Александр Михайловский

Александр Харников

ПЕТЕРБУРГСКИЙ РУБЕЖ

Авторы благодарят за помощь и поддержку Юрия Жукова и Макса Д (он же Road Warrior)

Пролог

Отгремели славные морские сражения в Чемульпо и у Порт-Артура. Японский флот, когда-то сильный и грозный, ныне перестал существовать. Уцелевшие корабли прятались в гаванях и боялись оттуда высунуть нос, чтобы не стать жертвами страшных «кораблей-призраков».

На сухопутье японская армия была разбита и выброшена из Кореи. Остатки ее сидели на острове Цусима и не имели возможности получить подкрепление и снабжение из Японии. Началась полная блокада Страны восходящего солнца.

А победители не спеша готовились нанести последний удар, чтобы воинственные самураи выпустили из своих рук катаны и согласились начать мирные переговоры. Они догадывались, что условия мира будут для них тяжелыми, но деваться было некуда — торжествовал старый и циничный принцип «горе побежденным!»

Эскадра адмирала Ларионова по-хозяйски расположилась в Корее. Пришельцы из будущего быстро нашли общий язык со своими предками. А делегация в составе полковника Антоновой, капитана Тамбовцева и сопровождающих их лиц на литерном поезде отправилась в столицу Российской империи — Санкт-Петербург. По пути они встретились с представительной делегацией членов дома Романовых, спешащих на фронт, дабы своим личным участием поднять престиж императорской фамилии, который, если сказать честно, уже был не столь высоким, как во времена правления императора Александра III.

На Байкале обе делегации едва сумели пообщаться между собой. Время поджимало. Но они успели сказать друг другу самое главное. И теперь всё должно было решиться в Петербурге. Ведь Россия была империей, столица ее находилась на берегах Невы, а в Зимнем дворце сидел император Николай II, который и правил всей огромной страной. Во всяком случае, он думал, что правит Россией единолично. Но так ли это было на самом деле?

Часть 1

ТИХООКЕАНСКИЙ ДЕБЮТ

19 (6) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ПОЛДЕНЬ.

ЦУСИМСКИЙ ПРОЛИВ.

БОРТ ГВАРДЕЙСКОГО РАКЕТНОГО КРЕЙСЕРА «МОСКВА».

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов.

Ну вот, кажется, и начинается высокая политика. Два дня назад командир тяжелого авианесущего крейсера «Адмирал Кузнецов» сообщил мне, что к Чемульпо прибыл германский крейсер «Ганза», с которого сообщили, что на его борту находится представитель германского кайзера, желающий установить контакт с командованием нашей эскадры. Германская разведка, как всегда, на высоте, ну а мы, по ходу пьесы, сильно наследили. В отлив лежащий на боку крейсер «Асама» почти до половины выступает из воды, и тогда становится похож на дохлого обглоданного песцами кита — приходилось видеть такое на Севере. И любому специалисту ясно, что повреждения, которые он получил, не могли быть нанесены ни одним из известных в этом времени видов оружия. Опять же БМП нашей морской пехоты — это такая штука, применение которой совершенно невозможно скрыть от посторонних глаз. Сейчас, когда автомобили только делают первые робкие шаги, БМП — это из области фантастики.

Но я никогда и ни за что не пошлю своих бойцов против врага, многократно превосходящего их числом, не обеспечив им соответствующего технического превосходства. Даже в нарушение секретности. И вот по результатам всего этого первыми всполошились немцы. Англичане, конечно, тоже не прочь сунуть к нам свой длинный нос, но они не дураки, и понимают, что при нынешних англо-русских отношениях предложенный нами пеший эротический маршрут будет весьма продолжительным.

Ну а с немцами у нас отношения вроде неплохие, почти дружеские. Мешает только наш союз с Францией, и их — с Австрией. Но это так — политика будущего.

А сегодня мне предстоит встретиться с Оскаром фон Труппелем, губернатором немецкой, точнее, как принято здесь говорить — германской колонии Циндао. Наш самолет-разведчик при плановом облете акватории еще на рассвете засек германский крейсер на расстоянии примерно семидесяти миль от пролива. Визит этот хотя и полуофициальный, но от него будет зависеть очень многое. Командир «Кузнецова», капитан 1-го ранга Андреев, сообщил, что фон Труппель везет с собой личное послание адмирала Альфреда фон Тирпица.

Конечно, за такое короткое время никакая почта не успеет дойти из Берлина в Циндао. Это минимум двадцать дней в один конец. Письмо, скорее всего, было передано по телеграфу и переписано потом красивым почерком штабного писаря. В эти времена школьников и в России, и в Германии еще мучили таким предметом, как каллиграфия. Крейсер «Ганза» — флагман Восточно-Азиатской эскадры, а сие означает, что визит если и не официальный, то вполне солидный.

В оперативном отделе со всех любителей «старины глубокой» уже была собрана информация обо всем, что нынче по морям ходит, и даже о том, что ходить только будет. В первую очередь внимание уделялось русскому, японскому и британскому флотам. Германский флот, как нейтральный, шел по остаточному принципу. Но информация о германском крейсере «Ганза» там всё же нашлась. Кораблик по нынешним временам не очень крупный: шесть тысяч тонн водоизмещение, скорость — 19 узлов, броня — 100 миллиметров, два орудия — 208 миллиметров, шесть — 150 миллиметров. В боях не был — боевая эффективность пока не известна. Наша «Москва» в два раза больше по водоизмещению, а по вооружению так и вообще их не стоит сравнивать. «Москве» эта «Ганза» — на один зубок.

Смотрю на море и наслаждаюсь. Погода как на заказ. Море спокойное, даже солнышко выглянуло, не то что позавчера. А этот германский крейсер красивый. Белый корпус, желтые надстройки и трубы, белые орудийные башни, изогнутый форштевень с выступающим вперед тараном. Есть в старых боевых кораблях какая-то патриархальная красота.

Подношу к глазам бинокль. Еще полчаса назад с борта германского крейсера спустили на воду паровой катер. Из его единственной трубы уже валит густой черный дым. Ну, кажется, всё, пары подняты. По парадному трапу спускаются несколько важных господ. Отдав швартовы, катер направляется к «Москве». Скорость, правда, как у портовой галоши, узлов восемь-десять. Вахтенный офицер на «Москве» свое дело знает, по правому борту уже приготовлен трап для почетных гостей — всё же к нам направляется личный посланник адмирала Тирпица. Кроме того, по заключению, которое совместно сделали подполковник СВР Ильин и полковник ГРУ Бережной, за спинами фон Труппеля и Тирпица маячит фигура самого кайзера Вильгельма II. И я с ними полностью согласен. «Художественная самодеятельность» в таком вопросе у немцев никогда не приветствовалась.

Я прикинул, стоит ли звать переводчика. Ведь герр губернатор вряд ли владеет русским языком. А я немецкий уже немного подзабыл. Хотя когда-то говорил на нем свободно и, как отмечали мои знакомые из ГДР, даже с выраженным «берлинским» акцентом.

А всё началось с того, что в конце 70-х, когда я был еще курсантом Фрунзенки, в Ленинград пришел с визитом учебный двухмачтовый парусный корабль фольксмарине «Вильгельм Пик». Тогда-то я и познакомился с курсантом Иоганном Штраусом. Двойной тезка знаменитого венского композитора, по всей видимости, уже смертельно устал от подначек, связанных с его именем и фамилией. Во всяком случае, представляясь мне, он сразу же сказал на хорошем русском: «Нет-нет, коллеги, я не родственник. И даже, кажется, не однофамилец». Тогда-то мы с ним и подружились.

Иоганн был родом из Котбуса. Как он сам мне говорил, среди его родни были славяне — лужичане, которых, правда, сейчас осталось в Бранденбурге совсем немного, да и большинство из них уже подзабыли свой язык. Мы стали переписываться с Иоганном. Заодно я подналег на немецкий. К счастью, моим соседом по лестничной площадке был военный пенсионер, служивший в ГСВГ во Франкфурте-на-Одере. Он-то и помог мне освоить немецкую грамматику и произношение.

Потом мы еще несколько раз встречались с Иоганном. В Варнемюнде, куда заходил наш эсминец, в Ленинграде, куда приходил сторожевик «Берлин», на котором служил обер-лейтенант цур зее Иоганн Штраус. Ну, а после октября 1990 года, когда «меченый» по-предательски сдал ГДР, всё пошло прахом… Иоганна уволили со службы, он у себя в Котбусе занялся каким-то бизнесом, хотя, как писал мне, так и не мог расстаться с тоской по морю, плеску волн и крику чаек…

Я немного расслабился, вспоминая прошлое. Но к борту «Москвы» уже подвалил германский катер, и наступило время встречать гостей. По трапу легко взбежал моложавый и подтянутый немецкий морской офицер в мундире капитана цур зее (капитана 1-го ранга — «на наши деньги»). У него были густые — «кайзеровские» — усы и небольшая бородка.

Командир «Москвы», капитан 1-го ранга Остапенко, поприветствовал гостя. Выстроенные в качестве почетного караула морские пехотинцы в «полном боевом» взяли на караул свои акээсы. Было видно, что эти парни, прозванные противником «ночными демонами», произвели определенное впечатление на наших гостей. Потом Остапенко жестом пригласил немцев следовать за собой.

Я встретил фон Труппеля на палубе у лестницы, ведущей на ГКП. Увидев мои золотые адмиральские погоны, немец вытянулся в струнку, вскинув руку к козырьку фуражки с белым верхом и браво доложил мне по-немецки:

— Эксселенц, я прибыл к вам с личным письмом моего начальника, адмирала фон Тирпица. Я хотел бы переговорить с вами лично. Где бы мы могли побеседовать?

Сопровождавший фон Труппеля господин в черном сюртуке и котелке, точь-в-точь буржуй с плакатов времен СССР, начал было переводить сказанное посланцем Тирпица на русский язык. Но я жестом остановил его, ответив по-немецки капитану цур зее:

— Я вас прекрасно понял, герр губернатор. И хотя язык Гете и Шиллера мне не родной, но полагаю, что мы еще лучше поймем друг друга, если будем беседовать с вами с глазу на глаз.

Вид у фон Труппеля был удивленный и слегка ошарашенный. Он не стал спорить и последовал за мной, оставив адъютантов и переводчика любоваться морскими красотами на палубе. Всю дорогу немец старался сохранить невозмутимый вид, стреляя глазами направо и налево не поворачивая головы. Даже в обычных переходах было много того, что вводило его в ступор, например лампы дневного света на подволоке и приборы непонятного вида на переборках. Как я понял, ему очень хотелось задать мне несколько вопросов о назначении странных устройств, с которыми ему ранее не приходилось встречаться. Но он, хотя и с трудом, сдерживал свое любопытство.

В адмиральском салоне герр фон Труппель с изумлением уставился на матово-черную плазменную панель, висевшую на стенке, а потом долго разглядывал голографическую картинку с изображением Московского Кремля.

Я предложил своему гостю присесть на мягкий диван и для начала разбулькал по маленьким серебряным стаканчикам граммов по пятьдесят «Шустовского» — подарок наместника Алексеева. Попробовав после Порт-Артурского дела представительский «Наполеон» и «Метаксу» из наших погребов, Евгений Иванович в весьма характерных выражениях высказался о том, что прогресс прогрессом, а вот благородный напиток французы делать разучились! «Мужицкий самогон-с и то приятнее!» И тут же послал на берег катер за несколькими ящиками «Шустовского».

— Прозит! — поднял вверх свой стаканчик герр губернатор. — За боевую дружбу русских и немцев, за времена Кутузова и Йорка, Барклая и Блюхера!

— Прозит! — ответил я, внутренне усмехнувшись, — понял намек фон Труппеля, ведь во времена упомянутых русских и прусских полководцев общим врагом для нас была Франция.

После того как коньячок проскользнул внутрь, а на душе потеплело, я предложил своему визави вкратце изложить устное послание главы германского военно-морского ведомства. Немец немного замялся, видимо не зная, с чего начать, но потом немного успокоился и собрался с мыслями.

— Господин адмирал, — начал он торжественно, — я хотел бы поздравить вас и всех ваших подчиненных с блестящей победой над противостоящим вам флотом Японии. Это просто бесподобно! Вы уничтожили очень сильного и храброго врага, практически не понеся при этом потерь. Вызывает удивление боевая мощь ваших кораблей. Как человек, много лет прослуживший на флоте, я признаюсь вам, что ничего похожего на ваш флагманский корабль я никогда не встречал. За последние полчаса у меня появилось множество вопросов, но я понимаю, что не на все из них вы сможете дать мне ответ… — после этих слов капитан цур зее бросил на меня лукавый взгляд.

— Господин губернатор, — ответил я немцу, — не скрою, мне очень приятно услышать от вас комплименты в адрес эскадры, находящейся под моим командованием. Да, действительно, наши усилия, общие с Тихоокеанской эскадрой, базирующейся в Порт-Артуре и находящейся под командованием наместника Алексеева, привели к тому, что нам удалось нанести поражение японскому флоту и сорвать его планы по захвату Кореи. Но враг еще не добит, и наша ближайшая задача — победоносно завершить его разгром. Когда оружие выпадет из рук побежденного противника, нужно будет сесть с ним за стол переговоров и заключить мир, в котором Россия получит полное удовлетворение за вероломное на нее нападение и за все понесенные в ходе боевых действий убытки. Я думаю, что это будет справедливо… — я оценивающе прищурился: — А как вы считаете?

Фон Труппель пристально посмотрел мне в глаза, после чего вскочил, вытянулся и почти выкрикнул:

— Победителю — лавры, побежденному — горечь поражения! Подняв меч на вашу страну, японцы не должны были забывать о том, что фортуна переменчива, и на их силу может найтись другая, большая сила. Мой император с самого начала этой войны был на вашей стороне.

— Герр губернатор, — сказал я, — я благодарен вашему монарху за то, что Германия выбрала правильную сторону в этом вооруженном конфликте. Не в пример другим европейским государствам, — а сам подумал: «Гм, а вот сейчас от него должно последовать приглашение к танцам. Ведь не для того господин губернатор отправился в путь, чтобы поздравить нас с победой и высказать свое восхищение». И я не ошибся.

Посчитав, что официальная часть завершена, фон Труппель деловито извлек из внутреннего кармана кителя письмо. Склонив голову в полупоклоне, он протянул его мне. Я развернул лист отличной мелованной бумаги и прочитал адресованное мне послание, написанное по-русски каллиграфическим почерком. Суть его заключалась в следующем.

Адмирал Тирпиц, отдавая должное мужеству и боевой выучке моей эскадры, предлагал всю возможную помощь со стороны колониальных властей Германской империи на Тихом океане. Помощь эта могла, по мнению Тирпица, выразиться в поставках нам продовольствия, воды, угля и прочего имущества, которое имеется в распоряжении германской администрации. Отдельно предлагались услуги ремонтных мастерских и заводов в портах Германской империи на Тихом океане. При этом предполагалось рассчитываться с гостеприимными хозяевами по самым льготным ценам, а при недостатке денежных средств все товары и услуги могли предоставляться нам в кредит.

Хитрые немцы тонко намекнули, что возможны «и другие виды взаиморасчета, о которых договаривающиеся стороны определятся отдельно». То есть Тирпиц предлагал нам вариант своего рода бартера: за их материальные ценности — наши технологии или образцы военной техники.

«А вот индейское национальное жилище вам, господа германцы! Можем только продать новейшую ГЗМ — губозакатывающую машинку».

Тирпиц, сукин сын, по всей видимости, уже догадывался о нашем происхождении. В письме предлагался взаимный обмен информацией, в том числе и сугубо конфиденциальной. При этом прямым текстом он предлагал нам «достойное вознаграждение за наиболее ценные сведения».

Я оторвался от письма и внимательно посмотрел на сидящего по стойке смирно фон Труппеля. Похоже, он был знаком с текстом послания своего начальника. Капитан цур зее был напряжен и взволнован — вон, сидит с каменным лицом и облизывает пересохшие от волнения губы.

Среди прочих предложений Тирпица было еще несколько любопытных. Во-первых, адмирал просил разрешения прислать на нашу эскадру наблюдателя из Главного Морского штаба Германской империи (читай: разведчика!), который бы «поучился у наших российских коллег новейшим приемам ведения боевых действий». А во-вторых, Тирпиц писал о «необходимости противостоять непомерной экспансии одной из морских держав, которая пренебрегает общепринятыми законами и обычаями ведения войны на море и считает себя владычицей всех морей и океанов».

«Так, ясно, — подумал я, — вот в чей огород камушек. Только, камрады, всё это пока слова. Скажем так, зондаж наших намерений. Интересно, насколько немцы искренни? Хотя англичане сейчас для них противник номер один. И любой союзник в противостоянии с Британией для них подарок небес».

Я взял со стола красную шариковую ручку и демонстративно подчеркнул несколько строк в послании адмирала Тирпица. Фон Труппель зачарованно следил за моими действиями. Как там говорится в киносериале про Штирлица — информация к размышлению?

Закончив читать письмо, я отложил его в сторонку и с улыбкой посмотрел на фон Труппеля.

— Господин губернатор, я внимательно ознакомился с посланием уважаемого мною адмирала фон Тирпица. Считаю его своевременным, особенно в свете ближайших изменений в направлении русской политики… — При этих словах фон Труппель вздрогнул и невольно подался вперед. — Как вы понимаете, — продолжил я, — невозможно с ходу дать ответы на те серьезные предложения, которые изложены в этом письме… Ибо интересы России, патриотом которой я являюсь, требуют, чтобы все мои действия в этом вопросе были согласованы с высшим руководством моей страны… Кроме того, наша эскадра обеспечена всем необходимым, а захват Фузана дал нам удобную базу с развитой инфраструктурой. Мы можем разве что поговорить об организации аукциона для продажи нашей доли военных трофеев и арестованной военной контрабанды. Этого добра у нас много, и кое-что можно было бы превратить в деньги. Их наличие упростило бы наши взаиморасчеты.

В глазах моего гостя промелькнула тень разочарования. Он явно надеялся на большее. Не понимает губернатор, что не продаемся мы ни за фунты, ни за марки. И того, что нам надо, у них пока просто нет, а то, что есть — пока не к спеху.

— Господин губернатор, вы располагаете некоторым временем? — неожиданно спросил я фон Труппеля.

Тот поначалу не понял, о чем я его спросил, а спустя несколько секунд поняв, утвердительно кивнул мне.

— Если вы не против, то я покажу вам мой флагманский корабль. Думаю, что более близкое знакомство с его возможностями должно заинтересовать вас. Кроме того, вы кое-что поймете, и нам будет легче беседовать дальше.

Фон Труппель вскочил со стула и стал горячо благодарить меня за доверие и за предоставленную ему возможность ознакомиться с одним из кораблей эскадры-победительницы…

Мы вышли на палубу ракетного крейсера «Москва». В полумиле от него лежал белоснежный флагман Восточно-Азиатской эскадры Германской империи крейсер «Ганза». Фон Труппель посмотрел на своего флагмана, потом перевел взгляд на огромные цилиндрические пусковые контейнеры ракетного комплекса «Вулкан», вздохнул и сказал мне:

— Господин адмирал, я весь внимание… Откуда мы начнем осмотр?

— Прямо отсюда, герр Оскар, — я показал себе под ноги, — можно мне вас так называть? Когда я был молодым гардемарином, у меня был друг, немец, тоже гардемарин, Иоганн Штраус. Разговаривая с вами, я как бы возвращаюсь во времена моей молодости. Кстати, и вы можете называть меня просто Виктором. Мы сейчас разговариваем с вами не как представители двух государств, а как два моряка.

Фон Труппель кивнул.

— Да, да, Виктор. Молодость-молодость, как давно это было… А ваш друг, почему он не стал адмиралом? И где он учился, может быть мы знаем друг друга?

Я выругался про себя — вот же черт, расслабился и совсем забыл, что моя молодость пришлась на восьмидесятые годы XX века… Надо как-то выкручиваться.

— Знаете, Оскар, он так и не доучился, у него умер отец, и мой друг вынужден был оставить учебу, чтобы заняться отцовским хозяйством. Иоганн был старшим в семье, а всего у его родителей было четверо детей. Надо было их как-то содержать. А жаль, я считаю, что из него вышел бы неплохой морской офицер.

— Да, печальная история, — фон Труппель сочувственно покачал головой. В этот момент мы подошли к носовой башне со спаренными 130-миллиметровыми орудиями.

Фон Труппель долго разглядывал башню, потом повернулся ко мне и спросил:

— Виктор, а почему у вас такой маленький главный калибр, всего пять дюймов? Мне кажется, что это совершенно недостаточно для крейсера вашего ранга…

— О, что вы, Оскар! Ошибаетесь, причем дважды, — рассмеялся я. — Во-первых, это не главный калибр, а, прошу прощения, как сейчас принято называть, противоминный. Главный калибр — это вон те шестнадцать наклонных труб, на которые вы смотрите с таким интересом. Внутри них — хорошо упакованная смерть для броненосных кораблей любой державы, которая посмеет начать боевые действия против России. Один снаряд выпущен — значит, осталось пятнадцать… Вторая ваша ошибка — это то, что вы считаете калибр в пять дюймов недостаточным. Скорострельность в девяносто выстрелов в минуту на двухорудийную башню создаст перед противником стену огня. Дальнобойность — тринадцать с половиной миль, снаряды фугасные и шрапнель.

— О, так именно поэтому вы могли расстреливать японцев с недоступного для них расстояния, — воскликнул изумленный фон Труппель. — Браво! Меткость ваших комендоров тоже вызывает зависть. Не хотел бы я оказаться у них на прицеле.

Удивили его и шестиствольные зенитные установки АК-630. Услышав об их скорострельности, капитан цур зее поначалу впал в ступор. Потом, придя в себя, пробормотал:

— О, майн гот, четыре тысячи выстрелов в минуту! Господин адмирал, вы не шутите? Ведь это просто невозможно! Даже пулеметы не стреляют с такой скоростью!

— Картечница Гатлинга имела похожую скорострельность, — возразил я, — а эта машина как раз берет свое происхождение от нее. Когда нужно выпустить в противника тучу мелких снарядов… ну, вы сами понимаете, что может случиться… Одна очередь разрезает миноносец как ножовкой. Не ускользнут от этой машинки и более быстроходные минные катера.

Вот так вот тихо и мирно беседуя, мы, вместе с губернатором Циндао, больше часа обходили помещения крейсера. Естественно, кое-куда немецкого капраза не стоило пускать ни в коем случае. К примеру, в ангар, где стоял вертолет, или к пусковым ЗРК 300-Ф. Но даже то, что мы разрешили увидеть фон Труппелю, потрясло его. Маска невозмутимого немецкого офицера, которую он надел в начале нашей встречи, слетела с него напрочь. Губернатор вел себя как ребенок, которого запустили в магазин игрушек. Фон Труппель с восхищением смотрел на приборы, расположенные в боевой рубке, но, несмотря на все мои старания, по всей видимости, с трудом понимал, о чем идет речь. Для того чтобы вникнуть, ему необходимо было объяснить такие вещи, как радиолокация.

Выслушав мои объяснения, он воскликнул:

— О да, Виктор, Гильермо Маркони что-то писал о радиоскопе. Но по-моему, у него ни черта не получилось. А у вас такие стоят на каждом корабле, да еще и не по одной штуке. Удивительно! Им не мешает ни темнота, ни дождь со снегом, ни туман… Ха-ха, расскажите это англичанам с их вечно дождливым и туманным климатом, они оценят ваши приборы!

В общем, к концу нашей импровизированной экскурсии фон Труппель был, что называется, готов к употреблению. Вернувшись в адмиральский салон, он, позабыв спросить у меня разрешения присесть, что немыслимо для германского офицера, плюхнулся в кресло и, сняв фуражку, начал крутить ее в руках.

— Господин адмирал, — сказал он немного растерянным голосом, — единственное, что я точно понял, так это то, что вы не от мира сего — это я могу сказать вполне определенно. То, что я увидел и услышал сегодня, просто не укладывается у меня в голове. Ваш корабль — а я знаю, что он у вас не единственный — в одиночку может победить целую эскадру самых современных броненосцев. А если вы выйдете в море со всеми вашими кораблями?! Ведь нет на свете такой силы, которая могла бы противостоять вам! Боже, спаси тех несчастных, которым не посчастливится встать на вашем пути!

Видя смятенное состояние моего гостя, я понял, что его нужно срочно приводить в чувство. Взяв со стола недопитую бутылку «Шустовского», я налил не как обычно — маленькую серебряную стопочку, а половину стакана, и протянул его губернатору. Фон Труппель залпом выпил содержимое, как будто там была вода, а не коньяк.

Алкоголь немного привел его в чувство и упорядочил мысли. Взгляд стал более-менее осознанным. Он положил фуражку на стол и спешно стал застегивать случайно расстегнувшуюся на кителе пуговицу.

— Итак, господин губернатор, — начал я, — вы познакомились с крейсером моей эскадры. Скажу честно, этот корабль — один из сильнейших в своем классе. Да, действительно, из ныне существующих военных кораблей ни один не может сравниться по огневой мощи и многим другим параметрам с любым кораблем из моей эскадры. Теперь вы понимаете, почему Япония может считать себя побежденной. Правда, микадо пока так не считает. И мы постараемся сделать всё, чтобы в самое ближайшее время до него дошла эта мысль. Точных планов я вам выдавать не буду, но скучно не будет никому.

— Господин адмирал, — спросил ошарашенный фон Труппель, — а что вы намерены делать после того, как Япония будет окончательно повержена и подпишет с вами мир на самых выгодных для вас условиях? Против кого вы тогда повернете свое оружие?

— Господин губернатор, — ответил я, — мы бы хотели после победы над Японией зачехлить стволы орудий и заниматься обычными мирными делами. Но нет мира на Земле, и мы хорошо помним латинское изречение: «Si vis pacem, para bellum»…

— «Хочешь мира, готовься к войне», — перевел с латыни фон Труппель слова римского историка Корнелия Непота. — Но к войне с кем вы намерены готовиться, господин адмирал?

— Господин губернатор, — сказал с улыбкой я, — в переданном мне послании адмирала Тирпица было упоминание о «необходимости противостоять непомерной экспансии одной из морских держав, которая пренебрегает общепринятыми законами и обычаями ведения войны на море и считает себя владычицей всех морей и океанов». Вот вам и ответ!

— Итак, Британия, — тихо сказал фон Труппель. — Мы… я так и думал. Вы знаете, господин адмирал, я совсем не удивлен. Недружественная России политика Англии, которая к тому же является союзником и подстрекателем Японии, должна быть наказана. Я могу представить, что сделают ваши корабли с британскими, если те самонадеянно рискнут вступить с вами в бой. Это будет избиение младенцев! А в общем, так им и надо. Англия должна наконец избавиться от своей мании величия.

— Сила Англии не только и не столько в ее флоте, сколько в банках лондонского Сити, которые ворочают огромными суммами. Это их стараниями мрут дети в Индии, убивают буров в Африке, расстреливают в Бирме тех, кто хотя бы на словах пытается выступить против ненасытных инглизи. Лондонским банкирам выгодно, когда русские и японцы убивают друг друга. Потом они решат, что еще большую прибыль принесет война между Германией и Россией…

— Никогда! — с негодованием воскликнул фон Труппель. — Немцы не забыли, что именно Россия была повивальной бабкой германского единства. Именно у России мы, немцы, разделенные на десятки государств, учились тому, что значит быть единым народом. Я не могу ответить за его величество кайзера, но сердца простых немцев с вами.

«И ведь не врет, что интересно, — подумал я, — он действительно верит в то, о чем говорит».

А фон Труппель продолжал:

— Господин адмирал, а какие лично у вас мысли относительно моей державы? Кем вы ее видите — союзницей или соперницей?

— Господин губернатор, — осторожно начал я, — Германии и России самой судьбой уготовано жить в дружбе. Да, были в книге истории наших взаимоотношений и черные страницы, когда мы воевали друг с другом. Очень хотелось бы перевернуть эти страницы и больше их никогда не открывать. Нам не нужна территория Германии, да и Германии вряд ли пошла на пользу попытка оторвать часть земель от России. В этом отношении нагляден пример императора Наполеона Бонапарта, которому удалось добраться до сердца России — Москвы. Но закончилась война не там, а в Париже, куда русские полки вступили вместе с войсками прусского короля. Я знаю, что благодарная Германия не забыла тех, кто сражался с Наполеоном при Лейпциге, Лютцене и Бауцене…

— Да, это так, господин адмирал, — подтвердил фон Труппель, — и тем обидней, что Россия отвергла союз с теми, с кем вместе сражалась против Бонапарта, и нашла себе союзника в лице тех, кто дважды в течение прошлого века приходил на землю России с оружием в руках.

— Нельзя вам возразить, это действительно так, — ответил я, — но сию роковую ошибку сделали политики, запутавшиеся в хитроумных комбинациях. Сие было неимоверной глупостью, которую можно и нужно срочно исправить. Союз с Францией — это брак по расчету, а не по любви. А вам, наверное, известно, что подобные браки не бывают прочными. Любовь, купленная за деньги, непрочная, и супруги в таких случаях напропалую изменяют друг другу, особенно если жена — панельная шлюха, больная всеми либеральными болезнями. Скажу больше, либерализм — это сифилис политики.

Фон Труппель ударил кулаком о кулак:

— Не могу не согласиться с вами, господин адмирал, вы очень точно и емко дали определение противоестественному союзу России и Франции! Кстати, говоря о политических изменах, вы имеете в виду готовящийся к подписанию договор между Британией и Францией? — блеснул своей осведомленностью фон Труппель. — Действительно, как-то странно получается — вступать в «Сердечное согласие» с союзником врага своего союзника. Какой-то политический адюльтер.

— Гм, — ответил я, — вы правы. Россия в самое ближайшее время расторгнет этот брак. Я думаю, что в силу своей традиционной политики Британия, в случае каких-либо осложнений, возникших у Франции во взаимоотношениях с соседями, вряд ли полезет на континент для того, чтобы защитить союзницу. А вот на море и в колониях британский флот может причинить другим державам много неприятностей…

Фон Труппель впился в меня взглядом:

— Господин адмирал, вы говорите абсолютно правильные слова. На море мы пока не можем противостоять британскому флоту. Пока не можем… Одни… А вот если в союзе с теми, кто, так же как и мы, ненавидит этих зазнавшихся островитян…

Намек был более чем прозрачен. Германия, устами губернатора Циндао, приглашала нас на белый танец. Только вот кто в этом вальсе будет кавалером? Впрочем, пока это был только намек.

— Господин губернатор, — сказал я, поднимаясь с кресла. — К сожалению, у меня сегодня еще очень много дел, поэтому, несмотря на всю приятность нашей беседы, я вынужден ее прервать и попрощаться с вами. Передайте вашему командованию, что мы со вниманием отнесемся ко всему, что было высказано в письме адмирала фон Тирпица, и постарайтесь довести до него суть нашей сегодняшней беседы. Я полагаю, что наша встреча с вами — не последняя.

Капитан цур зее фон Труппель вскочил, вытянулся, одернул китель и привычным ловким движением нахлобучил на начинающую лысеть голову свою белую фуражку с кокардой кайзермарине.

— Яволь, герр контр-адмирал, — начал он торжественно, — поверьте, это самый необычный и самый удивительный день в моей жизни. Я обещаю во всех подробностях довести до адмирала фон Тирпица всю информацию о нашей беседе и о том, что я увидел на крейсере «Москва». Я думаю, что моим докладом заинтересуется и сам император Вильгельм Второй. Возможно, что мне придется в самое ближайшее время отправиться в Берлин для личного доклада кайзеру. Я думаю, что наши с вами мысли найдут понимание у моего повелителя…

…Паровой катер с крейсера «Ганза» давно уже отчалил от трапа «Москвы». Вскоре и сам крейсер, похожий на белокрылую чайку, густо задымив трубами, направился в сторону Циндао.

Я стоял на палубе «Москвы» и думал. Вот и произошел наш первый внешнеполитический контакт с представителем одной из ведущих европейских держав. Кажется, он прошел на должном уровне. Я думаю, что доклад фон Труппеля будет выслушан в Берлине с особым вниманием, и вскоре нам предстоит встреча с лицом более высокопоставленным, чем губернатор Циндао. Вот только с кем?

Скорее всего, новую делегацию возглавит адмирал фон Тирпиц. А может быть… А почему бы и нет? Мне была известна из исторических книг страсть кайзера к путешествиям, его склонность к авантюрам и любовь к морю и кораблям. Так что вполне вероятно, что вскоре к нам пожалует сам император германский Вильгельм II Гогенцоллерн. Впрочем, поживем — увидим…

21 ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, УТРО.

СТАНЦИЯ ЧИТА, ПОЕЗД ЛИТЕРА А.

Великий князь Александр Михайлович.

Говорят, что бывают в жизни человека мгновения, определяющие всю его последующую судьбу. Вчера был именно такой день. И не только для меня он стал переломным.

Мишкин попрощался с гостями из будущего и всю дорогу пребывал в мрачном раздумье. А когда наш состав отошел от станции Танхой, он долго курил в тамбуре, смоля одну за другой папиросы, а потом, закрывшись в своем купе, напился, как сапожник. Весь день из-за двери его купе были слышны проклятия, плач, звон стакана. Утром же Мишкин вышел протрезвевший, бледный и какой-то сразу постаревший. Позвав денщика, он велел вынести из купе пустые бутылки и оставшееся спиртное…

— Сандро, — сказал он мне, — я дал себе зарок — больше не пить вообще. И жить мне теперь надо так, чтобы не позорить ни себя, ни свою семью. Я не должен больше быть таким, каким я был там и тогда! Я должен теперь жить так, как повелел всем нам наш великий прадед император Николай Первый, который говорил: «Всякий из вас должен помнить, что только своей жизнью он может искупить происхождение великого князя».

Ольга тоже не находила себе места. Едва поезд тронулся, она, схватив подаренный нам прибор, который пришельцы называли ноутбуком, бросилась в свое купе, включила его и стала лихорадочно просматривать картинки и тексты, чудесным образом появлявшиеся на экране. Так продолжалось несколько часов. Потом Ольга, вся какая-то опустошенная, прошла в купе отца Иоанна и попросила ее исповедать.

За ужином она сидела погруженная в себя, глядя на окружающих пустым, тусклым взглядом. Я попытался с ней заговорить, чтобы отвлечь от дурных мыслей, но она слушала меня невнимательно, отвечала невпопад, нехотя и рассеянно, словно сомнамбула. Я даже начал опасаться за ее душевное здоровье, но отец Иоанн на вечернем чаепитии сказал мне, что у великой княжны скоро всё придет в норму.

— Дух ее силен, но сейчас он находится в сильном смущении. Пусть великая княжна успокоится, поспит, помолится… Всё пройдет. Хотя никому из нас, тех, кому довелось выслушать откровения посланцев из будущего, отныне не будет покоя. Тяжек крест познания. Ведь как написано в Книге Экклезиаста: «И много видело сердце мое и мудрости и знанья. Так предам же я сердце тому, чтобы мудрость познать, но познать и безумье и глупость, — я узнал, что и это — пустое томленье, ибо от многой мудрости много скорби, и умножающий знанье умножает печаль».

Я понял, что на душе и у самого отца Иоанна неспокойно. Впрочем, разве может быть спокойно на душе у любого нормального человека в здравом уме и трезвой памяти, который заглянул в зияющую перед ним бездну, узнал, что ожидает его самого и его близких, и увидел, как рушится создаваемая веками держава, погребая под своими обломками миллионы людей.

Что же касается меня самого, то я тоже был потрясен развернувшейся передо мной картиной грядущей катастрофы. Но мне особо запомнились слова самого пожилого пришельца из будущего, капитана Тамбовцева Александра Васильевича. При таком небольшом чине он пользовался большим доверием и уважением со стороны окружающих его людей. Так вот он при расставании и шепнул мне на ухо:

— Не вешайте носа, тезка, ведь еще ничего не предопределено. Делайте что должно, и да свершится что суждено. Господь протягивает вам руку помощи и дает еще один шанс остановиться на краю пропасти. И вы должны этот шанс использовать, — капитан пристально посмотрел мне в глаза: — А коли упустите этот шанс — будете прокляты навечно своим народом.

Я крепко-накрепко запомнил слова Александра Васильевича. Как мне показалось, в тот момент его устами со мной говорил посланник Господа нашего. Того самого, каким я представлял его в детстве. И теперь всё, что я буду делать, направлю на спасение моей семьи, моей страны и моего народа. Только вот понимать, что есть добро, а что есть зло, мне придется самому.

За окнами вагона замелькали подъездные пути, какие-то станционные строения, вагоны и низенькие деревянные дома. Мы прибыли в Читу. Здесь мы простоим около двух часов. Железнодорожные служащие осмотрят вагоны и прицепят новый паровоз, загруженный углем и заправленный водой, после чего мы тронемся дальше. А пока осмотрщики и машинисты будут заниматься своей привычной работой, Карл Иванович успеет зайти в здание телеграфа на станции и отправить несколько шифротелеграмм.

Когда мы говорили с пришельцами из будущего, я понял, что они еще не знают точно, где им предложат расположиться по прибытии в Санкт-Петербург. Ехали они туда в неизвестность, ведомые только своим долгом. А наши придворные интриги — это дело долгое и нудное. Лучше всего было бы ввести их сразу на самый высший уровень нашей придворной жизни. И я решил предложить им для проживания свой дворец на Мойке, который подарил мне покойный император Александр III десять лет назад, после моей женитьбы на его старшей дочери Ксении. Услышав об этом, Александр Васильевич переглянулся с Ниной Викторовной.

— Институт Лесгафта?! — с вопросительной интонацией сказал капитан Тамбовцев. Нина Викторовна утвердительно кивнула. Видимо, она тоже знала, где находится и как выглядит мой дворец. Только я не совсем понял — какое отношение к нему имеет уважаемый мною Петр Францевич Лесгафт, профессор Санкт-Петербургского университета и создатель новой системы физического воспитания. Но я промолчал — об этом можно будет спросить потомков как-нибудь в другой раз.

Нина Викторовна и Александр Васильевич приняли мое предложение. Месторасположение моего дворца их вполне устроило — напротив Новой Голландии, до Зимнего дворца и других важных государственных учреждений недалеко. Да и Второй Флотский экипаж, можно сказать, совсем рядом. Там многие помнят и уважают меня.

Теперь было необходимо срочно сообщить моей дражайшей супруге о гостях, следующих в литерном поезде, чтобы наш управляющий заранее обо всем распорядился. То есть приготовил комнаты для посланцев и сопровождающих их людей, а из каретных сараев и со двора убрал бы всё лишнее, чтобы там можно было разместить их боевые машины. Еще я дал Нине Викторовне два коротких рекомендательных письма. Одно было адресовано моей супруге, а другое — августейшей теще. Что называется, с Богом.

И вот теперь Карл Иванович отправил несколько телеграмм. Две из них — в Санкт-Петербург. Первая предназначена лично Ники. В ней я сообщал, что встретился с интересующими его господами и нашел их предложения весьма интересными. На время пребывания в столице означенные господа приняли предложение остановиться в моем дворце на Мойке. Вторая телеграмма была предназначена супруге. В ней я поручал Ксении сделать все необходимые приготовления для встречи нежданных гостей. В конце этой телеграммы я написал: «Дорогая, эти люди везут с собой наше будущее и будущее наших детей… В их руках наша жизнь и наша смерть…»

Ну вот, Чита осталась позади. Через три дня рано утром наш поезд прибудет в Порт-Артур. Получилось чисто случайно, что все мы четверо посвященных собрались в салон-вагоне. Нам надо было поговорить. Никто из нас не мог более нести свои знания внутри себя. Один из моих братьев, большой поклонник французского парламентаризма, мог бы назвать это сборище «Комитетом четырех». Ну и пусть, мы ведь не делаем ничего предосудительного.

Мы дружно посмотрели на непривычно тихого и задумчивого Мишкина. Вернее, уже не Мишкина, а Михаила — теперь, после всего случившегося, лучше будет называть его так. Годы бесшабашного шалопайства остались в прошлом, и мальчик наконец-то повзрослел. Смущенный нашим молчанием, Михаил прятал глаза, краснел, сжимал и разжимал кулаки. Потом ему это, видимо, надоело, и он с некоторым вызовом произнес:

— Ну что вы так смотрите? Ники жив и здоров, а я совсем не рвусь царствовать. Но если всё опять повторится, то не сомневайтесь — в этот раз я не струшу, — он обвел нас жалобным взглядом. — И на этой самой японской принцессе, как ее там — Макако вроде, тоже женюсь, если так надо для пользы России.

— Не Макако, а Масако, — назидательно сказала Ольга. — И вообще, это пока только наши благие пожелания. Еще ничего не решено, ведь сначала надо закончить войну, подписать мир и уговорить как саму принцессу, так и ее солнцеподобного папашу. А он еще тот упрямец. Так что ты, братец, заранее не горюй, еще, может, ничего и не получится.

Но я хотела сказать совсем о другом. Давайте будем откровенны хотя бы между собой. Меня ужасает картина, какую нам обрисовали Александр Васильевич и Нина Викторовна. Фактически, чтобы не допустить краха империи, революцию в ней должны совершить мы сами. При этом против нас будут как и большинство мужиков, по природному своему консерватизму не жалующих перемен, так и всё так называемое высшее общество. Я даже не представляю, что может произойти, если нам удастся сохранить в неприкосновенности ныне существующие порядки. Войну выиграть возможно, тем более что это вопрос уже почти решенный. Но как нам выиграть после этого мир? Ведь для того чтобы по-настоящему ввести Россию в число мировых держав, нам придется делать вещи, которые многие воспримут в штыки.

А вовне, во всем мире, у нас нет и по определению не может быть надежных союзников. Скорее, наоборот, все наши соседи будут стараться нанести нам максимальный ущерб и всячески затормозить развитие России. Мы все знаем, что Ники ведет страну в пропасть. Но мы точно не знаем, какой путь не грозит нам великими потрясениями. Да, у людей из будущего, которых послал нам Господь, есть кое-какие готовые рецепты. Но вы не забывайте, что применялись они тогда, когда империя уже пала, и господину Сталину нужно было начинать всё заново.

Сандро, Мишкин, думайте! Но помните — что бы вы ни решили, возможно лишь одно: или Россия подомнет мир под себя, или мир раздавит Россию. Полвека назад была Крымская война. Мы все помним, как Европа объединилась, чтобы поставить предел русскому влиянию. Потом то же самое повторилось на Берлинском конгрессе после победоносной для нас войны за освобождение славян.

Господин Тамбовцев прав — скорее всего, нас вынудят воевать против всей Европы. И твоя, Мишкин, женитьба на японке есть своего рода страховка от того, что Япония снова не начнет войну с Россией, когда та будет сражаться на западе. Но наследник престола Алексей, как и в тот раз, скорее всего, родится больным. Как я понимаю, то, что цесаревич мог в любой момент умереть от мельчайшей царапины, очень сильно расшатывало власть. Я и не представляла, что среди моих родственников столько желающих сесть на трон брата. Распутин этот опять же, будь он неладен. Необходимо, чтобы Ники наследовали твои с японкой дети. Но как это сделать, я ума не приложу. Аликс ведь просто взбесится. Она так мечтала родить моему брату наследника-цесаревича, а тут такое…

Михаил задумчиво покачал головой.

— Забудем, сестренка. Наше дело царское — жениться не на том, кого любишь, а на том, на ком выгодно для страны. Насчет наследования — надо будет отправить в Государственный совет мам а . А уж там наша Палата лордов решит вопрос в нужную сторону. Мам а , когда захочет, может быть чертовски убедительна.

Я кивнул:

— Только делать это надо почти сразу же, как подтвердится болезнь ребенка. Но не это главное. Главное заключается в том, какой мы хотим видеть Россию. Да, как сказала госпожа Антонова, лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. А ведь есть разные пути достижения государственного богатства и здоровья. Вчетвером мы сможем во многом убедить Ники. Но для этого мы должны хотя бы знать — в чем его убеждать. К примеру, какое крестьянство нам нужно: фермеры-хуторяне по Столыпину или общинники-артельщики по Сталину? Как человек своего класса, я выбрал бы первый вариант, а как государственный муж — второй.

— Почему же? — спросил Михаил. — Ведь и сейчас крупные хозяйства, которых у нас едва одна десятая, производят половину всего хлеба в России. Пусть их будет больше.

— Э-э, нет, — ответил ему я. — Если основная масса крестьянства нищая, то оно не покупает ничего из промышленных товаров, а это значит, что в России не выгодно строить новые заводы и фабрики. А нам в будущем нужна промышленность. Причем промышленность должна быть такой мощи, чтобы многократно превзойти все наши самые смелые мечты. И еще: нищий мужик — это не опора трона и порядка, а сухая солома для пожаров мятежей и революций. А нам нужно спокойствие в народе. Но как сохранить спокойствие, когда потребуется миллионами переселять мужиков на новые места? Откуда взять для этого деньги, и как всё организовать, чтобы наши чиновники-казнокрады всё не растащили. Не знаю…

Отец Иоанн, до того слушавший нас молча, перекрестил сначала меня, потом Михаила и Ольгу.

— Думайте, думайте, дети мои… Об одном только забыли вы — церковь наша православная погрязла в лени и самолюбовании. Христианские начала попраны, всюду разврат и блудодейство. Священники чиновниками стали и о душе совсем забыли. А задач у церкви не меньше, чем у государства, души ведь тоже надо обиходить, а не только тела. Великая Россия должна стать воистину самодержавной, воистину православной и воистину народной. Патриарх нам нужен, пастырь строгий, но справедливый… Но где нам взять такого?

Я взглянул на нашего духовника.

— Отец Иоанн, вы всё так хорошо объяснили нам, что я подумал о том, что лучше вас кандидата на патриарший престол нет… Единственно, вам нужно будет принять постриг, но я думаю, что с этим проблем не будет. Ну, а кто сейчас более авторитетен, чем вы, в делах духовных на Руси? И не надо отказываться, ведь как говорится в Евангелии от Луки: «И от всякого, кому дано много, много и потребуется; и кому много вверено, с того больше взыщут».

— Грех это смертный — гордыня, — замахал руками отец Иоанн. — Не искушайте меня, не достоин я патриаршего белого клобука.

Я покачал головой.

— Отец Иоанн, ведь вы сами говорили, что люди из будущего есть посланцы Божьи. Говорили? Да и сейчас от своих слов не отказываетесь… А слышали вы, какой ад нас ждет, если мы не будем делать всё возможное и невозможное? Каждый из нас — и я, и Михаил, и Ольга, и государь, и государыня Александра Федоровна, и государыня Мария Федоровна — как и многие другие, должен будет нести свой крест безропотно. Ибо, как гласит Евангелие от Матфея, «так будут последние первыми, и первые последними; ибо много званных, а мало избранных».

Для спасения нашей Родины и народа нашего мы, первые, готовы стать последними. Вы же, пастыри, должны вносить в общество гармонию, покой и благорастворение, а еще веру в то, что всё делается во благо.

Я подвел итог этого затянувшегося разговора:

— Отец Иоанн, я понимаю, что легко никому не будет, но выбора у нас нет. Мы можем надеяться только на чудо. А чудо происходит лишь тогда, когда человек верит в него. Ибо говорил Господь: «По вере вашей да будет вам…»

Отец Иоанн встал и широко перекрестился:

— Аминь! Если будет на то воля Господа нашего и решение государя о возрождении патриаршества, то я согласен. Иисус терпел и нам велел. Потерплю и я эту юдоль скорбей, — он по очереди перекрестил всех нас. — Благослови вас Господь!

От всего этого разговора у меня осталось впечатление, что мы еще слишком мало знаем о нашем будущем, чтобы принимать какие-то конкретные решения. Конечно, понятно, что так жить дальше нельзя. Но ведь разве ж не это понимание потом толкнуло многих уважаемых людей на заговор против государя? Разве не с самыми лучшими намерениями предъявляли они Ники свой ультиматум в феврале семнадцатого? А потом получили то, что заслужили, ибо хотели они сделать, как лучше, а вышло — черт-те что… Поэтому нам надо учиться, учиться и еще раз учиться, чтобы вместо старых ошибок не наделать новых…

21 (8) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

ГДЕ-ТО МЕЖДУ НОВОСИБИРСКОМ И ОМСКОМ.

ПОЕЗД ЛИТЕРА А.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.

Бесконечные таежные леса, засыпанные снегом кедры и сосны навевали на меня лирическое настроение. Половина пути осталась уже позади. Чем дальше на запад, тем более обжитые места мы будем проезжать. О, матушка Русь, ты и огромная, ты и пустынная. Лишь редкий хант или манси бродит по этим просторам с кремневым ружьем времен Наполеона, а то и с прадедовским луком.

Видимо, те же настроения обуревали и наших спутников. Вот смотрит задумчиво в окно Андрей Августович Эбергард. Быть может, эти бесконечные леса напоминают ему седую штормовую Атлантику. Пригорюнился у вагонного окна читающий электронную книгу ротмистр Познанский. Да, правы были древние: многия знания — многия печали.

«Мокрый прапор» Морозов тихонько терзает в углу расстроенную древнюю гитару, и выходит у него нечто длинное и заунывное, как песня казахского акына. Радости столько, что с ума сойти можно. Старлей Бесоев не выдерживает, отбирает у прапора гитару и забирает его на внеплановый обход постов. И снова наступила тишина.

Я знаю, какую книгу читает сейчас жандармский ротмистр, поскольку сам ее ему и дал. Прочтите и вы, советую: Елена Прудникова, «Битва за хлеб». Ужасное и леденящее душу повествование о бедственном существовании российского крестьянства и о тех методах, какими в нашей истории красный император Сталин решал эту проблему. И решил, по моему мнению, ровно на сорок лет, до левацко-идиотских экспериментов Хрущева, когда всё пошло вразнос. Мне было любопытно наблюдать за сменой эмоций на лице нашего милейшего жандарма. Не каждому дано узнать (слава богу!), в какую выгребную яму может провалиться Россия Серебряного века, если не принять экстренных мер. Правда, экстренные меры превратят Серебряный век в Век стали и электричества. При этом, возможно, удастся обойтись без стольких жертв, сколько их было в нашей реальности.

Жандарм осторожно отложил в сторону «читалку» и произнес:

— Господь Всемогущий, спаси и помилуй нас грешных! — ротмистр перекрестился и посмотрел на меня: — А вы-то, Александр Васильевич, что скажете?

— А что вам сказать, Михаил Игнатьевич? Вы не совсем корректно вопрос ставите.

Ротмистр вздохнул.

— Крамольная же эта книжка, Александр Васильевич, устои империи подрывает…

— Ну да, устои подрывает… — кивнул я, притворно соглашаясь. — Только учтите, что эти устои были давно уже подточены. Началось всё «Указом о вольности дворянства» 1762 года, а окончательно подкосила их проведенная через сто лет Крестьянская реформа 1861 года. Теперь эти самые устои прогнили настолько, что при малейшем толчке они рухнут, вместе со стоящим на них зданием российской государственности.

Конечно, кое-кто это понимает и пытается что-то сделать. К примеру, тот же Столыпин, нынешний саратовский губернатор, кстати, выдвиженец фон Плеве. Став премьер-министром России, он попытается подвести подпорки под покосившееся здание, но безуспешно. Точнее, кое-какие положительные результаты его реформа даст, но основного вопроса не решит. Основной же вопрос для нынешнего крестьянства — это выкупные платежи и безземелье. И как следствие — миллионы крестьян, которые из года в год не могут выплатить эти проклятые платежи и из-за этого живут буквально натуральным хозяйством, как в Средневековье. Какая уж тут механизация, какие удобрения? Всё мало-мальски накопленное уходит на оплату недоимок по выкупному платежу.

Общинные земли делятся на всё возрастающее количество хозяев, что приводит к тому, что крестьянский надел, в среднем составлявший в шестидесятых годах прошлого века 4,8 десятины на мужскую душу, нынче едва дотягивает до 2,8 десятины. А те, кто бросил свои наделы и подался в город на заработки, пополнил армию так называемых фабричных рабочих, которых нещадно эксплуатируют хозяева, а потом, когда выжмут из них все соки, выкидывают на улицу.

Я обратился к Познанскому:

— Господин ротмистр, вы хорошо знакомы с ситуацией, сложившейся в империи? Скажите мне, кто первый заводила при массовых беспорядках? Не те ли самые бывшие крестьяне, которые в городах растеряли все положительные качества, присущие российским крестьянам, но зато вобрали в себя все пороки городских босяков?

— Именно так, Александр Васильевич, — угрюмо ответил мне Познанский, — из этой категории так называемого пролетариата и выходят те, кто всегда готов участвовать и в погромах, и в бесчинствах, и в сопротивлении властям.

— А вы что предлагаете? — Андрей Августович Эбергард, заинтересовавшись нашей с ротмистром беседой, подсел к нам поближе.

— Господа, — я обвел взглядом своих собеседников, — согласитесь, что при огромности фактически незаселенных просторов России, слова о лишних людях звучат по меньшей мере издевательски. Вот Дмитрий Иванович Менделеев пророчил Российской империи к пятидесятому году миллиард населения, из которого ровно половину должны составлять великороссы, белорусы, малороссы. А вышло… Вышло так, что Сибирь и Дальний Восток так и остались малонаселенными. Не до того было людям, говорящим по-русски, всё это время они отражали вражеские нашествия или истребляли друг друга.

— Так всё же, — Познанский подпер щеку рукой, — есть ли выход из создавшейся ситуации? А если есть, то какой?

— Нет безвыходных положений, есть положения, в которые нет входа, — попробовал пошутить я. — Михаил Игнатьевич, в деревне, — кивнул я за окно, — из европейской России надо оперативно изъять те самые сорок миллионов «лишних» мужиков и переселить их за Урал вдоль Транссиба и КВЖД. Убрать всех голодных безлошадных, кому нечего терять, но кто еще готов впрячься в работу. Это даст облегчение ныне существующему в европейской части России сельскому хозяйству и подстегнет развитие промышленности.

Жандарм покачал головой:

— Позвольте вопрос, Александр Васильевич: а где же тут связь? Как уменьшение количества населения может улучшить хозяйство, да еще поднять промышленность?

— Господа, вы можете сами сделать выводы, — ответил я. — Сокращение крестьянских хозяйств в европейской части России увеличит наделы оставшихся. Отмена выкупных платежей и недоимок по ним стимулирует механизацию сельского хозяйства и применение минеральных удобрений (вот вам и стимул для развития соответствующих производств). Ну а государство должно бдительно отслеживать, чтобы этот спрос покрывался в основном за счет внутреннего российского производства, а не за счет импорта. Своего рода протекционизм, который подстегнет развитие отечественного производителя.

Насчет помещичьих имений. Большинство из них давно уже заложены и перезаложены, и являются таковыми лишь по названию. Государство должно выкупить их, и на базе этих имений основать то, что в нашем времени называлось совхозами. То есть государственное сельхозпредприятие, где работники получают твердую зарплату плюс премии за хорошую работу. Это не батрак, который отрабатывает взятое в долг.

Теперь, господа, вернемся на минутку на землю, то есть в деревню. Урожай сам-три, сам-четыре в крестьянских хозяйствах — это просто позор. Для сравнения. В той же Германии с применением удобрений и передовых агротехнологий урожаи выше на порядок. Но если даже направить в село достаточное количество агрономов и начать продажу удобрений, то вряд ли с ходу удастся переломить вековой консерватизм крестьянской общины. В то же время община может быть и полезна. Например, как база для создания коллективных крестьянских хозяйств, или кооперативов — тут важно не название. Эффективность подобных форм ведения сельского хозяйства доказали израильские кибуцы, которые признаны одним из самых удачных сельхозпредприятий.

Ну, и общины, ставшие колхозами, могут противостоять деревенскому кулаку-мироеду. Своего рода крестьянскому Шейлоку, который нещадно эксплуатирует своих же односельчан, давая им деньги в рост под большие проценты, продавая в сельской лавочке продукты с наценкой и скупая по дешевке выращенную другими сельхозпродукцию и продавая ее потом втридорога в городе. В этом отношении кулаку не дадут развернуться: сельпо — сельские потребкооперативы, крестьянский банк, который может ссудить крестьян деньгами под нормальные, не грабительские проценты, заготовительные конторы и прочие структуры, закупающие напрямую у производителей все, что они вырастят.

Я посмотрел на своих примолкших собеседников. Познанский иронически усмехался, а Эбергард задумчиво смотрел в окно.

— Хорошо, — сказал жандарм, — на словах всё это выглядит очень даже заманчиво. Только что вы с выселенными делать собираетесь? Ведь были уже программы переселения, но предложенного вами масштаба они ни в коем разе не достигали. Это надо же подумать — сорок миллионов!

— Да, но теперь у России имеется Транссибирская магистраль, стараниями князя Хилкова в стране строятся ежегодно сотни километров новых железных дорог. Теперь можно перевезти на восток всё необходимое для заселения Сибири и Дальнего Востока. Но одновременно с колонизацией, в Сибири и на Дальнем Востоке надо провести и индустриализацию.

Для новой переселенческой программы необходим целый комплекс подготовительных мероприятий. И прежде всего надо законодательно установить льготы для тех, кто намерен отправиться на освоение новых территорий. Подъемные, освобождение на определенное количество лет от налогов — это крайне необходимо для переселенцев. В Сибири крестьян лучше всего селить компактно. В тех суровых местах нужна взаимовыручка, помощь в обработке земли и строительстве села. Таким образом, через год-два сложится новая община. Привычка к совместной работе позволит крестьянам легче и безболезненнее объединиться в коллективное хозяйство. Государство же может поманить их туда и пряником: предложить по льготным ценам сельхозинвентарь, лошадей, молочный скот, птицу. Но тут же продемонстрировать и кнут — всё это продавать не по дворам, а на всю общину разом. И сразу же заключать с общиной договор о том, что первые пятнадцать или двадцать лет община работает как артель по совместной обработке земли и обязуется выполнять рекомендации агронома. Две трети посевных площадей засевать по государственному плану, одну треть — свободно. Госзаказ выкупается по твердой цене, также по твердой цене поставляются семена, племенной скот, удобрения и услуги машин. На уезд необходима одна машинно-тракторная станция и один племенной конезавод — для разведения рабочих пород лошадей, привычных к суровому сибирскому климату и более выносливых и работоспособных, чем нынешние крестьянские лошадки, которые и плуг-то не всегда могут потянуть.

Всё это должно стать основой для создания в Сибири мощной промышленности на новой технологической базе. В первую очередь селить переселенцев вокруг будущих промышленных узлов. Да, паи в артели должны быть неделимыми, следовательно, все сыновья крестьянина, кроме одного, должны заранее выучиться на разные специальности и найти себе работу в промышленности. Не обязательно в городе, на селе появится немало новых специальностей, которые там будут востребованы. Поэтому в новых местах сразу начинать вводить всеобщее четырехклассное, а потом и профессиональное образование.

— Уважаемый Александр Васильевич, а кто построит эти заводы? — спросил Эбергард.

— Вы имеете в виду тех, кто будет расчищать территорию под стройплощадку и копать землю под фундаменты? Это могут сделать сезонные рабочие, которые будут по мере надобности кочевать от одной стройки к другой. Местные крестьяне могут работать лишь в зимнее время, после окончания сельхозработ. Но зимой фундаменты не закладывают и деревья не корчуют. Ну, а возведение стен, установка станков и прочего оборудования — это дело профессионалов. Могу вам сказать, что в это время профессии каменщика, сварщика или монтажника станут самыми престижными и самыми высокооплачиваемыми.

— Нет, я спрашивал, откуда взять деньги на всё это?

— Ах, вы о деньгах? Мы тут после Байкала обменялись с наместником радиограммами и прикинули, что на два первых таких агропромышленных ядра на Квантуне и районе Фузана мы, скинувшись, денег наскребем. Призовые там, контрибуция с Японии и другие источники, о которых мы пока распространяться не будем.

Великий князь Александр Михайлович согласился войти в дело, он собирался и государя уговорить — миллионов десять личных денег вложить. ЗАО «Белый медведь» — как вам такое название? А потом, вы даже не представляете — насколько прибыльным может быть подобное высокомеханизированное вертикально-интегрированное производство по сравнению с местным. Дальше всё по законам бизнеса: прибыли вкладываются в развитие новых производств и привлекают новых пайщиков и новые деньги. Вложится в это дело казна — так вообще замечательно…

Но при этом вот что самое важное — порядок в управлении должен быть идеальный. Причина девяти из десяти всех провалов программ переселения и возмущения переселяемых заключалась в вороватости чиновников. Необходимо ужесточить нынешнее уголовное законодательство. За казнокрадство — или смертная казнь, или высылка за Урал. Чиновничеству надо накрепко вбить в голову, что красть у государства не только преступление против всех божеских и человеческих наставлений, но и смертельно опасное занятие.

— Не могу возразить, — кивнул жандарм, — иногда самому хочется всех этих мздоимцев и казнокрадов перевешать. Только как вы собрались охранять собственность? А, понял: в деле доля государя и казенные деньги! Тогда да, однозначно по указу Петра Алексеевича можно вешать и за копейку…

— Ну, за копейку как раз только высылать, — ответил я, — а вот если суммы большие или если через этого вора люди пострадали, то тогда вешать однозначно. Например, спер чинуша вспомоществование, выделенное переселенцам, и пытается им же продать эти продукты за деньги. В той истории такое частенько бывало. Вот с такими людьми можно даже на мыле экономить. Но это еще не всё… Хотя о порядках на заводах мы поговорим позже.

Вы мне пока на слово поверьте, что если с русскими людьми поступать как с человеками и братьями во Христе, а не как со скотом бессловесным, они и горы свернут, и море на их месте выроют. Недаром светлейший князь Потемкин-Таврический говаривал: «Деньги ничто, а люди всё». И ведь отстроил же Новороссию и Тавриду за те же десять лет. А ему сложнее было: ни тракторов, ни железных дорог.

Только всё это, господа, потребует высочайшей согласованности и упорядоченности, а еще концентрации всех сил России и того, что пока мы перестраиваемся, нас не втравили бы в новую войну… Вот так. Всё это надо еще раз продумать и прорабатывать, чтобы не сделать хуже.

— Александр Васильевич, — тихонько спросил меня Познанский, когда Эбергард, извинившись, ушел в свое купе, — а почему, по вашему мнению, вся новая промышленность должна быть за Уралом? Почему не Москва, не Петербург, не Киев и не Юзовка?

— Во-первых, Михаил Игнатьевич, про две мировые войны, что были в нашей истории, вы уже слышали. Дважды нам приходилось эвакуировать из европейской части России заводы и фабрики, часто под угрозой захвата противником, под артобстрелом и бомбежкой. Лучше уж создать несколько индустриальных центров за Уралом, подальше от европейских границ, откуда на нас столетиями нападали, и поближе к месторождениям полезных ископаемых, ныне пока не известных и открытых уже в наше время. Сибирь в двадцатом веке дважды спасала Россию.

В Великую Отечественную войну, когда на ее территории заработали и стали производить боевую технику эвакуированные из европейской части страны фабрики и заводы, а сформированные и обученные дивизии сибиряков сдержали натиск германцев на Москву, а потом разгромили их в жесточайшем сражении у стен Первопрестольной. Второй раз — после так называемой перестройки, когда лишившаяся значительной части своей территории наша страна напоминала Русь после нашествия Батыя. Сибирские нефть и газ позволили спасти российскую экономику и выжить.

Кстати, Сибирь спасла Россию и в семнадцатом веке, когда после Смуты государство лежало в руинах. Сибирская «мягкая рухлядь» — меха — стали универсальной валютой, на которую за границей закупалось оружие, новые передовые технологии, нанимались иноземные мастера. Наконец, взятки мехами помогали российской дипломатии решать многие сложные вопросы международной политики.

И вот в наше время за океаном находятся человекоподобные зверушки, заявляющие, что богатства Сибири должны принадлежать всему мировому сообществу… Если сибиряков будет не пятьдесят миллионов, а пятьсот, никто об этом и пикнуть не осмелится. Поверьте мне, там, в недрах Сибири, Дальнего Востока и российского Севера скрыты такие сокровища, с которыми не сравняться ни Клондайку, ни Австралии, ни алмазным копям Южной Африки…

— Охотно верю вам, — ротмистр встал. — Позвольте откланяться, надо еще раз поразмыслить над книгой и вашими словами. Только вот государь наш быстро загорается и, к несчастью, быстро перегорает…

— Знаю, — вздохнул я, — потому там, где товарищу Сталину можно было переть напролом, мы должны извращаться со всякими ЗАО… Но, надеюсь, Господь не оставит нас своими милостями.

— Бойтесь просить милостей Господних, — усмехнулся жандарм, — ведь вы можете их получить. Честь имею!

22 (9) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

БЕРЛИН.

КАБИНЕТ МОРСКОГО МИНИСТРА ГЕРМАНСКОЙ ИМПЕРИИ АДМИРАЛА АЛЬФРЕДА ФОН ТИРПИЦА.

В дверь кабинета тихо, бочком, вошел адъютант морского министра.

— Эксселенц, — обратился он к своему начальнику, — в приемной ждет капитан цур зее фон Тротта. Он просит срочно принять его, у него для вас экстренное сообщение.

— Пусть войдет, — сказал адмирал Тирпиц. Тридцатишестилетний Адольф фон Тротта сравнительно недавно работал в министерстве и занимался деликатным делом — военно-морской разведкой. Он курировал Тихоокеанское направление. Оно было ему хорошо знакомо — всего несколько лет назад фон Тротта служил в Восточно-Азиатской крейсерской эскадре германского флота, командуя миноносцем.

Вошедший офицер после подчеркнуто четкого приветствия сразу же перешел к делу.

— Господин адмирал, сегодня утром поступила срочная информация от нашего агента в Британском Адмиралтействе. Ему удалось получить сведения, касающиеся одной тайной операции, которую корабли Ройял Нэви собираются провести против русских на Дальнем Востоке в непосредственной близости от нашей базы Циндао.

Фон Тирпиц прищурился.

— Докладывайте, Адольф, это очень важная информация. Запомните, всё, что касается происходящего в районе боевых действий у побережья Японии и Кореи, необходимо сообщать мне без промедлений. И еще этими событиями интересуется лично кайзер!

— Так точно, господин адмирал, я помню об этом, — фон Тротта кивнул. — Поэтому я направился к вам сразу же после получения шифровки от нашего агента, — капитан цур зее раскрыл папку. — Итак, агент сообщает о том, что штаб британского флота, получив указание от первого лорда Адмиралтейства и при личном одобрении премьер-министра Великобритании, начал разработку операции, заключающейся в провокации против одного из кораблей Российского Императорского военно-морского флота, осуществляющего контроль над судоходством в водах Желтого и Восточно-Китайского морей. Предположительно всё должно случиться в районе гавани Шанхая. При этом… — капитан цур зее замялся, — целью провокации будет не обычный русский крейсер или канонерка.

Фон Тирпиц насторожился.

— Провокация будет направлена против русского корабля, входящего в эскадру контр-адмирала Ларионова?

— Именно так, господин адмирал, — кивнул фон Тротта, — британцев интересуют только эти корабли. И они готовы на всё, чтобы захватить один из кораблей эскадры адмирала Ларионова и взять в плен членов его команды.

— Продолжайте, Адольф, — сказал фон Тирпиц, — и, ради всего святого, постарайтесь не упустить ни одной даже самой мельчайшей детали из сообщения нашего агента. Это очень важно для будущего Германской империи.

Фон Тротта продолжил свой доклад:

— Агент сообщил, что британцы собираются использовать весьма подлую тактику. Из Гонконга в направлении Шанхая выйдет обычный грузопассажирский пароход, который уже в море поднимет французский флаг…

— Ферфлюхтен швайне, — не выдержав, выругался фон Тирпиц, — эти джентльмены могут быть джентльменами только у себя на острове. В других местах они ведут себя как подлые обманщики, не имеющие понятия ни о правилах ведения войны, ни о чести и совести…

— Господин адмирал, — заметил капитан цур зее, — трюки с чужим флагом они проделывали уже не раз. К примеру, во время нападения на русский порт Петропавловск на Камчатке во время Крымской войны, британский военный пароход вел разведку русских позиций под флагом САСШ…

— Извините меня, Адольф, что я вас перебил, — сказал фон Тирпиц, — но я не смог сдержать свое негодование, услышав о подлых приемах, к которым прибегают эти лаймиз.

— На этом судне под флагом Франции, — продолжил свой доклад фон Тротта, — в трюмах и надстройках будут спрятаны британские морские пехотинцы. Англичане рассчитывают, что русские, осматривающие все суда, следующие в направлении Японии, на предмет военной контрабанды, захотят проверить и это судно. При приближении русского вспомогательного крейсера — в этом районе обычно находится один из двух их однотипных крейсеров, «Смольный» или «Перекоп», — британцы поднимут флажной сигнал: «Терплю бедствие! Нуждаюсь в помощи». И на реях черные шары. Словом, имитируют неисправность двигателя. А когда русский корабль сблизится с британским кораблем на минимальную дистанцию, дадут полный ход, максимально сблизятся со вспомогательным крейсером, после чего появившиеся на палубе и надстройках морские пехотинцы пойдут на абордаж…

— Ну, прямо как во времена Дрейка и Моргана, — заметил фон Тирпиц, — эти британцы всегда в душе остаются пиратами, даже в смокингах и цилиндрах. Похоже, что страсть к захвату чужих кораблей у них в крови.

— Для страховки, неподалеку от этого пиратского, как вы сказали, судна, — продолжил фон Тротта, — будет находиться британский крейсер «Тэлбот». Его команда и капитан, коммандер Бейли, уже имели дело с кораблями эскадры адмирала Ларионова. Они находились в Чемульпо во время рокового для адмирала Уриу боя с крейсером «Варяг». В случае необходимости крейсер «Тэлбот» поддержит абордажников. Или, в случае неудачи захвата, своими шестидюймовыми пушками расстреляет русский вспомогательный крейсер.

— Гм, подлый план придумали эти лаймиз, — сказал фон Тирпиц, задумчиво поглаживая свою роскошную бороду, — но, во всяком случае, он имеет немало шансов на успех. Все будет зависеть от внезапности нападения и храбрости британских морских пехотинцев. Ну, трусами их назвать было бы несправедливо, поэтому главное — внезапность…

— А вот с этим у них ничего не выйдет! — торжествующе сказал адмирал, взглянув на фон Тротта. — Не будет у них внезапности, потому что русских предупредят… — в ответ на вопросительный взгляд капитана цур зее, адмирал, хитро подмигнув, продолжил: — И предупредим их мы. Всю жизнь мечтал увидеть, как британского льва макнут мордой в грязную лужу.

— Адольф, — твердым голосом человека, привыкшего отдавать приказы, произнес фон Тирпиц, — срочно подготовьте шифрованное сообщение для губернатора Циндао фон Труппеля. Изложите в нем всё то, о чем вы мне сейчас рассказали — не указывая, естественно, источник информации. Подтвердите лишь то, что он вполне достоверный. И передайте приказ фон Труппелю немедленно, сразу же после расшифровки сообщения, связаться с адмиралом Ларионовым и проинформировать его о готовящейся провокации. Продублируйте сообщение германскому консулу в Сеуле и вице-адмиралу Макарову в Санкт-Петербург.

— Но, господин адмирал, — подал было голос фон Тротта, — ведь эти русские…

— Никаких но, господин капитан цур зее! — строго сказал фон Тирпиц. — Эти русские могут оказать нашему рейху неоценимую услугу. После того как русские испортили отношения с Францией, наш кайзер решил взять курс на сближение с Россией. Вы даже не можете представить, какими просто фантастическими возможностями обладает эта эскадра! Союз с Россией сделает Германию непобедимой. И приказ оказывать им полное содействие — это даже не мое личное требование, а приказ его величества кайзера Вильгельма Второго. И мы, как его подданные, обязаны сделать всё, чтобы выполнить повеление нашего монарха.

К тому же лично мне не совсем нравится эта грязная провокация. От нее мерзко пахнет. Так что мы должны как можно быстрее и как можно точнее доложить контр-адмиралу Ларионову, с которым, как я понял, у фон Труппеля сложились неплохие личные отношения, о готовящейся британской подлости. Адольф, запомните, о русских говорят разное, но еще никто и никогда не называл их неблагодарными свиньями. Они умеют помнить добро, и эта маленькая услуга в будущем может принести нам немалые дивиденды.

Кроме того, русские помнят и зло, и в случае провала британцы окажутся в такой заднице, из которой им будет трудно выбраться. К тому же русские им не простят этой провокации. И создать коалицию России, Франции и Англии, которая острием своим будет направлена против нас, уже будет просто невозможно. Так что действуйте, Адольф, помните, что время не ждет. Чем быстрее контр-адмирал Ларионов получит наше предостережение, тем лучше он сможет подготовиться к британской подлости. И я не сомневаюсь, что русские морские пехотинцы, которые, как я слышал, есть на каждом их корабле, смогут дать достойный отпор своим английским коллегам. Во всяком случае, если верить фон Труппелю — а я склонен ему верить, — они подготовлены так, что вряд ли кто на свете сможет с ними тягаться.

Итак, Адольф, за дело! Я буду рад услышать в самое ближайшее время о том, как парни контр-адмирала Ларионова надрали задницу этим чопорным английским пиратам, которые возомнили, что им всё можно и что они самые лучшие моряки на свете!

23 ФЕВРАЛЯ 1904, УТРО.

СТАНЦИЯ МУКДЕН.

ПОЕЗД ЛИТЕРА А.

Великий князь Александр Михайлович.

Через сутки мы будем на месте. Настало время собраться и поговорить. Стучат колеса на рельсовых стыках, всё ближе и ближе финиш нашей поездки. По прибытии откровенно разговаривать будет уже поздно. Все эти четыре дня мы сменяли друг друга у Ольгиного ноутбука. Вот и я «причастился» от источника знаний из будущего, перечитывая собственные мемуары, изданные в Швейцарии в тридцатых годах этого века.

Ужас и шок — вот что испытал я, как, впрочем, и каждый из нас, погружаясь в будущее, против которого сражаются наши потомки. И суть даже не в том ужасном конце, который должен постигнуть империю через тринадцать лет. Главное то, что эту катастрофу приближали, как могли, сотни и тысячи вполне воспитанных и образованных людей, среди которых были и члены императорской фамилии, крупнейшие фабриканты и банкиры, и агенты французской и британской разведок.

Кто-то из них хотел власти неограниченной, как у монарха, кто-то хотел барышей, а в некоторых просто кипел либерал-радикализмом. Ники своей политикой, внутренней и внешней, довел общество до такого состояния, что все хотели перемен, и никто не подал ему руку помощи. А противников и прямых врагов у него было хоть отбавляй. В оправдание ему можно отметить, что в истории государства Российского еще не было императора, на которого сваливалось сразу столько проблем. Хотя бы гемофилия у единственного сына чего стоит. Я думаю, Ники согрешил, когда выбрал себе неподходящую пару и умолял отца, уже лежащего на смертном ложе, благословить этот брак.

Потом случились Ходынка, Кровавое воскресенье, Цусима, эта инспирированная англичанами война с Германией… Кровью людей, пришедших приветствовать его, своего императора, началось царствование Ники — и закончилось оно реками крови в Гражданскую войну. Воистину Николай заслуживает прозвище Кровавого.

И что самое главное, из текста моих же мемуаров следует, что я несколько раз предупреждал Ники, но на свою беду он меня не послушал. Самое обидное в том, что новая мировая война, которая начнется в 1939 году, ровно через четверть века после начала первой, показала другой пример построения государства. Сталинский СССР, вооруженный «самым передовым и прогрессивным учением», подвергшийся вероломному нападению, несмотря на страшную силу, обрушившуюся на него, в итоге наголову разбил германскую военную машину. Сперва, правда, пришлось отступать до самой Волги, но зато потом русский солдат дошел до Берлина и Вены. И не говорите мне про помощь союзников, не надо меня смешить. В таком деле, как и во время войны 1812 года с Наполеоном, важны единство русского народа и вера в святость своего дела.

