Г. Уэллс

Глазастый Джимми — бог

— Не каждому удавалось бывать богом, — сказал загорелый мужчина. — А вот мне это, между прочим, удалось.

Разговор завязывался, и я старался его поддержать.

— Не слишком ли много для тщеславия, а? — продолжал загорелый. — Я был одним из спасенных с «Океанского Пионера». Чорт возьми! Как бежит время! С тех пор уже прошло двадцать лет. Навряд ли вам известно теперь что-либо об «Океанском Пионере»?

Название показалось мне не совсем незнакомым, и я старался вспомнить, где и когда я мог его слышать.

— «Океанский Пионер»? Да, не в связи ли с золотом? — сказал я нетвердо. — Подробнее я…

— Совершенно верно! — заметил он. — Это произошло в чертовски узком канале, где ему и делать-то было нечего, если бы не пираты. Вероятно, когда-то там были вулканы или что-нибудь в этом роде, так как скалы нагромождены друг на друга. Вблизи Зооны есть места, где нужно просто держаться скал и смотреть, куда они двигаются. И вот, не успели бы раздать и колоды карт для игры, как судно погрузилось! Двадцать саженей глубины и, как они уверяли, 40.000 фунтов разными деньгами.

— Успел кто-нибудь спастись?

— Трое.

— Ага, теперь я припоминаю эту историю, — сказал я. — Дело шло о поднятии судна…

При этих словах загорелый человек разразился потоком таких неожиданных ругательств, что я так и обомлел. Наконец, он сошел на более обычные проклятья и вдруг, спохватившись, промолвил:

— Ух, извините! Но это слово «поднятие судна»!

Он наклонился ко мне.

— Я был при этом! — проскрежетал он. — Я думал стать богатым человеком, а вместо этого они сделали из меня бога. У каждого есть свое больное место… Стать богом — это ведь не баран чихнул.

И еще некоторое время он вел беседу в том же тоне, правда, более сочном, но все еще не говоря ничего определенного. Но понемногу он вновь принялся за прерванный рассказ.

— Итак, я был при этом вместе с неким путешественником Якобсоном и первым рулевым «Океанского Пионера», Олвейзом. Он-то и заварил всю кашу.

Я и посейчас не забыл, как все мы торчали в нашей маленькой лодке, а Олвейз двумя словами натолкнул нас впервые на эту мысль. Неподражаемо умел он заставлять людей задумываться. «Сорок тысяч фунтов было на корабле, — сказал он, — и никто, за исключением меня, не знает места, где затонул «Океанский Пионер».

— Не требуется большой смекалки, чтобы догадаться о дальнейшем… Все это дело целиком Олвейз забрал в свои руки. Он заручился Сандерсами и их бригом; это были два брата, а бриг назывался «Гордость Баньи»; он купил также и водолазный костюм — второстепенного качества — с внутренним запасом воздуха, вместо насоса. Он охотно нырнул бы и сам, да ему делалось дурно. А у Стар-Рейса, в 120 милях дальше в сторону, хозяйничала настоящая подъемная команда и торжественно следовала по карте… которую Сандерс сам же и состряпал!

— Должен сказать вам, что на борту нашего брига собралась теплая компания! Пьянствовали, дурили и каждый день начинялись самыми прекрасными надеждами. Ведь все-то дело выглядело так чертовки ясно и просто, прямо-таки… как говорится, на ять! Мы часто рисовали себе, что делают те одураченные парни из настоящей подъемной команды, которые выехали раньше нас двумя днями. И хохотали мы до колик в животе! Ели мы все в каюте Сандерсов. Забавный экипаж: ни одного матроса, сплошь офицеры! Тут же находился в ожидании дела и водолазный костюм. Младший Сандерс был весельчак-парень, он-то и привязался к большой толстой голове с вылупленными глазищами. Каждый раз Сандерс потешал нас водолазным костюмом. Глазастый Джимми — так он прозвал его и часто вел с ним разговоры, спрашивал: женат ли он, как поживают м-с Глазастая и ее маленькие детки. Прямо до корчей! И каждый-то божий день мы за здоровье Глазастого Джимми пили ром, а однажды отвинтили ему один глаз и опрокинули туда стакан рому, чтобы вместо мерзкой резины он запах внутри так же весело, как ромовая бочка. Замечательные были дни, скажу вам! Бедные черти, мы и не подозревали, что ожидает нас.

