Хеннинг Манкелль

Пятая женщина

Я видел во сне Бога.

У него было два лика:

Один светлый и кроткий, как лицо матери,

Другой же был лицом Сатаны.

Наваль эль Саадави

«Падение имама»

Нежно и прочно оплетает паутина

своего паука.

Неизвестный африканский источник

АЛЖИР — ШВЕЦИЯ

май — август 1993 года

ПРОЛОГ

Ночь, на которую было назначено исполнение священной миссии, выдалась на удивление тихой.

Фарид — самый младший из четверых — потом вспоминал, что даже собаки, и те молчали. Было тепло, легкий ветерок, временами набегавший из пустыни, почти не чувствовался. Когда они приехали, уже совсем стемнело. Машина, на которой они проделали весь этот долгий путь — от Алжира до места встречи около Дар-Азизы — была старая, их сильно растрясло в дороге. Дважды приходилось останавливаться. Не проехали и полпути, как на заднем колесе спустила камера. Пока ее чинили, Фарид — которому никогда прежде не приходилось покидать город — сидел в тени огромной каменной глыбы и с удивлением наблюдал за тем, как прямо на его глазах, словно в театре, изменяется окружающий пейзаж. Поменять колесо оказалось непросто — гайки были сбитые и ржавые, их едва удалось отвернуть. По негромким репликам своих спутников Фарид понял, что они опаздывают и уже не успеют где-нибудь остановиться и перекусить. Наконец они снова двинулись в путь. Но на подъезде к Эль-Куэду заглох мотор. Больше часа потребовалось, чтобы найти и кое-как починить неисправность. Их вожак, бледный молодой человек лет тридцати с темной бородой и пронзительными глазами, какие бывают у людей, посвятивших себя служению Пророку, злобно шипел и торопил шофера. А тот потел над раскаленным мотором. Имя его Фариду было неизвестно. Конспирация не позволяла спрашивать, кто он и откуда.

Как звали двух других его спутников, Фарид тоже не знал.

Он знал только свое имя. Когда машина наконец завелась, уже совсем стемнело, никакой еды они с собой не брали, была только вода, чтобы утолить жажду.

В Эль-Куэд добрались глубокой ночью. Кругом было тихо. Машина остановилась у рынка, и, как только они вышли, сразу уехала. Откуда-то из темноты появился человек — пятый в их группе — теперь он показывал дорогу.

Именно тогда, торопливо пробираясь по ночным улицам чужого города, Фарид впервые задумался о том, что́ им вскоре предстояло сделать. В одном из карманов халата рука его нащупала слегка изогнутый нож в чехле.

Первым с ним заговорил об иностранцах его брат, Рашид Бен Мехиди, когда они вместе сидели на крыше отцовского дома и смотрели на мерцание огней над Алжиром. Фарид тогда уже знал, что Рашид Бен Мехиди активно борется за то, чтобы превратить их страну в исламское государство, в котором нет других законов, кроме тех, что предписаны Пророком. Потом брат каждый вечер стал рассказывать Фариду, почему нужно изгнать из страны иностранцев. Первое время Фариду было лестно, что брат ведет с ним такие долгие разговоры о политике. Правда, ему не сразу удалось разобраться во всем, что рассказывал брат. А когда он наконец разобрался, то понял, что тот не зря тратит на него свое время. Он хочет, чтобы Фарид тоже участвовал в изгнании иностранцев из страны.

Это было больше года назад. И вот теперь душной безветренной ночью он пробирается по темным и узким улочкам вместе с другими мужчинами, одетыми, как и он, в черное, чтобы исполнить желание Рашида. Иностранцам нечего делать в их стране. Но они не уплывут отсюда на кораблях и не улетят на самолетах. Они будут убиты. И те, кто еще только собирается сюда, побоятся приехать.

«Твоя миссия священна, — повторял Рашид. — Пророк будет доволен. Мы сделаем страну такой, какой он желает ее видеть, и тогда тебя ожидает счастливое будущее».

Фарид нащупал в кармане нож. Он получил его от Рашида в тот вечер, когда они прощались на крыше. У ножа была красивая рукоятка из слоновой кости.

Они шли, пока не оказались на окраине города. Впереди раскинулась площадь. Над их головой ярко светили звезды, небо было безоблачно. Они стояли в тени длинного кирпичного дома, возле решетки закрытого на ночь магазина. Напротив, через дорогу, за высоким железным забором скрывалась огромная каменная вилла. Человек, который шел первым, бесшумно растворился в темноте.

Они снова остались вчетвером. Ниоткуда не доносилось ни звука. Фарид даже не знал, что бывает такая тишина. В Алжире всегда шумно. Никогда еще за свои девятнадцать лет Фарид не переживал ничего подобного.

В вилле напротив еще светилось несколько окон. Дребезжа, мимо прополз автобус с разбитыми тусклыми фарами. Потом снова стало тихо.

Вот погасло одно окно. Фарид попытался определить время. Ему казалось, что они ждут уже полчаса. Очень хотелось есть — ведь у него с самого утра во рту не было ни крошки. Обе бутылки с водой уже опустели. Но просить нельзя. Это может рассердить главного. Выполняя священную миссию, нельзя думать о таких пустяках, как вода.

Погасло еще одно окно. А следом за ним и последнее. Дом на противоположной стороне улицы погрузился во мрак. Они продолжали ждать. Потом главный подал знак, и они перебежали через дорогу. Около калитки сидел старик сторож, он спал. В руке у него была деревянная дубинка. Главный пнул его ногой. Сторож проснулся, и Фарид увидел, как вожак поднес нож к самому лицу старика и что-то прошептал ему на ухо. Даже в тусклом свете уличных фонарей Фарид ясно увидел страх в глазах сторожа. Старик поднялся и на непослушных ногах заковылял прочь. Калитка, слегка заскрипев, открылась, и они вошли во двор. Здесь сильно пахло жасмином и еще каким-то растением, название которого Фарид не помнил. Было все так же тихо. Рядом с высокой входной дверью висела табличка: «Орден христианских сестер». Фарид задумался над тем, что́ это может значить. Но тут на его плечо легла рука. Он вздрогнул. Потом понял, что это главный. И услышал от него первые за все время слова — они были сказаны так тихо, что даже ночной ветер не услышал бы их.

— Нас четверо, — сказал вожак. — В доме тоже четыре человека. По одному в каждой комнате. Комнаты разделены коридором. Эти люди стары и не окажут сопротивления.

Фарид посмотрел на своих спутников. Они были немного старше него. И, похоже, уже не первый раз участвовали в такой операции. Новичком здесь был только Фарид. Но его это не беспокоило. Ведь Рашид сказал, что они выполняют волю Пророка.

Главный посмотрел на Фарида, словно прочитав его мысли.

— В доме живут четыре женщины, — сказал он. — Они иностранки и отказались уехать из нашей страны добровольно. А значит, предпочли смерть. Кроме того, они христианки.

«Мне придется убить женщину, — промелькнуло в голове Фарида. — Об этом Рашид не говорил».

Значит, объяснение могло быть только одно: это неважно. И ничего не меняет.

Они вошли в дом. Наружную дверь открыли легко, подцепив замок кончиком ножа. Внутри было темно и душно. Они зажгли карманные фонарики и стали осторожно подниматься по широкой лестнице. Коридор верхнего этажа освещала одинокая лампочка под потолком. Было все так же тихо. Вот они видят перед собой четыре двери. Достают ножи, главный указывает на двери и кивает. Раздумывать некогда. Рашид говорил, что все должно свершиться очень быстро. В глаза не смотреть. Нащупать горло и убить, сразу и решительно.

Потом Фарид плохо помнил, как все произошло. В кровати под белой простыней лежала женщина, кажется, у нее были седые волосы. Он не разглядел ее как следует — свет, попадавший в комнату с улицы, был очень тусклым. Фарид сдернул с нее простыню, и она проснулась. Но закричать не успела и даже не поняла, что происходит — одним движением он перерезал ей горло и быстро отступил назад, чтобы не испачкаться в крови. Потом повернулся и вышел в коридор. Все заняло меньше полминуты. Внутри у него словно работал секундомер, отсчитывая секунды.

Они уже собирались покинуть коридор, как вдруг послышалось негромкое восклицание. Главный застыл, будто не зная, как поступить. В одной из комнат оказалось двое. Одна чужая. Может быть, приехала в гости.

Но она тоже была иностранкой. Сомнений не было.

Главный вошел в комнату. Фарид последовал за ним и увидел в углу кровати женщину. Ее страх отозвался в нем внезапной дурнотой. В другой кровати лежала убитая. Белый пододеяльник намок от крови.

Вожак вытащил из кармана нож и перерезал горло пятой женщине.

Они покинули дом так же незаметно, как вошли в него. Где-то в темноте их ждала машина. С рассветом и Эль-Куэд, и пять мертвых монахинь остались далеко позади.

Это случилось в мае 1993 года.

* * *

Письмо пришло в Истад 19 августа. Увидев алжирский штемпель, она решила, что письмо от матери, и не стала сразу открывать его. Ей хотелось прочитать письмо внимательно, не торопясь. По толщине конверта она определила, что письмо длинное, несколько страниц. Но ведь мать не писала ей уже больше трех месяцев. Новостей накопилось много. Письмо так и пролежало на столе в гостиной до самого вечера. Странно только, почему адрес напечатан на машинке. Но ответ на этот вопрос наверняка был в письме. Около полуночи она наконец открыла балконную дверь и села в кресло, которое едва помещалось среди всех ее горшков с цветами. Был прекрасный теплый августовский вечер. Возможно, один из последних в этом году. Осень стояла на пороге, но пока не заходила, дожидаясь своего часа. Женщина открыла конверт и начала читать.

Слез не было. Они хлынули уже потом, когда она закончила письмо и отложила его в сторону.

Она сразу поняла, что письмо писал не мужчина. Это было видно по красивому почерку. По тому, как неизвестная осторожно выбирала слова, как щадила ее, рассказывая обо всех этих страшных вещах.

Но ее старания были напрасны. Случилось то, что случилось. И ничего уже не поправить.

Женщину, написавшую письмо, звали Франсуаза Бертран, она работала в полиции. Своей должности она не назвала, но из письма было ясно, что она — сотрудник центрального алжирского управления по расследованию убийств. Потому-то ей и стали известны события той майской ночи в Эль-Куэде, городке, расположенном к юго-западу от Алжира.

На первый взгляд, все казалось предельно ясным, понятным и потому особенно страшным. Четыре монахини французского происхождения были убиты неизвестными. Точно установлено, однако, что их убийцы — фундаменталисты, которые хотят очистить страну от иностранцев. Исподволь подтачивая государство, они рассчитывают сокрушить его. И на его месте построить фундаменталистское государство. Четырем монахиням перерезали горло, следов преступников не обнаружено, только много крови, повсюду густая засохшая кровь…

Там же была найдена пятая женщина, шведская туристка, которая уже несколько раз продлевала визу, и по несчастному стечению обстоятельств осталась у монахинь в ночь, когда на них произошло нападение.

В ее сумочке был обнаружен паспорт на имя Анны Андер, шестидесяти шести лет, находившейся в стране по туристической визе. Там же лежал билет на самолет с открытой датой. Убийство четырех монахинь само по себе было достаточно неприятным событием, и так как Анна Андер, судя по всему, путешествовала одна, полиция под давлением властей решила сделать вид, что никакой пятой женщины в действительности не существовало. О ее присутствии в ту злосчастную ночь на месте преступления не упоминали. Она словно бы и не спала в одной из комнат. Смерть ее списали на дорожно-транспортное происшествие, а саму Анну Андер захоронили без указания имени в неизвестной могиле. Из комнаты, где было совершено преступление, вынесли вещи, принадлежащие ей, уничтожили всё, что могло напомнить о ее существовании. Именно тогда с делом ознакомили Франсуазу Бертран. «Однажды ранним утром меня пригласил к себе начальник, — рассказывала она в своем длинном письме, — и приказал срочно выехать в Эль-Куэд». Анну Андер к этому времени уже похоронили. Франсуазе Бертран было поручено убедиться, что после нее не осталось никаких нежелательных улик, и затем уничтожить документы и личные вещи убитой женщины.

После этого никто не смог бы доказать, что Анна Андер приезжала и жила какое-то время в Алжире. С этой минуты она не имела к Алжиру никакого отношения и вычеркивалась из всех списков. Но случилось так, что Франсуаза Бертран нашла сумку, которую проглядели нерадивые следователи. Сумка стояла за шкафом. Или лежала на нем и потом упала вниз, такое тоже возможно. В сумке оказались письма, многие были недописаны, в них Анна Андер обращалась к своей дочери, живущей в далекой Швеции в городе с названием Истад. Франсуаза Бертран выражала сожаление, что ей пришлось прочитать частные письма. Она нашла в Алжире вечно пьяного шведского художника и обратилась к нему за помощью. А он перевел содержание писем, даже не зная, для чего это нужно. Франсуаза записывала его переводы, и постепенно у нее сложилась довольно полная картина происшедшего. Мысль о том, что случилось с пятой женщиной, была для Франсуазы мучительна. Не только потому, что женщину жестоко убили, но и потому, что это произошло именно в Алжире, стране, которую Франсуаза так сильно любила и которую терзали и разрывали на части внутренние противоречия. Франсуаза, как могла, постаралась объяснить, что происходит в стране, и немного рассказала о себе. Ее отец родился во Франции, но еще в детстве переехал с родителями в Алжир. В Алжире он вырос, женился на местной девушке, и Франсуазе, которая была старшим ребенком в семье, всегда казалось, что у нее две родины — Франция и Алжир. Но теперь она твердо уверена: ее родина здесь, в Алжире. Именно поэтому ей так тяжело видеть борьбу и раскол, царящие в стране. Именно поэтому она не может участвовать в обмане, унизительном не только для нее, но и для ее страны, и скрывать правду о пятой женщине, прикрываться вымышленной автомобильной катастрофой, а потом и вовсе снять с себя всякую ответственность за пребывание Анны Андер в Алжире. «Я не могла спать ночами, — писала Франсуаза Бертран. — И наконец решилась сообщить Вам о том, что случилось с Вашей матерью». Это было нарушением должностной инструкции, и Франсуаза Бертран просила нигде не упоминать ее имени. «Все рассказанное здесь — чистая правда, — заканчивает она свое длинное письмо. — Возможно, я совершила ошибку, написав Вам. Но могла ли я поступить иначе? Я нашла сумку с письмами, которые мать адресовала своей дочери. И просто отослала по назначению, объяснив, как они попали мне в руки».

В конверт Франсуаза Бертран вложила незаконченные письма.

Там же был паспорт Анны Андер. Но ее дочь не стала читать письма. Они так и лежали на балконном полу, а она все плакала и плакала. На рассвете она поднялась с кресла и пошла на кухню. Долго, неподвижно сидела у кухонного стола. В голове было совершенно пусто. Но понемногу мысли ее прояснились. Все встало на свои места. Оказывается, она долгие годы ждала, сама не догадываясь об этом. Не знала, что ждет, не понимала, чего ждет. Лишь теперь она наконец поняла: есть миссия, и медлить с ее выполнением нельзя. Время пришло. Матери больше нет. Пробил ее час.

Она встала из-за стола и принесла из спальни коробочку с листками бумаги и конторскую книгу — они всегда лежали в ящике под кроватью. Свернутые листки бумаги она разложила перед собой. Их было сорок три. Но только на одном из них стоял черный крест. Затем она начала их разворачивать, один за другим.

Крестом оказалась помечена двадцать седьмая по счету бумажка. Женщина открыла конторскую книгу и стала пробегать глазами ряды имен, пока не отыскала колонку под номером двадцать семь. Женщина задумчиво смотрела на имя: когда-то она сама вписала его сюда, в памяти возникло лицо…

Она захлопнула книгу и убрала бумажные листки в коробку.

Ее мать умерла.

Сама она приняла решение. И это решение было бесповоротным.

Она даст себе год. На то, чтобы смириться с потерей, чтобы подготовиться. Год, но не больше.

Она снова вышла на балкон. Закурила сигарету и стояла, глядя на просыпающийся город. С моря надвигались темные дождевые тучи.

В начале восьмого она наконец легла. Было утро двадцатого августа 1993 года.

СКОНЕ

21 сентября—11 октября 1994 года

1

Было уже начало одиннадцатого, когда он наконец закончил стихотворение.

Последние строфы дались ему нелегко и заняли много времени. Ему хотелось найти слова, горькие и одновременно прекрасные. Уже в который раз он перечитывал и рвал написанное. Дважды готов был сдаться. Но все-таки стихотворение закончено и лежит перед ним на столе. Элегия о пестром дятле, который, того и гляди, совсем исчезнет в Швеции — его не видели здесь с начала 80-х годов. Еще одна птица под натиском людей покидает насиженное место.

Он поднялся из-за стола и потянулся. С каждым годом ему становилось все труднее подолгу сидеть за работой.

«Такие старики, как я, не должны писать стихов, — подумал он. — Когда человеку семьдесят восемь, его мысли уже вряд ли интересны кому-нибудь, кроме него самого». Одновременно он знал, что неправ. Лишь на Западе на стариков смотрят со снисходительностью или презрительной жалостью. В других культурах старость уважают как время прозрения и мудрости. И стихи он все равно будет писать, пока жив. Пока может ясно мыслить и держать в пальцах ручку. Ничего больше он не умеет. Во всяком случае, теперь. Когда-то он был удачливым торговцем машинами. Другие ему и в подметки не годились. Не зря говорили, что у него железная хватка. Торговля шла хорошо. Одно время у него даже работали филиалы в Томелиле и Шёбу. За эти годы он скопил достаточно денег, чтобы теперь жить в свое удовольствие.

И все же главным в его жизни были стихи. Все остальное приходило и уходило. Стихи же дарили ему ни с чем не сравнимую радость.

Он закрыл шторами большие окна, из которых виднелись всхолмленные поля, где-то за горизонтом плавно спускающиеся к морю. Подошел к книжной полке. Девять сборников стихов напечатал он за свою жизнь. Вот они стоят — бок о бок — на полке. Они всегда издавались маленьким тиражом — триста экземпляров, иногда чуть больше. Непроданные хранились в подвале, в больших картонных коробках. Но это не было ссылкой. Он все еще гордился ими. Хотя и решил, что когда-нибудь сожжет. Нужно-то всего лишь вынести коробки во двор и чиркнуть спичкой. В тот день, когда врачи или внутренний голос сообщат ему о приближении смерти, он уничтожит тонкие книжечки, которые никто не захотел покупать. Не допустит, чтобы они оказались на помойке.

Он разглядывал книги, стоящие на полке. Всю свою жизнь он читал стихи. Многие знал наизусть. И не пытался обманывать себя: его были не самыми лучшими. Но ведь и не худшими. Он начал печататься в конце 40-х годов. С тех пор его сборники выходили примерно раз в пять лет, и в каждом из них были строфы, ни в чем не уступавшие стихам самых знаменитых поэтов. Правда, в жизни он так и остался торговцем машинами, а не литератором. В новостях культуры ничего не писали о публикации его новых сборников. Его не награждали премиями. Первый сборник он разослал в крупные стокгольмские издательства. Прошло время, и книги вернулись к нему с краткими отказами, напечатанными на готовых бланках. В одном из издательств, правда, редактор лично от себя приписал, что никто не будет читать стихи, в которых речь идет только о птицах: «Кого интересует духовный мир белой трясогузки?». Тогда он перестал обращаться в издательства. Стал издавать книги за свой счет. В простых обложках, без иллюстраций. Ничего лишнего. Главное — это то, что внутри, — слова. И, между прочим, его стихи покупали. Даже хвалили.

Вот лежит новое стихотворение. О пестром дятле, красивой птице, которую давно уже не видели в Швеции.

«Птичий поэт, — подумал он про себя. — Почти все мои стихи о птицах. О полете, шелесте крыльев в ночи, одиноких призывных криках вдалеке. В мире птиц я нахожу разгадку самых сокровенных тайн жизни».

Он вернулся к столу и взял в руки листок. «Все-таки я дописал это стихотворение», — подумал он, разжал пальцы, и бумага упала на стол. Прошелся по комнате, и тут в спине вдруг что-то кольнуло. «Неужели старею?» Он привычно прислушался к себе — не изменяет ли ему здоровье. Всю жизнь он тренировал свое тело, никогда не курил, не пил, был умерен в еде и чувствовал себя прекрасно. Но, как ни крути, скоро восемьдесят. Время, отмеренное ему, неумолимо подходит к концу. Зашел на кухню и налил себе кофе из кофеварки, которую всегда держал наготове. Стихотворение было дописано, но к радости примешивалась печаль.

«Осень жизни», — подумал он. — Хорошее название. Каждое написанное стихотворение может оказаться последним. Кроме того, сейчас сентябрь. Осень. И на календаре, и в моей жизни.

Взяв чашку, он вернулся в комнату. Осторожно сел в одно из кожаных кресел, с которыми не расставался уже больше сорока лет. Он купил их в память о своем триумфе, когда стал официальным представителем фирмы «Фольксваген» в южной Швеции. На столике возле кресла стояла фотография Вернера, овчарки, которую он любил больше всех своих собак. Старость — это одиночество. Умерли люди, вместе с которыми прошла жизнь. Понемногу уходили в прошлое собаки, жившие у него. И вот он остался один. В жизни каждого человека наступает время, когда он оказывается один. Об этом он совсем недавно попытался написать стихотворение. Но оно не получилось. Может быть, получится теперь, когда элегия о пестром дятле закончена? Но ведь он всегда писал про птиц. Не про людей. Птиц он знал и понимал. А люди для него продолжали оставаться загадкой. Хорошо ли он знал даже самого себя? Писать стихи о том, чего не понимаешь, все равно, что бросать слова на ветер.

Он закрыл глаза и вдруг вспомнил телевикторину, которую смотрел то ли в конце 50-х, то ли в начале 60-х годов. Телевизор был черно-белый. Какой-то молодой человек выбрал тему «Птицы». Он был косоглазым и прилизанным. Однако ответил на все вопросы и получил чек на 10 000 крон — сумму в те времена баснословную.

Сам он тогда находился далеко от студии, от наушников и кабинок со звукоизоляцией. Он сидел в этом же кожаном кресле. Но тоже знал ответы на все вопросы. Причем сразу, без обдумывания. А 10 000 крон достались другому. Его знание птиц никто не оценил. И он продолжал писать свои стихи.

Он вздрогнул и прервал размышления. Послышался какой-то звук. Не зажигая света, он напряг слух. Неужели кто-то ходит во дворе?

Он отбросил эту мысль. Пустяки, игра воображения. Старики мнительны. В дверях хорошие замки, на стене спальни висит дробовик, пистолет — тоже всегда под рукой, в ящике кухонного стола. И если какой-нибудь незваный гость задумает явиться сюда, в этот дом, расположенный в глухой и безлюдной местности к северу от Истада, его хозяин сумеет за себя постоять. И сделает это, не задумываясь.

Он встал с кресла. Снова кольнуло в спине. Боль то усиливалась, то отпускала. Он поставил чашку в раковину и посмотрел на часы. Скоро одиннадцать. Пора собираться. Термометр за окном кухни показывал плюс семь. Давление росло. Дул слабый юго-западный ветер. «Все складывается замечательно, — подумал он. — Сегодня ночью косяки потянутся на юг. Тысячи и тысячи перелетных птиц невидимо пролетят над моей головой. В темноте я их не увижу. Лишь почувствую их присутствие где-то высоко в небе. Вот уже пятьдесят лет я провожу осенние ночи на улице только ради того, чтобы послушать, как в недосягаемой вышине пролетают косяки птиц».

Он часто думал, что это похоже на перелет целого неба.

Симфонические оркестры певчих птиц в полном составе замолкали и отправлялись в теплые края в преддверии приближающейся зимы. Инстинкт был заложен в них природой. Она же научила их ориентироваться по звездам и магнитным полям, сделала непревзойденными штурманами. Птичьи тела защищены толстым слоем подкожного жира, они ловят попутный ветер и могут находиться в воздухе несколько часов подряд.

Небо вибрирует от взмахов крыльев и отправляется в свое ежегодное паломничество. Птичьи косяки устремляются в Мекку. А человек, что он по сравнению с перелетной птицей? Одинокий старик, которому суждено оставаться на Земле и смотреть, как над его головой проносится небо.

Это напоминало священнодействие. Он словно служил осеннюю литургию, в темноте провожая улетающих птиц. Он знал, что по весне снова выйдет на двор и будет встречать их.

Перелетные птицы были его религией. Он пошел в прихожую и хотел надеть куртку, но остановился, вернулся в комнату и натянул на себя свитер, лежащий на табуретке возле письменного стола.

Вдобавок ко всем прочим напастям старики становятся зябкими.

Он снова посмотрел на только что законченное стихотворение. Элегия о пестром дятле. Она действительно ему удалась.

А может, ему отпущена долгая жизнь, и он еще успеет написать стихотворения для последнего, десятого поэтического сборника? Название для него уже придумано: «Ночная литургия».

Он вернулся в прихожую, надел куртку и натянул кепку пониже на лоб. Открыл входную дверь. Осенний воздух пах мокрой глиной. Он вышел на улицу и остановился, давая глазам привыкнуть к темноте. В саду было тихо. На юге небо казалось более светлым — там находился Истад. Свет соседских домов сюда не долетал, они стояли далеко, и его двор тонул в кромешной темноте. Небо было звездным и чистым. Только на горизонте виднелись редкие облачка.

В эту ночь над его головой пролетят косяки птиц.

Он пошел вперед. Двор был старый, с трех сторон его окружали ряды построек. Четвертый ряд сгорел в начале века. Хозяин сохранил во дворе старую булыжную кладку. Никогда не жалел денег на ремонт дома. И решил после смерти завещать его лундскому обществу культуры. Ни жены, ни детей у него нет. Когда-то он торговал машинами и скопил приличное состояние. У него были собаки. И еще птицы над головой.

«Я ни о чем не жалею, — думал он, идя по тропинке к вышке, которую построил специально, чтобы наблюдать за ночным перелетом птиц. — Я ни о чем не жалею, потому что жалеть о чем-нибудь — глупо».

Была прекрасная сентябрьская ночь. Отчего же тогда так тревожно, так тоскливо сжималось сердце?

Он остановился и прислушался. Но услышал только слабое гудение ветра. Снова пошел вперед. Наверно, это боль. Внезапная боль в спине. Какая еще у него может быть причина для беспокойства?

Он снова остановился и обернулся. Но ничего не увидел. Он был один. Тропинка спускалась вниз. Потом взбиралась на холм. У подножия холма тянулась широкая канава, через нее перекинуты мостки.

Вышка стояла на самом верху. От двери дома до нее было ровно двести сорок семь метров. Сколько раз он ходил по этой тропинке? Знал каждый поворот, каждую ямку. И все-таки шел медленно и осторожно, чтобы не споткнуться, не сломать ногу. Стариковские кости хрупкие. Он хорошо помнил это. Попасть в больницу с переломом бедра для него равносильно смерти — он не выдержит бездействия и неподвижности на больничной койке. Начнет задумываться о своей жизни. И это будет конец.

Вдруг он остановился. Крик совы. Хруст ветки где-то поблизости. Звук донесся из рощицы, начинавшейся за холмом. Он неподвижно, напряженно вслушивался и вглядывался в темноту. Снова ухнула сова. И все стало тихо. Он продолжил свой путь, недовольно бормоча под нос: «Старый стал и мнительный. Мерещится всякая чертовщина в темноте».

Вот показалась вышка. Ее черный силуэт был хорошо виден на фоне ночного неба. Еще двадцать метров — и он будет у мостков, переброшенных через канаву. Он пошел дальше. Сова больше не подавала голос. Он подумал, что это, наверно, серая неясыть. Даже наверняка серая неясыть.

