МЕСТЬ БУДДЫ

рассказ Карла-Ганса Штробля

I

Я, конечно, все еще выгляжу неважно. Я и не воображаю, что совершенно поправился. Несомненно, однако, что мне теперь уже гораздо лучше. И вскоре я отделаюсь от своей болезни совершенно.

Это была очень странная болезнь, — тем более странная, что первоначально она не имела ничего общего с состоянием моего здоровья.

Что же случилось со мной?

Я понимаю, что по газетным статьям вы не могли себе уяснить истинного значения событий. История эта произвела большую сенсацию. И прочинила мне немало огорчений. Быть может, мне стоило только объясниться откровеннее, чтобы сразу рассеять общее недоумение. Но мне почему-то казалось неприличным предать гласности подробности этого удивительного случая… От вас, моих близких и испытанных друзей, я не хочу, однако, таиться. Я расскажу вам все, в той постепенности, как сам представляю себе происшедшее. Правильно ли объясняю я этот случай? У меня нет неопровержимых доказательств; судебное следствие ничего не обнаружило. Но в пользу моего истолкования говорит то, что лишь оно разъясняет не только общий ход событий, но и все их подробности.

Удивительные силы человеческого духа, поскольку мы могли изучить их в явлениях гипнотизма и внушения, не давали до сих пор возможности предположить, что передача воли на расстоянии способа достигать столь невероятного напряжения!

Древним культурам Востока известны тайны, о которых мы и не подозреваем. В моем случае речь идет, если позволительно так выразиться, о беспроволочном телеграфировании воли, о воздействии на далеком расстоянии, не требующем посредства каких бы то ни было проводов.

Я занимался несколько времени философией техники. В ней много говорится о подражании телесным органам. Все наши изобретения, в сущности, оказываются только воспроизведением органов и отправлений нашего тела. Телескоп имеет свой прообраз в человеческом глазу, молоток подражает сжатому кулаку, проволочные провода обыкновенного телеграфа соответствуют разветвлениям нашей нервной системы. Можно всегда с полной основательностью предположить, что как бы ни было поразительно новое изобретение техники, оно всегда имеет соответствующий прообраз в нашем организме.

И вот — недавно открытому беспроволочному телеграфу соответствует странное явление, о котором мне предстоит рассказать вам. Впрочем, я не хочу упреждать вашего вывода. Пусть каждый сам подыщет наиболее пригодное для себя объяснение.

II.

Это случилось, как вы знаете, 18 мая.

Я предпринял на велосипеде поездку на плоскогорье Карста.

Я страстный любитель велосипеда. Будучи флотским офицером, я испытываю на море только одно лишение: мне недостает поездок на стальном коне. Я с особенным наслаждением рассекаю пространство, врезываюсь в него всем своим существом и со всей доступной мне стремительностью.

К мотоциклеткам и автомобилям я совершенно равнодушен, потому что особенное удовольствие испытываю именно при использовании собственной силы для быстрого передвижения.

За два дня до этого, мы бросили якорь в гавани Триеста, и я поспешил доставить себе любимое наслаждение.

Стояла жаркая летняя погода. Я чувствовал сильную усталость, возвращаясь под вечер в Триест. Сгущались сумерки. Я должен был торопиться, так как все офицеры нашего крейсера получили приглашение на этот вечер; я был рад возможности повеселиться в кругу товарищей.

Дорога слегка склонялась вниз, и я мог всецело отдаться приятному ощущению быстрого спуска по скату, не требовавшего никакого напряжения.

В сумеречном полумраке я различил перед собой неуклюжую громаду автомобиля, у которого как раз в это время зажгли большие ацетиленовые фонари. Машина остановилась; около нее сгруппировалось несколько человек, по-видимому, совещавшихся между собой.

Они стояли в нерешительности, не зная, куда ехать: с этого перекрестка дорога разветвлялась по трем направлениям. Когда я приблизился к этому месту, один из автомобилистов подошел ко мне и, поклонившись, снял шляпу.

При ярком освещении фонарей, я заметил, что у этого человека очень странно расставлены на лице глаза и почти вовсе нет бровей.

Он спросил меня на очень плохом немецком языке, как проехать на Герцерскую дорогу. В том месте, где мы находились, было очень трудно определить правильное направление; я вынул из кармана свой план, чтобы наглядно указать незнакомцу дорогу.