Да, в то время мы не портили-таки дела чрезмерным усердием. Целый день, например, мы пробирались к месту, где затонул «Океанский Пионер», метя проскользнуть удачнее между двумя серыми обломками лавы, торчавшими почти вертикально из воды. А когда встали, наконец, на якорь, то прямо дым поднялся коромыслом, когда начали решать, кому оставаться на бриге. А вдали лежал «Океанский Пионер» в том же виде, как и затонул, с отчетливо видневшимися концами еще крепких мачт. Весь гвалт закончился тем, что в лодку сели все до одного, и в пятницу рано утром я уже облачился в водолазный костюм.

Вот тут-то и произошло самое неожиданное! И по сей день я вижу все отчетливо перед собой! Странная это была местность. У нас здесь воображают, будто в тропиках всюду плоский берег, и пальмы, и морской прибой. Но та местность, например, была совсем иной! Всюду большие, странно изогнутые утесы, там и сям свисавшие с них разные кусты, а у подножий скал зеленая тина; вода же тихая и как стекло гладкая, светлая, с особым черно-серым отливом; огромные и словно пылающие красно-коричневые водоросли неподвижно лежали на воде и всюду из нее торчали. А совсем вдали, за болотами и всевозможными грудами скал, виднелся лес. С другой стороны тоже лес, а кругом вздымался и надо всем господствовал пепельно-бурый амфитеатр, словно разорванный в середине морской бухтой.

Итак, я уже сказал, что рассвет только что начался и все кругом выглядело довольно бледно. Во всем проходе ни одного живого существа, только мы одни. Единственно наша «Гордость Баньи» стояла в стороне около скалы, носом к морю. Д-а-а, ни одной живой души кругом! — протянул он и замолчал.

— Чорт знает, откуда их принесло? — продолжал он затем. — Ума не приложу. А ведь мы были настолько уверены в своей безопасности, что бедняга Сандерс даже громко запел. Я торчал уже в Глазастом Джимме, только шлема еще не надел.

— Осторожно! — сказал Олвейз. — Смотри, там мачта!

Я еще раз выглянул за борт, схватил веревку и чуть не вывалился, пока старший Сандерс поворачивал лодку. Завинтили мои окошечки, все привели в порядок, а я закрыл отверстие воздушного пояса и выскочил за борт ногами вперед — лестницы у нас не было. Лодка накренилась, все уставились в воду, пока моя голова погружалась среди водорослей и мрака, окружавших мачту. Осторожнейший из людей и тот, по-моему, не стал бы в таком месте оглядываться.

Прямо голое безлюдье.

Само собой, что в водолазном деле я был новичком. Да и никто из нас его не знал, хотя мы и упражнялись всячески с костюмом, чтобы хоть как-нибудь справляться с ним. Мне впервые пришлось так глубоко спускаться. Мерзкое ощущение. Чертовская боль в ушах. Не знаю, случалось ли вам когда-нибудь, зевая или чихая, вывихнуть себе челюсть; так вот такое же чувство, только в десять раз хуже, боль в темени — вот здесь, и во всей же голове, как при инфлуэнце. Да и вообще — в легких и повсюду — далеко не райское блаженство. Поднять голову вверх нельзя, что над тобой — не знаешь, да и вниз посмотреть без боли не нагнешься… Было там глубоко, а значит и темно, и темнота эта совершенно не зависела от дна, покрытого золой и тиной. Казалось, будто из сумерек спускаешься в ночь.

Призраком выступала из мглы мачта, затем стая рыб, потом масса красных волнующихся водорослей И только после этого — бумс! — и я с глухим стуком встал на палубу «Океанского Пионера». Словно рой мух в летнюю пору поднялись вокруг меня рыбы, добросовестно работавшие над трупами. Я прибавил воздуху; мой костюм так душил меня своим запахом, несмотря на ром, что одно мгновение я стал без движения. Изрядно холодно было там внизу, только это и смягчало немного духоту.