Внезапно он остановился. У самых мостков, перед канавой: «Что случилось с вышкой? Странно». Он сощурился, стараясь разглядеть детали. Так и не понял, в чем дело. Но что-то явно изменилось.

«Просто показалось, — успокоил он себя. — Все в порядке. Этой вышке уже десять лет, что с ней может случиться? Глаза стали подводить. Вот и мерещится». Еще шаг, и он вступил на мостки, под ногами заскрипели доски. Он продолжал смотреть на вышку.

«Не может быть, — думал он. — Бьюсь об заклад, что сегодня она на метр выше, чем вчера. Или я сплю. И вижу себя самого на вышке».

Он тут же понял, что не ошибся. На вышке кто-то стоит. На фоне неба четко вырисовывался неподвижный силуэт. На долю секунды закрался страх. Потом пришла злость. Кто посмел без спроса войти сюда, подняться на его вышку? Наверно, браконьер — выслеживает косуль, которые частенько появляются у рощицы по ту сторону холма. Почему-то он не подумал, что на вышку мог забраться другой любитель птиц.

Он окликнул человека на вышке. В ответ ни звука, ни жеста. Он снова засомневался. Ненадежны стариковские глаза.

Он крикнул еще раз и снова не получил ответа. Сделал несколько шагов по мосткам.

Доски проломились неожиданно. Канава была глубокой, больше двух метров. Он упал, даже не успев выставить руки.

И почувствовал колючую боль. Она пронзила насквозь все тело десятком раскаленных прутьев и была так сильна, что он даже не закричал. Лишь, умирая, подумал, что не упал на дно канавы. Он повис на чем-то, и это что-то было его болью…

Последняя его мысль была о птицах, пролетавших высоко в небе.

Небо улетало на юг.

Он сделал последнюю попытку освободиться от боли.

И все было кончено.

Это случилось в двадцать три часа двадцать минут двадцать первого сентября 1994 года.

В ту ночь огромные косяки певчих дроздов отправлялись на юг. Они появились с севера и летели на юго-запад, через Фальстербу, далеко-далеко, туда, где их ждет тепло.

* * *

Когда снова стало тихо, она осторожно спустилась с вышки. Посветила в канаву карманным фонариком. Человек по имени Хольгер Эриксон был мертв.

Погасив фонарик, она немного постояла в темноте.

Потом повернулась и быстро ушла.

2

В пять часов утра двадцать шестого сентября Курт Валландер проснулся в своей квартире на Мариагатан, улице в центральной части Истада.

Открыв глаза, он первым делом посмотрел на свои загорелые руки. Откинувшись на подушки, прислушался к осеннему дождю, барабанившему в окно спальни. В памяти всплыли приятные картины путешествия, которое два дня назад закончилось в «Каструпе».[1] Целую неделю они с отцом отдыхали в Риме. Погода стояла жаркая, он успел загореть. Послеполуденные часы, когда солнце пекло особенно сильно, они проводили на скамеечке на вилле Боргезе: отец дремал в тени, а сам он, сняв рубашку и закрыв глаза, загорал. Кстати, это стало причиной их единственной за всю поездку размолвки: отец отказывался понимать, как можно тратить время на такие глупости, как загар. Но спор был несерьезным и возник словно для того, чтобы внести разнообразие в их общение.

«Удачная поездка, — думал Валландер, лежа в постели. — Мы с отцом побывали в Риме, и все прошло отлично. Я даже представить себе не мог, даже не надеялся на такое замечательное путешествие».

Он взглянул на часы, стоявшие на столике у кровати. Скоро на работу. Но время еще есть. Можно поваляться в кровати. Валландер нагнулся к куче газет, которые просматривал вчера вечером. На глаза ему попалась статья о результатах выборов в риксдаг. В день выборов он был в Риме и голосовал по почте. В газете написано, что социал-демократы набрали больше 45% голосов. Но что это значит? Какие будут перемены? Валландер бросил газету на пол. Мысли его снова обратились к Риму.

Они жили в дешевой гостинице рядом с Кампо дей Фиори. Снимали две комнаты, а прямо над ними на крыше была терраса с прекрасным видом на город. Здесь они по утрам пили кофе и обсуждали свои планы на день. Обсуждение всегда проходило мирно. Что им нужно посмотреть, отец решил заранее. Валландер иногда беспокоился, что он планирует слишком много, не рассчитывает своих сил, и присматривался к отцу, боясь обнаружить признаки рассеянности или забывчивости. Они оба знали, что болезнь не ушла, лишь ненадолго затаилась. Странный недуг, носивший название «болезнь Альцгеймера». Но всю эту счастливую неделю, всю поездку, отец был в отличном расположении духа. К горлу Валландера подкатил комок: путешествие уже принадлежало прошлому, осталось позади, теперь о нем можно только вспоминать. Другого раза не будет. Никогда больше они не поедут в Рим — Валландер и его почти восьмидесятилетний отец.

Во время поездки они пережили мгновения настоящей близости. Едва ли не первые за последние сорок лет. Валландер вспомнил о своем открытии: оказывается, они с отцом очень похожи, гораздо больше, чем он думал. Например, оба они — «жаворонки». Узнав, что завтрак в гостинице накрывают в семь часов, отец начал возмущаться. Взяв с собой Валландера, он спустился к портье и, перемежая южно-шведскую речь какими-то английскими, немецкими словами и несвязными фразами из итальянского разговорника, объяснил, что хочет breakfast presto, а не tardi. Ни в коем случае не tardi! Зачем-то, говоря о необходимости завтракать на час раньше, не позднее шести утра, и угрожая, в случае отказа, переехать в другую гостиницу, отец несколько раз сказал: «passagio a livello». Услышав это, портье посмотрел на него удивленно, но с уважением.

Конечно, им перенесли завтрак на шесть часов. Позже Валландер поинтересовался в словаре, что означает «passagio a livello», оказалось: «железнодорожный переезд». Видимо, отец спутал это выражение с каким-то похожим. С каким, Валландер так и не понял, а у отца спрашивать не стал.

Валландер прислушался к шуму дождя. Путешествие в Рим, одна-единственная неделя, осталось в памяти чередой многочисленных и разнообразных впечатлений. Отец не только твердо знал, во сколько ему нужно завтракать, столь же непоколебим и последователен он был в желании показать сыну город, и сам решал, куда стоит пойти. Он планировал маршруты прогулок, и Валландер понял, что отец всю жизнь готовился к этому путешествию. Оно было для него посещением святынь, паломничеством, в котором Валландер удостоился чести его сопровождать. Присутствие Курта входило в отцовский план, ему отводилась роль неназойливого, но надежного спутника. Валландер так никогда до конца и не понял тайного смысла этой поездки. Складывалось впечатление, что отец ездил в Рим увидеть нечто, внутренне уже понятое и пережитое им.

На третий день они посетили Сикстинскую Капеллу. Почти час отец разглядывал потолок, расписанный Микеланджело. Со стороны он был похож на старика, возносящего к небу безмолвную молитву. Сам Валландер довольно быстро устал стоять, задрав голову вверх. Конечно, роспись прекрасна. Но отец, казалось, видел нечто иное. В голове Валландера мелькнула кощунственная мысль: уж не пытается ли отец в огромной фреске на потолке найти изображение глухаря или закат солнца? Однако он тут же устыдился своего предположения. Было очевидно, что отец, который сам был весьма посредственным художником, разглядывает творение великого мастера с восхищенным благоговением.

Валландер открыл глаза. Дождь продолжал барабанить по стеклу.

В тот же вечер, их третий вечер в Риме, у Валландера появилось чувство, что отец втайне от него готовится к исполнению какого-то намеченного плана. Он не мог объяснить, откуда это чувство взялось. Они поужинали в ресторане на Виа Венето, по мнению Валландера, чересчур дорогом, но отец настоял на своем: ведь они в первый и последний раз вместе выбрались в Рим. А значит, надо не экономить, а есть как следует. Домой шли не спеша. Вечер был теплым, по улицам гуляли люди, и отец всю дорогу рассказывал Валландеру о фреске в Сикстинской Капелле. За разговорами они заблудились, но потом все же нашли свою гостиницу. Бунт по поводу завтрака снискал отцу уважение гостиничного персонала, и ключи от комнат им выдали с вежливыми поклонами. В коридоре они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись. Валландер лег и стал слушать звуки, доносившиеся с улицы. Может, он думал о Байбе, а может, просто засыпал.

Вдруг сон его как рукой сняло. Он почувствовал смутное беспокойство. Надев халат, Валландер спустился к портье. Кругом все спали. Ночной портье, убавив звук, смотрел в задней комнате маленький телевизор. Валландер купил у него бутылку минеральной воды. Портье был молодым человеком, днем изучал теологию, а ночью подрабатывал в гостинице. Об этом Валландер узнал в первый же вечер, покупая у него минералку. У портье были черные волнистые волосы, звали его Марио. Он родился в Падуе и прекрасно говорил по-английски. Стоя с бутылкой в руках, Валландер вдруг, как бы со стороны, услышал, что просит портье подняться к нему в номер и сообщить, если отец ночью спустится вниз или уйдет куда-нибудь из гостиницы. Портье выслушал его, и было трудно понять, удивила его эта просьба, или за время работы в гостинице он успел привыкнуть к самым необычным ночным пожеланиям гостей. Он кивнул, и пообещал тут же подняться и постучать в дверь тридцать второго номера, если отец господина Валландера выйдет из отеля.

Это случилось на шестую ночь. В тот день они побродили по Форуму, побывали в галерее Дориа-Памфили. Вечером прошли по темным подземным переходам от виллы Боргезе до лестницы на Пьяцца ди Спанья, потом поужинали в ресторане, где им принесли счет, от которого у Валландера глаза полезли на лоб. Это был один из последних вечеров в Риме, оба — отец и сын — были им очень довольны, путешествие подходило к концу, и ничто уже не могло омрачить их впечатлений. Отец Валландера был все так же энергичен и неутомим. Они гуляли по городу, зашли в какое-то кафе, выпили кофе и по стаканчику граппы. Вечер был теплым, как, впрочем, и все предыдущие вечера этой сентябрьской недели. В гостинице они получили ключи, разошлись по своим комнатам, и Валландер уснул, едва успев добраться до подушки.

Стук раздался в половине второго. Спросонья Валландер не мог понять, где находится. Наконец он все же отпер дверь, увидел портье, и тот на безупречном английском объяснил, что отец синьора Валландера недавно вышел из гостиницы. Валландер в спешке стал натягивать на себя одежду. Выбежав из гостиницы, он увидел на другой стороне улицы отца, который решительным шагом направлялся куда-то. Валландер пошел за ним, держась на некотором расстоянии и размышляя о том, что ему впервые в жизни приходится следить за собственным отцом, а также о том, что опасения его оказались ненапрасными. Вначале он терялся в догадках по поводу намерений отца. Потом улицы стали сужаться, и Валландер понял, что они приближаются к Пьяцца ди Спанья. Отец не замечал его. И вот на глазах удивленного Валландера теплой римской ночью его отец начал подниматься по многочисленным ступеням лестницы на самый верх, туда, где стояла двуглавая церковь. Там он сел, сразу превратившись в маленькую черную точку. Валландер притаился в темноте. Отец оставался наверху около часа. Потом спустился вниз. Валландер продолжал потихоньку идти следом за ним: никогда еще ему не приходилось выполнять такое странное задание. Они дошли до фонтана Треви, но отец не стал бросать через плечо монетку — он просто стоял и смотрел на воду, бурлившую в огромном фонтане. Свет фонаря падал на его лицо, и Валландеру показалось, что он видит блеск в глазах старика.

Потом они вернулись в гостиницу. На следующий день самолет компании «Алиталия» уже нес их в Копенгаген. Отец опять выбрал место у окошка, а Валландер, взглянув на свои руки, обнаружил, что они загорели. На пароме, идущем в Лимхамн, Валландер, наконец, спросил у отца, доволен ли он поездкой. Тот, кивнув, пробурчал что-то. Пришлось Валландеру удовлетвориться таким ответом.

Гертруда встретила их в Лимхамне с машиной. Они высадили Валландера в Истаде, и когда вечером он позвонил, чтобы узнать, все ли в порядке, Гертруда сказала, что отец уже в ателье и рисует свой любимый сюжет: закат солнца в безветренный вечер.

Валландер встал и пошел на кухню. Половина шестого. Пора варить кофе. Зачем отец выходил ночью? Почему сидел там, на лестнице? Что блеснуло в его глазах потом, у фонтана?

Он не знал ответа на эти вопросы. На какое-то мгновение перед ним приоткрылся внутренний мир отца. И Валландер оказался достаточно умен, чтобы вовремя остановиться, не переходя невидимую грань. Он никогда не спросит отца про ту одинокую прогулку по ночному Риму.

Пока варился кофе, Валландер пошел в ванную. Взглянув в зеркало, он с удовольствием отметил, что посвежел и помолодел за время отпуска. Волосы выгорели на солнце. Благодаря спагетти он, правда, немного поправился. Но на весы решил не вставать. Он отлично отдохнул. А остальное неважно. Хорошо, что поездка состоялась.

Мысль о том, что скоро, через какой-нибудь час он снова превратится в полицейского, не портила ему настроения. Часто после отпуска возвращаться на службу было трудно. С каждым годом это чувство становилось все сильнее. Иногда он даже всерьез думал, не уйти ли из полиции и не поискать ли себе другую работу, например, в службе безопасности какого-нибудь предприятия. Но его место было в полиции. С возрастом Валландер все яснее понимал это. Так же как и то, что ему суждено всю жизнь оставаться на оперативной работе.

Стоя под душем, он вспоминал события недавнего жаркого лета: удачный для шведской команды чемпионат мира по футболу и изматывающие поиски маньяка-убийцы, который в конце концов оказался сумасшедшим четырнадцатилетним подростком.

Впечатления от поездки на время потеснили неприятные воспоминания о летних событиях. Теперь они нахлынули на него снова. Неделя в Риме ничего не изменила. Пора возвращаться в реальный мир.

Стрелка уже перевалила за семь, а Валландер все сидел у кухонного стола. Дождь лил и лил. Теплое итальянское солнце осталось в прошлом. В Сконе пришла осень.

В половине восьмого Валландер вышел из дома и на машине доехал до работы. Рядом с ним припарковал машину Мартинсон. Они быстро поздоровались и, укрываясь от дождя, побежали к зданию полицейского участка.

— Как съездил? — спросил Мартинсон. — Рад тебя видеть.

— Отец доволен, — ответил Валландер.

— А ты?

— Хорошая поездка. И погода хорошая.

Они вошли внутрь. Эбба, их секретарь, уже больше тридцати лет бессменно работавшая в полиции Истада, приветливо улыбнулась Валландеру:

— Неужели в сентябре можно так загореть? — удивилась она.

— Можно, — ответил Валландер. — Если много бывать на солнце.

Они пошли по коридору. Валландер пожалел, что не купил для Эббы сувенир. И ругал себя за невнимательность.

— У нас все тихо. Ничего серьезного. Почти ничего.

— Может, на наше счастье, осень будет спокойной, — предположил Валландер.

Мартинсон ушел за кофе. Валландер открыл дверь в кабинет. Вещи лежали так, как он оставил их, уезжая. На столе было пусто. Валландер снял куртку и приоткрыл окно. В ящик для входящей корреспонденции кто-то положил новые инструкции Главного полицейского управления. Он взял верхнюю, но, так и не прочитав, бросил на стол.

Ему вспомнилось запутанное дело о незаконном вывозе автомобилей из Швеции в страны Восточной Европы, расследование, которым он занимался уже почти год. Если за время его отсутствия не произошло ничего серьезного, придется продолжить работу над ним.

«Интересно, — подумал Валландер, — неужели мне предстоит угробить на это дело все пятнадцать лет, оставшиеся до пенсии?»

В четверть десятого он встал и направился в зал для совещаний. Через несколько минут там начиналась летучка. Валландер обошел присутствующих и с каждым поздоровался за руку. Выслушал комплименты римскому загару. Потом занял свое обычное место. Он чувствовал, что настроение у всех вполне под стать осеннему утру — серое и унылое, слегка рассеянное после только что закончившихся выходных. «Интересно, сколько раз я участвовал в таких собраниях?» — мелькнуло в голове Валландера. Их новый начальник, Лиза Хольгерсон, уехала в Стокгольм, совещание вел Хансон. Мартинсон был прав. Пока Валландер отсутствовал, ничего серьезного не произошло.

— Похоже, я могу вернуться к делу о контрабанде автомобилей, — сказал он, даже не пытаясь скрыть разочарование.

— Если хочешь, разберись со взломом, — предложил Хансон. — В цветочном магазине.

Валландер удивленно посмотрел на него:

— Взлом в цветочном магазине? А что украдено? Тюльпаны?

— Насколько мы можем судить, все цело, — сказал Сведберг и почесал лысину.

Тут открылась дверь, и в комнату быстро вошла Анн-Бритт Хёглунд. Она одна воспитывала двоих детей. Муж был монтером и постоянно уезжал на заработки в какие-то экзотические страны, о существовании которых никто даже не подозревал. Утренние часы превращались для нее в настоящий кошмар, и она часто опаздывала на совещания. Анн-Бритт уже больше года работала в истадской уголовной полиции и была здесь самым молодым сотрудником. Первое время некоторые полицейские постарше, кстати, те же Сведберг и Хансон, открыто выражали свое неудовольствие по поводу появления в их коллективе женщины. Но Валландер сразу увидел в ней хорошего следователя и взял Анн-Бритт под свою защиту. Теперь уже никто не критиковал ее за частые опоздания. Во всяком случае, в его присутствии. Она села к столу и радостно кивнула Валландеру, как будто была удивлена его возвращением.

— Речь идет о цветочном магазине, — снова начал Хансон, видя, что она готова слушать. — Мы предложили Курту взяться за это дело.

— Взлом произошел в четверг ночью, — сказала она. — Продавщица позвонила нам в пятницу утром. Воры проникли в магазин через окно на задней стене дома.

— Что украдено? — спросил Валландер.

— Ничего.

Валландер поморщился.

— Что значит «ничего»?

Анн-Бритт Хёглунд пожала плечами.

— «Ничего» значит ничего.

— На полу обнаружены пятна крови, — поправил ее Сведберг. — Владелец магазина в отъезде.

— Странная история, — сказал Валландер. — Неужели она стоит того, чтобы ей уделять столько времени?

— История непонятная, — согласилась Анн-Бритт. — А стоит ли ей уделять время, я не знаю.

Тут Валландеру пришла в голову мысль, что благодаря этому взлому он сможет на время отложить безнадежное дело о контрабандном вывозе машин за рубеж. У него будет лишний день, чтобы постепенно включиться в работу.

— Давайте я съезжу туда, — предложил он.

— Дело было поручено мне, — сказала Анн-Бритт. — Цветочный находится в другой части города.

Совещание закончилось. Валландер сходил за курткой, они сели в его машину и поехали в сторону центра.

— Как вы съездили? — спросила Анн-Бритт, когда машина остановилась на светофоре у больницы.

— Видел Сикстинскую Капеллу, — ответил Валландер, не отрывая глаз от мокрого лобового стекла. — У отца целую неделю было хорошее настроение.

— Похоже, поездка удалась, — сказала она.

Включился зеленый, и они поехали дальше. Анн-Бритт показывала дорогу — Валландер плохо знал этот район.

— А как здесь дела? — спросил Валландер.

— Что может измениться за неделю? Пока все спокойно.

— Как новый шеф?

— Она в Стокгольме. Утрясает вопросы финансирования, нас опять хотят сокращать. Похоже, она ничего. Во всяком случае, не хуже Бьёрка.

Валландер удивленно взглянул на нее:

— Вот уж не думал, что тебе нравился Бьёрк.

— Он хотел, как лучше. Чего еще можно требовать от человека?

— Ничего, — сказал Валландер. — Абсолютно ничего.

На пересечении Вестра Вальгатан и Потмакар они остановились. Цветочный магазин назывался «Цимбия». Вывеска с этим названием раскачивалась на ветру. Они не сразу вышли из машины. Анн-Бритт протянула Валландеру папку, в которую были вложены несколько листков бумаги. Пока он проглядывал их, она рассказывала:

— Владельца зовут Ёста Рунфельдт. В настоящее время он в отъезде. В пятницу около девяти часов утра продавщица вошла в магазин и увидела, что окно в задней части дома разбито. Осколки валялись и на земле, и внутри помещения. На полу она обнаружила пятна крови. Но ничего украдено не было: на ночь выручку не оставляли. В три минуты десятого продавщица позвонила в полицию. Я приехала в самом начале одиннадцатого: все было так, как рассказала она. Разбитое окно, пятно крови на полу, ничего не украдено. В общем, история довольно странная.

Валландер задумался.

— А цветы все на месте? — спросил он.

— По словам продавщицы, да.

— Она что, точно помнит, сколько цветов у нее стоит в каждой вазе?

Валландер вернул Анн-Бритт папку.

— Можно спросить у нее самой, — сказала Анн-Бритт. — Магазин работает.

О приходе посетителей здесь по старинке сообщал колокольчик. Запахи в магазине напомнили Валландеру ароматы римских садов. Покупателей не было. Из задней комнаты вышла женщина лет пятидесяти и кивнула им, как старым знакомым.

— Я привела с собой коллегу, — сказала Анн-Бритт Хёглунд.

Валландер поздоровался.

— Я читала о вас в газетах, — сказала продавщица.

— Ругали, наверное, как всегда, — пошутил Валландер.

— Нет, нет, совсем наоборот, — ответила она.

Из тех бумаг, что Анн-Бритт дала ему прочитать в машине, Валландер помнил, что продавщицу зовут Ванья Андерсон и ей пятьдесят три года.

Валландер стал медленно обходить магазин, по крепко укоренившейся привычке внимательно глядя под ноги. Запахи цветов и влаги продолжали будить в нем воспоминания. Он обошел прилавок и остановился возле наполовину застекленной двери в подсобку. Замазка была совсем свежая. Именно через эту дверь проникли воры или вор, если он был один. Валландер разглядывал пластиковое покрытие пола.

— Вы здесь обнаружили пятна крови? — спросил он.

— Нет, — ответила Анн-Бритт. — В самом магазине.

Валландер удивленно наморщил лоб. Потом между рядами цветов вернулся следом за ней в торговый зал. В самом центре Анн-Бритт остановилась:

— Вот, — сказала она. — Здесь.

— А у разбитого стекла?

— Там нет. Теперь понимаете, почему все это кажется мне странным? Откуда здесь кровь? Почему ее нет там? Если, конечно предположить, что порезался человек, разбивший стекло.

— А что еще мы можем предположить?

— Вот именно. Что еще мы можем предположить?

Валландер снова обошел магазин. Он попытался представить себе ход событий. Кто-то разбил стекло и забрался в магазин. На полу, в самом центре торгового зала остались пятна крови. Украдено ничего не было.

В действиях любого преступника есть определенная логика или закономерность. Если, конечно, он не совершает их в припадке безумия. Это Валландер знал из своего многолетнего опыта. Но чтобы в припадке безумия полезть в цветочный магазин и ничего не украсть?!

Да, тут какая-то неувязка.

— Я полагаю, вы обнаружили капли крови? — спросил Валландер.

К его удивлению Анн-Бритт покачала головой:

— Нет, не капли, маленькую лужицу.

Валландер задумался, но ничего не сказал. Он не знал, что сказать. Потом обратился к продавщице, стоявшей чуть поодаль.

— Значит, ничего не украли?

— Нет, все на месте.

— А цветы?

— Тоже целы, насколько я могу судить.

— Вы что, точно знаете, сколько цветов у вас в магазине?

— Да.

Женщина ответила уверенно, и не задумываясь. Валландер кивнул.

— Как вы предполагаете, кто мог совершить этот взлом?

— Не знаю.

— Если не ошибаюсь, этот магазин принадлежит не вам?

— Хозяина зовут Ёста Рунфельдт. Я работаю здесь продавщицей.

— Я слышал, что хозяин уехал. Вы сообщили ему о случившемся?

— Это невозможно.

Валландер заинтересовался:

— Почему невозможно?

— Он уехал «охотиться» за орхидеями.

Валландер не сразу понял ее.

— Расскажите подробнее. Что значит «охотиться за орхидеями»?

— Ёста — страстный любитель и знаток орхидей, — начала рассказ Ванья Андерсон. — Он ездит по миру, изучает разные виды орхидей и пишет о них книгу. Сейчас, например, Ёста отправился в Африку. Куда точно, не знаю. Знаю только, что домой он возвращается в следующую среду.

Валландер кивнул:

— Значит, тогда мы сможем с ним поговорить. Пусть Рунфельдт позвонит нам, когда вернется.

Ванья Андерсон пообещала выполнить его просьбу. В магазине появился покупатель. Анн-Бритт и Валландер вышли на улицу, дождь лил, не переставая. Они сели в машину. Но Валландер не включал зажигание:

— Можно, конечно, предположить, что вор ошибся, — сказал он. — Разбил не то окно. Ведь по соседству с цветочным находится компьютерный салон.

— А лужа крови?

Валландер пожал плечами:

— Вор мог не заметить, что порезался. Он стоял посреди магазина и оглядывался кругом, а кровь потихоньку капала с руки. Если капли падают в одно место, там, в конце концов, образуется лужица.

Анн-Бритт кивнула. Валландер завел мотор.

— Дело для страховой компании, — сказал он. — Ничего серьезного.

Под дождем они вернулись в полицейский участок.

Это было в одиннадцать часов.

В понедельник, двадцать шестого сентября 1994 года.

Валландер все реже вспоминал о Риме, да и сама поездка стала казаться ему просто приятным сном.

3

Во вторник двадцать седьмого сентября в Сконе все так же шел дождь. Метеорологи давно обещали, что после жаркого лета наступит дождливая осень. Пока их прогноз сбывался.

Накануне вечером, вернувшись домой после первого рабочего дня, Валландер нехотя съел приготовленный наспех ужин и попытался позвонить в Стокгольм, дочери. Дождь прекратился, и Валландер открыл балконную дверь. Его злило, что Линда сама не позвонила и не узнала, как прошло путешествие. Он уговаривал себя, но не очень успешно, что дочь занята. Этой осенью ей приходится совмещать занятия в частной театральной школе и работу официанткой в кафе на Кунгсхольмене.

Около одиннадцати он позвонил Байбе, в Ригу. К этому времени снова полил дождь, поднялся ветер. Валландер уже только с большим трудом мог восстановить в памяти солнечные дни, проведенные в Риме.

Всю неделю, гуляя с отцом или греясь на солнце, Валландер возвращался мыслями к Байбе. Летом они вместе ездили в Данию, и в один из последних дней поездки Валландер, все еще задерганный и уставший после утомительной охоты за четырнадцатилетним убийцей, вдруг спросил Байбу, не выйдет ли она за него замуж. Она ответила уклончиво, но не отказала. Валландер знал причину ее колебаний. Разговаривая, они шли по бесконечно длинному берегу вдоль Скагена, там, где встречаются два моря, и где много лет назад Валландер гулял со своей первой женой, Моной, а позднее бродил один, в сильнейшей депрессии, и всерьез собирался бросить работу в полиции.

Стояла почти тропическая жара. Однако побережье было странно пустынным, наверное, люди проводили время у телевизоров — шел чемпионат по футболу. Они гуляли, собирали камешки и ракушки, и Байба сказала тогда, что не знает, хочет ли снова связывать свою судьбу с полицейским. Ее муж, Карлис, майор латвийской милиции, был убит в 1992 году. Именно в это запутанное смутное время Валландер познакомился в Риге с Байбой. В Риме он спрашивал себя: сам-то он действительно хочет жениться? Нужно ли это? Зачем усложнять жизнь и связывать себя формальными узами, которые в наше время мало что значат? Его брак с матерью Линды продолжался долгие годы. И вдруг словно гром среди ясного неба: пять лет назад она заявила, что хочет развестись. Лишь теперь Валландер понемногу стал понимать и в какой-то мере даже согласился с решением Моны начать новую жизнь, без него. Увидел, что это было неизбежно. Смог оценить собственную роль в происшедшем и даже то, что в разводе был виноват прежде всего он сам: его постоянное отсутствие, его невнимание ко всему, что занимало важное место в ее жизни. Если вообще здесь можно кого-то винить. Просто люди долго шли рядом. Потом их дороги начали расходиться, но очень медленно и незаметно, и когда они наконец обнаружили это, время было упущено. Они едва-едва видели друг друга.