В то мгновение, когда, я наклонился, чтобы осветить план своим фонарем, я ощутил неожиданный, не причинивший, однако, мне никакого неприятного ощущения нажим на затылок и потерял сознание.

ІII.

Я очнулся среди полного мрака. Линии дорог моего путевого плана остались еще отчетливо запечатлевшимися в моем сознании. Я мог бы тогда же безошибочно начертить их по памяти.

Но я тотчас же сообразил, что мне предстоит сделать нечто несравненно более важное.

Сознание угрожающей мне большой опасности не покидало меня; я помню даже, что нисколько не удивился, очутившись в положении, о котором ранее не мог составить себе ни малейшего представления.

Я был связан по рукам и ногам, — и, как только очнулся, тотчас же принялся систематически работать, чтобы высвободить сначала хотя бы свои руки.

Вдруг я услышал близко около себя чьи-то вздохи. Я сообразил, что необходимо выяснить, кто находится вместе со мной в этом помещении, и окликнул его, — рискуя снова получить, если это караульный, который стережет меня, удар по голове.

— Куда мы попали? — ответил мне из темноты вопросом чей-то голос…

Он показался мне хорошо знакомым: я вспомнил, что где-то уже не раз слышал его своеобразный, густой тембр.

Я ответил, что не имею представления, куда нас законопатили; затем, чтобы положить конец предварительным переговорам, я назвал свою фамилию.

— Не может быть! — с изумлением воскликнул мой сосед и, немного помолчав, добавил: а я — барон Лацман!

Значит, я не ошибся.

Возле меня лежал, — также, как и я, связанный по рукам и ногам, — мой давнишний знакомый, барон Лацман, военный корреспондент одной большой газеты, бывший с нами на Далеком Востоке, во время экспедиции против боксеров.

Мне показалось крайне странным и подозрительным, что нас обоих захватили и принесли сюда, в это непроницаемо-темное помещение. Мы стали переговариваться шепотом, рассказывая друг другу, что с нами произошло. Оказалось, как я и предполагал, что барон также попал в расставленную ему ловушку.

Он был большим охотником до женщин и за последнее время особенно увлекся одной особой, победа над которой ему представлялась тем заманчивее, что она оказывала упорное сопротивление. Сегодня ему доставили письмо, обещавшее, как говорится в бульварных романах, «открыть ему врата к блаженству». Он поспешил принять приглашение. Его ожидали на указанном месте, посадили в карету и, завязав глаза, отвезли в уединенный дом, находившийся на окраине города. Барон очутился, когда с его глаз сняли повязку, в комнате, сплошь увешанной коврами. Что произошло дальше, он не помнит. Вероятно, его усыпили каким-нибудь не имеющим запаха одуряющим газом.

Пока барон рассказывал, я уловил тихий шум, не скрывшийся от моего изощренного морскими плаваниями слуха.

— Знаете ли, где мы находимся? — спросил я, когда он окончил, — нас привезли на судно. Я слышу, как плещется вода. Судно стоит на якоре… мы еще в гавани.

— Но куда же, куда хотят нас увезти?

Голос барона выдавал страх и растерянность.

Вдруг меня точно ошеломило. Я содрогнулся всем телом, почувствовал, что ноги и руки мои похолодели. Быть может, с губ моих сорвался возглас удивления, или что-нибудь в этом роде…

— Что с вами? — спросил барон.

В памяти моей мгновенно пронеслась вся картина пережитого, — с такой яркостью и рельефом, точно я снова вижу ее собственными глазами.

— Вы помните, — сказал я в ответ, — пагоду в Чи-нан-фу?

В сущности, смешно было и спрашивать, помнит ли он эту пагоду. Такие происшествия не забываются.

Я не могу объяснить, почему именно в эту минуту вспомнил я о пагоде в Чи-нан-фу. Не натолкнуло ли меня на эти мысли одинаковое ощущение угрожающей смертельной опасности? Такое ощущение овладевает нами иногда и во время странных кошмаров. Быть может, на мое воображение повлияло мимолетное впечатление, произведенное лицом иностранца, спросившего у меня о дороге? Или — особенное расположение глаз? желтоватый оттенок кожи? Не знаю. Знаю только, что сцены, разыгрывавшиеся в пагоде, пронеслись с живой отчетливостью перед моими глазами.

IV.