Сын грузинского сапожника Джугашвили сумел собрать из обломков Российской империи такое государство, которое по праву можно было бы назвать сверхдержавой. Это была Красная империя во главе с Красным императором. И ужасный конец той великой страны всё больше укрепляет меня в моих монархических убеждениях. Если бы Горец мог бы оставить страну своему сыну, не было бы тогда такого хаоса и сменяющих друг друга дилетантов на троне.

А сейчас, когда появится возможность, надо будет обязательно встретиться с молодым Джугашвили и поговорить с ним. Идея совместить положительные элементы Российской империи и сталинского СССР всё больше овладевает моим умом. Без этого России не выстоять против всего западного мира, стремящегося не просто ограничить ее рост, но поделить на части, выкроить из нее для себя куски пожирнее. От объединения Европы против нас пока спасает лишь перманентный, тлеющий уже четвертый десяток лет конфликт между Францией и Германией.

Но всё хорошее однажды кончается. Или Германия разгромит и расчленит Францию, или союзники по Антанте и САСШ сумеют разгромить Германию. И как в Версале после Первой мировой войны, они заложат бомбу, которая громыхнет через тридцать лет. Но в любом случае, как только в Европе появится неоспоримый гегемон, она дружно отправится походом против нас. И мы, Романовы, должны быть готовы к этому. Необходимо помнить об угрозе, исходящей с запада, и все наши дела должны быть направлены на предотвращение и отражение этой угрозы.

Вот в салон-вагон заходит Ольга, глаза заплаканные. Опять, наверное, смотрела какой-нибудь душещипательный фильм с трагическим концом. Ага, и Михаил вместе с ней, придерживает сестру под руку, значит, смотрели вместе, и что-то военное. Наш будущий «военный гений» мелодрамы про любовь на дух не переносит, просто убегает. А вот военные фильмы может смотреть часами. Есть в них нечто, что завораживает мужчин. Окошко в другой мир, яростный и беспощадный, ведущий борьбу не на жизнь, а на смерть. У Михаила вид, напротив, решительный — изменился мальчик за эти четыре дня, повзрослел.

— Доброе утро, Сандро, — звякнув шашкой, Михаил присел за мой столик. — Что такой невеселый? Мы ехали, ехали и наконец почти доехали. Уже через сутки будем в Порт-Артуре, а там уже и до Кореи недалеко. Я вот что подумал. Интересно, а почему Ники вслед за нами адмирала Макарова не послал, как в тот раз? Неужто на Алексеева надеется?

— Больше на Ларионова, — ответил я, отодвигая от себя чашечку кофе и делая стюарду знак, чтобы принес еще — мне и Михаилу с Ольгой. — Пойми, Миша, Ники совершенно прав. Тут на Дальнем Востоке управятся и без Макарова. А вот если англичане полезут к Петербургу, то в Кронштадте Макаров будет как раз на своем месте.

Михаил удивился:

— Ты полагаешь, англичане влезут в эту войну?

— Влезут или нет — это как Ники себя поведет, — ответил я. — Для того и армию перебрасывают не в Маньчжурию, как в тот раз, а в Туркестан. В Маньчжурии трудами адмирала Ларионова и его соратников нашим солдатикам уже и делать-то нечего. А из Туркестана рукой подать как до Персии, так и до Индии. Для того и Макаров на Балтике — встретить британские броненосцы на дальних подступах к столице, например в Датских проливах. Если Ники заручится еще и поддержкой кайзера Вильгельма, что почти неизбежно, то русско-германо-датский флот сумеет не пропустить бриттов в Балтику. Фон Тирпиц — это еще тот рыжий черт, и стоит нашего Макарова.

Я думаю, Миша, на войну они не решатся, это был бы самый простой выход. Тут от них мелких пакостей ждать надо. Революционеры-нигилисты-бомбисты и журналисты-либералы-масоны — вот каким будет их оружие в этой войне, а отнюдь не броненосцы. Ненавидят они нас люто еще чуть ли не со времен наполеоновских войн, но умеют эту ненависть затаивать и наносить удары из-за угла.

— Сандро, Миша, — подала голос Ольга, — ну что вы всё о войне да о войне. А без войн как-нибудь можно?

— Оля, — ответил я, — с времен Каина и Авеля сильный отбирал у слабого еду, одежду, дом, женщину. Если ты не хочешь, чтобы тебя ограбили и убили, ты должен быть сильнее своего обидчика. Англия поднялась как ведущая мировая держава с помощью пиратов, грабивших испанские галеоны с серебром и золотом. Эти повадки грабителей с большой дороги никуда не исчезли. Старого пирата не перевоспитаешь, его можно успокоить, лишь повесив на рее. И еще: для пиратов нет законов чести, для них, ради успеха, допустима любая подлость, любой обман. Бесполезно вести с ними дела, как с обычной нацией — к примеру, с французами или германцами.

— Но, Сандро, у французов верность слову и честность тоже не ночевала, — поправил меня Михаил. — Вспомни, как их император Наполеон завалил Россию фальшивыми деньгами, которые печатались в Париже. А сейчас они за нашей спиной договариваются с британцами. А еще союзники называются. Правильно их Ники осадил, должны знать свое место…

— Твои немцы тоже не сахар, — огрызнулся я. — Сегодня друзья, а завтра — нож в спину. Вспомни Берлинский конгресс, и чем за всё добро отплатила Германия твоему деду? Ты действительно думаешь, что дружба с Германией — это надолго? Стоит им подмять под себя Европу, так пойдут совсем другие песни. Сторону на войне они меняют с легкостью необычайной. Вспомни, сначала они воевали против Наполеона, и он разбил их при Йене. Потом пруссаки вместе с прочими немцами пришли с тем же Бонапартом к нам в 1812 году. Потом они же, вместе с русской армией, сражались против французов под Лейпцигом, Кульмом, и, скажу прямо, сражались неплохо.

Но опасаюсь я, Миша, таких союзников. Уж лучше по заветам твоего отца надеяться только на собственные армию и флот. Боюсь, что будет наихудший вариант — Россия против всей Европы. Выстоять-то мы выстоим, силой Россию еще никто не побеждал. Но столько крови прольется, что мне даже думать об этом страшно. Мировую войну можно только оттянуть, но не избежать, в этом я готов поверить потомкам. И к этой войне надо готовиться, готовиться каждый день и час.

Впрочем, ты ведь знаешь, как непостоянен Ники в своих пристрастиях. Страну надо поднимать на дыбы, как сделал это Петр Великий — может, тогда что-то и успеем. Только руки у нынешнего самодержца слабоваты. Во времена твоего пап а всё было бы куда проще, да и в Европе с ним считались.

Михаил вздохнул:

— Очень жаль, что пап а с нами нет. Так что нам придется справляться самим. И с Ники, Бог даст, всё образуется. Вроде он неплохо начал. Я о другом. Чтобы подготовить Россию к такой войне, надо многое менять. Мне кажется, что совершенно недопустимо, когда дворяне, опора монархии, увиливают от военной службы. Был бы я на месте Ники, я бы таких, простите меня, столбовых тунеядцев загонял в Тмутаракань сибирскую, невзирая на титулы и заслуги их отцов и дедов. И ведь подобных в нашем дворянстве половина, если не более.

— В нашем дворянстве хватает выходцев из гоноровой польской шляхты, — возразил я. — Многие из них честно служат России, но есть и такие, которые лишь мечтают нагадить клятым москалям при первом же удобном случае. Вспомните, как будущий диктатор Польши Юзеф Пилсудский сразу же после нападения японцев на Порт-Артур помчался в Японию, чтобы заручиться поддержкой у наших врагов, обещая им взамен проводить диверсии на Транссибирской магистрали и агитировать против России и царя. Ох, и не любят нас паны, мечтающие о возврате границ Речи Посполитой от можа до можа. Того и гляди, взбунтуются в очередной раз.

— Ну, значит, Магадан тогда заговорит по-польски… — усмехнулся Михаил и, видя мое непонимание, добавил: — Есть в этом чемоданчике — ноутбуке, книжка господина Ланцова «Александр». Она про то, как в нашего пап а в раннем детстве вселился дух солдата из будущего. Знаешь, при жизни он был человеком, с которым соседним государям было непросто разговаривать. Но с этакой добавкой он стал для них смертельно опасным. Есть там несколько замечательных идей, к которым нам стоит прислушаться. Мы с Ольгой, считай, двое суток только и делали, что читали…

— А при чем тут Магадан и поляки? — не понял я.

— А при том, что когда в той книжке поляки устроили очередной свой рокош, наш папа сказал эту фразу и вывез всех шляхтичей в тот самый Магадан. Конечно, кроме тех, что служили империи верой и правдой… Ладно, Сандро, книжки книжками, но в государстве действительно черт знает что творится. Так нас скоро не только немцы с французами, а зулусы или папуасы завоевать смогут. Нужно что-то делать!

— Что-то или ты точно знаешь — что? — переспросил я.

— Точно сейчас никто не знает — ни ты, ни я, ни Ольга, ни Ники, ни даже наши пришельцы из будущего. Хотя они думают, что знают. Но их рецепты совсем для других условий. Что-то в них правильно, а что-то и нет. Я не знаю, что именно, но что-то надо делать, чтобы не допустить этих самых трех революций и гражданской войны. В такой войне нет победителей и побежденных, в ней неправы все.

Чтобы снять внутреннее напряжение в стране, наверное, в первую очередь необходимо переселить максимально возможное число народа на малозаселенные земли в Маньчжурии и по Амуру. Когда у мужика есть земля, есть хлеб, есть возможность досыта наесться и накормить свою семью — он не бунтует, а пашет… Да и окраины за собой можно закрепить только так, иначе не хватит никакой стражи и никаких казаков.

— Миша, смотрел я их расчеты, — вздохнул я. — Переселять надо сорок миллионов человек. Ты представляешь, как это будет выглядеть?

— Представляю, Сандро, но на войне, как на войне, — ответил Михаил. — Не хотелось бы, но возможно, придется заселять, как говорят наши потомки, добровольно-принудительно. А как Петр Великий заселял Петербург, а Екатерина Великая Тавриду? Ставки в этой игре огромные. Пойми, мы или сделаем это, или нас сожрут. Потом начнется то же самое с заводами — мы или построим их нужное количество, или нас сожрут. Потом армия и прочее…

— А кто против? — я посмотрел на Михаила с Ольгой. — Идите-ка вы, голубчики, в свои купе и ложитесь-ка спать. Глаза у вас красные, как у кроликов. Читали, небось, всю ночь? А на эту тему мы еще не раз с вами поговорим. Поймите, трудно сделать так, чтобы и овцы были сыты, и волки целы… Ну, вы понимаете, о чем я. Михаил, скажи своему денщику, пусть принесет ноутбук в мое купе, теперь я читать буду.

23 (10) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, УТРО.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ЗДАНИЕ МИД РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ У ПЕВЧЕСКОГО МОСТА.

КАБИНЕТ МИНИСТРА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ПЕТРА НИКОЛАЕВИЧА ДУРНОВО.

Рано утром я был извещен о том, что в приемной моей аудиенции дожидается посол Великобритании сэр Чарльз Стюарт Скотт. Всего лишь только неделю назад мы с ним имели довольно трудную и напряженную беседу. Ситуация за это время совершенно не улучшилась, скорее даже наоборот. Контр-адмирал Вирениус, перегонявший на Тихий океан отряд кораблей в составе броненосца «Ослябя», крейсера «Аврора» и нескольких миноносцев, развернул в Красном море активную охоту на пароходы, перевозящие грузы для Японии. В числе задержанных судов, везущих контрабанду, были и британские. И если действия эскадр контр-адмирала Ларионова и наместника Алексеева в тихоокеанских водах довели русско-британские отношения до критической точки, то действия орлов адмирала Вирениуса вызвали у Владычицы морей самую настоящую истерику. И это при том, что наши моряки неукоснительно соблюдают все пункты Призового права.

Но я не угадал. Надутый как индюк джентльмен от имени своего правительства вручил мне для передачи государю ноту. Прочитав сей документ, я не поверил своим глазам. Нота была чрезвычайно грубой и оскорбительной по стилю и наглой по содержанию. В ней правительство короля Эдуарда V предписывало Российской империи: немедленно снять морскую блокаду с Японских островов; рассмотреть международным судом неправомерные действия командиров российских военных кораблей, занимающихся пиратством в международных водах (это о наших моряках — они совсем там с ума посходили на своих островах?!); при посредничестве европейских держав немедленно приступить к переговорам с правительством Японской империи о заключении вечного и справедливого мира.

Вот так вот — вечного и справедливого, не больше и не меньше. Не далее как три дня назад государь, встречаясь со мной, предупредил, что по имеющимся у него сведениям, в ближайшее время со стороны Британии может последовать довольно резкий дипломатический демарш. Но такой наглости, наверное, не ожидал даже он. Таким тоном дипломату невместно разговаривать даже с диким африканским вождем, не то что с императором Всероссийским. Внутренне я был просто взбешен такой наглостью, но как дипломат и министр иностранных дел огромной империи я не мог себе позволить проявить эмоции, которые меня переполняли.

Усилием воли я сохранил спокойное и невозмутимое выражение лица и спокойно сообщил сэру Чарльзу Скотту, что врученная им нота будет немедленно доведена до сведения государя, и ответ на нее в том или ином виде будет доведен до сведения британского кабинета министров. Скотт открыл рот, собираясь что-то сказать, но после такой ноты всякие разговоры были уже излишни, и я прервал его, заявив, что аудиенция окончена и я его больше не задерживаю. На лице посла не дрогнула ни одна мышца, и он, чопорно поклонившись, покинул мой кабинет.

Сердце у меня громко билось где-то под самым горлом. Полвека назад Британская империя в союзе с Францией уже нападала на Россию. Всё закончилось тогда гибелью Черноморского флота, захватом полуразрушенного врагом Севастополя и позорным Парижским миром. Никто не снискал большей славы, чем героические защитники Севастополя. Я был тогда совсем ребенком, но хорошо помню то горькое чувство бессилия и стыда, которое мы все испытывали тогда. Господь покарал нас за спесь и самодовольство, овладевшие нашими отцами и дедами после разгрома Наполеона и Венского конгресса.

И вот снова над нашими головами сгущаются тучи. Сможем ли мы достойно ответить на этот вызов и смыть позор полувековой давности? Позвонив в колокольчик, я приказал послать гонца в Зимний дворец с сообщением, что намереваюсь испросить срочной аудиенции у его величества по неотложному государственному делу.

ТОТ ЖЕ ДЕНЬ, ОКОЛО ПОЛУДНЯ.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ.

Министр иностранных дел Российской империи Петр Николаевич Дурново.

Государь принял меня безотлагательно. Как я уже говорил, подобный демарш со стороны британцев не стал для него неожиданностью, но и он не мог себе представить всей беспрецедентной наглости британцев. Самообладание не изменило ему и на этот раз. Дочитав ноту, он аккуратно положил ее на стол.

— Ну, Петр Николаевич, что вы обо всем этом думаете? — голос государя был ровным и спокойным.

— Ваше императорское величество, мое мнение таково. Британия к войне прямо сейчас не готова, — ответил я, — в ноте нет никаких угроз применения силы или торговых санкций, а есть только голые требования. Расчет здесь на то, что мы испугаемся и хоть что-то из этого списка выполним.

— Может быть, — уклончиво ответил государь и усмехнулся в усы, — а что у них там с этим «Сердечным согласием»?

— Пока заминка, ваше величество, — ответил я, — сумятицу в переговоры внесла та выволочка, которую вы устроили месье Бомпару. Теперь франки и бритты торгуются между собой, как на восточном базаре. Видите ли, для Франции цена соглашения выросла и стала почти неоплатной, поскольку заключение союза с Великобританией теперь означает разрыв с Россией. Для Британии же, наоборот, ценность этого соглашения резко упала в связи с тем, что Франция вместе с собой не приведет в британские конюшни Россию, что лишает всю затею смысла. Что такое Франция сама по себе, мы видели тридцать пять лет назад: Мец, Седан и Парижская коммуна…

— Так вы считаете, что Британия еще не готова… — государь прошелся по комнате, — это очень хорошо. Это значит, что мы сможем подготовиться получше к возможному конфликту… И определиться с союзниками… Петр Николаевич, — обратился ко мне император, — я попрошу вас пригласить ко мне сегодня вечером посла Германской империи графа Альвенслебена. Я считаю, что нам будет о чем с ним поговорить…

Я понимающе кивнул. В последнее время в здравомыслящих кругах нашего общества авторитет государя, ранее, честно говоря, не очень высокий, резко вырос. Во-первых, это было связано с громкими победами в войне с Японией, а во-вторых, с теми изменениями во внешней политике, которые появились после демарша государя Франции по поводу готовящегося к подписанию ее договора о «Сердечном согласии» с Британией. Свою роль сыграла, несомненно, и отставка Витте, этого злобного интригана, который при каждом удобном случае старался поссорить общество с монархом и его семьей. Конечно, выйдя в отставку, Сергей Юльевич продолжил свое любимое занятие, но теперь ему труднее было это делать. Узнав о подлинном лице господина Витте, многие просто отказали ему от дома.

Ну а пока мы поговорили с государем о состоянии европейских дел. Мне было что ему рассказать. Надо отметить, что смена руководства МИДа положительно повлияла на его работу. Господин Ламздорф, прекрасный дипломат и честнейший человек, был слишком мягок и бесхарактерен. В его ведомстве царили склоки и интриги, товарищи министра ненавидели друг друга, что не могло не сказаться на работе министерства. После отставки господина Ламздорфа я изрядно почистил его авгиевы конюшни. Кое-кто ушел в отставку, кто-то поехал усмирять свои амбиции в качестве послов в Южную Америку или еще куда подальше.

В первую очередь государя интересовало состояние франко-британских и австро-германских дел. Я понимал направленность его вопросов — если оторвать Австрию от Германии и толкнуть в объятия нарождающейся Антанты, то это закончится печально, в первую очередь для Австрии. Она лишится покровительства Германии, а новые союзники предадут ее при первом же удобном случае.

Так за деловым и весьма обстоятельным разговором подошло время, на которое была назначена аудиенция германскому послу фон Альвенслебену. Граф был по-немецки точен. Вошедший адъютант доложил, что посол Германской империи находится в приемной. Государь велел пригласить его.

— Ваше императорское величество, добрый вечер. Я рад видеть вас, хотя и не знаю, чем вызвано ваше столь внезапное и срочное желание увидеться со мной.

— И я рад видеть вас, граф, — кивнул в ответ государь. — Столь внезапное желание побеседовать с вами появилось у меня после утреннего визита посла Британии в российский МИД. Посол вручил господину Дурново ноту, которая, как мне кажется, войдет в учебники по истории дипломатии. В качестве примера того, как европейские государи не должны обращаться друг к другу. Вот посмотрите на некоторые перлы, извлеченные из этой ноты, — государь протянул фон Альвенслебену листок, где были выписаны некоторые требования, предъявленные нам Британией.

По мере чтения лицо графа стремительно меняло выражение — от изумления к негодованию, а потом к брезгливости. Закончив читать, он осторожно положил бумагу на стол и внимательно посмотрел на меня и на государя.

— Ваше величество, но ведь это можно считать объявлением войны?!

— Не думаю, — ответил император. — Британия сейчас не готова к полномасштабной войне с Россией. Вы ведь прекрасно помните слова вашего коллеги, покойного канцлера фон Бисмарка: «Британия может воевать лишь тогда, когда в Европе найдется простак, который будет готов подставлять свои бока за ее интересы». Таких простаков в Европе сейчас нет.

А вот нам с вашим императором стоит подумать над сложившейся ситуацией. Граф, я попрошу вас срочно сообщить кайзеру Вильгельму Второму о моем желании встретиться с ним. Я слышал, что он мечтает принять участие в охоте на медведя.

Граф Альвенслебен понимающе кивнул.

— Ваше императорское величество, я сегодня же отправлю соответствующие донесения кайзеру Вильгельму Второму. С вашего позволения, я сообщу ему о той возмутительной ноте, которую вы сегодня получили от Британского правительства.

Государь кивнул и стал прощаться с графом, которому, как я видел, не терпелось побыстрее попасть в посольство, чтобы сообщить своему монарху новость, которая, со временем, полностью поменяет расклад сил в Европе, да и в мире. Я прекрасно его понимал — такие звездные часы случаются в жизни не каждого дипломата.

23 (10) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

ГДЕ-ТО МЕЖДУ ЧЕЛЯБИНСКОМ И УФОЙ.

ПОЕЗД ЛИТЕРА А.

Ротмистр Михаил Игнатьевич Познанский.

Весь день наш почтенный Александр Васильевич Тамбовцев ходил какой-то смурной. О чем он думал, мне трудно было понять. Можно было только догадываться. Иногда он останавливался у окна вагона и долго смотрел на бескрайнюю белую даль, на ели и сосны, засыпанные снегом.

Вечером, когда все собрались в салон-вагоне, прапорщик Морозов снова извлек свою легендарную гитару и что-то пытался на ней исполнить. Мрачно наблюдавший за его экзерсисами Тамбовцев отобрал у него гитару, побренчал немного, подкрутил колки, и инструмент стал издавать более-менее приличные звуки. Александр Васильевич вздохнул, прикрыл глаза и под стук колес своим хрипловатым баритоном запел:

Редко, друзья, нам встречаться приходится,

Но уж когда довелось,

Вспомним, что было, и выпьем, как водится,

Как на Руси повелось!

Пусть вместе с нами семья ленинградская

Рядом сидит у стола.

Вспомним, как русская сила солдатская

Немца за Тихвин гнала!

Сидевшая за столом наша всегда невозмутимая и даже немного чопорная Нина Викторовна вздохнула и стала подпевать Тамбовцеву красивым контральто:

Выпьем за тех, кто неделями долгими

В мерзлых лежал блиндажах,

Бился на Ладоге, бился на Волхове,

Не отступил ни на шаг.

Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград пробивался болотами,

Горло ломая врагу.

Я с удивлением слушал эту песню. Из книг наших гостей из будущего я уже знал, что в их времени Ленинградом называли Санкт-Петербург. Слышал я и о той страшной осаде, в которой находился этот город во время войны с германцами в 1941–1945 годах. Но вот в словах этой песни я услышал нечто былинное, такое, что брало за душу. А Тамбовцев и Антонова продолжали дуэтом под гитару:

Будут навеки в преданьях прославлены

Под пулеметной пургой

Наши штыки на высотах Синявина,

Наши полки подо Мгой.

Встанем и чокнемся кружками, стоя, мы —

Братство друзей боевых,

Выпьем за мужество павших героями,

Выпьем за встречу живых!

Тамбовцев закончил петь и отложил гитару. Глаза у него подозрительно блестели. Обведя взглядом своих спутников, он сказал:

— Эх вы, господа-товарищи офицеры! Видать, вы забыли, какой сегодня день?

— Батюшки светы! — воскликнул поручик Бесоев. — Да ведь сегодня 23 февраля! Действительно, заработались, зарапортовались и о главном празднике всех мужчин и позабыли.

— Ну, не только мужчин, — вклинилась в этот разговор полковник Антонова, — а всех, кто носит погоны и защищает Родину.

— Простите, Нина Викторовна, — поспешил с извинениями Николай Арсеньевич. — Вы правы, это мужской шовинизм мне подгадил.

— Извинения приняты, — добродушно сказала Нина Викторовна. — Ну что, друзья-товарищи, может, по нашей старой традиции выпьем за наш день?

Возражений не последовало.

Капитан Тамбовцев, с любопытством посматривавший на меня, сказал:

— А вы, Михаил Игнатьевич, присоединитесь к нам? Я понимаю, что этот разговор для вас сплошная китайская грамота. Но поверьте, праздник, который мы хотим сегодня отметить, ничего крамольного в себе не несет. Это память о боях с германцами в 1918 году, а не кровавой междоусобицы. И так уж сложилось, что в этот день у нас в стране все, кто служил или служит, отмечали его как общий праздник.

— А что за песню вы пели вместе с Ниной Викторовной? — спросил я у Тамбовцева, когда коньяк уже был разлит по рюмкам и выпит.

— Эту песню, Михаил Игнатьевич, помнят и знают все те, кто жил, работал и умирал в блокированном немцами Ленинграде. В блокаду у меня в Питере погибла половина родни. И я еще маленьким запомнил слова этой песни, когда во время семейного застолья мои родители, тетка, бабки, оставшиеся вдовами, вспоминали войну. Это «Застольная Волховского фронта».

— Волхов — это река в Санкт-Петербургской и Новгородской губерниях, — вспомнил я, — неужели немцы дошли до нее?

— Дошли, Михаил Игнатьевич, до самого Тихвина дошли, — вздохнул Александр Васильевич. — Но были выбиты оттуда, — он посмотрел мне в глаза: — Эх, дорогой вы мой, вы даже представить себе не можете, как та война перепахала судьбы всех наших соотечественников! Какой кровью и какими страданиями далась та Победа! Спросите у любого из нас — кто у них погиб в войну. И каждый вспомнит своих дедов, прадедов, других родственников. Причем, Михаил Игнатьевич, германцы убивали не только солдат в бою. Из двух сестер и брата моей бабки, которые оказались под немецкой оккупацией в Белоруссии, в живых осталась лишь одна сестра. А остальных немцы сожгли вместе с их весками — селами по-белорусски. Каждый четвертый житель Белоруссии был расстрелян, повешен или сожжен заживо.

— Не может быть, — воскликнул он, содрогнувшись от услышанного. — Каждый четвертый! Так ведь это миллионы людей!

— Да, Михаил Игнатьевич, каждый четвертый, — угрюмо подтвердил слова Тамбовцева поручик Бесоев, давно уже прислушивающийся к нашему разговору. — Даже до моей Осетии дошли немцы. Есть такое место у нас — Майрамадаг. Немцы рвались к Владикавказу, и на пути их в узком горном проходе Гизель встали курсанты, по-вашему — гардемарины, военно-морских училищ. Почти все они погибли, но немцы и румыны не прошли. Среди погибших под Майрамадагом были и мои родственники.

— Михаил Игнатьевич, — обратился ко мне капитан Тамбовцев, — чтобы понять нас и наши поступки, вы должны знать, что память о той Великой войне живет в каждом из нас. Это самое святое, что у нас осталось в жизни.

Неожиданно Нина Викторовна осмотрела нас всех пронзительно трезвым взглядом и четко сказала:

— А корешки-то всего этого ужаса, господа-товарищи, здесь и сейчас, в Лондоне. Или мы их того… или всё начнется сначала!

— Правильно, — поддержал ее Александр Васильевич. — Этих упырей успокоит только осиновый кол. И пусть этой войны, как мы надеемся, и не будет в вашей истории, но мы всё равно будем о ней помнить и сделаем всё, чтобы ничего подобного не произошло. А пока, Николай Арсеньевич, налейте-ка еще по одной.

Весь вечер наши гости из будущего вспоминали своих родных, свой дом, пели песни, от которых у меня порой подступал комок к горлу. Как можно было без слез слушать «Темную ночь…», «Враги сожгли родную хату…», «С берез неслышен, невесом слетает желтый лист…»!

Особенно запомнилась мне бравая, с маршевым ритмом песня об артиллеристах, которым дал приказ Сталин. Мне показалось, что исполняя ее, гости из будущего посматривали на меня с улыбкой и каким-то вызовом.

Всё пояснил Александр Васильевич, который, наклонившись к моему уху, сказал:

— Уважаемый Михаил Игнатьевич, около месяца назад ссыльнопоселенец Иосиф Джугашвили бежал из места отбывания ссылки — села Нижняя Уда Балаганского уезда Иркутской губернии. Если бы мы выехали чуть раньше, мы могли бы встретиться с ним в пути. Этот ссыльнопоселенец и есть тот самый Сталин, о котором говорится в этой песне. Будущий глава Красной империи и Верховный Главнокомандующий в той войне. Я надеюсь, что в самое ближайшее время мы встретимся с ним, естественно, с помощью ваших коллег, Михаил Игнатьевич. Нам будет о чем с ним поговорить…

Увидев недоумение в моих глазах, Нина Викторовна добавила:

— Несмотря на то что шакалы от истории натаскали на его могилу кучи мусора, память народная о нем сохранилась и живет. Своими делами Иосиф Джугашвили-Сталин доказал, что он не против России, а против тех, для кого Россия — «охапка хвороста, брошенная в костер революции», или кормушка, из которой можно вкусно жрать, а потом туда же и гадить.

На приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии 24 сентября 1945 года Сталин сказал: «Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа, и прежде всего — русского народа. Я пью прежде всего за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза».

Сталину удалось сделать то, что весь мир считал невозможным. У нас такая же задача, только ее надо выполнить на четверть века раньше. Я думаю, мы сумеем договориться, и такой боец в наших рядах не помешает. Вот узнаете его лично и сами всё поймете — воистину великий человек.

Потом, когда все разошлись, я попросил у Александра Васильевича книгу про Джугашвили-Сталина и читал до самого утра… Безотносительно к его политическим убеждениям, у меня сложилось впечатление, что это великий человек, который действительно сможет совершить невозможное. Но сумеют ли потом ужиться в одной берлоге два медведя? Не получится ли так, что после спасения России от всех ужасов наши друзья начнут поддерживать не государя-императора Николая Александровича, а своего кумира, товарища Сталина? Не выйдет ли из этого еще более страшная смута?

Но с другой стороны, действительно, Россия еще не спасена, и к ее спасителю надо присмотреться получше. А вдруг он действительно, как посадский человек Кузьма Минин, сумеет вовремя отойти в сторону и найти себе полезное дело, не претендуя на верховную власть? Впрочем, это еще всё впереди, в случае чего я предупрежден и сумею распознать опасность. С этой мыслью я и заснул.

24 ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ПОЛДЕНЬ.

КВАНТУНСКИЙ ПОЛУОСТРОВ.

ПОЕЗД ЛИТЕРА А.

Великий князь Александр Михайлович.

Состав еле тащится, петляя между невысокими горами. Позади уже остался поворот на порт Дальний, любимую игрушку господина Витте. За окнами моросит мелкий дождь, временами переходящий в мокрый снег. Нахохлившиеся мокрые вороны на голых ветвях деревьев — типично питерский пейзаж за окном — время от времени скрывается за пеленой тумана. Природа мрачна и уныла.

Еще час-полтора пути, и мы будем в Порт-Артуре и, наконец, закончим это хождение через всю Россию, от которого все уже изрядно устали. Но все относительно, и даже наша усталость. А ведь каково было путешественникам в прошлом, когда еще не было железной дороги? И при Петре Великом и при Екатерине II, и при Николае I гонцы из Петербурга скакали на перекладных через всю Россию месяцами. Прогресс делает мир меньше, в этом наши потомки правы. С трудом, но могу себе представить путешествие из Петербурга во Владивосток в виде десяти-двенадцати часов комфортабельного полета над облаками. Но и тогда, наверное, по прибытии путешественники будут чувствовать определенную усталость.

Последний час пути — он самый тяжкий. Я, Михаил, Ольга — все приготовились к концу путешествия и немного взволнованы. Михаил, чисто выбритый, затянутый в мундир поручика кирасирского полка и трезвый как стеклышко, одну за другой нервно курит папиросы. Хрустальная пепельница в салон-вагоне вся заполнена окурками. Что у него сейчас перед глазами? Какие уроки он извлек из прочитанного и увиденного? Какие клятвы он дал себе?

Ольга, с простой прической и одетая в дорожное платье, невидящим взглядом смотрит в окно. Что она там видит — никто не знает. Не очень-то приятная судьба ожидала ее в том будущем. А самое главное, каково ей было быть последней из настоящих Романовых, заброшенной на старости лет в далекую Канаду? Я прочитал, что там она умирала в полном одиночестве. Мужа схоронила еще раньше, а дети ее, так никогда и не видевшие Россию и с рождения ставшие европейцами, бросили мать, забыв о ней. Как сложится ее судьба теперь — абсолютно неизвестно.

Может, она погибнет от бомбы террориста в самом расцвете сил, а может, сумеет внести свой вклад в историю Российской империи. Впрочем, сие известно лишь Господу Богу. Сейчас главный для нее вопрос — сумеет ли она, как и все мы, да как и вся Россия, перебороть свой рок. Не знаю. Перед каждым из нас стараниями потомков выставлены все наши скелеты, извлеченные из шкафов истории. Почему-то мысли об этом лезут в голову именно сейчас.

Отец Иоанн молится за Россию, чтобы расцвела и воссияла могучая держава, за которой будущее в веках и тысячелетиях. Молится за всех нас, чтобы выполнили мы всё предначертанное, уклонились от сетей дьяволовых и чтобы мы не расточили данный нам Господом шанс устроить всё наилучшим способом. Молится за Ники, чтобы у него хватило твердости и мудрости избежать искушений, не сорваться в грех отчаяния и неверия. Чтобы каждый свой шаг он сверял с внутренним чувством православного христианина, который должен прожить свою жизнь по совести. Нет ничего хуже для государя, чем наказание невиновных и награждение непричастных. А такое в нынешнее царствование, к сожалению, не редкость.

Вот под паровозный гудок поезд огибает Скалистый кряж. По левую сторону от нас на горе под дождем лениво ковыряются саперы, неспешно достраивая уже никому, наверное, не нужные сухопутные укрепления. Слишком близко от города они, опасно и бесполезно близко — из-за всё увеличивающейся дальнобойности осадных и полевых орудий. И особенно из-за стреляющих навесным огнем гаубиц. Прав был генерал Кондратенко, когда говорил, что Артур надобно оборонять еще на перешейках. Приедем, надо будет разобраться, почему работы не были прекращены ввиду бесполезности, да и ненужности сей затеи.

Железнодорожные пути снова повернули, и дорога пошла вдоль русла реки Луньхэ. Впереди, за завесой дождя, показались купола строящейся гарнизонной церкви, которую здесь громко называют городским собором. А прямо за ними серая гладь Западного бассейна. Оставляя собор по правую сторону, огибаем громаду Перепелочной горы, которая уступами возвышается слева над дорогой. Всё, почти приехали. Справа за Западным бассейном виден Новый город, частично построенный, частично только подготовленный к закладке фундаментов домов.

Прямо перед нами городской вокзал. Перрон застелен красной дорожкой, выстроен почетный караул, под дождем блестят начищенные до блеска медные трубы гарнизонного оркестра. Если бы выглянуло солнце, от бликов духовых инструментов можно было бы ослепнуть.

Приехали. Денщик подает адмиральскую шинель. Поезд снижает ход. Для машиниста сейчас главная задача — остановить наш вагон у специальной метки так, чтобы дорожка оказалась прямо напротив выхода. Не представляю, как можно добиться такой точности?! Только вот машинисты, которым доверяют водить поезда императорской фамилии, как правило, делают это легко, не задумываясь.

Поезд, лязгнув буферами, встал. Ковровая дорожка точно у двери салон-вагона. Напротив — встречающие.

Наместник Алексеев — борода лопатой, мундир полного адмирала. Среди встречающих он как Исаакиевский собор среди обывательских домишек. Оркестр играет «Боже, царя храни». Почетный караул. Солдаты пехотного полка, матросы, десяток спешенных забайкальских казаков, держащих в поводу низеньких мохнатых маньчжурских лошаденок. Коньки неказистые, но неприхотливые и очень выносливые, буквально двужильные. Есть мнение, что именно с этой породы сказочник Ершов списал своего Конька-Горбунка.

На противоположном конце строя знакомые лица. Темно-зеленая пятнистая униформа, черные береты. Под распахнутыми на груди кителями полосатые тельняшки. На руках белые перчатки. Поперек груди висят короткоствольные многозарядные карабины. Почти так же были экипированы и вооружены бойцы поручика Бесоева. Как я понимаю, мы имеем честь лицезреть морскую пехоту Российской Федерации при полном параде.

Выходим. Мы идем втроем рядом, можно сказать плечом к плечу. Ольга, только что ужасно смущавшаяся и кусавшая губы, сейчас движется с каменным лицом, выпрямив спину, будто аршин проглотила. Михаил, напротив, немножко расслабился. Только кирасирский палаш, обязательный по форме одежды, всё время хлопает по сапогу, сбивая с такта. Я знаю, что чуть сзади служка поддерживает под руку отца Иоанна. А над нами плывут звуки гимна: «Боже, царя храни…»

Наместник жмет мне руку:

— Ну, Александр Михайлович, с приездом. А мы вас заждались. Как доехали? Надеюсь, без приключений? А то у нас тут хунхузы пошаливают…

— Не извольте беспокоиться, Евгений Иванович, — отвечаю я. — Доехали нормально. Кое-что приключилось на Байкале, так то только на пользу дела. Нам с вами надо серьезно поговорить, так что давайте заканчивать с церемониями. Время не ждет.

Наместник нахмурил брови.

— Понимаю, Александр Михайлович, понимаю. Порт-Артур — городишко захолустный, скучный, одна церковь, и та не достроена, один приличный ресторан, театра нет, зато кишит китайцами и японскими шпионами. Так что поговорить нам лучше будет на борту вспомогательного крейсера «Ангара», который я оборудовал для своего скромного походного быта. Не откажите, воспользуйтесь гостеприимством. Всё равно в городе размещаться бессмысленно, послезавтра выходим в поход, будем сопровождать генерала Кондратенко с дивизией, выдирать у микадо последние перья из хвоста.

Вы ведь собирались идти с нами? Не беспокойтесь, вещи ваши на «Ангару» доставят попозже, — наместник посмотрел на отца Иоанна: — Отче, благословите наши начинания. С Божьей помощью началось всё удачно, так что надо попросить у Всевышнего, чтобы так же удачно всё и закончилось.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа… — Иоанн Кронштадтский троекратно перекрестил сначала наместника, потом нас, потом офицеров свиты, потом солдат и матросов почетного караула, — …и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

— А куда поход-то, — проявил интерес Михаил, как только отец Иоанн закончил благословение, — надеюсь, в Токио?

Наместник Дальнего Востока бросил на наследника престола острый взгляд.

— А я, дорогой Михаил Александрович, и сам не знаю. Не доверяют мне союзнички, мудрят. Говорят, что в моем штабе завелся нехороший человек, который все наши планы японцам докладывает. Поймают, прикажу судить мерзавца и вздернуть его на виселице. Но не об этом сейчас разговор.

Наместник обернулся и кивком указал на офицера в шинели незнакомого покроя и с двухпросветными погонами при двух звездах:

— Ваши императорские высочества, позвольте представить вам капитана второго ранга Гостева Алексея Викторовича, можно сказать посла адмирала Ларионова при моем скромном дворе. Ему тоже желательно принять участие в нашем разговоре…

— Разумеется, — кивнул я. — Надеюсь, у вас есть постоянная связь с контр-адмиралом Ларионовым?

— Связь мы держим через крейсер второго ранга «Сметливый», — ответил наместник, — через наши радиостанции с ними не связаться. Если желаете…

— Пока рано, — я огляделся. — Где у вас тут катер? Не стоит мокнуть под дождем, тем более что с нами дама. Отправкой на вашу яхту наших вещей и сопровождающих будет заниматься мой адъютант, Карл Иванович Лендстрем. Вы там отдайте распоряжение, чтоб ему не чинили препятствий, и еще где-то в городе надо разместить сопровождавший нас в поездке взвод лейб-кирасир и взвод ахтырских гусар.

— Конечно, конечно, — наместник кивнул своему адъютанту, — вот лейтенант фон Бок, сделает всё в лучшем виде. А теперь прошу на катер, господа, дождь и в самом деле усиливается.

24 ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, РАННИЙ ВЕЧЕР.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ПОРТ-АРТУРА.

ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЙ КРЕЙСЕР «АНГАРА».

Великий князь Александр Михайлович.

«Ангара» стояла на якоре неподалеку от Электрического утеса. В пяти кабельтовых от «Ангары» тихо покачивался на волнах крейсер 2-го ранга «Сметливый». Его низкий, устремленный вперед силуэт резко контрастировал с современными кораблями, имеющими высокие тонкие трубы и украшенный массивным шпироном нос. Как и во всем прочем — ничего общего.

На мой вопрос о шпироне командир «Сметливого» загадочно усмехнулся и ответил:

— Александр Михайлович, случилось так, что в 1866 году при Лиссе один итальянский дурак позволил другому дураку, только австрийскому, таранить свои корабли, будто в античной греко-персидской битве при Саламине. И после этого полсотни лет все военно-морские державы мира исправно украшали носы своих кораблей шпиронами. И за эти пятьдесят лет ни разу таран не применялся в морских сражениях. Зато своих кораблей отправили на дно во время столкновений немерено. Даже минные аппараты на броненосце или крейсере — архитектурное излишество. Ни один корабль не подпустит равного себе по классу на дистанцию пуска мины Уайтхеда. Оставьте тараны историкам, а минные аппараты миноносцам, подводным лодкам и минным катерам. Но всё равно — красавцы!

Стоя на палубе, мы с ним наблюдали за тем, как в море, за скалой Лютин Рок маневрировали пять броненосцев Тихоокеанской эскадры и броненосный крейсер «Баян». За ними стелился густой шлейф черного дыма. Время от времени гремели залпы орудий, и вокруг деревянных щитов вставали всплески практических снарядов. С началом войны эскадра наверстывала время, восстанавливая навыки, потерянные за время нахождения в вооруженном резерве.

— Не великовата дистанция для стрельбы, Евгений Иванович? — обратился я к стоящему рядом наместнику. — Там ведь кабельтовых двадцать пять — это не по наставлению?

Наместник усмехнулся:

— Так сначала наши друзья требовали вести стрельбы на дистанции до сорока кабельтовых. Именно на такую дистанцию учились стрелять японцы. Так ведь, Алексей Викторович?

— Так-то оно так, — прищурился кап-два Гостев, — только это не японский, а британский стандарт, и двенадцатидюймовые фугасные тонкостенные снаряды с удлинением в четыре с половиной калибра — это тоже их изобретение. Только начиняют они их не капризной шимозой, а спокойным тротилом. А в связи с напряженной международной обстановкой, Британия — наш следующий вероятный противник.

— Четыре с половиной калибра… — мне показалось, что я ослышался, — так ведь они…

— Кувыркаться будут? — переспросил Гостев. — Да, Александр Михайлович, они и кувыркались, чуть нарезы медью с поясков забьются, угловая скорость на выходе из ствола падает, и такой снаряд превращается в городошную биту. Крутится в полете и летит наугад — на кого Бог пошлет. Между прочим, снаряды эти видны в полете невооруженным глазом. Тоже, наверное, еще то зрелище.

Дискуссию прервал вахтенный офицер «Ангары», лощеный мичман, бесшумно появившийся за спиной наместника. Немного грассируя, он произнес:

— Ваше высокопревосходительство, лейтенант фон Бок просил передать, что в салоне всё готово. Стол накрыт.

Легким кивком наместник дал мичману понять, что его услышал. Потом Алексеев повернулся в нашу сторону:

— Прошу, господа, отведаем, что Бог послал.

Сегодня вечером наместнику Бог послал весьма разнообразную, хотя и чисто вегетарианскую пищу. Что поделаешь — Великий пост. Отец Иоанн прочел молитву, и мы приступили к трапезе. Между делом завязался легкий и вроде ни к чему не обязывающий, но очень важный разговор. Я понимал, что здесь, в этом роскошно отделанном салоне, представлены три силы, формально дружественные друг другу, но сейчас просчитывающие все варианты и прощупывающие почву для возможного союза.

Во-первых, мы — те, кого послал на Дальний Восток государь. И представляли, как выразился капитан 2-го ранга Гостев, Центр. Нашей целью было обращение всей этой ситуации к вящей славе России, расширению ее границ после поражения Японии. И, самое главное, предотвращение будущей катастрофы, которая ждет империю. Никто из нас, фигурально говоря, не хочет ни в Ипатьевский подвал, ни в парижские таксисты. Не хотим мы и кровавой смуты для России, которую Бог вручил однажды нашему общему пращуру Михаилу Федоровичу Романову.

Во-вторых, наш гостеприимный хозяин, адмирал Алексеев. Хоть он и является наместником Е.И.В. на Дальнем Востоке, но на его деятельность и дальнейшие планы в значительной степени влияют чисто местные соображения. Кроме того, он обижен на государя за ту безобразовскую интригу, что была разыграна за его спиной, и которая в конечном итоге и привела к войне. Имя государя невольно оказалось заляпано грязью, которая сопровождала всю деятельность этих господ. Каюсь, и я оказался тоже причастен к тому, что устроили Безобразов, Абаза и стоявший за их спиной Витте. Но у меня хватило ума вовремя оставить их гнусную компанию.

Кроме того, возможность поражения и последующей за ним катастрофы также волнует Евгения Ивановича. Но в значительной степени меньше, чем нас, поскольку у таких, как он, наместников существует иллюзия того, что, дескать, пока столица бунтует, они сумеют отсидеться в своей глуши.

В-третьих, здесь находится капитан 2-го ранга Гостев, представляющий контр-адмирала Ларионова. Это тоже сила, и еще какая! В считанные дни нанести поражение Японской империи на море и частично на суше, взять под контроль Корею и приступить к экономическому удушению Японских островов!

Сказать честно, мне такой человек, как адмирал Ларионов, нравится всё больше и больше. Приняв один раз решение, он дальше действует быстро и неудержимо, вкладывая в удар точно рассчитанную мощь. У него во всей этой истории есть одна основная и одна запасная цель. Первую нам ясно и недвусмысленно на Байкале высказали госпожа Антонова и капитан Тамбовцев. Это предотвращение Смуты и превращение Российской империи в самую мощную в мире державу. Достичь этой цели можно только при безоговорочном сотрудничестве с властями Российской империи, как они говорят, выполняя уже обкатанную программу «от сохи к атомной бомбе». Только на четверть века раньше, когда весь остальной мир еще не готов к таким рывкам.

Если же мы, Романовы, на такое сотрудничество не пойдем, то, во-первых, мы будем, как и в тот раз, прокляты в веках, а во-вторых, Ларионов и его компания здесь, на Дальнем Востоке, образуют мощное технократическое государство, которое сможет в случае Смуты восстановить порядок в империи.

А то, что такая Смута будет, не сомневается уже никто из посвященных. Слишком много горючего материала, слишком много инфантильных дураков, которым по недомыслию дали спички, и слишком много желающих устроить пожар, чтобы устранить конкурента.

В этом запасном варианте им и пригодятся хорошие отношения с наместником, ибо ресурсы только Кореи — это одно, а Корея с Дальним Востоком и Восточной Сибирью — совсем другое. Вот и думай тут объединить и соблюсти…

Хотя что тут думать, думал я уже об этом. Надо выполнять их «План А» и повторять всё, что делал господин Сталин, конечно, адаптируя к нашим условиям. Придется заняться искоренением казнокрадов, мздоимцев и жуликов всех мастей. Не стоит забывать о неистребимой породе интеллигентствующих болтунов, призывающих сделать в России всё «как у них». Для таких и солнце встает с запада. Эти особи мне тоже противны, хотя к таковым и принадлежат два моих родных братца. Увы, в семье не без урода, забыли они заветы родного деда о том, чем должен отплатить России человек, принадлежащий к дому Романовых.

Первой томительную тишину за столом нарушила Ольга. Отодвинув тарелку, она искоса взглянула на капитана 2-го ранга Гостева и спросила его:

— Алексей Викторович, скажите, вы женаты?

— Нет, Ольга Александровна, — аккуратно промокнув губы салфеткой, ответил тот. — Было в молодости такое намерение, но как-то не срослось… увы или к счастью — не знаю, но она ушла к другому.

Брови Ольги поднялись в изумлении. Было видно, что незнакомое в нашем времени словосочетание «не срослось» поставило ее в тупик. Потом в глазах у Ольги появилось понимание, и она кивнула.

— А скажите, неужели вы так и не нашли другой?

— Ольга! — с осуждением воскликнул Михаил. — Ты становишься бестактна. Неужели нельзя найти других тем для разговора за столом?

Ольга покраснела, а капитан 2-го ранга Гостев пожал плечами:

— Ну почему же, Михаил Александрович, можно и удовлетворить любопытство вашей сестры. Дело в том, что найти в наше время нормальную жену для такого человека, как я, было почти немыслимо. Не каждая могла выдержать жизнь с одним из тех, кого древние греки выделяли в особый вид. Помните, они делили всех на тех, кто жив, на тех, кто умер, и на тех, кто ушел в море…

Наступившая за этими словами пауза позволила Михаилу переменить тему:

— Скажите, — обратился он к Гостеву, — вы действительно считаете, что именно сейчас англичане ввяжутся в войну на стороне уже побежденной Японии?

— Мы не думаем, что это будет война со всеми ее атрибутами — наступлением, стрельбой и рукопашными, — ответил тот, — у британцев нет пока для этого возможности. Но вот всяческих провокаций с их стороны ждать следует, ибо ситуация для них сложилась просто невыносимая. Не в силах победить нас здесь — для англичан совершенно очевидно, что в случае прямого столкновения с нами их эскадра, базирующаяся в Вэйхавэе, неминуемо разделит судьбу флота адмирала Того. Поэтому они обратят свои взоры на Санкт-Петербург.

Мы в курсе тех шагов, которые предпринимает государь, и они во многом отличаются от того, что происходило в нашей истории. Но мы боимся, что англичане поступят с ним так же, как и с вашим прапрадедом Павлом Первым в аналогичной ситуации. И, если не будут предприняты экстренные меры по охране императора, боюсь, что может случиться непоправимое. В России уже орудует маленькая, но свирепая армия бомбистов-террористов, которые с фанатичным упорством готовы убивать высших лиц государства, включая и членов правящей фамилии.

Если государь откажется от помощи и советов наших товарищей, тех, что уже выехали в Санкт-Петербург, то боюсь, ему не миновать судьбы императоров Павла Первого и Александра Второго. И тогда…

Михаил посмотрел прямо в глаза и твердо сказал:

— Алексей Викторович, после разговора с госпожой Антоновой и капитаном Тамбовцевым я твердо решил, что если так случится и трон перейдет ко мне, то я не отрекусь, и да поможет мне Бог!

Гостев склонил голову:

— Спасибо, Михаил Александрович, мы обязательно учтем ваши слова. Будем надеяться, что всё обойдется и ваш брат с помощью наших товарищей сумеет избежать всех угроз. А британцы, подстрекающие террористов, должны запомнить, что мы не останемся в стороне. Мы сможем адекватно ответить им ударом на удар.

На глазах у Ольги появились слезы.

— Бедный Ники, бедные девочки… Они ведь даже не подозревают о тех страшных опасностях, которые их подстерегают…

— К сожалению, государь довольно легкомысленно относится ко всем нашим предупреждениям, — сказал наместник. — По просьбе контр-адмирала Ларионова я несколько раз предупреждал его об угрозе, исходящей от террористов. Но его величество каждый раз отвечал мне, что принятие чрезвычайных мер безопасности стало бы признаком трусости, неуместной для помазанника Божия.

Капитан 2-го ранга Гостев мрачно кивнул.

— К сожалению, император Всероссийский пока не проникся всей серьезностью происходящего. Мы можем лишь надеяться на то, что всё обойдется. На всё воля Божья…

— Пути Господни неисповедимы, — подал вдруг голос молчавший отец Иоанн. Он перекрестил капитана 2-го ранга Гостева. — Я вижу ваше горячее желание помочь России и благословляю на это и вас, и ваших товарищей, и вашего командира. И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь! И помните, что судьба каждого из нас в руце Божьей, и ничего еще не решено. И не плачьте об ушедших в Царствие Небесное праведниках, но радуйтесь, ибо они в раю, а нам еще предстоят труды и муки. Смерть за Россию смывает все грехи, ибо в Евангелии от Иоанна говорится: «Больше сея любве никто же имать да кто душу свою положит за други своя». Мученику суждено блаженствовать в раю, а его убийцы попадут в ад. Аминь!

Расстались мы в несколько мрачном расположении духа. Из нашей застольной беседы стало очевидно, что дело легким не будет. Сопротивление неприятелей России, понявших, что жертва выскальзывает из их удушающих объятий, будет нарастать с каждым днем. И с нашей стороны потребуются столь же яростные усилия, чтобы выиграть эту битву. Надеюсь, наших сил на это вполне хватит…

25 ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, УТРО.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ПОРТ-АРТУРА.

ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЙ КРЕЙСЕР «АНГАРА».

Великая княгиня Ольга Александровна.

После вчерашнего ужина, завершившегося для нее некоторым афронтом, Ольга, немного погуляв по палубе в компании компаньонки, ушла к себе и долго плакала. Добрая Ирина утешала ее, как могла, но всё было бесполезно. Сегодня она впервые в жизни ощутила себя не великой княгиней, а просто женщиной, которой мужчины могут сказать не только «да», но и «нет». Капитан 2-го ранга Гостев искренне ей понравился. Алексей Викторович умен, импозантен, храбр и за словом в карман не лез. Попытавшись с ним вполне невинно пофлиртовать, она вдруг напоролась на каменную стену отчуждения, облитую ледяной вежливостью. Судя по всему, он был одним из тех командиров, которые женаты на своих кораблях.

Выплакавшись, она включила ноутбук и села читать случайно обнаруженный в библиотеке дамский роман «Саня, или Двойная свадьба» писательницы Марины Львовой из будущего. Первоначально намереваясь потратить на это дело не более четверти часа чисто для успокоения нервов, по ходу чтения Ольга увлеклась и в один присест проглотила роман до конца. Это было окно в другой мир. Люди в нем были чужды нынешней России, почти как марсиане Уэллса. Но при этом они оставались русскими людьми, об этом говорили все их мысли и поступки. Однако это были какие-то другие русские. Это было общество, уничтожившее сословные различия, общество, как ей показалось, равных возможностей. Главный герой Максим почему-то показался Ольге похожим на капитана 2-го ранга Гостева. Ну да, Максим же отставной офицер, возможно отсюда и сходство.

Посидев и поразмышляв еще немного, Ольга разделась и с головой нырнула под одеяло. Несмотря на сильную усталость, глаза ее не закрывались, и сон не шел. Потом, незаметно для себя, дочь Александра III провалилась в объятия Морфея. Сны Ольги Александровны были весьма далеки от снов Веры Павловны. Всю ночь она металась по постели, то обнимая несчастную подушку, то сжимая ногами скомканное одеяло. К утру перина выглядела так, будто на ней прошли учения эскадрона подшефных ей Ахтырских гусар, причем в конном строю. Неизвестно, что было тому виной: гормональная атака молодого организма, желающего выполнить, наконец, программу, заложенную в каждую женщину, — влюбиться, зачать от любимого и родить ему ребенка; или дамский роман с не самой скромной сценой в конце… А может, одно сложилось с другим… Ольга не знала точно. Но проснулась она вся мокрая, в ночной рубашке, задранной к подмышкам, и с сердцем, бухающим у самого горла. Одернув рубашку, она, как была, бухнулась на колени — замаливать свой грех. И тут посреди жаркой молитвы ей привиделся пап а — император Александр III. Он положил свою огромную ладонь на голову непутевой дочери и сказал:

— Замуж тебя надо, доченька, за нормального человека, а не за это «облако в штанах». Муж тебе нужен такой, чтоб рука была тверда, глаз остер, а сердце верное. Ищи и сыщешь избранника божия. — Обернувшись, Ольга увидела, что кроме нее в каюте никого нет и быть не может, поскольку дверь заперта на защелку. Но она явственно помнила такое знакомое ощущение тяжелой и ласковой отцовской руки на своей голове, слышала его родной голос. Чудо, или выверты женского сознания, находящегося в фазе перегрева?

Наскоро умывшись из небольшого умывальника, Ольга колокольчиком позвала Ирину — одеваться.

Долго ли, коротко ли, но ее императорское высочество оделись, причем почти без посторонней помощи. Почти — это потому что белье и костюм знатной дамы того времени априори подразумевали, что надевать и снимать их хозяйка должна лишь с посторонней помощью. Управившись с платьем, девушка набросила на плечи дорожное пальто и поднялась на палубу подышать свежим воздухом.

Часовой у трапа отсалютовал ее императорскому высочеству, взяв винтовку на караул. Стояло раннее утро, воздух, казалось, остановился, ни дуновения ветерка. Огромное красное солнце только-только поднялось над горизонтом. Над поверхностью моря, как табачный дым в курительной комнате, слоями колыхался туман. Всё вокруг было покрыто мельчайшими капельками воды. Ольга не раз и не два ходила на морские прогулки на императорской яхте, сначала с отцом, а потом и с братом, поэтому картина была ей не в новинку.

В новинку было иное. На палубе стоящего неподалеку «Сметливого» происходило некое действо, походившее на обычную полковую утреннюю гимнастику примерно так же, как пляски папуасов киваи похожи на балет в Мариинском театре. Взгляд Ольги завораживали ритмичные движения, которые под гортанные выкрики производили раздетые до пояса мускулистые мужчины. Ольга торопливо достала из ридикюля маленький театральный бинокль, которым специально запаслась, готовясь в эту поездку. А то вдруг надо будет что-то разглядеть, а подойти ближе не получится. Вот и сейчас ближе подойти никак, только подплыть. Только вот зрелище дочери русского императора, барахтающейся в ледяной воде, не самое лучшее решение для роста престижа династии.

Ольга подняла бинокль к глазам. На нее снова нахлынуло ночное наваждение. Черные береты да заправленные в высокие ботинки пятнистые штаны были их единственной одеждой. Покрытые потом мускулистые тренированные тела — Ольга зябла в пальто, а этим парням, отрабатывающим блоки и удары, было жарко, будто в июньский полдень. Ольгу завораживала рельефная мускулатура бойцов, будто вышедшая из-под резца Микеланджело.

Великая княжна кое-что понимала в мужских телах, конечно теоретически. Это не были ни пахари, ни грузчики. Такой тип мускулатуры развивается после долгих занятий. Примерно так выглядели воины античности — щитоносцы и копейщики; таковы были викинги, посвящавшие войне и подготовке к ней всю жизнь. Занятиями руководил такой же мускулистый, как и бойцы, высокий офицер. Не спрашивайте, как Ольга это определила, она и сама не могла на это ответить. Только он командовал, а другие ему подчинялись. Именно поэтому Ольга и решила, что это командир — скорее всего, поручик-подпоручик, судя по тому, что она видела перед собой взвод. Он был красив какой-то дикой красотой, силен, интересен. Со вздохом Ольга опустила бинокль. Еще немного, и ее безликое ночное наваждение начнет обретать видимые контуры.

За завтраком стул, который вчера занимал господин Гостев, оказался пустым. Не успела Ольга удивиться, как в салон вошел высокий офицер, затянутый в черный мундир незнакомого покроя. Три маленькие звездочки на погоне с одним просветом выдавали его чин — поручик — и принадлежность к русскому воинству. На черном фоне кителя четко выделялся знак ордена Святого Георгия 4-й степени. Сняв свой черный берет, поручик склонил перед присутствующими коротко подстриженную голову.

— Ваши императорские высочества, ваше высокопревосходительство, прошу прощения за небольшое опоздание — задержался по делам службы.

Наместник Алексеев кивнул, давая понять, что молодой человек замечен и прощен.

— Ваши императорские высочества, — Алексеев посмотрел на Сандро, Михаила и Ольгу, — позвольте представить вам героя дела при Эллиотах поручика морской пехоты Никитина Сергея Александровича.

Сандро и Михаил по очереди пожали поручику руку. А вот когда он подошел к Ольге, та вздрогнула и как-то неловко подала руку для поцелуя.

— Ее императорское высочество сегодня утром наблюдала нашу разминку, — пояснил поручик, коснувшись губами воздуха над ее рукой, — и нечаянно увидела наше «Лицо, Обращенное к Врагам». Признаюсь, зрелище не для слабонервных. Но, надеюсь, я прощен?

— Да, — пробормотала Ольга и неожиданно для себя покраснела.

Дальнейший завтрак проходил для Ольги как во сне. Время от времени она поглядывала на сидящего напротив поручика и заливалась краской. А ведь было от чего: наместник Алексеев воспользовался случаем и, поглядывая на смущающуюся Ольгу, своими словами, но довольно близко к тексту, начал излагать боевое донесение командира крейсера «Баян» Роберта Петровича Вирена о деле при Эллиотах. Поручик Никитин в этом изложении выходил полубогом, а его бойцы — дружиной былинных героев, наполовину перебивших, наполовину пленивших вдесятеро превосходящий их японский гарнизон островов. Сам же поручик, при всех похвалах в свой адрес, делал каменное лицо и притворялся, что разговор вообще идет не о нем. Ольга, напротив, всё больше и больше смущалась.

Выручил ее Михаил. Едва дождавшись конца изложения военных подвигов, он вдруг сказал:

— Господа, я долго думал о своем положении среди вас. Я не дипломат, как Сандро, и не могу принести России пользы на этом поприще. Также, в отличие от моей сестры, я мужчина, и честь не позволяет мне находиться в стороне, когда идет война. Я не моряк, и не могу принести пользы на корабле… Возможно, мне однажды придется стать императором, но как я смогу командовать, если не умею подчиняться? Господин поручик, прошу взять меня на обучение в вашу часть.

В салоне повисла тишина. Ошарашены были все: и Сандро, и наместник, и в первую очередь Ольга. С лица поручика морской пехоты соскользнула маска вежливой любезности.

— Поздравляю вас, ваше императорское высочество, это шаг не мальчика, но мужа. Я конечно же доложу адмиралу Ларионову, но не вижу каких-либо причин, которые могли бы воспрепятствовать вашему желанию. Попрошу вас прибыть на «Сметливый» за час до полудня, там вас осмотрит корабельный врач и сделает некоторые анализы.

— Я абсолютно здоров, господин поручик, — вспыхнул Михаил.

— Это стандартная процедура, — успокоил его Никитин, — без этого мы не сможем разработать для вас индивидуальный курс подготовительных тренировок. Уж поверьте, вылепить из вас настоящего морского пехотинца будет стоить немалого труда, и в первую очередь для вас самих. Легко не будет, это я вам обещаю. Не надейтесь на то, что вы и так всю жизнь в строю. Ваши навыки кавалериста вам почти не пригодятся. Но зная ваше упорство и желание, думаю, что шанс у вас имеется, — поручик морской пехоты пожал руку наследнику российского престола. — Думаю, что в старости я буду гордиться тем, что когда-то был вашим наставником. Честь имею!

— Честь имею, господин поручик, — ответил успокоившийся Михаил. — Думаю, что ни я, ни вы не пожалеем об этом решении.

Остаток завтрака прошел почти в абсолютном молчании, даже наместник стал вдруг молчалив и задумчив. Как грозовая туча, на хрупкий мир накатывались грозные события, только вот никто не мог сказать — какие именно…

25 (12) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ПОЛНОЧЬ.

ТВЕРЬ.

ПОЕЗД ЛИТЕРА А.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.

Вот так, с шутками и прибаутками, и доехали мы до Первопрестольной. Но в ней останавливаться не стали. Обогнув Москву по кольцу, наш поезд вышел на ветку, ведущую к Питеру, после чего бодро помчался к цели затянувшегося путешествия. Я стоял у окна и смотрел в ночную тьму. Почему-то вдруг вспомнилась поэма Некрасова, посвященная этой железной дороге. И слова:

Славная осень! Морозные ночи,

Ясные, тихие дни…

Нет безобразья в природе! И кочи,

И моховые болота, и пни —

Всё хорошо под сиянием лунным,

Всюду родимую Русь узнаю…

Быстро лечу я по рельсам чугунным,

Думаю думу свою…

Да, думы в голову лезут разные. Мы уже на финишной прямой. Еще немного, и мы в моем родном городе. Как там нас встретят? Не думаю, что плохо, но всё равно кошки скребут на душе.

Видимо, мое настроение передалось и Нине Викторовне. Она тихо подошла ко мне сзади и шепнула на ухо:

— Васильич, не волнуйся, всё будет хорошо! Ведь мы провалились на сто лет назад не для того, чтобы завалить свою миссию. Должна же быть во всем этом какая-то высшая справедливость!

Я покивал головой, соглашаясь со своей начальницей, и продолжал смотреть в окно. Поезд миновал Клин. Мелькнули тусклые станционные фонари, стоящий на перроне закутанный в башлык жандарм… И снова за окнами темнота. Опять вспомнился Некрасов:

Да не робей за отчизну любезную…

Вынес достаточно русский народ,

Вынес эту дорогу железную —

Вынесет всё, что Господь ни пошлет!

Вынесет всё — и широкую, ясную

Грудью дорогу проложит себе.

Жаль только — жить в эту пору прекрасную

Уж не придется — ни мне, ни тебе.

Отчего-то сжало сердце. Ох, и часто оно стало у меня шалить в последнее время. Вроде не старый еще, а вот…

Скоро Тверь. Здесь наш поезд постоит некоторое время в ожидании смены паровозов и проверки букс и колес. Бывал я и в советском Калинине, и в постсоветской Твери. Красивый город, и Волга в нем такая маленькая-маленькая, даже по ширине меньше нашей Невы.

Вот и бывший стольный город Великого княжества Тверского. Однако уже полночь. Поезд дал гудок и стал притормаживать. Перрон был пуст. Похоже, что к прибытию нашего «литерного» здешние полицейские и жандармы удалили всех припозднившихся пассажиров, дабы избежать каких-либо роковых случайностей. Да и лишние глаза, которые заметят нашу чудо-технику на платформах, тоже ни к чему.

Поезд остановился. Наши караульные уже привычно высыпали из своих теплушек и окружили состав. Постукивая молоточками по колесам и буксам, вдоль вагонов пошли осмотрщики.

Неожиданно на перроне появилась странная процессия. Впереди шел высокий и плотный мужчина лет пятидесяти — шестидесяти. Одет он был в долгополую медвежью шубу и купеческую шапку из бобра. За ним следовал жандармский унтер-офицер с большим чемоданом в руке. Сквозь оцепление эта сладкая парочка прошла легко, словно горячий нож через масло. Они явно направлялись к нашему салон-вагону.

— Нина Викторовна, к нам, кажется, гости, — негромко сказал я.

— Какие еще гости? — не поняла меня поначалу дремавшая в мягком кресле Антонова. Но тут же у нее сработал выработанный годами службы рефлекс. Наша бравая начальница мгновенно «навела резкость», и рука быстро скользнула в сумочку. Раздался едва слышный щелчок. Нина Викторовна сняла с предохранителя свой ПСМ. Я знал, что теперь в течение доли секунды она сумеет выхватить оружие и открыть огонь на поражение. Я погладил свою слегка оттопыривающуюся полу куртки. Мой ПМ висел на поясе в «облегченке». Достать его я сумею за пару секунд.

Словно из-под земли за нашими спинами выросла фигура старшего лейтенанта Бесоева. Он стоял, заложив руки за спину. И я был уверен на сто процентов, что в правой руке у него готовый к бою «стечкин».

Тем временем в тамбуре раздалось топанье. Незваный гость по-хозяйски сбивал снег со своих сапог. Потом послышалось вежливое покашливание, и в салон вошел уже освобожденный от шубы и шапки пожилой мужчина в партикулярном костюме. Но было видно, что ему привычней носить военную форму. Несмотря на его простецкий внешний вид, чувствовалось, что этот человек — начальник, причем большой.

— Господа, извините за столь поздний визит, — сказал незнакомец. — Но дела государственной важности заставили меня нарушить ваш покой.

Тем временем я лихорадочно вспоминал. Лицо этого господина было мне смутно знакомо. Вспомнил! Ого, вот так птица к нам прилетела! Считается с нами царь-батюшка, если прислал на ночь глядя такую важную особу…

— Ничего страшного, Евгений Никифорович, — сказал я господину в штатском, который обомлел, услышав мои слова, — служба есть служба… Господа, — повернулся я к своим спутникам, одновременно им подмигивая, — разрешите вам представить, — я снова повернулся к нашему гостю, — его превосходительство генерал-майор Ширинкин Евгений Никифорович, начальник Дворцовой полиции.

— Да, господа, — произнес пришедший в себя генерал, — не ожидал, не ожидал… Скажите, у вас меня до сих пор помнят?

— Помнят, но не все, а только те, кому по должности положено, — лаконично ответил я на вопрос Ширинкина. — Ваше превосходительство, позвольте представить главу нашего, так сказать, посольства — полковника Антонову Нину Викторовну и поручика Бесоева Николая Арсеньевича. Ну а я — капитан Тамбовцев Александр Васильевич.

— Ну, вот и познакомились, — довольно потирая руки, сказал генерал Ширинкин. — Давайте выпьем за знакомство, — он повернулся в сторону тамбура. — Эй, Павел, давай сюда быстро, накрывай на стол!

В салон вошел жандармский унтер. Он открыл чемодан и с ловкостью опытного халдея стал выкладывать на стол разные вкусняшки, салфетки, столовые приборы и тарелки с рюмками. В довершение всего на стол была водружена литровая бутылка «Смирновской».

— Господа, прошу к столу, — сказал генерал. — И оставьте, наконец, в покое ваше оружие — вы, мадам, и вы, молодой человек. Да и вы, господин капитан, снимите кобуру, она вам будет мешать за столом.

Оценив профессионализм Ширинкина, мы сели и налили по рюмке водки. По воспоминаниям современников я знал, что генерал был человеком хлебосольным и любил застолья. Но мои спутники поглядывали настороженно на начальника Дворцовой полиции и не спешили брать в руки рюмки.

Заметив это, Ширинкин усмехнулся и, произнеся краткий тост: «За знакомство!» — лихо опрокинул рюмку себе в рот.

— «Школа генерала Черевина», — вспомнил я. Бывший начальник Ширинкина, генерал-адъютант Петр Александрович Черевин, начальник охраны императора Александра III, славился любовью к зеленому змию.

— Господа, я совершил этот вояж совсем не из желания раньше всех познакомиться с вами, — неожиданно серьезно заговорил генерал Ширинкин. — Скажу прямо, по нашим агентурным данным, представители некоторых иностранных держав очень интересуются вами, а также теми образцами боевой техники, которые вы везете с собой. Более того, было предпринято несколько попыток совершить диверсии по пути вашего следования. Но коллеги из жандармского управления, сопровождавшие ваш путь, сумели предотвратить эти диверсии.

Хочу вас сразу предупредить: аналогичные попытки будут предприниматься и в дальнейшем. Так что, выполняя прямое приказание государя, я и мои подчиненные будем вашими ангелами-хранителями на протяжении всего пребывания в Санкт-Петербурге.

Я знаю, что ваши люди, Нина Викторовна, прекрасно стреляют и владеют приемами борьбы — как она называется, джиу-джитсу? Нет? Ну и ладно, в общем, это не имеет никакого значения. Но вы плохо знаете наши реалии и не знаете тех из опасных бомбистов, кто представляет наибольшую для вас опасность…

Заметив, что я хочу ему возразить, генерал Ширинкин остановил меня жестом и продолжил:

— Знаю, знаю… Вы обладаете огромной информацией о нашем времени. Но не в полном объеме. Вы не сможете действовать в толпе, не вызывая подозрений у окружающих, как мои подчиненные. Они натасканы на борьбу с террористами, и дело свое знают. Поэтому, господа, — закончил свою речь генерал Ширинкин, — выпьем еще по рюмочке и займемся делом. Будем прикидывать — как, не привлекая к себе большого внимания, попасть в столицу Российской империи и добраться до дворца великого князя Александра Михайловича. Кажется, именно там вы решили обосноваться?

26 (13) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, УТРО.

ВНЕШНИЙ РЕЙД ПОРТ-АРТУРА.

СКР «СМЕТЛИВЫЙ».

Великий князь Александр Михайлович.

Уходящие в поход броненосцы Тихоокеанской эскадры — величественное зрелище. Правда, два самых новых и сильных из них — «Цесаревич» и «Ретвизан» — нуждаются в ремонте после вероломного японского нападения на Порт-Артур двадцать шестого января.

Вчера вместе с наместником мы побывали в порту. Сухой док сейчас занят крейсером «Варяг». Эту ценную боевую единицу флота можно быстро ввести в строй, и поэтому все силы мастеровых брошены на него. Для броненосцев же готовят кессоны. Говоря словами наших гостей из будущего, международная обстановка крайне напряженная, а потому необходимо скорейшим образом ввести корабли в строй. Очередность уже определена: «Варяг», «Ретвизан», «Цесаревич». О трофейных кораблях никто пока не задумывался. Повреждения у них большие, а на ремонт нет ни времени, ни сил.

Для бесхитростно прямого борта американца «Ретвизана» почти готов кессон. Изящные обводы француза «Цесаревича» заставляют людей, занимающихся изготовлением кессона, замысловато выражаться по-боцмански по поводу бурной галльской инженерной фантазии, подкрепленной неумеренным употреблением бургундского, кальвадоса и прочих коньяков.

Восстановительными работами на «Варяге» совместно занимаются старший офицер крейсера Степанов, старший механик Лейков и командир аварийно-спасательного судна «Алтай» капитан лейтенант Горелов. Настроение у команды такое, будто «Варяг» переживает вторую за свою бытность в строю российского флота битву не на жизнь, а на смерть. Повсюду змеятся шланги и кабели, воздух наполнен карбидной вонью и изощренными выражениями из неизящной словесности. Причем в этом преуспевают обе стороны — как предки, так и потомки. Кстати, благодаря помощи последних, крейсер будет введен в строй примерно через месяц. С оборудованием гостей из будущего некоторые тяжелые операции выполняются в разы быстрее.

Осмотрев порт и проинспектировав ремонтные работы, из Морского штаба я телеграфировал Ники о состоянии дел в Порт-Артуре, в том числе и о нецелесообразности немедленного восстановления «Паллады». Дело в том, что ее орудия и большая часть команды, возможно, понадобятся Тихоокеанской эскадре для восполнения боевых потерь. К примеру, на одном только «Варяге» в замене нуждаются три шестидюймовых и пять трехдюймовых орудий. Кроме того, необходимо пополнить команду на пятьдесят человек. Сама же «Паллада», как и ее систершипы «Диана» и «Аврора», более всего пригодна к роли учебного судна для тренировок гардемаринов и первоначальной подготовки нижних чинов. Часть экипажа «Паллады» планируется использовать для покрытия острой потребности в призовых командах, появившейся во время крейсерства. Первоначально был расчет на изъятие личного состава с устаревших крейсеров 2-го ранга «Разбойник», «Джигит», «Забияка» и минных крейсеров «Всадник» и «Гайдамак». Но потом эти планы пересмотрели. И для них этих корабликов времен моей юности нашлось дело.

Контр-адмирал Ларионов вспомнил, что сейчас в Охотском море пиратствует большое количество японских вооруженных шхун, которые хищнически истребляют тюленей и каланов. Даже поражение императорского флота не заставило их прекратить безобразничать в российских территориальных водах.

Командующим Охотским отрядом назначен капитан 1-го ранга Роберт Петрович Вирен. Командиром «Баяна» вместо него стал переведенный с «Паллады» капитан 1-го ранга Владимир Симонович Сарнавский. Ход вполне удачный — назначив Вирена на должность командира отряда устаревших судов, мы сможем оценить, стоит ли производить этого человека в адмиральский чин, или после войны лучше уволить на пенсию. А то, как сказал мне капитан 2-го ранга Гостев, участвовавший с Виреном в одном деле:

— Если ничего не изменится в его поведении, то этого человека убьют собственные матросы. В его подчинении должны быть люди, на которых невместно не только поднять руку, но и повысить, голос, то есть командиры кораблей, капитаны 1-го и 2-го рангов. Сейчас на «Баяне» даже мичманы и лейтенанты запуганы им так, что стараются не попадаться на пути. Да и для Сарнавского «Баян» — это ступень для дальнейшего карьерного роста. Крейсер этот, несмотря на некоторые свои недостатки, несравним с устаревшей еще при рождении «Палладой».

Невольно вспоминаются слова Козьмы Пруткова: «Всякий необходимо причиняет пользу, употребленный на своем месте». Теперь Охотский отряд пойдет к Японии вместе с броненосцами. С ними же, в подкрепление сил, держащих в блокаде Цусиму, то есть «Корейцу» и «Маньчжуру», направляются и остальные мореходные канонерские лодки: «Сивуч», «Бобр», «Гиляк», «Гремящий», «Отважный». И это не считая грузовых пароходов, на которые уже грузится дивизия Кондратенко.

Еще вчера в Порт-Артуре было самое настоящие столпотворение. Но уже сегодня база останется на попечении только береговых батарей, крейсера «Диана» и миноносцев. Все остальные корабли вышли на внешний рейд и готовы к походу.