В Риме Валландер много думал об этом. И постепенно приходил к мысли, что действительно хочет жениться на Байбе. Хочет, чтобы она переехала в Истад. Он решил полностью изменить свою жизнь: переехать из квартиры на Мариагатан в собственный дом с садом, где-нибудь за городом. Пусть недорогой, но в хорошем состоянии, а с мелким ремонтом он управится сам. И, может быть, наконец купит собаку, о которой так давно мечтал.

В понедельник вечером он поделился с Байбой своими планами. Над Истадом снова лил дождь. Их разговор стал словно продолжением тех мысленных бесед, которые Валландер вел с Байбой в Риме. Тогда он часто обращался к ней, как будто она находилась рядом. Несколько раз, забывшись, он начинал говорить вслух. Конечно, это не ускользнуло от внимания отца. И как-то, шагая вместе с Валландером под жарким римским солнцем, отец колко, хотя и с некоторой снисходительностью, поинтересовался, кто из них двоих впадает в старческий маразм.

Байба сразу подошла к телефону. Валландер услышал, что она обрадовалась звонку. Он рассказал о своей поездке, а потом снова повторил вопрос, который уже задавал летом. На короткое время между Ригой и Истадом воцарилось молчание. Потом она ответила, что тоже думала об этом. Но все еще колеблется и не может сказать ни «да» ни «нет».

— Приезжай сюда, — предложил Валландер. — О таких вещах лучше говорить не по телефону.

— Хорошо, — сказала она. — Я приеду.

Они не договорились о времени. Это можно обсудить потом. Байба работала в Рижском университете, и ей всегда приходилось планировать отпуск заранее. Однако, когда Валландер положил трубку, он был почти уверен, что скоро начнется новая фаза его жизни. Он решил жениться.

В ту ночь Валландер долго не мог заснуть. Несколько раз он вставал, подходил к окну кухни и смотрел на дождь, на фонарь, одиноко раскачивающийся на ветру. Думал, что будет скучать по этому фонарю.

И хотя Валландер заснул поздно, рано утром он был уже на ногах. Припарковав в начале восьмого машину на стоянке возле полицейского участка, он поспешил под крышу — спрятаться от ветра и дождя. Сегодня он решил разобраться в кипе бумаг, касающихся контрабанды автомобилей. Зачем откладывать? Чем дальше, тем сильнее нежелание и острее угрызения совести. Валландер повесил куртку на стул для посетителей — пусть просохнет. Снял с полки почти полуметровую кипу бумаг по делу об автомобилях. И только начал раскладывать папки, как в дверь постучали. Валландер понял, что пришел Мартинсон.

— А, это ты! Входи! — крикнул он.

— Когда тебя нет, первым на работу прихожу я, — сказал Мартинсон. — Но с тобой соревноваться бессмысленно.

— Просто я соскучился по своим автомобилям, — ответил Валландер и показал на папки, разложенные по всему столу.

Мартинсон держал в руках какую-то бумагу.

— Я забыл вчера, — сказал он. — Лиза Хольгерсон просила тебя посмотреть…

— Что это?

— Прочти сам. Ты же знаешь, полиции приходится высказывать свое мнение по самым разным вопросам.

— Это что, предложение для обсуждения?

— Вроде того.

Валландер удивился: Мартинсон редко давал уклончивые ответы. Несколько лет назад он был активистом Народной партии и, похоже, мечтал о политической карьере. Но по мере того, как партия теряла своих сторонников, энтузиазм Мартинсона, как казалось Валландеру, ослабевал. Поэтому он решил не обсуждать с ним результаты последних выборов.

Мартинсон ушел. Валландер сел и стал читать бумагу, которую Мартинсон оставил ему. Прочитав ее два раза подряд, он ужасно разозлился. Валландер уже не помнил, когда последний раз был так возмущен. Он вышел в коридор и заглянул к Сведбергу — тот никогда плотно не закрывал дверь.

— Ты это видел? — спросил Валландер, помахивая в воздухе бумагой.

Сведберг покачал головой.

— Что это?

— Образовалась новая организация и интересуется, нет ли у нас возражений против ее названия?

— А как они хотят называться?

— «Друзья топора».

Сведберг недоуменно смотрел на Валландера.

— «Друзья топора»?

— «Друзья топора». Но они спрашивают, не будет ли, в свете событий прошлого лета, их название превратно истолковано, потому что они, видите ли, не собираются ни на кого нападать и снимать скальпы.

— А что они собираются делать?

— Насколько я понимаю, это какое-то местное краеведческое общество, которое хочет создать музей старых орудий труда.

— Ну и хорошо! А чем ты недоволен?

— Тем, что они с этими глупостями обращаются в полицию. И хоть, на мой вкус, «Друзья топора» — довольно странное название для краеведческого общества, меня возмущает, что полиции приходится тратить время на такую ерунду.

— Скажи шефу.

— Скажу, конечно.

— Только она с тобой не согласится. Нам же теперь опять нужно идти в «народ».

Валландер понимал, что Сведберг, по всей вероятности, прав. Валландер давно работал в полиции и видел, что требования к полицейским постоянно менялись, причем самым коренным образом. В особенности, когда дело касалось отношений между полицией и расплывчатой, но грозной силой под названием «общественность». Эта тень постоянно маячила у них за спиной. Общественности одинаково боялись и чиновники полицейского управления, и рядовой полицейский, боялись по одной-единственной причине: она отличалась крайним вероломством. И вот очередная попытка задобрить общественность: принято решение сблизить шведскую полицию и народ. Как практически это осуществить, не знал никто. Начальник главного полицейского управления при всяком удобном случае напоминал, что «полиция должна быть видна». Оставалось научиться исповедовать эту новую религию, но все пожимали плечами, вроде бы и до сих пор полиция ни от кого не пряталась. Раньше существовало пешее патрулирование улиц, теперь в дополнение к нему организовали маленькие мобильные велосипедные группы. Скорее всего, начальник полицейского управления имел в виду этический аспект проблемы. И вот кто-то вспомнил о старом проекте «сближения полиции и народа». Идея показалась привлекательной, ласкала слух. Неясно было одно: как реализовать ее в условиях, когда преступность растет и становится все более жестокой. Однако новая стратегия, без сомнения, предполагает, что полицейские должны находить время для ответов на вопросы, типа «Может ли новое краеведческое общество называться „Друзья топора“»?

Валландер сходил за кофе. Потом заперся в кабинете и снова попытался разобраться в обширных материалах следствия. Он не сразу смог на них сосредоточиться. Мысли снова и снова возвращались к вечернему разговору с Байбой. Но Валландер заставил себя думать о деле. Несколько часов работы, и он освежил в памяти картину событий вплоть до того места, на котором остановился, уехав в Италию. Затем он позвонил в Гетеборг, полицейскому, который тоже занимался этим расследованием. Они договорились о совместных действиях. Когда Валландер повесил трубку, было уже двенадцать, и он чувствовал, что голоден. Дождь продолжал идти. Валландер вышел на улицу, сел в машину и поехал в центр, туда, где было много кафе. В час он уже вернулся назад и только хотел снова приняться за разборку бумаг, как раздался телефонный звонок. Звонила Эбба — их секретарь.

— К тебе посетитель, — сказала она.

— Кто?

— Его фамилия — Тирен. Хочет с тобой поговорить.

— О чем?

— Похоже, пропал человек.

— Кто-нибудь другой может его принять?

— Он хочет говорить именно с тобой.

Валландер посмотрел на разложенные перед ним материалы. Дело было не срочным, он вполне мог найти время для заявителя.

— Направь его ко мне, — сказал он и повесил трубку.

Потом открыл дверь кабинета и стал убирать папки со стола. Когда он в следующий раз поднял глаза, человек уже стоял в дверях. Валландер никогда не встречал его раньше. На посетителе была форма компании «ОК». Он вошел, и по комнате распространился запах бензина и машинного масла.

Валландер поздоровался с ним за руку и пригласил сесть. У посетителя были жидкие седые волосы, щетина на подбородке — на вид ему можно было дать лет пятьдесят. Мужчина представился как Свен Тирен.

— Вы хотели поговорить со мной, — сказал Валландер.

— Я слышал, вы хороший полицейский, — начал Свен Тирен. И Валландер узнал диалект, на котором говорили в западной части Сконе, там, где вырос он сам.

— У нас все полицейские хорошие, — возразил Валландер.

Ответ Свена Тирена удивил его.

— Вы отлично знаете, что это не так. В свое время мне не раз приходилось иметь дело с полицией. И я повидал немало полицейских, которые, мягко говоря, ни к черту не годились.

Последние слова он произнес с таким нажимом, что Валландеру с трудом удалось взять себя в руки. Однако он решил не вступать в дискуссию.

— Я полагаю, вы пришли сюда не для того, чтобы ругать полицию, — сменил он тему разговора. — Речь идет о чьем-то исчезновении?

Свен Тирен вертел в руках форменную кепку.

— Во всяком случае, мне кое-что непонятно.

Валландер вынул из ящика блокнот, открыл чистую страницу и приготовился записывать.

— Давайте начнем по порядку, — сказал он. — Кто, по-вашему, исчез? И что кажется вам странным?

— Хольгер Эриксон.

— Кто это?

— Один из моих клиентов.

— Насколько я понимаю, вы работаете на автозаправке?

Свен Тирен отрицательно покачал головой.

— Нет, я развожу по домам мазут, — сказал он. — Мои клиенты живут к северу от Истада. Дом Хольгера Эриксона находится между Хёгестадом и Лёдинге. Он сам позвонил нам и сказал, что у него осталось мало мазута. Мы договорились, что я подвезу ему топливо утром в четверг. Но когда я приехал, дома никого не оказалось.

Валландер сделал в блокноте пометку.

— Вы говорите о прошлом четверге?

— О двадцать втором сентября.

— А когда он звонил?

— В понедельник.

Валландер задумался.

— Вы не могли спутать день?

— Я вожу мазут Хольгеру Эриксону уже больше десяти лет. И никогда ничего не путал.

— И что было дальше? После того как вы обнаружили, что его нет дома?

— Его бак заперт на замок, поэтому я просто уехал оттуда. В почтовый ящик я бросил записку.

— И что потом?

— Ничего.

Валландер отложил ручку в сторону.

— Когда у человека работа вроде моей, волей-неволей начинаешь замечать, у кого какие привычки, — продолжал Свен Тирен. — И я не мог этого дела так оставить. Чтобы Хольгер Эриксон просто взял и уехал — ну не похоже это на него! И я поехал к нему еще раз, вчера к вечеру. После работы. На своей машине. Моя записка так и лежала в почтовом ящике. А сверху — реклама, газеты, словом, с прошлого вторника почту не вынимали. Я зашел в сад, позвонил в дом. Дома никого нет. Машина стоит в гараже.

— Он живет один?

— Хольгер Эриксон не женат. Он разбогател, торгуя машинами. А еще он пишет стихи. И как-то подарил мне свою книжку.

Тут Валландер вспомнил, что видел сборник Хольгера Эриксона в городском книжном магазине среди книг других местных писателей. Тогда он искал что-нибудь в подарок Сведбергу на сорокалетие.

— Это еще не все, — продолжал Свен Тирен. — Дверь была не заперта. Я даже подумал, не заболел ли он. Как ни крути, человеку под восемьдесят. Я вошел в дом. Но там никого не было. Кофеварка стояла включенной. Пахло гарью. Кофе весь выкипел и пригорел. Тогда-то я и решил пойти к вам. Что-то мне эта история не нравится.

Валландер видел, что Свен Тирен встревожен не на шутку. Правда, опыт подсказывал ему, что большинство якобы пропавших людей на самом деле вовсе никуда не пропадают. Лишь изредка с ними действительно случается что-то серьезное.

— А соседи у него есть? — спросил Валландер.

— Нет, местность там пустынная.

— Что же, по-вашему, могло случиться?

Свен Тирен ответил, не раздумывая, и очень уверенно:

— Я думаю, он мертв. Скорее всего, его убили.

Валландер промолчал. Он ждал продолжения. Но его не последовало.

— Почему вы так думаете?

— А что еще думать? Он заказал мазут. Но моего приезда не дождался — никогда такого не было. Не выключил кофеварку. А дверь почему не запер, даже если ушел ненадолго — погулять по своим полям?

— Как, по-вашему, в доме побывали воры?

— По-моему, там все было как всегда. Ну кроме кофеварки, конечно.

— Значит, вам приходилось и прежде заходить в дом?

— Каждый раз, как я привозил мазут, он приглашал меня выпить кофе. И читал свои стихи. Жил-то Хольгер Эриксон, в сущности, одиноко, так что я думаю, он был рад моим приездам.

Валландер задумался.

— Вы предположили, что он мертв. И думаете, что его убили. Кто мог это сделать? У него были враги?

— Насколько я знаю, нет.

— Но он был богат?

— Да.

— Откуда вам это известно?

— Это всем известно.

Валландер решил пока удовлетвориться таким ответом.

— Мы займемся этим делом, — сказал он. — Хотя, скорее всего, Эриксон просто уехал куда-нибудь. Обычно так оно и бывает.

Валландер записал адрес. Поместье Эриксона носило странное название: «Уединение».

Валландер проводил Свена Тирена до приемной.

— Я чувствую: с ним что-то случилось, — сказал тот на прощание. — Не мог он заказать мазут и уйти из дома.

— Я позвоню вам, — сказал Валландер. Но тут в приемную вошел Хансон.

— Какой дурак поставил на въезде бензовоз? — возмущенно начал он.

— Это я, — спокойно ответил Свен Тирен. — Я уже уезжаю.

— Кто это? — спросил Хансон, когда Тирен ушел.

— Пришел заявить о пропавшем клиенте, — ответил Валландер. — Ты когда-нибудь слышал о писателе Хольгере Эриксоне?

— Писателе?

— Или торговце машинами.

— А тебе какой из них нужен?

— Он занимался и тем и другим. А вот теперь, по словам шофера, исчез.

Они налили себе кофе.

— Есть основания беспокоиться? — спросил Хансон.

— Этот тип с бензовозом, во всяком случае, беспокоится.

— Кажется, я где-то видел его, — сказал Хансон.

Память Хансона приводила Валландера в восхищение. Именно к нему он обычно шел за помощью, если не удавалось вспомнить чье-нибудь имя или фамилию.

— Его зовут Свен Тирен, — сказал Валландер. — Говорит, что несколько раз привлекался.

Хансон покопался в памяти, потом произнес:

— По-моему, он участвовал в каких-то драках, довольно давно.

Валландер задумчиво слушал его.

— Пожалуй, съезжу-ка я в поместье Эриксона, — сказал он. — Заявлено о его исчезновении, нужно выполнить все формальности.

Валландер отправился к себе в кабинет, взял куртку и положил в карман адрес поместья «Уединение». Следовало бы, конечно, сначала заполнить бланк и зарегистрировать заявление. Но Валландер решил сделать это позже. Из полицейского участка он вышел в половине третьего. Дождь продолжался, но теперь он уже не лил, а сеял, как из мелкого сита. Сырость пробирала насквозь. Валландер поехал на север. Отыскать поместье не составило труда: его местоположение вполне соответствовало названию, дом стоял очень уединенно, на самой вершине холма. Распаханные поля полого спускались к морю, которое начиналось где-то за горизонтом. На дереве галдела стая ворон. Валландер заглянул в почтовый ящик. Там было пусто. «Наверно, почту вынул Свен Тирен», — подумал он и зашел во двор, вымощенный булыжником. Здесь во всем чувствовалась заботливая рука хозяина. Валландер немного постоял, прислушиваясь к тишине. С трех сторон двор окружали постройки. Когда-то он представлял собой замкнутый четырехугольник. Но потом одну постройку снесли, а может, она пострадала при пожаре. Особенно поразила Валландера соломенная крыша дома. Да, Свен Тирен, безусловно, прав: такой каприз может себе позволить только богатый человек. Валландер подошел к двери и позвонил. Потом постучал. Затем открыл дверь и переступил через порог. Прислушался. На табуретке возле стойки для зонтиков лежала почта. На стене висели бинокли. Один футляр был открыт и пуст. Валландер медленно обошел дом. От кофеварки все еще пахло пригоревшим кофе. Вот он оказался в большой двухярусной гостиной без потолка — над головой виднелись стропила крыши; здесь внимание Валландера привлек листок бумаги, белевший на коричневой поверхности письменного стола. Начинало смеркаться. Чтобы разглядеть написанное, ему пришлось взять листок в руки и подойти к окну. Это было стихотворение о пестром дятле.

Внизу стояла дата: 21 сентября 1994 года. 22 часа 12 мин.

В тот вечер Валландер с отцом ужинали в ресторане неподалеку от Пьяцца дель Пополо.

А сейчас он стоял один в пустынном доме, и дни, проведенные в Риме, казались ему далекими и неправдоподобными.

Валландер положил бумагу на стол.

«В среду, в десять часов вечера Хольгер Эриксон написал стихотворение и даже указал точное время его завершения. На следующий день Свен Тирен привез мазут и никого не застал дома. Дверь оказалась не заперта».

Тут Валландер прервал свои рассуждения и вышел из дома проверить бак с мазутом. Счетчик показывал, что бак почти пуст.

Валландер вернулся в дом. Сел на старинный деревянный стул и огляделся. Чутье подсказывало ему, что Свен Тирен прав. Хольгер Эриксон не просто уехал из дома. Он действительно пропал.

После недолгого размышления Валландер встал и принялся искать в стенных шкафах запасные ключи от дома. Найдя, запер дверь и уехал.

Дождь снова усилился. Около пяти Валландер уже был в Истаде. Он заполнил бланк. С этой минуты Хольгер Эриксон официально считался пропавшим. Утром следующего дня полиция всерьез займется его поисками.

Валландер поехал домой. По дороге он остановился и купил пиццу. Вечером съел ее, сидя перед телевизором. Линда ему так и не позвонила. В начале двенадцатого он пошел спать, лег и почти сразу заснул.

Часа в четыре утра он проснулся: у него началась рвота. Он побежал к туалету, но не успел. Начался понос. Живот ужасно болел. То ли Валландер отравился пиццей, то ли — может даже еще в Италии — подхватил какую-то желудочную инфекцию, кто знает? В семь часов он, совершенно обессиленный, позвонил в полицию сказать, что не сможет сегодня прийти. Трубку взял Мартинсон.

— Ты знаешь, что произошло? — спросил он.

— Я знаю только, что из меня со всех концов хлещет без остановки, — ответил Валландер.

— Ночью затонул паром, — сказал Мартинсон. — Где-то возле Таллина. Говорят, погибли сотни людей. Большинство шведы. Наверняка среди них были и полицейские.

Валландера опять начало мутить. Но он продолжал стоять у телефона.

— Полицейские из Истада? — тревожно спросил он.

— Не наши. Но все, что случилось, ужасно.

Валландер не верил своим ушам. Как это затонул паром и погибли сотни людей? Не может быть. Да еще поблизости от Швеции.

— Я не могу больше говорить. Меня сейчас вырвет. На моем столе лежит бумага о человеке по фамилии Эриксон. Он исчез. Кому-нибудь нужно заняться этим делом.

Валландер бросил трубку и только успел добежать до туалета, как его опять стошнило. Потом он хотел лечь, но тут зазвонил телефон.

Звонила Мона. Его бывшая жена. И Валландер сразу забеспокоился. Она звонила, только если что-то случалось с Линдой.

— Я разговаривала с Линдой, — начала Мона. — Ее не было на пароме.

Валландеру потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чем идет речь.

— Ты имеешь в виду паром, который затонул?

— А что же еще? В катастрофе погибли сотни людей, конечно, я позвонила дочери, узнать, все ли у нее в порядке.

— Ты права. Извини, я сейчас туго соображаю. Дело в том, что я болен, меня все время рвет. Какая-то желудочная инфекция. Давай поговорим в другой раз.

— Я позвонила, просто чтобы тебя успокоить, — сказала Мона.

Разговор закончился. Валландер вернулся в кровать.

Несколько мгновений он думал про Хольгера Эриксона. Про паром, который, оказывается, затонул ночью.

У Валландера был жар, и скоро он впал в забытье.

А потом и дождь прекратился.

4

Через несколько часов он начал грызть ремни.

Ему казалось, что он сходит с ума. Видно ничего не было: глаза закрывала плотная темная повязка. Слышать он тоже не мог. Уши чем-то заткнули, и затычки давили на барабанные перепонки. Но звук все равно шел. Изнутри него самого. В ушах шумело, и шум этот рвался наружу. Однако страшнее всего была вынужденная неподвижность. Неподвижность сводила его с ума. Он представлял себе, что падает, хотя знал, что лежит на спине. От бесконечного падения кружилась голова. Начались галлюцинации, а значит, начинает разрушаться его личность. Безумие разъединяло его сознание и тело, они уже не подчинялись ему.

А он хотел вернуться к действительности. Отчаянно заставлял себя думать. Старался сохранить разум и спокойствие, чтобы разобраться в происшедшем. Почему он связан? Где находится? Чтобы не поддаваться панике и сопротивляться безумию, он придумал следить за временем. Считал часы и минуты, заставляя себя заниматься делом, у которого не было начала и не предвиделось конца. Откуда начинать отсчет? Он очнулся в полной темноте: с повязкой на глазах, связанный по рукам и ногам, не зная, где он и как сюда попал. Словно вернулся из небытия. Именно тогда где-то внутри него впервые зашевелилось безумие. Несколько мгновений он пытался не поддаваться панике и рассуждать здраво, отчаянно цепляясь за любые ощущения, которые могли помочь ему понять происходящее.

Ведь кое-что все-таки было.

Например, то, на чем он лежал. Оно было в действительности. Он чувствовал спиной, что лежит на чем-то жестком. Под левым бедром рубашка задралась, и тело касалось опоры. Она была шершавой. Попробовав пошевелиться, он поцарапал себе кожу. Он лежал на цементном полу. Почему? Как он попал сюда? Он мысленно вернулся к той, нормальной жизни и попытался восстановить события, которые предшествовали внезапно обрушившейся на него темноте. Тут сразу начались неясности. Что с ним происходило, он знал. Но одновременно не знал. В ужасе он пытался различить, где заканчивалась реальность и начиналась игра воображения, и не мог. Тогда он принимался плакать. Сильно, взахлеб, но недолго — его ведь никто не слышал. А он никогда не плакал в одиночестве. Есть люди, которые плачут, только когда их никто не слышит. Он таким не был.

Ну а в том, что его никто не услышит, он нисколько не сомневался. Он не знал, где находится, не знал, что еще, кроме ужасного цементного пола, есть там, куда он попал, но точно знал, что рядом никого нет.

За пеленой подступавшего безумия сохранилась память о происшедших с ним событиях. Все остальное у него отняли: и собственное «я», и даже брюки.

Был вечер накануне его отъезда в Найроби. Около полуночи он закрыл сумку и сел к столу, чтобы последний раз проверить, все ли документы на месте. Он помнит мельчайшие подробности. Сам того не подозревая, он уже тогда стоял одной ногой в страшной ловушке, уготованной для него неизвестными. Паспорт лежал на столе слева. В руке были билеты на самолет. Пластиковый футляр для кредитных карточек, чеков и денег лежал на коленях — он собирался заняться им позже. Тут зазвонил телефон. Он снял трубку.

Воспоминания снова и снова возвращали его к той минуте, когда он в последний раз слышал человеческий голос. Эта ниточка тянулась из прошлой жизни, и пока позволяла ему удерживать безумие на расстоянии.

В трубке раздался красивый, мягкий и очень приятный голос незнакомой женщины. Он был уверен, что не встречал ее прежде.

Женщина хотела купить розы. Извинившись за столь поздний звонок, она сказала, что ей очень нужны розы. Зачем, объяснять не стала. Но он сразу поверил ей. Кто будет врать, что нужны розы? Поэтому он не расспрашивал ее и даже нисколько не удивился, почему ей вдруг понадобились розы в такое позднее время, когда магазины уже закрыты.

Он сразу согласился. До магазина недалеко. Он еще не разделся, не лег спать. Почему бы не помочь человеку, тем более, что займет это всего минут десять.

Только сейчас, лежа в темноте и возвращаясь мыслями к случившемуся, он вдруг понял одну странную вещь. Он с самого начала знал, что эта женщина позвонила не случайно. По какой-то, ей одной известной причине, она выбрала именно его. Кто она? Что произошло потом? Надев пальто, он спустился вниз. В руке он держал ключи от магазина. Ветер стих, было сыро и холодно. Ливень закончился — туча набежала внезапно и так же быстро ушла. Несколько шагов по улице, и вот он уже возле дверей магазина. Отпирает дверь, входит внутрь. И тут мир рушится.

Иногда страх ненадолго отступал, пульсирующая боль стихала, и он снова и снова, в который уже раз, мысленно проходил свой путь до магазина. Женщина уже должна была быть там. «Я думал, она ждет меня у входа. Но там никого не было. Почему я не повернулся и не ушел? Почему не разозлился на нее за глупую шутку? Нет, я открыл дверь магазина, уверенный, что она придет. Ведь она сказала, что ей очень нужны розы».

Кому придет в голову врать про розы?

Улица была пустынной. В этом он нисколько не сомневался.

Лишь одно настораживало его. Невдалеке стояла машина с зажженными фарами. Пока он в темноте искал замочную скважину и отпирал дверь, машина подъехала. Фары ослепили его. Все залил резкий белый свет, потом наступила полная темнота.

Объяснение могло быть одно и так ужасно, что рассудок отказывался его принимать. На него напали. Кто-то стоял сзади него, в темноте. А где была женщина, звонившая по поводу роз?

На этом месте его рассуждения обрывались. Здесь заканчивались события, поддававшиеся разумному объяснению. Дойдя до этого места, он нечеловеческим усилием дотянулся связанными руками до рта и начал грызть ремни. Он кусал и рвал их, как хищники рвут добычу. Но тут у него сломался зуб. Боль была сильной, однако быстро прошла. И он снова принялся за ремни, представляя себя зверем, который перегрызает собственную лапу, лишь бы вырваться из ловушки; теперь он работал не спеша.

Он жевал жесткие, шершавые ремни и немного успокаивался. Освободиться нельзя, но можно хотя бы не поддаваться безумию. Пока он жевал ремни, он сохранял способность мыслить. На него напали. Держат связанным, на голом полу. Два раза в день, а может быть за ночь, где-то неподалеку раздается скрип. Чья-то рука в перчатке вливает ему в рот немного воды. Всегда только воду, довольно холодную. Руки держат его голову крепко, но не грубо. Всовывают в рот трубочку. Он втягивает в себя чуть теплый суп, затем снова воцаряется тишина — он остается один.

Итак, на него напали, связали. Бросили на цементный пол. Кормят его. Судя по всему, он лежит так уже неделю. Что же все-таки произошло? Если он стал жертвой ошибки, то какой? Зачем держать человека связанным на цементном полу? Сердце подсказывало ему ответ, который он не мог принять, не скатившись в безумие. Никакой ошибки нет. То, что случилось, должно было случиться именно с ним и ни с кем другим, и значит?.. Значит, этот кошмар никогда не кончится. Но почему?

Дважды в день, или за ночь, ему давали пить и есть. Дважды в сутки за ноги подтаскивали к отверстию в полу. Брюк на нем не было. Только рубашка. Он справлял нужду, и его оттаскивали на прежнее место. Вытираться было нечем. Правда, руки все равно были связаны. Кругом стоял запах.