Едва я пришел в себя, как сейчас же начал оглядываться. Замечательный был вид! Даже освещение было изумительное: красноватые сумерки от вьющихся водорослей, тянувшихся по обеим сторонам судна, а над ними вверху густой зелено-голубой свет. Ровная палуба корабля, длинная и темная, тянулась среди зарослей; она отчетливо виднелась, кроме мест у обломавшихся мачт, да еще передняя часть терялась в темноте. Мертвых на палубе не было, должно быть многие застряли в водорослях; позднее я наткнулся на пару скелетов, застигнутых смертью в каютах. Жутко и странно было стоять там на палубе и все шаг за шагом узнавать: вон место у перил, где при свете звезд я с особенным удовольствием выкуривал свою сигару, а там вон угол, где всегда один старик из Сиднея болтал с нашей пассажиркой, вдовой. Это была очень упитанная парочка, а теперь даже самому молоденькому раку с них, наверное, взятки гладки.

Я всегда любил пофилософствовать, и мне кажется, я по крайней мере минут пять предавался подобным размышлениям, прежде чем отправиться вниз за проклятым золотом. Это были мучительные поиски: все время только шаришь; темно, хоть глаз выколи, иногда же с лестницы в каюту неожиданно врывались голубоватые огни. Вокруг шевелилась всякая чертовщина. Вот что-то ударилось в мои стекла, а там что-то ущемило меня за ногу. Раки, наверное. То и дело я спотыкался о какие-то валявшиеся вещи, которых никак не мог узнать, однако, потом нагнулся и что-то поднял — сплошь узлы и острые концы… Как вы думаете, что это было? Спинной хребет! Впрочем, я никогда особенно не волновался из-за костей. Все дельце мы обмозговали не плохо, и Олвейз точно указал, где находится груз. Там я его и нашел. Я даже поднял один из ящиков почти на вершок.

Он замолчал.

— Ведь я поднял его! — сказал он опять. — Вот настолько! Сорок тысяч фунтов чистым золотом! Золотом! От радости я так заорал в своем шлеме нечто вроде «ура», что у меня в ушах зазвенело. Однако, я чертовски устал и одурел в конце концов; вероятно, я пробыл внизу минут двадцать пять, а то и больше; для первого раза достаточно. Я опять стал подниматься из каюты по лестнице; когда мои глаза находились на уровне палубы, громадный рак сделал от меня такой истерический прыжок в сторону, что я даже испугался.

Стоя опять на палубе, я закрыл винт за шлемом, чтобы набравшийся воздух поднял меня обратно наверх. Там я слышал какие-то глухие удары, как будто воду волновали рулем. Но я вовсе не глядел туда. Я думал, что это подают мне сигнал для подъема.

Вдруг мимо меня пронеслось что-то тяжелое и дрожа застряло в половицах палубы. Я всмотрелся и узнал длинный нож, который часто видел в руке младшего Сандерса. Я подумал, что он уронил его, и изрядно выругал этого парня, — ведь он мог меня весьма серьезно поранить. В это время начинаю подниматься кверху и почти уже достиг верхушки мачты «Океанского Пионера», как вдруг — бумс! Я на что-то наткнулся; это «что-то» спустилось ниже, и о мой шлем спереди ударился сапог. Над моей головой шевелилось и боролось что-то тяжелое и, не будь сапога, я принял бы это за какое-нибудь большое животное. Но ведь оно сапог не носит. Все это, конечно, длилось одно лишь мгновение. Тут я снова почувствовал, что опускаюсь, а когда вытянул руки, чтобы сохранить равновесие, то тяжесть перекатилась через меня и нырнула вглубь. Тогда я начал опять подниматься.

Он сделал паузу.

— Через какое-то черное голое плечо я увидел лицо младшего Сандерса. В самой середине его глотки торчала стрела и точно бледные красные клубы дыма струились в воде из его рта и шеи. Оба погружались, в судорожном обхвате, — они уже слишком далеко зашли, чтобы выпустить друг друга. Мгновение спустя шлем мой так треснулся о дно лодки с неграми, что едва не лопнул. Да, то были негры! Две полных каноэ!