Вернувшись к вечеру на «Ангару», я узнал, что Михаила все-таки приняли на обучение в отряд морской пехоты. Врач дал добро, да и контр-адмирал Ларионов тоже не возражал. Имел честь полюбоваться на нашего красавца, обмундированного в полевую форму морского пехотинца XXI века. При сравнении с лейтенантом Никольским сразу видно, что Михаил надел всё это в первый раз. Но нас успокоили — физическая форма у наследника престола приемлемая, так что к новой службе он со временем привыкнет. Условия службы спартанские, можно сказать драконовские. Хотя это как посмотреть. Мне ли не знать, каким домостроевским образом воспитывали своих чад государь-император Александр III и императрица Мария Федоровна!

За ужином капитан 2-го ранга Гостев от имени контр-адмирала Ларионова официально пригласил меня, отца Иоанна Кронштадтского и Ольгу следовать далее на его корабле. Конечно, условия проживания на «Сметливом» несравнимы с обитанием в роскошных апартаментах на «Ангаре», но его дело предложить, а мы вольны отказываться в меру собственного разумения. Первой подозрительно быстро согласилась на предложение Гостева Ольга, сказав, что так она сможет приглядывать за своим любимым братиком. Ой, да за братиком ли?! Совершенно очевидно, что ее забота о брате не идет ни в какое сравнение с сердечным интересом к совсем другому молодому человеку.

Отец Иоанн воодушевился, увидев, как он выразился, «целое непаханое поле человеческих душ». Капитан 2-го ранга сообщил, что в свободное от несения службы время члены команды смогут встречаться с отцом Иоанном по одному и группами, и сам выразил желание первым побеседовать с нашим духовником наедине. Но, как сообщил нам кавторанг Гостев, случиться это может лишь после выхода в море. А сейчас все члены команды заняты подготовкой к походу.

После недолгого размышления принял приглашение и я. В конце концов, через всю Россию мы ехали навстречу гостям из будущего, а не для общения с наместником. Именно их мы должны узнать как можно лучше. Именно с ними нам, Романовым, придется решать проблемы нашей великой и многострадальной страны. Надеюсь, что капитан 2-го ранга Гостев не откажется побеседовать со мной тет-а-тет. Одно дело, сотрудники внешней разведки и жандармерии, из которых состояла группа, направленная в Санкт-Петербург к Ники, и совсем другое — моряки и армейцы…

Одинаково ли они смотрят на различные вопросы нашего бытия, и нет ли у них каких-либо противоречий? Потом, конечно, я непременно встречусь и с контр-адмиралом Ларионовым и с полковником Бережным, который командует у них сухопутными силами. Но начать составлять свое мнение надо все-таки снизу.

Каково было мнение наместника по поводу нашего решения? Не знаю, даже если он и был недоволен, то не подал виду. Что, конечно же, наводит на определенные размышления о наличии между ним и адмиралом Ларионовым каких-то особых договоренностей. Было бы желательно понять, что это за договоренности и каким образом я могу заключить такие же с адмиралом из будущего.

Всю ночь я размышлял об этом в маленькой, но уютной каютке «Сметливого». Для Карла Ивановича места не нашлось, и пришлось оставить его на «Ангаре». В то же время компаньонку Ольги — Ирину — приняли без возражений. Может, потому, что девушки заняли одну каюту на двоих.

Утром мне довелось лицезреть гимнастические упражнения морских пехотинцев. Михаил пока смотрится среди них как французская болонка среди своры гончих. Но я тоже думаю, что мускулатура — это дело наживное.

Вышли в море мы сразу после завтрака, часов в десять. Ну и армада, скажу я вам! Эскадра следует со скоростью десять узлов и построена в четыре колонны. В двух крайних — боевые корабли, броненосцы, канонерки и устаревшие крейсера; в двух средних — пароходы с войсками. Наш «Сметливый» вместе в «Ангарой» возглавляют походный порядок, следуя на пять кабельтовых впереди средних колонн. Как посмотришь на этот лес мачт и дымов, так сразу чувствуешь восторг и гордость за наш флот!

26 (13) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, УТРО.

МАЛАЯ ВИШЕРА.

ПОЕЗД ЛИТЕРА А.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.

Беседа с генералом Ширинкиным затянулась далеко за полночь. Узнав о появлении большого начальства, в вагон-салон пришли ротмистр Познанский и майор Османов. Первый, правда, оробев при виде генерала, во время нашей беседы всё больше помалкивал. А Мехмед Ибрагимович внимательно слушал обсуждение вариантов нашей выгрузки, делая какие-то пометки в блокноте, и иногда задавал уточняющие вопросы.

Евгений Никифорович оказался настоящим профессионалом. В его обязанности входило обеспечение безопасности как самого царя, так и членов семьи самодержца. И если учесть, что своим нелегким делом генерал занимался без малого четверть века, то опыт у него в подобных делах был огромный. Во всяком случае, такого спеца с удовольствием бы взяли в свой штат сотрудники легендарной «девятки» — девятого отдела КГБ, занимавшиеся в СССР охраной первых лиц государства.

Для начала мы прикинули маршрут, по которому должен был следовать наш поезд, и место, где мы будем разгружаться. Решено было закончить наше путешествие на небольшой станции Пост Санкт-Петербург-2 (в наше время это станция Навалочная), расположенной на окраине города. Место глухое — сразу за Волковским кладбищем. Здесь можно выгрузить технику и под покровом ночи двинуться вдоль набережной Обводного канала. Доехав до Старо-Петергофского проспекта, свернуть на Старо-Калинкин мост, потом по Лоцманской улице — до набережной реки Пряжки, и следуя по ней, добраться до Матисова моста. Потом свернуть на набережную реки Мойки, ну а там — прямая дорога до дворца великого князя Александра Михайловича.

Преимущества этого маршрута заключались в том, что большей частью наш путь будет лежать через так называемую промышленную зону Санкт-Петербурга, где в основном размещаются склады и фабрики, и где в ночное время людей практически не бывает.

В процессе обсуждения мы то и дело заглядывали в карту Санкт-Петербурга, которую принес с собой генерал Ширинкин. Евгений Никифорович, в свою очередь, внимательно изучил карту Санкт-Петербурга образца 2012 года, которую перед отъездом в наше, как оказалось, межвременное путешествие зачем-то купила Нина Викторовна.

Генерал был поражен размерами Питера начала XXI века и не мог понять, как мы передвигаемся из одного конца города в другой. Пообещав позднее рассказать начальнику Дворцовой полиции о нашем общественном транспорте, я продолжил уточнять с ним порядок прохождения колонны нашей техники по улицам столицы Российской империи.

Окончательно мы согласовали наши предложения на подходе к Окуловке. Набросав что-то карандашом на листке бумаги, генерал Ширинкин вышел в тамбур, где передал записку сопровождавшему его жандармскому унтеру.

— Братец, выскочишь на ходу в Окуловке и по телеграфу передашь то, что здесь написано, дежурному Дворцовой полиции, — сказал генерал. Унтер, которого, если не ошибаюсь, звали Павлом, послушно козырнул и стал готовиться к «десантированию». Он застегнул шинель и накинул на голову башлык.

Отправив своего гонца с донесением, генерал Ширинкин вновь стал радушным и гостеприимным хозяином. Он снова предложил нам выпить «за удачу» и, приняв рюмку прозрачной, как вода горного ручья, «Смирновской», с аппетитом закусил ломтиком нежно-розовой ветчины.

— Александр Владимирович, — обратился он ко мне, — судя по всему, вы родились и выросли в Санкт-Петербурге. Во всяком случае, вы его неплохо знаете.

— Что есть, то есть, Евгений Никифорович, — ответил я, прожевав кусочек осетринки, — действительно, родился я в Питере, который, правда, тогда носил совсем другое имя. Детство провел на Кирочной улице. Мой дом стоял напротив здания госпиталя Преображенского полка. Знаете, перед ним есть такой садик.

Генерал Ширинкин утвердительно кивнул и разлил по рюмкам остатки «Смирновской».

— А в школу я ходил на Фурштатскую улицу.

— В «Анненшуле»? — спросил Евгений Никифорович.

— Нет, в другую, которая будет построена позднее, аккурат напротив здания Штаба Отдельного корпуса жандармов. Вы его хорошо знаете.

Генерал Ширинкин с интересом посмотрел на меня. В ходе этого блиц-допроса он убедился, что я действительно знаком с Санкт-Петербургом их времени. А посему мне известно многое о деятельности служб империи, которую эти самые службы предпочитали бы не афишировать.

Вскоре мы подъехали к Малой Вишере, где решили сделать остановку на несколько часов, дабы въехать в Санкт-Петербург глубокой ночью, когда все законопослушные обыватели спят у себя дома и не проявляют ненужного любопытства.

26 (13) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, БЛИЖЕ К ПОЛУНОЧИ.

ПОСТ САНКТ-ПЕТЕРБУРГ-2.

ПОЕЗД ЛИТЕРА А.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.

Возвращение домой, а именно таковым я считал свое прибытие в Санкт-Петербург, пусть и 1904 года, прошло до удивления буднично. На Навалочной — так я по привычке называл Пост Санкт-Петербург-2, нас уже ждали подчиненные Евгения Никифоровича — жандармы, и рота 1-го Железнодорожного батальона, занимавшегося охраной царского поезда во время путешествий самодержца по просторам Российской империи.

Поезд отогнали в тупик. Жандармы быстренько образовали внешнее оцепление вокруг территории поста. Наши бойцы спецназа и уже получившие «начальное образование» матросы с «Паллады» создали внутреннее кольцо, окружив по периметру сам состав. А солдаты-железнодорожники у грузовой эстакады приготовились к разгрузке боевой техники. Ну, а поскольку наш багаж был давно упакован, мы вышли на перрон и стали ждать окончания этой эпопеи.

Погода стояла мерзкая, с неба сыпался мелкий снег, порывами задувал ледяной ветер. Родившийся где-то в районе Гренландии циклон ничего не жалел для русской земли. Тем лучше: чем хуже погода, тем меньше на улицах праздношатающегося народу. Технику нам сгрузили довольно быстро — пригодился байкальский опыт, да и солдаты железнодорожного батальона неплохо знали свое дело. Правда, до сих пор ничего подобного выгружать им не приходилось, но могу заверить, что скоро, лет через десять, такие операции станут для них привычным делом.

Ну вот, наконец, всё закончилось. Наша делегация и сопровождение расселись по машинам. В головной «Тигр», на почетное место рядом с водителем, мы пригласили генерала Ширинкина. Туда же сели я, старший лейтенант Бесоев и ротмистр Познанский. Нина Викторовна ехала в следующей машине, а майор Османов — в замыкающей колонну.

Евгений Никифорович с восхищением осмотрел салон «Тигра» и задал несколько профессиональных вопросов о бронезащите машины и ее проходимости. Узнав, что броня «Тигра» выдерживает огонь из всех видов тогдашнего стрелкового оружия, он завистливо посмотрел на меня и поинтересовался, не соблаговолят ли господа из будущего продать одну такую машину для нужд Дворцовой полиции. При этом генерал намекнул, что за ценой их ведомство не постоит. Я, сославшись на то, что не имею достаточных полномочий распоряжаться казенным имуществом, обещал направить соответствующее письмо с просьбой о продаже «Тигра» контр-адмиралу Ларионову.

Техника выгружена, походная колонна сформирована, все люди на своих местах. Конная жандармская команда, что будет сопровождать нас до места назначения, уже в седлах. Нина Викторовна по радио связалась с нами и испросила у генерала разрешение начать движение. Тот был весьма удивлен новым чудом техники, но команду начать движение дал. Короткое согласование с майором Османовым — и мы тронулись с места. Скорость движения колонны — двадцать километров в час, чтоб на рысях от нас не отстали конные. Но с учетом качества тогдашних питерских дорог, пожалуй, быстрее и не поедешь.

Зрелище было просто фантастическое. По темным, мощенным булыжником ночным улицам Санкт-Петербурга начала XX века с приглушенным урчанием двигалась боевая техника из века двадцать первого. Тьму черной, как смоль, зимней ночи рассекали лучи фар нашей бронированной машины. Правда, любоваться этой картиной нам с генералом Ширинкиным не было времени. Мы внимательно смотрели вперед, сверяясь с картой. Впереди двигалась головная группа конных жандармов, которые заворачивали попадавшихся нам навстречу ломовых извозчиков. Здоровенные битюги могли испугаться шума двигателей и перевернуть фуру, из-за чего возникла бы ненужная нам пробка. Сейчас ломовиков тут немало, ведь ночь — это их время. Именно по ночам тогдашние дальнобойщики доставляли грузы на склады и в магазины Санкт-Петербурга.

Добравшись до Старо-Петергофского проспекта, мы перемахнули через Старо-Калинкин мост. Еще немного, и мы уже движемся по набережной Мойки. Вот слева на другом берегу Мойки, мелькнули красные кирпичные корпуса Новой Голландии, а прямо перед нами яркие лучи фар высветили ажурные чугунные ворота с вензелем «КА».

Стоявшие у ворот жандармы распахнули ворота, и наш «Тигр» въехал в большой заснеженный сад, разбитый перед изящным двухэтажным особняком. Именно здесь жил великий князь Александр Михайлович с супругой, сестрой царя Николая II Ксенией Александровной, и всем своим семейством. Несколько окон в особняке были освещены. Похоже, нас тут уже ждали. По ступеням высокого крыльца сбежал какой-то человек, наверное управляющий. Я сунул руку за отворот шинели и нащупал во внутреннем кармане запечатанный сургучом конверт — письмо великого князя Александра Михайловича супруге. Надо поутру отдать его великой княгине Ксении…

Мы с генералом Ширинкиным вышли из машины. Евгений Никифорович пожал мне на прощание руку:

— Ну что, Александр Васильевич, вот вы и добрались до того места, куда так стремились. Пока отдыхайте, а завтра… А завтра день у всех нас будет хлопотный…

Часть 2

ЛЕВ ГОТОВИТСЯ К ПРЫЖКУ

26 ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

ЛОНДОН.

ДАУНИНГ-СТРИТ, 10. РЕЗИДЕНЦИЯ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА ВЕЛИКОБРИТАНИИ.

Присутствуют: премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, первый лорд Адмиралтейства Уильям Уолдгрейв и министр иностранных дел Британии Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, маркиз Лансдаун.

Лондон утопал в проливном дожде, который совершенно некстати принес циклон из Атлантики. Потоки воды заливали мощеные тротуары британской столицы, сточные канавы переполнились до краев, унося в Темзу накопившуюся в них дрянь. Порой небольшая запруда могла подсказать инспекторам Скотланд-Ярда, где спрятан труп бездомного бродяги. Но инспектора сидят сейчас в пабах и тянут подогретое пиво с медом — лучшее лекарство от простуды, потому что в такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Что тогда говорить о британском полисмене!

Розоватый свет газовых фонарей едва пробивается через дождевую муть. В Москве, Петербурге, Берлине уже наступил новый день, но Лондону до полуночи оставалось еще четверть часа. У подъезда резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит, 10 стояли две кареты с гербами на дверцах. Аристократам такого уровня неприлично ездить на кэбах — это вам не сыщик-любитель Шерлок Холмс. Ну, а новомодные авто с вонючими бензиновыми двигателями здесь еще не прижились.

Пока же крепкая, удобная, затейливо изукрашенная карета да породистые кони отличают благородного аристократа от простого лондонского клерка. А господа, собравшиеся сейчас в резиденции премьер-министра, были аристократами еще старого замеса. Министр иностранных дел и первый лорд Адмиралтейства — это два человека, определяющие внешнюю политику Британской империи. Один из них заведует дипломатией, а второй обеспечивает силовую поддержку, ибо сила Британии не в армии, сила Британии во флоте.

Атмосфера в комнате с жарко горящим камином, в которой собрались эти уважаемые джентльмены, была такой же мрачной, как и погода за окном. Не помогал ни огонь ярко горящих поленьев, ни греющиеся на каминной полке кружки с ароматным глинтвейном. Причиной скверного настроения были грозовые тучи, сгустившиеся над Британией. Под угрозой оказалось само существование «империи, над которой никогда не заходит солнце».

Уже издавна, чуть ли не со времен Фрэнсиса Дрейка и Великой Армады, Англия не была так близка к краху. Пусть на сей день флот под флагом с крестом Святого Георга самый большой в мире, колонии во всех частях света самые обширные, а позиции фунта стерлингов на финансовых рынках самые неколебимые… Но всему приходит конец.

— Джентльмены, — сэр Артур обвел собравшихся угрюмым взором, — что вы можете сказать по поводу обстановки, сложившейся вокруг Японии? Кажется, месяц назад, давая японцам добро на начало войны против России, мы планировали нечто другое? Что вы скажете по этому поводу, сэр Уильям?

— Японский флот на дне, Япония разгромлена, — первый лорд Адмиралтейства мрачно смотрел на огонь, будто гадалка, старающаяся среди языков пламени узреть некие тайные знаки. — Блокада, установленная русскими кораблями, настолько плотная, насколько это вообще возможно.

Но хуже всего то, что моральный дух нашей эскадры в Вэйхавэе окончательно подорван. Русские вернули туда наших наблюдателей, которые находились на кораблях эскадры адмирала Того. Конечно, тех, кто выжил. Они рассказали, что многие корабли были уничтожены каким-то страшным оружием вместе с их командами. Это напугало всех: от командующего эскадрой вице-адмирала Джерарда Ноэла до последнего кочегара. Если мы попробуем послать эту эскадру против русских, то не исключен матросский бунт. Наши доблестные моряки не хотят разделить судьбу японцев и стать чем-то вроде боксерской груши для русских кораблей-демонов.

Министр иностранных дел Великобритании тяжко вздохнул:

— Джентльмены, если бы все наши неприятности ограничивались только Русско-японской войной… Все связанные с ней неудачи можно было бы списать в убытки и продолжать спокойно жить дальше. Со временем японцы выплатили бы долги нашим банкам, и всё вернулось бы на круги своя. Но к сожалению, это далеко не так.

Ситуация на Тихом океане крайне неприятно для нас отозвалась и на большой европейской политике. Русский царь, ощутив вкус «маленькой победоносной войны», стал чрезвычайно дерзок. Хуже всего, что мы не можем рассчитывать на применение против него силы. Мобилизация, объявленная из-за нападения японцев, не отменена и не приостановлена. Как удалось выяснить нашим агентам, теперь царские войска идут не в Маньчжурию или Корею, а в Туркестан, усиливая и так уже немаленький Туркестанский корпус. В любой момент русская армия, сосредоточенная у границы в районе Ашгабата, готова вторгнуться в Афганистан или Персию.

По нашим сведениям, каждый день в Туркестан по железной дороге прибывает артиллерия, кавалерия и пехота. Мы абсолютно бессильны что-либо противопоставить им. Есть сведения, что афганский эмир готов выставить в помощь русским пятьдесят тысяч всадников. В самой Индии сикхи и пуштуны ведут себя очень подозрительно, а колониальные войска, набранные из индусов, крайне ненадежны. Чисто английских частей там так мало, что их гибель в случае войны — это только вопрос времени.

Но хуже всего даже не это. Индия — это важно, но это еще не вся Британская империя. В конце концов, в дальнейшем, при нашей умелой и удачной политике, Индию можно будет вернуть обратно. В конце концов, можно, уходя, стравить тамошние народы в религиозной или межнациональной сваре, так что русские, пришедшие на наше место, просто захлебнутся в крови… — Лорды слушали руководителя Форин-офиса в гробовом молчании. — Но на горизонте объявилась угроза, которая превышает все остальные, вместе взятые. Царь Николай не просто дерзок с нами, он не просто в грубой и оскорбительной форме отверг нашу ноту о дальневосточных делах. Расходясь с Францией, Россия не собирается быть одинокой. Речь идет о Российско-Германском союзе — мы даже знаем название, которое русские и немцы планируют дать своему договору — Континентальный альянс. Джентльмены, помните Континентальную блокаду? Чтобы хоть частично уравновесить мощь стран на континенте, мы начали консультации в Вене, Стамбуле, Риме и Мадриде с предложениями о вступлении их в Антанту.

Лорд Бальфур яростно хлопнул по подлокотнику кресла:

— Джентльмены, когда сэр Генри сказал «Континентальная блокада», я тут вспомнил один поучительный случай из тех времен. Я говорю о скоропостижной кончине императора Павла Первого и воцарении его сына Александра. Как вовремя для Британии тогда всё произошло! Нет императора — и нет союза русских с Бонапартом… А потом те же самые русские своими собственными штыками раз и навсегда избавили нас от императора Франции и от самой Франции как нашего европейского конкурента.

— Сэр, — процедил сквозь зубы Генри Чарльз Лансдаун, — повторение той, весьма своевременной кончины русского царя сегодня просто невозможно. Император Николай Второй окружил себя преданными людьми. Сейчас, когда русская армия и флот, весь народ, от темных и забитых крестьян до сиятельных аристократов, все они обожают царя-батюшку и стоят за него горой. Кроме того, он крайне популярен из-за своих неожиданных и резких внешнеполитических шагов. Из-за наметившегося курса на сближение с Германией ярыми сторонниками царя Николая стали все русские немцы. А это ни много ни мало до четверти офицерского корпуса и примерно пятая часть гражданских чиновников.

— Немалая сила, — задумчиво пробормотал сэр Артур Бальфур. — Очень жаль, что наши соотечественники не изъявляли желания обосноваться в этой ужасной России, чтобы потом их потомки могли верой и правдой служить Британской короне. Кстати, — он посмотрел на первого лорда Адмиралтейства, — сэр Уильям, скажите, а как наши дела с той военной хитростью, которую мы собирались использовать против эскадры адмирала Ларионова? Ну, для того чтобы захватить один из их кораблей и пленных, которые могли рассказать нам много интересного. Мы ведь ничего не можем предпринять, не обладая точными сведениями. Даже та группа их людей, выехавшая из Порт-Артура на поезде, где-то в районе Екатеринбурга бесследно растворилась в русских просторах.

— Сэр Артур, — первый лорд Адмиралтейства кивнул премьер-министру, — ваше указание выполнено в точности. Пароход «Марокканка» и крейсер «Тэлбот» сегодня утром покинули Гонконг. На борту «Марокканки» батальон морской пехоты — отъявленные головорезы, сэр. «Марокканка» тихоходна, поэтому к зоне действия русской блокады они подойдут через четыре-пять дней. Чтобы лучше усыпить подозрительность русских, мы поднимем над пароходом флаг Красного Креста. Кроме того, мы оформили коносаменты на перевозку медикаментов для бедных, страдающих от нехватки лекарств японских раненых.

— Только не оставляйте живых свидетелей, — проворчал премьер-министр и вдруг спросил: — А что, японские раненые действительно страдают?

— Не думаю, — ответил сэр Уильям. — Если судить по действию оружия, которое применяют русские, японцы сразу же отправляются в храм Ясукуни, к своим предкам.

— Хорошо, — кивнул премьер, — пусть так оно и будет. О результатах докладывайте немедленно, это очень важно. Если вся эта история станет известна, то… Всем нам так просто не отделаться, поэтому…

Сэр Артур посмотрел на министра иностранных дел.

— Теперь вы, сэр Генри. Пусть ваши люди, там, в России, четко и недвусмысленно доведут до наших друзей, что Николай Второй должен умереть. Также крайне нежелательно воцарение его брата. Он солдафон, и сейчас находится среди офицеров победоносной армии на Дальнем Востоке. Там так легко заразиться идеями имперского величия! В случае если он всё же решится принять престол, то не должен доехать до Петербурга. Престол обязан достаться третьему в очереди престолонаследия, великому князю Владимиру Александровичу, или его сыну — Кириллу Владимировичу. В таком случае весьма опасная для нас императрица Мария Федоровна потеряет свое влияние и окажется на обочине придворной и политической жизни. Кирилл Владимирович воспитан в английском духе. Кроме того, он слаб волей, истеричен и склонен к выпивке. Просто идеальный царь для русских…

— Да, но как нам устранить Николая и Михаила? — пожал плечами сэр Генри. — Я, честно говоря, недопонял ваши намеки.

— А что тут понимать — со времен Петра Третьего русские цари, как правило, не умирают в своей постели. Тот же Петр Третий умер от удара вилкой, Павел Первый получил апоплексический удар табакеркой, Николая Первого отравили, Александра Второго взорвали, Александр Третий скончался вследствие контузии при взрыве царского поезда… Чем Николай Второй лучше своих предков? Русские так обожают убивать царей, что надо им просто в этом немного помочь.

Нам известно, что в России есть боевая организация — партия социалистов-революционеров, которая убивает царских министров и чиновников. Мы через наших русских друзей снабжаем ее документами, взрывчаткой, а главное — деньгами. Поэтому имеем возможность повлиять на выбор цели для теракта.

Наша разведка никоим образом не может быть замешана в этом деле, поскольку, если мы принесем эту дурную привычку убивать своих монархов в наш дом, то завтра могут взорвать и нашего короля. Люди почему-то плохому учатся значительно быстрее, чем хорошему. Кроме того, наше прямое участие в цареубийстве может вызвать крайне негативные внешнеполитические результаты. Ведь нам нужны русские, которые воюют для нас против немцев, а не русские, пусть и имеющие другого царя, но для которых Британия — злейший враг.

Поэтому-то, сэр Генри, я и не предлагаю вам самому бросить бомбу в царя Николая. Его должны убить сами русские, ну или почти русские — евреи или поляки — в конечном итоге это не так важно.

Джентльмены, время уже позднее, вам следует отправиться к себе и заняться вашими прямыми обязанностями. И пусть Боже хранит короля и нашу старую добрую Англию…

27 (14) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, 02:05.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.

Генерал Ширинкин вежливо откланялся. По всей видимости, он спешил в Зимний дворец, чтобы побыстрее доложить царю о нашем прибытии и о первых впечатлениях от общения с нами. Генерал сел в свой возок и, сопровождаемый двумя конными жандармами, умчался в ночную тьму.

Ну, а нам пока надо было разместить во дворце всю нашу технику и людей. Хотя, как обещал великий князь Александр Михайлович, он передал по телеграфу супруге о скором прибытии не совсем обычных гостей. Да и мы из Малой Вишеры дали контрольную телеграмму. Но подготовился ли к встрече управляющий — этого мы пока не знали.

Матросам с «Паллады» в этом отношении будет проще — по указанию генерала Ширинкина они отправились в расположенные неподалеку от дворца Крюковы казармы на Большой Морской, у знаменитого Поцелуева моста. Там располагались 14-й и 19-й флотские экипажи. Их там уже ждали. Прапорщик Морозов повел туда своих орлов, оставив нам отделение, которое должно было в эту ночь нести караульную службу, охраняя периметр дворца.

Заспанный человек, спустившийся навстречу нам по высокой парадной лестнице в сад, оказался управляющим. Поняв, что приехали долгожданные гости, он с ходу стал бойко раздавать приказания служителям дворца, которые спросонья с трудом понимали, что они должны сделать. Но похоже, обязанности свои он знал неплохо, и наши «Тигры», пофыркивая двигателями, отправились в сторону дворцовых конюшен и каретных сараев, которые были заранее очищены и стали для машин чем-то вроде гаражных боксов. Бронетранспортеры, «Уралы» и автоцистерны с горючим загнали во внутренний дворик особняка, подальше от любопытных глаз, и зачехлили.

Ну а мы с Ниной Викторовной, майором Османовым и старшим лейтенантом Бесоевым вслед за управляющим отправились во дворец. Поднявшись по мраморной лестнице, мы вошли в просторный вестибюль. Управляющий принес план дворца и прилегающей к нему территории. Османов и Бесоев стали колдовать над ним, определяя — где и какие посты и секреты надо выставить. Кроме того, они разузнали у управляющего насчет мест, куда можно перенести наши грузы и багаж, а также разместить бойцов специального взвода.

Узнав, что во дворце имеются прекрасные сухие подвалы, которые сейчас как раз пустуют, Османов удовлетворенно кивнул и нарисовал на схеме кружок — эти помещения нужно будет взять под надежную охрану, а со временем оборудовать их системой охранной сигнализации. Там же, в отапливаемых помещениях, можно разместить и наших гвардейцев.

А я тем временем крутил головой, осматривая помещения дворца. Всё вокруг было знакомо и незнакомо. Мне приходилось в моем времени бывать в Институте физической культуры имени П. Ф. Лесгафта. Скажу прямо, нынешний вид дворца во много раз был приятней и симпатичней, чем тот, который мне довелось лицезреть в начале XXI века. Всё же казенный дом есть казенный дом. Нет в нем домашнего тепла и уюта.

Нина Викторовна, немного утомленная ночным путешествием, присела на мягкий диван и, кажется, задремала. Османов и Бесоев, закончив свою работу, попросили дать им сопровождающего и пошли расставлять посты. А я попросил управляющего предоставить нам комнаты для отдыха. Он сказал, что всё уже готово и господа могут отправиться почивать.

Я вошел в небольшую комнату с окнами, выходящими в сад, отдернул штору и посмотрел в окно. В саду было темно и безлюдно. Лишь время от времени по расчищенным от снега аллеям неспешно проходила фигура с винтовкой за спиной, в черной флотской шинели и с башлыком. Это был матрос с «Паллады», который нес караульную службу. Наши бойцы расположились в секретах на крышах дворца и осматривали территорию с помощью приборов ночного видения. Постояв немного у окна и полюбовавшись на сад, я почувствовал, что глаза слипаются. Я подошел к кровати, разделся, лег, точнее погрузился, как в ванну, в толстенную пуховую перину, выключил свет и через мгновение провалился в глубокий сон без сновидений.

27 (14) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, УТРО.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.

Проснулся я от звука шагов и деликатного покашливания. С трудом оторвав голову от подушки, вылез из-под одеяла и прислушался. За дверью кто-то переминался с ноги на ногу. Быстро одевшись и сполоснув лицо в тазу с чистой водой, стоявшем на табурете в углу комнаты (ночью его не было!), я подошел к двери и рывком открыл ее. За дверью стоял человек в ливрее лакея, похожей на фрак, и с пышными бакенбардами.

— Господин Тамбовцев, — сказал он мне, — ее императорское высочество великая княгиня Ксения Александровна приглашает вас к завтраку. Я провожу вас в столовую.

Я попросил обождать меня немного и, вернувшись в комнату, достал из внутреннего кармана шинели конверт с письмом ее супруга. После чего отправился вслед за лакеем.

В столовой я увидел сидящих рядом за столом Нину Викторовну и женщину лет тридцати. Я сразу же узнал Ксению, сестру Николая II. Внешне она была очень похожа на свою мать, вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Впрочем, в ее лице можно было увидеть и черты лица отца, императора Александра III. Может быть, именно поэтому она и была любимицей семьи. Женщины оживленно разговаривали о чем-то своем, о чем могут говорить лишь женщины. Много слов, и все о пустяках. В этом представительницы слабого пола начала XX века ничем не отличались от женщин века двадцать первого.

— Доброе утро, Александр Васильевич, — с очаровательной улыбкой поздоровалась со мной Ксения. — Как вам спалось на новом месте?

— Доброе утро, ваше императорское высочество, — ответил я, — спалось прекрасно. Я вижу, что вы уже успели познакомиться с Ниной Викторовной и нашли с ней общий язык?

— Мы, женщины, всегда поймем друг друга, — кокетливо улыбнулась Ксения. — Вы, наверное, проголодались? Я сейчас прикажу, чтобы подали на стол.

Завтрак был чисто английский: яичница с беконом, тосты и черный чай с джемом. За едой легкий, ни к чему не обязывающий разговор продолжился. Ксения интересовалась тем, как мы путешествовали, какая была погода, и жаловалась на неудобства, которые людям доставляет эта проклятая война.

Когда же завтрак закончился, прислуга убрала со стола и закрыла дверь столовой, Ксения замолчала и вопросительно посмотрела на меня. Я понял ее и, привстав, передал послание супруга. Извинившись, Ксения вскрыла конверт и стала внимательно читать. Прочитав первые несколько строчек, она удивленно посмотрела на меня с Ниной Викторовной, хотела что-то у нас спросить, но, видимо, передумав, продолжила чтение…

Несколько минут в столовой царила мертвая тишина. Наконец, дочитав письмо до конца, Ксения, положила его на стол и закрыла глаза. По ее щеке скатилась слеза. Великая княгиня всхлипнула… Потом, наверное, устыдившись своих чувств, она отвернулась в сторону, достала из кармана кружевной платочек и вытерла слезы. Собравшись, она снова повернулась к нам.

— Господа, я верю, что то, о чем пишет мой муж, полная правда. Но от этого она не кажется мне менее ужасной. Неужели через тринадцать лет монархия падет, семья моего брата будет зверски убита, а в России начнется смута и террор, который затмит кровавые деяния якобинцев?

— Именно так и было в нашей истории, ваше императорское высочество, — ответил я. — Но в вашей истории всё может быть иначе. Ничто еще не предрешено. Мы, пришельцы из будущего, сделаем всё, чтобы подобного не произошло. Я скажу вам так: пусть Господь даст нам сил изменить то, что изменить возможно, мужества — перенести то, что изменить нельзя, и мудрости — отличить первое от второго…

Ксения всхлипнула.

— Сила, мужество и мудрость… Этого так не хватает России. Ники, ой, простите, мой брат Николай начал проявлять эти качества лишь в последнее время, но мне всё равно страшно. Александр Васильевич, если это вам удастся, то я и мои дети будем благодарны вам всю оставшуюся жизнь. Да и брат мой, моя мать… Я постараюсь в самое ближайшее время дать вам возможность встретиться с ними. То, о чем вы им сможете рассказать, спасет не только наши, но еще и миллионы жизней.

Я склонил голову.

— Ваше императорское высочество, собственно говоря, именно для этого мы ехали сюда через всю Россию. Наши знания происходящего помогут государю избежать многих ошибок, — сказав это, я подумал, что избегая старых ошибок, император Николай Александрович умудрился наделать новых, угодив в самый эпицентр бури. Когда джентльмены начинают проигрывать, они забывают про правила игры, и только хороший удар подсвечником способен привести их в чувство.

В самый разгар нашей беседы дверь в столовую отворилась, и в нее вошел наш старый знакомый, управляющий. Он передал Ксении небольшой конверт. Она извинилась перед нами и вынула из него листок бумаги. Пробежав принесенную записку, Ксения сказала:

— Господа, курьер из Министерства иностранных дел принес послание от господина Дурново. Петр Николаевич хотел бы встретиться с вами сегодня в полдень. Вы не против?

Мы с Ниной Викторовной переглянулись и почти одновременно кивнули.

— Разумеется, не против. Петр Николаевич — один из тех людей, содействие которых будет очень важно для исправления сложившейся ситуации. Только пусть это будет оформлено как частный визит.

— Вот и отлично, — улыбнулась Ксения. — Я сейчас напишу господину Дурново, чтобы он в полдень подъехал ко мне. Я думаю, эта встреча будет полезна всем…

27 (14) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ПОЛДЕНЬ.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.

Перед встречей с Петром Николаевичем Дурново наша команда собралась, чтобы, так сказать, сверить часы. Было решено, что на встречу с министром иностранных дел империи пойдем мы с Ниной Викторовной. Были определены узловые моменты российской внешней политики, на которые следовало бы обратить особое внимание нашего собеседника. Ну, и степень его допуска к информации о будущем. Я порылся в своем ноутбуке, сделал кое-какие выписки в блокнот. С нашего общего согласия было решено, что солировать в беседе будет Нина Викторовна, а я буду ей подыгрывать.

В полдень часовой со стороны Мойки сообщил, что к воротам подъехал возок. Из него вылез мужчина лет шестидесяти. Дворник, расчищавший в саду дорожки, увидев гостя, низко поклонился ему. Стало ясно, что прибыл именно тот, кого мы ждали.

Вскоре от великой княгини пришел посыльный с сообщением, что его превосходительство Петр Николаевич Дурново ждет в библиотеке великого князя. Лакей проводил нас туда.

У окна с Ксенией оживленно беседовал высокий седой мужчина в строгом костюме-тройке. Это был руководитель внешнеполитического ведомства Российской империи. Заметив, что мы вошли, он прервал беседу и с любопытством посмотрел на нас. Еще бы — не каждый день увидишь тех, для кого будущее — открытая книга. Гостеприимная хозяйка дома представила нас друг другу, после чего, сославшись на неотложные семейные дела, оставила втроем.

Петр Николаевич первым нарушил молчание:

— Господа, — сказал он, склонив голову в полупоклоне, — я хотел бы поблагодарить вас за ту информацию о тайных переговорах, которые наша союзница Франция вела за спиной России с враждебной ей и союзной Японии Великобританией. Еще немного, и мы бы оказались в политической ловушке. Нам пришлось бы в случае начала войны между Францией и Германией сражаться за абсолютно чуждые России интересы парижских Ротшильдов. Какая мерзость! К счастью, своевременно получив эту информацию, государь сделал нужные выводы, и нам удалось избежать этого франко-британского капкана, попутно прищемив кое-кому вороватые пальцы.

Я понял, что Дурново имел в виду Витте.

— Ваше превосходительство, — очаровательно улыбнувшись министру, сказала Нина Викторовна, — к нашему большому сожалению, это была не единственная ловушка, приготовленная России ее «заклятыми друзьями». Британцы имеют большой опыт ведения тайных войн, где победа добывается не в открытом бою, а с помощью интриг, подлости и тайных убийств. Парадокс, но Англия, до мозга костей монархическая и консервативная дома, всегда во внешних своих сношениях выступала в качестве покровительницы самых демагогических стремлений, неизменно потворствуя всем народным движениям, направленным к ослаблению монархического начала. Во все времена так называемые борцы с тиранией постоянно находили в Лондоне самый теплый прием… — Мы с Ниной Викторовной переглянулись, на ум как-то сразу пришли такие фамилии, как Закаев, Березовский и Литвиненко, и его чай с полонием.

— Очень верно подмечено! — воскликнул Дурново. — Именно так эти островитяне и поступают, интригуя против правительств государств, являющихся для них соперниками, и укрывая у себя отъявленных смутьянов и закоренелых убийц.

— Между тем, уважаемый Петр Николаевич — позвольте мне вас так называть, — эти слова принадлежат вам. Точнее, это цитата из вашей памятной записки, которую вы написали в феврале 1914 года, незадолго до начала Первой мировой войны.

Нина Викторовна протянула текст записки ее будущему автору. Дурново, еще не придя в себя от удивления, взял несколько листков, отпечатанных на принтере, и стал их внимательно читать, напрягаясь и морщась от непривычной орфографии. Дочитав, вздохнул и вернул записку полковнику Антоновой.

— Значит, я все-таки предупреждал государя, но к моему предупреждению не прислушались? — удрученно спросил Дурново. — Французские кредиты оказались важнее, и русские послушно пошли умирать за французские и британские интересы?

— Именно так, Петр Николаевич, именно так, — сказала Нина Викторовна. — Армии Самсонова и Ранненкампфа спешно были брошены в Восточную Пруссию, чтобы спасти Париж. Они были разбиты, зато французы радовались «чуду на Марне», забыв, что это «чудо» было оплачено русской кровью. В то же время русские войска, которые в приграничном сражении наголову разбили австрийцев и уже двигались на Будапешт, были спешно отозваны по требованию французского генштаба. И всё для того, чтобы через три месяца полечь, штурмуя Силезский вал. А когда весной-летом 1915 года германцы прорвали фронт и нам потребовалась помощь союзников, они лишь разводили руками и сетовали, что, дескать, мы вам сочувствуем, месье, но мы еще не готовы… Мерзкая история. С такими союзниками и врагов не надо!

— Господа, разумеется, на этот раз подобное не должно повториться! — воскликнул Дурново. — Никакой Антанты, никаких жертв во спасение французских банкиров! Что там говорили британцы насчет постоянных друзей и врагов и постоянных интересов? То же самое должны помнить и мы. Как и слова покойного государя Александра Александровича о единственных союзниках России… У вас его помнят?

— Помнят, Петр Николаевич, даже очень хорошо, — вступил в разговор я. — Но у нас, русских, есть такая старинная привычка — мы каждый раз наступаем на одни и те же грабли.

— Наступать на грабли? — восхитился Дурново. — Я совсем забыл это прекрасное выражение из притчи графа Толстого. Надо почаще его вспоминать.

— Петр Николаевич, — сказал я тихо, — давайте сперва поговорим не о дальних рубежах, а о текущих делах. У нас как-никак война с Японией, и в любой момент может начаться война с Англией.

Так вот, на Дальнем Востоке наши дела идут неплохо. Япония практически разбита на море и на суше, полузадушена петлей блокады. Если будет еще одно крупное поражение, то микадо и совет Гэнро окончательно падут духом и станут морально готовы к началу мирных переговоров. Россия в ходе этих переговоров должна получить всё то, что ей необходимо, и сделать из Японии союзника.

О наших предложениях мы сообщили наследнику престола, великому князю Михаилу Александровичу, и великому князю Александру Михайловичу. Вот план мирного урегулирования с Японией после победы, — я протянул Дурново несколько листков. — Внимательно изучите наш план. В принципе, он тесно связан и с европейскими делами. Только мирные переговоры нужно вести безо всяких посредников и конференций с конгрессами. Вспомните наш конфуз в Берлине в 1878 году, когда русская дипломатия потерпела позорное поражение, и плоды нашей победы пожали другие…

— Нет, я никогда не повторю позора канцлера Горчакова! — воскликнул Дурново. — Я скорее пущу себе пулю в лоб! Вы правы, Александр Васильевич, всех этих «честных маклеров» нельзя и на пушечный выстрел подпускать к мирным переговорам!

Я переглянулся с Ниной Викторовной. Настала пора приступить к самой деликатной, но одновременно и самой важной теме нашей беседы. Первой ее коснуться должна была, по нашему мнению, полковник Антонова.

— Петр Николаевич, — начала она, — мы видим, что император Николай Александрович резко переложил руль корабля по имени «Россия» и изменил его внешнеполитический курс. Теперь он ведет более-менее правильную внешнюю политику. Но всё это вызвало, мягко говоря, бурное негодование Франции, а главное — Британии.

Вы спросите, почему я особо выделила Британию? Да потому, что слишком многое стоит на карте, а империя сия имеет скверную привычку избавляться от тех монархов, которые пытаются проводить самостоятельный, отличный от интересов Британии внешнеполитический курс. А русско-германский союз — это смертельная опасность для Британии, и на Даунинг-стрит это прекрасно знают.

Вспомните судьбу императора Павла Первого. У нас есть предположения, что англичане собираются повторить события марта 1801 года. Уж больно подозрительное затишье наступило в официальной дипломатии. Мы не знаем пока, как именно, но то, что такие попытки будут, нам точно известно. Вы как бывший директор Департамента полиции должны хорошо знать, на какие преступления пойдут господа-товарищи революционеры. Ну, а если к тому же за это будет хорошо заплачено их главарям…

— Уважаемая Нина Викторовна, — сказал внимательно слушавший ее Дурново, — я прекрасно понимаю, о чем идет речь. В бытность мою директором Департамента полиции, была обезврежена террористическая группа, готовившая в 1887 году покушение на государя Александра Третьего. Этих несостоявшихся цареубийц позднее судили и главарей их повесили. Вы, наверное, знаете — это дело «Второго первого марта»?

— Конечно, знаем, — снова вступил в разговор я. — Среди казненных был некий Александр Ильич Ульянов, старший брат Владимира Ульянова, который в наше время стал лидером революционной большевистской партии и первым главой Советского правительства. Только учтите, что тогда, Петр Николаевич, вы столкнулись с дилетантами, которые не имели навыков конспирации и имели смутное представление о том, как совершаются покушения на высших особ империи. К сожалению, нынешние террористы, и особенно боевики партии социалистов-революционеров, уже имеют и навыки, и опыт, и достаточное финансирование. По нашим данным, у них есть связи в департаменте полиции и в охранном отделении. К тому же к подготовке теракта, скорее всего, могут быть подключены и иностранные специалисты.

Так что хотелось бы, чтобы господин Плеве серьезнейшим образом отнесся к нашему предупреждению. Тем более что в нашей истории уже к восемнадцатому марта сего года у эсеров может быть всё готово к покушению на самого Плеве. Мы опасаемся, что услугами этой группы британцы воспользуются и для устранения государя.

Дурново хмуро кивнул и сделал какую-то пометку в своей записной книжке, лежавшей перед ним во время нашей беседы.

Итог нашей встречи подвела Нина Викторовна:

— Петр Николаевич, мы считаем, что наше знакомство и эта беседа были плодотворны и полезны для всех нас. Вам и нам есть о чем подумать. Мы будем рады вам помочь и готовы ответить на любой интересующий вас вопрос. В пределах возможного, разумеется. Многое уже изменилось, и более того — ситуация меняется каждый час и каждую минуту. Самая главная наша забота — не сделать хуже.

Министр поднялся из-за стола, галантно поцеловал ручку полковнику Антоновой и пожал мою.

— Господа, — сказал он, — не буду скрывать, что после нашей встречи я поеду не в министерство, а в Зимний дворец. Государь уже получил первую информацию о вас от генерала Ширинкина. И он с нетерпением ждет моего доклада. Скажу честно — он будет весьма благоприятным для вас. А пока позвольте откланяться.

С этими словами Дурново вышел из библиотеки. Мы с Ниной Викторовной переглянулись. Кажется, всё прошло именно так, как мы и планировали. Если и дальше всё будет идти по нашему сценарию, то к вечеру нас ждет встреча с самим царем Николаем…

27 (14) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.

После ухода Дурново мы с майором Османовым обошли дворец, чтобы своими глазами увидеть, как устроили наших людей и как налажена охрана территории, примыкающей к дворцу.

В общем, устроились все нормально. Наши бойцы обживали подвальные помещения, выделенные им для ночлега. Хозяйственный управляющий даже где-то раздобыл железные кровати с панцирными сетками, матрасы, подушки и одеяла. Не хочу сказать, что кубрик спецназовцев выглядел, как номер в пятизвездочном отеле на Канарах. Но наши бойцы не были особо избалованы, и подобная обстановка их вполне устраивала. Питались они в другом помещении, где тот же управляющий приказал соорудить большой стол и лавки.

Бойцы вполне освоились, выглядели бодро. Свободные от караулов даже заигрывали с горничными и прислугой. Девицы кокетливо хихикали в ответ на их комплименты и стреляли глазками в сторону бравых молодцов в необычной форме.

Периметр охраняли моряки с «Паллады». Ночной караул сменился еще утром, и сейчас службу несли новые часовые. Я дал указание прапорщику Морозову, чтобы он ни в коем случае не включал в число караульных новых людей, даже если этого будут требовать вышестоящие начальники. И чтобы он сразу же связывался с нами в подобных случаях. Благо от Крюковых казарм до дворца было рукой подать. И вообще мы с майором всерьез подумывали о том, чтобы попросить здешнее начальство переподчинить команду «мокрого прапора» нам. Во избежание, так сказать…

За охрану самого здания отвечал старший лейтенант Бесоев. Они вместе с управляющим обошли все чердаки, даже забрались на крышу. Старлей прикидывал — где можно установить видеокамеры для обзора, а где стационарные посты для наблюдения из окон верхних этажей. На случай обороны были намечены позиции для снайперов и пулеметчиков. Не забыли и средства охранной сигнализации. Надо было сделать всё, чтобы ни один посторонний человек, даже случайно, не смог попасть во дворец. Особенно случайно, ибо сие есть наглядное доказательство некомпетентности охраны.

С управляющим, которого, как я узнал, звали Дмитрий Семенович, мы составили списки всех, кто работал во дворце: слуг, поваров, дворников. Я попросил управляющего кратко охарактеризовать каждого из них, на предмет благонадежности. Вроде бы потенциальных «кротов», по его словам, быть не должно, но ведь и желающих знать о том, что творится за стенами дворца великого князя, предостаточно. Поэтому я попросил Дмитрия Семеновича присматривать за своими подопечными и в случае, если их поведение начнет вызывать подозрение, немедленно сообщать об этом поручику Бесоеву. В дальнейшем я собирался установить жучки в помещении для прислуги. Как говорится, береженого и Бог бережет…

Потом настало время обеда, о чем нам напомнила служанка, посланная хозяйкой дома. Как прилежные школьники, мы отправились мыть руки, а потом послушно прошли в столовую. За обедом Ксения Александровна вела себя непринужденно, рассказывала разные смешные истории и слухи о жизни столичного бомонда. Правда, сама супруга великого князя Александра Михайловича в свет выезжала редко — все-таки она была многодетной матерью. Родила мужу пятерых детей, сейчас они мал-мала меньше: старшей, Ирине, было девять, а младшему, Ростиславу, всего два годика. Я знал, что в нашей истории через три года она родит еще одного сына — Василия, но говорить об этом Ксении я не стал. Зачем? Неизвестно, как еще жизнь повернется.

Когда обед закончился, и прислуга, убрав со стола, вышла и закрыла за собой дверь, Ксения, видимо, устав бороться со своим любопытством, засыпала нас с Ниной Викторовной вопросами об их будущем, а о нашем прошлом. Мы, как могли, отвечали. Больше всего ее интересовала — и это вполне естественно — судьба мужа и детей. Зная о том, что семейная жизнь их вскоре даст трещину и превратится во что-то кошмарное — дочь царя с любовником и ее законный муж с любовницей вчетвером весело проводят время на курорте, бр-р-р-р! — мы старались не касаться таких пикантных моментов и отделывались общими словами.

Мы рассказывали о грядущей мировой войне, о революциях — Февральской и Октябрьской, о последовавшей за ними Гражданской войне, интервенции, разрухе, НЭПе, индустриализации и о многом-многом еще. Ксения жадно слушала наш рассказ, охала, закрывала лицо руками — словом, весьма живо реагировала на события, которые еще не произошли и, даст бог, не произойдут.

Нашу оживленную беседу прервал управляющий, тихо вошедший в столовую. Он подошел к Ксении и, склонившись, что-то прошептал ей на ушко. Наша хозяйка вздрогнула, вскочила с места и, извинившись, вышла вместе с ним. Мы с Ниной Викторовной переглянулись. У нее в сумочке тихонько запищала рация.

— Похоже, что сейчас нам предстоит главный и самый важный разговор, — тихо сказала полковник Антонова.

И она оказалась права. Сообщение, переданное по рации, гласило, что во дворец приехал Николай II.

ТАМ ЖЕ.

ДВАДЦАТЬЮ МИНУТАМИ ПОЗЖЕ.

Дверь открылась, и в столовую вошел сам император Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский, князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский… Словом, царь Николай II собственной персоной. Сзади шла смущенная Ксения. Мы с Ниной Викторовной встали, приветствуя Хозяина земли русской…

— Добрый вечер, господин капитан и госпожа полковник, — приветствовал нас Николай, — я очень рад видеть вас в столице Российской империи. Мне известно, что вы проделали огромный путь, чтобы увидеться с нами.

Во-первых, хочу поблагодарить вас и ваших собратьев за то, что вы уже сделали для России. Не буду скрывать, я был поражен тому, как вы легко и быстро разгромили эскадры адмирала Того, а также японские сухопутные части, которые пытались захватить Корею. Во-вторых, те сведения об англо-французском сговоре за спиной России, которые вы передали через наместника Дальнего Востока адмирала Алексеева, помогли раскрыть глаза на коварный обман, творившийся за нашей спиной. Мы вовремя предприняли необходимые меры и разрушили интриги врагов. Пока же дела идут самым лучшим образом.

Император вздохнул и сел на то место за столом, где совсем недавно сидела Ксения.

— Сестра, разговор, который сейчас состоится — не для женских ушей. Прошу тебя, оставь нас наедине.

Ксения не стала спорить и, скромно кивнув, вышла. Наступила гробовая тишина.

— Садитесь, господа, — сказал Николай II. — Похоже, что наш разговор будет долгим и, я надеюсь, откровенным. Мне уже известно, что все вы пришли в наш мир из будущего, отдаленного от нас почти на сотню лет. Но очень хотелось бы понять — зачем и с какой целью вы появились в нашем времени?

— Мы и сами хотели бы это знать, ваше величество, — сказала Нина Викторовна. — Но мы можем только предположить, что неким высшим силам захотелось помочь нашей державе избежать тех воистину ужасных крестных мук, которые выпали ей в двадцатом веке. Пути Господни неисповедимы…

Николай вздохнул и машинально стал поглаживать усы и бороду. Я вспомнил, что подобным образом он поступал, когда сильно волновался. В принципе, я понимал его. Интересно, как бы я сам чувствовал себя, когда передо мной предстали посланцы из нашего будущего?

— Значит, не знаете… — задумчиво сказал Николай. — Действительно, это, скорее всего, Промысел Господень, которое нам, грешным, знать не дано.

Господа, великий князь Александр Михайлович в общих чертах сообщил мне о тех муках и страданиях, которые ждут в самое ближайшее время Россию. Нельзя ли об этом узнать подробнее?

— Можно, ваше величество, — ответил я. — Сейчас принесут прибор, который мы обычно используем для просмотра полученной информации, и мы всё вам покажем.

Я достал из кармана портативную радиостанцию, вызвал старшего лейтенанта Бесоева и попросил Николая Арсеньевича принести мой ноутбук. Царь с любопытством наблюдал за моими манипуляциями. Когда я закончил разговор, он попросил посмотреть радиостанцию. Николай долго разглядывал ее, а потом, возвращая мне, спросил:

— Господин Тамбовцев, на каком расстоянии с помощью этого прибора вы можете связываться друг с другом?

— Это радиостанция небольшой мощности, ваше величество, — ответил я, — и радиус ее действия тоже сравнительно небольшой — всего несколько верст. Но мы привезли с собой более мощную радиостанцию, с помощью которой можно будет переговариваться с Порт-Артуром.

— Удивительно, — сказал император, — в самом деле можно будет из Петербурга переговариваться с Порт-Артуром, словно по телефону?

— Да, ваше величество, причем качество приема будет во много раз лучше, чем качество телефонного разговора. И другие радиостанции не смогут прослушать этот разговор.

В это время в дверь постучали. Получив разрешение, в столовую вошел Бесоев с ноутбуком под мышкой. Он с любопытством посмотрел на Николая II. Все-таки не каждый день можно увидеть живую легенду — последнего российского самодержца. Хотя последним он был у нас. А здесь еще ничего не предрешено, и монархия вполне может сохраниться в течение более длительного срока. Вручив мне ноутбук, он откозырял императору и, четко повернувшись через левое плечо, вышел из столовой.

Установив ноутбук на столе, я включил питание. Николай, с изумлением, словно ребенок, наблюдающий за выступлением фокусника-иллюзиониста, смотрел на загрузку ноутбука. Мы с Ниной Викторовной решили показать царю фильм, рассказывающий о трагической судьбе династии Романовых.

Николай уже был знаком с кинематографом. В Александровском дворце Царского Села даже был оборудован кинозал, где Николай со всей семьей смотрел незамысловатые сценки, снятые просто так, чтобы позабавить зрителей. Но то, что он увидел на мониторе ноутбука…

Фильм был смонтирован нашими умельцами с телеканала «Звезда». Ведущая, наша прекрасная Ирочка, профессионально поставленным голосом телерепортера рассказывала о том, как вызревала революция в России, как многие из высшего света Санкт-Петербурга буквально из штанов выпрыгивали, чтобы опорочить царскую власть, мечтая о свержении самодержавия. Вот пошли кадры (документальные и постановочные) о Февральской революции.

Ирочка голосом жрицы из древнегреческой трагедии вещала о предательстве командующих фронтами (в числе их был и великий князь Николай Николаевич) и о великом князе Кирилле Владимировиче, который с алым бантом на груди привел к Таврическому дворцу свой Гвардейский флотский экипаж, для того чтобы «встать на защиту революции».

Я посмотрел на Николая, который впился глазами в экран и, не отрываясь, смотрел на страшные для него кадры. Увидев, как торжествующие красногвардейцы прикладами сбивают с вывески одного из «поставщиков двора его императорского величества» двуглавого орла, он скрипнул зубами и что-то пробормотал под нос. Мне показалось, выругался. Такое случалось с ним нечасто.

Потом пошли кадры с Керенским, солдатами, братающимися с немцами и толпами дезертиров, бросивших фронт и разъезжающихся по домам. Тут же была вставочка с киношным Бумбарашем, который ехал на паровозе домой, напевая: «Наплявать, наплявать — надоело вая-вать…»

Ирочка бесстрастным голосом рассказывала о ссылке царской семьи в Тобольск, о попытках Бонапарта российского розлива — генерала Корнилова — установить военную диктатуру, о Главноуговаривающем Керенском, который приложил все силы, чтобы окончательно развалить страну. В Киеве бесновались самостийники, в Гельсингфорсе — финские националисты, призывавшие выгнать русских со священной земли Суоми и резавшие глотки детям и женам русских офицеров.

Сказано было и о решении союзников по Антанте, которые втайне решили в случае победы не отдавать России Проливы и вообще за долги ввести что-то вроде «внешнего управления».

И как кульминация — Октябрь 1917 года, приход к власти большевиков. Смольный, Ленин, заявляющий о том, что «революция, о которой мечтал пролетариат, свершилась». В прокуренном зале Смольного всеобщее ликование.

Этими кадрами и закончилась первая часть фильма. Николай повернулся ко мне всем туловищем.

— Скажите, господин Тамбовцев, — хриплым голосом сказал он, доставая откуда-то из внутреннего кармана своего полковничьего мундира кривую пенковую трубку, — всё, что я сейчас увидел — правда?

— Истинная правда, ваше величество, — ответила царю Нина Викторовна. — Всё именно так и было в нашей истории. Крах государства, крах династии, полный распад когда-то единой державы.

— А что у вас во второй части? — поинтересовался Николай, вставляя в мундштук папиросу и прикуривая дрожащими руками.

— Ваше величество, — ответил ему я, — прежде чем мы покажем вам вторую часть, я хотел бы спросить — хватит ли у вас мужества и сил увидеть страшные для вас кадры?

Услышав это, император побледнел.

— А что, господа, было в нашей истории еще что-то более ужасное, чем то, что я уже увидел?

Мы с Ниной Викторовной переглянулись.

— Да, ваше величество, вы увидите самые страшные для вас кадры. Возможно, я буду слишком жесток, но должен напомнить вам ту истину, которой пренебрег злосчастный Людовик Шестнадцатый: корона самодержца, в отличие от шляпы, снимается только вместе с головой.

Николай побледнел, сделал глубокую затяжку, а потом сказал обреченно:

— Будь что будет… Господа, покажите мне вторую часть вашего фильма…

Немногие видели плачущего царя. Мы с Ниной Викторовной были среди этих немногих. Николай воспаленным взором впился в экран ноутбука, где эпизод за эпизодом разворачивалась трагедия царской семьи. Когда дело дошло до ее расстрела в подвале Ипатьевского дома, император схватился за голову и даже не сказал, а прорычал:

— Ради бога, прошу вас, остановите это!

Я щелкнул мышкой, залитый кровью подвал исчез, и на экране появилось изображение крейсера «Москва», идущего полным ходом. Аут, занавес!

Видимо, устыдившись проявления своих чувств, царь резко поднялся со стула, отошел к окну и долго смотрел в ночную тьму. Потом он вытер лицо платком, закурил папиросу и сосредоточено наблюдал за струйками табачного дыма. В черном стекле окна было видно яркое, как фальшфейер, отражение огонька тлеющей папиросы. По-видимому, успокоившись, Николай повернулся к нам.

— Господа, — сказал он, — этот день был самым страшным днем в моей жизни. Семья — это самое дорогое, что есть у меня. И вот такой конец… — он то ли вздохнул, то ли всхлипнул.

Нина Викторовна пошарила в своей сумочке и достала стеклянную баночку с таблетками валерианы. Она налила стакан воды из стоявшего на буфете графина и подошла к Николаю.

— Ваше императорское величество, — ласковым, почти материнским тоном сказала она, — вам нужно выпить успокоительное, тогда вам станет легче.

Николай не стал с ней спорить и послушно проглотил лекарство, запив его водой. Потом он с благодарностью посмотрел на Нину Викторовну:

— Благодарю вас, мадам. Даже монархи имеют право хоть немного побыть просто людьми. Вы женщина достойная, надо познакомить вас с Аликс. Она сейчас непраздна, и ей очень тяжело… Может, вы сумеете облегчить ее страдания, как духовные, так и телесные.

Мы догадались, что наместник уже успел сообщить о будущем недуге еще не родившегося ребенка, и это весьма огорчает царскую чету.

— Ваше императорское величество, — сказал я, — то, что вы сейчас увидели, это наше прошлое. Но это совсем не значит, что это ваше будущее. Ведь Господь не зря наделил нас свободой выбора. А это значит, что будущее можно изменить. Мы как раз и присланы к вам в ваше время для того, чтобы помочь вам избежать всего этого.

— Господа, — сказал Николай, — я готов выслушать вас. Понимаю, что вам, с расстояния в сотню лет, видны все наши ошибки и заблуждения. Да, царь — это помазанник Божий, но не Господь Бог. «Errare humanum est» — «Человеку свойственно ошибаться».

— Ваше императорское величество, — сказала Нина Викторовна, — вам досталось очень тяжелое наследство. Отставание в промышленном развитии, крестьянский вопрос, когда самое многочисленное сословие империи страдает от малоземелья и голода. Чиновничий аппарат погряз в мздоимстве и казнокрадстве. Словом, нерешенных проблем в государстве множество, и их необходимо срочно решать. Один человек не может взвалить на себя всю тяжесть управления таким огромным государством, как Россия.

— Вы считаете, что Российская империя должна обзавестись парламентом по европейскому образцу? — быстро спросил монарх.

— Нет, — я покачал головой. — Сословно-представительский орган России, конечно же, не помешал бы. Но он понадобится ей лишь тогда, когда государственная власть твердо будет держать в руках бразды правления. В наше же время парламент, или что-то ему подобное, станет рассадником смуты и местом, где ведется борьба с существующей властью…

Николай кивнул головой, а я тем временем продолжил:

— Вы видели в фильме, как в трудную для вас минуту вас предадут близкие вам люди. Ваш кузен, великий князь Кирилл Владимирович, который, как вы помните, год назад дал вам слово, что не пойдет против вашей воли и не женится на своей двоюродной сестре Виктории-Мелите… — Николай машинально кивнул, а потом, сообразив, с изумлением посмотрел на меня — такие подробности из жизни семейства Романовых знали немногие. — Так вот, — продолжил я, — ваш кузен через год нарушит данное вам слово и тайком, без вашего ведома и согласия, обвенчается с Викторией-Мелитой в маленькой православной церкви неподалеку от Мюнхена. Тем самым он нарушит не только ваш запрет, но и законы церковные, запрещающие браки между двоюродными братьями и сестрами. За что его потом изгонят из России, исключат со службы и лишат великокняжеского содержания. Государь, вы его великодушно простите, за что он отплатит вам черной неблагодарностью — первого марта 1917 года, еще до того, как вы подпишите отречение от престола, он приведет свой Гвардейский экипаж к Таврическому дворцу и заявит о верности новой власти.

А потом, уже после революции, оказавшись в эмиграции во Франции, Кирилл Владимирович в августе 1924 года провозгласит себя императором Всероссийским Кириллом Первым. Правда, ваш дядя, великий князь Николай Николаевич, так отзовется о новом «императоре»: «Кирюха есть всего-навсего предводитель банды пьяниц и дураков».

Император, услышав это сочное выражение своего дядюшки, старого кавалериста, улыбнулся. Потом он нахмурился и о чем-то задумался. Я понял, что Кириллу в этой истории уже ничего не светит. Такое Николай никому не простит.

— Господа, я понимаю, что даже среди царской фамилии есть недостойные люди, — сказал Николай. — Но где же, где же были верные слуги Отечества, которые должны были сделать всё, чтобы наша держава устояла под напором внешних и внутренних врагов?

— Ваше императорское величество, — сказала Нина Викторовна, — смею вам напомнить, что за ваше отречение выступили все командующие фронтами и флотами. Лишь двое из полных генералов попробовали уговорить вас не оставлять престол. Печально, что оба они не были русскими. Это командующий Гвардейским кавалерийским корпусом генерал Гусейн Хан Нахичеванский и командующий третьим конным корпусом генерал граф Федор Келлер.

Не последнюю роль во всем случившемся сыграло неблаговидное поведение некоторых членов императорской фамилии, высших чиновников и богатейших людей России. В нашем времени мы называли таких олигархами… Жажда прибылей и власти заставляла этих людей совершать преступления, граничащие с государственной изменой. Революция потом не пощадила и их. Многие из «хозяев жизни» лишились не только своего состояния, но и жизни.

— Да, только в такие трагические минуты можно узнать, кто верный слуга Отечества, а кто нет, — задумчиво сказал Николай, глядя в окно. — Господа, как же узнать, на кого можно положиться, кто не изменит Родине и присяге в трудную минуту?

— Государь, — сказал я, — прежде всего надо отделить зерна от плевел. Нужно избавиться от тех, кому доверять нельзя. В вашем распоряжении будут все знания о том, что происходило в нашем прошлом. Ну а потом, когда мусор отсеется, следует из тех, кто не запятнал себя изменой и сотрудничеством с врагами государства, выбрать достойных людей и дать им возможность проявить себя. При этом не нужно обращать внимания на происхождение и знатность. Ваш предок, император Петр Великий находил себе сподвижников не только в боярских теремах, но и в мужицких избах.

— Да, господа, — сказал Николай, — я сегодня узнал столько, сколько не узнавал за многие годы моей жизни. Я полагаю, что эта встреча у нас с вами не последняя. Думаю, что в самое ближайшее время я буду рад увидеть вас в Зимнем дворце. Пока же я бы хотел, чтобы вы поделились некоторыми своими знаниями о нашем будущем с теми, кто стоит на страже безопасности государства и трона: с министром внутренних дел Вячеславом Константиновичем Плеве и вашим знакомым — генералом Евгением Никифоровичем Ширинкиным. Я думаю, что им будет о чем поговорить с вами, господа. А теперь я вынужден покинуть вас.

С этими словами Николай кивнул нам и вышел из столовой. Мы с Ниной Викторовной переглянулись. Кажется, первый контакт с высшей властью Российской империи прошел удачно.

Ну, а завтра к нам наверняка нагрянут представители, как бы в будущем их назвали, силовых структур государства. С ними можно будет говорить напрямую — по своему опыту знаю, что во всех странах во все времена представители органов — люди деловые и в меру циничные.

28 (15) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, УТРО.

ЖЕЛТОЕ МОРЕ.

СКР «СМЕТЛИВЫЙ».

Великий князь Александр Михайлович.

За двое суток, несмотря на наш неспешный ход, мы дошли до пролива между островами Росс и Корейским берегом. Погода стала почти нормальная, ветер успокоился до умеренного. По крайней мере не штормило. «Сметливый» легко режет невысокую волну, качка почти не чувствуется. Эскадра под флагом адмирала Алексеева идет в точку рандеву с эскадрой контр-адмирала Ларионова. Густой дым из труб застилает горизонт. Дымят все: и броненосцы, и крейсера 2-го ранга, и канонерки. К нашему счастью, мы идем немного впереди и с наветренной стороны от извергающих дым кораблей. Скорей бы наш флот перешел на нефть и турбины! Я вспомнил броненосец «Ростислав», которым командовал на Черном море несколько лет назад. Половина котлов на нем работала на мазуте. Правда, устройство для распыления жидкого топлива всё время капризничало, и скептики поговаривали, что уголь в качестве топлива всё же лучше.

Находясь второй день на «Сметливом», я не перестаю удивляться этому кораблю. Вот сейчас я стою у второй дымовой трубы. Она втрое шире, чем у наших крейсеров, но и втрое короче. Этой трубе не нужно создавать тягу в топке, на всех кораблях эскадры из будущего применяется принудительный наддув. Труба отчетливо вибрирует, а если поднять голову, то видно марево раскаленного воздуха, вырывающегося из нее наружу. Эта машина дымит, а точнее парит, только когда не прогрета или проворачивается на малых оборотах. В крейсерском режиме она практически бездымна, за что японцы и прозвали эти корабли «морскими демонами». Из-за серой окраски вражеские сигнальщики замечают их лишь тогда, когда «корабли-демоны» открывают огонь. И тогда, как выражается капитан 2-го ранга Гостев, можно тушить свет.

Стою на полуюте и смотрю, как ниже меня на кормовой палубе происходит действо, завораживающее, подобно своего рода армейскому балету. Это поручик морской пехоты Никитин занимается гимнастикой со своими орлами. Рядом со мной, держась нежными руками за леера, за развертывающимся зрелищем наблюдают обе наши дамы. Ирина, как и положено компаньонке, всюду сопровождает Ольгу. Глаза у девушек блестят. Да, ни одна армейская гимнастика не способна произвести более сильное впечатление на нежные женские сердца, как эта.

Ольга откровенно влюблена, и почти не скрывает этого. Поручик же, напротив, ровен, выдержан и все силы отдает службе. Хотя видно, что Ольга ему тоже нравится. Но, очевидно, его несколько смущает происхождение Ольги и ее более чем двусмысленное семейное положение. Но поживем — увидим, всё у нас впереди. События скачут, как лошади на ипподроме, и трудно даже предположить — как и что будет дальше.

А пока, как я понимаю — специально для прекрасных дам, исполняется «смертельный» цирковой номер — ломание толстых досок руками и головой. Я проверял: в отличие от китайского цирка, тут всё без обмана, доски самые натуральные, не подпиленные и не гнилые. Цирк в разгаре — доски ломаются, девицы попискивают от удовольствия и страха — всё в порядке вещей.

А вот нашему Михаилу сейчас нелегко. Столкнувшись случайно со мной вчера вечером, он признался, что чувствует только две вещи — невероятную усталость и дикий голод. И это при том, что одной выдаваемой морским солдатам на обед порцией можно накормить до несварения желудка двух благовоспитанных аристократов. В частном порядке я переговорил с поручиком и корабельным доктором. Ведь все-таки Михаил пока еще наследник и младший брат царя, и потому его здоровье нам не безразлично. В ответ я получил заверения, что подобная картина вполне нормальна для новичка, и подобное будет продолжаться еще месяц-полтора. Потом молодой организм втянется — ведь Михаилу всего двадцать пять, — и он будет воспринимать как должное то, что сегодня считает невозможным. Будем надеяться, что если даже Михаилу и не бывать императором, то хороший командующий сухопутной армией из него получится. Человеку в его статусе должность командира Дикой дивизии жмет в плечах.

Но самое интересное бывает вечером, когда после ужина у солдат и матросов наступает свободное время. Тогда отец Иоанн приходит в один из матросских кубриков. Нет, проповедью это назвать нельзя, скорее беседой по душам. Народу тогда туда набивается до упора, поговорить с отцом Иоанном приходят и корабельные офицеры. Вчера, например, зашел сам командир «Сметливого».

Об Иоанне Кронштадтском у наших потомков осталась удивительно светлая и добрая память. Он тоже отзывается о своих собеседниках из будущего очень тепло. После первой такой вечерней беседы он сказал мне:

— Нет в них зла. Души чистые, но обожженные и закаленные в пламени адском. Козлищ нет, одни агнцы.

Тогда я спросил его:

— Отче, эти ужасные воины, по-вашему, агнцы? Или я что-то не понимаю в этой жизни?

Отец Иоанн вздохнул.

— Есть притча, в которой говорится о волках в овечьей шкуре. Здесь же наоборот — агнцы вынуждены стать волками, иначе в их страшном мире не прожить. Но в душе они остались теми же агнцами, не за чужим идут — свое защищают. Слабых не пожирают, но привечают. Силу черпают не в злобе, но в добре. Теперь понятно, почему агнцы? Не зря Господь избрал их для этого труда, ой, не зря. Осталось в них Слово Божье о том, что поступать надо по совести…

Я кивнул, признавая правоту отца Иоанна, а он добавил, завершая свою мысль:

— Воистину, сын мой, если мы ничего не изменим в нашем грешном мире, то аду на земле быть.

А я вдруг подумал, что не только этих юношей избрал Господь для свершения великих дел, но и всех нас. Меня, Ники, Михаила, Ольгу, отца Иоанна, адмирала Алексеева. Каждый, кто помогает отвести Россию от края пропасти, будет благ. Иные же, вроде господина Витте и некоторых моих собратьев великих князей, будут прокляты на веки вечные, ибо только их жажда власти и непомерная алчность ввергли в тот раз Россию в пучину бед и страданий.

А вчера с превеликим удивлением среди слушателей отца Иоанна я узрел Михаила. Нельзя сказать, чтобы Мишкин был атеистом — в Бога он верил. Но поскольку был изрядным шалопаем и повесой, вера эта была какой-то поверхностной. А сейчас вдруг простые слова начали проникать ему в душу. Я остановился за комингсом, чтобы послушать разговор. Беседа шла о Библии, точнее о Ветхом Завете, и в частности — о Книге Бытия. И тут я впервые понял, что значит всеобщее образование. Простые солдаты и матросы из будущего оказались как бы не лучше образованы, чем мы с Михаилом. Хорошо, что я оставил Карла Ивановича с наместником на «Ангаре». Я человек широких взглядов и, надеюсь, способен правильно оценить увиденное и услышанное, а вот для Карла Ивановича всё происходящее здесь было бы крушением основ.

Больше всего меня поразил вопрос одного матроса:

— А разве умаляет величие Господне тот факт, что сотворенная им Вселенная не помещается в тесном ящике и не плавает на трех китах, а настолько огромна, что у человека просто не хватает воображения осознать ее истинные размеры? Разве то, что процесс творения не завершился в шесть дней, а длится уже миллиарды лет, с учетом громадья сотворенного, как-то унижает Творца и делает его менее значительным? Разве всё это как-то влияет на ценность вечных истин и таких воистину священных слов, как отец, мать, брат, сестра, друг, товарищ? Разве не сказал Христос своим ученикам: «Господь дал иудеям закон, так как они непослушны, а вам, братья и сестры, он дарует свою любовь».

И знаете, отец Иоанн не нашел что ответить, да и наверное, не нужно отвечать на такие слова. Может быть, когда-нибудь, если вместо ада на земле нам удастся построить рай, ну, не совсем рай, но где будет не стыдно жить и все будут друг другу, как братья и сестры…

Пока же до этого далеко. Мы лишь в начале пути, и многое еще надо сделать, многому научиться. Но, Господи, позволь мне до конца жизни пронести в себе это высокое чувство сопричастности к этому миру. Сейчас всё зависит от нас. Завтра, около полудня, мы встретимся с эскадрой контр-адмирала Ларионова, и в моей жизни наступит новый, очередной этап.

28 (15) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, УТРО.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.

Утро выдалось доброе, солнечное. Во дворе лежали пушистые сугробы, деревья были засыпаны снегом, величественная арка Новой Голландии, расположенная напротив дворца великого князя Александра Михайловича, серебрилась инеем. И лишь фигуры часовых, время от времени обходящие периметр дворца, напоминали, что мы находимся «на осадном положении». Об этом, кстати, говорили и камеры видеонаблюдения, зафиксировавшие какие-то подозрительные фигуры на набережной Мойки. Впрочем, это могли быть и агенты полиции, которые следили за нашей безопасностью.

После завтрака к нам опять нагрянули гости. В этот раз приехали два самых влиятельных силовика империи. Первый — генерал Евгений Никифорович Ширинкин, в представлении не нуждался. А вот второй — Вячеслав Константинович фон Плеве, с нами еще не был знаком. Точнее, знаком, но заочно. С действительным тайным советником — чином 2-го класса Табели о рангах, министром внутренних дел и шефом жандармов я встретился впервые. Я знал, что на него уже готовит покушение боевая организация эсеров. И 15 июля 1904 года у Варшавского вокзала террорист Егор Сазонов брошенной бомбой вдребезги разнесет карету фон Плеве. Сам министр будет разорван взрывом на куски. Кстати, покушение планировалось изначально на 18 марта, но по разным причинам несколько попыток убить фон Плеве оказались неудачными.

Я с жалостью посмотрел на 58-летнего (мой ровесник — мелькнуло в голове) статного сановника с благородными залысинами и седыми усами. Заметив мой взгляд, фон Плеве насторожился и что-то шепнул на ухо генералу Ширинкину.