Немытого тела. И духов.

Кто находился рядом с ним? Женщина, звонившая насчет роз? Живой человек? Или только пара рук, одетых в перчатки? Рук, тащивших его к отверстию в полу. А еще был слабый запах духов, которым сопровождались кормления и посещения туалета. Кому принадлежали эти руки и эти духи?

Конечно, он пытался разговаривать с руками. Ведь был же где-то рядом рот. И уши. Они не могли не слышать того, что им говорят. Поэтому каждый раз, чувствуя на своем лице и плечах руки, пленник говорил с ними. Он то умолял, то грозил, то пытался спокойно разобраться в случившемся. «Пусть вы меня связали, — плача от бессильной злости, говорил он. — Но ведь каждый человек имеет право знать. Знать, почему его лишили остальных прав. И если у него отнять это последнее право, в мире наступит хаос».

Он не просил отпустить его. Он просто хотел знать, почему его связали. Больше ничего. Хотя бы это.

Но он говорил в пустоту. У рук не было тела, не было ушей, не было рта. В отчаянии он кричал и плакал. Руки не реагировали. И опять: трубка, вставленная в рот. И слабый запах резковатых терпких духов.

Он чувствовал приближение смерти. Единственное, что еще поддерживало в нем жизнь — это жевание ремня. За время, проведенное в плену — не меньше недели, — он едва прогрыз верхний твердый слой кожи. И все же это была, пусть слабая, надежда на спасение. Он жил, пока жевал. Прошла половина срока, отведенного на поездку, через неделю он должен был бы вернуться.

Если бы не ловушка с розами, он бы сейчас находился в Кении, бродил среди орхидей, вдыхая их тончайшие ароматы. Его возвращение ожидается через неделю. И если он не вернется, Ванья Андерсон забеспокоится. Если уже не беспокоится. Вполне вероятно, что бюро путешествий несет ответственность за своих клиентов. Он выкупил билет, но до «Каструпа» так и не доехал. Его могли искать. Ванья Андерсон и турбюро — вот его последний шанс на спасение. А пока он будет жевать ремень, чтобы не поддаться безумию, сохранить остатки рассудка.

Он попал в ад. И не знал, за что. От ужаса он стал грызть ремни. Старался превозмочь страх, понимая, что в этом его единственное спасение. Перетирал зубами кожу ремней. Временами плакал, содрогаясь от рыданий. И продолжал грызть.

* * *

Она превратила комнату в жертвенник.

Но непосвященный об этом никогда бы не догадался. Она же своей тайной не делилась ни с кем.

Когда-то здесь было много маленьких комнат. Полутемных, с низким потолком и узкими крохотными окошками, глубоко утопленными в толщу стен. Таким она впервые увидела этот дом. Таким он сохранился в ее памяти. Она хорошо помнит то лето. Бабушка была еще жива. Она умерла позже, в начале осени. А тогда, летом, она сидела в тени, под яблоней, сама похожая на тень. Ей было почти девяносто, и она болела раком. В то последнее лето она почти все время сидела — неподвижная, недоступная для окружающего мира, и детям строго-настрого запретили ее беспокоить. Им не разрешалось шуметь рядом с бабушкой. Подходить к ней можно было только, если она сама подзовет.

Как-то раз бабушка подняла руку и поманила ее к себе. Она подошла, робея: старость опасна, старость — это болезни и смерть, страшные темные могилы. Но бабушка встретила ее ласковой улыбкой, над которой была не властна даже болезнь. Говорили ли они о чем-нибудь? Она не помнит. Но в то лето бабушка еще была жива, и оно осталось в памяти ощущением счастья. Шел 1952-й или 1953 год. С тех пор, кажется, прошла целая вечность. Тогда ничто не предвещало грядущих катастроф.

Прежде комнаты были маленькими. Лишь в конце 60-х, когда дом перешел к ней, здесь произошли большие перемены. Все внутренние перегородки, которые можно было убрать, сломали. Она занималась этим не одна, ей помогали двоюродные братья — молодые парни, они были рады возможности поразмяться. Но она и сама била кувалдой, да так, что дом сотрясался, и штукатурка разлеталась во все стороны. Наконец из строительной пыли и грязи показалась большая комната с огромной печью — печь было решено не трогать, и теперь она, словно диковинная гора, возвышалась в самой середине. Все, заходившие в дом после ремонта, в восхищении замирали на пороге. Дом был тот же и одновременно совсем другой. Через широкие окна струился яркий свет. А при желании окна можно было закрыть дубовыми ставнями. Их изготовили по ее заказу и прикрепили с наружной стороны дома. Старые полы починили, вместо низкого потолка над головой теперь виднелись балки крыши.

Кто-то сказал, что стало похоже на церковь.

С тех пор она мысленно называла комнату своим святилищем. Здесь она проводила время в одиночестве, чувствуя себя центром мироздания. Сюда пряталась от забот и тревог окружающего мира.

Случалось, она подолгу не приезжала в свой храм. Ее расписание часто менялось. Время от времени она даже всерьез подумывала продать дом. Слишком много воспоминаний оказались неподвластны ударам кувалды. Но как решиться на расставание с большой уютной печью, заново облицованной и возвышающейся посреди комнаты белым утесом? Печь стала частью ее самой. Порой ей казалось, что печь — ее последний оплот в жизни.

А потом пришло письмо из Алжира.

И все переменилось.

Она решила никогда не расставаться со своим домом.

В среду двадцать восьмого сентября в три часа дня она была в Вольшё. Она въехала со стороны Хеслехольма — хотя сама жила в противоположном конце поселка — и по пути остановилась возле магазина, чтобы сделать покупки. Она знала, что́ ей потребуется. Сомневалась только по поводу трубочек. Но на всякий случай решила купить еще упаковку. Продавщица поздоровалась с ней. Она улыбнулась в ответ и сказала что-то про погоду. Поговорили об ужасной катастрофе на пароме. Потом она расплатилась и поехала дальше. Дом рядом с ней пустовал. Хозяева приезжали в Вольшё только летом, в июле. Они были немцы, жили в Гамбурге, а в Сконе проводили отпуск. При встрече они раскланивались, но близко не общались.

Она отперла входную дверь. Постояла в прихожей, прислушиваясь. Вошла в большую комнату и прижалась ухом к печи. Ни звука. Именно такая тишина должна, по ее мнению, царить в мире.

Человек, лежавший в печи, не мог слышать ее. Да и сама она, хотя знала, что он жив, не хотела слышать его вздохи. Или плач.

Она подумала, что все время действовала, словно по наитию. Сначала решила оставить дом. Не продала его ради кругленькой суммы в банке. Потом сохранила старую печь. Но лишь когда пришло письмо из Алжира, она наконец поняла, что́ нужно делать, и истинное предназначение печи открылось ей.

На этом месте ее размышления были прерваны писком наручных часов. Через час придут гости. А ей еще нужно успеть покормить мужчину, лежащего в печи. Он находится там уже пять дней. И скоро ослабеет настолько, что не сможет сопротивляться. Она вынула из сумочки расписание и увидела, что свободна со второй половины дня в воскресенье до утра вторника. Тогда это и произойдет: она вытащит его из печи и расскажет обо всем.

Как его убить, она пока не решила. Есть несколько вариантов. Но она не торопится. Она взвесит его вину и поймет, какой смерти он заслуживает.

Она пошла на кухню и согрела суп. Со своей всегдашней аккуратностью вымыла пластмассовую кружку, из которой кормила пленника. В другую кружку налила воду. Еды и питья он с каждым днем получал все меньше. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы не умереть. Приготовив еду, она надела резиновые перчатки, брызнула на себя духами и пошла в комнату, туда, где стояла печь. Сзади в печи находилось отверстие, замаскированное несколькими кирпичами. Внутри лежал длинный желоб, который вытаскивался наружу. Прежде чем положить туда мужчину, она поставила внутрь печки мощный усилитель, заложила отверстие и включила музыку на полную громкость. Снаружи не было слышно ни звука.

Она нагнулась, чтобы лучше видеть пленника. Коснулась рукой его колена — он не шевельнулся. На какое-то мгновение она засомневалась: жив ли? Потом услышала его тяжелое дыхание и подумала: «Он уже достаточно ослаб. Пора переходить к следующей части моего плана».

Покормив мужчину, она оттащила его к отверстию на полу, снова назад и замаскировала тайник в печи. Помыв посуду и убравшись на кухне, она села к столу и налила себе кофе. Потом достала из сумочки последний номер многотиражки и не спеша стала его просматривать. По новой тарифной сетке с первого июля ее зарплата повысилась на сто семьдесят четыре кроны. Она снова посмотрела, сколько времени. Не проходило десяти минут, чтобы она не взглянула на часы. Эта привычка стала частью нее. Она жила и работала по строгому расписанию. И от других требовала того же. Не принимала никаких оправданий. Считала, что опоздавший всегда виноват. Коллеги за глаза посмеивались над ней. Она знала это, обижалась, но вслух ничего не говорила. Молчание тоже стало привычкой, доведенной до автоматизма. Однако так было не всегда.

Было время, и она не молчала. Не кричала, просто говорила в полный голос. Немота наступила позже. Когда она увидела кровь. Мать на пороге смерти. Закричала. И замкнулась в молчании. Чтобы стать невидимой. Именно тогда все и случилось. Она помнит стол, на столе мать в крови и слезах — тогда у нее украли сестренку, которую она так долго ждала.

Она снова взглянула на часы. Скоро к ней придут. Сегодня среда, день их встречи. Жаль, что им не всегда удается собираться именно в среду. Иногда график сдвигается. Из-за работы встречи приходится переносить. И изменить что-нибудь не в ее власти.

Она поставила пять стульев. Больше пяти человек к ней не приходило. Иначе не удавалось создать доверительную атмосферу. И так вызвать этих молчаливых женщин на откровенность было непросто. Потом она пошла в спальню — снять форму. Помолиться. И вспомнить прошлое. Об Антонио ей рассказала мать. Она встретила его в поезде, идущем из Кёльна в Мюнхен. Это случилось еще до войны, мать тогда была совсем молодой. Поезд шел переполненным, и они по чистой случайности оказались рядом в битком набитом людьми прокуренном тамбуре. На Рейне стояли катера, их свет то вспыхивал, то снова гас в грязных окнах вагона. Была ночь, Антонио рассказывал, что хочет стать католическим священником. И что месса начинается тогда, когда священник меняет одежды. Снимая или надевая какой-либо предмет облачения, он читает молитву. Так проходит его очищение перед началом церковного ритуала. С каждой деталью одежды он приближается к выполнению святой миссии.

Рассказ матери о разговоре с Антонио в тамбуре ночного поезда произвел на нее сильное впечатление. И теперь она сама, взявшись за выполнение священной миссии и помогая восстановить справедливость, превратила переодевание в обряд. Но она молилась не Богу. В хаотическом и бессмысленном мире не было большей бессмыслицы, чем Бог. Отсутствующий Бог — вот образ мира. В молитвах она обращалась к себе самой. К той девочке, какой она когда-то была. До того, как все рухнуло. До того, как мать украла у нее то, о чем она так долго мечтала. До того, как дом заполнили хмурые мужчины с взглядами скользкими и злыми, как у змей.

Она переодевалась и молилась о возвращении детства. Вот уже снята и сложена на кровать форменная одежда. Ее сменило уютное неброское платье. И совершилось превращение. Кожа ее, и та будто стала другой — мягкой, как у ребенка.

Наконец надеты парик и очки. Дочитана последняя молитва. По ровненькой дорожке, по ровненькой дорожке, по кочкам, по кочкам, в ямку — бух!.. Туда им и дорога — в ямку!

Слышится звук мотора — начали съезжаться приглашенные. Она рассматривает в зеркале свое отражение, подходит поближе. Кто перед ней? Спящая красавица, наконец пробудившаяся от своего кошмара? Нет, Золушка.

Можно идти. Превращение совершилось. Она убрала форму в целлофановый пакет, расправила покрывало на кровати и вышла из спальни. Никто, кроме нее самой, сюда не заходит, и все же она заперла дверь и на всякий случай подергала ручку.

Около шести все были в сборе. Все, кроме одной женщины. Накануне вечером у нее начались схватки, и ее отвезли в роддом. На две недели раньше срока. Сейчас она, наверно, уже родила.

Она тут же решила на следующий день заехать в роддом, навестить ее. Увидеть ее лицо после всего пережитого.

Потом она слушала их рассказы, одновременно делая пометки в блокноте, который держала в руке. Она записывала цифры. Странички блокнота напоминали расписание. Числа, время, расстояние. Это делалось по старой привычке, привычке, которая со временем приобрела для нее магический смысл. Записывать что-нибудь для памяти ей не требовалось. Слова, произнесенные дрожащим голосом, боль, которую эти женщины столько времени носили в себе, навсегда запечатлевались в ее мозгу. Выговорившись, женщины обретали спокойствие. Хотя бы на мгновение. Но жизнь — это и есть мгновение. Или расписание. Последовательность часов и минут, которые нанизываются, наплывают друг на друга. Жизнь похожа на маятник. Вперед — назад, боль — облегчение. И так постоянно, без перерыва.

Она выбрала место, с которого хорошо было видно печь, возвышавшуюся за спинами сидевших женщин. Мягкий приглушенный свет ласкал глаза. Комната тонула в приятном полумраке.

Она сравнивала свет с Женщиной. А Печь казалась ей утесом, безмолвным и неподвижным, одиноко поднимающимся над пустынной поверхностью моря.

Беседа продолжалась два часа. Потом пили на кухне чай. Заранее определили день их следующего приезда. Кстати, до сих пор не было случая, чтобы намеченная встреча не состоялась.

В половине девятого женщины стали расходиться. С каждой она попрощалась за руку, выслушала слова благодарности. Постояла на улице, дожидаясь, пока отъедет последняя машина. Потом пошла в спальню, переоделась, сняла парик и очки. Достала пакет с формой. Зашла на кухню помыть чашки. Взяла сумочку и проверила, всюду ли погашен свет.

Уже в темноте она на мгновение задержалась возле печи. Оттуда не доносилось ни звука.

Она вышла из дома. Накрапывал мелкий дождь. Она села в машину и поехала в Истад.

Около двенадцати она уже спала дома, в своей кровати.

5

В четверг утром Валландер проснулся в хорошем настроении. Живот не болел. В начале седьмого он встал и выглянул на улицу. Термометр за окном показывал плюс пять градусов. Небо затянуто серыми тучами. Асфальт мокрый. Но дождь прекратился. В полицию он приехал в начале восьмого. Дневная суета еще не началась. Идя по коридору, Валландер вспомнил про Хольгера Эриксона: нашли его или нет?

Он снял куртку и сел на свое место. На столе лежали несколько записок. Эбба напоминала, что на сегодня Валландер записан к окулисту. Сам он совсем забыл об этом. Хотя и понимал, что откладывать нельзя. Читать без очков становилось все труднее. И когда приходилось подолгу сидеть над бумагами, голова начинала болеть, а буквы расплывались перед глазами. Скоро ему исполнится сорок семь. Никуда не денешься. Возраст дает о себе знать. Еще была записка о том, что в его отсутствие звонил Пер Окесон. Зная, что Окесон рано приходит на работу, Валландер сразу перезвонил ему в прокуратуру, которая размещалась в том же здании, что и полиция. Там ему сказали, что Окесон на целый день уехал в Мальмё. Валландер отложил записку о его звонке в сторону и сходил за кофе. Потом сел, откинулся на стуле и стал думать о том, с какой стороны лучше браться за дело о контрабанде легковых автомобилей. Даже в самых тщательно организованных преступных группировках обычно бывает слабое звено, которое рвется, если на него хорошенько надавить. И чтобы справиться с этим делом, полиции нужно найти такое звено.

Размышления Валландера прервал телефонный звонок. Звонила Лиза Хольгерсон, их новый начальник, поздравляла с благополучным возвращением домой.

— Как прошло путешествие? — спросила она.

— Очень удачно.

— После таких поездок начинаешь по-новому смотреть на своих родителей.

— А они, в свою очередь, открывают что-то новое в нас.

Лиза извинилась и прервала разговор. Валландер понял, что кто-то вошел в ее кабинет. И подумал, что Бьёрк никогда не стал бы расспрашивать о поездке. Но тут в трубке снова раздался голос Лизы.

— А я на несколько дней ездила в Стокгольм, — сказала она. — Но мою поездку уж никак не назовешь приятной.

— Что они там еще придумали?

— Я имею в виду паром «Эстония». И всех полицейских, которые там погибли.

Валландер промолчал. Ему следовало самому догадаться.

— Вы, конечно, понимаете, какое у всех было настроение, — продолжала Лиза. — Тут уж не до координации работы полиции в центре и на местах!

— Перед лицом смерти мы так же беспомощны, как все остальные, — сказал Валландер. — Хотя, может, это и неправильно. Ведь, казалось бы, повидали всякое. Должны привыкнуть. Ан, нет.

— Ночью во время сильного ветра тонет паром, и в Швецию приходит смерть, — сказала Лиза. — После того, как мы столько лет старались о ней забыть, делали вид, что ее не существует.

— Да. Я как-то раньше об этом не задумывался.

Лиза откашлялась. Через секунду она заговорила снова.

— Мы планировали на совещании наши совместные действия. И, конечно, обсуждали, что следует делать в первую очередь.

— По-моему, нам следует ловить преступников, — ответил Валландер. — Доводить их до суда и обеспечивать суд вескими доказательствами их вины — чтобы уже не отвертелись.

— Если бы все было так просто, — вздохнула Лиза Хольгерсон.

— Мне проще — я не начальник, — сказал Валландер.

— Иногда я спрашиваю себя… — начала Лиза, но не договорила.

Валландер подумал, что она решила прервать разговор, но Лиза заговорила снова.

— Я пообещала, что в начале декабря вы выступите в Школе полиции. Они просят рассказать про дело, которым вы занимались летом. Насколько я поняла, это инициатива самих курсантов.

Валландер пришел в ужас.

— Я не справлюсь, — сразу отказался он. — Нет, это не для меня — стоять перед классом, притворяться преподавателем. Пусть к ним поедет кто-нибудь другой. Например, Мартинсон — он любит поговорить. Даже собирался стать политиком.

— Но я обещала, что приедете вы, — сказала Лиза Хольгерсон и рассмеялась. — У вас наверняка получится.

— Скажите, что заболел, — ответил Валландер.

— До декабря еще есть время, — сказала она. — Давайте вернемся к этому разговору позже. Собственно говоря, я позвонила просто, чтобы узнать, как вы отдохнули. И рада, что поездка удалось.

— Здесь пока все спокойно. Правда, есть один розыск. Но им занимаюсь не я.

— Розыск?

Валландер вкратце рассказал Лизе о том, как во вторник к нему пришел Свен Тирен, обеспокоенный отсутствием Хольгера Эриксона в день, когда он привез ему мазут.

— А часто случается что-то действительно серьезное? С людьми, которых считают пропавшими? Что говорит статистика?

— Что говорит статистика, я не знаю, — ответил Валландер. — Знаю только, что исчезновение людей редко бывает связано с каким-нибудь преступлением или несчастным случаем. Старые люди могут по рассеянности или забывчивости заблудиться, молодежь либо конфликтует с родителями, либо ищет приключений. Что-то действительно серьезное случается крайне редко.

Валландер попытался припомнить, когда в его практике это случалось последний раз. И поморщился: тогда исчезла женщина-маклер; тело ее пару дней спустя обнаружили в колодце. Эта история произошла несколько лет назад, но Валландер считал ее одним из самых неприятных воспоминаний своей жизни.

Разговор закончился. Валландер твердо решил не ездить в Школу полиции и не читать там лекций. Лестно, конечно, что они обратились именно к нему. Но нежелание перевешивало. Он подумал, что постарается уговорить Мартинсона выступить вместо себя.

Мысли его опять переключились на контрабандистов. Он снова и снова пытался нащупать уязвимое место этой преступной группировки. В восемь часов он сходил за кофе и хлебцами, чтобы немного утолить голод. Желудок уже не беспокоил его. Но не успел Валландер устроиться за столом, как в дверь постучал Мартинсон.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Нормально. Что слышно про Хольгера Эриксона?

Мартинсон непонимающе посмотрел на него.

— Про кого?

— Хольгера Эриксона. Я объявил его в розыск. Мы ведь говорили с тобой о нем по телефону.

Мартинсон покачал головой.

— Когда мы об этом говорили?

— Вчера утром. Когда меня рвало, — сказал Валландер.

— Я не помню. Мне тогда ничего, кроме парома, в голову не лезло.

Валландер встал из-за стола.

— Хансон пришел? — спросил он. — Нужно немедленно заняться этим делом.

— Я видел его в коридоре, — ответил Мартинсон.

Они пошли к Хансону. Тот разглядывал лотерейный билет. Потом порвал его и бросил клочки в корзину.

— Хольгер Эриксон, — сказал Валландер. — Есть основания считать, что он пропал. Помнишь, здесь поперек дороги стоял бензовоз? Во вторник?

Хансон кивнул.

— Его хозяин — Свен Тирен, — продолжал Валландер. — Ты еще сказал, что он был замешан в какие-то драки.

— Я помню, — сказал Хансон.

Валландер изо всех сил старался говорить спокойно.

— Так вот, этот Тирен приходил к нам, чтобы заявить об исчезновении Хольгера Эриксона. Я съездил туда, где он живет, и откуда, стало быть, исчез. Написал отчет. Потом звонил сюда вчера утром, сказать, что заболел, и что этим делом нужно заняться вам. Я даже предупредил, что дело серьезное.

— Наверно бумага так и осталась где-нибудь лежать, — сказал Мартинсон. — Это моя вина.

Валландер чувствовал, что не может на него сердиться.

— Такие ошибки недопустимы, — сказал он. — Мы не можем все сваливать на несчастное стечение обстоятельств. Я еще раз съезжу в усадьбу. И, если он не вернулся, начнем поиски. Надеюсь, он не лежит где-нибудь мертвый. Особенно, если учесть, что целые сутки пропали зря.

— Собрать розыскную группу? — спросил Мартинсон.

— Пока не надо, — ответил Валландер. — Сначала я посмотрю сам. Я вам позвоню.

Валландер пошел в кабинет и поискал в каталоге телефон фирмы «ОК». Трубку сняли почти сразу. Валландер представился и попросил позвать Свена Тирена.

— Он сейчас на выезде, — ответила девушка. — Но у него есть телефон в машине.

Валландер записал номер на полях одного из информационных писем. Позвонил. Во время разговора в трубке что-то шипело.

— Похоже, вы правы, — сказал Валландер. — Хольгер Эриксон действительно пропал.

— А я в этом, черт побери, нисколько не сомневался, — ответил Тирен. — Странно, что вы это поняли только сейчас.

Валландер пропустил его выпад мимо ушей.

— Что вы можете сообщить? — спросил он в свою очередь.

— О чем?

— Вам лучше знать. Может, у него были родственники, к которым он ездил в гости? Куда он вообще ездил? С кем близко общался? Короче, любая информация, которая может пролить свет на его отсутствие.

— Его отсутствие объяснить нельзя, — отрезал Тирен. — Я уже это говорил. Потому-то я и пришел в полицию.

Валландер задумался. Не было причин не верить Тирену. Похоже, он действительно беспокоился за Хольгера Эриксона.

— Где вы сейчас? — спросил Валландер.

— Возвращаюсь из Мальмё. Я ездил в порт за мазутом.

— Я собираюсь в поместье Хольгера Эриксона. Вам несложно завернуть туда по дороге?

— Заеду, — сказал Тирен. — Примерно через час. Только отвезу мазут в дом престарелых. Старики любят тепло. Вы же понимаете.

Валландер повесил трубку. Вышел из здания полиции. Начинал моросить мелкий дождь.

Валландер ехал в поместье, и на душе у него было скверно. Не заболей он, и никакого недоразумения бы не произошло.

Свен Тирен беспокоился не зря. Валландер почувствовал это еще во вторник. Сегодня четверг. А до сих пор ничего не сделано.

Вот, наконец, и поместье Хольгера Эриксона. Дождь усилился, пришлось достать из багажника и надеть резиновые сапоги. В почтовом ящике лежали газета и несколько писем. Валландер вошел во двор, позвонил в дверь. Потом сам открыл замок запасным ключом. Войдя, осмотрелся по сторонам, пытаясь определить, заходил ли кто-нибудь в дом после него. Нет, со времени его приезда ничего не изменилось. Пустой чехол от бинокля все так же висел в прихожей на стене. Одинокий лист бумаги лежал на письменном столе. Валландер снова вышел во двор. Мгновение он стоял и задумчиво разглядывал пустую конуру. В отдалении над полем с криком кружилась стая ворон. «Дохлого зайца нашли», — промелькнуло у него в голове. Он сходил к машине за карманным фонариком. И стал методично обыскивать дом. Всюду царил идеальный порядок. В одной из построек, оборудованной под гараж и мастерскую, Валландер задержался, долго с восхищением разглядывая старый, до блеска отполированный «Харлей-Дэвидсон». В это время раздался шум подъезжающего грузовика. Валландер вышел во двор и увидел Свена Тирена. Тот вылезал из кабины, вопросительно глядя на него. Валландер покачал головой:

— Его тут нет, — сказал он.

Они вошли в дом. Валландер провел Свена Тирена на кухню. Достал из кармана куртки несколько сложенных вчетверо листков бумаги. Ручки у него не было, и он принес Тирену ту, что лежала на письменном столе, рядом со стихотворением о пестром дятле.

— Мне больше нечего сказать, — нахмурился Свен Тирен. — Вы бы лучше занялись его поисками.

— Всегда есть что сказать, если хорошенько подумать, — ответил Валландер, которого раздражало поведение Тирена.

— И о чем же я, по-вашему, еще не подумал хорошенько?

— Он договаривался о мазуте лично с вами?

— Он звонил в офис. Там сидит девушка-диспетчер. Она выписывает мне накладные. Там всегда знают, где я. Мы переговариваемся по телефону несколько раз на дню.

— Он разговаривал как обычно?

— Это уж лучше у нее спросить.

— У нее я тоже спрошу. Как ее зовут?

— Рут. Рут Эриксон.

Валландер записал имя в блокнот.

— Я заезжал сюда в начале августа, — сказал Тирен. — С тех пор я его не видел. В тот раз все было как обычно. Он предложил мне кофе, прочел парочку новых стихотворений. Он вообще знал много интересных историй, правда, пошлых.

— Что вы имеете в виду? Как это «пошлых»?

— От его историй даже я краснел.

Валландер, не мигая, смотрел на Тирена. Ему вспомнился отец, который тоже мог при случае рассказать какой-нибудь пошлый анекдот.

— У вас никогда не появлялось чувство, что Хольгер Эриксон впадает в старческий маразм?

— Он соображал лучше нас с вами.

Валландер смотрел на Тирена, пытаясь понять, расценивать ему эти слова как оскорбление или нет. Решил не обращать на них внимания и продолжил:

— Есть ли у Хольгера Эриксона родственники?

— Он никогда не был женат. У него нет детей. Нет подруги. Во всяком случае, насколько я знаю.

— А другие родственники?

— Он никогда про них не рассказывал. Свое имущество он завещал какой-то организации в Лунде.

— Какой организации?

Тирен пожал плечами.

— Какому-то краеведческому обществу. Точно не знаю.

Валландеру вспомнились пресловутые «Друзья топора». Потом он решил, что наследником Эриксона, скорее всего, является Лундское общество культуры, и сделал пометку в своих бумагах.

— Было ли у Эриксона еще какое-нибудь имущество?

— Что вы имеете в виду?

— Другое поместье? Недвижимость в городе? Квартира?

Тирен задумался, прежде чем ответить.

— Нет, — сказал он наконец. — Только это поместье. Остальное в «Хандельс-банке».