Барон Лацман сопровождал войска в походе на Пекин, отважно участвовал в военных действиях против повстанцев и посылал интересные корреспонденции в свою газету. Зато, после вступления в резиденцию богдыхана, он предался всем удовольствиям своей обычной рассеянной жизни.

Едва было установлено сообщение с берегом, как барон затеял ряд любовных приключений. Венера не отставала от Марса. Местные красавицы и дамы, последовавшие за войсками из больших портовых городов, взапуски состязались между собой. Около барона Лацмана и его подруги Гортензии, взбалмошной, легкомысленной француженки, образовался веселый кружок, жадно искавший развлечений. К нему принадлежали и некоторые офицеры нашего отряда.

На один из дней была назначена поездка в пагоду Чи-нан-фу считающуюся чудесным памятником буддийского храмостроительства. Я принял приглашение участвовать в этой экскурсии и, по справедливости, должен сказать, что барон в совершенстве обладал искусством поддерживать веселое настроение среди своих гостей. Было выпито очень много, и мы все были уже очень возбуждены, когда кто-то предложил проникнуть внутрь пагоды и осмотреть ее, — для чего мы, собственно, и приехали.

Мы расположились в виде торжественной процессии и с пением, подражая обычному церемониалу, двинулись на деревянный мостик, ведущий к храму. Мы не обратили внимания на ропот нескольких жрецов, которые открыли пагоду лишь после настойчивого требования с нашей стороны.

В пагоде господствовал таинственный полумрак и пахло благовониями. На высокой эстраде, куда вела узкая лесенка, восседала священная статуя Будды — с застывшей на устах усмешкой, со сложенными на животе руками. Статуя была покрыта драгоценными шелковыми одеяниями.

Вопреки предупреждению удерживавшего нас служителя пагоды, мы поднялись по ступенькам на возвышение, чтобы поближе рассмотреть статую. Статуя была, очевидно, весьма древней, вылепленной из глины и поражала своим странным, как бы внутрь обращенным взором. Она находилась прямо против лестницы.

Гортензии вдруг взбрело на ум непременно примерить, пойдут ли ей к лицу священные одеяния. Некоторые из нас, сохранившие еще остатки благоразумия, пробовали отговорить ее. Большинство, однако, одобрило ее затею рукоплесканиями.

Подзадоренная поощрением Гортензия сорвала одежды со статуи и накинула их на себя. Она проделала это с ловкостью и грациозностью, ей присущими, так быстро, что жрецы, находившиеся под нами в темном помещении храма, не успели очнуться от оцепенения, как Гортензия была уже наряжена. Статуя Будды, со своим выдавшимся животом, осталась почти обнаженной.

Француженка кокетливо поворачивалась, расправляя свой фантастический наряд: затем, подобрав его с боков руками, начала танцевать менуэт.

Пагода огласилась гневными криками.

Среди нас очутился маленький старый жрец. Никто не заметил, как он пробрался сюда. Он был безобразен, как обезьяна; на губах его выступила пена. Я увидел в его руках изогнутый кинжал и раньше, чем успел опомниться, он дважды погрузил его в грудь Гортензии.

Барон Лацман и я ринулись на него, схватили и бросили вниз головой с высокой эстрады.

Произошло ужасное замешательство.

Кто-то, стоявший возле меня, выстрелил из револьвера в толпу бонз, которыми кишело все внутреннее помещение пагоды. Выстрелы не произвели, по-видимому, никакого впечатления. Рассвирепевшая толпа осадила лестницу, ведущую к статуе, теснилась на ступенях, лезла на возвышение. Мы поняли, что погибли.

Я обменялся с бароном быстрым взглядом; он понял мое намерение. Мы бросились на статую Будды, сдвинули ее и, напрягая все свои силы, наклонили над выступом эстрады. Она на мгновение остановилась над ее краем, и я успел в последний раз заметить странную усмешку на губах Будды. Затем, статуя рухнула на деревянную лестницу и раздробила ее своей тяжестью. Облако пыли покрыло обломки и засыпанных ими наших врагов.

Пагода огласилась нечеловеческим ревом. Но осаждающие не могли больше воспользоваться лестницей, и мы получили возможность защищаться.

Спустя полчаса, нас освободил патруль из матросов, высланный за нами из Пекина одним предусмотрительным товарищем.

Вот что было пережито нами в Чи-нан-фу и воскресло теперь в моей памяти.

V.

Выслушав мое мнение, барон погрузился в молчание. Я слышал, как тяжело он дышит.