— Уважаемый Вячеслав Константинович, — сказал Ширинкин, — здесь находятся люди, которым доверяет сам государь. Вспомните, зачем мы здесь. Кстати, Александр Васильевич, — обратился ко мне Евгений Никифорович, — у меня для вас записка.

Ширинкин протянул мне конвертик с вензелем Николая II. В нем лежал лист бумаги, на котором рукою императора было написано следующее:

«Господа!

Я помню о нашей вчерашней встрече. Податели этой записки, генерал Ширинкин Евгений Никифорович и министр внутренних дел фон Плеве Вячеслав Константинович, пользуются у меня полным доверием, и я бы хотел, чтобы вы поделились с ними информацией, которая поможет им успешней бороться с врагами нашей державы.

Николай».

Всё ясно. Сейчас начнется «обмен опытом». Впрочем, опыта у наших гостей и так предостаточно. Вот только они не знают многого, что знаем только мы.

— Евгений Никифорович, — сказал я, — готов оказать любую посильную помощь и буду бесконечно рад, если мы будем для вас полезны. С чего начнем?

— Господин Тамбовцев, — первым заговорил фон Плеве, — прежде всего нас интересуют террористы, которое в последнее время оживились и, по нашим данным, готовят ряд убийств высших сановников государства.

— Именно так, господин фон Плеве, — ответил я, — и номер один в их списке — вы. Первое покушение на вас должно произойти не далее как через три недели.

Услышав мои слова, Вячеслав Константинович побледнел. Но, надо отдать ему должное, он быстро собрался и сразу взял быка за рога.

— Господин Тамбовцев, какой партии будут террористы и кто ими руководит? — спросил он. — И почему мои подчиненные остаются в неведении о готовящемся теракте?

— Уважаемый Вячеслав Константинович, начну по порядку. Покушение на вас готовит БО — Боевая организация партии социалистов-революционеров. Лично руководит БО некто Евно Фишелевич Азеф. Помимо руководителя БО он является платным агентом Департамента полиции. По картотеке Департамента он проходит под псевдонимом Раскин. После того как в 1903 году вышел в отставку курировавший его жандармский полковник Зубатов, Азеф решил перейти к открытому террору и начать с вас, господин министр. Смертный приговор вам вынесли за то, что вы якобы инспирировали еврейский погром в Кишиневе в 1903 году. На самом деле заказчиком вашего убийства в наше время считается господин Витте, с которым вы, Вячеслав Константинович, находитесь в весьма неприязненных отношениях.

— Вот, значит, как, — задумчиво произнес фон Плеве, — глава террористов и агент полиции в одном лице. Продолжайте, Александр Васильевич, я вас внимательно слушаю…

— Следующими в списке приговоренных БО идут московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, нынешний тамбовский губернатор и будущий санкт-петербургский градоначальник генерал Владимир Федорович фон дер Лауниц, нынешний прокурор Петербургского военно-окружного суда и будущий главный военный прокурор Российской империи Владимир Петрович Павлов. Все они будут убиты эсеровскими террористами, руководимыми агентом Департамента полиции Раскиным. Кстати, за его работу ему выплачивают немалое жалованье — 1500 рублей, столько, сколько платят министру.

— То, что вы говорите — ужасно! — воскликнул потрясенный фон Плеве. — Как же такое могло произойти?!

— Да, это ужасно, но самое ужасное заключается в том, что руку этого убийцы направляли высокопоставленные чины из Департамента полиции, руководимого Алексеем Александровичем Лопухиным. Своими реформами господин Лопухин фактически развалил структуру Департамента, из-за его «опоры на молодежь» ушли в отставку многие опытные сотрудники. К тому же Лопухин — и вы это прекрасно знаете, Вячеслав Константинович — всегда был завзятым либералом. А либерализм можно проявлять где-нибудь в закрытом клубе, но только не в таком учреждении, как Департамент полиции.

— Вы правы, Александр Васильевич, — с горечью подтвердил фон Плеве. — Не раз я одергивал господина Лопухина, услышав от него очередные прекраснодушные рассуждения, но как мы видим, на него мои замечания не действовали.

— Как позднее заявит один из политических деятелей России: «Что это — глупость или измена?» Я лично склоняюсь к последнему. Примечательный факт: накануне убийства великого князя Сергея Александровича господину Лопухину было прямо указано усилить охрану дяди царя, но он проигнорировал это указание. Кончилось всё тем, что после отставки господин Лопухин начал сотрудничать с теми же эсерами и разоблачил несколько агентов Департамента полиции, в том числе и Азефа-Раскина. За что был в 1909 году осужден на пять лет каторги.

— Да, Александр Васильевич! — воскликнул фон Плеве. — Вы меня просто ошарашили! Кто бы мог подумать — глава Департамента полиции якшается с террористами… Я полагаю, что вы нам поможете окончательно избавиться от предателей в нашем министерстве?

— Вячеслав Константинович, — продолжил я, — неладное творится и в Отдельном корпусе жандармов. И в Охранном отделении Департамента полиции тоже не всё благополучно. Словом, структуры, в чью обязанность входит охрана безопасности Российской империи, явно проигрывают в схватке с террористами всех мастей. Сейчас террор только начинается. Но когда он наберет обороты… — я достал приготовленную справку и зачитал ее своим гостям: — За три неполных года террора было убито 33 губернатора, генерал-губернатора и вице-губернатора; 16 градоначальников, начальников охранных отделений, полицмейстеров, прокуроров, помощников прокуроров, начальников сыскных отделений; 24 начальника тюрем, тюремных управлений, околоточных и тюремных надзирателей; 26 приставов, исправников и их помощников; 7 генералов и адмиралов; 15 полковников; 68 присяжных поверенных; 26 агентов охранного отделения. А сколько простого люда было убито — один Господь знает…

— Господа, — я внимательно посмотрел на моих собеседников, — перед Россией во весь рост встал классический вопрос, который задают сотрудникам служб госбезопасности: «Кто сторожит сторожей?» Система государственной безопасности России нуждается, во-первых, в серьезной чистке, в ходе которой из нее должны быть изгнаны все подозрительные и недобросовестные элементы, во-вторых, в реорганизации, чтобы она заработала эффективно и смогла бы противостоять натиску врагов государства.

Мы же, в свою очередь, готовы оказать вам помощь в этой работе. И информацией, и нашим опытом работы. Ведь и в нашем времени нам приходилось сталкиваться с подобными же проблемами.

Теперь должен заметить еще одну вещь. Поскольку и в корпус жандармов, и в структуры МВД проникли люди, использующие террористов в своих политических целях, то мы даже не можем арестовать тех преступников, чье местонахождение нам известно. Не можем мы и начать сбор сведений об изменниках, ибо тогда всё будет известно всем. Я бы осмелился предложить вам создать новую структуру, которая могла бы заняться вопросом борьбы с террором и очисткой органов власти от предателей всех мастей. У каждого из вас наверняка есть на примете честные и преданные государю сотрудники, а рядовые кадры можно привлечь из провинции. Также туда можно было бы снова призвать на службу и тех честных сотрудников, от которых избавился в свое господин Лопухин. Кстати, это хороший способ скрыть наши истинные намерения — не переводить сотрудников на новую службу, а сперва уволить их, а потом снова взять на работу. Наши противники будут только рады, что уходят люди, которые им мешают.

В качестве консультанта в этих вопросах могу предложить вам майора госбезопасности Мехмеда Ибрагимовича Османова. Для успеха дела необходимо, чтобы об этой службе, кроме тех, кто в ней будет работать, ну и присутствующих здесь, знал лишь государь. Ему, господа, вы и будете лично отчитываться по проделанной работе.

— Занятно, — протянул генерал Ширинкин, — новая и абсолютно тайная служба, о которой знает только государь. У меня у самого есть несколько сотрудников, с которыми, несмотря на великую душевную боль, я смогу расстаться, — он посмотрел на Плеве: — А как вы, Вячеслав Константинович?

— Я тоже так думаю, — фон Плеве пожевал губами. — Александр Васильевич, а как вы предлагаете назвать эту новую службу?

— Могу предложить вам название одной из самых известных спецслужб мира в двадцатом веке. Это Комитет государственной безопасности, сокращенно КГБ.

— Хорошо, — кивнул фон Плеве. — Комитет — это, я понимаю, структура при МВД?

— Или при Службе охраны государя, — отпарировал генерал Ширинкин. — Не будем ссориться — Александр Васильевич прав, изначально эта служба должна оставаться тайной для всех. Что еще?

— Нам необходимо, Евгений Никифорович, помещение, точнее здание, в котором можно было бы поместить контору с невинной вывеской, к примеру: «Школа повышения квалификации полицейских чинов». Такая школа будет существовать официально, но кроме нее в здании должно быть место для содержания двух-трех десятков заключенных, помещения для допросов и размещения криминалистических лабораторий. Учтите, что всё происходящее должно происходить в полной тайне от посторонних.

— Александр Васильевич, есть такое место, совсем рядом. Новая Голландия как раз подходит под все ваши требования. Недельки через две мы очистим остров от его нынешних насельников — и можно приступать к работе. Вот только куда девать Опытовый бассейн, в котором господин Крылов занимается проблемами отечественного кораблестроения? Впрочем, мы что-нибудь придумаем. Людей мы тоже к тому времени собрать успеем, а вот до тех пор что вы предполагаете делать?

— Вячеслав Константинович, — обратился я к фон Плеве, — а вам бы я посоветовал усилить вашу личную охрану и почаще менять маршруты передвижений. Никто не должен знать, каким путем вы поедете и в какой карете. Если вы хотите, я могу откомандировать к вам на время нашего специалиста в этом вопросе, Николая Арсеньевича Бесоева.

Фон Плеве, внимательно слушавший меня, кивнул.

— Вам же, Евгений Никифорович, мой крик души: усильте охрану государя, насколько это возможно. В связи с победоносным началом войны с Японией и разрывом франко-русского союза, у некоторых европейских держав появилось сильнейшее желание увидеть государя мертвым. Банкирские кланы каждый день теряют миллионы фунтов и франков, военный союз России с Германией способен поставить крест на британских амбициях. Да и внутри государства, среди сильных мира сего, появилось немало обиженных и жаждущих смены монарха. Все эти силы сейчас не видят иного выхода, кроме как в смерти русского царя. А если учесть, что они и так находятся между собой в сговоре… — я сделал паузу, — то я думаю, что Евно Азеф уже получил новый заказ. Положение очень опасное, и усиливать охрану государя необходимо независимо от всех иных дел.

После моих последних слов наступила гробовая тишина. А я тем временем продолжил:

— В принципе, возможно, что мы и так уже безнадежно опаздываем, и в любой момент может произойти непоправимое. Слишком долго мы ехали через всю Россию, а ситуация тем временем стремительно осложнялась. Насильственная смерть царя может стать сигналом к дворцовому перевороту, и тогда…

Видимо, мои собеседники тоже озаботились всем мною сказанным, потому что, попрощавшись, быстро покинули дворец.

28 (15) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ПОЛДЕНЬ.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.

После ухода генералов я еще раз обошел посты, проверил работу нашей видеоаппаратуры, установленной на мансарде, выслушал рапорты. Потом вышел в парк и с удовольствием прогулялся по его территории. «Тигры» стояли в каретных сараях, превращенных в импровизированные боксы, а «Уралы» и бэтээры, укрытые брезентом, после ночного снегопада стали похожи на снежные горки.

Напротив дворца великого князя Александра Михайловича краснела глыба Новой Голландии. Комплекс, построенный в конце XVIII века по проекту архитектора Саввы Чевакинского, раскинулся на двух островах в дельте Невы и занимал площадь около восьми гектаров. Сейчас его территория использовалась Морским ведомством. На западной стрелке острова располагалось здание морской тюрьмы — круглой формы, за которую острословы прозвали эту каталажку «бутылкой». Отсюда, между прочим, и пошло известное всем выражение загнать в бутылку.

Тюрьма имела около двух с половиной тысяч «посадочных мест». Я прикинул, что после передачи нам территории Новой Голландии обитателей «бутылки» надо отправить в другие остроги, а освободившееся помещение использовать для нужд новой спецслужбы. В общем, превратить во что-то вроде Лубянки. Надо будет обсудить это при новой встрече с фон Плеве. Я заметил, что Вячеслав Константинович уловил суть предлагаемой нами реформы и загорелся идеей побыстрее ее осуществить.

За оградой дворцового сада мелькали редкие прохожие. Я был уверен, что кое-кто из них является евстраткиными детками — филерами Службы наружного наблюдения Департамента полиции. Возглавлял ее Евстратий Павлович Медников — личность легендарная. По свидетельству современников, медниковские филеры отличались высоким профессионализмом, и по способности к конспирации не уступали профессиональным революционерам. Надо будет поближе познакомиться с этим человеком.

Нагулявшись, я возвратился во дворец. Там меня уже ждала служанка великой княгини Ксении Александровны с приглашением нас с госпожой Антоновой на утренний чай. Как все женщины, ее императорское высочество была любопытна, и, задавая мне вроде бы невинные вопросы, попыталась выведать — о чем мы разговаривали с нашими утренними гостями.

Мы с Ниной Викторовной решили говорить с Ксенией совершенно откровенно — ну, за исключением некоторых специальных вопросов, рассчитывая, что всё, сказанное нами, будет вскоре известно ее матушке, вдовствующей императрице Марии Федоровне. Умнейшая женщина, обладающая значительным влиянием в кругах высшей аристократии — если она поучаствует в нашем комплоте, это только добавит ему силы и влияния.

— Ваше императорское высочество, — начал я, — побывавшие здесь сегодня утром господа фон Плеве и Ширинкин пришли спросить нашего совета об улучшении работы их служб, дабы более тщательно охранять особу государя и его семью. Существует опасность, что террористы попытаются совершить на них покушение.

— Насколько серьезны ваши сведения? — спросила у меня побледневшая Ксения. — Ведь то, что вы говорите — это ужасно. Злодеи покушаются на жизнь брата! Неужели он может погибнуть, как мой дедушка?!

— Ваше императорское высочество, — попытался успокоить я запаниковавшую Ксению, — мы сделаем всё, чтобы этого не произошло. Но вы знаете, как трудно убедить вашего царственного брата, чтобы он был осторожен и слушался своих охранников. Я знаю только одного человека, который может хотя бы попытаться убедить государя прислушаться к нашим советам — это ваша матушка.

Ксения задумчиво теребила кружева на своих манжетах. Потом она взглянула на меня глазами, полными слез, и сказала:

— Я поговорю об этом с мам а . Ники слушает ее, хотя и не всегда.

Потом она, поняв, что сказала лишнее, покраснела.

Я сделал вид, что не заметил ее смущения, и завел разговор на вполне нейтральные темы. Ксения интересовалась судьбой ее родных и знакомых. Я старался отвечать на ее вопросы лаконично и неопределенно. В общем, я был своего рода пифией, которая вещала жутко, таинственно и непонятно.

Вскоре появилась наша уважаемая Нина Викторовна. Не знаю, почему, но Ксения немного побаивалась Антонову. Может, она чувствовала в полковнике командную жилку, и чисто женским взглядом за внешностью прекрасной дамы разглядела строгого начальника.

Но в этот день Нина Викторовна была в хорошем настроении. Она легко и непринужденно вошла в наш разговор, рассмешила загрустившую Ксению, рассказав несколько забавных случаев из своей богатой приключениями жизни. Антонова была хорошим психологом и легко умела управлять настроением людей, с которыми вступала в контакт. Работа у нее такая…

Ксения рассказала нам о железнодорожной катастрофе в Борках в 1888 году, когда царский поезд на полном ходу слетел под откос. Удар был такой силы, что проломило вагонную стенку, и в пролом выбросило на откос земляной насыпи малолетнюю великую княжну Ольгу. А маленького великого князя Михаила из-под вагонных обломков доставал сам император Александр III с помощью солдат. Во всем поезде уцелело только пять вагонов. Всего же при крушении поезда погиб 21 человек и 37 были ранены.

Мы с Ниной Викторовной сочувственно повздыхали, и «утешили» Ксению тем, что и в нашем XXI веке случаются подобные трагедии. Ну, а потом наступило время обеда, хозяйка дома отправилась к своему большому семейству, а мы с Антоновой стали прикидывать, что нам делать в самое ближайшее время. Как воздух нам нужна была связь с Дальним Востоком. Мы отправляли зашифрованные телеграммы во Владивосток и Порт-Артур, но этого было мало. С Ниной Викторовной мы решили, что нужно развернуть стационарную радиостанцию, а точнее полноценный радиоузел, чтобы поддерживать канал связи с эскадрой Ларионова. По моему мнению, лучшего места, чем Новая Голландия, не найти. Во-первых, рукой подать до дворца великого князя Александра Михайловича; во-вторых, место изолированное, и попасть на остров для посторонних будет затруднительно. Ну и в-третьих, первая мощная радиостанция в Петербурге была развернута именно в Новой Голландии. Произошло это событие накануне Первой мировой войны. Я решил, не откладывая дела в долгий ящик, и заняться решением проблемы связи.

Переговорил я и с управляющим дворцом Дмитрием Семеновичем, у которого поинтересовался насчет прислуги. Он сказал, что хотя кое-кто и ворчит от того, что с приездом гостей и введением некоторых строгостей и ограничений жизнь у них стала не такая вольготная, но в целом народ всё понял правильно. Новых контактов с людьми вне дворца не появилось, подозрительного в поведении кого-либо из прислуги не замечено. Я не стал говорить нашему милейшему Дмитрию Семеновичу, что в некоторых помещениях мы установили жучки и прослушиваем разговоры слуг великого князя. Ничего криминального в их разговорах мы не обнаружили, кроме факта кражи истопником двух бутылок вина из великокняжеского винного погреба.

А потом снова появилась Ксения и торжествующе заявила мне, что она связалась по телефону с Аничковым дворцом и попросила свою мать навестить ее. Мария Федоровна, уловив в голосе дочери тревогу, быстро согласилась и сегодня вечером обещала быть на Мойке. Я немедленно поставил в известность о предстоящем визите Нину Викторовну.

Разговор с вдовствующей императрицей мог быть для нас сложным. Дело в том, что, со слов Ксении, она отрицательно отнеслась к смене внешнеполитического курса своего коронованного сына. К Франции Мария Федоровна издавна относилась с симпатией. А вот к Германии — наоборот. Она не могла простить Пруссии унижение ее родной Дании. Кроме того, она покровительствовала Витте, которого Николай II отправил в отставку.

Так что беседу с Марией Федоровной надо вести тонко, найти чувствительную струнку в ее душе, чтобы она приняла нашу сторону. В противном случае вместо союзника мы можем получить недоброжелателя, к тому же обладающего немалыми возможностями сильно осложнить наше пребывание в Санкт-Петербурге.

Мы приняли единственно правильное в данном случае решение — давить на ее материнские чувства, рассказав о печальной судьбе ее детей, которые в нашей истории погибли из-за сделанных ими ошибок. Мы с Ниной Викторовной стали подбирать материалы и документы, которые могли бы нам пригодиться во время беседы. Естественно, был приготовлен и ноутбук — наш главный козырь.

28 (15) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

ЖЕЛТОЕ МОРЕ.

СКР «СМЕТЛИВЫЙ».

Великий князь Александр Михайлович.

Всё, завтра утром наше плавание подойдет к концу. Эскадра хоть и плетется со скоростью черепахи, но каждое плавание когда-нибудь кончается.

Сегодня вечером, после ужина, мы с Ольгой и Михаилом вышли на палубу подышать свежим воздухом, где столкнулись с командиром «Сметливого» Алексеем Викторовичем Гостевым. Погода стояла просто замечательная, как сказала Ольга, «с предчувствием весны». Было не особо холодно, скорее свежо, и ветер не резал лицо, а ласкал его своими прохладными пальцами. Высокие перистые облака четко вырисовывались на фоне багрового заката, и вздымающиеся к ним угольно-черные столбы дымов следующей за нами эскадры напоминали стволы огромных деревьев. Насколько грозной силой кажутся нам пять броненосцев и броненосный крейсер в едином строю, насколько, наверное, убога эта картина для наших потомков.

Было видно, что каждый шаг давался Михаилу с трудом. Он уже шепнул мне, что у него болит всё тело. Но он понимает, что если так муштровать всю армию, от главнокомандующего до последнего кадета, то с Россией просто никто не решится воевать. А сейчас он немного отдохнет, подержится за леер и подышит свежим воздухом.

Кстати, я заметил, что в последнее время Михаил ест чуть ли не вдвое против обычного и, несмотря на пост, жареное и вареное мясо. Отец Иоанн на мой вопрос ответил, что разрешил его от поста как воина, находящегося в походе и выбравшего тяжкое служение, изнуряющее тело, но возвышающее дух. Ну а поскольку мы с Ольгой не в походе, а на прогулке, то извольте терпеть, дамы и господа.

Кстати, не только мы заметили прелести сегодняшней погоды. На корме отец Иоанн собрал вокруг себя морских пехотинцев и моряков со «Сметливого» на очередную вечернюю беседу. Были там не только рядовые бойцы и матросы, но и офицеры с мичманами. Туда-то и направился наш Михаил «подышать воздухом». А вслед за ним, бочком, бочком и Ольга с Ириной. Понятно, поручик Никитин тоже там, его трудно не узнать. Но Ирина, неужели и у нее тоже завелся предмет сердца? Не знаю, здесь все молодцы как на подбор, все красавцы удалые, все силачи, которые голыми руками ломают доски и крушат кирпичи. Все образованы минимум в объеме реального училища, а то и поболее того, и хорошо воспитаны. Все отмечены Господом и отважны. Что еще бедной девушке надо для счастья? Принцев мало, и на всех их не хватает.

«Как там без меня Ксения и дети? — подумал я. — Не успел муж и отец приехать из Франции, как снова улетел аж на другой конец света. Интересно, как там госпожа Антонова и компания, доехали ли они благополучно до Петербурга?» Я начал загибать пальцы, подсчитывая. Вроде должны были приехать еще вчера. Теперь все свои телеграммы я получу уже в Фузане или на эскадре адмирала Ларионова. Наберемся терпения и подождем до завтрашнего утра.

Пока Михаил и Ольга с Ириной слушают беседу отца Иоанна о высоком и духовном, я решил подойти к офицерам «Сметливого», которые собрались с подветренного борта ближе к носу. Видны дымки папирос, доносятся обрывки разговоров.

— Добрый вечер, господа офицеры, — поздоровался я. — Разрешите присоединиться?

— Добрый вечер, ваше императорское высочество, — за всех и безо всякого подобострастия ответил мне старший офицер, капитан 3-го ранга Ивлев Игорь Леонидович. — Присоединяйтесь, будем рады.

— Спасибо, — я взялся руками за леер рядом со старшим офицером. — Господа офицеры, только, пожалуйста, без титулов, вне строя я просто Александр Михайлович.

— Хорошо, — кивнул господин Ивлев. — Будем иметь в виду. Позвольте, так сказать, официально неофициально представить вам наших офицеров?

Я кивнул, и старший офицер продолжил:

— Командир боевой части номер один (штурманской) капитан третьего ранга Сергейцев Тимофей Петрович. Скажу вам, господин контр-адмирал, как военный моряк военному моряку, что напрасно вы так пренебрегаете штурманами. У нас командир штурманской части — третье лицо на корабле после командира и старшего офицера, ибо вне прямой видимости берега без него корабль обречен стать «Летучим Голландцем». Или, как в «Пятнадцатилетием капитане» у господина Жюль Верна — плывем по компасу строго на восток, а уж Южная Америка от нас не увернется. Как все мы помним, пусть с посторонней помощью, но мимо Южной Америки они всё же промахнулись…

Я кивнул, признавая его правоту. Действительно, позор, когда сплошь и рядом штурманским делом у нас занимаются аж полковники по Адмиралтейству. А это значит, что под Шпицем их не признают за полноценных моряков, и относятся к штурманам как к бесплатному приложению к компасу.

Действительно, если ходить по Балтике и Черному морю вдоль берега, — как выражается господин Гостев, «аки пьяный вдоль стеночки» — то заблудиться трудно, и штурман не особо нужен, были бы карты с указанием мелей и банок. Но коль флот выходит в океан, тут Игорь Леонидович прав, в руках штурмана и корабль, и жизнь его команды. Недаром в британском и американском флотах, издавна бороздящих моря и океаны, командиром корабля может стать только офицер, имеющий штурманскую подготовку и выслуживший на этой должности определенный ценз. Да, заимствуем в Европе всякую дрянь вроде табака и парламентов, а про умные вещи как-то забываем.

Тем временем господин Ивлев представил мне командира ракетно-артиллерийской боевой части капитан-лейтенанта Андрея Алексеевича Карпова. О снайперской стрельбе скорострельных трехдюймовок «Сметливого» я наслушался еще в первый свой вечер, на яхте наместника. Конечно, и прицелы у него не чета нашим, и пушки получше орудий системы Канэ, но всё равно удивительно.

— Ничего удивительного, — смеется скуластый и невысокий старарт, — просто снаряды должны быть по весу одинаковые, и навеска зарядов тоже. Какая может быть точность стрельбы, если допуски по весу на десять процентов туда-сюда гуляют! Эдак и в стенку с трех метров не попадешь, а не только в корабль. Прицелы прицелами, но еще чутье иметь надо и тренировку, что прекрасно понимали японцы. В течение полутора лет готовясь к войне, они занимались на флоте только эскадренным маневрированием и артиллерийскими стрельбами. Ну, и результат до самого нашего вмешательства был налицо.

Комендоры «Варяга» показали преотменную храбрость и мужество — и преотвратительную меткость. Господам Витте и Коковцеву микадо по ордену Восходящего солнца или Священного сокровища дать должен был — за «вооруженный резерв», который победил русский флот. Но пожалел, однако, не дал.

И опять он прав. Этот «вооруженный резерв» был сущим нашим наказанием, из-за такой экономии потом выходят большие растраты. Например, сейчас — ради ремонта двух новейших броненосцев и одного никому не нужного крейсера. Интересные собеседники господа офицеры из будущего! А ну-ка спрошу я у Андрея Алексеевича про будущее развитие корабельной артиллерии…

— Обычное развитие, — вздохнул он. — У главного калибра линкоров как на дрожжах будет расти, прошу прощение за тавтологию, калибр и длина ствола. Причем всё это буйство развернется буквально вот-вот, в следующее десятилетие. Совершенно обычными будут орудия калибром в четырнадцать, пятнадцать и шестнадцать дюймов. Параллельно с калибром орудий будут совершенствоваться системы наводки и управления огнем. Возрастет и бронирование. Хорошим тоном будет считаться, если броня сможет защитить корабль от собственных снарядов.

Но потом появятся управляемые и самонаводящиеся ракеты, и пушки-монстры окажутся никому не нужными. Ракета и летит далеко, и бьет точно. Кроме того, уже родились злейшие враги линкора — субмарина и самолет. И гибли в сражениях нашего будущего линкоры не от огня себе подобных, а от торпед и бомб. Цена такой бронированной игрушки непрерывно росла, а ценность, наоборот, падала…

Потому-то мы с товарищами и любуемся вашими броненосцами. Грозные и блистательные, они еще способны породить следующее поколение огромных и ужасных монстров, но внуков, фигурально говоря, у них уже не будет — тупик.

— Кроме того, уважаемый Александр Михайлович, — вступил в разговор офицер, представленный мне как Василий Александрович Березин, главмех «Сметливого», — это последнее поколение боевых кораблей с паровой машиной тройного расширения. Мистер Парсон в Англии уже довел до ума свою трехступенчатую паровую турбину и вывел некоторые закономерности, позволяющие рационализировать мощность силовой установки. Паровая турбина, потом дизель, потом газовая турбина, как на нашем корабле, окончательно изменят облик флота. Могу сказать только одно — в гражданском судоходстве на Атлантике применение паровой турбины всего через несколько лет даст резкий рывок средней скорости с двадцати до тридцати двух узлов. Паротурбоходы в двадцать-тридцать тысяч тонн водоизмещением станут королями дальних пассажирских маршрутов.

Я аж присвистнул от удивления: тридцать узлов — это ведь скорость, за которую борются, и всё равно никак пока не могут достигнуть мелкие и шустрые, как блохи, малютки-миноносцы! А тут стремительно несущийся по волнам целый город, перевозящий несколько тысяч пассажиров. Удивительно!

С другой стороны, у России нет потребности поддерживать дальние пассажирские маршруты, и такие корабли для нашего Доброфлота были бы немыслимой роскошью. Разве что в военное время сии лайнеры могли быть переделаны в вспомогательные крейсеры… Нет, цена их слишком велика, и риск потери резко возрастает из-за размеров. Нам бы что-нибудь не такое большое и быстрое, зато экономичное и прагматичное, чтобы в мирное время перевозить грузы, а в военное перехватывать вражеские коммуникации и возить войска.

Немного подумав, господин Березин сказал:

— Тогда вам нужен дизель. Но у него есть два, точнее два с половиной, минуса. Во-первых, дизелю необходимо жидкое топливо. Годятся соляр, сырая нефть или мазут. Но беда в том, что во всем мире еще не существует заправочных станций — аналогов угольных станций — для таких кораблей. Они массово появятся позже, когда на жидкое топливо начнут переводить корабли с паротурбинными установками. Минус этот, как видите, устраним, но на это потребуется время. Но в наше время грузовой флот был почти на сто процентов оборудован дизельными двигателями. Между прочим, корабли водоизмещением по двести-пятьсот тысяч регистровых тонн, супертанкеры и суперконтейнеровозы…

Нет, господа, они окончательно хотят свести меня с ума! Пятьсот тысяч тонн — это как?! Это какая же махина должна быть, с какой осадкой? Понятно, что такая громадина ни в один Суэцкий канал не влезет, да и не через каждый пролив протиснется. Нет, такое для нас — это перебор. Хотя судя по всему, грузовой флот был самых разных размеров… О чем я и спросил своего собеседника.

— Да, — ответил Василий Александрович, — в наше время дизельные двигатели ставили на корабли всех классов, от аналогов ваших миноносцев водоизмещением в пятьсот тонн до кораблей, как я уже говорил, в тысячу раз крупнее. Но тут должен напомнить вам о втором минусе дизеля — это сильная вибрация. На артиллерийском корабле с дизельной силовой установкой вы сможете напрочь позабыть про точную стрельбу на больших оборотах. Всё дело в этой чертовой вибрации. Снаряды полетят куда угодно, только не в цель. Для уменьшения этой проблемы вам придется придумывать амортизирующие платформы для установки двигателей. А это стоит денег, и кроме того, отнимает у машинного отделения немалый рабочий объем.

Но и это еще не всё. Дизель, патентом на который сейчас владеет фирма Нобеля, совсем не похож на то, что мы называем этим словом. Скорее, ему соответствует патент на двигатель русского инженера Тринклера… С некоторыми пикантными дополнениями. Немцы пожадничали и не стали выкупать патент Тринклера. Просто они пригласили изобретателя к себе на службу. Самое главное, что дизель при равной мощности примерно вдвое легче, чем паровая машина, и в восемь раз экономичней.

Представьте себе, сколько в России судоходных рек, озер и прибрежных водоемов. Сколько грузов и пассажиров перевозится у нас по воде. Какой общий выигрыш может быть, если прожорливые паровые двигатели заменить экономичными дизельными. На железной дороге локомотив с дизельным двигателем — тепловоз — вполне может вытеснить нынешние паровозы…

Я представил. Голова закружилась сначала от затрат, а потом и от возможной прибыли. Это же Клондайк! О дизелях я слышал и раньше, только говорили, что это капризные, часто ломающиеся и ненадежные двигатели. Если же пришельцы из будущего владеют секретом надежной конструкции, то в доле с ними можно браться за дело. Перекупим этого Тринклера, приобретем его патент, наймем кучу адвокатов и докажем, что наша конструкция никакого отношения не имеет к их изделию.

Помнится, капитан Тамбовцев говорил, что в их самоходных повозках стоят тоже дизели. Возьму в долю гостей из будущего, все-таки образцы работающих дизелей у них. Кто осмелится копать под нас, если в пайщиках будет сам зять императора Всероссийского? Ну, а потом мы развернемся так, что чертям будет тошно. Куда там лесным концессиям на этой проклятой Ялу! Великий князь Александр Михайлович не вор какой-то. В отличие от иных, свои миллионы я зарабатываю с помощью ума и деловой хватки.

Вежливо попрощавшись со своими собеседниками, я ушел к себе в каюту осененный великой идеей, которая вполне соответствовала моей нынешней должности начальника торговых портов и мореплавания. Надо было многое обдумать. Я полагаю, что завтра адмирал Ларионов не откажет мне в любезности отправить со своего корабля несколько приватных телеграмм нужным людям в Европе.

8 (15) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич.

Вдовствующая императрица прибыла во дворец своего зятя скромно, без особых церемоний. Лишь наш наблюдатель сообщил, что к воротам сада подъехал крытый возок, из которого в сопровождении мужчины и женщины — должно быть, слуг — вышла скромно одетая дама лет сорока-пятидесяти. На самом деле Марии Федоровне было уже 58 лет (опять моя ровесница!), но выглядела она моложе своих лет. Несмотря на небольшой рост, она выглядела величественно и в то же время женственно. В ней была какая-то пикантность, которую так ценили и ценят в женщинах мужчины.

— Добрый вечер, господа, — входя в столовую, сказала она своим мелодичным, несколько низковатым голосом. — Я рада видеть людей, которые не жалея себя заботятся о безопасности моих детей и внуков. Я готова выслушать вас и буду очень счастлива чем-нибудь вам помочь…

Мы с Ниной Викторовной переглянулись. Как мы и договорились, первая беседу со вдовствующей императрицей начала Антонова. Чисто психологически женщинам легче понять друг друга. Тем более что Нина Викторовна принадлежала к той породе людей, внешний вид которых с первого взгляда внушает доверие.

— Ваше императорское величество, — сказала Антонова, — вы правы, мы действительно хотим помочь сохранить жизнь вашим самым близким людям. Дело в том, что мы прибыли издалека… — Нина Викторовна вопросительно посмотрела на Ксению, и та, уловив ее взгляд, едва заметно покачала головой.

Я понял, что рассказав о нас, Ксения не сообщила своей матери о самом главном — о том, что мы пришли в этом мир из будущего. Я вздохнул — придется снова начинать попаданческий ликбез для хроноаборигенов.

— Ваше императорское величество, — сказал я, — уважаемая Нина Викторовна хотела сказать, что мы прибыли не с другого конца земного шара, а из другого века. Мы из вашего будущего. В год одна тысяча девятьсот четвертый мы перенеслись из года две тысячи двенадцатого…

— Не может быть! — воскликнула изумленная Мария Федоровна. — Господа, да вы в своем ли уме?!

— Мама, это действительно так, — вступила в разговор Ксения. — Эти господа говорят чистую правду. И ты скоро в этом убедишься.

Мария Федоровна с удивлением посмотрела на дочь, потом на нас. Видимо, она еще не поверила в то, что мы действительно те, за кого себя выдаем. Пора убедить вдовствующую императрицу в нашем иновременном происхождении.

Нина Викторовна подошла к лежащему на столе ноутбуку и включила его. Появившаяся на экране заставка с крейсером «Москва» вызвала у Марии Федоровны возглас изумления. Она с опаской посмотрела на нас и побледнела. Я предусмотрительно пододвинул ей стул, на который она села, не сводя глаз с экрана.

Мы снова показали ей фильм, который произвел такое сильное впечатление на Николая II. Эффект и в этот раз был примерно такой же, только с учетом женской эмоциональности слез было на порядок больше. К концу фильма предусмотрительная Нина Викторовна приготовила стакан с водой, в который накапала настойку валерианы, а Ксения — носовой платок.

Надо сказать, что вдовствующая императрица довольно быстро привела себя в порядок. Успокоившись, она посмотрела на нас опухшими от слез глазами и спросила:

— Господа, неужели никак нельзя предотвратить весь этот ужас, сделать так, чтобы трон моего мужа не пал и Ники, Алиса и их девочки остались живы?

— Мы для того и прибыли сюда: чтобы свернуть Россию с ее гибельного пути, — сказала Нина Викторовна. — Мы поможем вам, чем сможем, но мы здесь чужие люди, и поэтому без помощи с вашей стороны нам не удастся предотвратить надвигающуюся катастрофу. Только общими усилиями — и никак иначе!

Мария Федоровна поднялась со стула и подошла к нам. Ее прекрасные глаза были полны решимости сражаться за жизнь детей и внуков. Я вспомнил, что в высшем свете у вдовствующей императрицы было прозвище Гневная. Теперь я понял, почему ей дали это прозвище.

— Господа, клянусь вам, если вы сможете сделать хоть что-то, что сохранит мир и спокойствие в государстве, что спасет от гибели моих подданных и мою семью, то я готова помогать вам любыми способами. Можете во всем рассчитывать на мое содействие!

— И на мое тоже! — пискнула оказавшаяся рядом с матерью Ксения. Мария Федоровна одобрительно и с нежностью посмотрела на дочь. Я понял всю мудрость Нины Викторовны, которая посоветовала мне сделать ставку не на мужскую часть семейства Романовых, а на представительниц его прекрасной половины. Ведь именно женщины с их материнским инстинктом готовы биться не щадя себя за жизнь своих детей.

— Ваше императорское величество, — сказал я, — мы очень рады, что вы готовы всеми возможными способами помогать нам. Прежде всего, нам хотелось бы, чтобы вы донесли до государя всю серьезность и опасность происходящего. Мы знаем, что если он и послушает чьего-то совета, то только вашего. Своими последними решениями он нажил себе смертельных врагов, которые предпримут все усилия для того, чтобы Россия перестала вести самостоятельную политику и действовать без оглядки французских шейлоков, которые с помощью господина Витте загоняли нашу страну в кредитную кабалу. Да и британцы, натравившие на Россию японцев, сделают всё, чтобы не дать нам победить в этой войне. Для покушения на жизнь государя они используют все доступные им средства, если надо — заплатят убийцам любые деньги. Ведь в противном случае будет подорвано их могущество, и они понесут огромные убытки. Угроза этого для них страшнее смерти. Ради своих корыстных целей они пойдут на всё.

Марию Федоровну передернуло.

— Я понимаю вас, господа, — тихо сказала она. — И я обещаю, что приложу все усилия для того, чтобы мой сын предпринял необходимые меры безопасности, дабы не свершилось непоправимое.

Поверьте мне, многие сановники моего покойного мужа будут рады выполнить любую мою просьбу. Всё, что будет не по силам лично мне, я сделаю с их помощью.

Господа, я присутствовала при последних минутах жизни моего свекра, императора Александра Второго, убитого террористами первого марта 1881 года. Поэтому я понимаю, какую опасность представляют безумцы, которые с помощью бомб пытаются изменить судьбу огромной страны. И я не хочу, чтобы мой сын принял такую же мученическую смерть, как и его дед.

После этих слов Мария Федоровна стала собираться домой. Я вызвался проводить ее до возка, ожидавшего вдовствующую императрицу у ворот дворца. Именно здесь, в садике, я и рассказал ей о том, что не знали ни Ксения, ни Николай. А именно: о том, что наследник престола, который должен вскоре родиться у ее сына, будет неизлечимо болен.

— Господин Тамбовцев, — воскликнула Мария Федоровна, — неужели это правда?! Сегодня вы во второй раз поразили меня прямо в сердце! Я слышала о так называемой болезни кесарей. От нее умер в 1884 году младший сын королевы Виктории Леопольд, герцог Олбани. В Каннах во время прогулки он поскользнулся и повредил колено. На следующий день его не стало.

— Ваше императорское величество, — сказал я, — эту болезнь в семью вашего сына принесла его супруга, Алиса Гессенская. А она получила ее, в свою очередь, от бабки — королевы Виктории. Дело в том, что гемофилия — это болезнь мужчин. Но носители этой болезни — женщины. Даже в наше время она неизлечима. Человек, больной гемофилией, может умереть от самой незначительной раны, и жизнь его — сплошное мучение для него самого и его близких.

— Вот, значит, как… — задумчиво сказала Мария Федоровна. — Теперь я понимаю, почему мое сердце так противилось этому браку. Из этого следует…

— Из этого следует, ваше императорское величество, что ваш младший сын Михаил будет всё время на положении своего рода «дежурного наследника престола». Сейчас он находится в действующей армии и, как в свое время ваш покойный супруг, император Александр Третий, лично принимает участие в боевых действиях. Мои друзья и коллеги наблюдают за тем, чтобы он смог научиться действовать самостоятельно и закалить свой характер, и в то же время, чтобы с ним не случилось ничего непоправимого. Я думаю, что при встрече вы не узнаете своего младшего сына.

— Большое вам спасибо, Александр Васильевич, — сказала мне вдовствующая императрица. — Я буду рада видеть вас в любое время у себя в Аничковом дворце.

Сказав это, Мария Федоровна легко и грациозно запрыгнула в теплый возок, подав мне на прощание руку для поцелуя.

29 (16) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, УТРО.

ВОСТОЧНО-КИТАЙСКОЕ МОРЕ.

СКР «СМЕТЛИВЫЙ».

Великий князь Александр Михайлович.

Никакой эскадры мы, конечно, не встретили. Это я говорю, потому что все корабли были в крейсерстве, и у точки рандеву возле западной оконечности острова Чеджу нас поджидали только флагманы соединенных крейсерских эскадр, крейсера «Москва» и «Аскольд». Бабахнули салютные пушки, по мачтам поползли вверх флаги расцвечивания. В ответ на «Петропавловске» тоже прогремела пушка, и корабли эскадры украсились флагами.

Даже трудно сказать, какой из кораблей красивее — «Аскольд» или «Москва». Для моего взгляда пока непривычны решетчатые мачты с антеннами и огромные трубы ракетных аппаратов вместо обычных орудий. На «Аскольде» же дымящая первая труба сразу портит всё впечатление. Дым жирными мазками пачкает жемчужно-белое небо, подсвеченное восходящим солнцем.

Мои размышления были прерваны деликатным покашливанием.

— Ваше императорское высочество, — обращение ко мне капитана 1-го ранга Алексея Викторовича Гостева было подчеркнуто официальным, — контр-адмирал Ларионов просит вас и ваших сопровождающих прибыть на гвардейский ракетный крейсер «Москва». Катер уже спускают на воду.

«Да, — подумал я, — вот и еще один этап нашего путешествия позади». По железной дороге от Петербурга до Байкала — это было одно путешествие, от Байкала до Порт-Артура — совсем другое, по морю от Порт-Артура сюда — третье. Теперь же начинается четвертый этап нашего похода. Надеюсь — последний, а пятый этап будет — наше возвращение в Питер. Именно сейчас для нас и начинается та работа, ради которой мы восемнадцать суток добирались сюда из столицы.

Пока я думал, матросы «Сметливого» спустили в катер мои чемоданы. Ни багажа Ольги, ни вещей Михаила не видно. Странно… С Михаилом как раз всё понятно. Он как лицо сопровождающее надеется подтвердить свой статус курсанта (вот еще одно новое слово) и остаться на «Сметливом», продолжая свои адские тренировки. Движется он уже почти нормально, не прихрамывая, правда продолжая жаловаться на боль во всем теле. Но, знаете, мне кажется, что это своеобразная игра, рассчитанная больше на любимую сестру, чем на других. Завтраки, обеды и ужины продолжают им поглощаться со страшной быстротой. Вот он идет под ручку с Ольгой. Это мне кажется, или его грудь обтянута шинелью, так что стесняет дыхание? Не знаю, не знаю…

А вот Ольга вполне заметно нервничает. Видно, каких усилий ей стоит наигранно-спокойное выражение лица. Ей так и хочется обернуться, поискать в группе провожающих кого-то взглядом, но — положение обязывает. Спина прямая, улыбка любезная, легкие кивки в ответ на приветствия. Весь наш путь через Желтое море она кружилась над своей жертвой, как пчелка над цветком. И никакого намека на то, что ее усилия приняты всерьез. Тишина.

Правда, я как бы случайно перекинулся парой слов с поручиком Никитиным. Не имея в виду Ольгу, а так, вообще. Ее наш разговор даже и не касался. Он мне показался вполне ответственным молодым человеком, с чувством собственного достоинства. После нескольких легких намеков я понял, что он очень уважает Ольгу и в чем-то даже жалеет ее. Но дальше этого его чувства не заходят. Такие люди, как он, не могут быть приложением к кому-то, они всегда сами по себе. И жениться он предпочтет на ровне, и в этом смысле Ирина — это совсем другое дело. Тем более что даже чисто внешне она для Сергея привлекательнее Ольги. Если дело дойдет до прямого скандала между девушками, то наша Ольга получит еще один шрам на сердце.

Надо бы поискать ей более подходящую партию, пусть даже снова среди пришельцев из будущего. Хотел было назвать их гостями, но понял, что они пришли к нам навсегда, и теперь это не только наш мир, но и их тоже. А потому и драться за него они будут по-настоящему. А насколько велики их силы, мне даже трудно представить. Во всяком случае, с Японской империей они справились довольно легко. Никто даже не может представить, каков будет размах их действий при конфликте, к примеру, с Британской империей. А вот это и есть один из важнейших вопросов. Ники своими неосторожными резкими действиями довел ситуацию до такого градуса кипения, что сейчас возможны даже совместные англо-французские действия против нас. И вообще, впервые за сто лет, прошедших со времен Наполеоновских войн, Англия выглядит растерянной. Рухнули все ее долгосрочные планы и в Европе, и в Азии. А постоянно усиливающийся Туркестанский корпус реально угрожает Индии. Надо ждать с их стороны какой-то пакости, но вот только пока непонятно, какой.

На палубе крейсера из будущего выстроен почетный караул. Сверкают начищенные бляхи, белые перчатки на фоне черных мундиров просто ослепительны. Короткие карабины, которые как я уже знал, назывались автоматами Калашникова, были непривычно для нас взяты на грудь.

Контр-адмирал Ларионов встречал нас у парадного трапа. Если это его парадный мундир, тогда по сравнению с нашими адмиралами их адмиралы могут служить образцом скромности и аскетизма. Наместник прибыл на «Москву» чуть раньше нас, и теперь, посмеиваясь, негромко переговаривался с Ларионовым. Ах да, они же знакомы! Уничтожать эскадру адмирала Того контр-адмирал Ларионов явился лично, тогда-то он и свел свое знакомство с наместником.

Еще на «Ангаре» я наслышался пропитанных щенячьим восторгом рассказов младших офицеров о том деле. Представляю, что расскажут своему начальству отпущенные восвояси выжившие британские советники… И кроме того, из услышанного на «Сметливом» можно было сделать вывод о том, что наместник оказывает пришельцам некоторые услуги и имеет за это долю в добыче с японского имущества, которое было захвачено в Корее, и с того, что добыто при крейсерстве.

А пришельцы, наводя на цель крейсера Тихоокеанской эскадры с помощью своих радаров, имеют долю уже с добытого ими. Потому-то так плотна и непроницаема блокада — джонка не проскочит, а грузы, отправленные в Японию, оказываются в Фузане или на морском дне. Но тсс…

Невидимый нам оркестр заиграл музыку, а такой же невидимый хор затянул «Боже, царя храни». Подтянулись все, даже наместник. Но Ларионов и его люди при звуках гимна Российской империи были вежливы, но не более того. Их эта музыка и эти слова не задевали. Интересно, каков же их гимн?

Стихли последние ноты имперского гимна, и наступила тишина. Все подтянулись. Вот над палубой поплыли первые ноты неизвестной музыки. «Союз нерушимый народов свободных сплотила навеки Великая Русь»… Я краем глаза успел заметить, как по щеке адмирала Ларионова скатилась слеза. И у меня тоже перехватило дух — и от слов, и от музыки. Умеют же потомки взять человека за душу. Надо у них этому поучиться.

Отзвучали последние ноты гимна, прозвучала команда «Вольно». Нам будто приоткрылась на мгновение дверь, за которой мы узрели нечто сокровенное. Я пожалел, что с нами не было отца Иоанна. Может быть, он и сумел бы разгадать эту загадку.

После торжественного приема мы не спеша проследовали в адмиральский салон, где уже всё было готово для долгого и серьезного разговора. Там нас ждал еще один офицер, на этот раз в пехотном мундире. Контр-адмирал представил нам его как полковника Главного разведывательного управления Бережного Вячеслава Николаевича. Это с его подчиненными мы встречались на Байкале.

Здесь полковник Бережной является главнокомандующим всеми наземными силами пришельцев. При малочисленности личного состава они сильны своей боевой техникой и вооружением. Дивизия же Кондратенко, предназначенная для десантной операции, как раз наоборот — велика числом, а вот по части техники и огневой мощи слабовата. Единственным средством артиллерийской поддержки для ее солдат являются сорок восемь трехдюймовых русских пушек образца 1902 года, «в девичестве» — французские трехдюймовые орудия Шнайдера. Это мой братец постарался, сосватал нашей армии такую уродину. Единственный снаряд, который имеется в ее боекомплекте, это шрапнель, тоже, кстати, французская выдумка. Фугасной гранаты не предусмотрено вообще. А если бы она и была, то ее мощи недостаточно даже для разрушения простейших полевых укреплений. Куда лучше в этом смысле выглядят наши 3,5- и 4-дюймовые орудия образца 1877 года. Но у них уже явно недостаточная дальнобойность и скорострельность. Сейчас они уже сходят со сцены.

Но пока разговор не об этом. Вернусь в Петербург — выскажу братцу всё, что я думаю о нем и его французских друзьях. Правда, под ним и без того земля должна уже дымиться. С Францией мы теперь фактически больше не союзники.

— Господа, сегодня у нас на повестке дня два вопроса, — начал адмирал Ларионов, когда все расселись вокруг стола. — Первый из них — это десантная операция. С ведома Евгения Ивановича мы создали в морском штабе в Порт-Артуре утечку информации, согласно которой целью нашей десантной операции является остров Кюсю. Как вы знаете, Япония полностью отрезана от внешнего мира, и нам было интересно, каким образом англичане дадут знать японцам о том, что их ждет.

А оказалось всё довольно просто. Несколько дней назад в зоне внешней блокады вроде бы «заблудился» британский броненосец «Центурион». Подойдя к побережью Японии примерно на двести миль, он начал телеграфировать своей очень мощной станцией Маркони. Не знаю, что там услышали японцы, но на остров Кюсю уже стягиваются войска, и на всех пригодных для высадки местах строятся полевые укрепления. Таким образом, Кюсю превратился в еще один мешок, подобный Цусиме, куда влезла очередная японская армия. Теперь самое главное, — контр-адмирал обвел взглядом всех нас, — настало время сообщить цель десантной операции. Это крупнейший остров архипелага Рюкю Окинава.

Наместник Алексеев задумчиво пригладил свою бороду.

— А почему именно Окинава, позвольте вас спросить? — недовольно проворчал он. — Я-то думал…

— …о Токио? — подхватил его мысль контр-адмирал Ларионов. — Нет, Евгений Иванович, в Токио нам пока соваться рановато. Сил не хватает, да и опыта. Там у микадо гвардейские дивизии, лучшие из лучших. Нет, с Токио нам лучше не спешить. Вы же заказали в Дании по своим каналам пулеметы Мадсена с патронами? Заказали! Вот получим их, натренируем людей, откусим еще что-нибудь вроде Окинавы, например Курилы — для разминки, а потом можно будет и с гвардейцами императора Мацухито силами померяться.

Но я думаю, что до этого дело не дойдет. Японцы — люди здравомыслящие, пардону запросят раньше. У Окинавы же есть еще один плюс. Это, собственно, и не совсем Япония. Империя захватила независимое королевство Рюкю только в 1879 году, то есть четверть века назад, и даже этнически окинавцы не считают себя японцами. У нас есть все шансы прийти на остров как освободители и реставрировать древнюю династию. Это я говорю к тому, что освободителю требуется значительно меньше сил, чем оккупанту для удержания своего контроля над территорией.

Теперь о стратегическом положении Окинавы. Такая замечательная база позволит нам расширить крейсерские операции далеко на юг и юго-восток, на Филиппинское и Южно-Китайское моря.

— С положением всё понятно, — наместник сменил гнев на милость. — База для крейсерства, конечно, не сравнить с Порт-Артуром, или даже с Фузаном. Если бы там еще, как вы говорите, и после войны удалось бы зацепиться, то Англия с Францией желчью от злобы подавятся! Когда начнем?

Контр-адмирал кивнул:

— План такой: к полудню сюда подойдут угольщики — всё, что нам удалось отловить за последние десять дней плюс кое-что мы получили по бартеру в Циндао…

— Простите, — проворчал наместник, — получили по чему? Не понял я этого вашего словечка — бартер?!

— Бартер — это прямой обмен товарами без участия денег, — пояснил контр-адмирал. — Мы немцам арестованный по решению призового суда пароход с карболовой кислотой, сырьем для производства шимозы, а они нам — два парохода с кардифом и еще кое-какую мелочь… Шимоза немцам и вовсе не сдалась, они умные — тротилом пользуются, а вот дезинфицирующими средствами их колония обеспечена на десяток лет вперед, что, учитывая нездоровый тропический климат, крайне важно.

— Понятно, — кивнул наместник. — Хваткий вы, Виктор Сергеевич, завидую.

— Послужили бы вы в наши времена… В лейтенантские-то мои годы нам на флоте еще и не так крутиться приходилось, чтоб с голоду не помереть. Выжили, и даже силенок набрали… Но давайте продолжим… — контр-адмирал Ларионов расстелил на столе большую карту. Мы все склонились над ней. — Когда подойдут угольщики, начнем добункеровку, боевые корабли кардифом, пароходы с десантом — обычным углем. Как это водится на российском флоте, бункеровка у нас затянется ровно на сутки. Потом отпускаем угольщики — пусть катятся на все четыре стороны, и начинаем движение на восток в сторону острова Кюсю.

Не доходя до островов Гото, мы встретимся с группой из четырех десантных кораблей, а также эсминца «Адмирал Ушаков», сторожевика «Ярослав Мудрый» и авианесущего крейсера. С другой стороны туда подойдут «Рюрик», «Россия» и «Громобой», патрулирующие восточное побережье Японии. Расходимся из этой точки так: канонерские лодки и «Ярослав Мудрый» пойдут захлопывать мышеловку под Кюсю; корветы вместе с «Рюриком» пойдут на север вдоль тихоокеанского побережья Японии, заодно еще раз обнуляя тамошнее судоходство; а мы, то есть ваши броненосцы — крейсер «Москва», авианосец, «Адмирал Ушаков», пароходы с дивизией Кондратенко, наши десантные корабли, — мы поворачиваем на юг, и с максимально возможной скоростью движемся в сторону Окинавы. Какая там у вас эскадренная скорость получится, Евгений Иванович?

— Четырнадцать с половиной узлов, Виктор Сергеевич, — немного недовольно ответил наместник, — даже не пароходы с войсками подводят, а «Севастополь» — машины изношены, говорят.

Адмирал Ларионов пожал плечами:

— Я бы на вашем месте отстранил от командования Чернышева. «Севастополь» не единственный корабль этой серии в эскадре. Вот «Петропавловск», к примеру, сколько дает?

— Почти шестнадцать, — кивнул наместник. — Так на кого же его менять? Да и новый командир без капитального ремонта сразу не приведет броненосец в порядок…

— Поставьте Рейценштейна, — посоветовал Ларионов. — Евгений Иванович, если где будет нужно навести орднунг после безделия и расхлябанности, то туда нужно посылать немца. Отряду крейсеров сейчас командир нужен, как собаке — пятая нога. Во время войны они сами собой управляют, ибо ходят не эскадрой, а как волки-одиночки. Вы же Николая Карловича вместе со своим штабом привезли? Вот и назначайте — броненосец после бронепалубного крейсера — тоже ступень в карьере… — контр-адмирал вздохнул. — Но, в общем, это вам решать…

Наместник огладил бороду и кивнул.

— Виктор Сергеевич, я подумаю над вашими словами… — он оглянулся. — С походом на Окинаву нам всё понятно. А о каком втором деле вы собирались говорить?

Контр-адмирал Ларионов в раздумье провел рукой по подбородку, будто проверяя, хорошо ли он сегодня утром побрился.

— Понимаете, Евгений Иванович, несколько дней назад из Берлина через Циндао мы получили предупреждение от адмирала Тирпица. Да-да, немцы жаждут нашей дружбы и потому делают авансы. Германская военно-морская разведка получила достоверные сведения о том, что англичане готовят попытку силового захвата одного из наших кораблей. Способ, каким они собрались осуществить это авантюрное предприятие, указан не был, просто немецкому агенту удалось получить самые общие сведения… Место подготовки операции — Гонконг. Корабль-ловушка — трехмачтовая винтовая шхуна «Марокканка». Государство флага — Франция. Как нам удалось узнать уже самостоятельно, над шхуной дополнительно поднят флаг Красного Креста. Мне пока ничего не приходит в голову, но это дело пахнет какой-то мерзкой провокацией. Позавчера «Марокканка» вышла из Гонконга и взяла курс на север. Ее сопровождает наш старый знакомец, британский крейсер «Тэлбот».

Мы планировали использовать для проведения операции СКР «Сметливый» как сочетающий довольно безобидный вид и хорошее вооружение.

Адмирал Ларионов посмотрел на Михаила.

— Ваше императорское высочество, я знаю о вашем желании пройти подготовку морского пехотинца. Но в связи с возникшими обстоятельствами, не могли бы вы продолжить тренировки и обучение на каком-то другом корабле?

— Господин контр-адмирал, — вздохнул Михаил, — так дело не пойдет. У каких людей я начал учиться вашему боевому ремеслу, у тех и продолжу. А то ведь как получается: корабль в бой, а Михаил Романов — в кусты? Я сам себя после этого уважать не буду, — плотно сжав губы, он посмотрел на наместника: — Евгений Иванович, засвидетельствуйте перед моим братом, что это было мое, и только мое желание, — потом он перевел свой взгляд на меня: — И ты, Сандро, сделай то же самое… — Михаил было сел, но потом снова встал. — Где-то в моих вещах лежит брейд-вымпел наследника престола. Алексей Викторович Гостев просил не поднимать его над кораблем, поскольку не хотел афишировать наше присутствие. Но в данном случае будет полезно поступить как раз наоборот. Я думаю так, что их предприятие всё равно не удастся — я уже успел убедиться в силе и мужестве ваших людей и мощи вооружения. Но британцы об этом не ведают ни сном ни духом. Именно поэтому они и спланировали захват корабля.

Если они решатся напасть на корабль, на котором находится наследник российского престола, то, как говорят мои новые друзья, «у них сорвало башню и отъехала крыша», что означает крайнюю степень безумия на государственном уровне.

Тогда вы сможете дать знать Ники, что мы на грани войны, или, возможно, уже за этой гранью. Вот теперь действительно всё!

Пока Михаил говорил, стояла гробовая тишина. Потом контр-адмирал Ларионов и полковник Бережной молча кивнули, а побледневшая Ольга чмокнула его в щеку. По-моему, Мишкин даже засмущался, но что сделано, то сделано.

На выходе из адмиральского салона меня взял под опеку вахтенный лейтенант и показал мне мой, как он выразился, «президентский номер». Да, в те времена гвардейский крейсер «Москва» — флагманский корабль Черноморского флота, и на борту кто только не побывал. А еще меня обрадовали новостью, что уже после полудня ко мне сможет снова присоединиться мой адъютант Карл Иванович Лендстрем. Теперь моя следующая задача — как-нибудь невзначай переговорить с контр-адмиралом Ларионовым тет-а-тет.

29 (16) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, УТРО.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.

А утром после завтрака к нам заявилась пропащая душа — жандармский ротмистр Познанский. Пришел он не просто так и не потому, что соскучился по своим новым знакомым. Михаил Игнатьевич принес нам весточку от своего самого большого начальника — министра внутренних дел Вячеслава Константиновича фон Плеве. Еще во времена нашего путешествия с приключениями мы ориентировали Познанского на розыск беглого ссыльнопоселенца Иосифа Джугашвили. Это именно он, обогнав нас на неделю-полторы, через Иркутск отправился в Батуми, где и объявился в начале февраля. Мы подсказали господам жандармам, где его искать, и те сработали на этот раз на отлично — задержали Сосо, о чем и сообщили в Санкт-Петербург.

Теперь его надо этапировать с берегов теплого Черного моря в зимнюю Северную Пальмиру. Обычным порядком нам это делать не хотелось. Было жаль времени, да и в типичной кавказской неразберихе его опять могли потерять. Ведь было же в прошлом такое, что по одним спискам он числился уже отправленным в сибирскую ссылку, а на самом деле Коба сидел в кутаисской тюрьме, где о нем совсем забыли. Дело кончилось тем, что его взяли да и объявили в розыск как побегушника. Потом, правда, разобрались и отправили в ссылку в Иркутскую губернию, откуда он почти сразу же удрал.

Мы посовещались с Познанским и Ниной Викторовной, и решили, что лучше будет, если за Сталиным поедет спецгруппа. Начальником группы назначим майора Османова, его помощником — старшего лейтенанта Бесоева, ну, и двух-трех наших бойцов в придачу в качестве силового сопровождения. И вообще это менее всего должно походить на обычное этапирование. Наш клиент имеет хорошую кавказскую память и никогда не забудет ни добро, ни зло. Не хотел бы я быть тем человеком, на кого Коба затаил бы обиду… А поэтому тщательнее всё надо делать, тщательнее. От Отдельного корпуса жандармов с нашими орлами в Батум отправится господин ротмистр. Тем более что он и сам, по его словам, не прочь поближе познакомиться с будущим «красным монархом».

Нина Викторовна по телефону созвонилась с фон Плеве и получила от него добро на эту операцию. Познанский отправился на Фонтанку в МВД, откуда привез грозный документ, подписанный Вячеславом Константиновичем, где нашей спецгруппе давались самые широкие полномочия — «задание чрезвычайной важности» плюс обязывали все местные власти содействовать, всячески помогать и не препятствовать. А если учесть, что губернаторы в России находились в подчинении МВД, то майор Османов с этой бумагой мог строить кого угодно.

Познанский взял на себя обязанность организовать спецвагон для путешествия на юг (он всё же как-никак был железнодорожным жандармом), ну а я с Ниной Викторовной тщательнейшим образом проинструктировал Мехмеда Ибрагимовича и Николая Арсеньевича.

Ведь мы посылали их не ради того, чтобы они с ветерком прокатились до Батума. Эта поездка нужна была, чтобы, сопровождая Сосо, Бесоев и Османов попытались установить с ним контакт, вызвать интерес и показать, что с ним едут не обычные жандармы, для которых арестованный просто политический преступник, а люди необычные, знающие столько, сколько ни один сотрудник охранки знать не может в принципе.

И еще. Будущий товарищ Сталин должен почувствовать доброжелательность, исходящую от наших людей. Особенно от Бесоева. Ведь он осетин, а Джугашвили — фамилия по происхождению осетинская. Во всяком случае, в наше время представители рода Джугоевых заявляли это вполне определенно. Да и по менталитету своему Османов и Бесоев были людьми восточными. Конечно, они давно уже обрусели, но в них всё же осталось кое-что от их южных предков.

Сборы были недолгими. К установленному сроку к воротам дворца великого князя Александра Михайловича подъехало трое саней в сопровождении пяти конных жандармов. Наши путешественники попрощались с нами и, усевшись в сани, тронулись на встречу с товарищем Сталиным.

29 (16) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, БЛИЖЕ К ВЕЧЕРУ.

СПЕЦВАГОН НИКОЛАЕВСКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ.

Старший лейтенант Николай Арсеньевич Бесоев.

Он сказал: «Поехали!» — он взмахнул рукой…

Он — это наш Дед, Васильич, Тамбовцев который. А поехали мы в сторону моего родного дома — Кавказа. Конечно, Батум не Малгобек, но всё же находится чуток ближе, чем Питер. Правда, я уже и забыл, когда последний раз дома был.

Наш жандарм раздобыл нам классный вагон — как в прямом, так и в переносном смысле. Такие вагоны изготовляли в Америке на заводах братьев Пульман. Их эксплуатировали на всех важнейших пассажирских маршрутах. Ехать в таких вагонах было одно удовольствие. Тем более что сейчас у нас не было настоящей работы. Спи сколько влезет, ешь от пуза и по возможности не теряй бдительности. Ну, и естественно, разговаривай. А разговаривать нам было о чем.

Михаил Игнатьевич рассказал, чем он занимался без нас. Да, ему не позавидуешь! Для начала ротмистра заставили писать наиподробнейший отчет о нашем путешествии. Причем сразу в двух экземплярах — один для Плеве, другой для генерала Ширинкина. И если министра интересовала чисто формальная сторона дела, то начальник Дворцовой полиции оказался более дотошным. Он хотел узнать о наших взаимоотношениях, привычках, вкусах, причем каждого в отдельности. В общем, пытался создать наши психологические портреты. Умен, генерал, ох умен!

Заинтересовал меня и еще один момент из рассказа Познанского. Он сообщил о планах возвращения из опалы Сергея Викторовича Зубатова. Причем эту мысль высказал не Плеве, а Ширинкин. Того самого Зубатова, который опрометчиво вступил альянс с Витте и начал интриговать против Плеве, был уличен в этом, с позором отправлен в отставку и выслан под надзор полиции во Владимир.

Плеве, естественно, ничего о Зубатове и слушать не хотел, а вот Ширинкин посчитал, что негоже разбрасываться в наше сложное время такими профессионалами, как Зубатов. К тому же Ширинкина потряс рассказ Тамбовцева о том, как третьего марта 1917 года, во время обеда Зубатову сообщили об отречении Николая II и его брата Михаила: Зубатов молча выслушал это сообщение, вышел в соседнюю комнату и застрелился. Я спиной почувствовал, что нам в самое ближайшее время предстоит встретиться с Сергеем Викторовичем. И не только встретиться, но и вместе с ним работать.

Мы же рассказали — естественно, в пределах дозволенного — о визитах во дворец на Мойку фон Плеве, Ширинкина и царя. О визите Марии Федоровны мы говорить не стали, потому что, как я понял, у Тамбовцева и Антоновой в отношении вдовствующей императрицы были какие-то свои расчеты.

Так, за разговорами, мы проехали Тверь, Москву. На стоянках Познанский выскакивал из вагона и закупал разные вкусняшки у местных жителей, торговавших прямо на перроне. Ну, и передавал листочки с донесениями, которые он тайком от нас писал. Один из наших бойцов застукал милейшего Михаила Игнатьевича за этим занятием. Но мы не были в обиде на ротмистра за это. Работа у него такая.

Рассказали мы ему и о ситуации, в которой оказался фигурант, за которым мы ехали в Батум. Дело в том, что товарищи по партии беглеца встретили отнюдь не с духовым оркестром. Кто-то из них, должно быть, желая подгадить неуемному и несговорчивому Сосо, распустил о нем нехороший слух. Дескать, в ссылке он стал работать на охранку и посему надо держаться от него подальше. Сталин почувствовал себя словно в вакууме. Даже старые его приятели старались не замечать его и при встрече переходили на другую сторону улицы. В наше время кое-кто из перестроечных историков вытащил на свет божий сплетню насчет Сталина — агента охранки.

С моей точки зрения, имело место любимое занятие интеллигенции, играющей в политику, называемое «найди стукача». Эту забаву обожают и в наше время либерасты и прочие «болотные хомячки». Но возможно, дело не только в этом. Как потом уже выяснили историки, всю кашу заварил некто Рамишвили, новый руководитель батумских эсдеков и личный враг Сталина. Дело дошло до того, что сей «князь», не желавший делиться властью с Сосо, приказал ему крова не давать, а кто это всё же сделает — пригрозил исключением из партийной организации. Грузинские эсдеки позднее показали себя во всей красе.

Ну а пока товарищ Коба находится в камере батумской тюрьмы в полном расстройстве чувств, проклиная царских жандармов и своих товарищей по партии, которые верят каким-то дурацким сплетням, а не ему, совершившему героический побег из глубины сибирских руд.

Познанский от души посмеялся над нашим рассказом, пояснив, что чаще всего такие вот сплетни в среду революционеров запускают сами сотрудники охранки. Расчет был простой — внести разлад и подозрения в среду противников самодержавия и направить их энергию на поиски платных агентов проклятого самодержавия. Вполне вероятно, что нечто подобное произошло и со Сталиным. Он, возмущенный выказанным ему недоверием, потерял осторожность и легко был выслежен и арестован охранкой. А мы ему рассказали, что и среди сотрудников охранки хватало типов, готовых за сумму малую отпускать виновных и хватать непричастных. И что зачастую непонятно, где охранка, а где революционеры. Веселье Михаила Игнатьевича сразу куда-то пропало. Счет стал один — один. Едем дальше.

29 (16) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

ВОСТОЧНО-КИТАЙСКОЕ МОРЕ.

РАКЕТНЫЙ КРЕЙСЕР «МОСКВА».

Великий князь Александр Михайлович.

Интереснейшее зрелище — наша Ольга бунтует, не желая уходить со «Сметливого». В ход пошло и классическое топанье ножкой, и ослиное женское упрямство. Ее императорское высочество ничего не желает слушать. Почему Михаилу можно отправляться в это плаванье, а ей нет? Подозреваю, что дело не обошлось без Ирины, которая умело, тонкой струйкой подливает масла в огонь. В конце концов, даже контр-адмирал Ларионов устал от созерцания этой сцены. Как силой выселить с боевого корабля дочь императора Александра III, не нанеся ей при этом смертельного оскорбления? Слушать же разумные доводы наша капризная дама не желала совершенно.

Вспомнив восточную пословицу: «Кто спорит с женщиной — тот укорачивает свой век», — адмирал махнул рукой — пусть делает что хочет — и сказал мне в частном разговоре, что он разгромил японцев и, возможно, разгромит англичан, но справиться с женщиной, которая что-то вбила себе в голову, даже ему не по силам. Не зря же издавна считалось, что женщина на корабле — это к несчастью.

Теперь навстречу британской провокации отправляются сразу два члена Дома Романовых, любимые брат и сестра императора. И если с ними что-нибудь случится, то никто не сможет удержать Ники от объявления войны Британии. Тем более что Русско-японская война фактически завершена — Японию осталось только добить и заключить с ней выгодный для нас мир.

Вопрос, который продолжает меня непрерывно мучить — каким способом англичане собираются захватывать боевой корабль в открытом море. Как и под каким предлогом они думают проникнуть на борт, поскольку версия абордажа в стиле пиратских историй Дрейка и Моргана — это абсолютное безумие.

Германская военно-морская разведка или не сумела получить все подробности предстоящей провокации, или адмирал Тирпиц не счел необходимым нам их сообщать. Надеюсь, что капитану 2-го ранга Гостеву и поручику Никитину удастся переиграть англичан вчистую. В конце концов, авторы этой провокации не знают, что их замысел раскрыт, и на всем, что они придумали, стоит штамп «не верь глазам своим». А нам остается только молиться и сжимать кулаки на удачу, чтобы не случилось самого худшего. Что касается Михаила, то я знаю — он полезет в самый огонь и будет рисковать своей буйной головушкой.

На эту тему я решил срочно переговорить с контр-адмиралом Ларионовым. Мишкину жизнь нужно сохранить в целости и сохранности любой ценой.

Вахтенный офицер помог найти мне контр-адмирала. Они с полковником Бережным и отцом Иоанном беседовали о смысле жизни. Отец Иоанн выглядел как кот, который только что откушал миску сметаны. Как ни странно, предметом беседы было решение великого князя Михаила рискнуть своей головой. И Бережной, и Ларионов говорили то же, что нам уже сказал капитан Тамбовцев на Байкале.

Если Россия хочет сохраниться как империя, да еще преумножить свое могущество, то ее служивому сословию — дворянству — необходимо отказаться от завоеванных ими в борьбе с царизмом «вольностей дворянских». Не хочешь или не можешь служить — расставайся с сословными привилегиями и превращайся в обычного обывателя со всеми его атрибутами — налогами и повинностями. Родовой аристократии это касается вдвойне, а членов дома Романовых — втройне. Ушли в прошлое те времена, когда князья Юсуповы, Голицыны, Шереметевы, Ромодановские и прочие водили в бой полки и армии, возглавляли приказы и коллегии, строили города и побеждали в битвах. Нынче же всё измельчало. Господа аристократы презрели обязанности и предались безделью и сибаритству.

А многие, хуже того, нахватавшись отбросов с либеральных западных помоек, со старанием крыловской свиньи под дубом изо всех сил подтачивают корни российской государственности. Это же касается и дома Романовых. В нашей большой семье даже случилось такое немыслимое позорище, как пойманный за руку вор, укравший драгоценности из оклада фамильной иконы.

Но и это еще не самое страшное. Многие из нас служат России так, что лучше бы они этого не делали вообще. В их числе и мой брат Сергей, который на посту начальника ГАУ сосватал нам премерзкие образцы французской артиллерийской мысли. Но хуже всего оказался мой вечный недоброжелатель и старший кузен великий князь Алексей Александрович, до недавнего времени бывший генерал-адмиралом и регулярно запускавший руку во флотскую казну. Даже сейчас он не отставлен от дел, а всего лишь находится в бессрочном отпуске для поправки здоровья. Даже страшно подумать, что будет, если Ники взбредет в голову вернуть его обратно на этот пост. Мне ли не знать, что чинуши под Шпицем, присмиревшие при Макарове, опять начнут чудить и заниматься казнокрадством…

Все эти мысли молнией пронеслись в моей голове. Идеи с отменой дворянских вольностей были бы весьма полезными, если бы Ники возжелал бы их осуществить. Увы, бурно реагирующий на сиюминутные факторы император Всероссийский неспособен к ведению долговременной и последовательной политики. В этом я убеждался на протяжении всего его царствования. Идеальный второй, Николай Александрович Романов оказался никаким первым. Еще раз хочется сказать — увы. И тут мне пришла в голову мысль, от которой стало не по себе.

— Господа, — спросил я, — уж не планируете ли вы физическое устранение государя? На предлагаемые вами меры пошел бы скорее воскресший Петр Алексеевич, а не нынешний Хозяин земли Русской. Или вы рассчитываете, что бурно отреагировав на внешние факторы, император и дальше продолжит действовать в том же духе? Так нет, не продолжит.

Полковник Бережной посмотрел на меня, как на ребенка:

— Уважаемый Александр Михайлович, ну скажите мне, зачем нам устраивать в России цареубийство и тем самым толкнуть страну к Смуте и Гражданской войне, которой мы хотим избежать всеми средствами? Мы пришли спасать Россию, а не уничтожать ее.

Контр-адмирал Ларионов добавил:

— Ваше императорское высочество, должен заявить вам официально. По имеющимся у нас данным, в связи с резкими изменениями в европейской политике, британское правительство взяло курс на подготовку убийства императоров России и Германии. Данные об этом получены по каналам нашей миссии в Санкт-Петербурге, а также от наших немецких партнеров. Несмотря на то что русско-британские и германо-британские отношения дошли уже до точки кипения, отмечено резкое снижение активности по дипломатическим каналам.

В то же время не наблюдается переброски флота в метрополию, а также усиления его боевой подготовки. То есть Британия не собирается решать этот конфликт ни грубой силой, ни дипломатическими методами. Форин-офис как будто надеется, что в ближайшее время в Берлине и Петербурге сядут на трон новые монархи, которые отдадут им всё, что нужно Британии. Конкретные методы осуществления покушений нам пока не ясны, но то, что они готовятся — это точно. Если предупредить немцев, мы можем быть спокойны за жизнь Вильгельма. Мягкотелостью он никогда не страдал, а немецкая полиция славится своими опытными сыщиками. Так что немецкие заговорщики окажутся не в Потсдаме, а в Моабите.

Насчет вашего старого друга детства мы не можем сказать то же самое. Несмотря на многочисленность просьб наших посланцев усилить меры безопасности, император Николай Второй относится к ним, мягко говоря, легкомысленно. При наличии в стране разветвленной и имеющий опыт в совершении убийств высших сановников империи террористической организации, а также активной фронды среди жандармов, высших чиновников, аристократов и крупных буржуа, мы рискуем заполучить вполне успешный теракт против монарха.

Причем учтите, все эти категории противников нынешней власти способны координировать свои действия как между собой, так и с иностранными интересантами. Наш специалист в области безопасности майор Османов пишет, что у него волосы встают дыбом от той степени наэлектризованности, что чувствуется в Петербурге.