— Откуда вы знаете?

— Он платил за мазут через этот банк.

Валландер кивнул. Сложил свои бумаги. Он узнал то, что ему требовалось. И был твердо убежден: с Хольгером Эриксоном случилось несчастье.

— Я позвоню вам, — сказал он и встал.

— Что вы теперь будете делать?

— То, что полагается делать в таких случаях, — ответил Валландер.

Они вышли во двор.

— Хотите, я останусь и помогу искать? — предложил Тирен.

— Нет, спасибо, — ответил Валландер. — Мы предпочитаем действовать своими силами.

Свен Тирен не стал спорить. Он вскарабкался в кабину грузовика и мастерски развернул его на небольшом пространстве перед домом. Валландер проводил взглядом машину. Постоял на краю поля, глядя на рощицу, видневшуюся вдалеке. Вороны продолжали кричать. Валландер достал телефон и позвонил в полицию. Он хотел поговорить с Мартинсоном.

— Ну как там? — спросил Мартинсон.

— Надо вызывать розыскную группу, — сказал Валландер. — Адрес у Хансона есть. Пусть приезжают как можно быстрее. А для начала пришли сюда парочку патрульных с собаками.

Валландер уже хотел попрощаться, но Мартинсон заговорил снова.

— Я тут кое-что нашел, — сказал он. — Посмотрел в компьютере, есть ли что-нибудь об этом Хольгере Эриксоне. На всякий случай. Оказалось, что есть.

Валландер крепче прижал трубку к уху. Отошел под дерево и спрятался от дождя.

— И что же ты нашел?

— Примерно год назад он сделал заявление о взломе. Это ведь у него поместье «Уединение», да?

— Да, верно. Продолжай!

— Его заявление зарегистрировали девятнадцатого октября 1993 года. Дело вел Сведберг. Я спросил его, но он, конечно, уже ничего не помнит.

— И что там произошло?

— Заявление Хольгера Эриксона было довольно необычным, — с сомнением проговорил Мартинсон.

— Как это «необычным»? — нетерпеливо переспросил Валландер.

— У него ничего не украли. И все же он утверждал, что кто-то без него побывал в доме.

— Что потом?

— Ничего. Дело закрыли. К Эриксону никто не ездил — ничего же не украли. Но заявление было. И сделал его Хольгер Эриксон.

— Странно, — сказал Валландер. — Надо этим потом заняться. Проследи, чтобы патрульные с собаками приехали сюда как можно быстрее.

Мартинсон рассмеялся в трубку.

— Тебя ничего не удивляет в заявлении Эриксона? — спросил он.

— Что именно?

— То, что нам уже второй раз за несколько дней приходится говорить о взломе, при котором ничего не украдено.

Мартинсон был прав. В цветочном на Вестра Вальгатан тоже ничего не украли.

— На этом сходство заканчивается, — сказал Валландер.

— Владелец цветочного тоже исчез, — настаивал Мартинсон.

— Нет, — ответил Валландер. — Он в Кении. Он-то как раз не исчез. Чего не скажешь про Хольгера Эриксона.

Валландер нажал кнопку телефона и убрал его в карман. Запахнул куртку поплотнее. Вернулся в гараж и продолжал поиски. Он не знал, что ищет. Просто ждал приезда розыскных собак. Потом они прочешут местность и опросят соседей. Скоро Валландер прервал поиски и вернулся в дом. Выпил на кухне стакан воды. Когда он открывал кран, в трубе загудело. Еще один знак того, что в доме несколько дней никто не появлялся. Валландер пил воду и задумчиво смотрел на ворон. Дождь все лил и лил. Вороны кричали. Вдруг Валландер замер. Ему вспомнился пустой футляр от бинокля, висевший на стене при входе. Он посмотрел на воронью стаю. Сзади нее, на холме, виднелась вышка. Валландер постоял, размышляя. Потом медленно пошел вдоль края поля. Сапоги вязли в глине. Скоро он увидел тропинку, ведущую через поле. Валландер мысленно проследовал по ней и увидел, что она доходит до подножия холма. Прикинув на глаз расстояние — метров двести, — Валландер двинулся по тропинке. Здесь глина была тверже и не липла к сапогам. Вороны пикировали вниз, исчезали и снова появлялись, будто из-под земли. Валландер понял, что впереди ложбина или овраг. Туда и вела тропинка. Уже можно было во всех подробностях разглядеть вышку. Наверно, ее использовали для охоты на зайцев или косуль. Сзади холма виднелся небольшой лесок. Очевидно, тоже собственность Хольгера Эриксона. Потом Валландер увидел перед собой канаву. Оттуда торчали толстые доски. Валландер подумал, что они обвалились. Чем ближе к канаве, тем громче вороний крик. Вдруг вороны одновременно поднялись в воздух и улетели. Валландер подошел к канаве, заглянул вниз.

И тут же отпрянул. К горлу подкатила тошнота.

Позже он говорил, что был потрясен. Хотя, работая в полиции, повидал всякого, о чем, может быть, лучше и не знать.

Но в ту минуту Валландер стоял на краю канавы, дождь лил ему за воротник, стекал струйками по спине, а он никак не мог понять, что перед ним. Нечто непонятное и невозможное. Чего раньше он никогда не видел.

Единственное, в чем он не сомневался, так это в том, что в канаве находится мертвый человек.

Валландер присел на корточки и осторожно наклонился вперед.

Усилием воли заставил себя посмотреть вниз.

Канава была глубокой, метра два в глубину. В дно ее были вбиты острые колья. На этих кольях висел человек. Окровавленные заостренные концы кольев в нескольких местах проткнули тело. Человек упал на колья лицом вперед. И повис на них. Сзади его исклевали вороны.

Валландер встал. Ноги его дрожали. Где-то в отдалении слышался шум приближающихся машин. Наверное, приехали первые патрульные с собаками.

Валландер на шаг отошел от края. Сверху казалось, что колья сделаны из бамбука и похожи на толстые удочки с острыми, как шило, концами. Он посмотрел на упавшие вниз доски. Увидел на противоположной стороне канавы продолжение тропинки и понял, что раньше здесь были мостки. Почему они обвалились? Сделанные из толстых досок, они могли выдержать большую нагрузку. Да и канава была неширокой — метра два, от силы.

Услышав лай, Валландер повернулся и пошел к дому. Его мутило. Было страшно. Не только потому, что он обнаружил убитого, но и от того, как это случилось. Некто вбил в дно канавы заостренные колья. Человека проткнули насквозь.

Валландер остановился и перевел дыхание. В голове вертелись картинки прошлого лета. Неужели снова? Есть ли предел произволу в стране? Кому нужно насаживать старика на колья в канаве?

Валландер пошел дальше. Около дома его ждали двое полицейских с собаками. С ними приехали Анн-Бритт и Хансон.

На обоих были куртки с поднятыми капюшонами.

По тому, как Валландер двигался по тропинке, как зашел на выложенный камнями двор, они сразу поняли: случилось что-то неладное.

Валландер вытер со лба дождевые капли и начал рассказывать. Но голос не слушался его. Тогда он обернулся и указал на стаю ворон, которые вернулись, едва он ушел от канавы.

— Он там, — сказал Валландер. — Мертвый. Это убийство. Срочно вызывайте наряд.

Они ждали, не скажет ли он что-нибудь еще.

Но Валландер молчал.

6

В четверг, двадцать девятого сентября, до наступления темноты полиция успела растянуть тент над канавой в том месте, где на девяти крепких бамбуковых кольях висел труп Хольгера Эриксона. Смешанная с кровью грязь была собрана со дна канавы и на тачках вывезена наверх. Страшная работа и непрерывный дождь — трудно представить зрелище более отталкивающее, чем это место преступления. Глина вязнет и липнет к сапогам, полицейские то и дело спотыкаются об электрические провода, вьющиеся по земле, резкий свет прожекторов раздражает и усиливает чувство нереальности. Пригласили Свена Тирена, и тот опознал человека, висящего на кольях: Хольгер Эриксон. Тирен нисколько в этом не сомневался. Поиски пропавшего закончились, не успев начаться. Тирен казался на удивление собранным, словно не до конца понимал, что в действительности вокруг него происходит. Валландер видел, как он несколько часов молча, беспокойно бродил за ограждениями, а потом куда-то пропал.

Насквозь промокший Валландер чувствовал себя в канаве, как мышь в мышеловке. Он видел, что и его коллегам работа стоит большого труда. И Сведберг и Хансон уже поднимались наверх — переждать приступы внезапной дурноты. Как ни странно, лучше всех держалась Анн-Бритт, которая осталась, хотя Валландер несколько раз предлагал ей ехать домой. Лиза Хольгерсон приехала сразу, как только узнала, что Валландер нашел тело Эриксона. Она взяла на себя руководство работой. И постаралась организовать ее так, чтобы, несмотря на тяжелые условия и грязь, избежать ненужных травм. Правда, один молодой стажер все-таки поскользнулся на глине и упал в канаву. Он поранил руку о торчащий из земли кол и был тотчас осмотрен доктором, который в этот момент тоже был там и решал, как лучше снять с кольев тело. Валландер видел, как поскользнулся стажер и мгновенно представил себе, как здесь же упал на колья Хольгер Эриксон. Кстати, первое, что сделал Валландер, это вместе с полицейским экспертом Нюбергом осмотрел толстые планки мостков. Свен Тирен подтвердил, что они были перекинуты через канаву. Хольгер Эриксон сам сделал их. Однажды он даже брал Тирена с собой на вышку. Валландер понял, что Эриксон страстно увлекался птицами. И вышка предназначалась не для охоты, а для наблюдения за ними. На шее Хольгера Эриксона висел бинокль из того пустого футляра, что остался за дверью. Нюбергу не потребовалось много времени, чтобы установить, что доски были подпилены, и достаточно было просто наступить на них, чтобы они провалились. Узнав это, Валландер выбрался из канавы и уединился, стараясь разобраться в своих мыслях. Он пытался представить ход событий. Но безуспешно. Все встало на свои места, только когда Нюберг сказал, что бинокль был снабжен прибором ночного видения. Но и тогда Валландер едва мог заставить себя поверить в случившееся. Судя, по всему, преступление планировалось и готовилось с такой страшной жестокостью, какую трудно себе даже представить.

Было уже совсем поздно, когда тело Хольгера Эриксона, наконец, стали вынимать из канавы. До этого Лиза Хольгерсон, Валландер и врач долго решали, выкапывать им или спиливать столбы, или предпочесть третий — самый сложный — вариант: снять тело с кольев.

По совету Валландера выбрали последнее. Ему и его сотрудникам было необходимо увидеть, как выглядело место преступления перед тем, как Хольгер Эриксон ступил на мостки и сделал шаг навстречу своей гибели. Валландер решил, что должен принять участие в заключительном акте этого неприятного действа; он помогал снимать тело с кольев и выносить его из канавы. Закончили уже почти за полночь. Дождь утих, но, похоже, ненадолго. Было тихо, только раздавалось чавканье мокрой глины под сапогами.

Ненадолго все расслабились. Пока больше делать было нечего. Кто-то принес кофе. В белом свете прожекторов усталые лица казались призрачными. Валландер попытался собраться с мыслями. Что же в действительности произошло? Что делать дальше? Люди измотаны, ночь. Все задерганы, промокли и проголодались. Мартинсон держал у уха телефон. «Не иначе как опять жена — она вечно за него беспокоится», — отстраненно подумал Валландер. Но, закончив разговор и убрав телефон в карман, Мартинсон объявил, что, по словам дежурного синоптика, ночью ожидается прекращение дождя. Услышав это, Валландер принял решение: ждать рассвета. Все равно пока зацепиться не за что. Патрульные с собаками, вызванные для поисков тела Хольгера Эриксона, никаких следов не обнаружили. Вместе с Нюбергом Валландер поднимался на вышку. Но там они тоже не увидели ничего, что сдвинуло бы следствие с мертвой точки.

Обратившись к Лизе Хольгерсон, которая все это время оставалась с ними, Валландер сказал:

— Мы топчемся вслепую. По-моему, нужно прерваться до рассвета. А сейчас лучше отдохнуть.

Ему никто не возразил. Все без сожаления покинули мрачное место. Все, кроме Свена Нюберга. Валландер знал, что ему придется остаться и работать ночью, до их возвращения. Остальные двинулись к машинам, стоявшим возле забора, но Валландер задержался и спросил у Нюберга:

— Что ты об этом думаешь?

— Не знаю, — ответил Свен Нюберг. — Если не считать того, что я никогда в жизни не видел ничего подобного.

Валландер молча кивнул. Он тоже никогда ничего подобного не видел. Они стояли и смотрели вниз, в канаву. Тент уже убрали.

— На что это вообще похоже? — спросил Валландер.

— Как две капли воды напоминает азиатскую западню для диких животных, — ответил Нюберг. — Во время войны такие рыли для врагов.

Валландер кивнул.

— Кстати, в Швеции толстый бамбук не растет, — продолжал Нюберг. — Мы импортируем его для удочек и для отделки помещений.

— Дикие звери в Сконе не водятся, — сказал задумчиво Валландер. — И войны нет. На что же тогда это похоже?

— На что-то чужеродное. Непонятное. И потому пугающее.

Валландер внимательно посмотрел на Нюберга. Обычно он не отличался красноречием. И уж совсем несвойственно для него было говорить о своих переживаниях и страхах.

— Заканчивай быстрее, — сказал Валландер на прощание.

Нюберг не ответил.

Валландер перелез через заграждение, кивком попрощался с полицейскими, которые оставались на ночное дежурство, и пошел к дому. На тропинке его поджидала Лиза Хольгерсон. Она держала в руках фонарик.

— Там журналисты, — сказала она. — Что им сказать?

— Пока говорить нечего, — ответил Валландер.

— Мы даже не можем называть Хольгера Эриксона по имени.

Прежде чем ответить, Валландер задумался.

— Я думаю, имя можно сказать. Под мою ответственность. По словам водителя бензовоза, Хольгер Эриксон был одиноким человеком. А раз некого оповещать о его смерти, можно дать эту информацию в газеты. Почему бы и нет?

Они пошли дальше. Призрачный свет прожекторов остался далеко позади.

— Что еще мы можем рассказать? — спросила Лиза Хольгерсон.

— Что произошло убийство. Во всяком случае, в этом мы уверены. Хотя пока не знаем мотивов преступления и не напали на след убийцы.

— А у вас есть уже на этот счет какие-нибудь соображения?

Валландер чувствовал, что смертельно устал. Каждая мысль, каждое произнесенное слово давались ему с огромным трудом.

— Я видел то же самое, что и вы, — ответил он. — Преступление тщательно спланировано. Хольгер Эриксон сам вошел в ловушку, и она захлопнулась за ним. Из этого можно сделать три вывода.

Они снова остановились. Дождь почти прекратился.

— Во-первых, преступник знал Хольгера Эриксона или, по крайней мере, его привычки. Во-вторых, он действительно хотел убить Эриксона.

Валландер хотел было идти дальше.

— Вы ведь сказали «три вывода»?

Свет карманного фонарика освещал бледное лицо Лизы. Валландер подумал мимоходом, как выглядит он сам? Неужели за одну ночь его итальянский загар полинял под сконским дождем?

— Преступник хотел не просто убить Хольгера Эриксона. Он хотел причинить ему боль. Если Эриксон умер не сразу, он мог провисеть на кольях довольно долго. И никто не услышал бы его. Кроме ворон. Врачи, наверное, смогут определить, как скоро наступила смерть.

Лиза Хольгерсон недовольно поморщилась.

— Кому это могло понадобиться? — спросила она, когда они двинулись дальше.

— Не знаю, — сказал Валландер. — Но чувствую себя отвратительно.

Они подошли к краю поля и увидели двух продрогших репортеров и фотографа. Валландер поздоровался. Ему уже приходилось встречаться с ними. Он взглянул на Лизу Хольгерсон, но та покачала головой. Тогда Валландер сам в двух словах рассказал о случившемся. Репортеры хотели задать вопросы, однако Валландер протестующе поднял руку. Газетчики скрылись.

— У вас репутация блестящего следователя, — сказала Лиза. — Этим летом я своими глазами видела вас в деле. Захоти вы только, и вас с радостью примут на работу в любое полицейское отделение Швеции.

Они остановились возле ее машины. Валландер видел, что Лиза говорит искренне. Но он слишком устал, чтобы как-то отреагировать на ее слова.

— Поступайте так, как сочтете нужным, — продолжала она. — Если что-то потребуется, обращайтесь сразу ко мне.

Валландер кивнул.

— Мы вернемся к этому через несколько часов, — сказал он. — Сейчас и вам и мне нужно отдохнуть.

В квартиру на Мариагатан Валландер вернулся около двух часов ночи. Он сделал несколько бутербродов и сжевал их тут же за кухонным столом. Потом пошел в спальню и, не разбирая кровать, лег сверху, на покрывало. Будильник он поставил на пять часов.

В семь все уже были на месте. Стояла серая предрассветная мгла. Синоптики не ошиблись. Дождь и вправду закончился. Зато поднялся ветер и похолодало. Чтобы тент не сдуло, Нюберг и дежурные полицейские ночью были вынуждены заниматься его укреплением. Поэтому, когда дождь внезапно прекратился, Нюберг рвал и метал по поводу капризов погоды. В ближайшее время дождя не ожидалось, и тент решили убрать.

Теперь ничто не защищало Нюберга и других экспертов, работающих в канаве, от порывов колючего ветра.

По дороге к поместью Валландер пытался продумать ход расследования. Они ничего не знали про Хольгера Эриксона. Конечно, его могли убить из-за денег. Но эта версия с самого начала казалась Валландеру сомнительной. Острые бамбуковые колья в канаве говорили о чем-то другом. Пока ему не удавалось расшифровать это сообщение, он не понимал его язык и боялся, что им предстоит разбираться в том, чему трудно найти нормальное человеческое объяснение.

Как всегда в минуты сомнений, Валландер мысленно обратился к Рюдбергу, старому полицейскому, своему бывшему наставнику. Валландер многому научился от него и в глубине души считал, что именно Рюдберг сделал из него хорошего сыщика. Четыре года назад Рюдберг умер от рака. Валландер поморщился: надо же как летит время. Потом спросил себя: «А что бы сделал Рюдберг на моем месте?» «Терпение, — подумал он. — Вот о чем была бы его Нагорная проповедь. Он сказал бы, что сейчас больше, чем когда-либо, важно набраться терпения».

Штаб расследования временно расположился в доме Эриксона. Валландер постарался сформулировать основные задачи и распределить поручения как можно более эффективно.

Ранним утром, обращаясь к усталым, невыспавшимся людям, Валландер попытался сделать невозможное — суммировать факты, которыми они располагали.

В сущности, сказать он мог только одно: пока никаких зацепок нет.

— Мы почти ничего не знаем, — начал он. — Водитель бензовоза по имени Свен Тирен сообщил об исчезновении человека. Это случилось в прошлый вторник. Судя по его словам и по дате, стоящей под последним стихотворением Хольгера Эриксона, убийство произошло в среду, двадцать первого сентября, после десяти часов вечера. Точное время неизвестно. Однако до десяти Хольгер Эриксон еще был жив. Посмотрим, что скажут медэксперты.

Валландер сделал паузу, но вопросов никто не задал. Сведберг высморкался. Его глаза лихорадочно блестели. Валландер подумал, что у Сведберга, наверно, температура, и ему бы следовало лежать в кровати. Однако оба они понимали, что в такой момент дорог каждый сотрудник.

— О Хольгере Эриксоне нам известно немногое. В прошлом он торговал машинами. Нажил состояние, холост, детей нет. Был одним из так называемых «местных поэтов» и, видимо, очень любил птиц.

— Есть и еще кое-что, — прервал его Хансон. — Хольгер Эриксон был известным человеком. Во всяком случае, в наших краях лет десять-двадцать назад. Его называли автомобильным барышником. Железная хватка. На дух не переносил профсоюзы. Не брезговал любым способом заработать деньги. Конфликтовал с налоговой службой и подозревался в нарушении законов. Но, насколько я помню, доказать так ничего и не удалось.

— Ты хочешь сказать, что у него могли быть враги, — подытожил Валландер.

— Наверняка были. Но это не значит, что они хотели убить его. И уж, по крайней мере, не таким способом.

Валландер решил пока не обсуждать заостренные колья и подпиленные мостки. Всему свое время. Сначала ему нужно навести порядок в своем собственном усталом мозгу. Об этом ему в свое время тоже напоминал Рюдберг. Расследование похоже на строительство. Есть определенный порядок работы, и его нельзя нарушать, если хочешь добиться хорошего результата.

— Первое, что нам нужно сделать, — это собрать как можно больше сведений о жизни Хольгера Эриксона, — сказал Валландер. — Но прежде, чем мы поделим работу, хочу рассказать, как я представляю себе случившееся.

Они сидели вокруг кухонного стола. Из окна виднелись заграждения и белый тент, развевающийся на ветру. Размахивал руками одетый во что-то желтое Нюберг — издали он напоминал пугало, стоящее в поле. Валландеру даже показалось, что он слышит его усталый и раздраженный голос. Но он знал, что Нюберг был опытным и знающим криминалистом. И руками он тоже никогда зря не махал.

Валландер почувствовал, что слушатели понемногу оживают. Это настроение ему было хорошо знакомо. Оно всегда предшествовало началу настоящей работы.

— Я думаю, дело было так, — начал Валландер. Теперь он говорил медленно, тщательно подбирая слова. — После десяти вечера в среду или рано утром в четверг Хольгер Эриксон вышел из дома. Он не стал запирать дверь, так как рассчитывал скоро вернуться. Выходить за пределы усадьбы он не собирался. С собой он взял бинокль. Нюберг сказал, что бинокль снабжен прибором ночного видения. Эриксон пошел по тропинке в сторону канавы, через которую были перекинуты мостки. Вероятнее всего, он шел на вышку, стоящую на холме по другую сторону канавы. Хольгер Эриксон очень любил птиц. Сейчас, в сентябре и октябре, перелетные птицы устремляются на юг. Я в этом не очень разбираюсь и не знаю, кто из них когда улетает. Но слышал, что в основном это происходит ночью и что, якобы, тогда можно увидеть самые большие косяки. Потому-то Эриксон и вышел ночью из дома с биноклем ночного видения. Если, конечно, он действительно вышел ночью, а не утром. Но только он ступил на мостки, как они проломились — ведь доски были подпилены заранее. Эриксон упал в канаву, лицом вперед и напоролся на колья. Там он и умер. Если даже он звал на помощь, его никто не слышал. Вы наверняка заметили, что поместье расположено очень обособленно. Не зря оно называется «Уединение».

Валландер налил себе из термоса кофе и продолжил.

— Вот как, мне кажется, все произошло, — сказал он. — Вопросов гораздо больше, чем ответов. Но из этого мы будем исходить. Убийство было хорошо спланированным. Жестоким и страшным. Нам неизвестны его мотивы, и нет версии, которую можно начать отрабатывать.

Воцарилось молчание. Валландер медленно обвел присутствующих взглядом.

Тишину прервала Анн-Бритт Хёглунд.

— Есть один важный момент. Убийца не попытался скрыть следы преступления.

Валландер кивнул. Он тоже собирался сказать об этом.

— Мало того, — сказал он. — Эта чудовищная западня свидетельствует о прямо противоположном — она должна служить для устрашения.

— Еще один псих на нашу голову свалился? — спросил Сведберг.

Все за столом поняли, что имел он в виду. Воспоминания о лете еще были свежи.

— Нельзя исключить и такую возможность, — ответил Валландер. — Мы пока вообще не можем ничего исключить.

— Мне это напоминает медвежью западню. Или что-нибудь из старых фильмов о войне в Азии. Что общего у медвежьей западни и любителя птиц?

— Или торговца машинами, — вставил Мартинсон, который все время молчал.

— Или поэта, — сказала Анн-Бритт Хёглунд. — У нас большой выбор.

Была половина восьмого. Летучка закончилась. На ближайшее время кухня Хольгера Эриксона останется местом их собраний. Сведберг поехал побеседовать со Свеном Тиреном и девушкой-диспетчером, которая принимала заказ от Хольгера Эриксона. Анн-Бритт занялась соседями Эриксона — их всех нужно было опросить. Вспомнив о письмах в почтовом ящике, Валландер также поручил ей поговорить с почтальоном. В помощь Хансону дали эксперта из группы Нюберга — они осматривали дом.

Колесо расследования закрутилось.

Валландер надел куртку и направился к канаве, ветер дул ему в лицо, трепал сложенный тент. По небу неслись рваные облака. Валландер шел, пригнувшись. Вдруг он услышал звук летящей гусиной стаи — этот звук не спутать ни с чем. Валландер остановился и поднял голову. Гусей он разглядел не сразу. Это была небольшая стая, летевшая высоко-высоко, под самыми облаками, она двигалась на юго-запад. Валландер подумал, что гуси, наверно, держат курс на мыс Фальстербу — именно туда обычно направляются пролетающие над Сконе птицы, дальше их путь лежит уже за пределами Швеции.

Валландер в задумчивости стоял и смотрел на птиц. Ему вспомнилось лежащее на столе стихотворение. Потом он снова пошел по тропинке. На душе у него становилось все тревожнее.

Что-то в этом жестоком убийстве не давало ему покоя. Как действовал убийца: в припадке слепой ненависти или безумия? А может с холодным расчетом? Валландер не знал, какой ответ его больше пугает.

Когда он подошел к канаве, Нюберг и его помощники уже начали вытаскивать из глины окровавленные колья. Каждый кол заворачивали в целлофан и относили в машину. На лице Нюберга виднелись пятна глины, движения были тяжелыми и резкими.

Валландеру показалось, что он заглядывает в могилу.

— Как дела? — спросил он, стараясь говорить бодро.

Нюберг пробурчал в ответ что-то невнятное. Валландер решил пока повременить с расспросами. Он знал вздорный характер Нюберга, знал, что тот легко выходит из себя и затевает ссору с кем попало. В полиции Истада поговаривали, что Нюберг, не задумываясь, обругал бы начальника Главного полицейского управления, если бы тот ненароком вызвал его неудовольствие.

Через канаву настелили временные мостки. По ним Валландер перебрался на другую сторону. Порывистый ветер трепал его куртку. Валландер разглядывал вышку: она была примерно трехметровой высоты, построена из тех же досок, что и мостки через канаву. На вышку вела лестница. Валландер взобрался по ней. Наверху оказалась площадка размером приблизительно метр на метр. Ветер хлестал Валландера по лицу. И хотя он поднялся над холмом всего лишь на три метра, окружающая местность предстала перед ним отсюда совершенно иной. Внизу в канаве копошился Нюберг. Вдалеке виднелся дом Эриксона. Валландер присел на корточки и стал разглядывать площадку под ногами. Внезапно он пожалел, что забрался сюда, не узнав, к каким выводам пришел Нюберг, и быстро спустился вниз. Остановился, пытаясь спрятаться за вышкой от ветра. Он устал. И не просто устал. Валландер не знал, как назвать это чувство. Грусть? Жизнь так недолго радовала его. Поездка в Италию. Решение обзавестись домом, может быть собакой. Ожидание приезда Байбы.

Но вот в канаве находят убитого старика, и мир снова уходит из-под ног. «Интересно, сколько еще я выдержу?» — подумал он.

Усилием воли Валландер отогнал мрачные мысли. Нужно как можно быстрее найти того, кто устроил эту страшную ловушку для Хольгера Эриксона. Валландер осторожно стал спускаться вниз по холму, ноги скользили. Вдалеке он увидел Мартинсона, идущего по тропинке. Он, как обычно, торопился. Валландер двинулся ему навстречу. Он все еще был в растерянности, не зная, с чего начать. С какой стороны взяться за расследование? Валландер искал, за что бы ухватиться. Но пока не находил ни малейшей зацепки.

По виду Мартинсона Валландер понял: что-то случилось.