Это были лишь секунды, должен вам сказать! Через борт свалился Олвейз, продырявленный тремя стрелами. В воде около меня трепыхались ноги трех-четырех чернокожих. Многого я увидеть не мог, но зато ясно понял, что все было кончено! Как безумный завертел я своим винтом и в водовороте отпрянул в сторону, вслед за этим несчастным парнем, Олвейзом. Я весь был одно смятение и ужас, проскользнул мимо все еще боровшихся и теперь опять поднявшихся вверх чернокожего и младшего Сандерса. В ту же минуту я вновь очутился на палубе «Океанского Пионера».

— Силы небесные! — думаю я. — Это называется влопаться. Чернокожие! Сначала мне представлялось только два пути, задохнуться здесь, внизу, или быть порешенным там, наверху. Сколько воздуху у меня еще оставалось, я в точности не знал, но чувство у меня было такое, что долго я выдержать не могу. Мне было душно, голова кружилась независимо от тисков, в которых я торчал. О мерзких туземцах — этих проклятых папуасах — мы вообще ничего не думали! Вылезать мне на этом месте не имело смысла. Но что-нибудь да надо же было предпринять. И вот, под влиянием момента, я перелез через перила судна прямо в водоросли, стараясь убраться отсюда возможно скорее. Еще один раз я приостановился, встал на колени, с усилием повернул свою голову в шлеме в сторону и взглянул наверх. Там царил совсем особенный зелено-голубой свет, а те две каноэ и лодка плыли в виде какой-то истерзанной Н. Мне стало прямо тошно от этого вида; я знал, что значит качание и верчение этих троих…

Мне кажется, ужаснее этих десяти минут я за всю жизнь ничего не переживал. В темноте я то и дело спотыкался… Ужасная тяжесть, как будто я в песок зарыт… От испуга совсем больной… И как только я вдыхая воздух, то ничего — креме запаха рома и резины. Только немного погодя я заметил, что лезу на довольно крутой откос. Еще раз я повернул голову, чтобы посмотреть, что сталось с каноэ и с лодкой. Когда же голова моя находилась всего на какой-нибудь один фут от поверхности, я остановился и попробовал выбрать направление, но, конечно, кроме отсвечивающего дна я ничего не разглядел. Тут я высунул голову — точно сквозь зеркало… Теперь моим глазам представился плоский берег с лесом невдалеке. Я оглянулся: бриг и чернокожие находились за вздыбившейся кучей лавы. Как самый последний дурень, я задумал удрать в лес. Шлема я не снял, а только открыл одно из окошечек и вылез из воды. Как легко и вкусно дышалось! Вы и представить себе не можете!

Что и говорить, у кого ил ногах четыре вершка олова, а на голове медный шар, величиной с футбольный мяч, тот не годится, конечно, для бега взапуски. Я бежал как крестьянин за плугом. Тут, на половине дороги, я увидел идущих мне на встречу дюжину или больше негров, разинувших рты от удивления…

Я застыл на месте и от всего сердца стал проклинать свою глупость. Уйти обратно в воду? Да я мог сделать теперь это с таким же успехом, как печеная черепаха. И вот — я только снова завинтил открытое мною окошечко, чтобы иметь свободные руки, и принялся ждать. Больше мне ничего не оставалось делать.

Они тоже не очень спешили подойти ко мне ближе. И постепенно я догадался, почему.

— Ага! — сказал я. — Этим я обязан твоей красоте, Глазастый Джимми!

Думаю, что все эти опасности сделали меня легкомысленным, а кроме того, этот проклятый давящий воздух!