В этих условиях роль великого князя Михаила Александровича бесценна. Теперь он не только способен принять корону, чего не было еще тогда, когда вы выезжали в свой вояж. Теперь он многому научился и сильно повзрослел, стал каким-то упертым, что ли. Старший лейтенант Никитин сообщил мне о том, с каким остервенением его новый ученик вгрызается в нашу военную науку. Предполагалось, что ему всё это надоест уже на вторые сутки, но пока цесаревич недовольства не проявляет и продолжает свои занятия. Я думаю, что он не худший из возможных монархов, какие когда-либо были у России.

— И зная всё это, — взорвался я, — вы всё равно отправляете его на «Сметливом» навстречу явной угрозе его жизни и здоровью?!

— Он должен побывать там, — вместо Ларионова ответил мне Бережной, — чтобы закалиться духом и выйти из всего этого живым и невредимым. Во время миссии его будут страховать так же, как страхуют сейчас во время тренировок.

А контр-адмирал Ларионов добавил:

— Мы тайно посылаем за ними самый сильный корабль нашей эскадры — атомную подлодку «Северодвинск». Пусть даже англичане стянут туда Вэйхавэйскую, Гонконгскую и Сингапурскую эскадры, вместе взятые, против «Северодвинска» у них нет абсолютно никаких шансов уцелеть. Возможно, что всё обойдется, и Россия будет иметь хорошего Главнокомандующего сухопутными войсками. А если нет, то монарха, как и его отец, понюхавшего порох и видевшего своими глазами смерть, знающего, что такое война и почему солдаты льют кровь. Это был не наш выбор. Но если всё же Николай Второй будет убит, то за него надо будет отомстить. И кто сможет это сделать лучше, чем родной брат?

Покинув адмиральский салон, я в совершеннейшем расстройстве заперся в своей каюте. Возникло сильное желание напиться и забыться. А ведь контр-адмирал Ларионов прав — англичане и вправду готовят цареубийство. И никто не в силах помочь жертве, в силу того что сам Ники не желает, чтоб мы его спасали. Ах, Ники, Ники, и почему ты у нас такой глупый?

29 (16) ФЕВРАЛЯ 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.

Проводив «путешественников» на юга, я решил поплотнее заняться техническим оснащением дворца, который на время стал нашим штабом. С системой охранной сигнализации мы вроде бы разобрались. В специальной комнате, куда посторонним вход был категорически запрещен, у монитора сидел дежурный, наблюдавший с помощью видеокамер за подступами к дворцу и набережной. Туда же поступала информация от жучков, установленных в помещениях дворца.

Теперь можно было заняться установкой радиостанции для дальней связи с эскадрой адмирала Ларионова. В качестве узла связи мы решили использовать небольшую мансарду на крыше дворца. Ящики с радиоаппаратурой и комплектующими мы выгрузили из кузова «Урала» и с большим бережением подняли наверх. Наши «клоподавы» занялись монтажом и коммутацией. А я пошел к мастеру на все руки — Дмитрию Семеновичу, чтобы он помог нам развернуть антенну на крыше мансарды. Штыри, противовесы и изоляторы были у нас в комплекте, как и коаксиальный кабель. Нужно было найти растяжки нужной длины и грубую рабочую силу типа «круглое — катай, плоское — таскай». Семеныч всё это нам организовал в два счета.

Я не стал влезать с советами в работу специалистов, хотя сам в срочную был начальником радиостанции — КШМ с ЗАСом. Я пошел в нашу дежурку и стал наблюдать на мониторе, как прохожие реагируют на возню на крыше дома великого князя.

В общем-то, любопытные были, но чтоб особенного, как бы я назвал, квалифицированного любопытства замечено не было. Правда, с Новой Голландии полюбоваться на наших акробатов пришел заведующий Опытовым бассейном Алексей Николаевич Крылов. В нашей истории он стал академиком, известным кораблестроителем и Героем соцтруда.

Где-то к обеду наши «маркони» пришли уставшие, с исцарапанными руками, но довольные до невозможности. По их словам, еще пара часов — и можно будет выйти в эфир. Питание радиостанции будет осуществляться пока с помощью генератора, а потом наши умельцы обещали собрать трансформатор и работать от местной электросети.

Один из наших связистов сказал, что работать сейчас — одно удовольствие. Нет никакой сутолоки в эфире, помех от других мощных радиостанций, да и прослушать тебя никто не прослушает, потому что некому и нечем. Наспех пообедав, они снова умчались на мансарду — доводить дело до конца. Увлеченные ребята — ценю!

После обеда мы провели «производственное совещание» с Ниной Викторовной. Мы распределили с ней обязанности, и она вела «женскую линию» наших контактов с императорской фамилией. Полковник Антонова была не только очаровательной женщиной, но и хорошим психологом. Она уже стала лучшей подругой Ксении. Теперь на очереди была Мария Федоровна. Правда, насчет супруги царя Нина Викторовна гарантий дать не могла, уж очень своеобразным человеком была Аликс. Но попытка — не пытка, как говаривал Лаврентий Павлович. Посмотрим, может, что-нибудь и получится.

Пока мы с Антоновой вели умные беседы, наши связисты, наконец, закончили свою работу. Один из них, запыхавшись, прибежал к нам и с гордостью сообщил, что связь с «Адмиралом Кузнецовым» установлена. Причем качество вполне приемлемое. Твердая четверочка.

Мы с Ниной Викторовной поспешили обрадовать хозяйку дома. Ксения долго не могла нам поверить, что теперь она может, как по городскому телефону, поговорить со своим любимым мужем. Пришлось вести эту Фому неверующую в наш радиоузел. В дальнейшем связисты обещали протянуть провод в одну из гостиных и для удобства высокопоставленных персон установить там отдельный аппарат для переговоров. А пока всё есть как есть.

Радист связался с Дальним Востоком. С «Адмирала Кузнецова» нас перенаправили на крейсер «Москва», где нам подтвердили, что великий князь Александр Михайлович у них на борту. Еще минута томительного ожидания, и вот из динамика мы услышали сочный баритон хозяина дворца, того самого, из которого мы, наверное, впервые в этом мире проводили сверхдальний сеанс радиосвязи.

— Ксения, хэллоу, — на английский манер поприветствовал свою жену великий князь, — как ты меня слышишь, как дети? — потом, видимо услышав подсказку радиста «Москвы», добавил: — Прием…

Я показал изумленной и растерянной Ксении, куда говорить, как держать микрофон, после чего она дрожащим голосом ответила:

— Сандро, я слышу тебя хорошо, а как ты меня? Дети здоровы, слава богу, они очень по тебе скучают… — потом, вспомнив про наш инструктаж, сказала: — Прием…

Затем пошел разговор двух супругов, которые давно не виделись… Из деликатности я вышел из помещения радиостанции. Минут через десять оттуда же вышла совершенно обалделая и счастливая Ксения. Я намекнул ей, чтобы она не забыла сообщить о том, что связь с Дальним Востоком установлена, своему царственному брату. Ксения быстро-быстро, как китайский болванчик, закивала головой.

Потом мы с Ниной Викторовной побеседовали с адмиралом Ларионовым, вкратце рассказав обо всем, что произошло с нами за всё то время, пока мы добирались до Санкт-Петербурга. Развернуто доложили и о наших первых контактах и впечатлениях в столице Российской империи. Дело в том, что в короткие шифротелеграммы, которые мы посылали на Дальний Восток, невозможно впихнуть ничего, кроме самой необходимой информации. Ну а Виктор Сергеевич, в свою очередь, проинформировал о переговорах с великими князьями и о том, что он ведет объединенную эскадру к острову Окинава, чтобы высадить там дивизию генерала Кондратенко. Адмирал очень заинтересовался поездкой Османова и Бесоева в Батуми за арестованным Иосифом Сталиным. Похоже, что и ему очень бы хотелось побеседовать с товарищем Кобой. Первым лицом в государстве ему теперь не стать, но то, что этот человек не останется в безвестности, точно можно гарантировать.

Не успели мы закончить беседу с Ларионовым, как у меня в кармане запищал вызов портативной рации, и дежурный сообщил, что к дворцу подъехал возок, из которого выбрался сам Николай II. Похоже, что Ксения дозвонилась до брата, и государь, услышав об очередном нашем техническом чуде, примчался на Мойку, чтобы увидеть всё собственными глазами.

Я вышел из помещения радиостанции, чтобы встретить царя. Перехватил его я уже на лестнице. Он поднимался в сопровождении сестры и одного из наших бойцов. Зайдя в мансарду, Николай с любопытством посмотрел на приемник, передатчик, мигавший разноцветными лампочками, и хитросплетение проводов.

— Скажите, господин Тамбовцев, — спросил меня император, — я действительно могу прямо отсюда поговорить с великим князем Александром Михайловичем и своим братом?

— Можете, ваше величество, — ответил я. — Сейчас радист вызовет «Москву» и попросит, чтобы к микрофону — это вот та штука, куда нужно говорить — позвали великого князя и наследника.

— Ваше величество, — вступила в разговор Нина Викторовна, — адмирал Ларионов сообщил очень важную информацию. Его эскадра вместе с частью Порт-Артурской эскадры и десантом движется к японскому острову Окинава. Там адмирал собирается создать маневренную базу для продвижения крейсерских операций далеко на юг и юго-восток, на Филиппинское и Южно-Китайское моря.

— А как к этой идее отнесся адмирал Алексеев? — поинтересовался Николай.

— Положительно, — ответил я. — Впрочем, вы можете спросить об этом у самого наместника.

Тем временем радист связался с «Москвой» и попросил своего коллегу пригласить в радиорубку крейсера великого князя, цесаревича, наместника и адмирала Ларионова. Так начался импровизированный военный совет.

Великий князь кратко и четко обрисовал царю ситуацию, которая сложилась на данный момент на Дальнем Востоке. Я понял, что ему хотелось кое-что добавить и от себя, но присутствие наместника, а главное, адмирала Ларионова, помешало Александру Михайловичу быть более откровенным.

Наместник кратко отрапортовал императору о положении дел на эскадре и в Порт-Артуре, сообщив об интригах генерала Стесселя и попросив отозвать его в Россию. Я вспомнил, что мы в свое время рассказали Алексееву о роли Стесселя в сдаче крепости, и наместник решил избавиться от ненадежного генерала, пока тот не совершил очередной глупости (или предательства?).

Великий князь Михаил спокойно рассказал брату о том, что он теперь учится военной науке и тренируется вместе с морскими пехотинцами из будущего. Он надеется, что со временем, завершив подготовку, он будет полезен в деле перестройки русской армии по образцу этих умелых, грозных и бесстрашных воинов из будущего.

— Ники, — сказал он, видимо забывшись, — если мы будем так тренировать всю нашу армию, от кадетов и нижних чинов до генералов, то в мире снова вернутся времена Суворова и нашей с тобой праматушки Екатерины, когда ни одна пушка в Европе не могла выстрелить без нашего согласия. Не скажу за флот, но везде, куда наш солдат сможет дойти ногами, мы будем одерживать только победы.

Более предметным оказался разговор Николая II с адмиралом Ларионовым. Виктор Сергеевич кратко рассказал о своих намерениях в отношении Японии и о возможных провокациях со стороны англичан.

— Помните, ваше величество, — сказал адмирал, — что эти люди бывают джентльменами лишь у себя дома. За пределами же своего острова они способны на любую подлость, если она позволит этим лордам и сэрам получить для себя выгоду. Достаточно вспомнить 1801 год и судьбу вашего несчастного предка, императора Павла Первого. Его гибель полностью на совести британцев. Впрочем, совесть для них — это предмет, цены не имеющий, следовательно, не обязательный к употреблению.

Николай заверил адмирала, что охрана его усилена и многие опасные террористы уже арестованы. Не преминул он поблагодарить адмирала за те консультации, которые получил министр внутренних дел империи фон Плеве и начальник дворцовой полиции генерал Ширинкин от присланного им господина Тамбовцева.

Виктор Сергеевич заверил царя в том, что «господин Тамбовцев и далее приложит все силы для обеспечения безопасности вашего величества и Российской империи».

На этом радиопереговоры закончились. Царь подошел к окну и долго задумчиво поглаживал усы и бороду. Я уже знал, что это было знаком того, что Николай находится в раздумье и что-то очень сильно волнует его.

Потом, видимо что-то решив для себя, он повернулся ко мне:

— Скажите, господин Тамбовцев, что еще можно сделать для того, чтобы в нашей державе не произошли те страшные события, которые случились в вашей истории в 1917 году?

— Ваше величество, — ответил я, — многое будет зависеть от того, как скоро удастся, и удастся ли вообще, решить основные проблемы, стоящие перед Российской империей. И, как бы это сказать, проблемы должны решаться в комплексе, а то, отдав все силы народному благосостоянию, можно проиграть войну завоевателю, или, готовясь к войне, получить голодный бунт. Кроме того, еще Шекспир сказал, что не всё ладно в Датском королевстве. Оглянитесь вокруг и сами попробуйте понять, кто служит вам как самодержцу, не разделяя вас и Россию, а кто, как шакал, только ждет подачек с царского стола. Об этом и многом другом мне хотелось бы с вами поговорить в любое удобное для вас время и в более спокойной обстановке.

Николай задумчиво кивнул мне. Потом я проводил царя до возка и тепло с ним попрощался.

Часть 3

РУССКИЙ С ТЕВТОНОМ — БРАТЬЯ НАВЕК!

1 МАРТА (15 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, УТРО.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.

Похоже, что Николай не выдержал и кое-что рассказал о гостях его сестры своей супруге, Александре Федоровне. Ну, а женщины, как известно, существа любопытные. Недаром из-за женского любопытства на земле начались все несчастья. Это я о гражданке Пандоре, которая совала свой нос туда, куда не следовало.

Скорее всего, именно изнывающая от любопытства императрица и заставила супруга прислать нам «частную повестку» с приглашением на чай. В бумаге, подписанной камер-фурьером, указывалось время и место, куда мы должны были прибыть. Царь изволил чаевничать в 17:00 (пресловутый английский файф-о-клок), и быть к этому времени мы должны были в Передней зале Зимнего дворца. Насчет формы одежды, которая обычно указывалась в «частной повестке», не было ни слова. Наверное, Николай знал о том, что мы прибыли совсем недавно и парадными костюмами и платьями просто не успели обзавестись.

По совету Ксении наши дамы подобрали в ее гардеробе платья, приличествующие визиту в царский дворец, а я взял напрокат у Дмитрия Семеновича его выходной костюм-тройку. Мы с ним были примерно одной комплекции и роста, так что выглядел я вполне презентабельно.

За полчаса до назначенного нам времени к дворцу великого князя Александра Михайловича были поданы два возка дворцового конюшенного ведомства. В первом разместились наши дамы, во втором — я с двумя бойцами нашей охраны. Сопровождаемые казаками из Собственного ЕИВ конвоя, мы отправились в гости к царю.

Нас высадили у так называемого Салтыковского подъезда (его еще называли подъездом его императорского величества) Зимнего дворца. Я оценил внимание императора — Салтыковская лестница вела прямиком в покои императора, которые находились на втором этаже северо-западной части дворца, от Малахитовой гостиной до угла фасада.

Пройдя мимо пожилого дворцового гренадера в высокой меховой шапке, мы взошли на крыльцо и вошли в высокую дверь. По красной ковровой дорожке поднялись на второй этаж. Десять лет назад Николай II, переехавший в Зимний после смерти отца, приказал по своему вкусу переоборудовать помещения второго этажа, которые ранее занимала жена Николая I, императрица Александра Федоровна. Главным дизайнером в этом переоборудовании стала сестра супруги императора Елизавета Федоровна. В результате получилось довольно неуютное жилище в стиле модерн.

В Передней зале нас встретил старый знакомый — генерал Ширинкин. Он сердечно поздоровался со мной и Ниной Викторовной и сделал комплимент Ирине. Евгений Никифорович пригласил нас пройти в столовую. Император Николай сидел за столом. Рядом с ним расположилась императрица Александра Федоровна и две старшие дочери — девятилетняя Ольга и семилетняя Татьяна. Две младшие — четырехлетняя Мария и двухлетняя Анастасия — отсутствовали.

Николай представил нас супруге и дочерям. Как я успел спросить у Ширинкина, царь не открыл своим близким наше иновременное происхождение, сказав лишь о том, что мы прибыли издалека. Но всё равно императрица, которая слышала о нас много интересного, с любопытством поглядывала в нашу сторону. Она была на третьем месяце беременности и, по всей видимости, мучилась токсикозом. Сидя за столом, она с явным отвращением смотрела на еду. Даже ее любимые горячие калачи, завернутые в салфетку, не вызывали у нее аппетита. Впрочем, от Ксении я слышал, что Александра Федоровна вообще ела мало и предпочитала, чтобы ей подавали еду отдельно ото всех. Сегодня она сидела за общим столом скорее всего потому, что это была ее затея, вызванная обостренным любопытством.

Чувствуя некоторую неловкость от поведения супруги, Николай старался развлечь нас, рассказывая забавные охотничьи истории. Наша многоопытная Нина Викторовна быстро уловила нить разговора, исправно поддакивала, смеялась там, где это было необходимо, и скоро за царским столом обстановка разрядилась. Девочки, слушая Антонову, звонко смеялись ее шуткам, а Ирина, преодолев некоторую скованность, тоже включилась в беседу.

Скоро разговор коснулся ее скромной персоны. Николай поинтересовался ее родителями. Ирина рассказала о своем отце, который был профессиональным военным, имел чин гвардии полковника и командовал десантно-штурмовым полком. Я хорошо знал эту часть — в 2000–2001 годах там же срочную служил мой старший сын. Дислоцировался этот полк в окрестностях Пскова. Десантники побывали в Чечне, где прославились своим мужеством и стойкостью.

Но всего этого я, естественно, Николаю рассказывать не стал. Тем более что царя больше заинтересовало название полка.

— Господин Тамбовцев, — спросил он, — а что такое «десантно-штурмовой полк»? В чем его отличие от обычных пехотных полков?

Как мог, я попытался объяснить императору Николаю боевые задачи воздушных десантников. Конечно, сначала ему было трудно понять такие вещи, как вертикальный охват, десантирование с воздуха и прочие премудрости, о которых здесь после полета братьев Райт только-только начинают догадываться.

Наконец, Николай, выслушав все мои объяснения, задумчиво произнес:

— Но, господин Тамбовцев, такие части, забрасываемые по воздуху во вражеский тыл, не могут быть особо многочисленны. Рота, может быть батальон, не более… Да и противник в своих тылах соберет превосходящие силы, и ваш так называемый десант погибнет в окружении.

— Бывает и так, ваше императорское величество, — кивнул я, — но чаще случается наоборот. Десантников заранее готовят к битве с превосходящим противником. Обычная задача десантно-штурмовой части — высадиться в тылу врага возле какого-нибудь важного объекта, например моста через широкую реку, горный перевал, узел дорог, захватить его штурмом и удерживать в своих руках несмотря ни на что — до подхода основных сил.

— Я вас понял, — кивнул Николай. — В нашей армии тоже есть целый корпус, именуемый Гренадерским и состоящий из подобных частей. Есть гренадерские полки и в составе Гвардейского корпуса. Вы говорите, что полк не только гренадерский, но еще и гвардейский? — Я кивнул, и император с одобрением посмотрел на Ирочку. — Мадемуазель происходит из очень хорошей семьи. Один такой полковник для нашей армии стоит больше трех заштатных генералов.

Тут я полностью был согласен с царем.

Поговорили и о моей скромной персоне. Я рассказал императору, что родился в Санкт-Петербурге на Кирочной улице. О своей работе в органах я распространяться не стал. Зато мои рассказы о путешествиях по свету очень заинтересовали царя и его семью. Даже Александра Федоровна на какое-то отвлеклась от своих мрачных мыслей и с вниманием слушала меня. Ну а девочки, те были просто в восторге. Я смотрел на них, и мое сердце сжималось от боли. Ведь через четырнадцать лет в Екатеринбурге, в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, в подвале дома купца Ипатьева… Будь-прокляты те, кто поднял руку на невинных детей! Нельзя допустить, чтобы это повторилось и в нашей истории!

Наверное, нечто подобное почувствовала и Нина Викторовна. Она неожиданно поскучнела и с грустью посмотрела на царскую семью. Николай, почувствовав перемену в нашем настроении, поспешил закончить чаепитие и, извинившись, предложил супруге отправиться в спальню. Александра Федоровна попрощалась с нами, сказав, что ей доставило большое удовольствие общение с нами.

Ирина, которая не была опечалена, как мы, думами о том, что случилось в Екатеринбурге летом 1918 года, беззаботно болтала с Ольгой и Татьяной, сумев разговорить девочек. Она тоже поездила по свету, и ее рассказы о разных чудесных местах звучали для великих княжон как волшебная сказка. Глядя на нее, я почувствовал, насколько она сама еще молода.

Девочки, непосредственные, как все дети, буквально вешались на шею тете Ирен. Вернувшийся вскоре Николай с улыбкой смотрел на них.

— Мадемуазель, — сказал он, — вы понравились моим дочерям и супруге. Поэтому я попрошу бывать у нас почаще, и не в такой официальной обстановке. Но будьте осторожны, я страшно боюсь огорчить мою Аликс и не хочу пока рассказывать ей о тех ужасных событиях, которые могут ждать нас в будущем. Это мой, и только мой крест, и мне нести его в одиночку, — он посмотрел на нас с Антоновой. — Господа, прошу вас, если со мной и Аликс что-нибудь случится, то позаботьтесь о девочках, они-то уж точно ни в чем не виноваты. И еще: в ближайшие дни мы с вами встретимся и поговорим о тех делах, которые не обсуждаются при женщинах и детях. Думаю, что это будет где-то послезавтра.

«Эк его торкнуло, — подумал я, откланиваясь, — точно тут в воздухе витает нечто, словно миазмы смерти. Не у одного меня на душе скребут кошки. Но однако пора. Наше чаепитие в Зимнем дворце затянулось».

Мы тепло попрощались с царем, еще раз попросив его лишний раз не быть мишенью для террористов и, провожаемые генералом Ширинкиным, вышли из Зимнего дворца. Сев в возки, мы отправились в ставший нашим временным домом в Петербурге дворец на Мойке.

1 МАРТА 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

ЛОНДОН.

ДАУНИНГ-СТРИТ, 10. РЕЗИДЕНЦИЯ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА ВЕЛИКОБРИТАНИИ.

Присутствуют: премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, первый лорд Адмиралтейства Уильям Уолдгрейв и министр иностранных дел Британии Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, маркиз Лансдаун.

— Джентльмены, я собрал вас для того, чтобы сообщить о том, что наши дела не просто плохи, они ужасны, — премьер-министр его величества обвел взглядом своих коллег. — Если всё будет продолжаться и дальше подобным образом, то нас ждет позорная отставка и проклятие потомков.

Сегодня утром меня проинформировали о том, что русско-германский союз, который всегда был кошмаром для нашей старой доброй Англии, это уже фактически неизбежная реальность. Вчера кайзер прочел в рейхстаге громкую речь о «Союзе двух великих народов», а уже сегодня в Киле он должен быть на борту новейшего броненосного крейсера «Принц Адальберт», лишь два месяца назад вошедшего в состав кайзермарине. Как вы понимаете, эта морская прогулка должна закончиться в Кронштадте. К счастью для Англии, у нее много друзей во всех странах, включая Россию и Германию.

— Которым мы вынуждены приплачивать золотом за эту дружбу, — буркнул себе под нос маркиз Лансдаун.

— Ах, вы об этом, — отмахнулся лорд Бальфур, обладавший прекрасным слухом. — С тех пор как Британия начала блюсти только свои интересы, у нас не может быть никаких друзей, кроме платных. Пока мы самая богатая страна в мире, нам не о чем беспокоиться.

— Если наши дела и дальше пойдут так, как они идут сейчас, то мы можем перестать быть самой богатой страной, — проворчал глава Форин-офиса. — Кстати, джентльмены, что вам известно о передаче Германии острова Формоза?

— Ничего, сэр Генри, — лениво ответил лорд Бальфур. — Может быть, вы просветите нас с сэром Уильямом?

Маркиз Лансдаун открыл толстую папку из крокодиловой кожи и достал оттуда несколько листков.

— Итак, джентльмены, наши добрые друзья в Петербурге передали в наше посольство информацию, что в условия мирного договора с Японией будет входить передача острова Формоза в аренду Германии и России сроком на девяносто девять лет. За счет арендной платы Япония покроет свои долги перед германскими банками и контрибуционные выплаты России за вероломное и неспровоцированное нападение, — сэр Генри отложил в сторону один листок и взял следующий. — Так как России половина Формозы нужна примерно так же, как зайцу рыбий хвост, то уже следующее соглашение между Россией и Германией будет о передаче русской доли Германской империи. Взамен немцы выплатят часть суммы наличными, и это закроет русские долги перед французами. Кроме того, немцы построят в России несколько десятков самых современных заводов, обеспечат их инженерными кадрами и обучат местный персонал. Ничего личного, только бизнес.

— А вы уверены, что японцы сразу согласятся с условиями русских? — проворчал первый лорд Адмиралтейства.

— Вы не хуже нас знаете, что русские почти уже дожали японцев, и те опасаются, что в случае затягивания войны условия мирного договора будут еще тяжелее, — вместо сэра Генри ответил премьер-министр. — После этой войны Япония будет бедна, как церковная мышь, а нам они должны во много раз больше, чем немцам. Сэр Уильям, подготовьте план захвата острова Формоза нашим флотом. Сэр Генри, объявите всем, что это обеспечительная мера, гарантирующая возврат Японией предоставленных нами кредитов. С соответствующими процентами и пенями, разумеется. Мы не филантропы, готовые прощать долги. Кстати, сэр Уильям, как там ваша «Марокканка»?

Сэр Уильям Уолдгрейв утвердительно кивнул.

— Четверо суток назад «Марокканка» покинула Гонконг, имея на борту отряд морской пехоты под командованием майора Мак-Кейна. Морские пехотинцы отряда подготовлены для ведения рукопашной схватки в корабельных помещениях. Коммодор Левис Бейли сопровождает их на крейсере второго ранга «Тэлбот».

— Вы не могли бы рассказать об этом немного подробнее, — сэр Артур Бальфур скептически посмотрел на своего собеседника. — От идеи захватить неповрежденный боевой корабль противника в открытом море попахивает откровенной авантюрой.

— Это всё майор Мак-Кейн, — сказал сэр Уильям. — Как человек абсолютно лишенный сантиментов, он предложил свой план. Морские пехотинцы на «Марокканке» будут замаскированы под русских обывателей. После начала войны мы задержали несколько пароходов, принадлежавших Доброфлоту и КВЖД — под предлогом соблюдения нейтралитета. Русские же захватывают британские торговые суда. В ответ…

Премьер-министр покачал головой:

— Ответ заведомо неравноценен, сэр Уильям, сравните их торговое судоходство и наше. Тем более что теперь, когда достроена КВЖД, русские вообще перестали нуждаться в морских перевозках на Дальний Восток через Суэцкий канал и Индийский океан. Но это хоть что-то, так что продолжайте…

— Спасибо, сэр Артур, — кивнул первый морской лорд. — Итак, французская парусно-винтовая шхуна, зафрахтованная миссией Красного Креста, везет в Дальний русских некомбатантов, которых мы отпустили в знак доброй воли… При виде нужного нам русского корабля — тут свое слово должен сказать коммандер Бейли, который видел корабли эскадры Ларионова своими глазами, — при помощи сдвижного балласта в трюме имитируется смещение груза. Часть «потерпевших крушение» будет заранее находиться на борту «Тэлбота», и русским будет предложено принять участие в спасении соотечественников. У их командира просто не будет другого выбора, как начать поднимать людей со шлюпок к себе на борт. Уж они-то совсем не лишены сантиментов. И тут сработают люди майора Мак-Кейна…

— Не пойдет, сэр Уильям, — покачал головой сэр Генри. — Русские заметят, что в шлюпках одни лишь взрослые мужчины, ведь они же не совсем идиоты…

— Не совсем так, сэр Генри, майор Мак-Кейн подумал и об этом, и, между прочим, в первую очередь, — ответил первый морской лорд Великобритании. — Майор пятнадцать лет служит в Гонконге и прекрасно знаком с тамошними нравами. За небольшие деньги он купил два десятка китаянок и столько же их детенышей и, как мне доложили, прекрасно их выдрессировал. Как я уже говорил — майор совершенно лишен сантиментов.

— Он их купил? — чуть не поперхнулся маркиз Лансдаун. — Вы ничего не перепутали — сейчас какой век на дворе — шестнадцатый или двадцатый?

— Успокойтесь, дорогой сер Генри, — спокойно ответил сэр Артур Джеймс Бальфур, — у вас профессиональная деформация сознания. Неважно, что вы говорите на всяких там конгрессах и конференциях, всё это для обывателей, готовых слушать любую чушь. Важны лишь интересы британской короны. И вообще, китайцы — это почти обезьяны. И, сэр Уильям, телеграфируйте в Гонконг, что если этот майор настолько лишен сантиментов, то пусть сделает так, чтобы после этого дела вообще не осталось свидетелей! — премьер перевел взгляд на министра иностранных дел: — Сэр Генри, как ваши дела в Петербурге? Скоро ли мы узнаем имя нового русского монарха?

— Достаточно скоро, сэр Артур, — кивнул тот. — Через наших людей в охранном отделении мы связались с неким Евно Азефом, руководителем Боевой организации социалистов-революционеров, который уже давно сотрудничает с нами. Акция намечена на десятое апреля в день православной Пасхи.

— А почему так долго? — удивился лорд Бальфур. — Нельзя ли ускорить этот, гм, процесс? Мы каждый день несем потери, финансовые и моральные.

— Вы хотите просто убрать царя Николая, или заменить его устраивающим нас всех лицом? — вопросом на вопрос ответил сэр Генри.

— Я предпочел бы второе, — ответил британский премьер.

Министр иностранных дел Великобритании вздохнул.

— Тогда, сэр Джеймс, вместе с царем нужно убирать еще нескольких человек: министра внутренних дел фон Плеве, нового командующего гвардией великого князя Сергея Александровича, министра иностранных дел Дурново, начальника императорской охраны генерала Ширинкина, вдовствующую императрицу Марию Федоровну, — заметив скептическое выражения лица премьера, сэр Генри добавил: — Всё дело в последней. Мать нынешнего императора весьма умная и властная особа. Если она пока себя никак явно не проявляла, то это еще ничего не значит. У нее и так огромное влияние. А с помощью всех вышеперечисленных лиц она свободно сможет посадить на русский трон любого угодного ей человека.

Мои люди предполагают, что в первую очередь она попробует уговорить принять трон своего младшего сына Михаила. Правда, молодой русский принц отчаянно увиливает от самой этой идеи, но слово матери может побудить его изменить свое решение… В этом случае руками сына будет править сама Мария Федоровна. Запасным вариантом для нее может являться юный внук Марии Федоровны, сын ее дочери Ксении и великого князя Александра Михайловича. Тогда счастливый отец станет регентом до совершеннолетия сына. И тот, и другой варианты для нас скорее ухудшат, чем улучшат ситуацию.

— Кстати, сэр Генри, а вы знаете, где сейчас находятся великие князья Михаил Александрович и Александр Михайлович? — неожиданно спросил первый лорд Адмиралтейства.

— В Петербурге ходят слухи, что они вместе с великой княгиней Ольгой поехали в увеселительное путешествие на Кавказ, — ответил сэр Генри. — А в чем дело?

— По моим данным, уехали они вовсе не на Кавказ. Агентам военно-морской разведки удалось узнать, что 24 февраля поезд великих князей прибыл в Порт-Артур. На следующий день все они, включая принцессу Ольгу, вышли в море с русским броненосным флотом, который направился на рандеву с эскадрой нашего злого гения — адмирала Ларионова. Наши агенты считают, что великий князь Александр Михайлович уполномочен царем вести с Японией прямые мирные переговоры. А Михаил и Ольга там просто для отвода глаз.

— Тем более, джентльмены, — кивнул сэр Генри. — Мы должны быть уверены, что никто из друзей адмирала Ларионова не окажется вдруг на русском троне. Для нас это может означать катастрофу. Пока же наш кандидат — великий князь Владимир Александрович или его сын Кирилл Владимирович, а все остальные варианты должны быть исключены…

— Вы так и не объяснили, почему покушение должно произойти именно на Пасху? — проворчал премьер.

— Сэр Джеймс, пасхальные торжества для русских — это не только религиозный праздник, но еще и своего рода спектакль, начинающийся с вечера предыдущего дня, — начал объяснять сэр Генри. — Именно в этот день положение всех интересующих нас людей будет известно заранее с высокой точностью. Что поможет боевикам Азефа одновременно совершить несколько акций.

— Хорошо, джентльмены, — кивнул премьер, — только позаботьтесь, чтобы никто из великих князей или княгинь, находящихся сейчас подле мистера Ларионова, не смог добраться обратно в Петербург. Дело это имеет очень большое значение для Великобритании. Так что ставьте меня немедленно в известность в случае каких-либо изменений в обстановке. В случае нашей неудачи Англии неизбежно придется воевать с союзом России и Германии, имея в помощниках склочную Францию, дряхлую Турцию и, возможно, жадную и трусливую Австро-Венгрию. И это вместо того, чтобы в будущей войне добиться взаимного уничтожения Российской и Германской империй.

2 МАРТА (18 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, УТРО.

ВОСТОЧНО-КИТАЙСКОЕ МОРЕ.

СКР «СМЕТЛИВЫЙ».

Капитан 2-го ранга Алексей Иванович Гостев.

Не было у бабы печали, купила баба порося… Мы уже заканчивали последние приготовления к тому, чтобы сняться с якоря и, покинув эти гостеприимные воды, двинуться на юг, навстречу новым приключениям. Накаркал я, думая о приключениях. Одно из них свалилось мне на голову. Раздался гудок корабельного переговорного устройства, после чего прозвучало короткое сообщение командира наших морпехов, старшего лейтенанта Никитина, всё чаще именуемого на новый манер — поручиком.

— Алексей Иванович, тут товарищ контр-адмирал нам американского корреспондента прислал.

У меня при словах «американский корреспондент» реакция, сами понимаете какая — шерсть дыбом и пламень изо рта.

— Какого… товарищ поручик, еще… американский корреспондент?!

А дело было вот в чем. Его убивцы только что закончили последнюю генеральную репетицию по внезапному обезвреживанию поднимающихся на борт супостатов. Ведь диверсантам и террористам важно именно попасть на палубу, а трап — один из путей для этого. Теперь мы имеем нашу засаду внутри их засады. Сюрприз, короче. Для полной внезапности авангардная группа, в момент контакта находящаяся на палубе, будет одета в обычные матросские робы.

Так вот, тренировку убивцы закончили, а трап за собой поднять не успели… И тут подруливает к трапу катер с «Москвы», а по нему поднимается дядька в коричневом, видавшем виды костюме и мятой мягкой шляпе. И, лопоча по-нерусски, протягивает Никитину — углядел, зараза, офицера — адмиральскую записку. А там: «Податель сего Джек (Джон) Гриффит Лондон, американский писатель и журналист, ответственный за информационное обеспечение операции „Пендонг“, прошу любить и жаловать».

Пришлось мне самому выйти к трапу, посмотреть на этого самого корреспондента Джека Лондона. Но сперва зашел в корабельную библиотеку… Ага, полное собрание сочинений, куда же без него в культурной жизни в отрыве от берега! Старенькое оно, правда, затертое, еще советских времен, но вот портрет классика на первой странице сохранился хорошо. Бумага мелованная стойкая.

Подхожу к собравшейся у трапа честной компании. Я глянул на фотографию в книге. Нет, документы можно и не проверять — это лицо крупной лепки, с характерными чертами, эти крупные мускулистые руки с мозолистыми ладонями труженика и авантюриста… Если в этом мире кто-то сможет подделать лицо Джека Лондона, то уж редакционное удостоверение для него — это раз плюнуть.

Пожимаю дорогому гостю руку:

— Good afternoon, Mr. London. I am captain of this ship, commander Alex Gostev. Welcome aboard.

Писатель, журналист и авантюрист сначала смотрит на меня, как на говорящего медведя, потом сжимает мою руку своей. Да больно же, черт возьми, пусть они лучше с Никитиным рукопожимаются — у того лапы накачанные, проверено, колоду карт на спор рвет. То, что он писатель классный, это мы все знаем, но как журналист он у нас малоизвестен. Хотя я и читал, что многие его рассказы из юконского и полинезийского циклов написаны с натуры во время командировок по заданию газет, с которыми он сотрудничал. Может быть, и путешествие вместе с нами подвигнет мэтра написать что-нибудь этакое…

Старший лейтенант Никитин тем временем забирает у меня книгу, смотрит на фото, потом на гостя, и многозначительно кивает. Понятно, Серега Никитин в детстве зачитывался «Морским Волком». Сам Джек Лондон — поклонник крутых парней, и сегодня на вечерней тренировке наша морская пехота будет пускать ему пыль в глаза. «Танцы с саблями», разбивание кирпичей и проламывание досок головой. Пусть знают иностранцы — кто круче яиц и выше звезд.

ТОГДА ЖЕ.

НА ПАЛУБЕ «СМЕТЛИВОГО».

Джон Гриффит «Джек» Лондон, корреспондент «Сан-Франциско Экзаминер».

Стоя на палубе этого корабля и пожимая руку его командиру, я вспоминал тот извилистый и опасный путь, который привел меня сюда и поведет еще дальше — к гибели или великой славе.

Впрочем, опасность меня всегда привлекала. И тогда, когда я отправился на Клондайк, и теперь, когда я вызвался поехать в Корею. Конечно, мне хотелось еще и уехать из Сан-Франциско, подальше от Бесси и всех дрязг, связанных с разводом. Впрочем, у нас с Бесси не заладилось с самого начала. Но ради двух моих любимых дочурок я долго пытался терпеть ее бесконечные истерики, скандалы, беспочвенные обвинения… Каждый раз, когда я возвращался домой из командировки, начинались вопли о том, что от меня пахнет духами проституток, и что я не иначе как заразился от них сифилисом или гонореей…

И уже давно — еще с того времени, как она забеременела маленькой Бекки, она не допускала меня до своей персоны, под тем же самым предлогом. Наконец, в июле прошлого года, я почувствовал, что больше не могу так жить дальше, и съехал на съемную квартиру. Но как мне не хватает моих маленьких Джоан и Бекки…

И началась свистопляска. Сначала я согласился на все требования Бесси. Но с каждым днем она требовала всё больше и больше, любые попытки добиться более или менее приемлемого соглашения переходили в истеричные вопли с ее стороны, а девочек моих мне видеть не разрешала.

И когда стало ясно, что вот-вот Япония объявит войну России, я предложил редактору «Сан-Франциско Экзаминер» отправить меня туда корреспондентом газеты. Всё, что угодно, только б не видеть это лицо ведьмы, некогда бывшей моей любимой женщиной…

Когда я приехал в Японию, то мне объявили, что ради безопасности журналистов тем предписывается не покидать Токио. Все новости будут им незамедлительно сообщаться официальными лицами. Некоторые обреченно согласились. Но мне рассказали, что Р. Л. Данн, мой старый знакомый и фотокорреспондент от «Коллиерс Викли», сразу отправился в Корею, минуя Японию, и, скорее всего, он уже на месте.

Отчаявшись получить официальное разрешение, я на трех рикшах отправился в Кобе, оттуда на поезде до Нагасаки. И когда я там попытался купить билет на пароход в Фузан, меня арестовали.

Я провел четыре дня в тюрьме в Кокуре. Кормили только рисом, было холодно и сыро — ведь окна у них здесь из промасленной бумаги. Потом меня все-таки выпустили, как я потом узнал, после вмешательства американского посла в Японии. Заставили, впрочем, заплатить штраф в пять йен, а вот фотокамеру мою не отдали. Тем не менее я смог тут же в порту зафрахтовать джонку и отправиться в Корею.

Не буду рассказывать про все мои тамошние злоключения, про то, как джонка чуть не пошла ко дну, про странствия по февральскому Желтому морю. Так мы и плелись на джонке из Кокуры в Чемульпо, не зная, что где-то совсем рядом происходят грандиозные события. Нам не было известно, что высадившиеся в Корее японские войска разбиты, а флот полностью уничтожен в двух сражениях под Чемульпо и Порт-Артуром. Объединенная крейсерская эскадра русских прошла мористее нас, когда мы были на траверзе Мокпо, и мы не увидали ее в тумане. А ей была совсем не интересна одинокая джонка, медленно ползущая по каким-то своим делам вдоль берега Кореи. Под натиском русских десантников пал Фузан, а мы всё плыли и плыли, и это промозглое путешествие всё никак не кончалось.

Но вот наступило 23 февраля. Еще одно серое туманное утро. Еще два-три дня, и мы должны будем прибыть в Чемульпо. Но судьба и русское командование рассудили иначе. Прямо на нас из утренней дымки двигался огромный корабль с горделиво задранным носом. Невиданное, огромное, как «Плавучий остров» мистера Жюля Верна, сооружение рассекало волны. Легкий восточный ветер трепал в вышине белое полотнище с диагонально перекрещенными синими полосами. Мне показалось, что этот левиафан пройдет прямо сквозь нас и не заметит. Тогда у меня была только одна мысль — откуда тут взялся этот корабль под Андреевским флагом? Ведь было очевидно, что Япония обречена на победу, потому что в этой борьбе ее поддерживает весь цивилизованный мир.

Мне уже казалось, что величественное видение пройдет мимо нас, лишь раскачав джонку на высокой волне. Но эта громадина была только первым кораблем в колонне. Следом за ним шли другие, такие же громадные призраки под андреевскими флагами. Несмотря на промозглую погоду, мне стало вдруг жарко. Слева от колонны прямо на нас шел еще один корабль, по всей видимости из бокового охранения. На вид он имел шесть-семь тысяч тонн водоизмещения и напоминал крейсер 1-го класса. Но рядом с левиафаном он выглядел мелким портовым буксиром. Он спустил катер, который понесся в нашу сторону подобно гигантскому жуку-плавунцу. Люди в катере были одеты в черную форму и ярко-оранжевые жилеты. Причалив к нашей джонке, они довольно бесцеремонно заставили нас перейти к ним на борт. Тогда мне оставалось только гадать — означает ли это, что мне несказанно повезло, и что я, наконец, увижу своими глазами один из таинственных русских кораблей. Или японцы всё же правы, и эти русские, чего доброго, пристрелят меня или упекут в свою Сайбирию, где, по рассказам, еще холоднее, чем на Юконе…

Катер несся по волнам, и усидеть на его банке было труднее, чем на спине бешено скачущего быка. Из чего только сделаны эти люди в черном, невозмутимые, и словно не чувствующие тряски? Наверное, они отлиты из самой лучшей стали!

Не успел я подняться на палубу, как меня вежливо, но решительно взяли с двух сторон под руки огромные ребята в странной черной форме, и на хорошем английском предложили пройти, потому что со мной хочет поговорить какая-то гэбня.

В маленькой каюте без иллюминаторов, ярко освещенной странными лампами, испускающими бело-голубой свет, я предстал перед с виду обычным русским офицером, не понимая, где тут эта самая ужасная гэбня. Я показал ему редакционное удостоверение вместе с командировочным предписанием от «Сан-Франциско Экзаминер». А что теперь? Еще раз в тюрьму? Еще один штраф в пять йен или пять этих… как там у них… рублей? Придется покупать еще одну камеру? Ну да ладно. Я стоял перед этим офицером, мокрый, продрогший и безразличный ко всему. Я устал и, махнув на всё рукой, решил — будь что будет.

А офицер еще раз заглянул в мое удостоверение, а потом что-то сказал в стоящий на столе прибор. Через пару минут матрос принес книгу. Я потом заметил у этих русских одну странность — как только кто-нибудь из них со мной знакомится, так сразу на белый свет является книга. Иногда меня даже заставляют подписаться под моей собственной фотографией в книге. Неужели я так популярен?

Ну а после того допроса строгий офицер отправил меня не в камеру, а в санчасть. Русский доктор не стал со мной церемониться. Горсть таблеток, литр горячего и сладкого чая, а сверху, со словами «с праздником!», еще и стакан водки. Как меня раздевали и укладывали на больничную койку — этого я уже не помню.

Когда я проснулся, то узнал, что проспал больше суток, что простуды удалось избежать, и что меня хочет видеть командующий русским флотом. Пока я спал, русские не только высушили, но даже и постарались выгладить мой безнадежно испорченный морской солью костюм. Перед посадкой в катер на меня надели такой же, как и у остальных, красный спасательный жилет. Наш путь лежал на тот самый корабль-левиафан, который напугал меня днем ранее. Я всё время вглядывался в горизонт — не покажутся ли японские корабли. Ведь они должны быть неподалеку, но, несмотря на улучшившуюся погоду, не увидел ни дымка. Тогда я еще не знал, что построенные в Британии и Германии грозные броненосцы и стремительные крейсера или покоятся на морском дне, или находятся в русском плену на отмелях вблизи Порт-Артура.

Знаете, господа, я смелый человек, но вот по прибытии на огромный русский корабль меня ожидало самое серьезное в моей жизни испытание. Палуба этого корабля оказалась плоской, подобно полю для игры в бейсбол. Тут и там на ней были расставлены странные аппараты, назначения которых я не понимал. Меня и двух сопровождающих посадили внутрь одного такого аппарата и заставили пристегнуться ремнем к сиденью. Неожиданно всё вокруг завыло, а тонкие лопасти наверху слились в прозрачные круги. Аппарат подпрыгнул, на мгновение завис в воздухе и полетел.

Эти русские — очень жестокие люди: предупреждать же надо! А я и не знал, что у них есть такая совершенная техника, причем совершенно не похожая на аппарат братьев Райт. Как потом выяснилось, про братьев Райт я погорячился, такая техника, причем фантастически совершенная, у них тоже была.

Наш полет на встречу с адмиралом продолжался примерно полтора часа. Внизу я увидел еще один корабль этой странной эскадры. Несмотря на странность форм, он был хотя бы нормальных размеров. Площадка, на которую должен был сесть наш аппарат, с высоты казалась меньше спичечного коробка. Но человек, который управлял этим аппаратом, мастерски опустился прямо в центре буквы «Н». Как ни странно, штаны мои остались сухими — видимо, я уже начал привыкать к русскому образу жизни. А то было бы как-то неудобно появляться перед адмиралом с подмоченной репутацией.

Контр-адмирал Виктор Ларионофф оказался подтянутым мужчиной, чуть старше меня. Преждевременная седина и загорелая кожа лица показывали, что свой чин он заработал не за канцелярским столом. Английский язык адмирала был вполне понятным для восприятия, и я почти не напрягался, пытаясь разобрать то, что он мне хотел сказать. Поскольку наша беседа была неофициальной, то тут же на столе появилось неизменное русское орудие пытки — самовар с чаем. Нам, американцам, помешанным на кофе, трудно понять склонность русских к чаю. Наверное, тут сказываются их азиатские корни — не знаю.

За те два часа, пока мы вместе с адмиралом и с еще одним сухопутным офицером, назвавшимся полковником Бережным, пытались выпить чай из этого чудовища, вмещавшего не меньше ведра, я узнал, какие именно события пропустил, пока тащился на джонке из Кокуры в Чемульпо. Это был полный крах, профессиональный позор и катастрофическая неудача. Если бы те японские придурки не арестовали меня тогда в Кокуре и я сел бы на пароход до Фузана, то…

Черт с ними, с теми пятью иенами и фотоаппаратом! Я имел все шансы девятого февраля быть в Чемульпо и лично наблюдать исторические события.

А в конце нашего разговора адмирал Ларионов поднял меня из глубин отчаяния к вершинам надежды. Русские не стали меня арестовывать за попытку проникнуть на фронт, как сделали бы японцы. Они даже пообещали, что если я соглашусь работать на их эскадре, дать мне возможность побывать в самых горячих местах. И все для того, чтобы я мог честно и правдиво информировать читателей моей газеты и весь мир о тех событиях, что происходят на этой войне. Мне была предоставлена возможность отсылать свои статьи и заметки посредством радио в Фузан, откуда их передавали по телеграфу в мою газету.

Но, к моему несчастью, Япония была уже блокирована, и у нас наступили дни затишья. Когда же я увидел прибытие русских броненосцев, то понял, что скоро предстоят большие дела — ведь просто так эти большие парни из базы не выходят. И точно, вчера вечером адмирал Ларионов пригласил меня к себе и предложил присутствовать при одной очень интересной операции русского флота. Корабль, который в ней задействован, не самый большой, но на нем находятся сразу два члена российской императорской фамилии. Британцы затевают против русских грязную провокацию. С провокаторами парни адмирала Ларионова справятся, но нужен честный и авторитетный журналист, который всем расскажет, как всё было на самом деле. Недолго думая, я согласился, потому что совсем отупел от безделья.

— Иес, мистер Ларионов. Нет проблем. Когда отбываем?

И вот я здесь, на этом корабле, среди людей, о которых мне предстоит писать. Крепкие парни — наверное, мы с ними сработаемся…

2 МАРТА (16 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, ПОЛДЕНЬ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.

Время идет, и мы потихоньку обрастаем нужными знакомствами в питерском высшем свете. Сегодня дворец великого князя Александра Михайловича посетил наш старый знакомый, министр иностранных дел Петр Николаевич Дурново, вместе с министром императорского двора бароном Владимиром Борисовичем Фредериксом.

Я много читал об этом почтенном и честном человеке, обладавшем огромным авторитетом у членов императорской фамилии. Если удастся с ним сработаться, то многие вопросы нам можно будет решать легко и безболезненно. Николай II и Александра Федоровна, а также вдовствующая императрица Мария Федоровна с уважением относились к барону Фредериксу, называя его Old gentleman.

Владимир Борисович, статный и высокий семидесятилетний мужчина с роскошными седыми усами, поздоровался со мной и первым делом попросил разрешения закурить. Я не стал возражать, и барон достал из кожаного футляра коричневую гаванскую сигару, которую он с удовольствием стал раскуривать.

А Петр Николаевич Дурново, на правах старого знакомого, стал излагать причину, по которой они с министром императорского двора решили нанести нам визит.

Дело заключалось в следующем. По дипломатическим каналам из Берлина пришла информация о том, что кайзер Вильгельм II и морской министр адмирал фон Тирпиц хотели бы посетить Петербург для переговоров с царем.

С одной стороны, учитывая родственные связи Гогенцоллернов и Романовых, в этом визите не было ничего необычного. Встретились кузены, поговорили о делах семейных и немного — о делах государственных, покрасовались на парадах, сфотографировались на память, да и разъехались по домам.

Но, учитывая то, что во внешней политике России произошли сильные изменения, такая встреча, несомненно, вызовет весьма бурную реакцию во Франции и Англии. И так уж подконтрольные британскому и французскому капиталу газеты словно с цепи сорвались. Они извергают потоки грязи на Россию, которая в их материалах выглядит настоящим исчадием ада.

По этой причине оба министра хотели бы обсудить со мной возможные меры противодействия той информационной войне, которую начали против России и Германии европейские СМИ. И не только европейские. Многие российские «прогрессивные» издания старались исподтишка лягнуть царя и его министров. А это уже касалось непосредственно барона Фредерикса, так как в его обязанности входила цензура всех публикаций, связанных с императорской фамилией.

— Скажите, Александр Васильевич, что можно противопоставить этой лавине инсинуаций, направленных на очернение государя и проводимой им политики? — спросил у меня Дурново. — Мы, конечно, можем арестовать тиражи некоторых газет, даже закрыть их, но ведь это не решение проблемы. Так мы лишь прорекламируем эти издания и вызовем дополнительный интерес к тому, что было опубликовано в арестованных номерах.

— Петр Николаевич, — сказал я, — газеты, или, как их еще называют, СМИ — средства массовой информации — это страшное оружие. Информационные войны зачастую бывают не менее опасны, чем войны с применением ружей и пушек. И, как в каждой войне, оборона — это вид ведения боевых действий, заведомо ведущий к поражению. Надо наступать на противника, проводить обманные маневры, воинские хитрости, словом — всеми доступными способами разгромить своего врага и заставить его перейти в глухую оборону. Я в самое ближайшее время набросаю небольшую инструкцию по ведению информационной войны и передам ее вам, Петр Николаевич.

— Спасибо, Александр Васильевич, — сказал Дурново, — буду вам за это премного благодарен. Действительно, нам пора воевать с обнаглевшими щелкоперами беспощадно и решительно. Рассчитываю в этом на ваше содействие. А что вы скажете по самому предстоящему визиту? Есть ли у вас на этот счет какие-либо соображения?

— Петр Николаевич, — ответил я, — полагаю, что сей визит всецело следствие того, что произошло на Дальнем Востоке после появления нашей эскадры. Из разговора с адмиралом Ларионовым я узнал о визите на его флагманский корабль губернатора Циндао фон Труппеля, который, ссылаясь на указания из Берлина, предлагал оказать любое содействие нашей эскадре в войне против японцев. И даже более того — фон Труппель передал адмиралу Ларионову конфиденциальную информацию о возможной провокации британцев против кораблей нашей эскадры.

— Даже так! — крякнул удивленный Дурново. — Я хорошо знаю немцев — без соответствующего указания из Берлина губернатор Циндао не пошел бы на такое тесное сближение с нашими военно-морскими силами. По всей видимости, включение в состав окружения кайзера адмирала фон Тирпица служит тому подтверждением. Корабли адмирала Ларионова произвели огромное впечатление на фон Труппеля, который как моряк оценил их возможности. А это значит, что кайзер, который ведет активное военно-морское соперничество с королевским флотом Великобритании, будет просить нашего содействия в совершенствовании вооружения крейсеров и броненосцев, строящихся на германских верфях.

— А что сие означает? — спросил я у Дурново. — Это означает, что по прибытии в Петербург сам кайзер и адмирал фон Тирпиц всенепременно пожелают встретиться с кем-либо из нас. Или со мной, или с Ниной Викторовной Антоновой. Скорее всего, со мной — я слышал об отношении Вильгельма к женскому полу. Он считает женщин глупыми и для них вполне достаточными три «К»: Kinder, Küche, Kirche… К тому же кайзер весьма не сдержан на язык, а посему беседовать с ним придется мне. Конечно, в первую очередь будет официальная встреча у государя, а потом уже неофициальная с нами. Петр Николаевич, — обратился я к Дурново, — нужно будет завести разговор о том, чтобы намечающиеся политический и военный союзы были дополнены еще и торговым. Причем торговать надо не сапогами и булавками, а заводами и электростанциями, которые у Германии наилучшие в мире. Они нам промышленность — мы им доступ к нашему сырью, которого им так не хватает. И еще одно. Немецкие инженеры и техники, приехавшие к нам строить заводы, как правило, женятся на русских и остаются в России. А их дети, выросшие здесь, будут уже русскими немцами.

Российскую индустрию надо всемерно укреплять, иначе нас рано или поздно сожрут, как какую-нибудь Бирму. Против объединенной мощи Британии и САСШ, без развития собственной индустрии до их уровня, не поможет даже военный союз с немцами. Кстати, тот же союз будет крепче, если обе стороны будут объединять не только сиюминутные политические, но и долговременные деловые интересы.

— Наверное, вы правы, Александр Васильевич, — подал голос барон Фредерикс. — Я постараюсь найти возможность и, не привлекая лишнего внимания, организовать вашу встречу с кайзером и его морским министром. Там вы и обговорите все насущные вопросы. О том, где и когда это произойдет, я сообщу вам отдельно. Также я доложу государю о ваших предложениях.

— А ведь французы так и поступали, — сказал я, — давали нам кредиты, но с условием, что мы будем защищать их интересы. Вроде помогали нам, а на деле — покупали со всеми потрохами…

— Эх, — закряхтел от досады барон Фредерикс, — как это подло! Во времена моей службы в Конном полку за такое можно было получить и вызов на дуэль. К счастью, государь круто поменял курс нашей внешней политики. В этом вопросе я полностью согласен с Петром Николаевичем. Будучи монархистом по своим убеждениям и свято веря в необходимость порядка и дисциплины, я считаю, что Россия должна поддерживать хорошие отношения с Германией. Эта страна, по моему твердому убеждению, служит последним оплотом монархической идеи — и мы нуждаемся в Германии не меньше, чем она в нас.

В свое время я допускал, что сблизиться с Францией Россию вынудила политика Берлина. Но наше сближение с республиканской страной имело целью заставить кайзера осознать недальновидность своей внешней политики. При этом я был убежден, что даже временный союз с Францией ни в коей мере не должен был ослаблять династические связи Берлина и Санкт-Петербурга.

Что же касается Британии, то она никогда не была и не будет верным союзником России. Цель англичан — вовлечь нас в войну с Германией, которая будет одинаково пагубна для обеих империй.

Следует также помнить, что вся антироссийская зараза попадает в нашу страну исключительно из Британии и Франции. Германия не позволяет нашим радикалам устраивать на своей территории сборища и создавать типографии, печатающие антиправительственные и антироссийские газеты и книги. При всех сложностях в наших взаимоотношениях с Германией, она никогда не опускалась до того, чтобы поддерживать тех, кто выступает за свержение самодержавия. А вот ни Франция, ни Англия на помощь нашей монархии не придут. Они будут только рады, если Россия станет республикой. Они прекрасно знают, что случилось с Самсоном, когда Далила его остригла.

Петр Николаевич Дурново, слушая эту пламенную речь министра императорского двора, согласно кивал. Потом он добавил:

— Борьба между Германией и Россией, независимо от ее исхода, глубоко нежелательна для обеих сторон. По моему глубокому убеждению, основанному на тщательном многолетнем изучении всех современных противогосударственных течений, в побежденной стране неминуемо разразится социальная революция, которая, силою вещей, перекинется и в страну-победительницу. Слишком уж многочисленны те каналы, которыми за много лет мирного сожительства незримо соединены обе страны, чтобы коренные социальные потрясения, разыгравшиеся в одной из них, не отразились бы и в другой. Что эти потрясения будут носить именно социальный, а не политический характер, — в этом не может быть никаких сомнений, и это не только в отношении России, но и в отношении Германии. Особенно благоприятную почву для социальных потрясений представляет, конечно, Россия.

Я с интересом слушал рассуждения двух царских министров, удивляясь их прозорливости и предвидению того, что в действительности произошло с Россией в 1917 году. К большому сожалению, Николай II не принял всерьез их предостережения. Чем и погубил себя, свою семью и империю. Будем надеяться, что в этом варианте истории России ничего подобного не произойдет.

Попрощавшись с Дурново и бароном Фредериксом, я отправился к Нине Викторовне, чтобы сообщить ей о том, что рассказали мне наши сегодняшние гости. Информация была интересной, и ее надо было тщательно обсудить.

3 МАРТА (16 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, 07:15.

ВОСТОЧНО-КИТАЙСКОЕ МОРЕ.

РК «МОСКВА».

Контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов.

Вчера исполнилось ровно три недели, как мы оказались в прошлом. Наделали дел тут, надо сказать, немало. Видимо, сказывается наша эпоха — время пятидневных и семидневных войн и возможных одномоментных ядерных апокалипсисов. Поэтому-то и противник всё время отстает от нас на несколько шагов.

Противником, кстати, мы считаем уже не Токио, а Лондон. Токио — уже не противник. Осталось лишь его немного дожать. Чем мы, собственно, сейчас и занимаемся. С большим трудом мне удалось унять мстительного Евгения Ивановича и убедить его в том, что не стоит возвращать Страну восходящего солнца снова в эпоху сёгуната. А ведь у него были такие планы. Так что пусть японцы трудятся, зарабатывают деньги, часть из которых пойдет нам в качестве контрибуции.

Вот ко мне на ГКП поднимается великий князь Александр Михайлович. Он не столь кровожаден, и кроме того, в годы лейтенантской юности прожил в Нагасаки два года. Тогда, десять-пятнадцать лет назад, отношения между империями были более чем теплыми. Когда бухта Золотой Рог была покрыта льдом, русский Тихоокеанский флот стоял на якорях в бухте Нагасаки. Временные японские жены русских офицеров, взятые на один сезон, дома из бамбука и бумаги, и прочая восточная экзотика…

Александр Михайлович вздохнул, видимо вспомнив молодость. Пусть он и женатый человек, но все-таки что-то вызывающее ностальгию отложилось в его душе. Должно быть, на подобные мысли наводил багровый диск поднимавшегося над морскими водами солнца.

Но всё когда-нибудь кончается, и ровно в восемь ноль-ноль, по заранее согласованному графику, якоря пошли из воды. Броненосцы наместника уже развели пары из расчета экономического хода, и теперь в полном безветрии над ними висели грибообразные шапки черного дыма.

— С Богом, Виктор Сергеевич, — прокаркал динамик голосом наместника Алексеева.

— С Богом, Евгений Иванович, — ответил я и кивнул капитану 1-го ранга Василию Васильевичу Остапенко, командиру «Москвы».

Дело в том, что за время этой нашей якорной стоянки мы оборудовали флагманский ЭБР «Петропавловск» радиостанцией и навигационным радаром, снятыми с морского буксира МБ-304. Радиостанций и радаров также лишились буксир СБ-921 и танкеры «Лена» и «Дубна». Это оборудование было установлено на участвующие в блокадной завесе перед японскими островами крейсера Порт-Артурской эскадры «Аскольд», «Новик» и «Богатырь». На четвертый крейсер — владивостокский «Боярин», в нарушение всех действующих инструкций, радиостанцию собрали из имеющихся на кораблях ЗИПов. Из небоевых кораблей возможности связи остались у аварийно-спасательного судна «Алтай» и у танкера «Иван Бубнов», который был определен как эскадренный корабль снабжения. Вот он идет сейчас в кильватер «Москве», а вслед за ним все четыре наших БДК.

Остальные боевые корабли нашей эскадры распределились следующим образом. «Ярослав Мудрый», ставший лидером эскадры морских канонерок, направился к острову Кюсю для его блокады, маршал Ояма, которому была поручена оборона острова, остался без поддержки с Большой земли. Эсминец «Адмирал Ушаков» и БПК «Североморск», вместе с участвующими в блокадной завесе крейсерами русского императорского флота, должны свернуть завесу и прибыть к Окинаве самостоятельно. Всё равно вся крупная рыба уже поймана, и за последние трое суток в наши сети не угодило и завалящего каботажного пароходика.

СКР «Сметливый» имеет свое спецзадание. ПЛАРК «Северодвинск» скрытно его сопровождает, готовая в любой момент оказать помощь. ДЭПЛ «Алроса» заняла позицию напротив выхода из Токийского залива. В случае попыток иностранных, в первую очередь британских, боевых кораблей проникнуть в зону боевых действий, должна произойти ужасная трагедия. Но, господа, à la guerre comme à la guerre…

— А ведь это конец войны, Виктор Сергеевич, — внезапно проговорил стоящий рядом со мной Александр Михайлович. — Быстро у вас получается. В первых числах марта мы покончим с Окинавой, и Божественному Тэнно станет ясно, что не только петля захлестнулась на шее, но и табуретка уже шатается под ногами. Тогда японцы будут искать с нами мира на любых условиях.

— А ему, дорогой Александр Михайлович, это уже и так ясно, но развязавшие войну японские «ястребы» со дня на день обещают своему императору помощь могучего британского флота. Только вот не придут англичане, а если и придут, то не затем, чтобы помочь, а затем, чтобы урвать у побежденного кусок пожирнее для себя любимых. Вот тогда-то, ваше императорское высочество, «ястребам» придется приносить императору все положенные народным японским обычаем извинения, а те, кто изначально были против этой войны, к примеру маркиз Ито Хиробуми, начнут с вами и нами переговоры о мире.

— Виктор Сергеевич, — великий князь повернулся ко мне, — скажите, а ведь вы знаете что-то такое, что неизвестно мне?

— О чем-то мы знаем, о чем-то догадываемся, — усмехнулся я и вдруг ответил вопросом на вопрос: — Александр Михайлович, а как вы думаете, Российской империи нужен остров Формоза — он же Тайвань?

Великий князь пожал плечами.

— Зачем он нам, Виктор Сергеевич? У нас вся Сибирь в запустенье, Камчатка, Сахалин, Приморье. После войны государь, наверное, всё же присоединит Маньчжурию. Куда нам еще эта Формоза?

— А Германской империи Формоза нужна? — продолжал я гнуть свою линию.

Александр Михайлович глубоко вздохнул и опять пожал плечами.

— За кайзера Вильгельма я отвечать не могу, правитель он крайне импульсивный, может вдруг захотеть эту Формозу, как ребенок новую игрушку, но прямой необходимости для немцев в этом острове, по-моему, нет.

Я усмехнулся.

— А если британцы будут уверены в том, что эта Формоза так нам нужна, что мы и германцы спать без нее не можем?

— Ничего не понимаю, — проворчал Александр Михайлович. — Вечно вы загадками говорите.

— Прочитайте вот это, — я достал из кармана свернутый вчетверо листок. — В Фузане получено из Петербурга по телеграфу и передано нам через «Адмирала Кузнецова» по радио. Самое последнее известие. Этой бумаге положено быть горячей, как только что вытащенному из печи хлебу. Вчерашняя речь премьер-министра его величества короля Великобритании, сэра Артура Джеймса Бальфура перед обеими палатами британского парламента.

Великий князь Александр Михайлович развернул листок и углубился в чтение. Через несколько минут он, прочитав текст дважды, а возможно, даже и трижды, вернул мне эту бумагу со словами:

— Да уж, новость так новость! Они там что, в своем Лондоне, все с ума сошли?! Берут Формозу в залог для гарантии возврата японских долгов! И это союзники?! — он закашлялся. — Глазам своим не верю! Виктор Сергеевич, скажите, а ваши друзья, которые сейчас в Петербурге, к этому делу никак руку не приложили?

— Приложили, — с хитрым видом сказал я, — и руки, и головы. А еще в этом великом деле нам помогали Петр Николаевич Дурново, его германские коллеги и даже кайзер с государем Николаем Александровичем.

— Да, но как? — воскликнул великий князь. — Англичане — интриганы многоопытные, и так попасться?!

— Так получилось, — пожал я плечами. — Сначала одному чиновнику МИДа, ярому англофилу, подсунули для регистрации одну бумагу, другому, такому же любителю Туманного Альбиона — другую, государи обменялись парой официальных телеграмм с намеками на соглашение, германские коллеги у себя соответствующую работу провели, ведь и у них изменники водятся. Операция сия проводилась с ведома государя. Вот его собственные слова: «Двадцать лет я так не проказничал».

Результат, как видите, налицо. Все увидели, что алчный британский лев готов за долги отобрать у союзника собственность. И тем самым джентльмены публично плюхнулись в яму с дерьмом. Кто теперь поверит их сладкоголосому пению?

— Да… — только и мог сказать Александр Михайлович, повернувшись в сторону идущих параллельным курсом броненосцев Тихоокеанской эскадры. Некоторое время он созерцал это действительно впечатляющее зрелище, потом снова вернулся к разговору: — Конечно, после такого шага британцев и после захвата нами Окинавы у Японии, мягко выражаясь, не останется выбора. То есть выбор, конечно, будет, но не перед победой или поражением, а между капитуляцией и голодной смертью. Но, Виктор Сергеевич, вы уверены, что мы ничего не теряем, оттого что британцы приобретают Формозу?

— Абсолютно уверен, что мы ничего не теряем, — ответил я, — более того, после поражения интерес к ней должны потерять и сами японцы. Вот смотрите — для них Формоза служила ступенькой для дальнейшей колониальной экспансии в южном направлении. Сейчас, когда японский императорский флот фактически уничтожен, когда погибли не только корабли, но и большая часть обученного личного состава, эта экспансия, мягко говоря, под вопросом. Более того, я надеюсь, что Япония примет за основу интенсивный путь развития, примерно как в нашем прошлом после поражения во Второй мировой войне.

Огромная Российская империя сможет обеспечить маленькой Японии как защиту от внешних врагов, так и поставки необходимого сырья для промышленности. Вы не поверите, но в конце двадцатого века именно на таких условиях Япония стала второй экономикой мира — после огромных САСШ. Включить такой потенциал в свою сферу влияния — вполне достойная цель этой войны. В тот раз японскую экономику контролировали американцы.

Теперь давайте вернемся к Формозе. В стратегическом смысле остров годится как плацдарм для вторжения в материковый Китай. Но еще лет сорок-пятьдесят этот вопрос будет неактуален. В Китае сейчас дошла до полного маразма маньчжурская династия Цин, и страна находится на пороге революции, хаоса и гражданской войны. В нашей истории это состояние в Китае длилось почти сорок лет.

Но вы прекрасно знаете, что и сейчас администрация в Пекине почти ничем не управляет. Так что для вторжения в эту страну не нужны никакие плацдармы. Тем более Британии, которая уже имеет Вэйхавэй и Гонконг. Нет, пусть владеют, пусть тратят ресурсы на укрепление острова против мнимой русско-германской атаки, пусть воюют с китайскими повстанцами, которых мы будем снабжать трофейным японским оружием. Там, дорогой Александр Михайлович, таких забав минимум лет на десять-пятнадцать. В результате Британия никаких японских долгов не вернет, зато угробит зря кучу денег и людских ресурсов.

Великий князь задумался, потом спустился к себе в каюту — наверняка для того, чтобы приступить к составлению очередного послания царю. А объединенная эскадра шла через совершенно пустынные воды на восток, для того чтобы в конце концов поставить в этой войне жирную точку.

3 МАРТА (17 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, 10:00.

ВОСТОЧНО-КИТАЙСКОЕ МОРЕ.

СКР «СМЕТЛИВЫЙ».

Джон Гриффит «Джек» Лондон, корреспондент «Сан-Франциско Экзаминер».

Как причудливо рушатся стереотипы. Для меня японцы всегда были этаким благородным народом, по-восточному таинственным, но заслуживающим восхищения. А русские были пусть и европейцами, но нацией отсталой, жестокой, в которой богатые помещики и фабриканты нещадно эксплуатируют несчастных рабочих и крестьян.

Мои злоключения в Японии развенчали первый миф. И, если судить по «Сметливому», то и миф о России заслуживает коренного пересмотра. Но может, это не те русские, может, настоящая Россия именно такая, какой ее описывали в нашей прессе? Что, если поговорить не с адмиралом Ларионовым, и не с другими членами команды корабля, а с кем-нибудь из эксплуататоров?

И тут мне снова улыбнулась фортуна. Меня представили ни больше ни меньше, как членам императорской фамилии — не только дяде императора, великому принцу Александру, но и младшей сестре царя, великой принцессе Ольге, и младшему брату Николая II великому принцу Михаилу.

Все они безукоризненно говорили по-английски, причем с классическим британским прононсом, таким смешным для американского уха. Оказалось, что они читали мои произведения — Александру больше нравился «Морской Волк», Ольге — «Зов предков», а Михаилу — «Юконские рассказы».

У великого принца Александра я брал интервью еще два дня назад, на крейсере «Москва». Адмиралы Ларионов и Алексеев от интервью отказались под предлогом того, что они люди военные и предпочитают интервьюировать противника с помощью артиллерии. Вспомнив, чем закончилось подобное интервью для адмирала Того, который до сих пор в крайне тяжелом состоянии находится в российском госпитале, я решил не настаивать на своей просьбе.

Зато великий принц Александр был, можно сказать, Романовым в квадрате. Будучи внуком императора Николая I, он, в свою очередь, был женат на сестре нынешнего императора великой принцессе Ксении.

Интервью началось со стандартного вопроса о роде занятий и семейном положении моего собеседника. Принц Александр посмотрел на меня, улыбнулся и сказал: «На самом деле не так уж это и интересно. Я, например, начальник Главного управления торгового мореплавания и портов. Могу вам немного про это рассказать, хотя это вряд ли будет интересно вашим читателям. Сюда я прибыл как личный специальный представитель его императорского величества Николая II, чьим безграничным доверием я, надеюсь, пользуюсь. Мне поручено на месте решить вопрос с условиями мирного соглашения с Японией, не прибегая к услугам международных посредников, которых лучше было бы назвать международными вымогателями».

Одно это заявление великого принца носило сенсационный характер и означало, что в отличие от пресловутого Берлинского конгресса, Россия решила сама определить итоги этой войны.

Перейдем теперь к личным вопросам.

— Сэр, а вы женаты?

На мгновение на лице великого принца появилось выражение тоски и беспокойства.

— Женат, и очень скучаю по любимой супруге и детям. Но мне по службе часто приходится отлучаться из Петербурга. Вот и сейчас, не успел я вернуться из одной поездки, как началась война, и мне срочно пришлось снова отправиться на другой конец света.

— А сколько у вас детей? — спросил я.

— Пятеро: старшей — восемь лет, младшему — полтора.

Я тоскливо подумал: вот так же и я далеко от своих доченек. Хотя и в Сан-Франциско их уже полгода как не видел. Как я ни умолял Бесси, она так и не дала мне возможности встретиться с моими крошками…

Перейдем к политике.

— Именно Япония напала на Россию? Ведь в наших газетах писали, что их к этому вынудила политика вашей страны. А что вы об этом думаете?

— Мистер Лондон, не следует верить всему, что написано в ваших или наших газетах. Лично я могу лишь сказать, что действительно Япония напала на нас, а не наоборот; и что именно Япония вооружалась до зубов на иностранные кредиты, тогда как российские корабли даже не проводили боевых маневров и стрельб. Так что про «вынудила» не может быть и речи.

Я уже много лет доказывал в Совете министров, что негоже нам прятать голову в песок и надо готовиться к любым сюрпризам. Живой пример этого — Испания, которая какие-то шесть лет назад подверглась нападению САСШ и потеряла Кубу, Пуэрто-Рико, Филиппины и Гуам. Причем перед вашей страной, если перефразировать одну из басен нашего поэта, Испания была виновна лишь тем, что САСШ хотелось кушать…

Я возразил:

— Но ведь испанцы подорвали наш броненосец «Мейн» в порту Гаваны…

Великий принц усмехнулся:

— И вы в это верите? Взрослый мужчина, и такой наивный. Об аннексии Кубы в САСШ поговаривали уже как минимум пятьдесят лет. И что ее формально не присоединили — сродни фиговому листочку, как и то, что война была якобы не ради территориальных приобретений. А насчет «Мейна» — вспомните латинскую максиму: cui prodest — кому выгодно? Именно САСШ был выгоден взрыв корабля, а никак не Испании.

Насчет же нашей политики по отношению к Японии… Я согласен, что были сделаны ошибки и с нашей стороны, как и то, что наша дипломатия оказалась не на высоте. Но это еще не повод начинать войну, тем более что другая сторона, чувствуя поддержку некоторых теневых игроков, вела себя весьма невежливо, что бы ни говорили о пресловутой японской корректности.

Тут я вспомнил про свои злоключения в Японии и подумал, насколько истинное лицо японцев оказалось непохожим на романтический образ из книг и газетных публикаций.

— Но японцы утверждают, что русские незаконно присоединили Маньчжурию и хотят то же самое сделать и с Кореей…

— А вы заметили, что в Японии любой инородец — человек второго сорта? Там же, где японцы успели побывать в Корее, мы нашли свидетельства необыкновенной жестокости по отношению к местному населению. Вы еще не успели побывать в России, — тут принц улыбнулся, давая понять, что он надеется, что это вскоре произойдет, — но обратите внимание на команду «Москвы». Тут не только матросы, но и офицеры самого разного происхождения: немцы, татары, кавказцы, и даже есть кореец.

Россия предложила Корее протекторат и покровительство, для нас местное население — не гайджины, а люди, заслуживающие уважения. И российский протекторат, смею надеяться, стал бы благом для народа Кореи. А если бы Корея превратилась в японскую колонию, то это было бы хорошо лишь для Японии.

— А что вы скажете про положение рабочих и фермеров в самой России?

Тут я подумал, что он начнет расписывать, как хорошо им там живется. Но принц сказал лишь:

— Это, конечно, сложный вопрос. У нас принято множество законов, дающих рабочим права, о которых пролетарии многих других стран могут лишь мечтать. Но часто они остаются только на бумаге. Мой царственный дядя не раз говорил, что эту ситуацию необходимо менять, и есть надежда, что вскоре будут проведены необходимые реформы. То же самое можно сказать и про наших крестьян. Но для этого нужны средства, и поэтому придется подождать до окончания войны.