— В чем дело? — спросил он.

— Тебе звонила некая Ванья Андерсон.

Валландер не сразу вспомнил ее. Ах, да, цветочный магазин на Вестра Вальгатан.

— Это может подождать, — сказал он удивленно. — У нас сейчас других дел по горло.

— Боюсь, что это срочно, — ответил Мартинсон, недовольный, что ему приходится спорить с Валландером.

— Почему?

— Похоже, владелец магазина — Ёста Рунфельдт — так и не ездил в Найроби.

Валландер все еще не понимал, к чему клонит Мартинсон.

— Дело в том, что она позвонила в экскурсионное бюро, чтобы узнать, когда возвращается Рунфельдт. Там ей это и сказали.

— Что сказали?

— Что Ёста Рунфельдт не приезжал в аэропорт «Каструп». Не улетал в Африку. Хотя билет свой выкупил.

Валландер непонимающе смотрел на Мартинсона.

— А значит, пропал еще один человек, — неуверенно проговорил Мартинсон.

Валландер ничего не ответил.

Было девять часов утра, пятница, тридцатое сентября.

7

Прошло еще два часа, и Валландер понял, что Мартинсон не ошибся. Решив сам съездить к Ванье Андерсон, он сел в машину, и по дороге в Истад вспомнил, что ему указывали и на другое сходство между этими двумя случаями. Год назад полиция Истада зарегистрировала взлом в доме Хольгера Эриксона — украдено тогда ничего не было. В магазин Ёсты Рунфельдта тоже проник кто-то чужой — и опять вроде бы ничего не пропало. Чем ближе к Истаду подъезжал Валландер, тем тревожнее ему становилось. Мало им случившегося с Хольгером Эриксоном. Не хватало еще одного исчезновения. Только бы оно не было связано с делом Эриксона. Хватит с них канав и кольев. Валландер гнал машину, словно стараясь убежать от своих мыслей, от страха перед вновь возникшим в его жизни кошмаром. Порой он резко бил по тормозам, словно хотел заставить, если не себя, то машину успокоиться: пытался думать хладнокровно. Итак, почему мы решили, что Ёста Рунфельдт исчез? Может быть, его отсутствие объясняется гораздо проще. Случившееся с Хольгером Эриксоном — исключение. А значит, не может повториться. Во всяком случае, не в Сконе и уж наверняка не в Истаде. Отсутствие Ёсты Рунфельдта можно объяснить, и Ванья Андерсон поможет Валландеру в этом.

Но Валландер сам видел зыбкость своих доводов. Прежде чем отправиться в цветочный на Вестра Вальгатан, он заехал в полицию. Встретил в коридоре Анн-Бритт и пошел вместе с ней в столовую, где, склонившись над своими бутербродами, не то ели, не то дремали несколько усталых дорожных полицейских. Взяв кофе, Валландер и Хёглунд сели за столик. Валландер рассказал ей о разговоре Мартинсона с Ваньей Андерсон, и ее реакция мало чем отличалась от его собственной. Не может быть! Это всего лишь совпадение. Но Валландер попросил ее найти копию заявления о взломе, написанного Хольгером Эриксоном год назад, а также проверить, нет ли каких-нибудь связей между Хольгером Эриксоном и Ёстой Рунфельдтом. Поискать в компьютере. Валландер знал, что Анн-Бритт очень занята. Но он хотел получить эти сведения как можно быстрее. Потому что лучше сейчас потрудиться, чем потом осрамиться. Пословица вспомнилась совершенно некстати. Анн-Бритт удивленно смотрела на него и ждала продолжения. Но Валландер не стал ничего объяснять. Он только сказал:

— Нужно спешить. Чем быстрее мы убедимся, что эти два дела не связаны между собой, тем лучше.

Он торопился и хотел уже встать из-за стола, но она остановила его вопросом:

— Кто способен на такое?

Валландер опустился на стул. Перед его глазами снова возникли окровавленные колья. Страшная картина.

— Не знаю, — сказал он. — Это убийство так изощренно, что я не могу найти для него нормальных объяснений. Если вообще убийство можно объяснить.

— Можно, — уверенно ответила Анн-Бритт. — У нас у всех бывали в жизни минуты, когда мы в ярости желали чьей-нибудь смерти. А у некоторых людей отсутствуют естественные тормоза. И они убивают.

— Меня пугает продуманность этого преступления, — продолжал Валландер. — Человек, совершивший его, не пожалел времени. Он до мелочей был знаком с привычками Хольгера Эриксона. Похоже, он хорошо изучил его.

— А может, зацепка именно здесь? — предположила Анн-Бритт. — Судя по всему, Хольгер Эриксон ни с кем близко не дружил. И все же убийца был где-то рядом с ним. Хотя бы в какой-то момент. Во всяком случае, он побывал у канавы. Подпилил доски. Он должен был прийти и уйти. А значит, его могли видеть. Или заметить машину, не принадлежащую никому из местных. Люди замечают такие вещи. Сельские жители все равно, что птицы или звери в лесу. Наблюдают за нами, а мы их не видим.

Валландер задумчиво кивал. Он думал о чем-то своем.

— Мы поговорим позже, — сказал он. — Сейчас я еду в цветочный.

— А я пока поищу то, что вы просили, — ответила Анн-Бритт.

Они расстались у дверей столовой. Уже на выходе Валландера окликнула Эбба и сказала, что звонил его отец.

— Позвоню ему попозже, — отмахнулся Валландер. — Сейчас не могу.

— Как ужасно то, что случилось, — сказала Эбба. И Валландеру показалось, что она соболезнует ему лично.

— Я как-то покупала у него машину, — продолжала она. — «Вольво», PV 444.

Валландер не сразу понял, что она говорит о Хольгере Эриксоне.

— Ты водишь машину? — удивился он. — Я даже не знал, что у тебя есть права.

— Уже ровно тридцать девять лет, — ответила Эбба. — И PV мой пока цел.

Валландер вспомнил этот старенький, но ухоженный PV — он часто видел его на стоянке возле полицейского участка, но никогда не задумывался, чей он.

— Надеюсь, сделка была выгодной? — спросил Валландер.

— Для Хольгера Эриксона, — жестко ответила Эбба. — Он содрал с меня слишком много за такую машину. Но поскольку все эти годы я поддерживала ее в хорошем состоянии, можно считать, что в конце концов, в выигрыше осталась я. Теперь у меня машина-ветеран.

— Я должен идти, — сказал Валландер. — Прокатишь как-нибудь на своем PV?

— Не забудь позвонить отцу, — напомнила Эбба.

Валландер резко остановился и задумался. Потом решился.

— Позвони ты ему, — попросил он Эббу. — Не в службу, а в дружбу. Объясни, чем я сейчас занят. Скажи, что я позвоню ему, как только освобожусь. Надеюсь, у него ничего не стряслось?

— Он хотел поговорить об Италии.

Валландер кивнул.

— Мы поговорим об Италии. Но потом. Передай ему это.

Валландер сразу поехал на Вестра Вальгатан. Кое-как припарковал машину, наполовину заняв узкий тротуар, и вошел в магазин. Там были покупатели. Валландер подал Ванье Андерсон знак, что может подождать. Минут через десять магазин опустел. Ванья Андерсон быстро написала объявление, прикрепила его на стекло входной двери и заперла магазин. Они обогнули дом и зашли в тесный офис. От резкого цветочного запаха у Валландера слегка кружилась голова. Писать ему, как всегда, было не на чем. Поэтому он придвинул к себе пачку карточек для букетов и стал делать заметки у них на обороте. На стене висели часы. Они показывали без пяти одиннадцать.

— Давайте начнем по порядку, — сказал Валландер. — Итак, вы позвонили в туристическое бюро. Почему вы это сделали?

По лицу Ваньи он видел, что она растеряна и обеспокоена. На столе лежал выпуск газеты «Истад Аллеханда» с большой статьей об убийстве Хольгера Эриксона. «Хорошо хоть она пока не знает, и надеюсь не узнает о наших опасениях по поводу возможной связи между Хольгером Эриксоном и Ёстой Рунфельдтом», — подумал Валландер.

— Перед отъездом Ёста написал, когда его ждать обратно. А я куда-то засунула этот листочек. Сколько ни искала, не смогла найти. Позвонила в турбюро. А там сказали, что Ёста должен был улететь двадцать третьего, но так и не приехал в «Каструп».

— Как называется турбюро?

— «Экзотические путешествия». Оно находится в Мальмё.

— С кем вы разговаривали?

— С Анитой Лагергрен.

Валландер записал.

— Во сколько вы звонили?

Она назвала время.

— Что еще сказала Анита Лагергрен?

— Ёста никуда не уехал. Он не проходил регистрацию в «Каструпе». Ему позвонили домой, но никто не ответил. И самолет улетел без него.

— Какие-нибудь еще действия они предпринимали?

— Анита Лагергрен сказала, что они послали письмо, в нем говорилось, что деньги за поездку Ёсте возвращены не будут.

Ванья явно хотела что-то добавить, но осеклась.

— Есть что-нибудь еще? — мягко спросил Валландер.

— Эта поездка стоила огромных денег, — сказала она. — Анита Лагергрен назвала сумму.

— Сколько?

— 30 000 крон. За четырнадцать дней.

Да, действительно. Сумма огромная. Сам Валландер никогда в жизни не потратил бы таких денег на поездку. Неделя в Риме обошлась им с отцом в треть этой суммы.

— Очень странно, — вдруг сказала она. — На Ёсту совершенно не похоже.

Валландер старался понять ход ее мыслей.

— Как долго вы работаете у него?

— Почти одиннадцать лет.

— Нравится вам работа?

— Ёста хороший человек. Он действительно любит цветы. И не только орхидеи.

— Мы поговорим о них чуть позже. Как бы вы его охарактеризовали?

Она задумалась.

— Обычный хороший человек. Немного со странностями. Нелюдим.

Валландер с раздражением подумал, что это описание вполне могло подойти для Хольгера Эриксона. Разве что «хорошим» его вряд ли можно было назвать.

— У него есть жена?

— Он вдовец.

— Дети?

— Двое. У них семьи и собственные дети. Никто из них не живет в Сконе.

— Сколько лет Ёсте Рунфельдту?

— Сорок девять.

Валландер заглянул в свои записи.

— Вдовец, — повторил он. — По-видимому, жена умерла довольно молодой. Произошел несчастный случай?

— Точно не знаю. Ёста никогда не рассказывал. Кажется, она утонула.

Валландер не стал вдаваться в подробности. В свое время они проверят эту информацию. Если потребуется. Валландер все еще надеялся, что в этом не будет необходимости.

Он отложил ручку. Запах цветов одурманивал.

— Разговор с туристической фирмой, — начал Валландер, — наверняка заставил вас задуматься о двух вещах. Во-первых, почему он не поехал в Африку. Во-вторых, где он сейчас, если не в Найроби.

Она кивнула. И Валландер вдруг увидел на ее глазах слезы.

— С ним что-то случилось, — сказала она. — После разговора с турбюро я пошла к нему домой. Это здесь, неподалеку. Он оставил мне ключ. И просил поливать цветы. За время его отсутствия я была там два раза. Вынимала почту и складывала к нему на стол. Вот и теперь я снова пошла туда. Но дома его нет. И в последние дни не было.

— Откуда вы знаете?

— Я бы заметила по вещам.

— Что, по-вашему, могло случиться?

— Не знаю. Он так ждал этой поездки. Зимой собирался закончить книгу об орхидеях.

Валландер чувствовал, что его беспокойство растет, где-то внутри уже сработал механизм, предупреждающий об опасности. Этот неслышный сигнал тревоги Валландеру был хорошо знаком.

Он собрал карточки, на которых делал заметки.

— Мне нужно побывать у Рунфельдта дома. А вы открывайте магазин. Я уверен, все образуется.

Ванья жадно вглядывалась в лицо Валландера, ища подтверждения только что сказанным словам. Но выражение его лица вряд ли могло ее утешить.

Она дала ему ключи от квартиры. Ёста жил на той же улице, через квартал от магазина, если идти в сторону центра.

— Когда закончу, верну вам ключи, — сказал Валландер.

Выйдя из цветочного, Валландер увидел, как какая-то пожилая пара с трудом пробирается мимо его машины, занимающей полтротуара. Взгляды их, обращенные к Валландеру, говорили красноречивее всяких слов. Но он притворился, что не понимает, и поспешил прочь.

Квартира Ёсты Рунфельдта находилась на втором этаже дома, построенного, как предположил Валландер, в самом начале века. Можно было подняться на лифте. Но Валландер пошел пешком. Несколько лет назад он собирался меняться в такой же дом. Но теперь отказался от этой идеи. Уж если менять квартиру на Мариагатан, так на дом с садом. И жить там с Байбой. И, может быть, с собакой. Валландер отпер дверь и вошел. Сколько раз уже он вот так вступал на чужую территорию, заходил в жилье незнакомых людей. Остановившись у дверей, Валландер замер. Каждая квартира имеет свой характер. За долгие годы работы в полиции Валландер научился видеть, как характер хозяев отражается в облике их жилища. Он медленно обошел квартиру. Первые шаги часто бывали самыми важными. Первое впечатление. К нему он потом снова и снова будет мысленно возвращаться. Здесь жил человек по имени Ёста Рунфельдт, который однажды ранним утром не появился там, где его ждали — в аэропорту «Каструп». Валландер вспомнил слова Ваньи о том, что Ёста с нетерпением ждал этой поездки. Тревога Валландера вспыхнула с новой силой.

Обойдя все четыре комнаты и кухню, Валландер остановился посреди гостиной. Квартира была большая и светлая. Но Валландеру показалось, что хозяин не слишком много внимания уделял своему жилищу. Только у кабинета было свое лицо. Здесь царил рабочий беспорядок. Книги, бумаги, литографии с изображением цветов, карты. Все это лежало грудами на письменном столе. Выключенный компьютер. В рамочке за стеклом — фотографии. Дети и внуки. Фотография самого Ёсты Рунфельдта в какой-то азиатской стране на фоне гигантских орхидей. Чернильная надпись на обороте гласила, что фотография сделана в Бирме в 1972 году. Ёста улыбался неизвестному фотографу. Загорелый мужчина, дружелюбная улыбка. Фотография немного выцвела. Но улыбка Ёсты Рунфельдта не поблекла. Валландер поставил на место фотографию и стал разглядывать висевшую на стене карту мира. Ему не сразу удалось найти Бирму. Валландер сел за письменный стол. Итак, Ёста Рунфельдт собирался в поездку. Но так никуда и не уехал. Во всяком случае, в Найроби чартерным рейсом фирмы «Экзотические путешествия» он не попал. Валландер встал из-за стола и пошел в спальню. Кровать была застелена. Узкая односпальная кровать. На ночном столике возвышалась горка книг. Валландер посмотрел на корешки. Книги о цветах. Лишь одна о международных валютных операциях. Валландер положил книгу на место. Сейчас его интересовали совсем другие находки. Он нагнулся и заглянул под кровать. Ничего. Открыл шкаф. На самой верхней полке лежали две дорожные сумки. Чтобы их достать, Валландеру пришлось встать на цыпочки. Обе сумки были пусты. Он сходил в кухню за стулом. Заглянул на верхнюю полку. И здесь нашел то, что искал. Одинокие мужчины обычно не слишком усердно вытирают пыль. Ёста не был исключением. На толстом слое пыли отчетливо отпечатались очертания еще одной сумки. Те две, что Валландер осмотрел, были старыми, одна даже без замка, поэтому Валландер решил, что Ёста Рунфельдт взял с собой третью сумку. Если он действительно уехал. И если она не стоит еще в каком-нибудь углу. Валландер снял куртку и повесил ее на стул, потом открыл все шкафы и тумбочки, где могла находиться сумка. Ее не было нигде. Валландер вернулся в кабинет. Если Рунфельдт уехал, он должен был взять с собой паспорт. Валландер обшарил все ящики письменного стола, благо они не запирались. В одном из них лежал старый гербарий. Валландер открыл его. «Ёста Рунфельдт, 1955 год». Значит, уже в школьные годы он интересовался растениями. Валландер разглядывал василек сорокалетней давности. Он еще не совсем выцвел, его лепестки словно хранили воспоминание о былой синеве. Сам Валландер никогда не составлял гербарии. Он продолжил поиски. Паспорта нигде не было. Валландер наморщил лоб. Дорожной сумки нет. Паспорта тоже. Билетов нет. Валландер вышел из кабинета и уселся в одно из кресел в гостиной. Думая над какой-нибудь задачей, он любил менять места — это помогало ему формулировать мысли. Судя по всему, Ёста Рунфельдт уехал из дому. С паспортом, билетами и дорожной сумкой.

Валландер пытался представить, что было потом. Что-то произошло по дороге в Копенгаген? Он упал на пароме за борт? Тогда осталась бы сумка. Валландер нашел в кармане одну из карточек для букетов с телефоном цветочного магазина и позвонил. В окно кухни виднелись элеваторы Истадского порта. За ними польский паром, огибая каменный пирс, выходил в море. Ванья Андерсон взяла трубку.

— Я все еще здесь, — сказал Валландер. — У меня к вам несколько вопросов. Ёста не говорил, как он собирался добираться до Копенгагена?

Она ответила, не задумываясь, и очень уверенно:

— Он всегда ездил через Лимхамн и Драгер.

Валландер кивнул и задал следующий вопрос:

— И еще. Вы не знаете, сколько у него дорожных сумок?

— Нет, — ответила она. — Откуда же мне знать?

Валландер понял, что вопрос следовало задать иначе:

— Как выглядела его сумка? — спросил он. — Вы когда-нибудь ее видели?

— Ёста всегда брал с собой немного вещей, — ответила она. — Одну наплечную сумку и одну на колесиках. Он был опытным путешественником.

— Какого цвета?

— Черные.

— Вы уверены?

— Да. Уверена. Я несколько раз встречала его из поездок. На вокзале или в «Стурупе».[2] Ёста очень бережно относился к вещам. Если бы ему пришлось купить новую сумку, я бы об этом знала. Ёста бы обязательно пожаловался на непредвиденные расходы. Ведь он был скуповат.

«И все же заплатил 30 000 за несостоявшуюся поездку в Найроби, — подумал Валландер. — По сути, выбросил деньги на ветер. Хотя вряд ли по доброй воле».

Валландер тревожился все сильнее. Он положил трубку, пообещав через полчаса занести ключи в магазин.

Он уже повесил трубку, когда ему пришло в голову, что в магазине сейчас, наверное, обед. Потом вспомнились слова Ваньи. Черная дорожная сумка. Те две, что лежали в шкафу, были серыми. Никакой наплечной сумки он тоже не нашел. Кроме того, Валландер узнал, что Ёста предпочитал ездить через Лимхамн. Валландер подошел к окну, и взгляд его заскользил по крышам. Польский паром уже скрылся из виду.

«Что-то тут не так, — думал он. — Не мог Ёста Рунфельдт исчезнуть по доброй воле. Конечно, мог произойти несчастный случай. Но и это сомнительно».

Чтобы сразу получить ответ на один из самых главных вопросов, он позвонил в справочную и узнал телефон компании, осуществляющей рейсы по маршруту Лимхамн — Драгёр. Там он без труда нашел человека, отвечавшего за вещи, забытые на паромах. Человек говорил по-датски. Валландер представился и спросил про черную сумку. Назвал день и число. И стал ждать. Через несколько минут датчанин, представившийся как Могенсен, снова взял трубку.

— Ничего нет, — сказал он.

Валландер на мгновение задумался. Потом решил говорить прямо.

— Случалось ли, что люди пропадали на паромах? Падали за борт?

— Крайне редко, — ответил Могенсен, и Валландер поверил ему.

— Но все-таки случалось?

— Это может случиться на любом корабле, — ответил Могенсен. — Самоубийцы. Пьяные. Сумасшедшие, которые пытаются пройтись по перилам. Но бывает очень редко.

— Есть ли данные о людях, упавших за борт? Вытаскивают их? Или хотя бы их трупы?

— Данные мне неизвестны. Так, разговоры. Большинство выносит волной на берег. Мертвыми. Кто-то застревает в рыбацких сетях. Кто-то исчезает бесследно. Но таких мало.

Валландер узнал все, что хотел. Он поблагодарил за помощь и повесил трубку.

Доказательств у него не было. И все же он нисколько не сомневался: Ёста Рунфельдт не ездил в Копенгаген. Он собрал сумку, взял паспорт и ушел из дома.

Потом он исчез.

Валландер вспомнил лужу крови на полу магазина. Откуда она взялась? А может, они ошиблись? И взлом тот был совсем не случайным?

Он снова обошел квартиру. Пытался представить, что могло произойти. Стрелки часов уже перевалили за полдень. Тут в кухне зазвонил телефон. Валландер вздрогнул от неожиданности. Потом быстро подошел к телефону и снял трубку. Звонил Хансон, он находился в усадьбе Эриксона.

— Мартинсон говорит, теперь и Рунфельдт пропал, — начал он. — Ты что-нибудь выяснил?

— Только то, что здесь его нет, — ответил Валландер.

— И что ты на этот счет думаешь?

— Пока ничего. Похоже, он действительно собирался уехать. Но ему что-то помешало.

— Ты думаешь, здесь есть какая-то связь? С Хольгером Эриксоном?

Валландер ответил не сразу. Он не знал, что думать. Так он и сказал Мартинсону:

— Во всяком случае, я не исключаю такой возможности.

Он тут же перевел разговор на другое. Спросил, нет ли каких-нибудь новостей. Их не было. Закончив разговор, Валландер еще раз медленно обошел квартиру. Ему все казалось, что он пропустил что-то важное. Наконец он сдался. Просмотрел в прихожей почту. Письмо из турбюро. Счет за электричество. Уведомление о получении заказа от фирмы в Буросе. Посылка отправлена наложенным платежом. Валландер засунул уведомление в карман.

Отнес ключи в магазин, где его уже ждала Ванья Андерсон. Договорились, что она позвонит, если вдруг вспомнит что-нибудь важное.

Из цветочного магазина Валландер направился в полицию. Отдал уведомление Эббе и попросил ее проследить, чтобы посылку получили.

В час он запер дверь своего кабинета.

Он хотел есть.

Но тревога заглушала голод. Это чувство было хорошо знакомо Валландеру, и ничего хорошего оно не предвещало. Ёсту Рунфельдта им вряд ли удастся найти живым.

8

Около полуночи Ильва Бринк наконец села выпить чашечку кофе. Вдвоем с еще одной акушеркой она работала в ночь с тридцатого сентября на первое октября в Истадском роддоме. Ее напарница, Лена Сёдерстрём, в это время находилась в палате: у одной из женщин начались схватки. Ночь выдалась нелегкой — вроде бы ничего серьезного, но работы много.

Персонала не хватало. Двум акушеркам и двум сестрам приходилось успевать всюду. Был еще врач, но его полагалось звать, только если у кого-нибудь начнется сильное кровотечение или возникнут еще какие-нибудь осложнения. «Хотя, с другой стороны, — думала Ильва Бринк, сидя на диванчике с чашкой кофе в руках, — бывало и хуже». Несколько лет назад ей приходилось всю ночную смену управляться одной. Временами бывало трудно: что делать, когда тебя ждут в двух местах одновременно? Тогда она с большим трудом убедила руководство больницы включить в ночную смену еще одну акушерку.

Сейчас она сидела в дежурке, расположенной посередине огромного отделения. Через стеклянные перегородки ей были видны коридоры. Днем здесь царило оживление. Ночью все было по-другому. Ей нравилось работать ночью. Хотя многие с радостью отказались бы от ночных смен. Но это те, у кого были семьи и кто поэтому не мог позволить себе как следует отоспаться днем. А Ильва Бринк ничего не имела против ночных дежурств — дети выросли, муж работал главным машинистом на танкере, курсировавшем между портами Ближнего Востока и Азии. Ей нравилось работать, когда другие спят.

Она с удовольствием отпила глоток кофе и взяла с подноса сладкое печенье. Тут в комнату вошла медсестра, следом за ней вторая. В углу тихо говорило радио. Они беседовали об осени, о бесконечных дождях. Мать одной из медсестер умела предсказывать погоду и предсказала долгую и холодную зиму. Ильве Бринк вспомнились годы, когда в Сконе выпадал снег. Слава богу, это случается нечасто. Но уж если случится — жди беды. Роженицы не могут добраться до роддома. Однажды Ильва чуть не замерзла — ей пришлось на тракторе преодолевать пургу и заносы, чтобы добраться до одиноко стоящего дома в северном пригороде Истада. У женщины началось сильное кровотечение. В тот раз — единственный за все годы работы акушеркой — Ильва действительно опасалась за жизнь пациентки. Но она не могла допустить, чтобы случилась беда. Ведь всем известно, что в Швеции женщины не умирают в родах.

А пока еще стояла осень. Рябиновая пора. Ильва выросла в северной части страны и до сих пор скучала по грустно-задумчивым лесам Норланда. Она так и не привыкла жить в Сконе, с ее равнинами и вечными ветрами. В свое время она подчинилась желанию мужа: уроженец Треллеборга, он наотрез отказывался переезжать из Сконе. При том, что сам почти не бывал дома.

На этом размышления Ильвы прервались — в комнату вошла Лена Сёдерстрём. Ей было чуть больше тридцати. И Ильва не раз думала, что Лена годится ей в дочери. Ильва была вдвое старше. Шестьдесят два года.

— Она вряд ли родит до завтрашнего утра, — сказала Лена Сёдерстрём. — А там уже не наша смена.

— Значит, ночь будет спокойной, — ответила Ильва. — Если устала, пойди немного поспи.

Бывали дежурства, когда ночь тянулась ужасно долго. Другое дело, если удавалось поспать полчасика, даже пятнадцать минут. Усталость как рукой снимало. Правда, сама Ильва никогда не ложилась. После пятидесяти пяти спать она стала заметно меньше. И видела в этом напоминание о конечности и краткости жизни. О том, что время нужно использовать разумно и не разбазаривать на сон.

По коридору быстро прошла медсестра. Еще двое сидели, склонившись над кроссвордом. Лена Сёдерстрём пила чай. Четверть первого. «Вот и октябрь наступил, — подумала Ильва. — Середина осени. Скоро зима. В декабре Харри приедет в отпуск. На месяц. Тогда мы займемся кухней. Не потому, что это нужно, а чтобы ему было чем заняться. Отпуск для него — настоящее мучение. Не знает, куда себя деть». Зазвонил звонок — вызов в палату. Одна из медсестер пошла узнать, в чем дело, и вернулась через несколько минут.

— У Марии из третьей палаты болит голова, — объяснила она и снова принялась за кроссворд. Ильва продолжала пить кофе. Вдруг она поймала себя на мысли: что-то неладно. Она не сразу поняла, что именно.

Медсестра, которая прошла по коридору.

Все, кто работает в отделении, сейчас находятся в дежурке. Из приемного покоя звонков не было.

Она покачала головой, отгоняя эту мысль. Ерунда какая-то.

Однако она была уверена, что не ошиблась. Откуда взялась в коридоре эта медсестра?

— Кто проходил по коридору? — осторожно спросила она.

Все с удивлением посмотрели на Ильву.

— Вы о ком? — спросила Лена Сёдерстрём.

— Несколько минут назад по коридору прошла медсестра. Пока мы здесь сидели.

Они все еще не понимали, о чем она говорит. Она и сама не могла объяснить, что ее беспокоит. Снова зазвонил звонок. Ильва быстро отставила чашку.

— Я схожу, — сказала она.

Роженице в третьей палате стало плохо. Она ждала третьего ребенка. И Ильва подозревала, что эта беременность была незапланированной. Она дала женщине попить и вышла в коридор. Огляделась по сторонам. Все двери были закрыты. Но ведь она видела ту медсестру. Не могло же ей показаться! Ильве стало не по себе. Она постояла в коридоре, присматриваясь. Из дежурки слышался приглушенный звук радио. Ильва вернулась туда и взяла свою чашку.