— Почему вы вспомнили о Чи-нан-фу? — спросил он, наконец.

— Неужели вы сами никогда не думали, что это происшествие может повлечь за собой дальнейшие последствия? — ответил я.

Говоря откровенно, я и сам никогда не тревожился мыслями об этом. Но в возбуждении, которое я переживал тогда, мне казалось, что я давно уже сжился с ожиданием каких-либо осложнений, имеющих непосредственную связь с побоищем в пагоде. Мы осквернили тогда буддийскую святыню. Мы двое разбили древнюю статую Будды в Чи-нан-фу. Вправе ли мы ожидать, что жестокие и мстительные азиаты оставят безнаказанным такое, на их взгляд, неслыханное злодеяние?

— В самом деле, очень странно, что именно нас двоих захватили и доставили сюда таким предательским образом, — сказал, барон, видимо, делая над собой усилие, чтобы говорить спокойно.

— Мы должны во что бы то ни стало выбраться отсюда.

— Конечно. Пожалуйте первым, — я следую за вами!

Барон произнес эти слова ироническим тоном, который он считал для себя обязательным в минуты опасности, — как проявление мужественной отваги.

Я скоро обдумал свой план. Затем, поворачиваясь с боку на бок, я докатился вплотную до тела моего сотоварища по заключению.

Я часто рассказывал вам о замечательных приемах, которым научил меня во время пребывания на Дальнем Востоке один японский гимнаст. Я перенял от него все его искусство. В программу обучения обязательно входит распутывание самых запутанных узлов. Познания мои теперь пригодились. Я приблизил суставы своих связанных рук к рукам Лацмана и научил его, как помочь мне.

Когда он слегка ослабил узлы, мне понадобилось не больше четверти часа, чтобы совершенно освободиться; спустя несколько минут были развязаны руки барона и наши ноги.

При свете нескольких спичек мы осмотрели место нашего заключения. Это была довольно просторная каюта. Двери, само собой разумеется, были накрепко заперты; люк оказался заколоченным досками. Мы должны были действовать с крайней осмотрительностью, не держа зажженной спички дольше нескольких секунд, так как слышали шаги над собой, на палубе; кроме того, на лестнице, за каютой, также иногда кто-то шевелился. Нам не оставалось другого пути для бегства, кроме люка.

Соединенными усилиями мы вскоре оторвали доски, стараясь работать, производя как можно меньше шума. В каюту проник бледный свет, — отблеск далеких огней гавани и блестящей поверхности моря. К нашему счастью, рама люка оказалась деревянной; дерево прогнило настолько, что мы успели выломить раму из борта судна. Затем мы протиснулись в отверстие и погрузились в воду. Наши жилеты и пиджаки оставили мы в каюте.

Медленно и осторожно, часто ныряя, проплыли мы около судов; мы предварительно условились, что не сразу выберемся на берег, чтобы не попасть как-нибудь в руки своих преследователей.

Вероятно, был уже поздний час ночи. В гавани было совершенно тихо. Мы подвигались вперед, возле точно застывших судов, плавно рассекая золотистую рябь отражающихся в воде береговых фонарей. Миновав мол, мы проплыли Porto Nuovo. Темные громады товарных складов с угрожающе изогнувшимися подъемными кранами остались за нами. Мы повернули по направлению к Барколе, плывя вдоль берега и погружаясь во все более непроницаемый мрак. Пора было выбраться из воды. Платье наше и белье совершенно намокли и своей тяжестью затрудняли наши движения. Мы вылезли на небольшой поплавок и забрались в привязанную к нему лодку.

Что делать дальше?

Мы сидели в лодке и дрожали от холода, хотя ночь была тепла и приятна. Быть может, мы дрожали не только от озноба?

Вы знаете меня; вам известно, что я не робкого десятка. Но я не поручусь, что в овладевшей мной тогда дрожи не было некоторой примеси страха. Необычайная смелость нашего захвата, таинственность рук, которые вдруг протянулись к нам, угрожающая обстановка, в которой мы очнулись, — все, надо сознаться, давало основательный повод к самым тревожным опасениям. Я все отчетливее видел перед собой искаженное злобой, обезьянье лицо того старого жреца, которого мы сбросили тогда с возвышения, видел пену на его сморщенных губах.

— Я полагаю, — сказал барон Лацман, — что с нашей стороны будет благоразумнее всего на несколько дней удалиться из Триеста. Пусть на время затеряются наши следы.