Всё это настолько не вязалось с моими представлениями о русских и России, что я решил добыть для моих читателей дополнительную информацию. И вот я оказался на одном корабле сразу с двумя молодыми представителями династии Романовых.

Великому принцу Михаилу было двадцать шесть лет, а великой принцессе Ольге — двадцать два. Правда, для того чтобы переговорить с их высочествами сегодня утром, мне пришлось подождать, пока у великого принца Михаила закончатся занятия утренней гимнастикой. История о том, как великий принц приехал на войну и поступил волонтером в подразделение морской пехоты, заслуживает отдельного рассказа. Но я ничуть не пожалел об этой задержке, ибо подразделение морских пехотинцев, занимающихся своей гимнастикой, — зрелище, впечатляющее не менее, чем воины племени сиу, исполняющие боевой танец. Или, возможно, так выглядела фаланга древних греков, готовая в любой момент двинуться на врага в сокрушающем блеске своих бронзовых доспехов.

Два десятка обнаженных по пояс загорелых мускулистых тел, среди них только принц Михаил отличался отсутствием загара. Пятнистые свободные брюки и высокие, до середины голени, ботинки, именуемые берцы, составляли всю их одежду. Я думаю, что после того как «Сан-Франциско Экзаминер» напечатает мои фотографии, такой стиль одежды станет популярен в Америке среди людей, зарабатывающих на жизнь физическим трудом. Ведь это так по-нашему, просто и удобно. Правда, первыми этот наряд возьмут на вооружение люди, промышляющие не совсем законным ремеслом. Но такова наша Америка, увы.

Вот занятия закончились, и бойцы морской пехоты удалились смыть пот. Великий принц Михаил появился на палубе уже одетый в полный мундир морского пехотинца, вытирая на ходу коротко остриженную голову белым полотенцем. Великая принцесса Ольга шла рядом с ним. Встретив их специально выученным мною русским приветствием, я по-английски попросил у них интервью. Недолго думая, точнее сразу, они оба согласились. И когда я их заранее поблагодарил, Ольга с легкой улыбкой ответила, что они должны сказать спасибо, ведь их будет интервьюировать великий писатель.

После этого я понял, что уже поддался обаянию молодой принцессы, может и не красавицы, но женщины необыкновенного шарма и ума. Но было уже поздно, и я начал свое интервью с принца Михаила.

— Позвольте мне сперва задать вам вопрос личного характера. Ведь наши читатели ничего не знают про то, как живут люди в России, а тем более представители экспл… высших классов. Расскажите про вашу личную жизнь, пожалуйста.

Великий принц Михаил пожал плечами:

— Ну, я, как и любой русский дворянин, помнящий о своем долге перед Россией и государем, служу в армии. Я поручик лейб-гвардии Кирасирского полка. Поскольку мой полк не участвует в боевых действиях, то я испросил у своего брата разрешения отправиться на войну в частном порядке, сопровождая моего дядю, великого принца Александра Михайловича.

Здесь, на войне, я убедился, что появление скорострельной артиллерии и пулеметов поставили крест на лихих кавалерийских атаках в конном строю. Теперь, чтобы наброситься на противника с пиками и саблями, надо застать его врасплох, а это случается очень редко. Чтобы быть полезным своей стране, я поступил волонтером в подразделение морской пехоты, по образцу которой я буду рекомендовать своему брату перестроить всю нашу армию. Но прежде чем советовать, я решил изучить все эти премудрости на своей шкуре.

Великий принц наговорил много, но, к счастью, у меня с собой был русский прибор диктофон, на который можно было записать несколько часов речи, а потом не спеша переносить ее на бумагу. Очень удобно для журналистов… и шпионов. Адмирал Ларионов, который подарил мне этот прибор, сказал, что принцип действия диктофона похож на тот, что и у фонографа, только запись электрическая, а не механическая. Всё остальное — секрет фирмы, которая всё равно скоро начнет массовый выпуск этих аппаратов. Ну, ничего, вот тогда в лабораториях фирмы Белл и разберутся, что тут на что записывается. Этот же прибор я обещал вернуть после завершения путешествия на «Сметливом». Но пора переходить к теме личной жизни.

— Сэр Майкл, вы женаты? — спросил я.

— Пока нет, — ответил он, — и, сказать честно, до начала этого года я довольно легкомысленно относился к этому вопросу. Теперь же я всё чаще задумываюсь над необходимостью начать семейную жизнь. Браки персон моего уровня происхождения — это чистейшая политика на высшем уровне. Пока еще ничего не предрешено, но думаю, что моя будущая супруга будет претендовать на звание сенсации века.

Потом я переключился на принцессу Ольгу.

— Принцесса, а вы замужем?

— Да, замужем.

Тут я заметил, что по ее лицу пробежала тень. Похоже, что эта тема была ей явно неприятна. Тогда я задал свой следующий вопрос:

— А что вы думаете о войне между Японией и Россией?

Великая принцесса нахмурилась.

— Мистер Лондон, пока русские и японские солдаты убивают друг друга, а их матери седеют от горя, банкиры лондонского Сити подсчитывают свои прибыли. Так ведь и было задумано. Мы никогда не должны забывать о том, что у убитых нами японцев тоже есть матери, жены и дети.

И что этих японцев, которым мы не сделали ничего плохого, послали против нас преступным приказом. Вся наша месть должна обратиться на тех, кто отдавал эти приказы, а еще больше на тех, кто оплатил эту войну и убийства. Мы, русские, всегда взыскиваем по своим долгам.

Принц Михаил добавил:

— Мистер Лондон, я полностью согласен с тем, что сказала моя сестра.

С позволения принца и принцессы, я сделал несколько фотографий, после чего тепло их поблагодарил, добавив, что был бы признателен, если бы мы могли вернуться к нашему разговору в будущем. Кажется, что теперь я должен поговорить с солдатами этого удивительного подразделения. Только вот кого бы попросить быть переводчиком?

3 МАРТА (17 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, 13:00.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

АНИЧКОВ ДВОРЕЦ.

Александр Васильевич Тамбовцев.

За завтраком наша хозяйка сообщила, что ее мать пригласила меня и Нину Викторовну сегодня к обеду в Аничков дворец. Видимо, внимательно взвесив и обдумав после нашей позавчерашней встречи всё сказанное, Мария Федоровна решила переговорить с нами серьезно о том, что ждет Российскую империю в самом ближайшем будущем.

Вдовствующая императрица была женщиной умной и с большим влиянием в высшем обществе. Порой она могла поставить на место даже великих князей, перед которыми пасовал ее коронованный сын. Еще бы — для Николая великие князья были дядями и кузенами, а за Марией Федоровной маячила тень ее покойного супруга, которого все Романовы при жизни побаивались.

Да и в общении с вдовствующей императрицей было гораздо проще — она жила так называемым «малым двором», который привлекал гораздо меньшее любопытство, чем царский. Ведь каждый посетитель Зимнего дворца заносился в камер-фурьерский журнал, который не был секретным документом. И любой генерал-адъютант мог сунуть свой нос в этот журнал и узнать — кого изволил пригласить к себе государь.

В указанное нам время мы с Ниной Викторовной были на месте. Аничков дворец, в котором в мое время находился Городской дворец пионеров, был по-домашнему уютен и более приятен для взора, чем чопорный и наполненный придворными Зимний. Поднявшись по широкой мраморной лестнице, мы увидели ее величество вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Она радушно поздоровалась с нами, протянув мне для поцелуя изящную ручку с тонкими пальчиками. Но я вспомнил, что эта дама, моя ровесница, каждый день по утрам обтиралась водой и делала физзарядку, обожала верховую езду, и когда ей было уже за сорок, освоила велосипед. На своих изящных ручках она могла сделать акробатическое колесо. Потому и выглядела она много моложе своего возраста. Я с удовольствием поднес к губам ее пальчики.

— Господа, — произнесла Мария Федоровна своим немного хрипловатым голосом, — я рада вас видеть. Проходите, чувствуйте себя свободно, если хотите курить — курите.

Узнав, что мы с Ниной Викторовной не курим, она заметно огорчилась. Будучи заядлой курильщицей, она рассчитывала подымить папироской вместе с нами.

Мы прошли в гостиную, обставленную мягкой мебелью. Стены гостиной были сплошь увешаны акварелями с видами загородных царских дворцов. Мария Федоровна, извинившись, вышла на несколько минут. Потом она вернулась, присела на уголок дивана, обитого плюшем, и, вздохнув, начала нелегкую для нее беседу.

— Господа, из всего рассказанного вами и увиденного, я пришла к выводу, что Российской империи угрожают неисчислимые бедствия. О причинах, которые подвели государство к краю пропасти, я попрошу рассказать позднее, — Мария Федоровна чуть улыбнувшись посмотрела на нас, — а сейчас, скажите, можно что-то сделать, чтобы избежать надвигающейся катастрофы? И если да, то что именно? Только я вас прошу, говорите мне правду, какая бы горькая она для меня ни была…

Мы с Ниной Викторовной переглянулись. Похоже, что настало время играть в открытую. С таким человеком, как вдовствующая императрица, хитрить и юлить не стоило.

— Ваше императорское величество, — начал я, — вы абсолютно правы, ситуация в государстве Российском, несмотря на внешнее благополучие, просто критическая. Революция неизбежна. Можно попытаться отсрочить ее, но вот избежать…

Знаете, как описывал революционную ситуацию один из будущих вождей Советского государства? Он сказал следующее: «Верхи не могут управлять по-новому, а низы не желают жить по-старому». Для того чтобы исправить положение, надо улучшить жизнь низов. И заставить верхи работать по-новому, именно работать, а не сибаритствовать, размышляя в свободное от развлечений время о благе простого народа…

— А как можно заставить верхи работать по-новому? — неожиданно раздался голос, от которого мы с Ниной Викторовной вздрогнули… В дверях гостиной стоял Николай II собственной персоной. И как он сумел так тихо войти, что ни я, ни Нина Викторовна не услышали его шагов? Наверное, это из-за толстых ковров, которыми был выстлан пол.

— Добрый день, ваше величество, — первой опомнилась Нина Викторовна, — мы рады видеть вас, хотя и не ожидали, что вы решите снова встретиться с нами.

— Господа, — царь подошел к Марии Федоровне и почтительно поцеловал ей руку, — я узнал от матушки, что вы будете сегодня у нее в гостях. И решил ее навестить, а заодно и встретиться с вами. Ведь Зимний дворец — далеко не самое подходящее место для неофициальных встреч. Слишком много там тех, кто не хочет или не умеет держать язык за зубами.

Мы с Ниной Викторовной понимающе переглянулись. По информации, которую нам сообщил Евгений Никифорович Ширинкин, кое-кто из служителей Зимнего стал проявлять ненужное любопытство, выясняя, что за таинственные незнакомцы были удостоены встречи с императором и его семьей. Да и вокруг дворца великого князя Александра Михайловича стали мельтешить подозрительные личности.

— Ваше величество, — сказал я, — вы абсолютно правы. И коль наша встреча состоялась сегодня, то мы готовы ответить на все заданные нам вопросы. Честно и откровенно, — я посмотрел прямо в глаза Николаю.

Император не отвел взгляда. Я понял, что начался тот самый разговор, ради которого мы, собственно, и проделали такой долгий путь из Порт-Артура в Петербург.

— Ваше величество, через несколько лет один из политических деятелей России скажет следующее: «Если вы шахматист, то должны знать, что иная шахматная партия бывает проиграна безнадежно ходов за тридцать до мата. С нами произошло то же самое. Ошибки и нерешительность Александра Второго, незаконченность его реформ, внутреннее противоречие между ними и его политикой сделали революцию неизбежной».

— А в чем, собственно, ошибки и нерешительность моего деда? — спросил Николай. — Ведь убитый злодеями помазанник Божий был освободителем. Во всяком случае, именно так называл его народ.

— Да, ваше величество, император Александр Второй в 1861 году освободил крестьян от крепостной зависимости. Но как бездарно это было сделано?!

Помещикам досталось больше половины пригодной для обработки земли. Остальное — крестьянам. Вместе с землей крестьяне получили на шею ярмо выкупных платежей. Срок их истекает в 1910 году, хотя выплаты по некоторым долгам должны были продолжаться аж до 1955 года! По разным оценкам, эти выкупные платежи с набежавшими процентами составляют от девяноста до ста десяти процентов дохода крестьян. То есть у крестьян нет денег для того, чтобы приобрести необходимый сельскохозяйственный инструмент, машины и удобрения.

Отсюда и такая низкая урожайность. Если в Европе нормальный урожай считался в полторы сотни пудов зерна с десятины, то в России даже в богатых хозяйствах он был около семидесяти пудов, а в бедных — от двадцати пяти до тридцати пудов. Это даже не бедность, а откровенная нищета. В России каждый год голодают по нескольку губерний, а по весне, когда заканчиваются продукты, впроголодь живет большинство крестьян.

— Но ведь это ужасно! — воскликнула Мария Федоровна, внимательно слушавшая наш разговор.

— Да, ваше императорское величество, — ответил я, — но дело обстоит именно так. Государь может вам подтвердить, в докладах ему губернаторы регулярно сообщают о недородах и голоде в их губерниях.

Николай II угрюмо кивнул, подтверждая мои слова… А я тем временем продолжил:

— А что помещики, которым досталась земля — причем самая лучшая — и деньги, полученные от государства в качестве выкупа — они стали жить богаче, а на их земле появились крупные хозяйства, производящие дешевое зерно? Как бы не так! К началу века из более сотни тысяч помещичьих хозяйств Европейской России лишь восемнадцать тысяч имели более пятисот десятин земли. А полсотни тысяч помещиков имели менее пятидесяти десятин, из них половина — менее десятка десятин, то есть они стали практически однодворцами.

— И какой же вы предлагаете выход из сложившейся ситуации? — спросил Николай II. — Как сделать крестьян богаче? Ведь нищета крестьян, которые составляют большую часть населения империи, это нищета и самой империи.

— Это так, ваше величество, — вступила в разговор Нина Викторовна, — и единственный способ — это тот, к которому прибегли в Советской России в начале тридцатых годов. Я имею в виду коллективизацию.

Для начала необходимо отменить выкупные платежи. На какое-то время это снизит напряжение в низах. Крестьянам надо дать возможность перевести дух. А потом, используя общину, начать кооперировать сельское хозяйство. На общинные деньги покупать сельскохозяйственное оборудование, локомобили, удобрения, сортовое зерно. Развернуть подготовку агрономов, ветеринаров, экономистов, которые помогли бы крестьянским кооперативам с большим экономическим эффектом вести свои дела.

— А как же помещики? — спросил царь. — Ведь они в таком случае могут лишиться своей собственности?

— Так за исключением абсолютного меньшинства помещичьих хозяйств, земли у них и так считайте что уже нет, — ответил я, — свои земли помещики промотали, проиграли в рулетку, сдали в аренду крестьянам — тем, кто побогаче. Если бы реформа случилась на сто лет раньше, когда помещики еще не обленились… Но что сделано, то сделано…

Земли помещиков давно уже заложены-перезаложены в банках, в том числе и в принадлежащем государству Дворянском банке. Если это и вызовет у кого-то неудовольствие, то не у помещиков, а у банкиров. Тем более что банки наши — далеко не наши. В основном они принадлежат иностранному капиталу. Вот там-то и начнут биться в истерике господа-банкиры, которые годами сосали соки из России. А те крупные помещичьи хозяйства, что сейчас производят основную часть товарного хлеба, так и будут заниматься этим делом, просто к ним добавится изрядное количество крестьянских артелей. Тогда появится смысл завести в России собственное производство минеральных удобрений и сельскохозяйственных орудий.

Еще один бич российского крестьянства — малоземелье. По данным статистиков, сейчас в России от двадцати до тридцати миллионов крестьян, которые едва сводят концы с концами. Надо предложить им переселиться на пустующие земли Сибири и Средней Азии, годные для ведения сельского хозяйства. Это тоже очень важное направление, которое позволит снять напряжение и избежать голодного бунта.

— А выдержит ли наш бюджет такие огромные затраты? — спросил Николай. — Ведь, как говорил господин Витте, мы и так вынуждены искать внешние займы для того, чтобы удержать на плаву нашу экономику.

— Этого мерзавца Витте следует… ну, скажем, повесить, — не выдержал я. — Государь, если бы вы знали, что он сделал с экономикой России…

— А вы, Александр Васильевич, расскажите мне, — неожиданно тихим, почти ласковым голосом сказал Николай. А глаза его в этот момент были… В общем, я бы не позавидовал этому Витте, если бы он сейчас оказался здесь, посреди гостиной…

— Хорошо, — я достал свой блокнот из кармана и, заглянув в него, начал: — В 1897 году господин Витте, желавший, по его словам, привлечь к нам иностранные инвестиции, убедил вас, государь, издать указ о свободном размене кредитных билетов на золото и о начале чеканки золотой монеты.

Для начала он провел девальвацию, снизив золотое содержание рубля на треть — по сути, в одночасье сделав всех ваших подданных на треть беднее. Далее он перевел с серебра на золото российские долги, что изрядно их увеличило. Потом был занижен обменный курс. Витте ограничил возможность наших промышленников конкурировать с европейскими. По его указанию отечественный Госбанк давал кредиты своим промышленникам только на два года, что для инвестиционных проектов не срок.

Узнав, насколько замечательный в России инвестиционный климат, европейские дельцы наперегонки побежали к нам со своими капиталами. Но ведь инвестиции приходят в одиночку, а уходят с прибылью! К 1902 году иностранных капиталов было ввезено на миллиард рублей, зато на протяжении пяти лет после начала реформы средний ежегодный вывоз составлял 648 миллионов. В 1902 году вывезли уже 783 миллиона, а в 1903 году — и вовсе 902 миллиона рублей.

Чтобы достичь такого «замечательного результата», надо было разорить свое население, фактически убив экономику на местах. Бумажных денег в обращении было крайне мало, падал спрос на товары, а потребление основных продуктов питания скатилось к уровню 1861 года — времени освобождения крестьян от крепостной зависимости.

«Расцвет промышленности», основанный на больших деньгах иностранцев и маленьких зарплатах русских, закончился в 1899 году: ценности, котировавшиеся на бирже на миллиард, сразу упали в стоимости на сорок процентов. После этого краха экономика вернулась к дореформенному состоянию, а иностранный капитал побежал прочь — но население уже успело обнищать до крайности. Вот так, ваше величество, страна на всех парах помчалась к революции.

Добавлю, что покровительствовал иностранным дельцам и банкирам господин Витте отнюдь не бескорыстно. Мы имеем информацию о его огромных вкладах в иностранные банки, которые он не смог бы заработать и за несколько сотен лет беспорочной службы. Это, так сказать, и есть те тридцать сребреников, за которые он превратил Россию в дойную корову французского и английского капитала.

— Каков мерзавец! — воскликнул Николай. — А ведь как он старался выглядеть честным и старательным министром, думающим лишь о благополучии и процветании нашей державы!

— Ваше величество, — вступила в разговор Нина Викторовна, — отправленный вами в отставку господин Витте — один из самых алчных казнокрадов, но он, к сожалению, не единственный. Александр Васильевич рассказал о его преступлениях лишь для того, чтобы вы поняли — сколько вреда может нанести даже один алчный человек, дорвавшийся до власти. А чтобы этого больше никогда не случилось, нужно полностью очистить весь государственный аппарат от людей, подобных господину Витте. И чем скорее вы это сделаете, тем лучше. Чистка должна быть беспощадная, как говаривал один наш государственный деятель, «до белых костей». Подобным образом от воров и изменников в свое время избавлялся царь Иван Васильевич Грозный, а в наше время — вождь Советской России Иосиф Сталин.

В противном же случае нет смысла затевать хоть какие-нибудь серьезные программы по развитию промышленности и сельского хозяйства. Разворуют всё. У нашей России в будущем уже есть такой печальный опыт. Как только государство начало богатеть, так сразу воровство достигло невероятных размеров.

Нельзя проявлять жалость. Самые зарвавшиеся вельможи и чиновники должны отправиться на эшафот. Если вам не хочется виселиц и расстрелов, то есть Сахалинская каторга и Горный Зерентуй с Нерчинском. Всю жизнь быть прикованным к тачке, даже спать рядом с ней. И никаких послаблений и амнистий!

Другие воры, калибром поменьше — должны быть изгнаны со своих должностей с волчьим билетом — без права занимать когда-нибудь хоть какие государственные посты. Получение взятки от иностранцев необходимо приравнять к государственной измене. Только так можно — нет, не искоренить казнокрадство и взяточничество, это практически невозможно, но ввести его в безопасные для государства рамки, когда чиновник будет трястись от ужаса, даже получая от обывателя в мокрую от пота ладонь мятый рубль.

— Господа, вы говорите ужасные, просто страшные вещи! — воскликнул царь. — Так же нельзя! Ведь меня назовут после этого кровавым тираном, а тех, кто будет бороться с врагами народа — новыми опричниками.

— Ваше величество! — воскликнул я. — Вспомните Святое Писание, Евангелие от Матфея. Ведь там сказано: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч». И означает сие: «Не для того пришел Я, чтобы примирить истину с ложью, мудрость с глупостью, добро со злом, правду с насилием, скотство с человечностью, невинность с развратом, Бога с мамоной; нет, Я принес меч, чтобы рассечь и отделить одно от другого, чтобы не было смешения». Поступая так, вы поступите по Заповедям Господним.

— Господи, помоги мне вынести тот крест, который Ты взвалил на плечи мои, — с горечью в голосе сказал Николай И. — Если так надо для того, чтобы спасти державу нашу и ее подданных, то я готов… Господь не по силам креста не дает…

Мы с Ниной Викторовной смотрели на бледное лицо Николая II. За то время, пока длилась наша беседа, царь, казалось, постарел на несколько лет. Лицо его осунулось, под глазами набрякли мешки, он как-то ссутулился и поник.

Мария Федоровна подошла к сыну и прижала его голову к своей груди. У меня сжалось сердце при виде этой картины. Советовать — это, конечно, легко. Гораздо проще советовать, чем взять на себя и без того страшный груз ответственности за огромную страну и ее народ. Неужели Николай сможет, как его предок Петр Великий, поднять Россию на дыбы и остановить ее на краю пропасти? Очень хотелось бы в это поверить…

3 МАРТА (18 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, ПОЛДЕНЬ.

ЛИБАВА. КУРЛЯНДСКАЯ ГУБЕРНИЯ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ.

ЛИЧНЫЙ ПОЕЗД РУССКОГО ИМПЕРАТОРА.

Кайзер Вильгельм II и адмирал Альфред фон Тирпиц.

Известна была страсть кайзера к охоте и военной форме. Но самой большой его страстью всё же являлись путешествия. Подданные в насмешку называли своего монарха reisen kaiser — «путешествующий кайзер», а первую строчку национального гимна переиначивали: вместо Heil dir im Siegerkranz — «Слава тебе в венке победителя», пели: Heil dir im Sonderzug — «Слава тебе в спецпоезде». Одна из немецких газет подсчитала, что за год Вильгельм провел в поездках 199 дней и проехал по железной дороге около 30 тысяч километров.

Вот и сейчас кайзер был в пути. Приплыв в Либаву на броненосном крейсере «Принц Адальберт», он попрощался со своим новым любимым железным детищем и, сойдя на берег, сел на железнодорожной станции Либавы в царский поезд, который прислал ему Николай II. Вообще-то кайзер хотел пофорсить перед другом Ники своей новой броненосной игрушкой, но, как выяснилось, сейчас восточная часть Балтики была скована льдом, и пришлось отправиться в дорогу на поезде. Дело было срочное и важное. А о новейшем германском крейсере русскому императору всё равно доложат, и повод похвастаться будет. В этом кайзер был совершенно уверен.

События на Дальнем Востоке, столь неожиданные и удивительные, громыхнув на другом конце евразийского материка, растормошили весь полусонный европейский политический бомонд. Рушились одни союзы, создавались другие. Россия, ведущая победоносную войну с Японией, совершенно неожиданно разорвала складывающийся десятилетиями альянс с Францией и предприняла шаги по сближению с Германией. И обострились до критической отметки взаимоотношения России с Британией. Настолько обострились, что многие считали — следующий противник, с кем царь Николай в самое ближайшее время скрестит шпагу, будет король Эдуард VII. Некоторые, наиболее смелые политические предсказатели, говорили, что вооруженное противостояние между Россией и Британией начнется еще до окончания Русско-японской войны.

От германского посла в Санкт-Петербурге графа Альвенслебена кайзеру было передано пожелание царя о желательности углубления дружественных отношений между двумя империями. А с Дальнего Востока из Циндао тамошний губернатор фон Труппель сообщил о появлении на театре боевых действий таинственной эскадры адмирала Ларионова, которая, как оказалось, сумела молниеносно разгромить главные силы японского флота, захватить Корею и установить блокаду самих Японских островов.

В сообщении, присланном фон Труппелем из Циндао на имя адмирала фон Тирпица, сообщалось, что губернатор этой заморской колонии располагает такой информацией, которую он не рискнул отправить по телеграфу даже в зашифрованном виде. А потому фон Труппель испросил разрешения у кайзера отправиться в Берлин, дабы в личной аудиенции сообщить своему монарху полученные им сведения. После некоторых колебаний — события, происходящие в водах вокруг Японии, были настолько важными, что не хотелось бы, чтобы в такой ответственный момент губернатор Циндао покидал свою колонию, — но в конце концов, кайзер разрешил фон Труппелю выехать в Берлин. Причем через территорию России, так как это был самый короткий и быстрый путь.

От графа Альвенслебена также поступила информация о том, что в Петербург без огласки, почти тайно, прибыло посольство от адмирала Ларионова, которое разместилось во дворце великого князя Александра Михайловича. Тайным послам сразу же нанесли визиты новый министр иностранных дел Дурново и министр внутренних дел фон Плеве. По некоторым данным, с людьми адмирала Ларионова встречались вдовствующая императрица Мария Федоровна и даже сам российский император, что наводило кайзера и адмирала фон Тирпица на вполне определенные размышления.

В конце концов, Вильгельм, как натура импульсивная и решительная, решил взять инициативу в свои руки. Он через своего посла в Петербурге запросил российский МИД о возможности встречи с императором Николаем II. Вильгельм рассчитывал побеседовать в столице Российской империи не только с царем, но и с таинственными посланцами адмирала Ларионова. Примерно в это же время в Петербурге мог оказаться капитан цур зее фон Труппель, который доставил бы своему императору самую свежую информацию с Дальнего Востока. В зависимости от развития дальнейших событий, возникали весьма заманчивые перспективы… Например, возможность заключить союзный договор с Россией, который развязал бы руки Германии в Европе и позволил бы ей решить проблему Франции.

Вот обо всем этом сейчас и беседовали в салоне царского поезда император и его морской министр.

— Ваше величество, — рассуждал вслух фон Тирпиц, — я человек не азартный, но сегодня я считаю, что нам дан уникальный шанс разом решить все насущные вопросы. И этим шансом необходимо воспользоваться. Если мы им не воспользуемся, Германия нам не простит.

— Вы правы, Альфред, — задумчиво сказал Вильгельм, — мы видим, что Франция и Англия практически уже согласовали условия союзного договора. Сердечное согласие — звучит красиво, но это фактически сердечное согласие на войну против нашего фатерлянда. Однако без России такая война — смертный приговор для Франции. К сожалению для Франции, ее власти этого не понимают. Ну, а если нашим союзником станет Россия?..

Тут, Альфред, возникают такие возможности для нас, что просто дух захватывает. Мы получаем союзника, который обеспечит нам крепкий тыл в вероятной общеевропейской войне. Мы сможем тогда не бояться экономической блокады, которую сразу же установят британцы, чтобы лишить нас возможности получать из других стран товары, нужные нам для ведения войны. Русские смогут их получать и реэкспортировать нам. Кроме того, они многие из этих товаров производят, а значит, не будет нужды даже в реэкспорте. Я слышал, что Россия не в состоянии добыть на своей территории только три вида сырья: каучук, чай и кофе.

— Только каучук и кофе, ваше величество, — ухмыльнулся в бороду Тирпиц, — чай они уже начали недавно выращивать у себя на Кавказе.

— Тем лучше, мой друг, тем лучше, — воскликнул кайзер. — Конечно, британцы могут попытаться установить экономическую блокаду и Российской империи. Но это чревато для той же Британии большой войной с Россией, которую им трудно выиграть на суше. А вот Россия запросто может раздеть ту же Англию догола, ударив, например, через Афганистан по жемчужине Британской империи — Индии. Индия — это их кладовые и их кошелек. Я жалею только об одном, что не наши гренадеры, а русские казаки первыми дорвутся до этого сундука с сокровищами Британии.

— Ваше величество, — добавил фон Тирпиц, — обратите внимание на то, что несмотря на молниеносную победу над Японией, Николай не прекратил мобилизацию. Просто теперь все резервы направляются в Туркестан, усиливая тамошний корпус. А если при этом учесть эскадру адмирала Ларионова… Ведь она угрожает Вэйхавэю, Гонконгу и Сингапуру и способна разгромить британцев на море. Японские броненосцы и крейсера были построены в Англии, и японские моряки подготовлены там же. Капитан цур зее фон Труппель писал мне, что по его сведениям, в войне против Японии герр Ларионов и на четверть не использовал уничтожающую мощь своего соединения. Слишком уж быстро закончились японские броненосцы. Я думаю, что русский флот, да еще в союзе с нашим флотом, уничтожит морскую мощь Британии. А если потом будет установлена морская блокада Британских островов, такую же, какую сейчас установили русские для островов Японии…

— Тогда, Альфред, — воскликнул Вильгельм, — Британии придет конец. И пусть моим гренадерам не доведется побывать в Индии, зато к их услугам будут все богатства Лондона, банковской столицы мира. Да, я лишний раз убеждаюсь в том, что нам нужно предпринять все мыслимые и немыслимые усилия для того, чтобы наш союз с Россией был заключен. Мы должны оказать всю необходимую помощь русским, чтобы взамен получить возможность пользоваться их транспортными путями.

К примеру, Транссибирской железной дорогой. С тех пор как была построена эта дорога на Дальний Восток, морские пути из Европы в Японию, а главное — Китай, потеряли свое значение. Нет, конечно, с точки зрения экономической эффективности морской путь будет еще долго более выгодным, чем железнодорожный, но мечта Британии быть вечной хозяйкой на путях к Тихому океану становится просто фикцией.

— Да, ваше величество, — кивнул Тирпиц, — и мы сможем принять участие в дальнейшем строительстве Транссибирской магистрали и КВЖД. Ведь обе эти трассы пока одноколейные. Необходимо будет строить еще одну колею, мосты, станции, депо, города. Да, станция в чистом поле на оживленной дороге очень быстро способна обрасти городом, об этом нам говорит опыт Североамериканских Соединенных Штатов. А это — огромные заказы для наших заводов, и еще большие прибыли. И еще: я слышал о намерениях русских развивать движение торговых судов по Северному морскому пути. Русские имеют неплохой опыт плавания в тех водах. Если удастся установить сквозное движение по этому пути из Европы в Азию, то британцам со своим огромным военным флотом просто будет нечего делать. Недаром они планировали захватить Русский Север еще во времена Ивана Грозного…

— Альфред, я вижу такие перспективы для Германии, что у меня просто дух захватывает! — еще раз воскликнул кайзер. — Ты сто раз прав, говоря о том, что такой шанс, который появился сейчас у нас, бывает один раз в жизни. И мы им обязательно воспользуемся!

Кайзер позвонил в колокольчик. В салон вошел лакей.

— Два бокала шампанского, — сказал ему кайзер. А когда лакей через пару минут на серебряном подносе подал императору и его морскому министру по бокалу шипящего и искрящегося вина, Вильгельм провозгласил тост: — За то, чтобы наша поездка в Петербург оказалась удачной! Прозит!

3 МАРТА (18 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, ВЕЧЕР.

ВОСТОЧНО-КИТАЙСКОЕ МОРЕ.

СКР «СМЕТЛИВЫЙ».

Великая княгиня Ольга Александровна.

«Сметливый» шел на юг, к Тайваньскому проливу. Именно оттуда на север двигались судно-ловушка «Марокканка» и британский крейсер «Тэлбот». Следом за ними невидимой тенью кралась АПЛ «Северодвинск», при каждой возможности рассматривая и изучая их через свою мощную оптику. Высотный разведчик, пролетая в заоблачных далях, сделал несколько снимков британских кораблей камерой с высоким разрешением. Потом эти снимки внимательно разглядывали в разведотделе «Кузнецова». В эту экологически чистую эпоху незамутненной атмосферы кадры выходили лучше некуда. Если бы кто-нибудь догадался положить на палубу одного из кораблей автомобильный номер, то при расшифровке снимка его можно было бы легко прочитать.

Даже те отрывочные сведения, которые русское командование сумело получить из этих разведданных, говорили о том, что провокация англичанами задумана дерзко, цинично и подло. Спасибо безвестному германскому камраду, который первым забил тревогу.

Нельзя сказать, что на «Сметливом» царило шапкозакидательское настроение. Совсем нет, бойцы старшего лейтенанта Никитина усиленно тренировались, а капитан 2-го ранга Гостев приказал перед операцией раздать команде закрепленные за матросами акээсы и заблаговременно провести несколько учений по отражению попыток захвата корабля. Моряки — это, конечно, не тренированные спецы, но, подкрепленные морпехами, сумеют за себя постоять.

Впрочем, далеко не все в это время занимались подготовкой к отражению грядущей угрозы. В который раз Ольга прокляла себя за идиотский порыв пойти в этот поход на «Сметливом» в поисках приключений. Не думайте, что из-за опасности погибнуть или попасть в британский плен. Причина была в другом. Несмотря на все ее усилия, предмет ее сердца был с ней ровно-дружелюбным. И не выказывал никаких признаков влюбленности или, упаси боже, буйной страсти.

«Неужели я так дурна?!» — думала Ольга, вглядываясь в свое отражение в зеркале. Курносый нос пимпочкой, чуть раскосое плоское лицо, вьющиеся полукольцами рыжеватые волосы… Заперев дверь каюты на щеколду, великая княгиня стала рывками сдирать с себя одежду. Раздевшись догола, она пристально вгляделась в свое отражение. «Баба, воистину крестьянская баба — широкие плечи, довольно высокая грудь, впалый живот, широкие бедра и рыжеватый пух между… ой, стыдоба-то какая!» Упав на узкую койку и закрыв голову руками, она зарыдала.

Сказать честно, такая внешность досталась Ольге не от каких-то мифических мужиков. Последним русским предком по мужской линии у нее был император Петр Великий, от дочери которого, Анны, выданной замуж в Голштинию, и произошел царь-уродец Петр III. А уж от него пошли все нынешние Романовы. Именно он был курносым кучерявым шатеном. На него был похож его единственный сын Павел I, доказывая, что Сергей Салтыков там и рядом не стоял. А уж на Павле I семейное древо Романовых распустилось пышным цветом.

Так вот, в истории дома Романовых, начиная с Петра Великого, который развелся со своей русской женой Евдокией Лопухиной и женился на ливонской пленнице Марте Скавронской, и до Николая II, ни один цесаревич не брал себе супругу из русских девушек. Их невестами и женами в основном становились принцессы германских владетельных домов, исповедующих протестантизм. Строго говоря, русскими по крови ни Николай II, ни великая княгиня Ольга, ни великий князь Михаил не были. Но мы, русские, такой народ, у которого национальную принадлежность определяет не кровь, а дух. У нас даже крещеный эфиоп Абрам Ганнибал может стать русским, и дать начало славной династии верных сынов России.

Как следует выплакавшись, Ольга оделась, напудрилась, чтоб скрыть следы слез, и вышла на палубу. А там со стороны китайского берега, чуть виднеющегося темной полоской на горизонте, вовсю пылал багровый зимний закат.

Заметно потеплело, было градусов семнадцать по Цельсию — как-никак корабль все-таки шел на юг. Настроение Ольги немного улучшилось, и она, подойдя к борту и опершись на леера, стала наблюдать, как огромное багровое солнце тонет за горизонтом. И тут судьба нанесла еще один страшный удар.

Обогнув большой пятитрубный минный аппарат, в ее сторону направилась компания, состоящая из трех человек. Сердце у Ольги екнуло. В середине, между двумя мужчинами в форме офицеров морской пехоты, шла смеющаяся и веселая Ирина. Справа от девушки был брат Ольги — Михаил. Но не к нему было обращено ее лицо и не ему адресована ее улыбка, не его руку сжимала ее рука. Он здесь только для компании, чтобы злые языки не могли сказать ничего лишнего. Тот же, ради кого так светятся глаза Ирины, идет по левую руку от нее. Именно его рука, стальным хватом способная раздавить грецкий орех, нежно сжимает тонкие пальчики Ирины. Именно его ухо слышит ее серебряный смех. И это не кто иной, как человек, о ком Ольга мечтает, тот, кто стал целью ее тайных вожделений. Это Сергей, Серж, Сережа, поручик Никитин. Причина ее тайных горьких слез и горестных вздохов. Сейчас он идет под руку с другой, и та, а не Ольга, смеется его шуткам. И эта другая — ее собственная компаньонка, существо абсолютно ничтожное, как по происхождению, так и по богатству! Как эта змея только посмела!

В глазах у Ольги потемнело. Что было дальше, она не помнила. То ли она накинулась на обидчицу с кулаками, стремясь расцарапать ее наглую смазливую рожу, то ли просто грохнулась в обморок.

Очнулась она лежащей на своей койке, с мокрым полотенцем на лице, так приятно охлаждавшим ее разгоряченный лоб. Скинув его в сторону, Ольга увидела брата Михаила, сидящего на стуле рядом с ее постелью.

Когда она попыталась встать, Михаил удержал ее:

— Лежи, лежи, Оленька. Ты упала и сильно ударилась головой. Нельзя же быть такой нервной. Корабельный врач запретил тебе вставать как минимум до завтрашнего утра.

— Мишкин, я… — Ольга снова попыталась подняться, и Михаил снова удержал ее.

— Я знаю, — ответил он на ее невысказанный вопрос. — То, что ты, как пятнадцатилетняя девочка, влюблена в Сергея, мог не заметить только евнух или ребенок. Он и сам понимал, что долго так продолжаться не может. Он вообще мужчина своеобразный, с эдаким шармом дикого зверя, чуть обточенного цивилизацией, поэтому Ирина в него тоже втюрилась.

Я подозреваю, что если он появится в Питере, то наши дамы, светские и не очень, будут виснуть на нем, как гроздья винограда. Так что ты уж не переживай, ты не одна такая. Сам же он попросил меня, как друга, которым я, надеюсь, являюсь, объяснить тебе, что и у поручика Никитина тоже есть своя гордость. И он не может стать просто постельной принадлежностью для великой княгини Ольги Александровны. Пусть даже он добьется всего на свете сам, но наши придворные шептуны будут говорить, что он всё заслужил в твоей постели. А Ирина для него пара подходящая — молодой поручик и невеста-бесприданница. Если он дослужится до генеральских чинов, то никто не будет пенять ему, что он, дескать, господин Романов. — Михаил помолчал. — А он добьется. Как только закончится эта война, я буду настаивать перед братом на создании на Балтийском флоте лейб-гвардии бригады морской пехоты. Оказывается, таковая существовала при Петре Великом, и позднее, по великому скудоумию наших коронованных предков, была упразднена.

Быть мне императором или нет — то решать случаю и Господу Богу, но я хочу, чтобы всю жизнь меня окружали такие люди, как Серж Никитин. Простые, твердые, острые и прямые, как гвозди. Так что, милая сестрица, будь добра, пожалуйста, прости и отпусти и его и Ирину. Не судьба тебе с ним, не судьба. Найди себе человека, который и до встречи с тобой твердо стоял на ногах. Это тебе мой совет как брата. Наша семья и так виновата перед тобой, так что я не могу тебе указывать, а могу только просить. Оставь Сергея и Ирину в покое, забудь.

— Хорошо, Мишкин, я попробую, — Ольга отвернулась к стене. — А сейчас уйди, я буду плакать.

5 МАРТА (20 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, 08:00.

ВОСТОЧНО-КИТАЙСКОЕ МОРЕ.

СКР «СМЕТЛИВЫЙ».

Великий князь Михаил Александрович.

По старинному русскому обычаю, сегодня мы оделись во всё чистое. Чужие царапающие слова — контртеррористическая операция. Сухое клацанье вычищенного и почти в полном молчании собираемого перед боем оружия. Я живу вместе с этими людьми всего неделю, а кажется, что целую вечность.

Каждый день проходит для меня как историческая эпоха. Старшина, а по-нашему — фельдфебель, Филипенко, которого Сергей сделал моим партнером по тренировкам, говорил мне на третий день:

— Вы, Михаил, радуйтесь, что всё болит. Это значит, что вы живы и ваша сила увеличивается. В нашем деле, когда ничего не болит, это означает, что ты уже умер. Сила приходит только через боль.

Сейчас боли уже почти нет, но всё равно тяжело.

Мой полк, хоть и называется лейб-гвардии Кирасирским, но кирасы у нас скорее парадные, в современном бою — лишь обуза. Не придумано еще такой кирасы, чтобы защищала от винтовочной пули. Ну а пулеметы — это вообще кошмар. Так вот сейчас на меня надели армейскую кирасу из будущего, именуемую бронежилетом. Винтовочную пулю в упор она, конечно, не удержит, а вот шрапнель, осколки и револьверные пули — запросто. Теперь я понял, почему они столько времени отдают тренировкам. Ведь тяжело же, господи, в таком даже верхом воевать, а тут на своих двоих. Но я держусь, сказываются уроки пап а . Ему, кстати, всё это понравилось бы, эдакому медведю, и, надев подобную тяжесть на бедных солдатиков, он заставил бы их маршировать, бегать и прыгать. Хотя года через два-три… Батюшка был умный, не то что Ники, недаром его прозвали Миротворцем. Впрочем, пап а умел и когда надо кулаком по столу стукнуть.

Как-то раз на большом обеде в Зимнем дворце сидевший напротив него посол Австро-Венгрии начал обсуждать докучливый балканский вопрос. Пап а делал вид, что не замечает его раздраженного тона. Посол разгорячился и даже намекнул на возможность того, что Австрия мобилизует два или три корпуса. Не изменяя своего полунасмешливого выражения, батюшка взял вилку, согнул ее петлей и бросил по направлению к прибору австрийского дипломата: «Вот что я сделаю с вашими двумя или тремя мобилизованными корпусами», — спокойно сказал пап а .

Что бы он сделал, узнав, что грозит Российской империи в XX веке? Не знаю. Но вполне возможно, что создал бы самую лучшую в мире армию и принес бы в Европу мир, вечный мир. Под скипетром русского царя европейцев навсегда перестали бы мучить их мелкие склоки и вытекающие из этого войны. Но пап а с нами нет, и приходится жить своим умом.

А самая лучшая в мире армия нам нужна хотя бы потому, что сегодняшняя дружба с Германией совсем не гарантирует нам отсутствия их будущего Drang nach Osten. Если сейчас Ники позволит немцам разгромить и поглотить Францию, то следующее поколение немцев будет смотреть уже в нашу сторону. Надо будет, чтобы их страх перед нами оказался больше их жадности.

Всю эту неделю в свободное от занятий время я смотрел кино про Вторую Отечественную войну, которую наши потомки называют Великой. Я старался впитать в себя ощущения той победоносной армии, что смогла разбить и уничтожить самую мощную в мире германскую военную машину. Теперь я знаю, какой должна быть новая русская армия, не только в отношении техники и оружия. Самое главное — это то, какие в ней будут солдаты и офицеры.

Почему-то всё это лезет в голову именно перед делом? Наверное, потому, что даже великий князь в бою не застрахован от шальной пули в голову. Именно так при местечке Йован-Чифтлик погиб мой двоюродный дядя Сергей Лейхтенбергский. Турецкая пуля в голову — и наповал! Было же ему тогда лишь чуть больше лет, чем мне сейчас. И был он такой же, как и я, старый холостяк, без жены и без детей.

Сегодня утром Ольге стало значительно лучше, и ее попутным вертолетом отправили на плавучий госпиталь «Енисей». Попутный вертолет случился в связи с новыми разведданными. Адмирал Ларионов решил усилить нашу команду еще одним отделением бойцов. Я сразу их узнал, с самого первого взгляда. Солдаты, превосходящие даже морскую пехоту, — «летучие мыши». Именно их сослуживцы охраняли миссию полковника Антоновой и капитана Тамбовцева. Вместе с ними прибыл их командир, полковник Бережной. Как мне тут же объяснил Сергей, это значит, что наше дело серьезней некуда.

Быстро поздоровавшись со всеми, полковник собрал в кают-компании миниатюрный военный совет. На всю жизнь я запомнил эти, вроде неторопливые, но такие целеустремленные и отлаженные действия.

— Товарищи, — полковник Бережной начал совет любимым словечком потомков, — и некоторые имеющиеся среди нас пока еще господа. Вот, — он выложил на стол несколько фотографий, — господа британцы репетируют.

Вот их шхуна на ровном киле, шлюпки подняты. А вот тут показаны все признаки крушения, корабль сильно накренился, половина шлюпок спущены на воду, а вот через два часа — обратно всё в порядке. Не говоря уже о том, как такое возможно, становится понятным, как они планируют проникнуть на борт. Противник будет маскироваться под потерпевших крушение.

— Согласно международным морским законам, мы обязаны принять на борт хотя бы часть терпящих бедствие, — капитан 2-го ранга Гостев пригляделся к фотографиям, — английский крейсер, наверное, тоже будет заниматься «спасением пострадавших», и под этим предлогом подойдет к нам на минимально возможное расстояние… А что касается искусственно создаваемого крена, то это возможно, если они смастерили установку, способную перемещать массивный балласт к борту и обратно.

— Понятно, — сказал полковник Бережной. — Мне кажется, что ударным отрядом противника будут те люди, которые первыми подойдут к вам на шлюпках. Именно им будет поручено уничтожить палубную команду и захватить центр управления, оружейку и машинное отделение. При данном уровне развития стрелкового оружия, в качестве орудия нападения, годного для скрытого ношения, враг может использовать только револьверы и автоматические пистолеты. В шлюпках второй волны атакующих и на борту крейсера скорее всего будут винтовки, и не исключены ручные пулеметы Мадсена.

— Кроме того, если крейсер действительно «Тэлбот», то на нем имеются пять шестидюймовых, шесть стодвадцатимиллиметровых, восемь трехдюймовых и шесть сорокасемимиллиметровых орудий, — заметил командир «Сметливого», — близкое соседство с ним будет весьма неприятным. Даже если британские комендоры совсем косорукие, то они с одного-двух кабельтовых уж всяко сумеют залепить в нас пару снарядов. К несчастью, в вооружении крейсеров этой серии возможна установка сразу трех штатных пулеметов «максим» на боевых формарсах. На «Тэлботе» вроде их не было, но если крейсер специально готовили к этой миссии, то могли догадаться об их необходимости и поставить.

— Понял вас, — полковник посмотрел на поручика Никитина, — товарищ старший лейтенант, выделите одного снайпера, пусть глаз не спускает с этого боевого формарса. По счастью, на этом крейсере он всего один. Кстати, Алексей Викторович, а зачем в обычном бою кораблям пулеметы?

Капитан 2-го ранга вздохнул.

— Ну если умные головы во всех военно-морских штабах чуть ли не до начала Первой мировой предполагали, что паровые броненосцы и крейсера будут таранить друг друга подобно древнегреческим триремам, то пулеметы, наверное, предназначались для уничтожения палубных команд противника при сближении перед тараном. О таранах забыли уже после того, как ни в Русско-японскую, ни в Первую мировую так и не было ни одного тарана, но и торпедной атаки одного крупного корабля другим одного с ним класса. Хотя торпедные аппараты на легкие крейсера лепили исправно еще довольно долгое время…

— Алексей Викторович, — спросил я, — а почему на ваших кораблях, пусть и очень крупных, как крейсер «Москва», всё равно стоят минные аппараты, причем немалого калибра?

Капитан 2-го ранга уже было открыл рот, но его остановил полковник Бережной:

— Алексей Викторович, сейчас у нас нет времени отвлекаться на разговоры, не относящиеся к делу. Будем живы, потом объясните его высочеству всё, что касается нашего военно-морского вооружения. Оно ему может потом и пригодиться. А пока до появления неприятеля осталось хоть какое-то время, пойдемте — расставим людей…

5 МАРТА (20 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, 10:05.

ВОСТОЧНО-КИТАЙСКОЕ МОРЕ.

СКР «СМЕТЛИВЫЙ».

Полковник ГРУ Вячеслав Николаевич Бережной.

Британцы разыграли всё как по нотам. Тут была и угрожающе накренившаяся шхуна, и, чуть ниже бессильно повисшего французского триколора, болтающийся флаг Красного Креста. Британский крейсер, еле ползущий примерно на половине расстояния между нами и шхуной. И шлюпки… шлюпки… шлюпки… Толпа штатского с виду народа на палубе крейсера, их то ли поднимают со шлюпок, то ли спускают в них. Хотя, возможно, и то и другое: с обращенного к нам борта поднимают, а с противоположного — спускают, хитрость, известная еще с бог знает каких времен.

— У-у-у, англичане — дети гиены! Не знали бы мы обо всем заранее, так точно бы вляпались. Костюмированный бал, да и только! Только в очень сильный бинокль видно, что лица баб рязанских под надвинутыми на лицо платочками или далеко не славянские, или даже не женские. Ведь наш человек без задних мыслей бросится спасать утопающего, не думая, что у того за пазухой может быть припрятан нож.

С англичанина сигналят ратьером по международному коду. Взятый специально для такого случая сигнальщик с «Баяна» читает: «На борту шхуны русские некомбатанты: команды и пассажиры интернированных в Гонконге пароходов Доброфлота и КВЖД. Британское правительство направило их с миссией Красного Креста в порт Дальний. Просим принять на борт и доставить по назначению. Имеем распоряжение командующего эскадрой вице-адмирала Ноэла не входить в зону блокады Японских островов. Коммандер Левис Бейли».

Англичанин сигналит, а несколько шлюпок активно, как на соревнованиях по гребле, чешут прямо в нашу сторону.

— Ну, товарищи, приготовились, — говорю я в гарнитуру, и меня слышат все. И стоящий вместе с командиром корабля на крыле мостика великий князь Михаил, и каждый боец СПН ГРУ и морской пехоты, или команды корабля, занявшие свои посты согласно разработанному плану. Кто приник к оптике снайперских винтовок и пулеметов под брезентовыми чехлами, якобы прикрывающими оборудование. Кто приготовился встречать незваных гостей у трапа и отражать атакующих в других местах. Члены команды корабля заняли свои боевые посты у пультов управления 30- и 76-миллиметровыми артиллерийскими установками. При первом же выстреле они должны подавить открыто расположенную артиллерию британского крейсера. Это необходимо для того, чтобы успеть развернуть и навести на цель торпедный аппарат. Командир АПЛ «Северодвинск» подтвердил готовность. «Тэлбот» у них на мушке, и по нашей команде он получит торпеду, которая разнесет небольшой бронепалубный крейсер — водоизмещение всего 5600 тонн — вдребезги. Кстати, командир минно-торпедной БЧ-3 «Сметливого» капитан-лейтенант Кириллов будет подстраховывать подлодку, и в случае непредвиденных обстоятельств добавить свои пять копеек — точнее, древнюю, как дерьмо мамонта, но проверенную практикой учебно-боевую парогазовую торпеду 53-К. Всё готово к бою.

Последнее резюме перед дракой — передаю его по прямому каналу связи адмиралу Ларионову:

— Бритты готовы на всё, их не остановило даже присутствие на борту членов царской семьи. Заболевшую дочь Александра Третьего, правда, уже отправили на плавгоспиталь «Енисей» на том же вертолете, на котором сюда прилетели и мы. Тогда я успел увидеть только ее бледное лицо. Брат Михаил лично проводил ее до машины. Вместе с великой княгиней улетела и ее компаньонка Ирина, девица весьма и весьма симпатичная. Говорят, что у нее завязывается роман со старшим лейтенантом Никитиным. Но это сейчас к делу не относится. Кавалер проводил даму до трапа, и адью. Но факт налицо — англичане совершенно сошли с ума и стали полностью неадекватны. Для международного скандала и казус белли более чем достаточно нападения на российский военный корабль, а уж если на нем вымпел наследника российского престола…

Если об этой мерзости станет известно, то у Николая не будет другого варианта, как объявить Англии войну или как минимум торговое эмбарго. Более того, год сейчас отнюдь не семнадцатый, и известие о такой подлости, вероломстве и нарушении всех правил ведения боевых действий отзовется в России взрывом народного гнева.

А ведь станет известно, ведь не зря же адмирал отправил в этот поход, может быть, лучшее англоязычное перо этого времени — товарища Джека Гриффита Лондона. Этот так распишет, что потом бриттам сто лет не отмыться. Вон он, тоже в матросской робе, под которую надет бронежилет, приготовился фиксировать этот день для истории. Надо будет потом подойти — взять автограф. Хрен с ним, если придется расплатиться, дав ему интервью, — так от меня не убудет.

Так, ребята опустили трап. Миниатюрная видеокамера, закрепленная у поручня трапа, показывает, что первая шлюпка уже подвалила, остальные на подходе. Командую:

— Товсь!

По трапу поднимается первый диверсант — здоровенный рыжий детина в матросской робе, чем-то похожей на ту, что носят матросы Доброфлота. Оглядывается, делает шаг в сторону, сует руку за пазуху и… Сбитый ударом по затылку, рыжий на какое-то время выпадает из реальности… Очухивается он уже полностью упакованным и годным к употреблению: руки за спиной схвачены пластиковыми стяжками, ноги — тоже. Один из морпехов отбрасывает за спину изъятый у пришельца револьвер. То же самое происходит со вторым незваным гостем. А вот третий и четвертый один за другим поднимаются уже с револьверами наголо. Похоже, лаймиз заподозрили что-то неладное. Командую:

— Третий — прикрой!

Парни у трапа, стоящие «на приеме», не успевают достать оружие и перекатом уходят с линии огня. Четко срабатывает подстраховка — второй эшелон из морпехов в матросских робах. Две двухпатронные очереди из АКСУ с ПБС-4 отправляют незадачливых потомков капитана Моргана в страну счастливой охоты. Еще несколько морпехов, подбежав к трапу, аккуратно опускают за борт, на головы ждущих своей очереди у трапа британцев, две «феньки». «Языков» уволакивают от греха подальше в подпалубные помещения. А мы готовимся ко второй фигуре марлезонского балета…

Дальше бой развивается по своим законам. Каждый делает то, что должен, оставляя меня в роли дирижера. Вот наблюдатель с мостика сообщает, что стволы орудий на «Тэлботе» подозрительно задвигались. Даю команду:

— С, работать! К, товсь!

Это команда командиру АПЛ уничтожить «Тэлбот», а каплею Кириллову быть готовым влепить торпеду в борт британского крейсера.

Приняв мой сигнал, на БИУСе продублировали его для командира «Северодвинска». Но инглизы нас чуть не переиграли — уж больно хитрые они, сволочи! «Тэлбот» со страшным грохотом взлетел на воздух — торпеда с АПЛ взорвалась под его днищем, превратив крейсер в кучу обломков. Но перед этим королевские комендоры успели выпустить два снаряда. И оба попали в цель! Позднее мы узнали, что для «Тэлбота» британское командование собрало с кораблей эскадры самых лучших наводчиков и комендоров, и что орудия крейсера были заранее заряжены фугасными снарядами.

Один 120-миллиметровый снаряд попал в носовую часть «Сметливого» рядом с якорем, проделав солидную дыру в борту. А второй, скорее всего шестидюймовый, взорвался неподалеку от меня. «Вот те раз!» — подумал я, взлетая в воздух. «Вот те два», — подумал я, приложившись спиной о палубу. Мир померк, всё в голове закрутилось, как в калейдоскопе. Очухался я после того, как корабельный фельдшер сунул мне под нос ватку с нашатырем. Первая мысль — как там великий князь Михаил? Ведь снаряд попал чуть ниже галереи, на которой он стоял…

А пока наблюдал за тем, что происходит за бортом. Там полная неразбериха. На том месте, где совсем недавно был британский крейсер, кольцами расплывается дым и пар. Шхуна-обманщица совсем уже легла на бок, и мачты ее стали параллельны воде. Оказывается, на этой лоханке было несколько замаскированных митральез. Из них инглизы успели дать очередь по надстройкам «Сметливого». Пули калибра 10,67 миллиметра зацокали по палубе нашего корабля. Две пули зацепили матроса и морпеха. В первом случае ранение было легким — сквозное в мякоть предплечья. Второе — хуже. Пуля прошла через бок и, похоже, задела почку. В ответ башенная установка АК-726 всадила несколько 76-миллиметровых снарядов в этот доморощенный британский Q-ship. Я очнулся тогда, когда с «Марокканкой» уже было покончено. Вскоре она перевернулась, и на днище стали выползать уцелевшие члены экипажа.

А у нас появилась проблема — огромная, ростом со слона… Британский снаряд, разорвавшийся чуть ниже ГКП, слава богу, был устаревшего типа, снаряжен черным порохом и с трубкой мгновенного действия. Капитан 2-го ранга и почти все офицеры, которые находились внутри ГКП, получили контузию. Сейчас они на время оглохли, кое-кто травит — похоже, что не обошлось без сотрясения мозга. Но это дело поправимое, доктор говорит, что скоро всё пройдет.

А вот с Михаилом хуже. Взрывная волна сбросила его с галереи на палубу. К счастью, сработал инстинкт старого кавалериста, и он как-то сумел сгруппироваться в полете. Но как сказал наш доктор, без госпитализации и общения с опытным травматологом ему не обойтись. Вот краткий список телесных повреждений и травм, полученных Михаилом в этом бою: контузия, общий ушиб тела, перелом трех ребер справа (под вопросом повреждения внутренних органов), открытый перелом правого луча, сложный перелом голени и в придачу ко всему — болевой шок.

С подобными травмами мне уже приходилось встречаться. И шутить с ними не советую. Без рентгена и УЗИ сложно сказать — пустяковая это штука или дело может закончиться летальным исходом. Так что нашему соратнику, великому князю, предстоит дорога дальняя в плавгоспиталь, где ему будет оказана вся необходимая помощь. Да и мне не мешало бы показаться эскулапам — похоже, что без трещин ребер не обошлось. При вздохе справа сильно побаливает, да и в глазах периодически темнеет и чуть подташнивает. Похоже, что и сотрясение головного мозга всё же имеет место быть.

Слух о наших раненых пронесся по кораблю. «Сметливый» лег в дрейф примерно в двух сотнях метров от сгрудившихся шлюпок и начал методичный отстрел лаймиз. Но мы же все-таки не звери. Я приказал щадить несчастных китаянок и китайчат, которых силой заставили принимать участие в этом фарсе. Когда в шлюпках не осталось никого, кроме фигур в платках и сарафанах и их пацанвы, китайцев стали поднимать на борт.

Как выуживали из воды остатки экипажа злосчастного «Тэлбота» и «Марокканки», я уже не видел. В глазах вдруг потемнело, меня вывернуло на палубу, и я выпал в осадок. Видимо, после контузии организм все-таки взял тайм-аут.

Уже когда за нами, ранеными и пленными, прилетел вертолет, я узнал, кто будет моими попутчиками кроме великого князя Михаила и одного тяжелораненого морпеха. Нашим орлам удалось выловить из воды старого знакомого, милейшего джентльмена Левиса Бейли. Пробковый жилет спас его никчемную жизнь. Хотя, наверное, его лондонские начальники предпочли бы, чтобы он утонул. А один из двух налетчиков, которых удалось повязать в самом начале, оказался почти моим коллегой — майором британской морской пехоты Эндрю Мак-Кейном. Это именно ему пришел в умную голову общий замысел всей этой провокации. Короче, в застенках кровавой гэбни уже калят клещи и греют масло. С господами британцами предстоит серьезный разговор.

Кстати, чуть позже должны прилететь еще две вертушки и забрать два десятка китаянок и пацанов. Только несколько из них немного лепечут по-английски, а остальные — ни в зуб ногой. Из наших никто китайского не знает. Ведь группу на турок и арабов натаскивали. Так что их тоже отправляют на плавгоспиталь, пусть потом у начальства голова болит, что с ними делать. А сам «Сметливый», кое-как залатав пробоины, идет в Шанхай. Именно оттуда мистер Лондон, который сейчас сидит в своей каюте и по свежей памяти кропает статью, и нанесет свой информационный удар.

5 МАРТА (19 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, 01:05.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Александр Васильевич Тамбовцев.

— Александр Васильевич, Александр Васильевич, проснитесь… — слышу я сквозь сон чей-то тихий голос и еще чувствую, что меня трясут за плечо. Кажется, меня будит дежурный старший смены охраны. — Радиограмма от контр-адмирала. Срочная!

— Вот черт! — вскакиваю с постели и первым делом смотрю на часы, которые показывают 01:06. Протягиваю руку за радиограммой: — Давай сюда!

Распечатанный на принтере бланк. Усилием воли заставляю себя сосредоточиться и сфокусировать взгляд. Наконец, читаю:

«Сегодня, примерно в 10:00 по местному времени, произошло неспровоцированное нападение британского крейсера „Тэлбот“ и судна-ловушки „Марокканка“ на наш сторожевой корабль „Сметливый“. В результате боестолкновения тяжело ранен и контужен наследник российского престола великий князь Михаил, жизнь которого сейчас находится вне опасности.

Легкие ранения и контузии получили полковник Бережной, несколько бойцов отряда спецназначения, морских пехотинцев и членов команды „Сметливого“. В результате скоротечного боя оба корабля противника потоплены. К нам в плен попали руководители британской провокации: коммандер Левис Бейли и майор морской пехоты Эндрю Мак-Кейн. Помимо них в плен попали матросы и офицеры из состава команды „Талбота“. Раненые срочным рейсом вертолета отправлены на плавгоспиталь „Енисей“, пленные доставлены на крейсер „Москва“ для проведения следственных действий.

Контр-адмирал Ларионов Виктор Сергеевич».

«Сучий потрох! — выругался я про себя. — Почему, что бы мы ни делали, получается или задница, или автомат Калашникова? Теперь хочешь не хочешь, придется вставать, как-никак ЧП имперского масштаба!» — а вслух говорю:

— Товарищ сержант, немедленно будите Нину Викторовну и доложите ей обстановку. Только осторожней, а то товарищ полковник спросонья стреляет быстрее, чем соображает.

Быстро одеваюсь. Радиограмма, подобно гранате без чеки, лежит на столике. Так, нам, бородатым, бриться не обязательно, пойду гляну, справился ли сержант с побудкой полковника. Выстрелов вроде не было? Сую бланк во внутренний карман и выхожу из комнаты.

Точно, вот у дверей комнаты Нины Викторовны скучает искомый сержант.

— Товарищ полковник одевается, — сообщил он мне, — сказала, что сейчас будет.

И точно, распахивается дверь, и появляется Нина Викторовна, немного заспанная. Она замедленно движется, словно большое серое привидение без мотора. Отдаю ей радиограмму, пусть наслаждается. Отправляю сержанта на кухню — распорядиться насчет кофе, а сам иду к телефону. Надо срочно вызвать генерала Ширинкина.

Называю номер, барышня, позевывая, послушно соединяет. Сначала в трубке тишина, потом раздается недовольный голос генерала:

— Слушаю!

— Евгений Никифорович, это Александр Васильевич Тамбовцев. Необходимо срочно встретиться с вами. Дело важное и неотложное. Если можете, приезжайте на Мойку.

— А что, по телефону нельзя? — зевая, ответил мне генерал.

— Евгений Никифорович, дело неотложное и конфиденциальное. О нем должны знать я, вы и государь-император, — ответил я, — разговор по телефону, как я вам уже говорил, необходимой секретности не гарантируют. Если нехороший человек сумеет подключиться к линии, то о нашем разговоре станет известно тому, кому это не следовало бы знать. Потому-то я и настаиваю на личной встрече.

— Гм… — задумался Ширинкин. — Если вы так считаете… Ждите, я скоро буду.

Повесив трубку, я обернулся. За моей спиной стояла бледная как смерть великая княгиня Ксения, в халате, наброшенном прямо на ночной пеньюар.

— Александр Васильевич, ради бога, скажите, что произошло? — спросила она дрожащим голосом, вцепившись в мой рукав. — Почему среди ночи все на ногах? Что-то случилось с Сандро?

— Нет, Ксения Александровна, — ответил я, — с Александром Михайловичем всё в порядке, он жив, здоров и невредим, — Ксения облегченно вздохнула, но я продолжил: — Беда случилась с вашим братом Михаилом. На наш корабль, на борту которого он находился, вероломно напали англичане. Напали, несмотря на вымпел, указывающий на присутствие на борту наследника российского престола. Нападение отбито, но великий князь тяжело ранен, — Ксения снова побледнела и закрыла рот рукой, чтобы не закричать, — но не беспокойтесь, корабельный врач сказал, что жизнь вашего брата вне опасности. Он уже отправлен на наш плавучий госпиталь «Енисей» для продолжения лечения.

— Какой ужас! — только и смогла вымолвить Ксения. — Бедный Мишкин! Как эти мерзкие, подлые и гадкие англичане посмели поднять руку на моего брата и наследника российского престола?! — тут из состояния оцепенения она впала в противоположное состояние — гиперактивности. — Александр Васильевич, миленький, ведь надо срочно что-то делать! Ну скажите, что мне теперь делать?

— Ваше императорское высочество, — начал я успокаивать Ксению, — в самое ближайшее время ваш брат окажется в руках самых лучших врачей, каких только можно найти в этом мире. И поверьте, скоро он будет совсем как новенький, не останется и следа от всех его травм. И к тому же рядом с ним всё время будет ваш супруг. Как говорится, до свадьбы заживет.

— Ах, Александр Васильевич, — всплеснула руками Ксения, став на мгновение похожей на большую летящую чайку, — я так волнуюсь, так волнуюсь! Скажите, могу ли я чем-нибудь помочь?

— Разумеется, — сказал я, — о всем случившемся необходимо срочно поставить в известность вашего брата и вашу матушку. Государем-императором займемся мы с генералом Ширинкиным, а оповестить ее императорское величество Марию Федоровну я попрошу вас и Нину Викторовну. Надеюсь, она сможет найти правильные слова, чтобы утишить материнскую тревогу за младшего сына. Я, например, не уверен, что сумею это сделать.

5 МАРТА (19 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, 02:25.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Александр Васильевич Тамбовцев.

Прибывший Ширинкин, стряхивая снег со своей генеральской шинели, недовольно проворчал:

— Ну-с, Александр Васильевич, что у вас такого срочного и важного стряслось, что понадобилось посреди ночи вытаскивать из постели старика?

Вместо ответа я подал генералу копии двух поступивших за это время радиограмм. Кроме первой, в которой рассказывалось о самом сражении, четверть часа назад мы получили и вторую. В ней сообщалось, что великий князь Михаил Александрович благополучно прибыл на плавучий госпиталь «Енисей». После рентгена и УЗИ врачи установили, что серьезных повреждений, угрожающих его жизни, не обнаружено. Получив это известие, великая княгиня Ксения и Нина Викторовна выехали в Аничков дворец.

Пока генерал читал радиограммы, я со стороны наблюдал за изменением выражения его лица. Недовольство сменилось удивлением, потом яростью и гневом…

— Вот ведь мерзавцы! — воскликнул он, возвращая мне радиограммы. — Да как они посмели поднять руку на наследника русского престола! Подобное просто немыслимо! Вы, Александр Васильевич, были совершенно правы, когда опасались преждевременного разглашения всей этой истории. Да, кстати, чем я лично могу быть вам полезен во всей этой истории?

— Евгений Никифорович, — сказал я, — полезным вы можете быть не нам, а государю и России. Когда его императорское величество узнает о случившемся — а он непременно об этом узнает в самое ближайшее время, — то гневу его не будет предела. Это ведь не какие-то там бомбисты, связь которых с иностранными правительствами еще нужно доказать. Это военный корабль британского флота, который с заранее обдуманным намерением напал на русский военный корабль, не остановившись даже перед тем, что на борту того находится брат императора России. Какие, по-вашему, выводы может сделать государь, получив все подробности этой гнусной провокации?

— Э-хе-хе, — прокряхтел генерал, опускаясь в кресло, — да раньше хватило бы и меньшего повода для объявления войны. Да и теперь было бы не вредно привести британцев в чувство.

— Ну, Евгений Никифорович, до объявления войны пока дело не дошло. А вот дипломатические отношения, возможно, будут на время прекращены. Надо переговорить с господином фон Плеве, чтобы его ведомство установило контроль за контактами некоторых подданных империи с британскими дипломатами. Как говорили в нашем времени — взять их под колпак. И не только посольство, есть журналисты и представители крупных торговых фирм. Это тоже отличные «крыши» для британской разведки — везде ездят, всё видят. Кстати, ввиду возможной депортации или интернирования британских подданных, неплохо бы составить их списки. Особо стоило бы узнать — кто из высшего света получает субсидии от англичан. И решительно пресечь влияние этих лиц на политику государства.

А вас, Евгений Никифорович, я еще раз настоятельно прошу — усильте охрану государя. Я не верю в самодеятельность тех, кто устроил провокацию с нашим кораблем, в результате которой пострадал великий князь Михаил Александрович. Команду они наверняка получили от тех, кто стоит у руля британской политики. Не исключено, что в самое ближайшее время будут предприняты попытки покушения на государя. Англичане могут пойти ва-банк и начать действовать в духе истории с императором Павлом Первым, рассчитывая одним ударом решить все свои проблемы.

— Понятно! — ответил мне генерал Ширинкин и, немного подумав, спросил: — Но ведь вы не считаете, что в этом замешан король Англии?

— Скорее всего, нет, старина Берти органически на это неспособен, — ответил я. — Он больше увлечен картами или очередной любовницей. Скорее всего, это премьер-министр и первый лорд Адмиралтейства. Король в данном случае, полагаю, не был даже поставлен в известность о готовящейся провокации. Потому всякие идеи о нанесении ответного удара по династии Саксен-Кобург-Готских я считаю глупыми.

А теперь, Евгений Никифорович, нам с вами надо подумать, как побыстрее обо всем случившемся доложить государю? Вы ведь, кажется, имеете право доклада императору в любое время дня и ночи?

— Да, имею! — коротко ответил генерал и ушел звонить по телефону. Вернулся он через полчаса, когда я читал очередную радиограмму с Дальнего Востока.

— Государь только что выехал в Аничков дворец. Нам следует сделать то же самое, — коротко сказал мне генерал. — А вы что, получили новую телеграмму от великого князя Александра Михайловича?

— Да, это очередная радиограмма с Дальнего Востока, только на этот раз от контр-адмирала Ларионова, — ответил я. — Он сообщает о том, что на наш флагманский корабль прибыли германский представитель при нашей Тихоокеанской эскадре — что-то вроде военного атташе — и наместник Алексеев. В связи с экстраординарностью всего произошедшего, на допросах будут присутствовать не только наши специалисты в этой области, но и сам контр-адмирал Ларионов, а также великий князь Александр Михайлович, наместник государя на Дальнем Востоке адмирал Алексеев и представитель Германской империи. Кроме этого сообщается, что операция великого князя Михаила прошла успешно. Врачи надевают на его раздробленную голень аппарат Илизарова.

— Что-что надевают? — не понял генерал.

— Аппарат такой, — сказал я, надевая шубу. — Ваши врачи заковали бы великого князя в гипс минимум на полгода. Наши же наденут ему на ногу особую металлическую конструкцию, фиксирующую обломки костей. И через неделю-две великий князь будет ходить на собственных ногах.

— Невероятно! — воскликнул генерал, нахлобучивая папаху. — Хотелось бы увидеть подобное чудо собственными глазами!

— Евгений Никифорович, лучше с этими штуками вообще не встречаться, — сказал я.

Через пять минут мы уже мчались в генеральских санках по ночному Питеру в сторону Аничкова дворца.

5 МАРТА (19 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, 03:45.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

АНИЧКОВ ДВОРЕЦ.

Александр Васильевич Тамбовцев.

В Аничков дворец мы подъехали почти сразу же за Николаем II. Дворец был ярко освещен и гудел, как растревоженный улей. Лакей у входа, узнав генерала Ширинкина, молча проводил нас до залы, где постепенно собирались высшие должностные лица Российской империи. Кроме Марии Федоровны, Николая II, Ксении и Нины Викторовны присутствовали также министр внутренних дел фон Плеве и министр иностранных дел Дурново. Лакей шепотом сообщил генералу, что из Кронштадта выехал вице-адмирал Макаров.

При нашем появлении Николай быстро обернулся. На его лице отразилась целая гамма чувств, от беспокойства до гнева. Не дожидаясь его вопроса, я подошел и вручил ему последнюю радиограмму. Император быстро пробежался по ней глазами. Потом, вздохнув с облегчением, он поднял взгляд и произнес:

— Господа, должен с радостью вам сообщить, что жизнь брата находится вне опасности. Сейчас его лечат врачи, равных которым нет ни в Германии, ни в Англии. Также стало известно, что в присутствии великого князя Александра Михайловича и наместника на Дальнем Востоке адмирала Алексеева начат первый допрос людей, руководивших злоумышленниками. Но уже сейчас понятно, что действовали они в соответствии с приказами, полученными свыше. Следствие еще должно установить, кто непосредственно виновен в этом ужасном происшествии — только ли первый лорд Адмиралтейства, сэр Уильям Уолдгрейв, или еще и его непосредственный начальник, премьер-министр сэр Артур Джеймс Бальфур.

Но это уже не важно. Даже просто нападение на корабль под Андреевским флагом может служить достаточным поводом для объявления войны. Но нападение на моего брата и наследника нельзя рассматривать иначе как преднамеренное оскорбление российского флага и достоинства нашей державы, за которое британцы должны ответить.

«О, черт! — подумал я. — Объявление войны сейчас совсем некстати…»

Но тут в разговор вмешался Петр Николаевич Дурново:

— Ваше императорское величество, я должен сообщить вам, что в настоящий момент объявлять Британии войну нецелесообразно и преждевременно. Завтра утром с визитом в Санкт-Петербург прибывает германский император Вильгельм Второй. А посему было бы желательно, чтобы в свете заключения Русско-Германского союза, вы провели консультации с кайзером. Кроме того, объявив сейчас войну, вы лишите вашего германского кузена удовольствия произнести несколько громких речей, до которых он такой большой охотник. Это может испортить его удовольствие от этого визита.

— Ну, да, — несколько смущенно сказал император. — Мой кузен Вилли весьма экстравагантен. А что вы конкретно предлагаете, Петр Николаевич?

— Во-первых, ваше императорское величество, необходимо выслать из Петербурга, Москвы и Киева всех британских дипломатов. Вячеслав Константинович знает, что дипломатические представительства Англии — это гнездо шпионажа и место, откуда субсидируются различные террористические группы.

Во-вторых, надо сегодня же отозвать из Британии наших дипломатов. В-третьих, желательно наложить арест на собственность, принадлежащую как самому Соединенному королевству, так и ее подданным. В-четвертых, интернировать на территории России всех их подданных до единого человека. В-пятых, необходимо полностью прервать с Британией торговые отношения. В-шестых, предупредить Британию, что дальнейшие недружественные шаги в отношении России и ее подданных станут поводом для объявления войны…

Пока Петр Николаевич излагал свой план, который от открытой войны отличался только необъявлением последней, я потихоньку подошел к хозяйке этого дома и шепнул:

— Ваше императорское величество, я крайне сожалею о случившемся и очень рад, что жизни Михаила Александровича уже ничто не угрожает…

— Спасибо, Александр Васильевич, — так же тихо ответила мне Мария Федоровна, — но Мишкин уже взрослый мужчина и офицер. Я думаю, он знал, что делал. Напротив, я так зла на старину Берти и мою сестрицу Александру, что нет слов. Как можно было допустить к управлению империей таких безответственных и подлых людей? Это всё слабость Ники. Пока был жив мой супруг, никто ничего подобного и подумать бы не смел. Но его с нами уже нет…

А тем временем Дурново продолжал:

— Необходимо мобилизовать и привести в боевую готовность Балтийский и Черноморский флоты. На Черном море считать поводом для объявления войны появление в Проливах британских боевых кораблей. На Балтике таким поводом могла бы стать попытка британского флота форсировать Датские проливы. Именно потому, что через эти проливы проходит путь британского флота на Петербург, я и хотел бы дождаться заключения Русско-Германского союза…

— Господин Дурново, — прервала его Мария Федоровна, — вы не забыли, что я еще и дочь короля Дании? Я сделаю всё, чтобы моя родина закрыла Проливы перед британскими военными кораблями. Если нашу маленькую Данию защитят объединенные флоты России и Германии, то британцы никогда не смогут войти в Балтику.

