через сад, смутно сознавая при этом, что за ним по пятам бегут еще двое. Вдалеке перед и им мелькало еще что-то, вероятно, фигура спасавшегося тоже Джима.

М-р Уаткинс был не тучен и хорошо дрессирован для бега, поэтому он заметно нагонял бежавшего перед ним и тяжко дышавшего человека. Оба они молчали, но сомнение начало закрадываться в душу м-ра Уаткинс, перейдя в ужас, когда бежавший оборотился и вскрикнул от изумления. «Это не Джим!» — едва успел сказать себе м-р Уаткинс, прежде чем незнакомец бросился на него, сбил его с ног и повалился вместе с ним, крича подбежавшему еще человеку: «Помогай, Билль!» — Тот насел тоже на м-ра Уаткинса, а Джима не было видно: вероятно, он успел убежать другою дорогой.

Что было потом, — это лишь смутно сохранилось в сознании м-ра Уаткинс. Он припоминал только, до как-то неясно, что один палец его был во рту у кого-то и в большой опасности при этом, и что сам он держал за волосы того джентльмана, которого звали Виллем, пригнув его лицом к земле. Чувствовалось ему тоже, что Билль давит ему коленом под ложечку, что кто-то тащит его…

Когда он пришел немного в себя, то увидел, что сидит на земле и его окружают восемь или десять человек; ночь была так темна, что он не мог счесть наверное. Он понял, со скорбью, что дело не выгорело, и если не произнес горького афоризма о превратности фортуны, то лишь по тайному инстинкту, подсказавшему ему, что, во всяком случае, лучше пока помолчать.

Он заметил тоже, что руки у него ни связаны. Кто-то поднес ему рюмку водки. Это было уже вовсе неожиданною любезностью, которая его очень тронула… В толпе говорили:

— Приходит в себя, бедняга!.. — Голоса были полузнакомые, а тот человек, который подносил водку, был несомненно гаммерпондский дворецкий. — Вам лучше, сэр? — спрашивал он, прибавя: — мы изловили обоих молодцов, благодаря вам…

Кому это говорили? Неужели ему? Он решительно не понимал ничего.

— Он еще не опамятовался, — сказал чей-то чужой, властный голос. — Эти негодяи чуть не убили его.

М-р Тодди Уаткинс счел за лучшее оставаться в предполагаемом полубессознательном виде и далее, пока дело ему не выяснится. Он заметил, что двое людей стояли в сторонке с поникшими головами и несколько сгорбившись, что удостоверяло его опытный глаз в том, что руки у них были скручены назад. Двое!.. Он начинал понимать положение. Выпив еще рюмку водки, он попытался встать, в чем ему помогло несколько услужливых лиц.

— Позвольте пожать нам руку, сэр, — сказал ему джентльмен, стоявший возле него. — Я вам очень обязан. Рекомендуюсь: я здешний владелец. Этих мошенников привлекли бриллианты лэди Авелинг, моей жены.

— Рад случаю познакомиться в вами, милорд, — ответил м-р Уаткинс.

— Я полагаю, что вы подметили, как негодяи пробираются сквозь кусты и бросились на них?

— Именно так, — подтвердил м-р Уаткинс.

— Жаль, что вы поспешили и не дали им влезть в окно, — сказал лорд Авелин. — Им пришлось бы отвечать тогда почувствительнее за совершенный уже грабеж… Но счастье ваше, сэр, что два полисмана были у ворот и прибежали к вам на помощь. Иначе, вам не справиться бы с двумя такими дюжими молодцами. Но вы из храбрых, я вижу!

— Да, конечно, мне лучше было бы подождать, — заметил м-р Уаткинс. — Но всего не сообразишь в такую минуту.

— Понятное дело! — сказал лорд Авелинг. — Но вам порядочно досталось, вы прихрамываете… Не угодно ли вам опереться на мою руку, пока я доведу вас…

Он вел его к дому. Таким образом, вместо того, чтобы влезть в его аристократическое жилище через окно, м-р Уаткинс, слегка подвыпивший и снова готовый смотреть на вещи с свойственным ему юмором, вошел в него парадным крыльцом и под руку с настоящим английским пэром. «Вот, — думал он про себя, — что называется грабеж с почетом!» «Мошенники», в которых он мог вглядеться теперь при газовом освещении, оказывались простыми вольнопрактиикующими из местных любителей и были совершенно незнакомы м-ру Уаткинс. Их заперли в чулан, приставя к ним стражу из трех полисменов, двух лесников с заряженными ружьями, дворецкого, конюха и еще одного поденщика. На рассвете этот конвой должен был препроводить их в газельгартский полицейский участок.

М-р Уаткинс находился, между тем, в гостиной в роли дорогого, уважаемого гостя. Его усадили на диван и слышать не хотели о его возвращении в деревню тотчас же, ночью. Лэди Авелинг находила его занимательно-оригинальным и шепнула мужу, что воображала себе настоящего художника именно таким: грубоватым, полупьяным, отважным, ловким и с красивыми, впавшими глубоко глазами. Кто-то из прислуги принес милорду замечательную складную лесенку, найденную под окном уборной. Милорд показал ее м-ру Уаткинсу, который полюбовался на остроумное изобретение. Ему сообщили тоже, что по садовым дорожкам были протянуты проволоки, очевидно, с целью затруднить погоню. Счастлив был м-р Смит, что избежал этих ловушек! Ему показали, наконец, и самые бриллианты.

М-р Уаткинс старался говорит как можно менее и, в случае затруднительности беседы, начинал слегка охать, ссылаясь на разные боли. Наконец, его одолела зевота и чувство какого-то онемения во всем теле. Хозяева догадались, что задерживать его долее в гостиной были жестоко: ему, очевидно, надо было отдохнуть после такой передряги, и его проводили в назначенную ему комнату, отделявшую собственную половину милорда от уборной милэди.

* * *

Восходящее солнце осветило покинутый в парке мольберт с полотном, на котором была выведена зеленою краскою неучтивая надпись, и застало большой переполох в гаммерпондском доме. Но если эти солнечные лучи подметили где-нибудь м-ра Уаткинс с драгоценностями лэди Авелинг, то они все же не догадались донести об этом полиции.

(Перев. с англ. С. Воскресенской).

Примечания

1

Академией называют нагую человеческую фигуру, но Уаткинс принимают это слово лишь в смысле здания, и потому говорит далее: «И тоже в Хрустальном дворце».

2

Здесь игра слов: figure означает фигуру (чье-нибудь изображение) и тоже цифры, почему Уаткинс и говорить о счетах.

Content

ЗАМѣЧАТЕЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ
Разсказ Джорджа Уэльса

Примечания