— Ну, чего уставились? — сказал я, как будто дикари могли понять меня. — За что же вы меня, однако, принимаете? Подождите-ка, я вас заставлю сейчас глаза вытаращить! — С этими словами я выпустил из пояса сжатый воздух и стал ждать, пока я не раздуюсь как лягушка. Должно быть, выглядел я весьма внушительно. И поистине, ни один не подошел ко мне близко. Один за другим они начали падать передо мною ниц, кто на колени, кто на руки. Они не знали, что со мной делать, а потому были особенно любезны. В сущности, это было самое разумное с их стороны. Меня все еще тянуло повернуть и убежать обратно в море, но такое предприятие выглядело слишком безнадежным. И тогда — только от отчаяния — я начал подходить к ним медленными, тяжелыми шагами, торжественно помахивая своими вздувшимися руками. А внутри себя я был так мал, так мал, словно карлик…

Но ничто так не помогает человеку выбраться из трудного положения, как внушительная внешность. Я всегда это находил, да и после этого случая. Человек, привыкший с малых лет к виду водолазного костюм, прямо не сможет представить себе, какое он производит впечатление на наивного дикаря. Некоторые из них просто удрали. Остальные пробовали как можно скорее раздробить себе череп о землю. А я шагал и шагал, медленно и торжественно, по-дурацки театрально, как старый кровельщик.

Одно было ясно: они считали меня за что-то сверхъестественное.

Вдруг один из них вскочил и, тыкая в меня пальцем, стал делать какие-то странные жесты, и все остальные принялись теперь делить свое внимание между мною и морем.

— Гм! Чтобы это значило? — сказал я. И медленно, не забывая своего достоинства, я обернулся и увидел огибающую острый выступ скалы нашу бедную старую «Гордость Баньи» на буксире двух каноэ. От этого вида я прямо заболел. Но так как кругом меня, очевидно, ждали какого-нибудь подтвердительного жеста, то я замахал руками, стараясь яснее выразить отрицание. И, обернувшись, я опять зашагал к деревьям. Я знаю, что в тот момент я молился, как сумасшедший: «Господи! Вызволи меня! Вызволи меня!»

Чернокожие же совсем не были настроены отпустить меня гулять на свободе. Они принялись отплясывать вокруг меня какой-то верноподданнический танец и постепенно оттеснили меня на пролегавшую среди деревьев тропинку. Одно мне было понятно: чтобы они там обо мне ни думали, британским подданным они меня не считали, я, в свою очередь, меньше чем когда-либо был воодушевлен назваться сыном своей родины.

Если вы не привыкли к дикарям, то едва ли поверите этому, но бедные, темные, заблудшие существа сразу повели меня к месту святыни, чтобы там представить меня своему старому, черному фетишу. Постепенно я стал постигать всю непроходимую глубину их неведения и, едва только узрел божество, как понял, что мне нужно было делать. Я испустил баритональный вой — «вау-вау» — по возможности длиннее и монотоннее и принялся размахивать руками. Затем, очень медленно и церемонно, я сверг их идола и сам уселся на его место. Я жаждал присесть; водолазные костюмы не совсем пригодны для тропиков. Или еще лучше — слишком пригодны! Я видел, как у них дух заняло, когда я усаживался на место фетиша. Но не прошло и минуты, как они уже спохватились и усердно принялись мне молиться. Уверяю вас, несмотря на тяжесть, лежащую на моих плечах и ногах, это было мне настоящим облегчением, как только я увидел, что все идет так гладко.

Я боялся лишь одного, что скажут обо всем этом те черти в каноэ, когда они воротятся. Если они меня видели в лодке, без шлема, прежде чем я спрыгнул в воду, — ибо кто их знает, может быть они уже всю ночь шпионили за нами — то, конечно, они взглянут на дело совершенно другими глазами, чем вот эта братия. Поистине я чувствовал себя чертовски скверно, время казалось мне бесконечным, пока, наконец, раздался вой прибывших.