— Ничего серьезного, — сказала она.

В тот же миг в коридоре появилась незнакомая медсестра. На сей раз ее заметила и Лена Сёдерстрём. Но все произошло очень быстро. Они только услышали, как хлопнула дверь, ведущая в центральный коридор.

— Кто это был? — спросила Лена Сёдерстрём.

Ильва Бринк отрицательно покачала головой. Медсестры подняли головы от кроссворда.

— О ком вы говорите? — спросила одна из них.

— Только что мимо прошла какая-то медсестра.

Тут сестра, сидевшая с карандашом в руке, отвлеклась от кроссворда и засмеялась:

— Мы здесь. Обе.

Ильва поспешно встала. Подошла к двери, за которой начинался коридор, связывающий родильное отделение с остальной больницей, — там никого не оказалось. Она прислушалась. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Ильва вернулась в дежурку. Покачала головой. Она никого не увидела.

— Что здесь делать сестре из другого отделения? — спросила Лена Сёдерстрём. — Да еще ни «здрасьте», ни «до свидания».

Ильва Брик не знала, что ответить. Но ночная гостья им явно не примерещилась.

— Давайте проверим палаты, — сказала она. — Убедимся, что все в порядке.

Лена Сёдерстрём внимательно посмотрела на нее.

— А что может быть не «в порядке»?

— Так, на всякий случай. Больше ни для чего.

Они обошли палаты. Все было в порядке. В час у одной женщины началось кровотечение. Остаток ночи они провели на ногах. В семь Ильва сдала смену и отправилась домой. Но и дома ей не давали покоя мысли о незнакомой медсестре, прошмыгнувшей по коридору. Вдруг ей пришло в голову, что это вовсе не медсестра. Хоть на ней и был надет белый халат… Медсестра не зашла бы в родильное отделение ночью, не заглянув в дежурку, не объяснив в чем дело.

Ильва Бринк снова и снова вспоминала случившееся. Ночное происшествие беспокоило ее. Зачем приходила эта женщина? Она пробыла в отделении десять минут. Потом исчезла. Десять минут. Она заходила в палату, кого-то навещала. Кого? Зачем? Ильва легла и попыталась уснуть, но не смогла. Мысли неотвязно крутились вокруг ночной посетительницы. В одиннадцать она не выдержала. Встала, приготовила кофе. Решила, что нужно с кем-нибудь поделиться своими мыслями. «Позвоню-ка брату, он полицейский и скажет мне, если я зря беспокоюсь». Ильва взяла телефон и позвонила брату домой. Автоответчик сообщил, что хозяин квартиры на работе. До полиции было недалеко, Ильва собралась и пошла. По небу неслись рваные облака. Она вдруг подумала, что по субботам в полиции могут не принимать посетителей. К тому же в газетах писали об ужасном происшествии неподалеку от Лёдинге — про торговца машинами, которого убили и бросили в канаву. Наверно, сейчас полиции не до нее. И брату ее тоже.

Она вошла в приемную и спросила, на месте ли инспектор Сведберг. Ей ответили, что да. Но очень занят.

— Передайте ему, что пришла Ильва. Его двоюродная сестра.

Через несколько минут Сведберг вышел к ней. Он всегда был примерным братом, любил сестру и не мог не уделить ей несколько минут. Они расположились в его кабинете. Сведберг принес кофе. Ильва рассказала ему о ночном происшествии. Выслушав ее, Сведберг сказал, что случай, конечно, странный. Но вряд ли стоит тревожиться. Его слова успокоили Ильву. Впереди были три свободных дня, и скоро она уже забыла о странной медсестре, посетившей родовое отделение в ночь с тридцатого сентября на первое октября.

Поздно вечером в пятницу Валландер собрал своих сотрудников на совещание. Оно продолжалось за закрытыми дверями конференц-зала с десяти и далеко за полночь. Сначала Валландер подробно описал ситуацию: пропал еще один человек. Мартинсон и Анн-Бритт Хёглунд уже проверили все доступные на данный момент материалы. Но безрезультатно. Полиция не располагает сведениями о наличии какой-нибудь связи между Хольгером Эриксоном и Ёстой Рунфельдтом. Ванья Андерсон тоже никогда не слышала от Ёсты имени «Хольгер Эриксон».

— Единственное, что нам остается, — сказал Валландер, — это работать вслепую. Не исключено, что Ёста Рунфельдт через какое-то время объявится: мало ли какие у него причины для отсутствия. Но есть основания опасаться самого худшего.

Дело Ёсты Рунфельдта Валландер поручил Анн-Бритт Хёглунд. Однако это не означало, что она освобождается от расследования убийства Хольгера Эриксона. И хотя обычно Валландер старался ни к кому не обращаться за помощью даже при расследовании сложных преступлений, в этот раз он уже с самого начала подумывал, не попросить ли подкрепление. Посоветовавшись с Хансоном, он решил подождать до начала следующей недели. Вдруг за это время расследование даст какие-нибудь результаты.

Собравшись за столом совещаний, Валландер и его сотрудники обсуждали, что удалось сделать. Как обычно, Валландер задал вопрос, нет ли у кого-нибудь важных новостей. Обвел взглядом присутствующих. Все покачали головой. На противоположном конце стола неслышно высморкался Нюберг — он обычно садился немного поодаль. Ему первому Валландер дал слово.

— У меня пока ничего, — начал Нюберг. — Вы сами видели, что там произошло. Подпиленные доски держались на честном слове. Он провалился прямо на колья. В канаве ничего не обнаружено. Откуда бамбуковые палки — неизвестно.

— А на вышке? — спросил Валландер.

— Тоже ничего, — ответил Нюберг. — Но мы еще не закончили работу. Хотя хорошо бы знать, что мы ищем.

— Не знаю, — пожал плечами Валландер. — Но тот, кто это сделал, должен был откуда-то появиться. У нас есть тропинка, ведущая от дома Хольгера Эриксона. Есть поле. За холмом есть рощица.

— К рощице ведет проселочная дорога, — сказала Анн-Бритт. — На ней обнаружены следы машины. Но никто из соседей ничего необычного не заметил.

— Дело в том, что Хольгеру Эриксону принадлежали огромные земли, — добавил Сведберг. — Я разговаривал с одним фермером по фамилии Лундберг. У него, например, десять лет назад Эриксон купил пятьдесят гектаров. На чужой земле соседям делать нечего. Вот никто и не знает, что там произошло.

— Нужно еще многих опросить, — сказал Мартинсон, листая свои записи. — Кстати, я разговаривал с судмедэкспертами в Лунде. Они полагают, что к утру понедельника предварительные результаты будут готовы.

Валландер сделал у себя в блокноте пометку. Потом снова обратился к Нюбергу:

— А что у нас с домом Эриксона?

— Я не могу делать десять дел одновременно, — огрызнулся Нюберг. — Прежде всего мы поторопились обследовать канаву, пока снова не полил дождь, и окончательно не развезло. Завтра с утра возьмусь за дом.

— Хорошо, — примирительно сказал Валландер. Ему не хотелось злить Нюберга. У всех испортилось бы настроение, и это могло повредить делу. Однако сдержался он с большим трудом — вздорность Нюберга выводила его из себя. Краем глаза Валландер увидел, что выходка Нюберга шокировала и Лизу Хольгерсон, сидевшую в середине длинной части стола.

Совещание продолжалось. Следственная группа делала первые шаги. Валландер часто сравнивал их работу с корчеванием пней. Медленно, но верно они расчищали почву. Пока все сведения были для них одинаково важны. Лишь когда выяснится, какие из них значимы, а какие — нет, появится версия, одна или несколько.

Уже перевалило далеко за полночь, но им так и не удалось нащупать ничего определенного. Беседа с Рут Эриксон и Свеном Тиреном ясности не прибавила. Да, Хольгер Эриксон действительно заказал мазут. Четыре кубометра. Что в этом странного или опасного? Непонятный взлом годичной давности не расследовался. Сбор информации о жизни Хольгера Эриксона и его личности никаких неожиданных открытий не принес. Видимость движения вперед создавалась только благодаря рутинным действиям. Этот буксир позволял держать расследование на плаву, пока оно не набрало собственные обороты. Что они знали? Двадцать первого сентября, в среду, после десяти часов вечера Эриксон вышел из дома с биноклем. Ловушка для него уже была готова. Эриксон ступил на мостки и тут же полетел вниз навстречу смерти.

Когда те, кто хотел, высказались, Валландер подытожил обсуждение. Все совещание он пытался понять, что в убийстве Эриксона так тревожит его. «Способ, — наконец понял он. — Бамбуковые колья. Убийца хочет нам что-то сказать. Иначе зачем бы он стал распинать старика?»

Но пока Валландер держал эти мысли при себе. Он еще не был готов обсуждать их с окружающими.

Налив в стакан минеральной воды, Валландер отодвинул от себя бумаги.

— Мы все еще ищем, за что бы зацепиться, — начал он. — Убийство, которое мы расследуем, не имеет аналогов. Вполне возможно, что и мотивы, и преступник также окажутся не совсем обычными. Нынешняя ситуация в чем-то напоминает летнюю, из которой мы, кстати, выбрались только потому, что не зацикливались на непонятном. Вот и сейчас нам предстоит похожая работа.

Потом Валландер обратился к Лизе Хольгерсон:

— Нельзя терять время, — сказал он. — Сегодня суббота. Но работать придется и сегодня, и завтра с тем материалом, которым мы располагаем. Тут уж ничего не поделаешь. До понедельника ждать нельзя.

Лиза Хольгерсон кивнула. У нее не было возражений.

Совещание закончилось. Все расходились усталые. Задержались только Лиза Хольгерсон и Анн-Бритт Хёглунд. Скоро в зале для заседаний остались лишь они да Валландер. «Нечасто я оказывался в компании сразу двух женщин», — подумал Валландер.

— Вас искал Пер Окесон, — сказала Лиза.

Валландер вспомнил, что собирался ему позвонить, и покачал головой, досадуя на свою забывчивость.

— Я позвоню ему завтра, — ответил он.

Лиза Хольгерсон надела пальто. Но ее явно что-то беспокоило.

— Наверняка это дело рук сумасшедшего, — наконец сказала она. — Смерть на кольях. Настоящее средневековье!

— Не обязательно средневековье, — возразил Валландер. — Такие ловушки использовались и во вторую мировую войну. Изощренная жестокость свойственна не только безумцам.

Лизу, казалось, его ответ не убедил. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, и смотрела на Валландера.

— Все-таки я остаюсь при своем мнении. Почему бы нам не обратиться к судебному психиатру, который был здесь летом? По-моему, вы сами говорили, что он нам очень помог.

Валландер не отрицал, что Матс Экхольм помог им в расследовании. С его помощью они составили психологический портрет преступника. Но сейчас обращаться к нему Валландер считал преждевременным. Кроме того он вообще остерегался любых аналогий.

— Может и так, — с сомнением произнес он. — И все же, я думаю, с судебным психиатром нужно подождать.

Лиза пристально посмотрела на него:

— Не боитесь повторения? Еще одной западни с кольями?

— Нет.

— А Ёста Рунфельдт? Он ведь тоже исчез?

Валландер почувствовал, что уже не так уверен в своей правоте. Но все-таки покачал головой. Нет, это не должно повториться. А может, он просто принял свое желание за уверенность.

Он не знал.

— Убийство Хольгера Эриксона потребовало от преступника серьезных приготовлений. На такое решаются лишь однажды. Да и то, если благоприятствуют обстоятельства. Есть достаточно глубокая канава. Мостки. И жертва, которая имеет обыкновение вечером или на рассвете покидать дом, чтобы полюбоваться на птиц. Поэтому, хотя я сам связал убийство в Лёдинге с исчезновением Ёсты Рунфельдта, я сделал это, скорее, чтобы перестраховаться. Раз уж мне доверили руководство расследованием, я не буду пренебрегать ни ремнем, ни подтяжками.

Лиза Хольгерсон в недоумении посмотрела на него. Где-то сзади хихикнула Анн-Бритт Хёглунд. Потом Лиза кивнула.

— Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, — сказала она. — И все же подумайте про Экхольма.

— Хорошо, — сказал Валландер. — Очень может быть, что вы правы. Но не сейчас. Выигрыш часто зависит от того, когда сделана ставка.

Лиза Хольгерсон кивнула и застегнула пальто.

— Вам нужно поспать, — сказала она. — Не задерживайтесь долго.

— Ремень и подтяжки, — повторила Анн-Бритт, когда они остались одни. — Это вы у Рюдберга научились?

Валландер не обиделся. Он только пожал плечами, продолжая собирать бумаги.

— Кое-что приходится придумывать самому, — сказал он. — Помнишь, как ты начинала у нас работать? Тогда ты сказала, что я многому могу тебя научить. Теперь ты изменила свое мнение?

Сидя на столе, Анн-Бритт разглядывала свои ногти. Она была бледной и усталой, и Валландер подумал, что она некрасива. Но умна и предана своей работе, а это в полиции встречается нечасто. Тут они с Валландером были похожи.

Валландер бросил бумаги на стол и сел.

— Как тебе вся эта история?

— Пугает, — ответила она.

— Чем?

— Жестокостью. Расчетом. Отсутствием мотива.

— Хольгер Эриксон был богат. Ни для кого не секрет, что он жестко вел дела. А значит, мог иметь врагов.

— Это не повод, чтобы распинать его на кольях.

— Ненависть ослепляет. Так же как зависть и ревность.

Она покачала головой.

— Когда я увидела его в канаве, я подумала, что это не просто убийство старика, это что-то более серьезное. Понятнее я не могу объяснить. Но чувствую это. И чувствую наверняка.

Усталость Валландера как рукой сняло. То, что она сказала, было очень важно. Она произнесла вслух то, о чем думал и он сам.

— Продолжай, — сказал он. — Что ты еще подумала?

— В общем, больше ничего. Человек мертв. И забыть его смерть невозможно. Да, его убили. Но меня беспокоит другое.

— Каждый убийца использует свой язык. Ты это имеешь в виду?

— Вроде того.

— По-твоему, он пытался нам о чем-то рассказать?

— Может быть.

«Шифр, — подумал Валландер, — который нам предстоит разгадать».

— Возможно, ты права, — произнес он.

Они помолчали. Потом Валландер встал и начал собирать бумаги. На глаза ему попался листок, исписанный чужим почерком.

— Это твое? — спросил он Анн-Бритт.

Она взглянула на листок.

— Почерк Сведберга.

Валландер попытался разобрать надписи, сделанные простым карандашом. Что-то про роддом. Про какую-то неизвестную женщину.

— Чушь какая-то! — пробурчал он. — Сведберг что, ждет ребенка? Он же не женат. Даже не встречается ни с кем.

Анн-Бритт взяла у него из рук бумагу и пробежала глазами текст.

— Похоже, кто-то сообщил, что некая женщина, переодевшись медсестрой, пробралась в роддом, — сказала она и вернула ему листок.

— Придется ей подождать, пока мы освободимся, — с грустью пошутил Валландер.

Хотел выбросить листок в корзину, но передумал. Решил завтра отдать его Сведбергу. Они попрощались в коридоре.

— Кто сейчас с твоими детьми? — спросил он. — Муж приехал?

— Он в Мали, — ответила Анн-Бритт.

Валландер не знал, где находится Мали. Но спрашивать не стал.

Шаги Анн-Бритт гулко отдавались в пустом коридоре. Валландер занес бумаги в кабинет и надел куртку. По дороге к выходу он остановился возле пульта дежурного — там сидел полицейский и читал газету.

— По поводу Лёдинге не звонили? — спросил он.

— Нет.

Валландер пошел к машине. Было ветрено. Валландер вдруг подумал, что так и не знает, кто присматривает за детьми Анн-Бритт. Он долго шарил по карманам в поисках ключей от машины. Наконец нашел и поехал домой. Но дома лег не сразу, долго сидел на диване, вспоминая события прошедшего дня. У него не выходили из головы слова, напоследок сказанные Анн-Бритт о том, что убийство Хольгера Эриксона — не просто убийство. Это нечто иное. Может ли убийство быть больше, чем убийство?

Лег Валландер почти в три часа. Засыпая, он твердо решил завтра позвонить отцу и Линде.

В шесть утра Валландер внезапно проснулся. Ему снился сон. Хольгер Эриксон был жив. Он стоял на мостках через канаву. Но тут доски обломились, и Валландер проснулся. Заставил себя встать. Хотел сварить кофе, но обнаружил, что кофе закончился. За окном опять шел дождь. Валландер нашел таблетки от головной боли и выпил сразу две, потом долго сидел у стола, обхватив голову руками.

В семь пятнадцать он уже был на работе. Налил себе по дороге в кабинет кружку кофе, вошел в комнату и сразу увидел нечто, не замеченное им накануне. Большую коробку на стуле возле окна. Лишь рассмотрев ее повнимательнее, он вспомнил извещение, найденное в доме Ёсты Рунфельдта. Значит, Эбба уже сходила на почту. Валландер снял куртку и принялся открывать посылку. Потом, наморщив лоб, долго разглядывал ее содержимое.

Дверь в кабинет он так и не закрыл. Мимо прошел Мартинсон.

Валландер окликнул его.

Мартинсон остановился в дверях.

— Заходи, — сказал Валландер. — Заходи и взгляни сюда.

9

Склонившись, они стояли над посылкой, адресованной Рунфельдту.

Валландер видел перед собой лишь груду непонятных проводов, реле и черных крошечных коробочек. Зато у Мартинсона предназначение вещей, заказанных Ёстой Рунфельдтом и полученных на деньги полиции, не вызывало сомнения:

— Очень сложное прослушивающее устройство, — сказал он и взял в руки одну из коробочек.

Валландер взглянул на него с недоверием.

— Ты хочешь сказать, что хитроумное электронное оборудование можно заказать в Буросе по почте?

— По почте можно заказать все, что угодно, — ответил Мартинсон. — Давно прошло то время, когда по почте продавали только второсортные вещи. Может, где-то такая практика и сохранилась. Но это товар первоклассный. Другой вопрос, законно ли продавать подобную аппаратуру. Ее импорт строго контролируется.

Они разложили содержимое коробки на рабочем столе Валландера. Здесь оказалось не только оборудование для прослушивания. К своему немалому изумлению они обнаружили в коробке еще металлический порошок и магнитную кисть. Это могло означать только одно: Ёста Рунфельдт собирался снимать чьи-то отпечатки пальцев.

— Как это понимать? — спросил Валландер.

Мартинсон покачал головой.

— Очень странно.

— Зачем продавцу цветов прослушивающая аппаратура? Шпионить за конкурентами? А что ты скажешь по поводу отпечатков пальцев?

Валландер наморщил лоб. Он не знал, что и думать. Аппаратура стоила дорого. Была сложной. Так сказал Мартинсон. И Валландер доверял его оценке. Предприятие, продавшее аппаратуру, называлось «Секьюр» и находилось в Буросе по адресу Гетэнгсвэген.

— Давай позвоним туда и узнаем, не покупал ли Ёста Рунфельдт у них еще что-нибудь, — предложил Валландер.

— Я думаю, они предпочитают не разглашать сведения о своих клиентах, — ответил Мартинсон. — Кроме того, сейчас суббота, да и рано еще.

— Здесь указан телефон круглосуточной службы заказа, — возразил Валландер и указал на сопроводительный документ, лежавший в коробке с самого верху.

— Там, наверно, автоответчик, — сказал Мартинсон. — Я покупал садовый инвентарь по почтовому заказу тоже в Буросе. Так что мне это все знакомо. Даже не рассчитывай, что там кто-то будет круглосуточно сидеть и ждать твоего звонка.

Валландер разглядывал крохотные микрофончики.

— Неужели их можно продавать? Ты прав, тут нужно основательно разобраться.

— Зачем откладывать? У меня в кабинете есть кое-какие бумаги, как раз на этот счет.

Мартинсон вышел, но скоро вернулся обратно. В руках он держал тонкие брошюрки.

— Информация Главного полицейского управления, — объяснил он. — Полезная вещь, между прочим.

— Я стараюсь по возможности прочитывать, — сказал Валландер. — Но порой мне кажется, что они могли бы рассылать поменьше бумаг.

— Так. Вот документ под названием «Установка прослушивающей аппаратуры как средство получения доказательств виновности», — прочитал Мартинсон и положил на стол одну из брошюр. — А вот это, пожалуй, то, что нам надо. Служебная записка «О прослушивающей аппаратуре».

Мартинсон полистал книжечку. Нашел нужное место и прочитал вслух.

— Шведское законодательство запрещает иметь, продавать и устанавливать прослушивающую аппаратуру, — сказал он. — Это, по-видимому, должно означать, что ее также запрещается производить.

— И, следовательно, у нас есть все основания попросить коллег из Буроса заняться фирмой «Секьюр», — ответил Валландер. — Они торгуют незаконно. И закупают товары незаконно.

— Большинство предприятий, торгующих товарами по почте, — вполне солидные фирмы, — сказал Мартинсон. — Такие, как «Секьюр», — редкость. Я думаю, нам еще «спасибо» скажут за то, что помогли от него избавиться.

— Свяжись с Буросом, — попросил Валландер. — Как можно скорее.

Он вспомнил свое посещение квартиры Ёсты Рунфельдта. Ни в ящиках письменного стола, ни в гардеробе он не видел ничего похожего на такую аппаратуру.

— Надо показать посылку Нюбергу, — сказал он. — А пока будем работать с тем, что есть. Хотя мне все это кажется очень странным.

Мартинсон кивнул. Он тоже не мог объяснить, зачем любителю орхидей прослушивающая аппаратура. Валландер убрал содержимое посылки обратно в коробку.

— Я еду в Лёдинге, — сказал он.

— А я нашел человека, который двадцать с лишним лет назад продавал машины Хольгера Эриксона, — сказал Мартинсон. — Через полчаса мы встречаемся с ним в Сварте. Надеюсь, уж ему-то что-нибудь известно о прошлом Эриксона.

Они расстались в приемной. Валландер нес под мышкой коробку с аппаратурой. Рядом с Эббой он остановился.

— Что сказал отец? — спросил он.

— Просил передать, чтобы ты позвонил, когда освободишься.

Валландер с подозрением посмотрел на Эббу.

— Он сказал это с иронией?

Эбба серьезно взглянула на Валландера.

— Твой отец очень милый человек. И очень уважает твою работу.

Валландер только покачал головой — он хорошо знал, как на самом деле отец относится к его работе. Эбба показала на коробку.

— Я заплатила за посылку свои деньги, — сказала она. — Ведь теперь у полиции нет денег на мелкие расходы.

— Отдай счет мне, — ответил Валландер. — Ничего, если деньги тебе отдадут в понедельник?

Эбба кивнула. Валландер вышел на улицу. Дождь закончился, между облаками появились просветы. День обещал быть ясным и по-осеннему красивым. Валландер выехал из Истада, коробка лежала на заднем сиденье. Сейчас, при солнце, местность уже не казалась такой унылой. На мгновение Валландер даже повеселел. Да, убийство Хольгера Эриксона — это кошмар. Но, возможно, для него есть разумное объяснение. И исчезновение Ёсты Рунфельдта само по себе еще не означает ничего плохого. Кстати, прослушивающая аппаратура, назначение которой Валландер пока не знал, могла парадоксальным образом подтверждать, что он еще жив. Раньше Валландер думал, что Ёста Рунфельдт покончил с собой. Но потом он отбросил это предположение. Радость, с которой Рунфельдт, по словам Ваньи Андерсон, ожидал отъезда, плохо вязалась с драматическим исчезновением и предстоящим самоубийством. Глядя из окна машины на яркие картинки осенней природы, Валландер подумал, что темные демоны порой забирают над ним непозволительно большую власть. Он повернул к дому Хольгера Эриксона и припарковал машину. Навстречу ему двинулся человек, в котором Валландер узнал репортера из «Работы». Валландер вышел, держа под мышкой коробку Рунфельдта. Они поздоровались, репортер указал на коробку:

— У вас в руках решение загадки?

— Ничего подобного.

— А если серьезно? Как идут дела?

— В понедельник будет пресс-конференция. Пока говорить особенно нечего.

— А правда, что его сбросили на заостренные стальные трубы?

Валландер удивленно посмотрел на репортера:

— Кто вам это сказал?

— Один из ваших коллег.

Валландер не поверил ему:

— Вы что-то не поняли. Никаких стальных труб не было.

— Но острия были?

— Острия были.

— Камера пыток в шведском поле?

— Я этого не говорил.

— А что вы скажете?

— Что в понедельник пресс-конференция.

Репортер покачал головой.

— Ну, хоть какой-нибудь материал дайте…

— Мы только начали расследование. Установили, что произошло убийство. Но версий пока нет.

— Совсем?

— Давайте пока оставим этот разговор.

Пришлось репортеру прекратить расспросы. Валландер знал, что на него можно положиться. Это был один из тех редких газетчиков, которые ни разу не извратили слов Валландера.

Он вошел в выложенный камнем двор. Вдалеке у канавы полоскался на ветру целлофановый тент. Ограждения еще не убрали. Возле вышки стоял полицейский. Валландер подумал, что оцепление, наверно, уже снято. Как только он подошел к дому, открылась дверь. На пороге появился Нюберг в пластиковых бахилах.

— Я увидел тебя в окно, — сказал он.

Валландер сразу заметил, что Нюберг пребывает в хорошем настроении. Это сулило удачное начало рабочего дня.

— Я принес тебе коробку, — сказал Валландер. — Хочу, чтобы ты взглянул на нее.

— Она имеет отношение к Хольгеру Эриксону?

— К Ёсте Рунфельдту, хозяину цветочного магазина.

Валландер поставил коробку на письменный стол. Нюберг отодвинул листок со стихотворением в сторону и начал разглядывать содержимое коробки. Он сказал то же, что и Мартинсон. Это действительно аппаратура для подслушивания. Очень хитроумная. Надев на нос маленькие очки, Нюберг стал искать штемпель страны-изготовителя.

— Написано «Сингапур», — сказал он. — Но, скорее всего, это не оттуда.

— А откуда?

— США или Израиль.

— А почему написано «Сингапур»?

— Есть предприятия, которые намеренно занижают свой уровень, в целях конспирации. На самом деле военная промышленность интернациональна. В одних странах производят комплектующие, в других собирают готовую продукцию. В третьих ставят штемпель страны-производителя.

Валландер указал на прибор.

— Для чего он?

— Можно прослушивать квартиру. Или машину.

Валландер недоуменно покачал головой.

— Ёста Рунфельдт торгует цветами. Зачем ему нужна эта штука?

— Найди его и спроси, — посоветовал Нюберг.

Они сложили прибор обратно в коробку. Нюберг высморкался. Только тут Валландер заметил, что он сильно простужен.

— Пожалей себя, — сказал он. — Ты хоть когда-нибудь спишь?

— Все эта чертова глина, — вздохнул Нюберг. — Я простудился, пока стоял там под дождем. Неужели нельзя придумать переносной тент, который бы годился и в наших погодных условиях.

— Напиши об этом заметку для «Шведского полицейского».

— Интересно, когда мне этим заниматься?

Вопрос прозвучал риторически. Они шли по дому.

— Я не нашел ничего интересного, — сказал Нюберг. — По крайней мере, пока. Но здесь полно всяких укромных местечек и уголков.

— Я побуду здесь некоторое время, — сказал Валландер. — Мне нужно оглядеться.

Нюберг вернулся к своим помощникам. Валландер присел у окна. На руку ему падал луч солнца. Кожа все еще была загорелой.