— Очень хорошо, — кивнул Дурново, — тогда нам будет легче защитить столицу империи. Остался Тихий океан, где британские корабли находятся в Вэйхавэе, Гонконге и Сингапуре. Вэйхавэй, между прочим, совсем рядом с Порт-Артуром и Дальним. Смею напомнить, что наши основные силы в том районе сейчас привлечены к операциям по блокаде Японии. Поскольку Англия не подписывала соответствующую Гаагскую конвенцию, то нельзя ли попросить адмирала Ларионова с помощью его летательных аппаратов уничтожать все британские корабли, выходящие из баз?

Я вопросительно посмотрел на Николая II, и тот одобрительно кивнул. Очевидно, после последней британской выходки его уже перестали беспокоить такие глупости, как Гаагские конвенции. А то, что англичане их не подписали, было совсем хорошо. Я тоже одобрительно кивнул, что было воспринято всеми вполне однозначно.

— Итак, господа, — стал подводить итоги император, который в этот момент больше всего походил на того царя-батюшку, которого так любит народ. — Петр Николаевич, вы в самое ближайшее время должны составить для меня проект Манифеста, в котором изложите всё то, что сейчас сказали. Естественно, в приемлемом для обнародования варианте.

И вот еще что, в самом конце добавьте, что в благодарность за чудесное спасение любимого брата я отменяю все выкупные платежи, а недоимки по предыдущим годам замораживаю на десять лет. И следите, внимательно следите за всем, что происходит в мире. Надо будет особо отметить тех, кто нам будет сочувствовать, и тех, кто просто промолчит.

Вячеслав Константинович и Евгений Никифорович должны заняться враждебными нам элементами, как отечественными, так и иностранными. Вы, Александр Васильевич, не откажите им в помощи.

Ну, а я, господа, сделаю всё, чтобы наша встреча с германским императором прошла успешно. Ну, на эту тему мы еще побеседуем. А сейчас, господа, займемся каждый своим делом.

Император повернулся к своей сестре:

— Ксения, за твоим домом будут закреплены два моих адъютанта. Александр Васильевич, Нина Викторовна, при всех известиях с Дальнего Востока я прошу тотчас информировать меня. Возможно, я посещу вас в течение дня. На этом всё.

Как не похож был этот Николай на вялого и унылого человека, который в феврале 1917 года подписал отречение от престола своих предков! Кто знает, может, и для него еще не всё потеряно…

5 МАРТА (19 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, УТРО.

БАТУМ.

ГОРОДСКАЯ ТЮРЬМА.

Старший лейтенант Николай Арсеньевич Бесоев.

До Батума мы добрались без приключений. Грозная бумага фон Плеве и форма жандармского ротмистра избавляли нас от многих хлопот. Правда, ехать пришлось кружным путем. Сначала через Дербент до Баку, потом на Тифлис, и оттуда уже на Батум. Так что мы, налюбовавшись морем Каспийским, теперь любовались Черным.

Батум был крупным городом. Год назад он выделился из состава Кутаисской губернии. Здесь было жандармское управление, куда сразу по прибытии в город мы и направились. Встретили гостей из столицы с подлинно грузинским гостеприимством, которое было дополнительно подогрето грозной телеграммой самого министра внутренних дел империи. Но «пить вино и кюшать шашлик» нам было некогда. Мы узнали, что интересующее нас лицо находится в городской тюрьме. Туда и направились. Сопровождал нас сам начальник Батумского охранного пункта ротмистр Рожанов. По дороге он жаловался на трудность работы. Личного состава не хватает, а эсдеки получают помощь из-за границы. Я очень удивился сказанному ротмистром. Но тот подтвердил, что деньги в стачечные комитеты и к местным революционерам поступают от француза Франца Гьюна, директора завода Ротшильда. Похоже, что революционное движение в России спонсировали не только англичане.

Батумская тюрьма была небольшой — всего на восемьдесят «посадочных мест». Содержание в ней было хорошее, хотя режим довольно строгий. Сталину уже довелось посидеть в этой тюрьме, поэтому он чувствовал себя в ней как дома. Кстати, в этот период он известен под псевдонимом Коба, а Сталиным станет лишь в 1912 году. Но мы называем его по старой памяти так, потому что в историю он вошел именно как Сталин.

В помещение для допросов к нам привели арестанта. Скажу сразу — молодой Сталин был мало похож на того, какого мы видели в документальной хронике и на портретах 30–40-х годов. Скорее, он смахивал на горячих мачо из мексиканских сериалов. Ему было всего двадцать шесть лет. Среднего роста (в учетной карточке Бакинского жандармского управления записано: «рост — 2 аршина 6 вершков — 169 см»), худощавый, глаза карие, лицо — заросшее модной в наше время недельной щетиной. Одет он был… Я бы назвал его верхнюю одежду обносками, которые не стали бы надевать у нас даже бомжи. Видно, перед арестом товарищу Сталину пришлось долгое время сидеть без денег.

После недолгих канцелярских формальностей нам передали арестанта. На тюремной карете с зарешеченными окнами товарища Кобу доставили к нашему вагону, стоявшему уже прицепленным к составу, направлявшемуся в Тифлис. Где жандармы и передали с рук на руки на попечение «мышек» «беглого ссыльнопоселенца Иосифа Виссарионова Джугашвили, уроженца Тифлисской губернии, Горийского уезда, православного, холостого, из крестьян, закончившего Горийское духовное училище и имеющего право работать домашним учителем».

Я подписал последние бумаги, и всё, дело было сделано. Любезные батумские парни также загрузили в вагон бутыль с вином и корзину с разными местными вкусняшками. Они очень были расстроены, что не сводили нас в какой-то знаменитый здешний духан, где мы съели бы настоящий шашлык по-карски, и не уговорили отведать того, что нам «не подадут ни в одном, даже самом лучшем ресторане Санкт-Петербурга». Зная грузинскую кухню, я был так же расстроен, как и наши гостеприимные хозяева.

Сталина, точнее товарища Кобу, мы поместили в отдельном купе под персональную опеку одного из наших бойцов. Сержант Герман Курбатов был вежливым, уравновешенным и культурным молодым человеком, совсем не похожим на профессионального головореза. Мне показалось, что общение российского гэрэушника из XXI века и товарища Кобы будет приятно и полезно обоим. Не знаю насчет перспектив выбиться в генералиссимусы, но уж простым обывателем товарищ Джугашвили не будет никогда — такой уж у него характер. Сказать по правде, я почту за честь быть его другом и очень не желаю, даже случайно, оказаться его врагом.

Ну вот, паровоз прогудел, вокзальный колокол прозвенел, сцепки лязгнули, и мы отправились в обратный путь в славный город Санкт-Петербург.

5 МАРТА 1904 ГОДА, УТРО.

ЛОНДОН.

ДАУНИНГ-СТРИТ, 10. РЕЗИДЕНЦИЯ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА ВЕЛИКОБРИТАНИИ.

Присутствуют: премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, первый лорд Адмиралтейства Уильям Уолдгрейв и министр иностранных дел Британии Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, маркиз Лансдаун.

Беседу тех, кто ранним утром собрался в резиденции премьер-министра, начал хозяин этого кабинета:

— Уважаемые джентльмены, сэр Генри по какой-то, по всей видимости весьма важной, причине попросил нас собраться в столь ранний час…

Министр иностранных дел Британии маркиз Лансдаун прервал премьера, протянув ему два листа бумаги.

— Сэр, русские в Фузане распространяют по телеграфу эту информацию, подписанную известным американским писателем и журналистом Джоном Гриффитом Лондоном.

Сэр Артур Джеймс Бальфур прочитал вслух одну из поданных ему бумаг:

«5 марта 1904 года.

От специального корреспондента „Сан-Франциско Экзаминер“ Джона Гриффита Лондона, с борта русского военного корабля „Сметливый“.

Я уже писал про то, что в эту поездку у меня резко изменилось представление и о японцах, и о русских. А сегодня, под свинцовым мартовским небом в Восточно-Китайском море, я увидел, что собой представляют современные британцы.

Мне говорили, что ожидается возможная провокация со стороны англичан. Но на нашем корабле присутствовал член русской королевской фамилии — кронпринц Михаил. Принцесса Ольга заболела и убыла на госпитальный корабль. Именно о них я писал в своей предыдущей статье. Никто не ожидал, что британцы нападут на корабль, над которым развевается вымпел, указывающий на присутствие на его борту столь важной персоны, как наследник русского престола. Это всё равно, что напасть на американский корабль, на борту которого находится вице-президент или многоуважаемый спикер Конгресса. Цивилизованные нации смывают такое оскорбление только кровью врага.

И вдруг перед нами показалась паровая шхуна La Maroccaine под французским флагом, ниже которого развевался флаг Красного Креста. Судно кренилось, и было похоже, что оно вот-вот затонет. Рядом с ним находился британский крейсер „Тэлбот“, с которого ратьеровским фонарем передавали какое-то сообщение. Потом мне рассказали: передано было, что на шхуне члены экипажей интернированных в Гонконге русских судов и их семьи.

Команда русского корабля приготовилась встречать соотечественников, но по трапу стали карабкаться на „Сметливый“ переодетые английские морские пехотинцы, которые сразу же открыли стрельбу из револьверов. Но команда русских с легкостью отбила нападение. Тогда „Тэлбот“ начал обстрел „Сметливого“, и два снаряда попали в борт корабля. Русские сразу открыли ответный огонь. Выпущенная в упор самодвижущаяся мина калибра двадцать один дюйм поразила „Тэлбот“. Заряд взрывчатки, способный потопить броненосец, разломил легкий британский крейсер пополам.

Тем временем русские безо всякой пощады перестреляли всех английских диверсантов из шлюпок, после чего стали поднимать якобы членов семей. Это оказались китаянки и их дети, переодетые в одежду русских крестьянок и мастеровых.

Русские не потеряли ни одного человека убитыми, но тяжелые травмы при взрыве английского снаряда получили принц Михаил, командующий операцией полковник Бережной и еще несколько человек из команды корабля и морских пехотинцев. Меня заверили, что жизнь принца Михаила вне опасности, несмотря на то что у него сломано несколько ребер, лучевая кость на руке и голень. Также имеет место общая контузия. Боюсь себе даже представить, что бы случилось, попади он в руки наших врачей.

Русские захватили множество пленных, включая самого коммодора Льюиса Бейли, а также командира английских диверсантов. Интересно будет узнать, что же они расскажут на допросе, и как они объяснят свое подлое нападение, нарушившее все законы цивилизованного поведения. Русское командование заверило меня, что после завершения следствия я получу доступ ко всем его материалам, за исключением тех частей, которые будут считаться секретными.

Полковник Бережной, немного оправившийся от контузии, сказал мне, что он готов поставить тысячу долларов против одного цента, что британский премьер-министр, руководитель Форин-офиса и первый лорд Адмиралтейства отопрутся от всего, что произошло этим утром. И я с ним согласен — от британцев ничего иного и ждать не стоит. Неужели это и есть истинная сущность современной Британской империи?

05.03.04 „Сметливый“.

Джек (Джон Гриффит) Лондон»

Тяжело вздохнув, лорд Бальфур положил на стол прочитанную статью американского журналиста и начал читать следующий лист:

«5 марта 1904 года.

От специального корреспондента „Сан-Франциско Экзаминер“ Джона Гриффита Лондона, с борта русского военного корабля „Сметливый“.

Интервью с полковником Вячеславом Бережным.

Никогда я еще не видел ни подлости, подобной британской, ни необыкновенной легкости, с которой русские уничтожили превосходящие силы англичан.

Пока я переваривал увиденное, ко мне подбежал русский матрос и попросил следовать за ним. Со мной хотел говорить сам полковник с труднопроизносимой для англосаксонского уха фамилией Бережной — командующий русской морской пехотой на Тихом океане, которая недавно наголову разгромила японцев, а только что столь эффективно отразила нападение англичан.

Полковник, с забинтованной головой, сидел на койке в лазарете корабля. Увидев меня, он приветливо улыбнулся.

— Садитесь, мистер Лондон, как говорят у нас в России, в ногах правды нет. У меня для вас всего лишь минут пять-десять, потом меня, увы, эвакуируют вместе с важными пленными и другими ранеными. Но я обещаю вам, что мы еще встретимся и поговорим обстоятельнее.

— Полковник, позвольте мне выразить свое искреннее восхищение действиями ваших солдат!

— Мистер Лондон, для этого они и тренируются каждый день, — ответил полковник. — Кроме того, мы знали, что провокация готовится, не знали только точно, каким именно образом. И мы надеялись, что они не позволят себе напасть на судно, на котором присутствует сам великий князь Михаил, наследник трона, то есть кронпринц Российской империи.

Увы, действия англичан были подлее, чем мы могли себе представить. Детали их плана были такими. На „Марокканке“ присутствовали английские морские пехотинцы, переодетые в русских моряков, а также китайские женщины и дети, которые были одеты в европейскую одежду, и должны были изображать семьи этих моряков. Поднявшись на борт „Сметливого“, они надеялись захватить судно. Когда это не получилось, „Тэлбот“ начал стрелять по кораблю под российским флагом. К счастью, в наш корабль попало лишь два снаряда.

— Какие потери понесла русская сторона?

— У нас несколько раненых и контуженых, включая великого князя и вашего покорного слугу, — ответил мне полковник. — Хуже всего досталось, увы, великому князю. У него сломано несколько ребер, кость на руке и голень. Есть вероятность внутренних повреждений. Но, как мне сообщили наши врачи, его жизнь вне опасности, и они, хоть и с долей осторожности, надеются на полное выздоровление. Тяжело ранен и один из морских пехотинцев.

Когда вы закончите все свои дела на этом корабле, я приглашаю вас посетить наше госпитальное судно „Енисей“, там вы сами сможете поправить свое здоровье и оценить искусство наших медиков.

— Интересно, как объяснит подобное нападение МИД Великобритании?

— Не знаю, но мне кажется, что они заявят, будто им ничего не было известно, и что это самодеятельность на местах. Или вообще — что это провокация русских против мирного французского корабля и сопровождавшего его корабля эскорта. Им, конечно, невдомек, что мы захватили и небезызвестного коммодора Льюиса Бейли, не только командующего их морской пехотой в этой операции, но и руководителя всей этой операции.

— Это очень важно и интересно, — сказал я. — Но, боюсь, моим читателям не доведется ознакомиться с их показаниями?

— А почему не доведется? — ответил мне полковник. — Мы вам дадим их почитать, кроме, конечно, тех тем, которые так или иначе придется засекретить. Да и вся операция была заснята на фотоаппарат и камеру синема. Я распоряжусь, и вы еще сегодня сможете посмотреть документальные кадры английской операции.

Тут в каюту вбежал матрос и что-то доложил по-русски. Полковник ответил ему на том же языке, после чего повернулся ко мне:

— Мистер Лондон, увы, мне пора. Надеюсь, что через два-три дня мы снова встретимся, тогда и поговорим более подробно. А сейчас, как говорят у нас — до скорой встречи!

05.03.04 „Сметливый“.

Джек (Джон Гриффит) Лондон».

Дочитав обе бумаги до конца, премьер-министр медленно сложил их вдвое, с трудом сдерживаясь, чтобы не разорвать в клочья.

— Джентльмены, это настоящая катастрофа. За этот провал нам придется ответить, и мы можем лишиться не только своих постов. Вы представляете, какой вой подымут (если еще не подняли) петербургские и берлинские газеты?!

— Сэр, — твердо сказал министр иностранных дел, — русские и германские газеты — это сущая ерунда. Как вы уже поняли, эти два слабоумных подчиненных нашего дорогого первого лорда Адмиралтейства сэра Уильяма — коммандер Бейли и майор Мак-Кейн — не отменили операцию, даже когда поняли, что будут атаковать корабль, на котором путешествует наследник российского престола. Теперь русский царь имеет моральное право сделать с нами всё что захочет: выслать посла, объявить эмбарго, морскую блокаду или даже войну. Хорошо, что принц Михаил только ранен, а не убит — может, это удержит царя Николая от крайних мер.

Все подавленно молчали. Наконец, первый лорд Адмиралтейства неуверенно спросил:

— Э-э-э, джентльмены, а кто-нибудь знает этого американского писателя? А вдруг это не он?

— Он это или не он — это теперь уже абсолютно не важно, джентльмены, — вступил в разговор премьер-министр. — Важно то, что мы будем делать дальше, после этого, не побоюсь сказать, оглушительного фиаско? Тем более что всем всё известно, а это равноценно тому, как если нас застали днем посреди Трафальгарской площади со спущенными штанами.

Первый лорд Адмиралтейства набрался храбрости.

— Во-первых, мы можем, сказать, что всё это наглая ложь, и что никто на русских не нападал, и что это они сами внезапно напали на наш крейсер…

— Не годится, сэр Уильям, — оборвал его министр иностранных дел, — в руках у русских оказались оба ваших героя, а также множество наших моряков, которых вы попросту отправили на верную смерть. Русские быстро разоблачат эту ложь, а немцы, и даже американцы, им в этом помогут.

Кроме того, во Франции, с которой мы с таким трудом наладили союзнические отношения, еще очень сильны антианглийские и, соответственно, прорусские настроения. Вы в курсе того, что командир крейсера «Паскаль» Виктор Сенес во исполнение союзнического долга собирался выйти на своем крейсере в бой вместе с «Варягом»? И слава всем богам, что его начальство в Сайгоне это запретило. Русская пропаганда, объясняющая разрыв франко-русского союза, построена очень хитро. Вся вина возлагается на Ротшильдов и контролируемое ими правительство, а сам французский народ объявляется вершиной культуры и рыцарства. Глупый галльский петух просто раздувается от гордости, а наши планы по созданию Антанты находятся под угрозой, поскольку мы будем не в состоянии защитить Францию от возможного германского вторжения.

Если это правительство рухнет, то следующее, скорее всего, махнет рукой на Эльзас и Лотарингию и присоединится к русско-германскому союзу под гарантии сохранности всего остального. При этом «Сердечное согласие» в Европе если состоится, то уже без нас и против нас. И смею заметить, сэр Уильям, что объединенные флоты России, Германии и Франции численно превосходят британский флот, а их объединенные судостроительные мощности в ближайшее время позволят еще больше увеличить этот разрыв.

— Знаю, — буркнул в ответ первый лорд Адмиралтейства.

— Таким образом, — продолжил сэр Генри, — наилучшим выходом было бы объявить, что нападение на русский корабль — это частная инициатива господ Бейли и Мак-Кейна, за которую они, по законам Британской империи, должны быть приговорены к тому, что заслужили. Помните, как говорят в таких случаях: «Вас уведут отсюда, повесят за шею, и вы будете висеть, пока от сего не приключится смерть. Да помилует Господь вашу душу!»

В нашей истории множество адмиралов и генералов за самовольство были вздернуты высоко и коротко. Чем лучше их какие-то коммандер и майор? Мой дорогой сэр Уильям, надеюсь, вы не оставили для истории никаких письменных следов своего участия в этой операции?

— Нет, сэр Генри, — ответил первый лорд Адмиралтейства, — у меня всё чисто.

— И тем не менее, джентльмены, русские каким-то образом узнали о ваших планах. Вот и этот мистер Лондон пишет, что русские были заранее предупреждены о предстоящих событиях. Вам лучше поберечься, мой друг, в вашем ближайшем окружении может оказаться русский шпион.

— Итак, джентльмены, — подвел итог дискуссии сэр Артур Джеймс Бальфур, премьер-министр его величества, — поступим по тому варианту, который нам здесь изложил сэр Генри. В крайнем случае во всем будет виновен сэр Джерард Ноэл, командующий нашей эскадрой в тех водах. Крайним этот случай можно считать потому, что следующим на растерзание волкам придется отправить присутствующего здесь уважаемого сэра Уильяма, а я этого очень не хочу, потому что сэр Уильям, несомненно, утянет за собой в могилу и нас с сэром Генри.

— Разумеется, — кивнул сэр Ульям, — я не собираюсь в одиночестве быть козлом отпущения.

Премьер-министр послал первому лорду Адмиралтейства ответный поклон и продолжил свою мысль:

— Исходя из этого, для недопущения развития событий по негативному сценарию, мы должны немедленно ускорить все работы по устранению из жизни самой главной из помех нашим планам — императора России Николая Второго. Сэр Генри, как там у вас обстоят дела?

— Сэр Артур, — кивнул министр иностранных дел, — мои люди вышли на некоего Евно Азефа, самого именитого из бомбистов-революционеров. У него всё готово. Но дело в деньгах — это грязное животное просит у нас за работу два миллиона фунтов.

— Пообещайте ему четыре, сэр Генри. За срочность, — кивнул премьер-министр. — А когда он за ними явится, разумеется после дела, то передайте своим людям, чтобы они его пристрелили. Вряд ли он захочет с кем-нибудь делиться и придет за деньгами один. Так у нас останутся и наши деньги, и наши секреты.

Всё, джентльмены, за работу! Сэр Генри готовит устранение русского царя, сэр Уильям будет искать в своем хозяйстве русского шпиона, а я буду сидеть поверх всего этого бедлама, нюхать дерьмо и говорить всем, что пахнет розой!

Часть 4

МАСКИ СБРОШЕНЫ

БОЖИЕЮ ПОСПЕШЕСТВУЮЩЕЮ МИЛОСТИЮ, МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ, ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский, Государь Псковский, и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский, и всея Северныя страны Повелитель; и Государь Иверский, Карталинския и Кабардинския земли и области Арменския; Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Государь Туркестанский; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский,

и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем Нашим верным подданным:

Вчера Нами было получено донесение о попытке захвата корабля Императорского военно-морского флота «Сметливого», произведенной кораблями Британского Королевского флота в Восточно-Китайском море, в нарушение мира между Нашей Державой и Британской империей. Попытка сия была произведена несмотря на вымпел, указывавший на присутствие на борту брата Нашего, Великого Князя Михаила, и в нарушение всех правил ведения войны, присущих цивилизованным державам, а также без всякого объявления войны. Нападение было отбито, оба корабля Британской империи потоплены, но несколько Наших верных моряков, а также и Наш брат были ранены.

Кроме того, Нам стало известно о помощи, выделяемой Британской империей лицам, занимающимся подрывной и террористической деятельностью, сеющим смуту среди наших подданных.

В наших заботах о сохранении мира в Европе, Мы решили не объявлять войну Британской империи в надежде о получении исчерпывающих объяснений от короля Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии и его правительства, а также твердого обещания впредь не предпринимать каких-либо действий, направленных во вред Нашей империи и Нашим подданным.

Но враждебные Нам действия Британской империи не могут оставаться без ответа. Посему мы повелеваем:

Ввиду того что поддержка подрывных элементов осуществляется под прикрытием дипломатических миссий Британской империи, все они должны быть немедленно закрыты, а весь их персонал должен покинуть Нашу территорию не позже двадцать третьего февраля сего года.

Дабы не подвергать персонал Наших дипломатических миссий на территории Британской империи опасности, они также подлежат немедленному закрытию, а персонал их должен немедленно вернуться в Наши пределы.

Все подданные Российской империи, находящиеся в Британской империи, призываются также немедленно покинуть пределы Британской империи, чтобы не подвергаться опасности и произволу властей Британской империи.

На всё имущество и все активы Британской империи и ее подданных, находящиеся в Нашем государстве, наложить арест, дабы сии средства не были использованы для поддержки подрывной деятельности в Нашей империи.

Все подданные Британской империи, кроме сотрудников дипломатических миссий, подлежат немедленному интернированию и аресту их имущества.

Торговые отношения с Британской империей также повелеваю немедленно прекратить, а выполнение существующих контрактов отложить до особого Нашего распоряжения.

Мы предупреждаем брата Нашего короля Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии Эдуарда VII и его правительство, что при любых дальнейших действиях во вред Нашей империи и Нашим гражданам у Нас не останется иного выбора, как объявить войну Британской империи.

Во хвалу Господу за чудесное спасение Нашего брата Великого Князя Михаила и в благодарность Нашему народу за верность, стойкость и мужество, проявленные им при защите Отечества, повелеваю отменить все выпускные платежи, а недоимки за просроченные платежи не взыскивать в течение десяти лет и не начислять процентов и пеней по сим недоимкам.

Дан в Санкт-Петербурге в девятнадцатый день февраля в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое, Царствования же Нашего в десятое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

НИКОЛАЙ

5 МАРТА (19 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, ОКОЛО ПОЛУДНЯ.

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА БАТУМ — БАКУ, СПЕЦВАГОН.

Старший лейтенант Николай Арсеньевич Бесоев.

Часа через три после отправления поезда из Батума настало время обедать. За столом собрались все. Помимо меня, майора Османова, ротмистра Познанского, пригласили также спецназовцев: сержанта Германа Курбатова, рядового Игоря Палицына и, конечно же, товарища Кобу. Он был крайне удивлен нашим приглашением и тем фактом, что нижние чины садятся за один стол с офицерами, и поначалу долго отказывался, заявляя, что, дескать, он сыт и кушать не хочет. Но потом, унюхав запахи лаваша, чебуреков и прочих деликатесов, которыми снабдили нас в дорогу гостеприимные батумские жандармы, не выдержал и капитулировал. Голод — он, как говорится, не тетка.

Перед выходом к столу ребята переодели товарища Кобу, дав вместо тех обносков, что были на нем, новенькую форму без знаков различия, нашего образца. С непривычки пока на нем всё топорщилось. Игорь, который был штатным парикмахером в своем взводе, аккуратно подровнял прическу нашего новичка — результат внушал. Вместо недавнего заключенного бомжеватого вида, перед нами сидел типичный новобранец кавказской национальности.

За столом товарищ Коба поначалу чувствовал себя скованно, с подозрением поглядывал на жандармский мундир нашего любезного ротмистра Познанского. На нашу камуфлированную униформу, напротив, он смотрел с явным любопытством. А уж когда я обратился к Мехмеду Ибрагимовичу «товарищ майор», глаза у нашего подопечного полезли на лоб. Когнитивный диссонанс — он и у будущего товарища Сталина тоже когнитивный диссонанс. Лица наших спецназовцев были бесстрастны, Михаил Игнатьевич, напротив, сиял как медный таз, наслаждаясь классической итальянской комедией положений.

Чтобы разрядить обстановку, я решил наконец-то первым начать разговор с Кобой, чтобы он не дичился и почувствовал исходящее от нас доброжелательство и желание сотрудничать.

— Иосиф Виссарионович, — сказал я, передавая ему лаваш, — а ведь мы могли встретиться с вами, когда ехали в Петербург из Порт-Артура. Вы опередили нас на чуть-чуть, всего на какие-то две недели. Не могли подождать со своим побегом — сразу бы вместе поехали в Питер!

— А вы, Николай Арсеньевич, приехали прямо с фронта? — с удивлением спросил меня Сталин. — Вы там воевали, или… — он замялся, — были по жандармским делам?

— Жандарм у нас здесь только один — Михаил Игнатьевич, — я кивнул в сторону ротмистра Познанского, — а мы с майором Османовым проходим совсем по другому ведомству, к Корпусу жандармов отношения не имеющему. Мы к вам с товарищами проездом через Питер, прямо из самого Чемульпо.

— Я сразу понял, что вы не из жандармов, — ответил Сталин, — да и говор у вас какой-то… Не русский, скажем так…

— Так я и есть не русский… Я — осетин. А Мехмед Ибрагимович — так тот вообще турок. Сержант Курбатов — из Боровичей, отец русский, мама из тамошних карел. Рядовой Палицын — мордвин. Михаил Игнатьевич… — обратился я к Познанскому.

— Я из дворян Полтавской губернии, но род наш — из Ржечи Посполитой, так что у меня и польской, и литовской, и, говорят, татарской крови хватает, — с легким поклоном включился в разговор ротмистр.

— Вот видите, — продолжил я, — нас тут, как сказано в Писании, каждой твари по паре, а точнее по одной штуке, что, вообще-то, не мешает всем верно служить нашей общей Родине — России.

— Господа, я не хотел вас обидеть, — извинился Коба, — в данном случае я имел в виду лишь то, что ваш русский язык какой-то необычный, не такой, на каком обычно говорят в Российской империи.

— Ах, вы об этом… — я на мгновение задумался. — Сосо… можно вас так называть, ведь мы же с вами почти ровесники? А вы можете звать меня Нико, договорились? — Товарищ Коба кивнул, и я продолжил: — Сосо, вы знаете, ведь мы действительно не подданные Российской империи, но Россия для нас была и есть родная земля… Вот такой вот парадокс и загадка… Но что тут к чему, мы расскажем вам позже, договорились?

На этот раз настало время задуматься будущему товарищу Сталину. Он какое-то время помолчал, а потом сказал:

— Господа, если вы не хотите мне рассказать о том, откуда вы приехали и кто вы, то я не буду настаивать. Но очевидно издалека. Из Америки там, или из Австралии… У вас не только говор нездешний, но поведение и поступки.

— Отлично, Сосо! — я откинулся назад и побарабанил пальцами по столу. — Вы правы. Мы действительно попали к вам издалека. Именно попали, а не приехали, пришли, приплыли или прилетели. Не понимаете? Нет, мы расскажем вам об этом во всех деталях, но не сейчас, а чуть позже.

А пока, Сосо, разрешите прочесть вам стихотворение, написанное одним юным грузином. Правда, прочту я его не по-грузински, а в русском переводе, вы уж меня извините.

И я начал читать.

Ходил он от дома к дому,

Стучась у чужих дверей,

Со старым дубовым пандури,

С нехитрою песней своей.

А в песне его, а в песне —

Как солнечный блеск чиста,

Звучала великая правда,

Возвышенная мечта.

Сердца, превращенные в камень,

Заставить биться сумел,

У многих будил он разум,

Дремавший в глубокой тьме.

Но вместо величья славы

Люди его земли

Отверженному отраву

В чаше преподнесли.

Сказали ему: «Проклятый,

Пей, осуши до дна…

И песня твоя чужда нам,

И правда твоя не нужна!»

Едва я прочитал первые строки этого стихотворения, как товарищ Коба побледнел так, что стали заметны даже оспинки на его небритом лице. А к концу чтения был готов хлопнуться в обморок.

— Цминдао гмерто! (Святый Боже!) — воскликнул Коба. — Откуда вы знаете эти стихи? Господа, да кто вы?! — Похоже, товарищ Сталин был испуган не на шутку.

Еще бы, непонятные люди в странной военной форме, прибывшие бог весть из какой дали, которые знают его стихи, написанные еще лет десять назад, в шестнадцатилетнем возрасте. И опубликованы они были лишь один раз под псевдонимом Сосело в малотиражной грузинской газете «Квали».

— Товарищ Сосо, что с вами? — спросил слегка перепуганный Мехмед Ибрагимович. — Николай Арсеньевич просто хотел напомнить вам о тех временах, когда вы, тогда еще учащийся Тифлисской духовной семинарии, мечтали о справедливости для всех людей и писали замечательные стихи. Нате вот, выпейте немного хванчкары — может, вам станет полегче…

И Османов протянул стакан с вином еще не пришедшему в себя будущему товарищу Сталину. Сосо схватил стакан и залпом выпил вино. Лицо его быстро приняло обычный цвет, и он, переведя дух, кивнул. Универсальный адаптоген — алкоголь — сделал свое дело.

— Господа или товарищи, — махнул рукой Коба, — я вам очень благодарен за то, что вы напомнили мне о моих юных поэтических опытах. Но откуда вы о них знаете?! Чем больше я нахожусь рядом с вами, тем больше чувствую исходящую от вас Великую тайну. Страшную тайну. Может быть, вы ангелы — посланцы Господа нашего… Или же вы явились из преисподней?

— Сосо, сын Бесо, — сказал я со вздохом, — вы и правы, и неправы… Господь, конечно, приложил свою руку к нашему появлению в этом мире, дав на дорогу отеческое напутствие — жить честно и поступать по совести.

А что касается ангельского чина, то на ангелов мы похожи довольно мало. А вот мир, из которого мы пришли — он всё больше и больше становился похожим на самую настоящую преисподнюю. А пришли мы из более далеких мест, чем даже Америка или Австралия, да и сам Господь вряд ли сумеет сделать будущее прошлым, и наоборот. Возможно, что всё рассказанное нами покажется вам сказкой, фантазией, мечтой… Но только всё это самая что ни на есть правда. Итак, слушайте. Это произошло сто девять лет тому вперед…

б МАРТА (21 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, 18:35.

ВОСТОЧНО-КИТАЙСКОЕ МОРЕ.

ПЛАВГОСПИТАЛЬ «ЕНИСЕЙ».

Великий князь Михаил Александрович.

Сознание медленно выплывало из тумана. Первое, что я ощутил, когда очнулся, это была невероятная тяжесть, лежащая на груди, будто огромная чугунная плита. Хотелось столкнуть ее, но не было сил. Каждый вздох давался с трудом. Потом в оглушающей ватной тишине прорезались невнятные звуки. Я прислушался. Прямо над моим ухом что-то тикало и попискивало.

Так я и лежал, то частично приходя в себя, то проваливаясь в забытье. Думать совершенно не хотелось. Потом, во время очередного возвращения сознания, мне все-таки удалось разлепить слипшиеся веки. Я увидел белый потолок и льющийся с него неземной белый свет. Чуть опустив взгляд, я заметил, что возле моей постели, завернувшись в белый халат, накинутый поверх черного адмиральского мундира, сидит Сандро собственной персоной.

И тут я вспомнил всё. Корабль-ловушка, шлюпки, какие-то люди с оружием в руках, лезущие на борт «Сметливого». Крейсер под британским флагом, выстрел, взрыв, боль и темнота. Я еще подумал: «Наверное, я мертв и в раю. Вот ты и доигрался, мальчик, всё, больше у тебя не будет ничего».

Еще раз посмотрев на Сандро, я моргнул, думая, что от этого наваждение исчезнет. Ведь откуда в раю взяться живому и здоровому Сандро. Наваждение не исчезло, совсем наоборот — оно заметило мои моргания и приложило палец к губам:

— Тсс, — сказал призрак, — молчи, профессор сказал, что тебе вредно говорить.

И тут мне стало так обидно… Ну вот, думал, что отмучился, а теперь всё начинать сначала. А тут еще это ранение, месяцами лежать на койке, смотреть в потолок. Судя по тому, что я совершенно не чувствую своего тела, то приложило меня очень сильно. Может быть, я даже останусь парализованным на всю жизнь? Последняя мысль меня очень сильно напугала. Никому не хочется годами лежать бесчувственным бревном и ждать конца. Но если я в плавучем госпитале «Енисей» у пришельцев из будущего, то у меня есть шансы. Маленькие, но есть.

Сергей как-то рассказывал про пришитые руки и ноги, и про людей, которые стали ходить, после, казалось бы, безнадежных травм. Я решил отложить выяснение этого вопроса на потом. И обязательно надо будет переговорить с этим самым профессором. А как мне сейчас говорить, я кончиком языка пошевелить не смогу. Я закрыл глаза и снова провалился то ли в забытье, то ли в сон.

ДВА ЧАСА СПУСТЯ.

ТАМ ЖЕ.

Следующий мой приход в сознание уже больше был похож на полноценное пробуждение. Онемение почти прошло, и к своей огромной радости, я даже смог чуть-чуть пошевелить кончиками пальцев. Язык хоть и ощущался во рту раздувшимся вареником, но тоже начал понемногу шевелиться. Сандро по-прежнему сидел у моей постели. На этот раз он, видимо чтобы убить время, увлеченно читал какую-то затрепанную книгу. На обложке крупными буквами было написано «Порт-Артур». Именно так, без твердых знаков на конце. Я тихонько кашлянул, и Сандро перевел взгляд на меня.

— Ну, Мишкин, как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Живой пока, — прохрипел я, — как там наши дела?

Очевидно, он всё правильно понял, потому что ответил:

— Там — всё в порядке, иначе бы мы с тобой не говорили. Сейчас допрашиваем тех мерзавцев, что устроили эту провокацию. По счастью, людям полковника Бережного удалось взять живыми всех британских главарей. Открываются такие ужасные тайны, что мне приходится докладывать Ники даже не ежедневно, а чуть ли не ежечасно. Да, у нас новость — мы почти воюем с британцами.

— Что значит почти? — удивился я.

— Ники предупредил всех, в том числе и британцев, что если в любой точке мирового океана британский военный корабль подойдет к русскому военному кораблю на дистанцию артиллерийского выстрела, то наш командир просто обязан немедленно открывать огонь на поражение.

Здесь, на Тихом океане, британским кораблям под страхом немедленного уничтожения запрещено покидать свои базы. Вэйхавэй, Гонконг, Сингапур — под контролем. На Балтике «красная черта» — Датские проливы, тут мы едины с немцами и датчанами. На Черном море наш флот тоже готов вступить в бой при попытке британцев проникнуть в Черное море через Проливы.

Французы в панике, немцы торжествуют. У нас с Германией вот-вот будет союз, который решено назвать Континентальный Альянс. Австрия обиделась на Берлин, и теперь Вена ищет марьяжа на стороне. Союз с Лондоном будет для них чистым самоубийством, но как говорится, «кого Господь хочет наказать, того он лишает разума». Я уже предупреждал Ники, чтоб не лез в балканское болото. Уж больно там мерзкие черти водятся. Простой народ в Болгарии, Сербии, Черногории, Греции искренне стоит на нашей стороне, а вот знать и получившая образование в Европе интеллигенция — это есть наши самые злейшие враги.

— Хорошо, — прохрипел я, — как говорит поручик Никитин, лекцию о международном положении ты мне прочел. Спасибо. Приятно знать, что из-за тебя твой родной брат готов объявить войну самой могущественной стране мира. Теперь скажи мне, что там с Ольгой?

— С ней всё нормально, пьет микстуры, — ответил Сандро со вздохом, — дышит соленым морским воздухом, лечит расшатанные нервы. С Ириной она рассталась, теперь вместо той какая-то кореянка из нового персонала. Ходит за Ольгой, как за дитем малым. Профессор сказал, что это совсем не несчастная любовь к твоему Сергею, точнее не только эта любовь. Ей бы нормального мужа, чтоб делал ей по ребенку в год, и она была бы счастлива.

А от кузена Ольденбургского детей ждать бесполезно. Знаешь, этим случаем уже заинтересовались и Ники, и ваша мама. Дескать, не оскорбил ли чем твой боевой друг Сергей твою сестру. Только всё гораздо сложнее.

Мне профессор по секрету сказал, что наша Ольга, несмотря на ее замужество, до сих пор девственница. Этот ее, с позволения сказать, супруг всё больше с содомитами развлекается. Ну, а ты что скажешь? Только учти, что дело это почти государственное.

— Сергей — он гордый, — тихо прошептал я. — В смысле оскорбления, так там всё совсем наоборот было. Я видел. Это Ольга за ним бегала, а он с ее компаньонкой-бесприданницей сошелся. Говорит: «Моя фамилия Никитин, и я никогда не стану господином Романовым».

— Да-а-а, — протянул Сандро, — другие бы на его месте в лепешку разбились. Бедный поручик и царская дочь…

— Он не просто бедный поручик, — прошептал я, — не забывай об этом, Сандро.

— Да не забываю я, не забываю, — ответил он. — Как тебе такая новость: сегодня утром во время прогулки Ольгу видели мило беседующей с известным тебе полковником Бережным. А потом они завтракали за одним столиком.

— Сплетник, — сказал я. — А вообще-то Бережной — это тот, кем станет Никитин через пятнадцать-двадцать лет службы. Матерый волчара, Акела из сказки Киплинга. Он здесь второй человек после адмирала, крепко стоит на ногах. Кроме того, он не настолько стар и еще способен дать ей возможность прочувствовать себя женой и матерью. Но, Сандро, давай постараемся освободить Ольгу от пут прежнего брака и дадим ей право самой решать — выходить ли ей вообще замуж, и за кого.

— Ладно, — кивнул Сандро, — пусть решает сама. А тебе вот, — с этими словами он положил на мою грудь маленький эмалированный белый крест на черно-оранжевой георгиевской колодке. — Ники просил тебе торжественно вручить. Ты награжден за мужество и героизм, проявленные при отражении неприятеля. Только ты такое лицо не делай, мы знали, куда едем, а потому у меня целый чемодан крестов. Ники там указы подписывает, а я тут от его имени вручаю.

Ты не думай, за то дело не только тебя наградили, невместно это. Твоему другу Сергею вручили Золотое оружие «За храбрость». Полковнику Бережному — Георгия 3-й степени. Одного Владимира 4-й степени даже отправили в Германию, чтобы немцы потом вручили своему агенту, который первым сообщил о подготовке провокации. Капитану 2-го ранга Гостеву тоже дали Владимира 4-й степени с мечами. Всем рядовым и унтерам дали солдатские кресты, а офицерам «Сметливого» — по «клюкве».

В отличие от тебя, вручать будем торжественно, после того как «Сметливый» присоединится к эскадре, так сказать на виду у всех.

— Сандро, — спросил я, поморщившись от неловкого движения, — скажи, что говорит ваш профессор, долго я буду здесь лежать?

— Во-первых, это не мой профессор… — ответил Сандро.

— Ладно, не придирайся к словам, — поправился я, — так что сказал профессор?

Сандро пожал плечами.

— Профессор Сергачев сказал, что через неделю ты будешь уже ковылять на костылях, а через месяц бегать за молоденькими санитарками. Они заковали твою поломанную ногу в такую вот интересную штуку, вот смотри… — с этими словами Сандро откинул в сторону край одеяла. Я чуть приподнял голову и скосил глаза. Моя нога была заключена в странную цилиндрическую металлическую конструкцию из спиц, колец и штырей.

Сандро закинул одеяло обратно.

— Наши костоправы, скорее всего, заковали бы тебя в гипс и заставили бы месяцами лежать неподвижно.

— Да-а-а, — только и сумел сказать я, уставившись в потолок. Этот разговор меня изрядно утомил, а кроме всего прочего, я должен был заново обдумать все свои прошлые поступки и планы на будущее. Если мне суждено что-то сделать, то я должен сделать это хорошо. При первой же возможности я должен буду вернуться к начатым на «Сметливом» тренировкам.

И еще… Чего не хватает нашему гвардейскому корпусу, так это лейб-гвардии батальона Морской пехоты, шефом которого я собираюсь стать сам. И что бы там ни говорили, кандидат на должность его командира у меня уже есть. Как только я поднимусь на ноги, я буду просить Ники о создании такого батальона. Вряд ли он мне откажет. А адмирала Ларионова попрошу о том, чтобы он отпустил поручика Сергея Никитина и его людей со мной в Санкт-Петербург. И с кем бы ни свела меня судьба, я в первую очередь буду сравнивать этого человека с поручиком Никитиным, с полковником Бережным, с адмиралом Ларионовым. Это даст мне возможность отличать дурных людей от хороших.

С этой мыслью я снова погрузился в сон…

6 МАРТА (21 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, РАННЕЕ УТРО.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ЦАРСКИЙ ПАВИЛЬОН ЦАРСКОСЕЛЬСКОГО ВОКЗАЛА.

ПРИБЫТИЕ ЛИЧНОГО ПОЕЗДА РУССКОГО ИМПЕРАТОРА.

Александр Васильевич Тамбовцев.

Кайзера и фон Тирпица Николай встречал по первому разряду. В Царском павильоне, выходящем на Введенский канал, на перроне был построен почетный караул сводной роты гвардейских полков. Гуднув, окутанный дымом и паром локомотив плавно въехал под своды павильона и остановился у прочерченной мелом полосы. Ступени личного вагона царского поезда замерли напротив красной ковровой дорожки. Лишь только в проеме двери появилась фигура кайзера Вильгельма II, как духовой оркестр грянул гимн Германской империи: «Heil dir im Siegerkranz, Herrscher des Vaterlands! Heil, Kaiser, dir!» («Честь победителю, страны властителю! Кайзер, виват!»)

Вильгельм, услышав музыку, заулыбался и приложил к своей знаменитой каске с шишаком правую руку. Левую, с детства недействующую, он прижал к боку. Потом, когда он спустился по ступенькам на ковровую дорожку, оркестр заиграл «Боже, царя храни…» Кайзер снова взял под козырек.

Обменявшись приветствиями на государственном уровне, монархи перешли на личные. Вильгельм обнял Николая, и я расслышал, как он шепнул ему на ухо по-немецки:

— Ники, я так рад, что мы теперь станем настоящими друзьями! Теперь мы устроим для кое-кого настоящую королевскую охоту. Не всё же нам по косулям и кабанам палить!

«Гм, — подумал я, — кузен Вилли сразу берет быка за рога. Надо будет присматривать за ним, а то, поддавшись его напору и обаянию, Николай может наделать глупостей. Впрочем, вон как Петр Николаевич Дурново поглядывает на обнимающихся монархов. Если что, он переведет разговор на более нейтральные темы».

Ну, так и есть, поздоровавшись с Вильгельмом, он как бы ненароком спросил:

— Поздравляю вас с благополучным прибытием в Санкт-Петербург, ваше величество. Мы ждали вас еще позавчера, и были очень обеспокоены тем, что вы куда-то запропастились. Мы не знали, что уже и думать…

— Да! — подхватил тему Вильгельм. — Ники, у тебя совершенно ужасная страна. Здесь всё как на Северном полюсе. И как вы тут живете?! Больше суток мы простояли на каком-то полустанке в этой дикой Лифляндии. Неужели мои предки-крестоносцы потратили столько сил и крови, чтобы ее завоевать? Не стоила эта ужасная местность жизни даже одного германского рыцаря.

Так вот сначала нам пришлось ждать, пока не закончится эта ваша ужасная метьель, а потом, пока солдаты и местные жители, которые, как мне показалось, не понимают ни немецкого, ни русского языка и говорят на каком-то варварском наречии, деревянными лопатами не уберут снег с путей. Совершенно невозможно представить такое в нашей уютной Германии. Наш снег — когда он есть, конечно — по сравнению с вашим — это как домашний котенок рядом с диким тигром.

Я усмехнулся и посмотрел на свиту Николая. Рядом с мрачной фигурой фон Плеве, который уже успел прознать о готовящемся на него покушении, торчала роскошная борода управляющего морским министерством вице-адмирала Степана Осиповича Макарова. Кстати, на днях он должен стать полноправным министром — генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович как человек, который самоустранился от управления флотом, был отправлен в отставку, а его должность упразднена. Государственный совет принял решение о назначении морского министра. Кандидатура, несмотря на все интриги адмиралов под Шпицем, прошла рекомендованная нами. Правда, недовольные адмиралы готовились к фронде против «боцманского сына», так что на первых порах Степану Осиповичу будет трудновато. Я чувствую, что среди золотопогонной братии необходимо провести большую чистку. Засиделись, господа сухопутные адмиралы, отстали от жизни, пора и на покой.

А за спиной кайзера маячит внушительная фигура адмирала Альфреда фон Тирпица. Он чем-то похож на Степана Осиповича. Может, тем, что они оба влюблены в море и корабли, и делают всё возможное, чтобы флоты, находящиеся под их началом, были прекрасно оснащены и обучены.

Я невольно представил себе, как рядом с ними будет смотреться наш адмирал, Виктор Сергеевич Ларионов. У того, правда, с растительностью на лице победнее. Но мне кажется, он быстро бы нашел общий язык с Макаровым и фон Тирпицем.

Кстати, в наших планах есть и такой пункт, как приватная беседа адмиралов со мной и Ниной Викторовной. Адмирал Макаров еще не в курсе всех дел, происходящих на Дальнем Востоке, хотя о многом и догадывается. Пора, пора раскрыть перед ним карты. Он, несомненно, заслуживает этого.

Вон и Нина Викторовна стоит среди приглашенных на встречу кайзера. Они рядышком с великой княжной Ксенией Александровной. Императрицы на вокзал не приехали. Ныне царствующая — по состоянию здоровья, вдовствующая — из-за того, что с детства не переваривает пруссаков, и Вильгельма в особенности. Ей не нравятся его подчеркнутое солдафонство и плоские казарменные шуточки.

Однако кайзер, как мне было хорошо известно, обожал политические экспромты, чем немало озадачивал порой свое министерство иностранных дел. Все помнили, как в 1896 году кайзер послал поздравительную телеграмму Паулю Крюгеру, президенту бурской Южно-Африканской республики, на которую напал отряд англичан под командованием Джеймсона. Буры разгромили захватчиков, и кайзер поздравил их с победой. Это вызвало взрыв возмущения в Британии. Весь мир сочувствовал бурам. Однако публично высказался лишь Вильгельм.

Вот и сейчас чувствовалось, что кайзер вот-вот отмочит какую-нибудь шутку. Посол Германии в Петербурге фон Альвенслебен вырос за спиной своего монарха и приготовился отвлечь его какими-то расспросами о здоровье супруги и детей. Но Вильгельм, похоже, закусил удила.

Он снова обнял Николая, а потом, отстранившись, картинно положил руку на эфес своей сабли и громко, чтобы слышали все, прокричал:

— Как варварски и подло поступили эти неотесанные грубияны, живущие на своем ужасном острове и поедающие по утрам свою отвратительную овсяную кашу! Они посмели поднять руку на брата моего лучшего друга, императора России Николая! Этому бесчестному поступку нет прощения! Мой царственный брат, — Вильгельм повернулся к Николаю, — знай, что если дело дойдет до кровавой мести за обиду, нанесенную твоему брату и наследнику, то я буду сражаться вместе с тобой, — с этими словами Вильгельм выхватил правой рукой саблю из ножен и воздел ее над головой. — Боже, покарай Англию, — воскликнул он, — иначе мы это сделаем сами!

В толпе встречающих раздались крики восхищения. Но многие были шокированы такой воинственной речью, особенно представители дипломатического корпуса. Некоторые из них стали протискиваться к выходу. Похоже, что они спешили сообщить своим правительствам об экспромте Вильгельма на Царскосельском вокзале.

Царь и кайзер в сопровождении свиты направили к тому месту, где их уже поджидали придворные кареты.

А я остался на перроне. Один из слуг, обслуживавших пассажиров царского поезда, подошел ко мне и незаметно сунул в ладонь небольшую пластмассовую коробочку. Я усмехнулся. Надо будет, приехав во дворец великого князя Александра Михайловича, прослушать то, о чем говорили кайзер и адмирал фон Тирпиц. Наступили новые времена, и наша спецтехника должна помогать российским политикам и дипломатам с большим успехом отстаивать интересы России…

7 МАРТА (22 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, 08:15.

ВОСТОЧНО-КИТАЙСКОЕ МОРЕ.

ПЛАВГОСПИТАЛЬ «ЕНИСЕЙ».

Великая княгиня Ольга Александровна, полковник Бережной.

Рассвет уже окрасил небо в нежные розовые и голубые цвета. Самое время выйти, постоять одному на палубе и подышать морским воздухом. Я уже знаю, что чуть позже на палубу выйдет и принцесса Ольга, встанет рядом, взявшись руками в перчатках из тонкой черной кожи за холодные мокрые леера, и будет молчать. Когда мы вместе, мы в основном молчим, и даже за столом речь не заходит ни о чем большем, чем просьба передать хлеб или соль.

А о чем, позвольте, говорить? Бедную девочку, несмотря на то что она самая настоящая царская дочь, жизнь ломала, мяла и била с размаху об пол. И вот сейчас банальная несчастная любовь, а ее подруга — разлучница. Правда, у девиц в наше время такие приключения бывают еще в подростковом возрасте. Но там почти сто лет разницы, и надо учитывать те успехи, которых за эти годы достигли эмансипация с акселерацией.

Бедная девочка, я могу ее только жалеть, ведь мы с ней из совершенно разных миров. Нам, выходцам из XXI века, здесь делегированы полномочия демиургов. Мы кроем и шьем новый мир, имея в виду только одну цель и один лозунг — Россия превыше всего. Наши действия по всему миру уже отзываются судорогами военных приготовлений. Русско-японская война фактически завершена, Япония полностью разгромлена. Осталось только заявиться в Токийский залив и предъявить императору Мацухито ультиматум. Но всё же лучше, чтобы японцы сами пошли на переговоры о мире. Тогда этот мир скорее будет принят ими как справедливый.

Но на месте одной, почти законченной войны грозит вспыхнуть другая, уже с Англией. Состояние Николая Второго после британского нападения на «Сметливый» и ранения его брата можно охарактеризовать как тихая ярость. Перефразируя Троцкого, можно сказать, что между Россией и Британией сейчас ни мира, ни войны. И это при том, что в России полным ходом идет мобилизации, еще с начала Русско-японской войны. Правда, теперь повоевать солдатикам, скорее всего, придется в Афганистане и Индии против Англии, на Кавказе против Турции и, возможно, даже в Европе против Австрии. Назревает что-то вроде Первой мировой, только с совершенно другим коалиционным составом.

Да, работая демиургами, иногда нам приходится отрезать от мира лишнее и выбрасывать это лишнее в мусорную корзину. Лично я совершенно уверен в том, что мир прекрасно обойдется без лоскутного австро-венгерского одеяла. Вот уж где воистину тюрьма народов Европы!

Также необходимо избавиться от Оттоманской империи, самого настоящего зиндана народов Азии. Эту потерю мы тоже не будем особо долго переживать. А самое главное, нужно как можно сильнее урезать англосаксонского осетра. В этом корень всех мировых проблем! Но пока об этом думать еще рано, сейчас мы должны до конца разобраться с японской проблемой…

Высадка на Окинаву, состоявшаяся в течение этой ночи, судя по официальным сообщениям с борта «Москвы» и моему личному разговору с Виктором Сергеевичем, прошла до смешного легко. На острове фактически не было регулярных войск, одно ополчение, а германские береговые орудия, установленные на фортах, были выпущены в 1870–1880-х годах и фактически устарели на два поколения. Расчеты при них составляли береговые артиллеристы 3-го класса, то есть говоря по-русски, «Третий сорт — не брак». Русские броненосцы, подошедшие к Нахе перед самым закатом, бабахнули по фортам главным калибром, подняв над японскими укреплениями исполинские столбы дыма и земли. При попадании в плотный грунт срабатывают даже дубовые трубки новых русских снарядов.

Кроме всего прочего, огонь корректировался поднятым с «Москвы» вертолетом. Не дожидаясь второго и последующих русских залпов, японская орудийная прислуга покинула форты. И вовремя: если первый залп лег с небольшим недолетом, то после корректировки, второй и последующие накрыли японские позиции. Полчаса русская корабельная артиллерия главного и среднего калибров мешала японские укрепления с землей. Потом, уже в сумерках, в горло бухты под прикрытием «Североморска», «Адмирала Ушакова» и крейсера «Баян» рванулись все четыре БДК, вслед за которыми потянулись и пароходы с дивизией Кондратенко. Ошарашенные японцы почти не оказывали десанту сопротивления.

Первая волна морской пехоты на катерах взяла под контроль пирсы, а БМП-3Ф, лязгая гусеницами, поползли вверх по склону в город. Губернатор Окинавы просто не успел организовать хоть какое-то сопротивление. К полуночи Наха была уже в руках десанта, а к настоящему моменту то же можно было сказать и обо всем острове. В три часа ночи по местному времени великий князь Александр Михайлович, от лица императора Николая II, торжественно зачитал перед двумя десятками членов городского совета Нахи акт «О восстановлении суверенитета королевства Рюкю, под протекторатом Российской империи».

После этого ни о каком местном сопротивлении не могло быть и речи, Окинава пала в наши руки как перезрелый плод. Так что теперь ход за микадо и его правительством. Только я не представляю, с какими лицами эти господа, сами развязавшие войну, пойдут к нам на поклон. Не принято такое сейчас в Японии. Не знаю, не знаю…

Ольга появилась несколько позже, чем я ожидал. Тихо, как привидение, прошла по палубе. Тихо сказала:

— Здравствуйте, — и встала рядом. Опять она вся в черном, как вдова.

— Добрый день, ваше императорское высочество, — так же тихо ответил я.

И тут случилось неожиданное. Ольгу прорвало:

— Слава, — сказала она с каким-то особым бабьим придыханием, — скажи, а можно без императорских высочеств? Можешь ты называть меня просто Ольгой, Олей, Оленькой?! Или вы, господин полковник, предпочитаете, чтобы вас называли Вячеслав Николаевич?

«Вот те на?! — подумал я. — Если я сейчас брякну что-нибудь официозное, то Ольгу опять, блин, заклинит. И виноват во всем будет некий полковник Бережной, которому нет и не может быть прощения. Но и быть запанибрата с любимой сестрой императора, к тому же формально замужней, тоже не стоит. Надо выбрать средний путь».

— Уважаемая Ольга Александровна, на людях я могу называть вас именно так. А вы можете звать меня или господин полковник, или Вячеслав Николаевич. Как вам больше нравится. Наедине, если вам так угодно, я буду звать вас Ольгой, а вы можете называть меня Славой, или как вам будет угодно, — я сделал строгое лицо и добавил: — Но это только наедине!

— Правда? — чуть заметно улыбнулась она. — Большое спасибо, Вячеслав Николаевич. Наверное, нам и в самом деле не стоит слишком фамильярничать. Но ведь и это уже кое-что, правда?

Сказать честно, это была ее первая улыбка за несколько дней. Потом мы дышали холодным утренним воздухом моря, любовались на восход и молчали. А зачем что-то было говорить, если ее рука в перчатке легла поверх моей… Скажу честно, таких острых ощущений я не испытывал с подросткового возраста.

7 МАРТА (22 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, 10:05.

ЯПОНИЯ, ТОКИО.

ДВОРЕЦ ИМПЕРАТОРА «КОДЗЁ».

Присутствуют: император Мацухито, премьер-министр Кацура Таро, министр иностранных дел Дзютаро Комура, министр армии Тэраути Масатакэ, министр флота Ямамото Гомбей, политик, дипломат и экс-премьер маркиз Ито Хиробуми.

Речь императора перед своими верноподданными была крайне лаконичной.

— Господа, два месяца назад четверо из здесь присутствующих убеждали меня, что война против России будет короткой, победоносной и принесет Стране восходящего солнца невиданное процветание и уважение соседей. Мы предпочли это решение мирному разрешению спора, которое нам предлагал советник императора Николая статс-секретарь Александр Безобразов.

И что же? Каков результат? Месяц назад эта война началась внезапным, еще до объявления войны, нападением нашего флота на русские корабли в Чемульпо и Порт-Артуре, в результате чего японцы тут же прослыли варварами, не умеющими соблюдать цивилизованные правила ведения войны. Вот вам и уважение соседей.

Но, господа, главное не в этом. Неуважение соседей можно было бы пережить, если бы мы победили, а они проиграли. Главное — результат. А он таков, что меньше чем через месяц после начала войны наш флот частью потоплен, частью пленен… Наши храбрые моряки в плену! Вице-адмирал Хейхетиро Того из русского госпиталя просит нашего разрешения провести обряд сэппуку…

Да, господа, русские доставили нам письма пленных японских моряков и солдат к своим родным, а также полные списки военнопленных. Кроме флота потерпела поражение и наша армия в Корее. Если вы не знаете, то слушайте: неделю назад ее последние остатки были частью уничтожены, частью взяты в плен. Результатом вашего самонадеянного решения стала полная блокада наших островов. Это значит не только то, что в наши порты не приходят иностранные корабли с необходимыми нам грузами, но и то, что наши рыбаки не могут выходить на свой промысел. Страна на пороге голода.

Премьер-министр Кацура Таро, низко поклонившись своему императору, сказал:

— Божественный Тенно, во всех наших бедах и поражениях виновны корабли-демоны, которые были призваны русскими…

— Призваны русскими? — император вопросительно приподнял одну бровь на тяжелом малоподвижном лице. — Или вызваны из неведомых бездн вашим вероломным нападением на русский флот? Есть свидетельства, что эти корабли появились только после того, как контр-адмирал Уриу сделал свой первый выстрел по русскому крейсеру «Варяг».

В этом случае русские проявили себя как истинные самураи, которым не престало жаловаться на остроту своего меча. Они вступили в бой с многократно превосходящим противником безо всякой надежды на победу, из одного лишь желания защитить честь своей страны и своего императора. Русский царь может гордиться, что ему служат такие воины.

Мы приняли решение: за проявленное мужество наградить капитана 1-го ранга Руднева орденом Восходящего Солнца 3-й степени. Хотя он заслуживает награждения высшим орденом нашей империи — орденом Хризантемы.

А вот наши моряки — наоборот, совсем не покрыли себя славой в том бою. Да и много ли славы напасть вшестером на одного? Такие подвиги более пристали вакоу (морским разбойникам), чем отважным самураям, — император Мацухито нахмурился и кивнул какой-то своей внутренней мысли. — Итак, господа, я крайне разочарован результатами вашей политики, и сейчас мне нужны не объяснения, а принесенные извинения. Если вы всё еще настоящие японцы и истинные самураи, то прекрасно поняли. Можете идти, все свободны. В ближайшее время будет назначен новый кабинет министров, которому и будет поручено хотя бы частично исправить содеянное вами.

Потом император Мацухито спокойно, безо всякого выражения на лице, посмотрел на Ито Хиробуми.

— А вы, дорогой маркиз, пожалуйста, останьтесь. Сказанное ранее к вам совсем не относится, — император дождался, пока бывшие члены кабинета вышли из залы. — Маркиз, я знаю вас много лет. Вы были моим советником и наставником. Вы как наш верный слуга отговаривали меня от потворства этой авантюре. Теперь я намерен поручить вам исправить обрушившиеся на нашу страну несчастья. Вы в своем лице пока совместите все четыре поста.

Сейчас это не сложно, поскольку у нас практически не осталось флота, а почти вся армия блокирована на острове Кюсю. Я понимаю, что это трудно в вашем возрасте, но вы сможете это сделать для того, чтобы спасти честь нашей страны. Конечно, исправление несчастий должно производиться в той мере, в какой это вообще возможно. Даже демоны, насколько мне известно, не умеют оживлять убитых. В первую очередь нам нужен мир с Россией и снятие морской блокады.

— Божественный Тенно, — склонился в поклоне маркиз Ито, — разъяренные нашим неожиданным нападением победители потребуют от нас тяжелых и унизительных уступок.

— Сейчас, дорогой маркиз, я вам покажу одну бумагу, — император ударил молоточком в серебряный гонг, — прочитав ее, вы поймете, насколько сложная задача стоит перед вами.

Молчаливый секретарь внес на позолоченном подносе простой почтовый конверт. Император дождался, пока слуга, встав на колени, поставит поднос на столик и удалится со всеми положенными церемониями, а затем продолжил:

— Это письмо написано личным представителем императора России, хорошо вам известным великим князем Александром Михайловичем, которому и поручено проведение этих мирных переговоров. Письмо написано по-английски, так что берите, читайте…

Вздохнув, маркиз с поклоном взял в руки конверт, вытащил письмо и углубился в чтение. Несколько минут спустя он осторожно, будто вкладывая острую катану в ножны, опустил письмо в конверт.

— Ваше величество, — заявил он, — я думал, что всё будет значительно хуже.

— Маркиз, — кивнул император Мацухито, — условия мира, изложенные в этом письме, названы предварительными. Чем больше мы медлим — тем хуже будет наше положение. Вы должны найти способ немедленно вступить в переговоры с великим князем Александром Михайловичем. Указ о вашем назначении на все посты уже подписан.

— Божественный Тенно, — опять поклонился маркиз Ито, — три недели назад в Военно-морском арсенале в Куре введен в строй новый крейсер «Цусима». Если прямо сейчас дать телеграмму о снятии замков с орудий и выгрузке боезапаса, то я успею прибыть в Куре на курьерском поезде как раз к моменту завершения работ. После Чемульпо и Порт-Артура русские не рискнут допустить к себе близко японский военный корабль, способный вести бой. Как только всё будет готово, я немедленно выйду в море на поиски русской эскадры.

— Дорогой маркиз, — кивнул император, — скорее всего корабли-демоны найдут вас первыми. Наши военные моряки уже не один раз испробовали эту их способность на своей шкуре. Ступайте, и да прибудет с вами милость богини Аматерасу Омиками. Она вам понадобится, поскольку на переговорах вы встретитесь не только с великим князем Александром Михайловичем, но и с вождем демонов, именующим себя адмиралом Ларионовым. А это противник куда серьезнее, не мне вам говорить, что таким созданиям открыты и прошлое, и будущее, а также их совершенно невозможно обмануть.

Сразу скажу, что только из-за его участия в этом деле я согласен на все условия, изложенные в этом письме. С демонами не спорят, как не спорят с тайфуном, землетрясением или цунами. Если ваш дом смыт в море гигантской волной, то виновны только вы сами, что построили его в таком опасном месте. Так что передайте великому князю, что мы согласны признать православие второй государственной религией и выдать за принца Михаила нашу юную дочь Масако, отдав за ней в приданое Курильские острова.

То, что этот молодой человек, младший брат императора, в первый же день добровольно отправился на войну, делает его достойным звания самурая и жениха моей дочери, хотя мое сердце болит от того, что ей придется уехать в эту северную страну. Также мы согласны сдать России в аренду остров Цусима для устройства там военно-морской базы, и вновь признать независимость княжества Рюкю, под протекторатом России. У русских есть хорошая поговорка, как раз подходящая к нашему случаю — снявши голову, по волосам не плачут.

«К тому же, — подумал маркиз Ито, — как я слышал, у русского императора Николая и императрицы Александры нет сыновей, и наследовать им будет либо сам принц Михаил, либо его старший сын. Божественный Тенно умен. Он заглядывает не только в завтрашний день, но и на годы вперед. Если его мысль верна, то выигрыш превзойдет все ожидания от этой злосчастной войны. Надо будет немедленно распорядиться выпустить из тюрьмы русского священника Николая, проповедующего в Токио, и взять его с собой на переговоры, вдруг пригодится… И надо будет не забыть надеть русский орден Святого Александра Невского, которым наградил меня русский император в 1896 году…»

Еще раз низко поклонившись монарху, маркиз покинул залу приемов, оставив императора наедине со своими мыслями.

7 МАРТА (20 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, 10:05.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Александр Васильевич Тамбовцев.

Сегодня утром курьер из Адмиралтейства известил хозяйку дома о предстоящем визите двух адмиралов: русского — Степана Осиповича Макарова — и немецкого — Альфреда фон Тирпица. Визит должен быть неофициальным, но до предела деловым. Забегали, захлопотали слуги, готовя для встречи гостиную. Мы с Ниной Викторовной тоже прифрантились и стали ждать дорогих гостей.

Ровно в десять часов к парадному подъезду дворца подкатили сани, из которых вышли два адмирала, похожие, как два брата-близнеца, своими роскошными бородами. У Степана Осиповича она была раздвоенная, пегая с проседью, а у Альфреда фон Тирпица такой же формы, но ярко-рыжая. Я прикинул, что сейчас Тирпиц даже моложе меня на три года. Но жизненный опыт у нас хоть и сопоставим по объему, но совершенно разный, а значит — потягаемся.

На дисплеях камер наружного наблюдения было видно, как поднявшиеся по лестнице адмиралы вошли в здание. Значит, и нам с Ниной Викторовной тоже пора выходить на «исходные». Встретились мы с гостями на парадной лестнице, хозяйка дома быстро представила нас друг другу, проводила в гостиную, предназначенную для переговоров, и откланялась, сославшись на домашние дела.

Гостиная была оформлена в стиле а-ля рюсс, и самой заметной деталью обстановки был водруженный на стол здоровенный никелированный тульский самовар, изготовленный торговым домом братьев Шемариных. Он только что вскипел, и еще время от времени побулькивал, показывая, что внутри его семь литров кипятка. Прочие предметы чайного обихода, как-то: чашки, блюдца, заварочные чайники, сахарницы, розочки с вареньем и конфетами — были изготовлены Императорским фарфоровым заводом. На них были рисунки на военно-морскую тематику.

После того как все предварительные ритуалы были закончены, мы вчетвером уселись вокруг стола и стали наливать в чашки ароматный, свежезаваренный чай.

— Господа, — прокашлявшись, начал Степан Осипович, — вчера я имел доверительную беседу с государем, в которой он раскрыл мне вашу главную тайну и просил, чтобы вы, в свете намечающегося подписания союзного договора между Россией и Германией, поделились со мной и нашим гостем из Германии имеющейся у вас информацией.

Кроме того, вполне вероятно, что в ближайшее время нам плечом к плечу придется сражаться с британским флотом. Между прочим, я с самого начала подозревал, что ваша эскадра — это нечто большее, чем кажется с первого взгляда. Я читал рапорт капитана первого ранга Руднева о деле при Чемульпо, а также донесение наместника Алексеева государю о разгроме японского флота у Порт-Артура. В первом случае я вообще ничего не понял. Как писал Всеволод Федорович, японские крейсера по непонятной причине вдруг стали взрываться один за другим. Уже потом появились ваши корабли, высадили десант и выбили японцев сначала из Чемульпо, потом из Сеула. Кстати, адмирала Тирпица весьма заинтересовала конструкция ваших десантных кораблей, да и нам на Черном море было бы неплохо обзавестись подобными новинками. Но с огорчением должен сказать, что самого главного я в тех событиях так и не понял.

— Неудивительно, Степан Осипович, — кивнул я, — японцы, которые, в отличие от вас, присутствовали при сем, тоже в них ничего не поняли, что было куда важнее. А поразило их корабли ракетное оружие, которое опережает ваше время на сотню лет.

Я достал справку, приготовленную для меня на эскадре.

— Японский крейсер «Асама» был поражен ракетой «Вулкан» российского производства. В полете ракета в два и восемь десятых раза обгоняет звук, что примерно соответствует скорости облегченного бронебойного снаряда у уреза канала ствола, — Нина Викторовна вполголоса переводила фон Тирпицу мои слова на немецкий, — но по своим прочим характеристикам она весьма далека от такого снаряда. Стартовый вес этой ракеты — триста семьдесят пять пудов, боевая часть весит шестьдесят три пуда или одну метрическую тонну, что примерно соответствует снаряду шестнадцатидюймового орудия. Но если в артиллерийском снаряде взрывчатое вещество занимает от трех до десяти процентов объема, то в боевой части «Вулкана» его ровно половина, — адмирал Макаров непроизвольно присвистнул, потом, опомнившись, извинился за бестактность.

— Да, господа, это так. А применил наш Виктор Сергеевич этот ужасный снаряд всего лишь против броненосного крейсера, и лишь потому, что избиваемый превосходящими силами противника «Варяг» нужно было срочно спасать, что и было проделано со всей возможной эффективностью. Ракеты, атаковавшие японские бронепалубные крейсера, были совершенно другого класса. Не вдаваясь в особые технические подробности, могу только сказать, что они предназначены для уничтожения небронированных кораблей водоизмещением до пяти тысяч тонн. Японские крейсера-«собачки» как раз вписывались в этот стандарт. А потом, действительно, явилась наша эскадра, вся в белом, и начала наводить порядок уже на берегу…

— Теперь всё понятно, — кивнул Степан Осипович, — то есть понятно как раз далеко не всё, но я надеюсь, что позднее мы поговорим об этом более подробно. Вон адмирал Тирпиц собирается для установления полного понимания, воспользовавшись услугами нашего Транссиба, отправиться на Дальний Восток и лично познакомиться с победителем адмирала Того и его замечательной эскадрой.

— Ja, ja! — закивал фон Тирпиц, после того как Нина Викторовна закончила перевод сказанного адмиралом Макаровым.

— Кстати, — продолжил Степан Осипович, — а вы не можете сказать, какое секретное оружие использовала ваша эскадра в деле при Порт-Артуре? Там вы вроде не применяли ничего нового, только пятидюймовую артиллерию. И в то же время малыми силами сумели разгромить одну из сильнейших эскадр в мире?

— Степан Осипович, — сказал я, — всё дело в нескольких преимуществах, которые наши артиллерийские системы имеют над японскими: скорострельность, кучность, точность, дальность. Еще сыграли свою роль фугасные снаряды с замедлением подрыва и тактика стрельбы на недолетах при атаке противника с кормовых углов, — сказать честно, готовясь к подобному разговору, я очень долго учил правильно произносить эти слова. Ну почему мы не взяли с собой в Питер ни одного военного моряка!..

— Как это — стрельба на недолетах? — оживился Макаров.

Я взял со стола бумажную салфетку и достал из кармана карандаш. Макаров и Тирпиц придвинулись поближе, понимая, что сейчас, в отличие от информации о ракетах, будет то, что они сами смогут использовать на практике.

— Итак, — начал я, — обычно точка прицеливания устанавливается в середине борта корабля противника. Тогда, при настильной стрельбе, снаряды бьют прямо в самую защищенную часть корабля, укрытую бронепоясом. Те же из них, кому суждено дать перелет, свистят между мачтами. А недолеты падают в воду, что верно для бронебойных снарядов, или же рвутся на поверхности моря, что верно для фугасов с взрывателями мгновенного действия.

У нас картина должна быть несколько иной. Во-первых, взрыватель на фугасном снаряде срабатывает не сразу, а с замедлением, в результате чего снаряд, нацеленный с недолетом, падает в воду, продолжая свое движение в сторону корабля. Погружается, и только потом взрывается, зачастую уже под корпусом. И если учесть, что обстрел велся со стороны кормы, причем массированный, то десятки взрывов бьют по винтам, перу руля, расшатывают и рвут клепаные швы. Обращаю ваше внимание, что единичный снаряд не может нанести кораблю серьезные повреждения, а вот несколько десятков таких взрывов превращают в беспомощного калеку грозный боевой корабль, не имеющий ни одного повреждения в надводной части.

Что же касается уничтоженных броненосцев, то могу сказать, что это было сделано мощными, быстроходными и дальнобойными самодвижущимися минами. При скорости такой мины в двести узлов и дальности хода семьдесят кабельтовых ни у одного корабля нет шансов на спасение, — я посмотрел на адмиралов. — Но, господа, давайте закончим этот чисто специальный разговор и поговорим о насущных проблемах.

— Одной из главных насущных проблем у нас является ожидаемая война с Англией? — спросил Макаров.

— И это тоже, — сказал я, — но не только. В нашей войне с японцами в числе подстрекателей к ней, кроме англичан, были еще и американцы. Так что не исключен вариант, когда на море вам с адмиралом Тирпицем придется сражаться против объединенных флотов Англии, Франции и САСШ.

А наши корабли в это время будут на другой стороне земного шара, и ничем не смогут помочь в этом сражении, которое, скорее всего, произойдет в Северном море или на Балтике. И оно, более чем вероятно, будет сугубо оборонительным.

Поэтому первая наша задача — не допустить противника на Балтику, ради чего Германии придется найти взаимоприемлемое соглашение с Данией и включить ее в оборонительный союз. Вдовствующая императрица Мария Федоровна сказала, что возьмет этот вопрос на себя. Оборона Датских проливов на заранее выставленной минной позиции, прикрытой береговой артиллерией, сведет на нет все попытки прорыва, а если наши противники всё же на нее решатся, то для них это закончится кровавой мясорубкой, в которой прорывающиеся будут нести огромные и неоправданные потери.

Ни Англия, ни САСШ не обладают значительными сухопутными армиями, а значит — на суше Германии придется иметь дело только с французами. В нашем прошлом Германия трижды воевала с Францией. Два раза, в 1869 и 1940 годах, один на один. И оба раза Франция терпела страшное поражение. Лишь один раз, в 1918 году, Германия была побеждена, и то лишь потому, что половину немецких сил отвлекали на себя русские армии.

Но это так, сведения на всякий случай… К серьезной же войне Англия сейчас не готова, в том числе и из-за перспективы получить удар по своим дальневосточным владениям на море и по Индии со стороны суши. Англичане убеждены, что как только на Хайберском перевале блеснут пики наших казаков, то тут же в Индии полыхнет восстание в сто крат страшнее Великого Сипайского, о котором они до сих пор вспоминают с ужасом.