Он высказал вслух то, что я думал.

— Да, конечно, так поступить лучше всего. И мы должны немедленно пуститься в путь, не медля ни минуты. Мы можем высадиться в одном из небольших городов австрийского побережья.

В моем распоряжении оставалось еще пять дней отпуска; по истечении их, я хотел вернуться на наш крейсер. Барон, которого ничто не задерживало в Триесте, мог уладить там свои дела через доверенное лицо и, в свою очередь, скрыться.

Мы почувствовали себя гораздо бодрее, приняв это решение. Мы подчинились одному из самых сильных инстинктов, — инстинкту самосохранения, — и, восстановив гармонию в своем самочувствии, нашли в себе новые силы для предстоящего напряжения.

Мы быстро вытащили столб, к которому была прикреплена цепью лодка, и бросили его на дно. Затем мы вложили уключины, уселись за весла и принялись усердно грести.

Широкой дугой обошли мы гавань, держась так далеко, что до нас не достигал ни один луч с берега. Звезды стали тускнеть и склоняться к закату; приближался рассвет. Волны стали серыми, как свинец, и глухо разбивались о борт лодки. Мы торопились отплыть, как можно дальше; нами владело одно желание: скрыться от таинственной силы, угрожающей нашему существованию.

Никогда в жизни не работал я веслами столь продолжительно и с таким напряжением всех своих сил.

Мы быстро подвигались вперед. Триест далеко остался за нами; «розоперстая заря», как поэтично выражается Гомер, озарила край неба. Над нашими головами проносились красные облака и вода, стекавшая с весел, казалась пурпурной, точно капли крови.

VI.

Вдруг я перестал грести.

Я пристально посмотрел на своего спутника. Он также глядел на меня широко раскрытыми, точно застывшими глазами, в которых отражалось безграничное изумление.

Напрасно стали бы вы искать объяснения тому, что с нами произошло, в игре расстроенных нервов. Не дает ни малейшего разъяснения и предшествовавшее этому возбуждение. То, что мы испытывали, представлялось нам отчетливее, чем я могу описать. Впечатление, по силе своей, нисколько не уступало восприятиям наших действительных чувств.

До меня донесся призыв!

Громкий, властный крик…

Он заключал в себе приказание — немедленно прекратить бегство и возвратиться.

Приказание исходило от человека, располагающего неограниченной властью надо мной. Когда я взглянул на барона, я понял, что и с ним в это мгновение произошло то же самое. Сила, добивавшаяся нашей погибели, намеревалась снова овладеть нами.

Барон медленно поднял свои весла над водой. Он сидел впереди меня, обернувшись назад, и не переставал смотреть на меня изумленными, точно застывшими глазами. Наконец, он сказал мне заплетающимся, изменившимся голосом:

— У нас осталось какое-то дело в Триесте. Мы забыли что-то, нам надо вернуться.

Я, однако, знал, что мы погибли, если поддадимся наваждению. Тем не менее, мне пришлось сделать над собой необычайное усилие, чтобы воспротивиться. Я хотел говорить, но лишился голоса; язык больше не повиновался мне. Когда я принуждал себя произнести слова, я ощутил острую, режущую боль в голове. Никогда прежде не испытывал я ничего подобного. Преодолев, наконец, этот необыкновенный припадок удушья, я воскликнул:

— Нет, нет! Дальше!

Но едва я сказал это, как мной овладело сознание, что я совершил преступление. Мой образ действий внушал мне самому отвращение. Мне казалось, что я совершаю нечто вроде святотатства. И мне страстно хотелось примириться с самим собой, выполнив приказание.

Тем не менее, оставалось во мне непреодолимым еще нечто, оказывавшее сопротивление. Это была неведомая сила, которую я не мог назвать, но она внушала мне чрезвычайное доверие: мне представлялось, что я уже многократно подчинялся ей и это всегда служило мне на благо.

Барон Лацман все еще сидел в оцепенении. Он больше уже не смотрел на меня. Я заметил, что он покачивает головой.

— Беритесь за весла, — крикнул я ему, — вперед!

Он медленно подчинился моей команде. И я также налег на весла. Но они сделались тяжелыми, точно выкованными из железа, и, когда я погружал их в воду, мне казалось, что я пытаюсь двигать плотную массу. Ужаснее всего было, что я сам себя презирал; чувство это усиливалось с каждым ударом весел.