Однако они проглотили и это. Да и вся деревня проглотила это. Я добился этого ценой того, что почти двенадцать часов, по моим расчетам, я просидел, застыв подобно египетской мумии! Что это означает при такой жаре и вони, вы вряд ли поймете. Мне кажется, никто из них и не подозревал, что внутри сидит человек. Для них я просто был чудесный, громадный, кожаный фетиш, который случайно вышел из воды. Но эта усталость! И эта жарища! Дьявольская духота! И запах резины и ром! И вся сутолока кругом! На лежащей передо мной площадке из лавы они разожгли вонючий костер и натащили целую гору всякой кровавой падали — отвратительные отбросы, которые они добросовестно использовали, бестии! Все это милостиво сжигалось в мою честь! Постепенно я проголодался, но теперь мне понятно, почему боги обходятся без еды. Ведь одного запаха сжигаемых вокруг приношений вполне достаточно! Они также притащили кучу вещей, забранных на бриге и, к моему громадному облегчению, нечто вроде пневматического насоса, принадлежащего к аппарату сжатого воздуха. После этого группа молодых парней и девок протанцевала мне особенный танец. Прямо не верится, до какой степени люди различно совершают свои обряды! Будь у меня топор, я бы кинулся на них, до того они меня бесили! Окаянные! И все то время я сидел, застыв точно в салоне; ведь больше я ничем не мог помочь себе. Когда же, наконец, спустилась ночь и огороженное святилище фетиша показалось на их вкус слишком темным — а ведь вы знаете, все дикари боятся темноты, — я принялся издавать нечто вроде «Му-у!» Тогда они развели большие костры за плетнем и оставили меня с миром одного в моей темной хижине. Наконец-то я мог слегка отвинтить свои окошечки, подумать о своей судьбе и предаться своему горю и отчаянию! Боги! Мне было дьявольски плохо. Я совсем ослаб и был голоден, а мозг мой походил отчасти на насекомое, насаженное на булавку: лихорадочно работал, но ничего не придумывал. Я попрежнему оставался на той же точке. Грусть по товарищам, хоть и отчаянные они были пьяницы, по правде-то сказать! Но такого конца они все-таки не заслужили. Никак не мог я отвязаться от вида молодого Сандерса со стрелой в глотке. Затем сокровища «Океанского Пионера» и как бы это их поднять, надежно спрятать, чтобы потом за ними опять явиться. А самый трудней вопрос: где бы достать чего-нибудь поесть? Я был как в лихорадке, говорю вам. Знаками потребовать еды я боялся: ведь я держал бы себя чересчур по-человечески. И вот, так я и остался сидеть, голодая вплоть до рассвета. Тогда в деревне стало немного тише. Я не мог больше выдержать, вышел и кое-что нашел. Что-то вроде артишоков в большом горшке и немного кислого молока. Остатки я положил к жертвоприношениям, чтобы таким путем познакомить диких с моими вкусами. Утром они снова заявились на богослужение и нашли меня прямо и достойно восседающим на месте их прежнего идола, точно таким же, каким они покинули меня на ночь. Я прислонился спиной к одному из средних кольев хижины и спал. Вот каким образом я стал богом среди язычников, правда фальшивым и богохульным! Но ведь не всегда можно выбирать!

Я не собираюсь сам восхвалять себя, но одно я все-таки должен сказать: пока я был для этих людей богом, им на самом деле поразительно везло. Поймите меня правильно: я отнюдь не утверждаю, что уверен в этом… Они выиграли битву с соседним племенем, что доставило мне изрядную толику подношений, которых я поистине не жаждал. Их рыбная ловля стала прямо чудесной, а урожай на редкость богатым. Разгром нашего брига они также приписали одному из моих благоволений. И должен все-таки заметить, для такого новичка в деле, как я, это были совсем не плохие достижения. Вы, может быть, не поверите, но почти четыре месяца я был желанным богом у этих ужасных дикарей.

Что же я смог поделать, скажите на милость? И свою резину я, однако, не все время таскал на себе. Я заставил их устроить мне особое святилище, втолковать им что было дьявольски трудно; объяснять им каждый раз мое желание было сущей мукой. Пользоваться их языком? Но до этого я, без сомнения, унизить себя не мог. А вбивать им в голову одними только жестами — тоже не годилось. И вот я начал рисовать на песке картины, затем садился около и орал, и ревел, как бешеный. Иногда они все исполняли так, как мне хотелось, а иногда как раз наоборот. Одно могу сказать, в готовности у них недостатка никогда не было. Все время я ломал голову, как же мне все-таки покончить с этой историей? Каждую ночь, до рассвета, в полном снаряжении отправлялся к такому месту, откуда мне был виден канал, где лежал «Океанский Пионер». Однажды лунной ночью я рискнул было проникнуть туда, но водоросли, скалы и темнота мне помешали. Обратно я вернулся только среди бела дня и всех моих черных дураков нашел на берегу: они молились, чтобы их морской бог опять к ним возвратился! После всех моих блужданий и поисков я был до того утомлен и обозлен, что, увидев их радостную суету, с величайшим наслаждением отколотил бы всех до одного. Чорт возьми! Не терплю я подобных церемоний и все тут!