Поэтому и в России и в Германии необходимо готовить все имеющиеся в наличии быстроходные торговые корабли к роли вспомогательных крейсеров. Обучать команды, готовить места под установку орудий и минных аппаратов. То есть то, что делается у нас в Добровольном флоте. И эта армада по первой же команде должна выйти в море и начать истреблять британскую торговлю.

Что же касается чисто военного флота, то необходимо быстро достраивать уже заложенные корабли и обучать их команды. Брать на вооружение, Степан Осипович, не только облегченные бронебойные снаряды для стрельбы на ближней дистанции, но и утяжеленные фугасы, несущие максимальное количество взрывчатки для стрельбы на предельную дальность. Для бронебойных снарядов вводите ваши колпачки из мягкой стали, в этом тоже есть польза. Чем лучше, господа адмиралы, вы подготовитесь к вероятному конфликту, тем менее вероятным он окажется.

Так что единственный совет, который мы с Ниной Викторовной можем вам дать, это срочно начать обучение и тренировку личного состава флотов. Маневры в открытом море и орудийные стрельбы, торпедные стрельбы и дальние походы — другой панацеи нет.

И вот еще что… Снимайте срочно с броненосцев и крейсеров минные аппараты. Где это возможно — заменяйте дерево на металл. Сразу после начала войны перед выходом в море сдавайте на берег деревянные шлюпки — всё равно в условиях реального боя они не помогут спастись команде…

Адмирал Макаров кивнул:

— Я это уже понял, прочитав рапорт Всеволода Федоровича Руднева. Он пишет, что осколки японских снарядов в первые же минуты боя превратили корабельные шлюпки сначала в решето, а потом в щепу — пищу для огня, — Макаров повернулся к Тирпицу. — Альфред, очевидно, придется признаться в том, что если в современном бою корабль тонет, то он тонет вместе со всей командой. Особенно это актуально для северных морей, где бесполезны пробковые плотики и жилеты.

На что германский адмирал ответил, что военные моряки вообще-то выходят в море не ради спасения своей жизни, а ради службы своему отечеству. И каждый из них должен понимать, что спастись он сможет только вместе со всеми остальными и самим кораблем, а в противном случае ему и жить-то незачем.

Потом мы снова отдали долг прекрасному китайскому чаю. Размякшего фон Тирпица наша Нина Викторовна отвела в сторонку и, нежно воркуя, стала увлекать его предложением совместить морскую карьеру с карьерой политического деятеля.

— Альфред, — голосом обольстительной русалки Лорелеи обволакивала она суровое сердце германского моряка, — из вас получится превосходный канцлер. Если кайзер Вильгельм предложит вам эту должность, не раздумывайте, соглашайтесь…

А я, пользуясь тем, что внимание германского гостя отвлечено нашей матерью-командиршей, передал светочу русской военно-морской мысли большой плотный пакет с посланием адмирала Ларионова, составленным как раз для такого случая. Пусть немцы и союзники нам, но всего им знать не обязательно.

Разошлись мы уже после полудня, довольные друг другом. Как шепнула мне Нина Викторовна, она, кажется, уломала фон Тирпица, и он будет не против того, чтобы возглавить правительство Германской империи. Осталось дело за малым — убедить кайзера сделать своему адмиралу это предложение. Эту задачу Нина Викторовна взяла на себя.

Ну а мне предстоит большая работа со Степаном Осиповичем Макаровым и Алексеем Николаевичем Крыловым. Кстати, надо вместе с адмиралом нанести визит нашему знаменитому ученому — ведь Опытовый бассейн, где проводятся исследования корпусов новых проектируемых судов, всего в двух шагах от дворца великого князя Александра Михайловича. Знаю только, что работы всем будет непочатый край. В условиях новых политических реалий нужно определить параметры большой кораблестроительной программы и начать создавать новый флот, наибольшим образом соответствующий этим новым условиям.

8 МАРТА 1904 ГОДА, УТРО.

КИТАЙСКАЯ ПРОВИНЦИЯ ШАНЬДУН, НЕМЕЦКОЕ КОЛОНИАЛЬНОЕ ВЛАДЕНИЕ ЦИНДАО.

Кабинет губернатора капитана цур зее Оскара фон Труппеля.

Губернатор германской колонии Циндао Оскар фон Труппель выглянул в окно своей резиденции, из которого хорошо просматривалась гавань. На внутренний рейд медленно входил корабль непривычных очертаний, на мачте которого развевался Андреевский флаг. Сердце генерал-губернатора забилось чаще. Это был один из тех самых кораблей. Схватив лежащий на рабочем столе бинокль — вещь, без которой не мог обходиться ни один моряк, Оскар фон Труппель направил его на русский корабль. Точно, боевые повреждения, пробоина в рубке и брезентовый пластырь на левой скуле, наверняка прикрывающий дыру от снаряда. Больше ничего, но для такого корабля и этого много. Капитан цур зее терялся в догадках, как могло случиться, что такой совершенный корабль подпустил противника на дистанцию артиллерийской стрельбы.

— Наверняка опять какое-то чисто азиатское коварство, — пробормотал себе под нос Оскар фон Труппель и начал собираться, чтобы нанести традиционный визит вежливости.

Личный катер губернатора всегда находился под парами, в полной готовности к выходу в море. Так что стоило коляске фон Труппеля подкатить к пристани, как на мачте поднялся губернаторский вымпел, и, пачкая бледно-голубое небо жирным угольным дымом, катер сорвался с места. Вздымая перед носом белопенный бурун, он понесся навстречу русскому кораблю.

Сорок минут спустя СКР «Сметливый» уже ошвартовался правым бортом к причальной стенке. Почти сразу же на него поднялась бригада немецких рабочих, обслуживающих корабли Восточно-Азиатской крейсерской эскадры. Кстати, возглавлял их инженер, представленный как Макс Шмидт, подозрительно похожий на флотского офицера, полчаса назад надевшего рабочий комбинезон. Старший офицер «Сметливого», капитан 3-го ранга Ивлев, на это только пожал плечами. Ничего другого от немецких камрадов он и не ждал. Дружба дружбой, а служба — службой…

Скорее всего, герр Шмидт был старшим механиком на одном из дислоцированных в Циндао крейсеров. Не теряя времени даром, немецкие специалисты приступили к осмотру повреждений. Особенно плохо дело было с пробоиной в борту. «Сметливому» повезло, что пока он шел к Циндао, погода стояла хорошая, и волнения на море практически не было. Достаточно было даже не очень сильного шторма, чтобы у экипажа начались большие неприятности.

Больше всего гостей поразил сварной корпус корабля. Совершенно не годился стандартный для этих времен метод ремонта, когда рабочие, срубая заклепки, удаляли поврежденные листы обшивки, а потом на их место заново приклепывали новые. Дыру в борту предстояло заваривать, что приводило немцев в определенное возбуждение.

Тем временем губернатор Циндао, сидя в капитанской каюте «Сметливого», прихлебывал из фарфоровой чашки обжигающий чай и с ужасом и восхищением выслушивал от капитана 1-го ранга Гостева историю, которой знаменитому писателю Карлу Маю хватило бы на пару приключенческих романов.

«Жизнь, если захочет, как бык овцу кроет самую бурную человеческую фантазию, — думал он. — Кто мог подумать, что томми выдумают такой изощренно-коварный ход, чтобы подобраться поближе к грозному врагу! И самое главное, если у них хватило нахальства проделать всё это с русским кораблем, то чего же тогда ждать от них нам, бедным немцам?»

Попутно Оскар фон Труппель познакомился с всемирно известным американским писателем Джеком Лондоном, который, как выяснилось, тоже оказался свидетелем тех событий. Американец воспользовался случаем и попросил губернатора переправить вместе с дипломатической почтой в Европу и Америку несколько плотных пакетов со статьями и фотографиями. Между прочим, один из пакетов был адресован германской газете «Берлинер Цайтунг».

Душа губернатора Циндао возликовала: Британия теперь может получить крупные неприятности, а ее репутация на мировой арене после подобной выходки должна быть сильно подмочена.

Потом разговор зашел о текущей военно-политической ситуации на Дальнем Востоке, где боевые действия между Англией и Россией могли начаться в любой момент.

8 МАРТА (23 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, 08:05.

ЯПОНИЯ, КУРЕ.

КРЕЙСЕР «ЦУСИМА».

Политик, дипломат и премьер-министр маркиз Ито Хиробуми.

Как, должно быть, унизительно для японских военных моряков выходить в море не под родным «восходящим солнцем с лучами», а под белым флагом мира и капитуляции! Впрочем, гордые самураи тешили себя, что это флаг парламентеров. Но замки с орудий были сняты, а боезапас полностью выгружен.

Команда крейсера и персонал базы в Куре без устали работали почти целые сутки. Но зато когда премьер-министр и личный представитель императора маркиз Ито Хиробуми вышел из вагона спецпоезда, на «Цусиме» уже были разведены пары, а команда готова к походу. На берегу оставили всех артиллеристов и минеров — зачем они нужны на фактически разоруженном корабле? Зато из берегового экипажа базы взяли двойной комплект кочегаров и механиков, чтобы как можно дольше держать пар на марке и идти полным ходом.

Крики чаек над серо-стальной водой, и такие же крики провожающих на берегу. «Цусима» идет в свой первый поход, по странному стечению обстоятельств — в поисках не войны, а мира. Те, кто месяц назад начал ее на этих берегах, вынуждены сегодня кланяться вчерашнему врагу и извиняться за вероломное нападение…

Последний раз бросив взгляд на удаляющийся в туманной дымке берег, маркиз Ито зябко закутался в теплый плащ и удалился в свою каюту. Примерно через пару часов крейсер выйдет из вод Внутреннего моря. А там дальше, отрезая остров Кюсю от остальной Японии, крейсируют русские канонерки во главе с одним из кораблей-демонов. Сколько ни пытались японские миноносцы прорвать блокаду, всё заканчивалось одинаково. Каждый раз их расстреливали из скорострельной четырехдюймовки, невзирая на кромешную тьму и густой туман. Тут и в самом деле поверишь во всевидящих демонов.

Маркиза мучили вопросы, на которые он не находил ответа. Что будет, когда «Цусима» встретит русский флот? Даже если всё пройдет мирно, и переговоры начнутся, то что ему скажет великий князь Александр Михайлович, и что — князь демонов адмирал Ларионов? Не придется ли и ему после заключения мира совершить ритуал сэппуку из-за непереносимого позора? Чем еще кроме потери территорий и приравнивания православных к синтоистам грозит Японии новый мирный договор? Какова будет величина и срок выплаты контрибуции, и какую армию и флот Япония сможет позволить себе после этого поражения?

Чтобы подготовить душу к неизбежному, маркиз сначала погрузился в чтение лучших образцов японской классической поэзии хокку и танка. А от него перешел к долгой беседе с русским священником отцом Николаем, пытаясь понять загадочную русскую душу и дальнейшую судьбу своей страны.

А оно, неизбежное, было уже совсем рядом. Около полудня, когда зимние облака почти совсем рассеялись, над палубой «Цусимы» разнесся крик марсового. Высоко в небе, ярко блестя металлом, разматывала за собой белоснежную нить следа сверкающая точка.

«Этот летающий демон нас заметил, — подумал маркиз, — вот только заметил ли он белый флаг, или считает нас безумцами, вышедшими в море, чтобы найти свой неизбежный конец?»

Но его тревоги были напрасны. Еще через час над японским крейсером появился странный аппарат с двумя винтами наверху, который сбросил на палубу оранжевый пенал с письмом внутри.

Командир «Цусимы» капитан 1-го ранга Сэндо Такетеру прочел лаконичную записку на английском и с поклоном обратился к маркизу Ито:

— Мой господин, нам приказано следовать строго на юг. Там мы найдем то, что ищем…

ЗАГОЛОВКИ ФРАНЦУЗСКИХ ГАЗЕТ.

«Фигаро»:Кайзер угрожает Британии! Россия и Германия готовы выступить в поход в одном строю! Смертельная угроза нависла над Францией!

«Пти Паризьен»:Британия поставила Европу на грань войны! Что станет с нашей милой отчизной?

9 МАРТА 1904 ГОДА.

ФРАНЦУЗСКАЯ РЕСПУБЛИКА.

Известия о событиях, происходящих на Дальнем Востоке, всколыхнули всю Францию. Сначала они взволновали французов, а потом — ужаснули. Нападение британских абордажников на русский военный корабль и тяжелое ранение брата императора Николая II, последующие грозные заявления царя и неожиданный визит кайзера Вильгельма в Санкт-Петербург, не на шутку напугали обитателей Елисейского дворца и Кэ д'Орсэ. Президент Франции Эмиль Лубе в панике вызвал к себе министра иностранных дел Теофила Делькассе и потребовал добиться от российского императора гарантий выполнения условий договора об оборонительном союзе, подписанного в 1893 году.

Между тем неспокойно было и в Бурбонском дворце. Члены Национального собрания Франции потребовали провести парламентское расследование о подготовке подписания договора о «Сердечном согласии» с Британией. Больше всего депутатов беспокоило резкое ухудшение отношений с Россией, которая была для Франции противовесом Германской империи, мечтавшей повторить триумф Меца и Седана.

«Если Россия не будет сдерживать своей мощью бошей, то что станет с нами?» — вопрошали простые французы. У дипломатического представительства Британии в Париже прошла демонстрация протеста. В ней действия королевского флота прямо называли пиратскими и подлежащими расследованию международного суда. Большинство французских газет перепечатали репортаж североамериканского журналиста Джека Лондона, который был очевидцем тех событий и обещал дополнить свой материал прекрасно сделанными фотографиями, подтверждающими коварство англичан. Нужно только время, чтобы их привезли из такой дали.

Демонстранты несли плакаты с надписями: «Помним о судьбе Орлеанской Девы!», «Подлость и коварство — вот суть истинных джентльменов!», «Британия — поджигатель войны!».

Контрдемонстрация в поддержку Англии, устроенная на деньги британского посольства в Париже русскими эмигрантами, была разогнана самими парижанами. Полицейским с трудом удалось спасти демонстрантов от самосуда. В общем, в воздухе явственно запахло порохом, и состоятельные французы от греха подальше выехали «на отдых» в Швейцарию.

Эмиль Лубе и Теофил Делькассе поняли, что дальнейшее развитие событий грозит падением кабинета министров. Нужно было принимать контрмеры. Британскому правительству было заявлено, что подписание договора о «Сердечном согласии» откладывается на неопределенный срок. Заявление это вызвало эффект разорвавшейся бомбы. Теперь и в Лондоне начались демонстрации против обманщиков-лягушатников, которые готовы предать свою союзницу в минуту опасности. Примечательно, что лондонская полиция не допустила никаких акций протеста у российского и германского посольств. Премьер-министр Артур Джеймс Бальфур понимал, что необходимо сделать всё, чтобы не дать главам двух европейских империй дополнительного повода для начала боевых действий. Тем более что и без того подобных поводов было предостаточно. А воевать с Германией и Россией одна Британия не могла. Франция же в самый последний момент вывернулась из британских объятий. Других же желающих подставлять свои бока под пинки сапог кайзера и царя в Европе не находилось.

В состоянии тихой паники пребывал и клан парижских Ротшильдов. И на это были свои причины. К концу XIX века мир был почти весь поделен между могущественными кланами финансистов. Свободных ресурсных территорий практически не осталось. Единственной огромной территорией с почти неосвоенными неисчислимыми богатствами — источниками сырья и огромным населением, потенциальный рынок сбыта — оставалась Россия. Разговоры о том, что Россия несправедливо владеет такими богатствами в одиночку, начались в конце XIX века.

Еще в 1884 году на конференции в Берлине западные державы приняли решение: те страны, которые сами не могут освоить свои ресурсы или делают это слишком медленно, должны «открыться миру», а если они не хотят сделать это по доброй воле, то их следует принудить к такому шагу. Формально было заявлено, что речь идет об Африке, но Африку не надо было «открывать» — ее уже и так «открыли», без всяких специальных решений. На самом деле это была черная метка России.

Однако император Александр III продемонстрировал выдержку и не испугался. Тогда западный капитал пошел другим путем. С помощью своей агентуры влияния (прежде всего Сергея Витте, связанного с Ротшильдами и другими представителями британского и французского капиталов) ему удалось посадить Россию на финансовую иглу, стремительно ускорить рост ее финансовой зависимости от международного капитала, жестко пристегнув к французским, а затем к британским внешнеполитическим интересам. Ресурсы России начали постепенно переходить в руки иностранного капитала, а страна — превращаться в сырьевой придаток Запада, проигрывая ему и политически.

Золотой стандарт Англии был навязан Ротшильдами, которые очень сильно обогатились на наполеоновских войнах, и одной из форм такого обогащения явилась концентрация золота в их руках. Тогда и появилась идея, что необходимо подсказать властям соответствующих стран, чтобы они вводили золотой стандарт в золото-денежное обращение. Соответственно, для того чтобы поддерживать это золото-денежное обращение, будет существовать постоянный спрос на желтый металл, а Ротшильды готовы будут оказывать услуги по предоставлению недостающего желтого металла на условиях золотых кредитов. То есть не продавать, а давать на время, получая в дальнейшем проценты от золотых кредитов, таким образом ставя в долговую зависимость от себя не только какие-то частные лица, но целые государства. Витте сумел навязать России золотой стандарт. Это так называемая «денежная реформа» Витте 1897 года. После нее задолженность, и особенно внешняя задолженность, России начала стремительно расти.

И вот теперь Витте вышвырнули из русской политики, и Россия, которая уже была «взвешена и поделена», уплывала из жадных ручонок. Кагал Ротшильдов был в состоянии, которое называется на идише шухером. Многолетние труды ее агентов могли пойти в тухес.

Посол Франции в Петербурге Морис Бомпар обивал пороги здания у Певческого моста, умоляя русского министра иностранных дел Петра Дурново, чтобы тот доложил императору Николаю II о его просьбе о срочной аудиенции. Но в ответ следовал неизменный ответ министра:

— Государь занят… Государь занимается делами, связанными с войной на Дальнем Востоке.

Выглядело это как вежливое и дипломатичное отправление к чертовой матери. Бомпар унижался, пробовал выйти на императора через великих князей, но результат был тот же.

— Месье Дурново, — почти со слезами умолял министра посол, — я прошу передать государю, что президент Французской республики месье Лубе готов сразу же после получения приглашения от вашего императора прибыть в Россию для ведения переговоров. Он даже готов прибыть с неофициальным визитом.

Дурново, наблюдая за унижениями когда-то гордого галла, думал о том, что Россия снова стала играть первую скрипку в мировой политике. Да что там первую скрипку, Россия играла соло, пока все остальные ей внимали с почтением и вниманием. И всё благодаря Чуду, которое, теперь он уже в этом не сомневался, совершено по Промыслу Господню. А кто еще мог послать эту эскадру Ларионова?

10 МАРТА (23 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, 08:05.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Александр Васильевич Тамбовцев.

Наша команда, ездившая в Батум за молодым Кобой, наконец благополучно вернулась в Санкт-Петербург. Хотя какой он молодой? Двадцать шесть лет всего, но почти всё уже было в его жизни. И в семинарии Сосо Джугашвили учился, и в революционной деятельности участвовал. За организацию забастовки он был арестован, сидел в тюрьме, потом ссылка в Сибирь, откуда Коба и совершил невероятный по своей дерзости побег.

Вернувшегося в Батум беглеца ждали порочащие слухи, предательство товарищей и новый арест. И вот из камеры тюрьмы его вытаскивают жандарм Познанский, майор Османов и старший лейтенант Бесоев. Жизнь Кобы снова круто поменялась, только он пока и не догадывается, насколько круто. Теперь мне необходимо закончить ту работу, которую наши товарищи офицеры начали в дороге. Кстати, они уже должны подъехать к дворцу с вокзала. Конечно, не на автомобиле, а на любезно предоставленных нашей хозяйкой санях.

По заботливо очищенным дворником от снега ступенькам парадного крыльца поднялись пять человек, одетых в одинаковые теплые спецназовские бушлаты и шапки-ушанки… И не разберешь отсюда, кто из них кто. Хотя нет! Коба вон тот, который пониже остальных и чувствует себя в форме несколько неловко. Вряд ли в вагоне ему пришлось носить бушлат.

Кстати, зная о привычке государя Николая Александровича лично примерять образцы военной формы и снаряжения, мы презентовали ему один из запасных комплектов его размера. Типа пусть немного пофорсит перед кайзером на охоте. Шутка удалась. Охота состоялась позавчера, и как, посмеиваясь, рассказывал генерал Ширинкин, кайзер, впитавший милитаризм с молоком матери, всю охоту жестоко завидовал русскому императору. И поделом, нечего было шашкой размахивать, когда его не просят.

Шаги по коридору и стук в дверь. Входит старший лейтенант Бесоев, а с ним молодой человек кавказской национальности. Сейчас в нем почти невозможно признать будущего вождя народов — если бы у меня в ящике стола не лежала фотография из полицейского архива.

Жму руку сначала Николаю Бесоеву, потом молодому товарищу Джугашвили, попутно быстро заглядываю ему в глаза. Так, кажется, у ребят получилось то, что я просил — завоевать доверие будущего товарища Сталина. Сейчас он расслаблен и не ждет подвоха. В его глазах я прочитал лишь любопытство.

— Садитесь, товарищ Коба, — пригласил я, указав на стул возле стола. — Меня зовут Александр Васильевич Тамбовцев, для своих — просто Дед. Как мне доложили, вас уже посвятили в некоторые особенности нынешней международной обстановки, а также в события, происходящие на Тихоокеанском театре военных действий сразу же после нападения Японии на Российскую империю.

— Да, господин Тамбовцев, — осторожно ответил Коба, — известие о чудесном спасении «Варяга» подошедшей на выручку русской эскадрой и удивило и обрадовало меня. А еще меня возмутило, что шесть японских кораблей храбро напали на два русских…

Тут я вспомнил историю о том, что в детстве юному Сосо также в одиночку доводилось отбиваться от компаний уличных обормотов. С тех пор он обостренно воспринимал всяческую несправедливость и научился никогда и ни при каких условиях не сдаваться.

— Даже так, — я сел напротив Кобы. — Скажите, молодой человек, а что вы думаете о перспективах рабочего движения в России вообще и о возможности социалистической революции в самое ближайшее время в частности? Можете отвечать общими словами, меня не интересуют адреса, пароли, явки, я все-таки не жандарм, прохожу по иному ведомству. Меня интересуют не какие-то подробности, а просто ваша оценка ситуации.

— Хорошо, господин Тамбовцев, — кивнул Коба, — попробую ответить на ваши, скажу прямо, непростые вопросы. Самодержавие сейчас сильно, как никогда. Победы над японским флотом, антифранцузский и антианглийский манифесты царя, да еще, на сладкое, отмена выкупных платежей и замораживание на десять лет недоимок по ним сделали царя-батюшку самым популярным в народе персонажем. Я имею в виду крестьян, которых в России девять десятых всего населения. Думаю, что мои товарищи сейчас находятся в печали и унынии…

Я продолжил расспрашивать своего собеседника.

— Скажите, а почему вы считаете, что эти манифесты, направленные против французского и английского капиталов, так подействовали на народ?

— Так ведь, господин Тамбовцев, — отвечал мне Коба, — русский мужик больше всего не любит бар. А худшие из бар — это иностранцы. Сейчас через победы нашего флота над японским и через эти свои манифесты царь-батюшка стал искренне любим простым народом. Как я понимаю, даже либеральная пресса несколько умерила свой тон?

— Хорошо, — продолжал я, — и как вы думаете, англичане и французы смирятся с таким положением дел? Я уж не говорю про ваших товарищей, или почти товарищей.

— Почти товарищи — это социалисты-революционеры? — вопросом на вопрос ответил Коба. Я кивнул, и он продолжил: — Я думаю, что иностранцы не смирятся. Я устроил на заводе Ротшильда забастовку, и меня упекли в Сибирь. Русский царь вообще отобрал у них все заводы и заморозил долги. Если бы я смог сделать что-то такое, то меня бы не стали отправлять в Сибирь, а просто убили бы. Я не знаю, как это возможно сделать в этот раз, но англичане уже два раза убивали русских царей.

— А так же, как и тогда, — вздохнул я, — или заговор приближенных царя со смертельным исходом — так было с Павлом Первым; или же банда отморозков с бомбами — так случилось с Александром Вторым. Но подробности этих историй не входят в наш сегодняшний разговор. Вы, товарищ Коба, выказали изрядные способности к анализу текущей ситуации, и потому мы хотим предложить вам сотрудничество.

— Кто это — вы? — довольно резко спросил Коба. — И в каком деле сотрудничество?

— Вы прекрасно знаете, кто мы такие, — ответил я. — Мы — это люди, которые были заброшены в ваше время из далекого будущего с задачей сделать жизнь в Российской империи лучше. Даю слово офицера, что вы сможете покинуть нас, если поймете, что мы стали действовать во вред народу. А вообще, то, на что мы намереваемся подвигнуть государя-императора, может с полным правом называться революцией, только совершенной сверху.

— Даже так? — скептически прищурил один глаз Коба. — И каково же будет это мое задание?

— Для начала, — я встал из-за стола, — вы должны учиться, учиться и еще раз учиться. У вас есть талант и великолепные природные способности. Теперь к ним необходимы знания. Нужные книги вам предоставят. Если что будет не понятно, обязательно спрашивайте, причем неважно кого. Любой из нас направит вас к специалисту по этому вопросу. Считайте, что вам предстоит экстерном окончить университет, уложив всю программу за несколько месяцев. Но мы знаем, что вы на это способны. Мы знаем, что вы закончили с отличием духовное училище в Гори. Да и в духовной семинарии вы учились хорошо.

За дверью вас ждет провожатый, который покажет — где вы будете спать, питаться, и обеспечит вас всем необходимым. Всего наилучшего и успехов в учебе, товарищ Коба, — кивнул я. — Вы свободны.

11 МАРТА (26 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, 10:15.

ТИХИЙ ОКЕАН 25° С.Ш. 132° В.Д.

КРЕЙСЕР «ЦУСИМА».

Политик, дипломат и премьер-министр маркиз Ито Хиробуми.

Трое суток, следуя полученным указаниям, крейсер «Цусима» на экономической скорости продвигался в южном направлении. Команда пребывала в чрезвычайном напряжении. Эти воды, всегда оживленные, теперь казались вымершими. На горизонте ни дымка, ни одинокого паруса. «Цусима» шла в полном одиночестве, оставляя за собой жирный черный шлейф дыма.

Всё время, которое занял этот путь в никуда, маркиз Ито Хиробуми проводил в беседах с православным священником Николаем, которого он выбрал себе в спутники при выполнении этой миссии. Сразу после начала войны, когда Японию начали преследовать поражения, на русскую православную миссию, ее главу и на всех православных японцев обрушились потоки злобы и клеветы. Звучали обвинения в шпионаже и настойчивые призывы к уничтожению православного собора и всех его прихожан. Что удержало руку безумцев — то ли то, что православные японцы так же тщетно молились за победу Японии, как и все остальные, то ли страх возмездия, этого никто не знает. Но достоверно известно, что истерика стихла на второй день после того, как над Токио на большой высоте прошел высотный разведчик, похожий издали на маленький крест.

Несмотря на это, за отказ возносить молитвы за победу японского оружия, в связях со злыми духами обвинили уже самого отца Николая. Ровно четыре недели провел он в камере токийской тюрьмы, откуда был освобожден лишь для того, чтобы принять участие, говоря вычурным японским литературным языком, в «путешествии к демонам за миром». Правда, сам отец Николай пока отказывался вести с маркизом какие-либо разговоры на тему о демонах.

— Недостоин я, грешный, судить о Промысле Божьем, — заявил он маркизу Ито. — Вот узрею я твоих демонов — может, что мне и откроется.

Зато, к своему изумлению и удовольствию, маркиз Ито Хиробуми узнал, что отец Николай в совершенстве владеет японским литературным языком, хорошо знает японскую историю и культуру, даже лучше иных японцев. Его научный труд «Сегуны и микадо» не утратит актуальности еще много лет.

Маркиз Ито Хиробуми, выяснив о своем собеседнике и, можно сказать, напарнике такие подробности, почти сразу же спросил:

— В чем причина столь неожиданного внимания к обычаям и культуре чужого и далекого для вас народа?

На что получил ответ русского священника:

— Чтобы проповедовать учение Христа, надо, во-первых, понимать этот народ, а во-вторых, любить его всей душою. А чтобы полюбить, тоже сначала надо понять.

Услышал это маркиз — и задумался.

Русские появились внезапно. Только что горизонт был абсолютно чист, и вот уже крик впередсмотрящего с вороньего гнезда:

— Корабли-демоны!

Матрос кричал почти радостно, как будто увидел долгожданный берег. Но все на «Цусиме» понимали, что именно сейчас решится вопрос — жить им всем или умереть. А потому его столь неожиданной радости не разделяли.

Заслышав крик сигнальщика, маркиз Ито Хиробуми выбежал на бак. Примерно в семидесяти кабельтовых справа по курсу океанскую волну легко резали два корабля непривычных очертаний и раскраски. Трепещущие на ветру андреевские флаги не вызывали сомнений в том, что это именно те самые корабли, которые нанесли Японскому императорскому флоту столько досадных поражений. Командир «Цусимы» капитан 1-го ранга Сэндо Такетеру с поклоном обратился к маркизу Ито:

— Мой господин, старший демон выбросил флажный сигнал по международному коду. Нам приказано немедленно лечь в дрейф.

— Вижу, — лаконично отозвался маркиз Ито, который по совместительству был адмиралом флота, — выполняйте их распоряжение.

Корабли-демоны совершили маневр расхождения и легли в дрейф в пятидесяти пяти кабельтовых по правому борту от замершей на воде «Цусимы». Это расстояние было ровно на пять кабельтовых больше предельной дальнобойности ее орудий. Несколько минут ничего не происходило, потом старший демон выбросил новый флажной сигнал: «Приготовиться к приему досмотровой партии». А с его борта на воду стали спускать катер.

Маркиз приготовился к долгому ожиданию, как-никак расстояние между кораблями было почти шесть миль. Но катер демонов показал неожиданную прыть и рванулся по поверхности воды с невиданной скоростью, подобно лебедю разбрасывая в стороны два белопенных крыла. Чуть попозже с кормы «младшего демона» в воздух поднялся аппарат, похожий на тот, что три дня назад доставил на «Цусиму» послание. Забирая в сторону кормы, он начал облетать японский крейсер по кругу. Тем временем катер, пожирая кабельтов за кабельтовым, стремительно приближался к «Цусиме», с борта которой матросы уже торопливо начали опускать трап.

Маркиз Ито рассматривал приближающийся катер через бинокль, любезно поданный капитаном 1-го ранга Такетеру. Летающую каракатицу он пока игнорировал, насмотревшись вдоволь на такую же в прошлый раз. Люди в катере были одеты в зеленую военную форму, покрытую какими-то пятнами, и в странные черные жилеты. Картину дополняли стальные с виду и округлые шлемы. Вооружены демоны были короткими карабинами с длинной изогнутой коробкой под ложем, а карманы жилета топорщились от снаряжения.

— Сэндо-сан, — маркиз Ито опустил бинокль и повернулся к командиру «Цусимы», — распорядитесь, чтобы сюда пригласили русского священника. Возможно, что он нам понадобится в качестве переводчика, поскольку русские офицеры редко владеют английским, не говоря уже о японском языке. В основном из иностранных языков они знают немецкий, и реже — французский. Не будем рассчитывать на то, что у демонов как-то иначе.

Вскоре катер ошвартовался у трапа, и демоны по одному начали подниматься на палубу. Летающая каракатица, кружащая в воздухе подобно назойливой и смертельно опасной осе, немного действовала маркизу Ито на нервы.

«Мы это заслужили, — подумал он, — после того, что наши адмиралы натворили в Чемульпо и под Порт-Артуром, даже демоны относятся к нам с подозрением».

Первым на палубе оказался русский поручик… гм, немного азиатской внешности. Переводчик не понадобился. Безошибочно определив старшего среди японцев, русский офицер козырнул маркизу и представился на почти правильном английском языке:

— Старший лейтенант Аскеров, сэр. Имею приказ моего командования произвести досмотр вашего корабля на предмет его соответствия статусу парламентера.

— Господин поручик, — вступил в разговор командир «Цусимы», — я, капитан первого ранга Сэндо Такетеру, командир этого корабля. Вы можете сами убедиться, что замки с орудий сняты, а боезапас из погребов выгружен. Единственное оружие, имеющееся на борту этого корабля, это револьверы и сабли господ офицеров.

— Господин капитан первого ранга, — кивнул офицер-демон, — выделите нам сопровождающего и помогите в осмотре корабля.

— Сигемицу, — окликнул командир крейсера одного из молоденьких свежепроизведенных мичманов, — иди и покажи господину русскому офицеру всё, что он попросит.

— Ну что, священник, — тихонько сказал маркиз Ито отцу Николаю, когда старший лейтенант Аскеров удалился вместе с мичманом Сигемицу, оставив, правда, у трапа двух солдат, — скажи мне, кто они — люди или демоны?

— Не знаю, — ответил отец Николай, — но на обычных русских солдат они похожи не больше, чем самурай похож на крестьянина из глухой деревни.

— Я тоже это заметил, — кивнул Ито. — Но ты мне не ответил на вопрос: демоны они или нет?

— Я же говорю, что пока не знаю, — смиренно произнес отец Николай, — но есть в них что-то такое… Возможно, и нечеловеческое. Мне показалось, что они живут быстро, считают время не сутками и часами, а минутами и секундами. Скажу одно, господин Ито, я не чувствую в них зла. Но бойтесь разозлить их — последствия могут быть ужасны.

— Я это знаю сам, — вздохнул Ито, — но знай, старик, что смерть легче пера, а долг тяжелей горы. Каждый должен делать свое дело наилучшим образом. Японии нужен мир, и я его добуду.

— Я буду совершенно искренне молиться за ваш успех, — ответил отец Николай, — без мира Япония погибнет. Пусть будут прокляты те, кто начал эту войну.

— Они уже принесли императору все положенные в таких случаях извинения, — сказал маркиз Ито Хиробуми, — значит, в глазах твоего бога, который не признает святости ритуала сэппуку, они уже в аду. А за молитвы спасибо, священник, я каждый день молюсь богине Аматерасу за успех нашего предприятия, ибо в деле с демонами нам понадобится поддержка любых высших сил. Может, ваш бог заберет обратно то, что он соизволил наслать на наши головы?

— А вот на это надеяться не стоит, — сказал отец Николай, — они здесь навсегда.

Некоторое время все стояли молча, ожидая конца досмотра, и при этом каждый думал о своем.

ЧАС СПУСТЯ.

ТА ЖЕ ТОЧКА МИРОВОГО ОКЕАНА.

РАКЕТНЫЙ КРЕЙСЕР «МОСКВА».

Великий князь Александр Михайлович.

Известие, переданное мне Виктором Сергеевичем Ларионовым три дня назад, из которого следовало, что японцы выслали к нам корабль под белым флагом, поначалу привело меня в состояние шока. Да, я написал японскому императору неофициальное письмо, в котором напомнил о нашей встрече полтора десятка лет назад, когда я простым офицером корвета «Рында» прожил больше года в Японии. В послании я изложил возможные общие контуры мирного соглашения между Россией, Кореей и Японской империей. Условия эти были довольно жесткими, и я даже сам не верил в то, что микадо способен их не то что принять, а даже элементарно рассмотреть.

Сам факт посылки парламентеров был поразителен. Он говорил о том, что дела японцев были совсем скверны, а тактика наших друзей из будущего доказала свою эффективность. Оказывается, Япония умирала, примерно так же, как умирает преступник, на шее которого уже затянулась петля.

И тут, уже сегодня, я получил еще одно удивившее меня известие. Оказывается, японскую делегацию возглавляет мой старый приятель, единственный человек, которого можно было бы назвать другом России, маркиз Ито Хиробуми. Да что там возглавляет — оказывается, микадо, раздосадованный ходом войны, приказал всему кабинету министров покончить жизнь самоубийством, а маркиза Ито временно назначил сразу на все ключевые должности, рассчитывая сформировать нормальное правительство уже после заключения мира. Так что вся японская делегация была крайне компактна и включала в себя двух человек: отца Николая и самого маркиза. Можно сказать, что это пример утилитарности. Хотя так договориться, наверное, будет легче.

Очень хорошо, что, даже не зная обо всей серьезности этой миссии, я попросил отца Иоанна Кронштадтского сопутствовать мне на борту «Москвы». Пока мы, дипломаты, будем решать вопросы войны и мира, священники смогут переговорить между собой о спасении душ, русских и японцев.

Предельно скромный адмиральский салон «Москвы» меня когда-то шокировал стилем модерн, с его подчеркнуто прямыми углами и отсутствием украшений. Ну, а маркизу Ито он, кажется, больше пришелся по душе. Мне ли, прожившему в Японии два года, не знать, насколько лаконична обстановка в японских домах.

За простым черным полированным столом сидят пять человек. Условия, которые мы с адмиралом Ларионовым готовы официально огласить маркизу Ито Хиробуми, весьма жестки. Виктор Сергеевич говорит, что они один в один списаны с тех условий, которые Японии пришлось принять в их истории после поражения во Второй мировой войне.

Маркиз выслушивает их в гробовой тишине, и они звучат как смертный приговор. Японии запрещено иметь: колонии, вооруженные силы — за исключением полиции и пограничной стражи, флот — за исключением береговой охраны. По итогам войны восстанавливается независимость архипелага Рюкю во главе с Окинавой, который переходит под протекторат России. Курильские острова станут приданым принцессы Масако, которая выйдет замуж за великого князя Михаила. Уравнивание православия в правах с синтоизмом на фоне всего перечисленного казалось ничего не значащей мелочью.

Выслушав все эти условия, маркиз Ито с горечью сказал, что если Япония выполнит всё это, то японцы умрут с голода. Просто это случится чуть позже, чем если мир не будет заключен вовсе.

— Не совсем так, — вступил в разговор Виктор Сергеевич, которого маркиз, как мне показалось, откровенно побаивался. — Точнее, совсем не так. Вас так очаровала громоздкая британская колониальная модель, требующая для своего поддержания огромного флота и не менее громоздкого аппарата колониального насилия! Можете мне поверить, в самое ближайшее время они тоже рухнут. Их флот будет разгромлен, все колонии разбегутся, а сама метрополия останется маленьким нищим государством, обремененным огромными долгами. Девятнадцатый век закончился, господин Ито, и Япония опоздала к дележу пирога. Начинается век двадцатый, век интеллектуальной и индустриальной мощи. Александр Михайлович, — сказал он, — огласите весь список, пожалуйста.

— Уважаемый маркиз, — вступил я, — то, о чем я говорил сначала, было наказанием Японии за вероломно развязанную войну и предупреждением другим странам, которые рискнут повторить подобное. Но не желая гибели древнего народа, мы предлагаем Японии путь, по которому она может пойти в своем развитии как мировая промышленная держава.

И я начал зачитывать перечень пунктов, при виде которых еще недавно союзная нам Франция просто удавилась бы от зависти.

Беспошлинная торговля, поставка из России продовольствия, руды, угля, леса, нефти. Приоритетное приобретение Российской империей японских товаров, особенно произведенных по особым технологиям (переданным им из будущего). Военный союз, обеспечивающий неприкосновенность Японских островов и прилежащих к ним вод от военных притязаний каких-либо стран. Вряд ли найдется самоубийца, в ближайшие полвека рискнувший воевать с Россией.

Если этот план будет выполнен, то Япония превратится в одну сплошную фабрику, производящую товары преотличного качества, и при этом целиком и полностью зависимую от России. Адмирал Ларионов заверил, что эта фабрика будет весьма процветающей, ибо в его время по соотношению цена — качество японцев могли заткнуть за пояс только китайцы. Но если Китай предлагал своим покупателям дешевое барахло, то Япония — отличные вещи по вполне умеренным ценам.

Маркиз Ито в гробовом молчании выслушал и эти условия, подумал и сказал, что в таком виде мирный договор нравится ему гораздо больше, но сам он, без соизволения императора, не вправе принимать или отвергать такие неожиданные условия.

Тогда адмирал Ларионов ответил, что эта проблема вполне решаема. Если маркиз согласится стать гостем «Москвы» на несколько дней, тогда «Цусима» сможет вернуться в Токийский залив в сопровождении крейсера 1-го ранга «Адмирал Ушаков», через который микадо сможет отдавать маркизу свои мудрые указания так, как будто маркиз стоит перед ним на расстоянии вытянутой руки.

Немного подумав, Ито Хиробуми согласился, и уже через час два корабля скрылись за горизонтом на предельной для «Цусимы» двадцатиузловой скорости. А маркиза Ито Хиробуми оставили наедине с собой и с ворохом информации обо всем том, что произошло в мире за те три недели, пока Япония томилась за непроницаемым занавесом информационной блокады. Компанию ему составил только пожилой немногословный камердинер, при виде которого у каждого контрразведчика на загривке шерсть вставала дыбом. По возрасту и поведению угадывался даже чин этого господина в структуре военной разведки — никак не ниже полковника. Но у особистов свои заботы, а у политиков свои. Между прочим, это не помешало нашпиговать жучками как каюту маркиза, так и одежду самого посла и его помощника.

11 МАРТА (24 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЦОВАЯ НАБЕРЕЖНАЯ, 26.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ ВЛАДИМИРА АЛЕКСАНДРОВИЧА.

Последнее время Флорентийский дворец — такое прозвище получил дворец великого князя Владимира Александровича за схожесть с итальянскими палаццо — напоминал содом и гоморру. Хозяйка дворца, великая княгиня Мария Павловна, до замужества носившая титул принцессы Мекленбург-Шверинской, просто рвала и метала. Прожженная интриганка, она еще при жизни императора Александра III жаждала власти и почестей, причем не великокняжеских, а царских. Мария Павловна, получившая в императорской семье пренебрежительное прозвище Михень, во время пребывания с мужем в Виленском крае требовала, чтобы на воинских смотрах полки приветствовали ее как коронованную особу.

Ну, а когда российский престол занял племянник ее мужа, слабый и невзрачный Ники, Михень от зависти просто была сама не своя. Как же так, ведь не он, не сын этого неотесанного грубияна Александра, должен был занять трон, а ее муж Владимир. Или как минимум ее «дорогой мальчик», ненаглядный сынок Кирилл.

Но если Ники Михень просто недолюбливала, то Аликс — супругу императора Александру Федоровну — она ненавидела горячо и страстно. И с первых же дней пребывания Аликс в России Михень сделала ее предметом постоянных насмешек и сплетен.

На Руси недаром говорят: «Муж да жена — одна сатана». Симпатии и антипатии своей супруги полностью разделял и великий князь Владимир Александрович. Именно с подачи его и Михень в Петербурге была запущена довольно скользкая тема «не о том царе» и «не о той царице». Дело доходило до того, что великий князь Владимир вообще плевать хотел на прямые распоряжения монарха.

В 1897 году дело кончилось грандиозным скандалом. Царь с царицей посетили спектакль в Мариинском театре, а затем, как это часто бывало, отправились поужинать в своих апартаментах при театре. И вот, когда на стол уже подали десерт, туда без разрешения и без предупреждения ввалились «дядя Владимир» с «тетей Михень» в сопровождении каких-то незнакомых императорской чете обормотов. Мало того, вконец обнаглевшая Михень пригласила их к царскому столу. Это было возмутительным нарушением всех традиций и придворного протокола. Николай и Александра были оскорблены и возмущены до глубины души. Они демонстративно покинули застолье.

Великий князь Владимир Александрович и его супруга почему-то считали, что они и их дети заслуживают исключительного отношения, на которое иные члены династии рассчитывать не могли. Михень откровенно злорадствовала, когда у Николая и Александры рождались только девочки. Злоречивая и расчетливая Михень строила грандиозные планы. Она тешила себя надеждой увидеть на российском престоле своего старшего сына Кирилла.

Впрочем, некоторые основания у нее для этого были. После воцарения в 1894 году Николая II великий князь Кирилл Владимирович оказался четвертым по родовому старшинству членом императорской династии — после братьев царя Георгия и Михаила. А когда в 1899 году скончался великий князь Георгий, Кирилл стал третьим в очереди на царствие.

И вот теперь, похоже, все расчеты Михень на воцарение ее мужа или сына могут рухнуть. Откуда-то черти принесли в Петербург таинственных гостей великого князя Александра Михайловича. Про них рассказывали самые невероятные истории. Эти таинственные незнакомцы в самое короткое время сумели завоевать сердца не только министров иностранных дел и императорского двора, но и самого царя, этой надутой Аликс, и даже вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Царь, очарованный некими господином Тамбовцевым и госпожой Антоновой, принимает чудовищные решения. Он решительно разорвал союз России с Францией, начал сближение с германским кайзером Вильгельмом и окончательно испортил отношения с Британией.

Правда, не всё было так плохо. На днях произошло событие, весьма порадовавшее Михень. На Тихом океане эти варвары из эскадры некоего адмирала Ларионова напали на мирные британские суда, потопили их, зверски уничтожив английских моряков и пассажиров. Но при этом — какая радость! — был тяжело ранен великий князь Михаил Александрович. Как рассказал Михень ее британский знакомый, мистер Уайт, Михаил находится в тяжелом состоянии и вряд ли выживет. И тогда…

Сердце Михень начинало бешено стучать в груди. Надо только убрать с дороги Николая и его противную Аликс, и тогда ее муж Владимир, а потом и сын Кирилл на вполне законных основаниях займут российский трон.

Во Флорентийский дворец засновали британские дипломаты, которые уговаривали Михень действовать решительно, не бояться крови и быть готовой к смене династии. Плохо было лишь то, что сын Кирилл в это время отсутствовал в Петербурге. Он прохлаждался на Лазурном берегу со своей возлюбленной и двоюродной сестрой Викторией Мелитой. Кирилл мечтал жениться на ней. Его не останавливало даже то, что она была разведенной и его кузиной, что по закону было препятствием для брака.

Через своих знакомых в царской свите Михень была неплохо осведомлена о происходящем в Зимнем дворце. Благо Флорентийское палаццо находилось буквально в двух шагах от царской резиденции, и тайные клевреты Михень шныряли туда-сюда.

Мистер Уайт, ставший почти своим человеком во дворце великого князя Владимира Александровича, требовал от Михень сообщать ему обо всех передвижениях царя, об охране Николая и о его ближайших планах.

Михень была женщиной вздорной, но неглупой. Она прекрасно понимала, зачем мистеру Уайту нужны эти сведения. Но застарелая зависть и жажда власти заставляли ее закрывать глаза на возможное цареубийство.

В последнее время мистер Уайт стал каким-то суетливым и нервным. Он требовал, чтобы Михень сообщала ему о передвижениях царя не раз в день, как обычно, а через каждые три часа. Рядом с ним стали появляться какие-то подозрительные личности. Несколько раз во Флорентийское палаццо люди мистера Уайта привозили какие-то свертки, которые потом забирали другие, не менее странные люди.

С замиранием сердца Михень ждала развязки. То, что она приближается, великая княгиня прекрасно понимала, даже без разъяснений мистера Уайта. Михень было жутко и в то же время радостно на душе — еще немного, и ее муж, а может быть, и чудо-ребенок Кирилл станут императорами, а она поставит на место всех прочих членов императорской фамилии. И уже никто не посмеет смотреть на нее косо…

11 МАРТА (24 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА, ЗА НЕСКОЛЬКО МИНУТ ДО ПОЛУНОЧИ.

КАФЕШАНТАН «АКВАРИУМ».

КАМЕННО-ОСТРОВСКИЙ ПРОСПЕКТ, 10.

Глава Боевой организации партии социалистов-революционеров Евно Фишелевич Азеф.

Евно Азеф любил совмещать приятное с полезным. Даже встречи со своими кураторами он проводил в ресторанах, где можно было поговорить о серьезных делах, попутно наблюдая за соблазнительными танцовщицами кабаре, высоко задирающими стройные ножки в огненном канкане.

Вот и сегодня он встречался со своим старым знакомым мистером Уайтом, который, впрочем, был ему знаком еще под несколькими разными фамилиями. Только дело не в фамилиях — этот мистер исправно платил ему, главе Боевой организации эсеров, снабжал его подлинными британскими документами, оружием и взрывчаткой. Правда, не так давно англичане разрешили ему поработать и на союзников — японцев. Военный атташе Японии в Стокгольме Мотодзиро Акаши пообещал Боевой организации неплохие деньги и оружие для финских и кавказских националистов.

Но всё же главное, на чем делал свой основной гешефт Евно Азеф, были террористические акты. Молодого и алчного парня, сына еврея-портного из черты оседлости в Гродненской губернии, сбежавшего в Германию после того, как украл у одного купца-соплеменника восемьсот рублей, в Карлсруэ заметили «мистеры». Они снабдили шустрого юношу деньгами для учебы в местном политехническом институте и «попросили». Долго уговаривать Евно им не пришлось. Молодой человек хотел две вещи — много денег и полную приключений жизнь. Его новые друзья обещали ему и то, и другое. И не обманули.

По их совету Евно стал платным агентом охранки, освещая русских политэмигрантов, живущих в Германии и Швейцарии. Одновременно он внедрился в группы тех, кто называл себя социалистами-революционерами.

Евно с помощью своих британских друзей стал набирать авторитет как среди революционеров, так и среди служащих охранного отделения. Первым он помогал деньгами и информацией, вторым время от времени сдавал мелкую рыбешку, которую никому не было жалко.

Но в 1901 году, когда один из лидеров эсеров Герш-Исаак Гершуни в Женеве объявил о создании партии социалистов-революционеров, Евно получил задание от британцев пробиться в верхушку Боевой организации вновь образованной партии. Для этого ему было разрешено всё. Евно сдал охранке весь первый состав ЦК партии эсеров и чуть позднее выдал самого Гершуни, которого суд приговорил за организацию убийства министра внутренних дел Сипягина, покушения на обер-прокурора Синода Победоносцева и убийства уфимского губернатора Богдановича, к смертной казни через повешение. Правда, царский суд, самый гуманный суд в мире, заменил Гершуни виселицу вечной каторгой, с которой тот вскоре благополучно бежал.

Но как бы то ни было, а главой Боевой организации стал Евно Азеф, и денежки от британцев теперь напрямую текли в его бездонные карманы.

У алчного и склонного к плотским утехам Евно, что называется, «от радости в зобу дыхание сперло». Деньги были не просто большими, а огромными! Правда, и задание, которое ему было поручено, тоже не было простым. Террористы Боевой организации партии социалистов-революционеров должны были убить самого царя! И, по возможности, с монархом на тот свет должна была отправиться вся его семья.

Но зато какой куш — четыре миллиона фунтов стерлингов! Конечно, какую-то часть денег придется потратить на то, чтобы беспрепятственно унести ноги из России, после успешной акции. Да и надо предусмотреть возможность того, что британцы могут просто-напросто убить его, чтобы не платить деньги и понадежней спрятать концы в воду.

Но Евно тоже не дурак. Он потребовал деньги сразу, и все. В кармане его сюртука лежат документы на имя Эужена Перье, гражданина одной из южноамериканских республик.

Сегодня вечером, точнее уже ночью, Евно должен встретиться с мистером Уайтом, чтобы окончательно обговорить все детали предстоящего покушения. Здесь же, в зале кафешантана, британец должен передать ему большую часть обещанных денег.

Мистер Уайт появился точно в условленное время. Внешность его была заурядная, черный фрак, котелок, светлые усики, трость — Евно знал, что внутри нее спрятан острый клинок. Словом, обычный буржуа, который раз в месяц позволяет себе посетить ресторан с девочками, чтобы полюбоваться их ножками и фривольными позами. В руках у мистера Уайта, кроме трости, не было ничего! Евно насторожился.

Британец вежливо поздоровался с сидящим за отдельным столиком Евно и попросил разрешения подсесть к нему. А потом, отказавшись от предложенной рюмки коньяка, сразу же приступил к делу.

— Мистер Азеф, судя по выражению вашего лица, вы встревожены отсутствием у меня обещанный суммы. Но вы должны понять меня — четыре миллиона фунтов стерлингов, даже в купюрах по сто фунтов — это здоровенный баул, который, согласитесь, в ресторане будет выглядеть неуместно. Ведь вся сумма вам нужна наличными, а не в виде чека одного из британских банков?

Евно согласно кивнул и сделал из хрустального бокала глоток мадеры.

— Мистер Уайт, деньги мне действительно нужны наличными, часть из них должна быть в купюрах по пять и десять фунтов. Если я их от вас не получу, то мероприятие, о котором мы с вами договорились, не состоится. Так что — деньги вперед!

— Мистер Азеф, у меня нет причин вас обманывать. Деньги вы получите в полном объеме и в оговоренный срок. Если мы сегодня обсудим все подробности, то завтра же вместе с вами и вашими сопровождающими, которые сейчас страхуют вас, — мистер Уайт кивнул на соседний столик, за которым сидели четверо членов Боевой организации, изредка бросавших настороженные взгляды на Азефа и его визави, — и там получите всю сумму.

— Гм, разговор, достойный деловых людей, — сказал Евно. — Я полагаю, что мы сегодня обо всем с вами договоримся.

— Итак, мистер Азеф, — сказал британец, — взрывчатка для проведения акции доставлена и спрятана на складе одного нашего коммерсанта. Сейчас, после того как русский император выслал из страны всех британских дипломатов, работать стало очень трудно. Да и агенты Охранного отделения и Дворцовой полиции активизировались. Только им до нас трудно добраться. Наша перевалочная база — дворец великого князя Владимира Александровича. На пороге жилища дяди царя все ищейки начальника Санкт-Петербургского охранного отделения Кременецкого и Дворцовой полиции Ширинкина застывают как вкопанные. Им туда ходу нет.

Я слышал, что люди, прибывшие недавно с Дальнего Востока и остановившиеся во дворце великого князя Александра Михайловича, начали собственное расследование. И довольно успешно. За некоторыми моими агентами было установлено наблюдение. Но их мало, и действовать они могут лишь через официальные каналы. А те не рискуют связываться с царскими родственниками. К тому же царь Николай оказался слишком щепетилен. Когда люди из дворца великого князя Александра Михайловича попробовали прямо сказать царю об опасности, грозящей ему от семьи его дяди, он вспылил и довольно резко выговорил этим людям, предупредив их, чтобы они больше не смели соваться в его семейные дела.

— Да, он об этом еще пожалеет, но будет слишком поздно, — задумчиво сказал Евно. — Итак, где и когда?

— Когда — чем скорее, тем лучше. Раньше мы планировали это мероприятие на Пасху, когда русские будут беспечны, празднуя свой церковный праздник, и ослабят бдительность. Но мы не можем больше ждать. Обстановка становится всё более напряженной, и голова русского царя нужна нам немедленно. Вас сразу известят, как только представится подходящий случай.

И вот что еще. Конечно, не мне вас учить, как организовывать подобные мероприятия, но я бы посоветовал вам продублировать бомбометателей. Царь Николай должен быть достоверно убит. И желательно вместе с царицей и дочерьми. Потом, для того чтобы наш человек смог беспрепятственно сесть на трон, ваша организация должна будет уничтожить вдовствующую императрицу Марию Федоровну и командующего гвардией великого князя Сергея Александровича. Дополнительной оплаты за них не будет, четыре миллиона фунтов и так огромные деньги, — Евно Азеф вскинулся, но мистер Уайт, покачал пальцем перед его носом: — Учтите, деньги мы вам платим наличными, но если что, у его величества длинные руки, мы можем найти вас хоть в Бразилии, хоть в Сиаме. И не беспокойтесь вы так, после убийства царя начнется хаос, и вы запросто сможете выполнить всё задуманное и скрыться. Это я вам обещаю.

— Хорошо, мистер Уайт, — сказал Евно Азеф, — но я всё же хотел бы получить все деньги вперед. А то знаю я вас, мы свое дело сделаем, а потом вас ищи-свищи.

— Даю слово джентльмена — никакого обмана не будет! — сказал британец. Он взял со стола налитый ему бокал и чокнулся с Евно. — За удачу, мистер Азеф!

— За удачу, мистер Уайт, — поддержал Азеф и поднес бокал с кроваво-красным вином к своим толстым вывороченным губам…

12 МАРТА (28 ФЕВРАЛЯ) 1904 ГОДА. 09:05.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВИЧА, НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ МОЙКИ, 106.

Александр Васильевич Тамбовцев.

За окном истошно воет одна из последних в этом году метелей. Но здесь, в натопленной гостиной дворца совершенно не чувствуется ее ярости. Вчера вечером позвонил генерал Ширинкин и сообщил, что все обитатели «Бутылки» — тюрьмы в Новой Голландии — уже переведены в другие места заключения, и мы можем приступать к обустройству своей резиденции и новой спецслужбы Российской империи. Наконец-то наша гостеприимная хозяйка избавится от нашего присутствия. Она, конечно, не показывает, что мы ей уже порядком поднадоели, но нельзя же вечно жить в гостях. Рано или поздно необходимо обзаводиться и своим домом.

Ну а сегодня наконец-то на завтрак собралась вся наша честная компания: Нина Викторовна, майор Османов, старший лейтенант Бесоев, Ирочка и я… Кроме того, мы решили пригласить на завтрак товарища Кобу. Пора понемногу приучать его к нахождению в так называемом обществе. Выдержки у него хватит на троих, надо только преподать некоторые правила поведения и снять первоначальное смущение.

Опекать молодого человека мы поручили Ирине Владимировне. Тут она ему почти ровесница, всего-то на год младше. Вон как над ним хлопочет — словно классная дама над институткой-смолянкой. Только и слышен ее полушепот: «Сосо, выпрямитесь… Сосо, не кладите локти на стол…» Она чем-то напомнила мне Мальвину, воспитывающую сорванца Буратино. Как-то так сразу он у нее стал Сосо, а не Иосиф, и не товарищ Коба. И если в начале этого мероприятия товарищ Коба слегка робел и смущался под строгим взглядом Нины Викторовны, то уже к концу завтрака вел себя вполне естественно, не допуская особо грубых косяков.

Разговор, поначалу нейтральный, довольно быстро перешел на политику. Конечно же, тему начал товарищ Коба, за что мы ему были благодарны.

— Товарищи, — сказал он, отложив в сторону вилку, — конечно, разгром Японии — это замечательно. Но он ни на йоту не улучшит положения простого народа Российской империи. Все выгоды, как всегда, опять загребут себе купцы и помещики. Для русской торговли станут доступными новые транспортные пути в Азию, и господа купцы получат новые прибыли. В аннексированной Маньчжурии откроются новые должности для десятка крупных и нескольких сотен мелких чиновников. А затем всё вернется на круги своя: одни как голодали, так и будут голодать, другие же — как воровали, так и будут воровать. Своей победой, скорее всего, вы только отдалили установление в России справедливого общественного устройства с равными возможностями для всех.

Мы переглянулись. Чувствовалось депрессивное влияние небезызвестного Ильича с его лозунгом: «Чем хуже, тем лучше». Но и такая точка зрения тоже имела место в рядах нынешней революционной интеллигенции.

— Ну как же, уважаемый товарищ Коба, «ничего не изменилось», — хмыкнула Нина Викторовна, — выкупные платежи отменили и недоимки на десять лет заморозили. Не без нашего, между прочим, влияния. И не забывайте про госмонополию на торговлю хлебом и прекращение платежей по французским кредитам, которые в основном разворовывались приближенными царя, а проценты по этим кредитам, как водится, платил народ. Тут мы, сказать откровенно, сыграли Николая Александровича втемную, ничего не объясняя, а просто предоставляя ему соответствующую правдивую информацию, исходя из которой он просто не мог поступить иначе.

Коба немного помолчал, собираясь с мыслями, потом обвел всех нас взглядом.

— Но, товарищи, если положение крестьян улучшилось, то положение заводских и фабричных рабочих остается совершенно неудовлетворительным. Тяжелые, зачастую опасные условия работы, при нищенской зарплате. Исключением из этого правила является только тончайший слой высококвалифицированных рабочих, так называемой рабочей аристократии…

Старший лейтенант Бесоев промокнул губы салфеткой и спросил:

— А разве вас не возмущает тот факт, что строевой обер-офицер в войсках, прапорщик или поручик жалования получает меньше, чем тот самый рабочий аристократ, и ест досыта не каждый день? И при этом он наравне с солдатами идет в атаку и подставляет грудь под вражеские пули. И рискует даже больше нижних чинов. Ведь когда цепь под вражеским огнем залегает, командир командует либо стоя на одном колене, либо в полный рост.

И за всё это он получает презрение либералов и ненависть революционеров. А то как же — опора реакционного режима! И так будет всегда, при любом политическом строе и форме собственности. У справедливости, мой дорогой земляк, много граней, и не все они сияют чистым светом.

Я кивнул.

— Правильно. Товарищ Коба, послушайте товарища Бесоева. При всем богатстве вашего жизненного опыта, он сможет открыть вам немало такого, о чем вы не знали. А солдаты и офицеры будут нужны России и после установления в ней справедливых порядков. Ибо жадность иностранных дельцов к нашим национальным богатствам совершенно не зависит от установленной в России формы правления. Даже наоборот: в случае успешного осуществления в России революции — неважно, сверху или снизу — к обоснованию агрессии добавятся еще и идеологические мотивы. Они и сейчас усердно помогают борьбе с «кровавым царизмом». А уж когда публично будет заявлено, что, мол, русская революция совершенно неправильная и теперь на наших просторах необходимо установить особую демократию с человеческим лицом, с передачей управления всеми нашими богатствами некоему мировому сообществу, только сильные вооруженные силы, поддержанные всем народом, способны будут охладить пыл любителей чужого добра.

Коба обвел всех настороженным взглядом.

— Товарищи, я уже много слышал о ваших планах. Но при нынешнем государственном устройстве они мне кажутся неосуществимыми. Конечно, я бы тоже хотел, чтобы у вас всё получилось — без лишней крови и насилия. Но император Николай — это совсем не тот человек, который будет заботиться о благе своих подданных. Стоит вспомнить только одну Ходынку или постоянно голодающие то одну, то другую губернии. Только по вашей подсказке запланировано создание хлебного резерва для помощи голодающим…

— Когда-то хранилища с такими резервами уже были — и в Древнем Китае, и в средневековой Византии. Ведь так? — вопросом на вопрос ответил я. Коба кивнул, и я продолжил: — Так вот, такие резервы в крупных империях прошлого действительно существовали. Но вы знаете, что через год хранения только половина хлеба была пригодна в пищу и на посев, а всё остальное оказывалось попорчено грызунами, сыростью и плесенью, возникшими как от общего небрежения хранителей своими обязанностями, так и от отсутствия необходимых для хранения технологий.

Создание хлебного фонда должно быть начато со строительства оборудованных по последнему слову науки крупных государственных элеваторов в хлебопроизводящих губерниях. А это дорого, и станет возможным, только если на это выделят значительные средства. Нынешний указ о хлебной монополии, он ведь лишь часть мер, предусматривающих введение госмонополии на торговлю всеми стратегическими товарами и уводящих денежные потоки из жадных лапок дельцов в государственную казну. России надо не меньше тратить, России надо больше зарабатывать.

Конечно, и среди чиновников есть свои воры. Но они способны украсть только часть от целого. То есть казна оказывается заведомо в выигрыше. — Я немного помолчал. — Кроме того, товарищ Коба, других царей для нас у Всевышнего нет, и из желания не навредить своей стране, нам придется работать с тем императором, который правит в данный момент.

Нина Викторовна вдруг неожиданно спросила:

— Товарищ Коба, скажите, вы катались когда-нибудь на карусели?

— Было дело, товарищ Антонова, катался пару раз, — кивнул Коба, всем своим видом показывая непонимание, как этот вопрос относится к теме разговора.

— Так вот, — продолжила Нина Викторовна, — высшая власть — это и есть этакая карусель, когда катание сначала доставляет удовольствие. Все оказывают тебе почтение и уважение, а ты знай себе сиди на троне и подписывай бумажки.

— А разве это не так? — спросил Коба.

— Это так, — ответила Нина Викторовна, — но только в том случае, когда правителю наплевать на то, что страна с достигнутых его предшественником вершин катится под откос. В противном случае, если надо тащить государство из пропасти, пусть даже не к сияющим вершинам, а всего лишь на ровную дорогу, то управление государством — это тяжкий труд, сравнимый только с работой галерного раба.

Так вот, Николай Александрович желает прославить свое имя как успешного правителя. А значит, Россия на дне пропасти его совсем не устраивает, но и работать, как раб, он тоже не умеет. Он всего лишь человек, чье призвание быть городским обывателем, любить жену и детей, в будние дни ходить на службу, а в воскресные в церковь. Работа с надрывом, как у Петра Великого или его отца, Александра Александровича, совсем не для него.

А государственная карусель кружится всё быстрее и быстрее… И тошнит, и хочется спрыгнуть, а некуда. План императорской отставки — он, знаете ли, дурно пахнет. Да и кому оставить трон? Младшему брату Михаилу, который настолько не в восторге от этой идеи, что даже до сих пор не женился на особе, приличествующей для члена императорской фамилии? Или третьему в цепи наследования — Владимиру Александровичу, или его сыну Кириллу Владимировичу, который в нашем прошлом, будучи уже в изгнании, сам назначил себя императором Всея Руси и обрел прозвище «царь Кирюха» — подразумевая и второй смысл этого слова, обозначающий в народе беспросветного пьяницу-алкоголика.

— А почему бы, товарищи, вам не учредить республику? — спросил Коба. — Если уж с императорами всё так плохо.

Наш смех после этих слов был горьким, как хинин. Старший лейтенант Бесоев, просмеявшись, сказал немного обидевшемуся Кобе:

— Вы уж нас извините, товарищ Коба, смеемся мы не над вами. Просто мы, в отличие от вас, знаем о нескольких попытках учредить в России республику. Каждый раз к власти приходили такие проходимцы и жулики, рядом с которыми окружение нынешнего императора выглядит чуть ли не ангелами. Республика — это путь вниз, к неуправляемому хаосу и анархии. Напротив, на вершину успеха нашу с вами общую страну поднимали лидеры авторитарного толка, которые совершенно четко знали, чего они хотят добиться. Комитет — это форма жизни с множеством ног и совсем без мозга. Всегда и во всем нужен человек, который берет на себя ответственность за работу и ее результаты. Так что будем делать то, что должно, и да свершится то, что суждено.

— Хорошо, товарищи, — кивнул Коба, — ваше дело мне кажется безнадежным, но вы не сдаетесь, и мне это нравится. Только скажите, чем именно может вам помочь бедный, малообразованный грузинский социал-демократ?

— Товарищ Коба, — сказал я, закрывая дискуссию, ибо в кармане у меня запищал прибор, сигнализирующий о приближении к гостиной посторонних, — о бедности говорить не будем, а малообразованность — порок устранимый, особенно при ваших талантах. Товарищ Андреева, — обратился я к Ирочке, положившей подбородок на кулачки, — назначаю вас персональным наставником товарища Кобы. А теперь тихо, к нам идут.

Тревога оказалась напрасной. Это был слуга, который передал мне записку, присланную генералом Ширинкиным, где сообщалось, что послезавтра после полудня на нашу новую базу в Новой Голландии прибудут императоры Николай II и Вильгельм II. Речь на встрече пойдет о новом мироустройстве, которое возникнет с заключением русско-германского союза, и о взаимовыгодном трехстороннем техническом сотрудничестве. Чувствую, что в ближайшие двое суток нам будет не скучно…

14 (1) МАРТА 1904 ГОДА, 12:05.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ.

ЕИВ Николай Второй и императрица Александра Федоровна.

С самого утра император Всероссийский находился в приподнятом настроении. Он не прогадал, когда послушал пришельцев из будущего. Союз с императором Вильгельмом, названный Континентальным Альянсом, получился нацеленным против Великобритании, являвшейся общим врагом и России и Германии, а оттого был действительно прочным.

Французская республика, ради своих колониальных иллюзий изменившая дружбе с Россией, перед лицом единства двух монархий снова завиляла хвостом, как побитая собака, и всеми своими телодвижениями выражала желание на любых условиях присоединиться к русско-германскому альянсу. Австрия же, наоборот, откалывалась от Германии и вместе с Турцией дрейфовала в сторону Англии.

Старого маразматика Франца-Иосифа настолько возмутил неожиданный вояж Вильгельма в Россию, что он отправил ему крайне резкую телеграмму. Всё бы ничего, в узком кругу королей и императоров бывало и не такое. Но каким-то образом текст сей пропитанной желчью и ядом эпистолии попал в немецкие газеты, и вся Германия встала на дыбы. Николай был доволен.

Не менее хорошие вести приходили с Дальнего Востока. Мир с Японией был уже предрешен. После молниеносного и сокрушительного разгрома, когда надежда на британскую помощь оказалась пустой, самураям стало просто некуда деваться. Конечно, сначала император Николай II хотел отомстить японцам сразу и за всё. Загнать Японию обратно в средневековье, или даже в пещеры. Отомстить и за удар саблей по голове тринадцатилетней давности, и за нынешнее вероломное нападение на российские корабли в Чемульпо и Порт-Артуре. Но, слава богу, его отговорили от этих намерений, разъяснив, что вчерашний враг теперь станет союзником, а признание православной церкви равной синтоизму открывает дорогу к крещению целой страны. И всё это будет связано с его, императора Николая II, именем.

А сейчас он вместе с кайзером Вильгельмом отправится в Новую Голландию, где и будет окончательно закреплен их союз с пришельцами из будущего. Особенно германского императора заинтересовали всякие технические новинки, которые могли бы вывести германскую промышленность на новый, совершенно фантастический уровень. Он так возбудился, что Николаю пришлось остудить пыл своего германского кузена. Разговор происходил, когда они в крытом санном возке возвращались с охоты.

— Знаешь, Вилли, — задумчиво сказал император Всероссийский, глядя в сгущающуюся за окном темень, — а ведь немцев наши потомки любят немногим больше, чем англичан. Там Германия и Россия дважды воевали, причем во время второй войны немецкая армия сначала дошла до Царицына, Москвы и Петрограда, потом была вышвырнута обратно, к развалинам Рейхстага и Бранденбургских ворот. Стоит их хоть немного разозлить, и эти господа вспомнят про пятьдесят миллионов убитых немцами русских, причем погибшие по большей части были некомбатантами. Вспомнят про то, как ваша армия осадила Петербург и два года морила его жителей голодом, вспомнят и про многое другое. Сейчас с тобой они разговаривают только потому, что всего этого еще не случилось, а сотни тысяч немцев верой и правдой служат России.

— Но, Ники! — воскликнул обиженный Вильгельм. — Неужели ты…

— Вилли, — вздохнул Николай, — нельзя дать им усомниться в дружелюбии Германии. В противном случае ты сможешь навсегда забыть о нашем с тобой союзе. Запомни, для меня как для императора Всероссийского в первую очередь важны интересы России, а уже потом Германии.

Немного помолчав, русский император добавил:

— Будь терпелив, и твоя доля мимо тебя не пройдет, это мне обещали твердо. Условие передачи технологий только одно, и оно очень простое: если Крупп или Сименс строят завод для выпуска новинок в Германии, то точно такой же завод должен быть построен ими в России. Я их в этом, знаешь ли, поддерживаю. Нам, Вилли, тоже нужна промышленность, и чем больше, тем лучше. И, кроме того, именно на нас с тобой, русском и германском императорах, лежит ответственность перед Богом и нашими народами за то, чтобы не повторился весь тот ужас, который уже один раз произошел в их мире. Вилли, ты можешь себе представить, чтобы у тебя в Германии был не герр канцлер, а фрау канцлерин, толстая и глупая баба? А любого немецкого политика, просто заикнувшегося про то, что у Германии тоже есть интересы, ждет немедленная отставка со всех постов и всеобщий остракизм. Ибо Германия в том мире — это всего лишь верная служанка Североамериканских штатов.

Германский император после этих слов надулся и не разговаривал с Николаем почти до самого Петербурга, но на следующее утро вроде бы отошел. Ну да, никому не приятно слушать про себя такое, но эти пришельцы из будущего, надо отдать им должное, воевать умели. Всего за месяц, малыми силами, они уделали Японскую империю, как бог черепаху. Такой стиль ведения боевых действий кайзеру Вильгельму импонировал, и он завидовал своему кузену, что именно тому пришла такая подмога. Теперь же, когда стало понятно, что в будущем немцы стали не те и допустят к власти жирных баб, место которым на кухне — варить селедочный суп и не совать нос в политику, — нет уж, увольте от таких помощников.

Кроме того, германские промышленные воротилы были уже готовы носить своего императора на руках, даже за одну только отмену запрета немецким концернам открывать в России свои филиалы и строить заводы. Этот запрет в свое время был пробит небезызвестным господином Витте — с целью облегчить жизнь французскому капиталу.

Всё готово. Ну, с богом! Уже собранный и одетый для выезда в открытых санях, царь остановился на лестнице, чтобы попрощаться с супругой.

— Дорогой Ники, — сказала Александра Федоровна мужу, поправляя ему воротник бекеши, — как бы я хотела поехать туда вместе с тобой и хоть одним глазом взглянуть на все эти чудеса! Наши девочки тоже очень скучают по милой Ирен.

— Милая Аликс, — ответил русский император, — ты же знаешь, что в твоем положении тебе нельзя ездить на санях. Не дай бог, если их занесет или они опрокинутся. К тому же эта поездка вряд ли доставит тебе удовольствие. Я прекрасно знаю, что тебе не нравится мой кузен Вилли и его казарменные шуточки. Да и он к тебе относится соответственно. Нет, милая Аликс, оставайся лучше дома, а я там шепну пару слов госпоже Антоновой, и завтра с утра вы съездите туда вместе с девочками без всякой помпы и суеты, тихонечко, без всякого риска. Договорились?

— Договорились, — кивнула Александра Федоровна и провела кончиками пальцев по щеке мужа. — Только ты возвращайся скорей, а то мне без тебя как-то страшно.

— Я вернусь, — сказал Николай и, поцеловав сухие тонкие пальцы жены, круто развернулся и сбежал вниз по лестнице.

Императрица еще некоторое время смотрела ему вслед, потом вздохнула и медленно пошла к себе. А ведь ей действительно тоже так хотелось поехать в эту Новую Голландию и хоть одним глазком посмотреть на чудеса из будущего!

«Но Ники прав, — подумала она, — лучше действительно сделать это завтра вместе с девочками и без лишнего шума. Так что как-нибудь в другой раз».

Царский кортеж отъехал от парадного крыльца Зимнего дворца ровно в двенадцать десять. Скрипел снег под полозьями саней, гикали терские казаки Собственного его императорского величества конвоя, в своих ярких черкесках с серебряными газырями, летели во все стороны комья из-под копыт. Назначенная в эскорт полусотня взяла наметом, и кавалькада стремительно понеслась по Дворцовой площади к арке Генштаба.

Неприметный господин в клетчатом костюме, смотревший на отъезд царя из окна дома номер один по Невскому проспекту, в котором находилось Акционерное общество Артура Коппеля, подошел к телефонному аппарату и снял трубку:

— Алло, барышня, ресторан «Кюба», будьте любезны, — и, дождавшись ответа, продолжил: — Милейший, будьте любезны, передайте господину Раскину, абонировавшему столик справа у оркестра, что тот господин, с кем он должен сегодня встретиться у вас, уже выехал.

Повесил трубку и снова подошел к окну. Он ждал грохота взрывов и взметнувшейся выше крыш стаи испуганного воронья. На душе его было и тревожно и радостно. И неудивительно, ведь за участие в этом деле ему были обещаны такие деньги, о которых он даже и мечтать не мог. Но если дело не выгорит, тогда его ждет или виселица, или пожизненная каторга — третьего не дано…

Content

Александр Михайловский
Александр Харников
ПЕТЕРБУРГСКИЙ РУБЕЖ

Пролог

Часть 1 ТИХООКЕАНСКИЙ ДЕБЮТ

Часть 2 ЛЕВ ГОТОВИТСЯ К ПРЫЖКУ

Часть 3 РУССКИЙ С ТЕВТОНОМ — БРАТЬЯ НАВЕК!

Часть 4 МАСКИ СБРОШЕНЫ