Мы подвигались вперед все медленнее.

Внезапно барон снова вытащил весла и повернулся ко мне.

— Я не хочу ехать дальше, — сказал он, — я вернусь обратно.

Выражение его лица переменилось. Глаза его горели злобным, гневным блеском. Я отчетливо увидел, что он ненавидит меня. Его приводило в бешенство, что я продолжаю грести.

— Хорошо, — сказал я, с трудом выговаривая слова, — вернитесь назад, но сначала я хочу высадиться на берег.

Позднее я много думал о том, почему он так безусловно подчинился внушению, тогда как я оказывал сопротивление, — хотя бы и с неслыханным напряжением своей воли. Я полагаю, что это следует приписать моему более сильному самообладанию, — моя воля была сильнее, будучи закалена суровыми испытаниями жизни.

Вы знаете, что мои родители были бедны и что мой жизненный путь далеко не был усыпан розами. Мне пришлось вынести тяжелую жизненную борьбу, приучить себя ко всякого рода лишениям. Барон, напротив, не изведал никакой нужды. Он унаследовал большое состояние, остатки которого были все еще достаточны, чтобы обеспечить ему беззаботное и приятное существование. Успехи, которых он достиг в жизни, достались ему не очень тяжело.

Я понял, что мне не удастся заставить барона взяться за весла. Он сидел, повернувшись ко мне лицом, и яростными глазами следил за каждым моим движением. И я знал, что мне надобно остерегаться. Но именно это напряжение всех сил помогло мне в борьбе с посторонним внушением, и я продолжал грести с меньшим затруднением, чем раньше. Вдруг, барон указал мне рукой в ту сторону, куда мы направлялись, и воскликнул:

— Судно!

Я выпустил из рук весла и повернул голову в полоборота. Лодка закачалась, и я в то же мгновение ощутил его руки у своего горла, Он вскочил со скамьи и бросился на меня. Натиск его опрокинул меня на спину. Я лежал под ним; когда лодка качалась, морская вода плескала мне в лицо. Я понимал, что, если мне не удастся сбросить с себя барона, я погиб.

Медленными усилиями я достиг некоторого преимущества над своим противником. Приемами «джиу-джитсу», искусства японских борцов, я заставил его выпустить мое горло, вывернул локоть и, наконец, захватил его правую руку так, что мог в любой момент сломать ее, — если он сделает еще хоть одно угрожающее движение.

Эта ухватка, причиняющая невыносимую боль, привела барона в сознание. Он с недоумением взглянул на меня, и выпустил из рук.

Мне никогда не удастся доказать того, что я скажу, — но верьте мне, или нет, — я увидел перед собой совершенно незнакомого человека. Наружность барона Лацмана настолько изменилась, что я не мог признать его в том противнике, который теперь был в моей власти. Лицо его стало отталкивающим, глаза впали, зрачки странно закатились.

Я мог теперь совершенно выпрямиться и отбросить его от себя; барон упал на скамейку для гребца. Я высоко поднял и занес весло над его головой.

— Если вы осмелитесь сделать еще раз что-нибудь подобное, я размозжу вам череп, — гневно крикнул я.

Мой образ действий отличался, быть может, чрезмерной резкостью, но в своей настойчивости я видел единственную надежду на спасение. Не утаю, однако, что я не переставал презирать самого себя за эту грубость, и в глубине души считал барона как нельзя более правым. Мне ужасно хотелось возвратиться назад в Триест и вернуть себе глубокое душевное спокойствие, которое, как мне тогда казалось, непременно послужит мне наградой за исполненное приказание.

Я поступал совершенно наперекор своему внутреннему убеждению, схватившись снова за весла и начав работать ими. Вы не можете себе представить, что испытывал я при этом глубоком раздвоении моей личности. Я боролся сам с собой. И по неведомым мне причинам над моим лучшим «я» одержало победу «я» которое тогда казалось мне худшим.

Барон сидел на дне лодки, с поджатыми под себя, на восточный манер, ногами и выл, как зверь. Но хитрость, которую он применил для своего нападения, нашла себе неожиданное оправдание в действительности. На нас надвигалось, пересекая наш путь, какое-то судно.

Я чувствовал, что пора кончить со своей внутренней борьбой, обратившись к сторонней помощи, и стал окликать судно. Это была парусная рыбачья барка из Капо д’Истрия, возвращавшаяся после ночной ловли.