А затем явился миссионер. Ох, уж этот миссионер! Это было однажды в полдень. Я был в параде и восседал на старом черном камне святилища, когда он пришел. Сперва я услышал гвалт и крики, а затем его голос, говоривший с переводчиком. «Вы поклоняетесь камню и дереву!» — сказал он. И с быстротой молнии я понял, что мне грозит. Одно из моих окошечек было открыто для моего удобства, и, прежде чем подумать, я тут же выпалил: «Дерево и камень? — сказал я. — Подите-ка поближе, уж я вам протру глаза!» Сначала кругом сделалось совсем тихо, затем поднялся еще больший крик и ропот, и в эту минуту он появился с библией в руках — как уж это у них водится — маленький, песочного цвета человек, с очками на носу, шлемом на голове. Могу себе все-таки польстить, что, восседая у себя в тени с моим медным шаром и громадными глазницами, я ему здорово импонировал.

— Ну-с, — сказал я, — как идет торговля хлопком? С обращением же меня в веру держись-ка подальше!

Да, хорошенькую сыграл я шуточку с этим миссионером! Парень он был совсем неотесанный и держать себя с таким человеком, как я, совершенно не умел. Он спросил, почти задыхаясь, кто же я такой. Если он хочет это узнать — отвечал я, — то пусть прочтет у моих ног надпись на земле. Он в самом деле так и шлепнулся на землю, чтобы прочесть ее, а его переводчик, такой же суеверный, как и все остальные, счел это актом поклонения и, точно мешок с мукой, повалился рядом с ним. Чернокожие мои разразились восторженным воем, и с тех пор в моей деревне никакие миссионеры никогда не могли провести своего святого дела.

Правда, я поступил по-дурацки, отогнав подобным образом этого малого. Будь я тогда хоть наполовину в разуме, я рассказал бы ему о сокровище и предложил действовать со мною за компанию. Он согласился бы, — в этом я совершенно не сомневаюсь. Каждый ребенок, дай только ему время, понял бы, какая связь между мною и «Океанским Пионером». Восемь дней спустя после его отъезда, я вышел поутру и увидел «Родину», судно подъемной компании из Стар-Рейса, шедшее вверх по каналу ради тех же затопленных денег. Вот как закончилась вся эта проклятая история и все мои напрасные старания! Гром и молния! И был же я зол. И вдобавок точно пугало огородное, в старом, вонючем дурацком одеянии! Четыре месяца!

И снова загорелый принялся отчаянно ругаться.

— Подумайте только, — сказал он, до некоторой степени опять овладев ясностью разговорной речи. — Сорок тысяч фунтов золота!

— А возвращался ли опять тот маленький миссионер? — спросил я.

— Ну, конечно, чорт бы его побрал. Он клялся, как сумасшедший, что в боге сидит человек, и брался с большой торжественностью доказать это. Но, шалишь, там никого не было — вторично он получил длинный нос. Всю свою жизнь я ненавидел всякие сцены и длинные объяснения, а потому задолго до его возвращения я убрался оттуда и был уже по дороге домой. Днем прятался в кустах, по ночам крал себе пищу в деревнях, лежащих по пути. Копье было моим единственным оружием. Ни денег, ни одежды. Ни черта. Ничего, кроме моих прекрасных глаз! И за все это едва-едва пятая часть в восемь тысяч фунтов золота. Но что уж тут говорить. Чернокожие отплатили ему — слава богу! Без сомнения, они решили, что это он отнял у них их счастливого бога.

Content

Г. Уэллс
Глазастый Джимми — бог