Нас взяли на борт и, начерпав остаток своей силы воли, я взял слово с рулевого, что он ни в коем случае не даст отклонить его от своего обычного маршрута. Затем я наблюдал еще, как привязывал к якорной цепи нашу лодку…

Спустившись в каюту, я тотчас же погрузился в тяжелое, мертвенное забытье без грез и сновидений.

VII.

Когда я проснулся, солнце уже склонилось за полдень.

Мы причаливали.

Сознание мое все еще было удрученным, — как это обыкновенно бывает, когда мы знаем, что не выполним важной обязанности. Однако, я, так сказать, мог уже кое-как ладить сам с собой. Я уже не презирал себя самого так глубоко, как прежде.

Медленно, шатаясь, вылез я на палубу.

Я первым делом, конечно, спросил о бароне Лацмане. На меня посмотрели с удивлением, засмеялись, стали сторониться, как сумасшедшего. Неужели я не знаю, что сам отослал барона на лодке в Муджию? Барон спустился в каюту и получил от меня чрезвычайно важное и спешное поручение, которое следовало выполнить без малейшего отлагательства.

Когда я стал утверждать, что все это — неправда, слушатели посмотрели на меня с состраданием, пожали плечами и ушли.

Я сбежал вниз, — туда, где была привязана лодка. Ее уже не было. Барон подчинился внушению, выполнил приказание возвратиться.

Что мне оставалось делать? Я высадился на берег и пробыл весь день в тихой комнате гостиницы, которую нашел в городке Капо д’Истрия. Под вечер я снова заснул тяжелым, свинцовым сном, после которого проснулся разбитым. Я чувствовал себя больным, точно отравленным. Раздвоение личности не мучило меня, но воля моя была как-будто парализована. Я сознавал, что необходимо скрыться от угрожающей опасности; но мне хотелось также попытаться выручить барона Лацмана, если, как я был уверен, он попал в руки желтолицых. Я решил вернуться в Триест, немедленно оповестить обо всем происшедшем полицию и, не теряя ни минуты, перебраться на крейсер, где я буду в безопасности.

В Триесте мне легко удалось выполнить свое намерение. Судебные власти поспешили приняться за розыски бесследно пропавшего барона Лацмана.

Находясь уже на крейсере, я испытал крайне странное чувство, увидев в газете оповещение о своей собственной смерти. Оно было напечатано в траурной черной рамке, рядом с объявлением о смерти барона Лацмана. Следователь надеялся усыпить таким образом бдительность наших врагов и, при какой-либо оплошности с их стороны, обнаружить следы преступления. Однако, все старания его остались бесплодными.

Наш крейсер продолжал свое плавание, направляясь в Марсель. В душе моей не изгладилось еще чувство недовольства собой; иногда повторялись припадки непонятного презрения к самому себе, — похожие на бессознательные угрызения совести. Нервы мои были расстроены, и я решил взять отпуск, как только мы высадимся на юге Франции.

VIII.

В Марсели доктора, с которыми я поспешил посоветоваться, направили меня в Ментону, где в это время, как им было известно, жил профессор Ришэ, прославившийся своими изысканиями в области гипноза и нервных заболеваний. Знаменитый ученый выслушал мое повествование с напряженным вниманием.

— Мне неоднократно доводилось наблюдать проявления так называемой телепатии, — задумчиво произнес он, наконец, — но такого воздействия воли магнетизера на расстоянии я не запомню… Ваш случай чрезвычайно интересен с научной точки зрения. Тем охотнее я приложу все старания к тому, чтобы не только вылечить вас, но, если удастся, извлечь из рук злоумышленников и вашего товарища по несчастью.

— Как, вы надеетесь спасти злополучного барона Лацмана? — с изумлением воскликнул я.

— Если, конечно, он еще жив, — пояснил профессор Ришэ. — Но я думаю, что в эти две недели мстители за поруганного Будду не успели расправиться со своей жертвой. Они, вероятно, везут его в Чи-нан-фу, в ту самую пагоду, которую вы так легкомысленно осквернили.

Я пристально смотрел на благообразное лицо знаменитого ученого, обрамленное начинающими седеть волосами, и невольно чувствовал глубокое доверие к его словам и к его познаниям.

В самом деле, спустя несколько дней, я избавился от последних признаков своего душевного недомогания.

Не стану описывать вам, как были обставлены сеансы, на которых я играл главную, хотя и пассивную, роль. Я оказался, несмотря на свою крепкую натуру, — а, может быть, именно благодаря ей, — особенно восприимчивым к гипнозу. Чтобы отрешить меня от поистине сатанинского наваждения, испытанного мной, пришлось прибегнуть к самым глубоким состояниям искусственного усыпления. Заботы профессора Ришэ оградили меня от вредных для нервной системы последствий каталепсии. Я чувствовал себя бодрым, веселым, беззаботным. Иногда омрачали меня лишь сожаления о злополучном бароне Лацмане; я давно уже простил ему безумную выходку на лодке…

Ришэ, которого я спросил, наконец, — продолжает ли он надеяться на спасение барона, — ответил мне:

— Если нам удастся спасти его, — и барон Лацман, и наука, которая обогатится новым открытием, будут всецело обязаны вашему мужеству. Если бы вы не преодолели ужасного внушения, и не вернулись в Триест, а оттуда — на крейсер, я не мог бы и отважиться на тот опыт, который произвожу в настоящее время.

— Какой опыт?

Профессор Ришэ загадочно улыбнулся. Я понял, что настаивать было бы неуместно и ограничился сведениями, которые оживили во мне угасшую надежду когда-нибудь повидаться еще с бароном.

IX.

Вы знаете, что надежда эта не оправдалась.

Газеты в свое время привели подробности драмы, разыгравшейся на пути в Красное море.

Бедного барона погубило пристрастие к любовным похождениям.

Похитившие Лацмана китайцы, как основательно предположил профессор Ришэ, намеревались довезти его до Чи-нан-фу, чтобы очистить искупительной жертвой оскверненную святыню Будды. Они не считали нужным держать его в заключении во время переезда на Дальний Восток, так как, под влиянием ужасного гипноза, он сам был вернейшим сторожем самому себе.

Капитан английского парохода «Victoria» Вильям Томсон, сообщивший подробности последнего приключения барона Лацмана, рассказал, что он явился к нему на судно в китайской одежде. Во время стоянки в Сингапуре к барону вдруг вернулось не только сознание своей личности, но и непреодолимое желанию скрыться от таинственных преследователей.

Профессор Ришэ, изучив на мне телепатическое внушение буддийских заклинателей, применил к Лацману новый метод могущественного воздействия на далеком расстоянии; успех его опыта превзошел самые смелые ожидания.

К сожалению, китайское судно успело уйти из Сингапура; наши враги скрылись бесследно.

На обратном пути в Европу, неисправимый ловелас завязал роман с женой одного английского инженера, возвращавшегося из Японии. Трудно сказать, насколько успешно было ухаживание барона за этой особой; закончилось оно дуэлью в Порт-Саиде. Барон Лацман был убит наповал первой же пулей.

Позвольте сказать вам вполне чистосердечно: меня не особенно поразила его смерть и я не очень сожалел о нем. Почему-то мне не хотелось только, чтобы он погиб жертвой нашего приключения в буддийской пагоде.

Не потому-ли, что я принимал участие в поездке в Чи-нан-фу и считал себя отчасти виновным в том, что не удержал взбалмошную француженку от кощунства, окончившегося для нее столь трагически?

Больше всего огорчен был смертью барона профессор Ришэ: он рассчитывал подвергнуть Лацмана еще более обстоятельному исследованию, чем меня. С утратой возможности изучить буддийский метод гипноза на человеке, уже перенесшем подобное внушение, открытие французского ученого не вылилось в ощутительную форму. Оказалось, что зов издалека, столь могущественно влиявший на меня и на барона Лацмана, мог быть применен вторично лишь к нам, — уже переживавшим такое наваждение.

Назовите меня, если вам угодно, трусом, неблагодарным… Я не намерен спорить с вами. Могу вам сказать только одно: ни ради науки, ни для собственного блага никогда не соглашусь я еще раз подвергнуться такому внушению. Если бы мне привелось снова попасть в руки моих таинственных врагов, я не буду бороться с ними. В этом перстне — верное средство мгновенно избавиться от всяких страданий, подчинившись тому вековечному зову, который всех нас, рано или поздно, приобщает к безначальный и бесконечной мировой жизни.

Der Fall des Leutnants Infanger,

«Огонёк»,1909-№ 26

Content

МЕСТЬ БУДДЫ
рассказ Карла-Ганса Штробля