Валландер окинул взглядом большую комнату. Вспомнил про стихотворение. Кто пишет стихи о пестрых дятлах? Он взял листок и еще раз прочел строки, написанные Хольгером Эриксоном. Некоторые фразы ему понравились. В юности Валландер хоть и писал стихи в альбомы одноклассниц, поэзией никогда не увлекался. Линда всегда жаловалась на отсутствие книг в их доме. И была права. Валландер оглядел стены комнаты. Богатый торговец автомобилями. Почти восьмидесяти лет от роду. Пишет стихи. Интересуется птицами. Настолько, чтобы поздно вечером высматривать в небе невидимый косяк. А может не вечером, а на рассвете.

Валландер скользил взглядом по стенам. Луч солнца все так же согревал его левую руку. Вдруг Валландеру вспомнилась фраза из заявления, прочитанного им в полицейском архиве: «По словам Эриксона, дверь взломали ломом или другим аналогичным предметом. Пострадавший, однако, утверждает, что из дома ничего не украдено». И дальше, Валландер покопался в памяти. «Сейф преступники не тронули». Валландер встал и направился к Нюбергу, который в это время находился в спальне. Валландер остановился в дверях.

— Ты здесь видел сейф?

— Нет.

— Должен где-то быть. Давай посмотрим.

Нюберг что-то искал под кроватью. Когда он поднялся, Валландер увидел, что на коленях у него надеты защитные чехлы.

— Ты уверен? — спросил Нюберг. — Странно, что я его не видел.

Они принялись методично обыскивать дом. Через полчаса сейф был найден. Его обнаружил один из помощников Нюберга за плитой в кухне. Плита отодвигалась. Сейф оказался вмонтирован в стену. И имел цифровой код.

— Я, кажется, знаю, где шифр, — сказал Нюберг. — Все-таки Хольгер Эриксон не слишком полагался на свою память.

Они вернулись в комнату. Еще раньше в одном из ящиков письменного стола Нюберг обнаружил листок, на котором были в ряд записаны цифры. Когда Нюберг и Валландер набрали код, замок щелкнул. Нюберг отошел в сторону, давая Валландеру возможность открыть дверцу сейфа.

Валландер заглянул в шкаф. И отшатнулся. Попятился назад, наступив Нюбергу на ногу.

— Что с тобой? — спросил Нюберг. Кивком головы Валландер указал на сейф. Нюберг нагнулся. И тоже вздрогнул. Правда, его реакция была более сдержанной.

— Похоже на человеческую голову, — сказал Нюберг.

Повернувшись к помощнику, который после его слов побелел как полотно, Нюберг попросил его сходить за фонарем. Воцарилось напряженное ожидание. Валландера стало мутить. Он сделал несколько глубоких вдохов. Нюберг вопросительно взглянул на него. Но тут принесли лампу. Нюберг осветил внутренность сейфа. Там действительно находилась голова. С отрубленной шеей, открытыми глазами. Она усохла и сморщилась. Поэтому Нюберг с Валландером сразу не могли определить, обезьяна это или человек. Рядом с головой в сейфе лежали несколько ежедневников и записных книжек. Тут в комнату вошла Анн-Бритт. По наэлектризованной сосредоточенности присутствующих она поняла: что-то случилось. Но спрашивать не стала, просто молча встала сзади.

— Позвать фотографа? — спросил Нюберг.

— Достаточно, если ты сам сделаешь несколько снимков, — ответил Валландер. — Все равно ее нужно оттуда доставать.

Он обернулся к Анн-Бритт.

— В сейфе голова. Высохшая голова человека. А может, обезьяны.

Анн-Бритт наклонилась вперед и заглянула в сейф. Валландер отметил, что она даже не вздрогнула. Чтобы не мешать Нюбергу и его помощнику работать, они вышли из кухни. Валландер заметил, что вспотел.

— Голова в сейфе, — сказала Анн-Бритт. — Неважно, высохшая или невысохшая. Обезьянья или не обезьянья. Что это может значить?

— Похоже, Хольгер Эриксон был личностью даже более сложной, чем мы предполагали, — ответил Валландер.

Они ждали, пока Нюберг с помощью ассистента вынет все из сейфа. Было девять часов. Валландер рассказал Анн-Бритт о посылке из Буроса. Анн-Бритт перебрала содержимое коробки, но тоже не смогла дать ответ на вопрос: «Что это значит?» Решили, что, так как Валландер в прошлый раз торопился, нужно снова и более тщательно осмотреть квартиру Ёсты Рунфельдта. Хорошо бы Нюберг мог послать туда кого-нибудь из своих помощников. Анн-Бритт позвонила в отделение, и узнала, что получен ответ на ее запрос: в датскую полицию за последнее время не поступали сведения об утонувших в море людях. У полиции Мальмё и Морской спасательной службы также нет никаких данных о вынесенных на берег телах утопленников. В половине десятого появился Нюберг, неся перед собой голову и остальные предметы, найденные в сейфе. Валландер отодвинул в сторону стихотворение о пестром дятле. Нюберг поставил голову на стол. Кроме нее в сейфе лежали несколько старых ежедневников, записная книжка и коробка с медалями. Однако внимание присутствующих было приковано к голове. Дневной свет рассеял все их сомнения. Голова принадлежала человеку. Чернокожему. Может быть, ребенку. Или юноше. В увеличительное стекло Нюберг увидел, что в некоторых местах кожу проела моль. Валландер поморщился от отвращения, когда Нюберг, наклонившись, понюхал голову.

— Кто может разбираться в высохших головах? — спросил Валландер.

— Музей этнографии, — ответил Нюберг. — Правда, теперь он, кажется, называется Музей народов. Полицейское управление как-то разослало замечательный справочник. Там написано, куда следует обращаться с разными, даже самыми немыслимыми вопросами.

— Значит, давайте им звонить, — сказал Валландер. — Хоть сегодня и выходной, вдруг удастся отловить какого-нибудь консультанта.

Нюберг принялся заворачивать голову в целлофановый пакет. Анн-Бритт присела к столу и начала перебирать разложенные на нем предметы. Медали, лежащие на шелковой подушечке, были иностранными, с надписью на французском языке. Смысл надписей они не поняли. Нюберга тоже спрашивать не стали. По-английски он еще с грехом пополам изъяснялся, но французского наверняка не знал. Потом взялись за ежедневники. Они были старыми, начала шестидесятых годов. На первой странице стояло имя: «Харальд Бергрен». Валландер вопросительно взглянул на Анн-Бритт. Она покачала головой. До сих пор в материалах расследования это имя не упоминалось. В ежедневниках записей было немного. Отдельные часы. Инициалы. В одном месте крупно: «Х.Е.» Это было 10 февраля 1960 года. Больше тридцати лет назад.

Валландер открыл записную книжку. Увидел испещренные мелкими буквами страницы. И понял, что перед ним дневник. Первая запись относилась к ноябрю 1960 года. Последняя — к июлю 1961 года. Почерк был неразборчивым. Глядя на него, Валландер вспомнил, что так и не зашел к глазному. Он одолжил у Нюберга лупу. Стал перелистывать страницы. Выборочно прочитывал фразы.

— Речь идет о Бельгийском Конго, — сказал он. — Кто-то был там во время войны. Воевал.

— Хольгер Эриксон или Харальд Бергрен?

— Харальд Бергрен. Только кто это такой?

Валландер отложил книжку в сторону. Это важно. Нужно прочитать внимательно и не спеша. Валландер не сомневался, что Анн-Бритт и он думают об одном и том же.

— Сморщенная человеческая голова. Дневник с записями об африканской войне.

— И западня с кольями, — подхватила Анн-Бритт. — Напоминание о войне? У меня, например, эта голова ассоциируется с тем миром, где людей бросают на колья.

— У меня тоже, — ответил Валландер. — Не знаю только, что нам это дает.

— Кто такой Харальд Бергрен?

— А вот это нам нужно побыстрее узнать.

Валландер вспомнил, что как раз сейчас Мартинсон, скорее всего, беседует в Сварте с человеком, долгие годы знавшим Хольгера Эриксона. Он попросил Анн-Бритт позвонить Мартинсону на мобильный. Отныне они должны при всяком удобном случае упоминать Харальда Бергрена, чтобы как можно больше узнать об этом человеке. Анн-Бритт набрала номер. Подождала. Потом отрицательно покачала головой.

— Он отключил телефон.

Валландер рассердился. Как можно отключать телефон во время работы!

Правда, сам он тоже был не без греха. Отключал телефон даже чаще других. По крайней мере, временами. Но Анн-Бритт не стала ему об этом напоминать.

— Я попробую его найти, — сказала она и встала.

— Харальд Бергрен. Надо им заняться. Передай это всей группе.

— Хорошо, сделаю, — пообещала она.

Оставшись один в комнате, Валландер зажег настольную лампу. Он хотел открыть дневник, и тут заметил, что под его кожаной обложкой что-то лежит. Очень осторожно Валландер достал фотографию, черно-белую, захватанную руками и в чем-то испачканную. Один угол оторван. Неизвестный фотограф запечатлел троих парней. Они смеялись в камеру, были молоды и одеты в какую-то униформу. Валландер вспомнил фотографию, стоящую в комнате Ёсты Рунфельдта: тропический ландшафт, и он на фоне огромных орхидей. Здесь природа тоже была явно не шведская. Валландер стал рассматривать фотокарточку в лупу. В момент съемки солнце стояло высоко — предметы на фотографии не отбрасывали теней. Парни сильно загорели. Рубашки расстегнуты, рукава закатаны. У ноги каждого — ружье. Они стоят, прислонившись к камню странной формы. Сзади открытая местность. Почва то ли каменистая, то ли песчаная. Валландер пристально вглядывался в лица. Парням было лет по двадцать-двадцать пять. Перевернув фотографию, Валландер посмотрел на обратную сторону. Ничего. Скорее всего, снимок относился к тому же времени, что и записи в дневнике. Начало шестидесятых годов. На это указывали и прически молодых людей. Все они были коротко стрижены. Хольгера Эриксона среди них быть не могло. В 1960 ему было уже за сорок.

Валландер отложил фотографию в сторону и выдвинул ящик письменного стола. Он вспомнил, что видел здесь конверт с несколькими снимками на паспорт. Достав один, он положил его перед собой на стол. Снимок был сделан недавно. На обороте ручкой стоял год — 1989. Хольгеру Эриксону здесь семьдесят три. Валландер разглядывал его лицо. Острый нос, тонкие губы. Он попытался мысленно убрать морщины и представить, как выглядело это лицо в молодости. Потом снова вернулся к фотографии с изображением трех молодых людей. Он внимательно изучал их лица. Крайний слева чем-то напоминал Хольгера Эриксона. Валландер откинулся назад и закрыл глаза. Хольгер Эриксон умирает в канаве. Мы находим в его сейфе высохшую человеческую голову, дневник и фотографию. Внезапно Валландер открыл глаза и выпрямился на стуле. Он снова вспомнил про взлом, о котором Хольгер Эриксон заявил в полицию за год до смерти. «Сейф преступники не тронули». А вдруг тот, кто забрался в дом, не смог найти сейф — ведь мы тоже обнаружили его не сразу. Содержимое сейфа с тех пор вряд ли изменилось. Может быть, именно оно интересовало преступника. Но попытка не удалась, он решил не возобновлять ее. А год спустя Хольгер Эриксон погиб.

Валландер чувствовал, что какая-то логика в этом есть. Лишь одна вещь не укладывалась у него в голове. Преступник не мог не понимать, что когда Эриксон умрет, его сейф рано или поздно будет обнаружен. В крайнем случае, его найдут те, кто унаследует дом. Но все-таки зацепка появилась. А это уже хорошо.

Он еще раз посмотрел на фотографию. Парни улыбались. Как улыбались все эти тридцать лет. Мелькнула мысль, а не сам ли Хольгер Эриксон фотографировал этих солдат? Но ведь он сколачивал состояние, продавая машины в Истаде, Томелилле и Шёбу, и не ездил в далекую Африку, не воевал там. Или все-таки воевал? Ведь пока им лишь краешком глаза удалось заглянуть в его жизнь.

Валландер задумчиво смотрел на лежащий перед ним дневник. Потом он убрал фотографию в карман куртки, взял дневник и пошел к Нюбергу, который в это время обследовал ванную комнату.

— Дневник я возьму с собой, — сказал Валландер. — Ежедневники оставляю.

— Есть что-нибудь? — спросил Нюберг.

— Думаю, да, — ответил Валландер. — Если меня будут искать, я дома.

Выйдя во двор, он увидел, как несколько полицейских снимают ленты ограждения. Тент убрали еще раньше.

Через час Валландер сидел дома за кухонным столом. И медленно разбирал записи в дневнике. Первая была сделана двадцатого ноября тысяча девятьсот шестидесятого года.

10

На то, чтобы прочесть дневник Харальда Бергрена от корки до корки, у Валландера ушло шесть часов. Несколько раз он прерывался. Приходилось отвечать на телефонные звонки. Часа в четыре заехала Анн-Бритт Хёглунд. Но Валландер старался не отвлекаться надолго. Никогда прежде он не читал ничего столь увлекательного и одновременно ужасного, как этот дневник. Валландер с головой окунулся в чужой незнакомый мир. Харальд Бергрен был не мастер рассказывать. Мысли свои он формулировал неловко — то сентиментально, то косноязычно. Однако содержание его записей, сами события казались настолько поразительными, что заставляли Валландера забывать о корявости фраз, через которые ему приходилось продираться. Он надеялся найти в дневнике подсказку, которая поможет понять случившееся с Хольгером Эриксоном. Но внутренний голос предостерегал его. А вдруг дневник уведет в сторону, прочь от решения загадки? Ведь кому-кому, а Валландеру было хорошо известно, что ответы на сложные вопросы обычно лежат на поверхности. Все зависит от того, как посмотреть. Да и одинаковых расследований не бывает, особенно когда доберешься до сути, удалив шелуху наружного сходства.

Дневник Харальда Бергрена напоминал военно-путевые заметки. Читая его, Валландер узнал, как звали двух других парней на фотографии. Хотя, даже добравшись до конца записей, он так и не понял, кто из них кто. Знал только, что один из солдат — ирландец Терри О’Банион, а второй — француз Симон Маршан. Фотографировал их человек неизвестной национальности по имени Рауль. Все они были наемниками и больше года воевали в Африке. В начале дневника Харальд Бергрен рассказывает, как, находясь в Стокгольме, случайно услышал про одно брюссельское кафе, где какие-то темные личности занимаются вербовкой наемников. Это случилось еще в 1958 году. О том, что привело его туда спустя несколько лет, Харальд Бергрен умалчивает. Вообще все происходившее до описанных в дневнике событий окутано тайной. Впечатление такое, будто у Харальда Бергрена нет прошлого, нет родителей, нет воспоминаний. Главный герой дневника словно появляется на совершенно пустой сцене. Известен только его возраст — двадцать три года, да еще то, что его приводит в отчаяние мысль о поражении Гитлера в войне, закончившейся пятнадцать лет назад.

Тут Валландер прервал свое чтение. Почему Бергрен употребляет слово «отчаяние»? Валландер перечитал предложение еще раз: «Гитлер проиграл войну из-за предательства своих генералов; мысль об этом приводит меня в отчаяние». Валландер задумался над фразой: она очень важна для понимания личности Харальда Бергрена. Но соответствует ли она его политическим убеждениям? Или свидетельствует о психической неуравновешенности и сумбуре в мыслях? И то и другое казалось Валландеру одинаково возможным. Сам же Харальд Бергрен к этой теме больше не возвращается. В июне шестидесятого он уезжает из Швеции, на один день останавливается в Копенгагене, чтобы побывать в парке аттракционов Тиволи. Теплым летним вечером танцует там с некой Ирен, про которую пишет, что она «симпатичная, только слишком высокая». На следующий день он уже в Гамбурге. А еще через день, двенадцатого июня тысяча девятьсот шестидесятого года Харальд Бергрен приезжает в Брюссель. Примерно через месяц он добивается своей цели — заключает контракт и становится наемником. Сам он с гордостью пишет, что «принят на службу и отправляется на войну». Несомненно, это было его заветной мечтой. Обо всем случившемся он рассказывает в дневнике, но не сразу, а намного позже, двадцатого ноября тысяча девятьсот шестидесятого года. В этой первой и самой длинной дневниковой записи сообщается о событиях, приведших Харальда Бергрена туда, где он находился. А находился он в Африке, в местечке под названием Омеруту; и Валландеру пришлось лезть в шкаф и искать коробку, на дне которой лежал школьный географический атлас.

Как и следовало ожидать, Омеруту там не оказалось. Валландер продолжил чтение, решив, однако, старую карту пока не убирать. Вместе с Терри О’Банионом и Симоном Маршаном Бергрен попал в подразделение, состоящее из одних наемников. О своем командире, канадце, которого Харальд называет просто Сэм, он почти ничего не пишет. О причинах войны, похоже, не задумывается. Тут Валландер понял, что и сам весьма смутно представляет, из-за чего воевали люди в стране, которая во времена Бергрена и на его, Валландера, старой карте называлась Бельгийским Конго. В целом у него сложилось впечатление, что роль наемного солдата Харальду Бергрену нравится. Он даже пишет, что воюет за свободу. Но за чью? Об этом в дневнике ни слова. Несколько раз — например, одиннадцатого декабря тысяча девятьсот шестидесятого года и девятнадцатого января тысяча девятьсот шестьдесят первого года — Бергрен признается, что при необходимости, не задумываясь, пустит в ход оружие против шведских солдат из миротворческих сил ООН. Он тщательно отмечает в дневнике дни, когда солдаты получают жалованье. В конце каждого месяца Харальд подводит итог: сколько получил, сколько израсходовал, сколько отложил. С удовольствием сообщает о добытых трофеях. Например, с отвратительными подробностями рассказывает о том, как часть наткнулась на заброшенную плантацию и обнаружила в доме облепленные мухами полусгнившие трупы. Хозяин плантации и его жена — оба бельгийцы — были убиты прямо в своих кроватях. Им отрубили руки и ноги. В доме нестерпимо воняло. Но, обшарив комнаты, наемники нашли алмазы и драгоценности, которые продали одному ливанскому ювелиру за сумму, равную двадцати с лишним тысячам крон. Тогда же Бергрен написал, что война дает хорошую возможность заработать и тем оправдывает себя. А в одном месте он даже пустился в рассуждения, можно ли столько же скопить в Швеции, работая автомехаником. Получилось, что нет. Дома рассчитывать на успех нечего. И он с удвоенным усердием бросается в бой.

Навязчивое желание заработать побольше денег и тщательный подсчет прибыли соседствовали в дневнике с арифметикой совсем другого рода.

Наемник Харальд Бергрен убивал людей. А потом записывал, когда и сколько. Иногда он имел возможность подойти и посмотреть на свои жертвы, тогда в дневнике отмечались пол убитого и его примерный возраст. Указывалось место попадания пули. Валландер читал хладнокровные повторяющиеся описания и чувствовал, как его переполняют гнев и омерзение. Что, спрашивается, Харальду Бергрену делать в этой войне?! Убийство людей — для него просто форма заработка. Причем убивал он чаще всего не солдат, не людей в форме. Его часть совершала карательные рейды по деревням, жители которых подозревались в несогласии с той свободой, за насаждение которой наемники получали деньги. Разграбив деревню и уничтожив ее жителей, отряд уходил. В нем были лишь европейцы, и они убивали африканцев, не считая их за людей. Харальд Бергрен не скрывал своего презрения к чернокожим. Ему нравилось смотреть, как они «словно ошалевшие от страха козы, разбегаются при приближении солдат. Да только зря стараются, пуля все равно летит быстрее». На этих строчках Валландер еле сдержался, чтобы не швырнуть дневником об стену. Но потом продолжил чтение, немного передохнув и смочив водой воспаленные глаза. Вот когда он действительно пожалел, что не сходил к окулисту и не выписал очки! По подсчетам Валландера, если Бергрен писал правду, в среднем он убивал человек по десять в месяц. Через семь месяцев он заболел и был доставлен на самолете в госпиталь в Леопольдвиле. Он перенес дизентерию и, похоже, несколько недель находился в очень тяжелом состоянии. Записи в дневнике прерываются. К этому времени Харальд убил уже больше пятидесяти человек в войне, которую предпочел работе автомеханика у себя на родине. После выздоровления он возвращается в свою часть. Еще через месяц они прибывают в Омеруту. Встают перед камнем, который, оказывается, вовсе и не камень, а термитник, и некий Рауль фотографирует Харальда Бергрена вместе с Терри О’Банионом и Симоном Маршаном. Взяв в руки фотографию, Валландер подошел к окну. Ему никогда не приходилось видеть термитник, но он понял, что речь идет именно об этом снимке. Тремя неделями позже отряд попадает в засаду, и Терри О’Банион погибает. Им пришлось отступить, но это не было организованное отступление. Наемники в панике бежали. Валландер пытался понять, боится ли Харальд Бергрен. И все больше убеждался, что да, боится. Только скрывает это. Пишет только, что убитых похоронили в саванне и поставили на могилах простые деревянные кресты. Еще был случай, они, шутки ради, расстреляли стадо обезьян. В другой раз набрали на берегу реки крокодильих яиц. Сбережения Харальда Бергрена к тому времени достигли тридцати тысяч крон.

И вдруг летом тысяча девятьсот шестьдесят первого года всему приходит конец. Записи в дневнике неожиданно обрываются. Похоже, для Бергрена происшедшее тоже было неожиданностью. Он-то надеялся, что этой странной войне в джунглях не будет конца. В последних дневниковых записях Харальд Бергрен рассказывает, как они спешно покидали страну на транспортном самолете с погашенными огнями, как, едва самолет поднялся с площадки, которую они сами расчистили в зарослях, у него зачихал и закашлял мотор… И все, на этом дневник заканчивается, словно Харальд Бергрен устал писать или ему больше нечего рассказывать. Он прерывает свои записи на том, что самолет поднимается в воздух, и Валландеру не удается узнать, куда они держат путь. Африканская ночь. Харальд Бергрен куда-то летит на самолете. Мотор глохнет, и Харальда Бергрена больше не существует.

Было уже пять часов. Валландер потянулся и вышел на балкон. С моря надвигались тучи. Значит, снова будет дождь. Валландер думал о прочитанном. Почему Хольгер Эриксон хранил дневник в сейфе вместе с высохшей головой? Если Харальд Бергрен жив, ему сейчас должно быть лет пятьдесят с лишним. Валландер почувствовал, что мерзнет. Он вернулся в квартиру и закрыл балконную дверь. Сел на диван. Глаза болели. Для кого Бергрен писал дневник? Для себя или для кого-то еще?

Чего-то здесь не хватало.

Но чего именно, Валландер понять не мог. Молодой парень воюет в Африке и ведет дневник. Пишет вроде бы очень подробно, а записи кажутся неполными. Как будто в них чего-то не хватает. И Валландер тщетно искал это «что-то» между строк.

Лишь когда в дверь позвонила Анн-Бритт, Валландер понял, чего ему не хватало в дневнике. Увидев ее в дверях, он, наконец, догадался, чего нет в записях Харальда Бергрена. Он рисует мир, в котором доминируют мужчины. Женщины на страницах его дневника либо мертвы, либо спасаются бегством. За исключением Ирен, с которой он познакомился в парке Тиволи в Копенгагене. Той самой — симпатичной, но чересчур высокой. Больше женщины в дневнике не упоминались. Харальд Бергрен пишет об увольнительных, которые они проводили в разных городах Конго, о пьянках и драках, но ни слова о женщинах. Кроме Ирен.

Это было очень странно. Во время пребывания в Африке Бергрен был молод. Война для него — приключение. А для молодого человека — какое приключение без женщины?

Валландер задумался. Но решил пока держать свои предположения при себе.

Анн-Бритт Хёглунд зашла рассказать, что она вместе с одним из сотрудников Нюберга тщательно осмотрела квартиру Ёсты Рунфельдта. Но они ничего не нашли. Ничего, что объясняло бы, зачем Рунфельдту понадобилась прослушивающая аппаратура.

— Там у него все только про орхидеи, — рассказывала Анн-Бритт. — Симпатичный вдовец, живущий в мире своих увлечений.

— Его жена, кажется, утонула? — спросил Валландер.

— Она была очень красивая, — сказала Анн-Бритт. — Я видела их свадебную фотографию.

— Может, стоит проверить, что произошло? — спросил Валландер. — В чем было дело.

— Мартинсон и Сведберг связываются с детьми Рунфельдта, — ответила Анн-Бритт. — Надо решить, может, пора всерьез заняться его розыском.

А Валландер уже разговаривал по телефону с Мартинсоном. Тот рассказал о результатах беседы с дочерью Ёсты Рунфельдта. Она категорически отвергла предположение, что отец не поехал в Африку. И очень забеспокоилась. Она знала, что Ёста собирался в Найроби, и думала, что он все еще там.

Валландер был согласен с Анн-Бритт. Полиции следовало немедленно заняться розыском Ёсты Рунфельдта.

— Слишком много непонятного, — сказал Валландер. — Надо бы поговорить с сыном, но он уехал на дачу в Хельсингланд, а там нет телефона. Как только Сведберг свяжется с ним, он нам позвонит.

Совещание договорились провести в воскресенье, во второй половине дня. Анн-Бритт взяла на себя его организацию. Потом Валландер пересказал ей содержание дневника. Он рассказывал обстоятельно, не торопясь. Давал возможность не только ей, но и себе самому разобраться в прочитанном.

— Харальд Бергрен, — повторила она, когда Валландер закончил. — Может быть, он и есть убийца?

— Во всяком случае, было время, когда он на убийствах делал деньги, — ответил Валландер. — В его дневнике написаны страшные вещи. И если он еще жив, он вполне может бояться разоблачения.

— Другими словами мы должны его отыскать, — сказала Анн-Бритт. — Вот задача номер один. Вопрос только, как это сделать.

Валландер кивнул.

— Дневник хранился в сейфе Эриксона. Пока это наша единственная зацепка. Но одновременно мы не бросим и старый принцип работы — на ощупь.

— Вы сами знаете, что теперь это уже невозможно. Если есть зацепка, работаешь с ней, а не на ощупь.

— Нельзя забывать, что мы, несмотря ни на что, можем ошибаться в своих предположениях, — уклончиво объяснил Валландер.

Анн-Бритт уже собралась уходить, но тут зазвонил телефон. Звонил Сведберг — ему удалось поговорить с сыном Ёсты Рунфельдта.

— Он в страшной тревоге. Собрался лететь сюда первым же самолетом.

— Когда он в последний раз разговаривал с отцом?

— За несколько дней до его отъезда в Найроби. Точнее сказать, предполагаемого отъезда. Все было как обычно. Сын говорит, что Рунфельдт всегда очень радовался предстоящим поездкам.

Валландер кивнул.

— Учтем.

Потом он протянул трубку Анн-Бритт, и она договорилась со Сведбергом о времени завтрашнего совещания. Только положив трубку, Валландер вспомнил, что так и не отдал Сведбергу листок с заметками, касающимися неизвестной женщины в роддоме.

Анн-Бритт торопилась домой, к детям. Оставшись один, Валландер позвонил отцу и пообещал приехать в воскресенье пораньше утром. Отец хотел показать ему снимки, которые делал в Риме своим допотопным фотоаппаратом.

Остаток субботнего вечера ушел у Валландера на то, чтобы обобщить все материалы по делу об убийстве Хольгера Эриксона. Одновременно он снова и снова мысленно возвращался к исчезновению Ёсты Рунфельдта. Беспокойство не покидало его, мысли разбегались.

Он все больше и больше склонялся к тому, что они пока не видят чего-то главного.

И это чувство не давало ему покоя.

К девяти вечера он понял, что уже не в состоянии думать. Он отодвинул в сторону блокнот и позвонил Линде. Однако звонки уходили в пустоту. Ее не было дома. Валландер надел куртку потеплее и отправился в центр. Зашел в китайский ресторан на площади. Удивился, почему так людно. Потом вспомнил, что сегодня суббота. После ужина он заказал себе в графине вина. Но голова разболелась, и он вернулся домой. Шел дождь.

Ночью ему снился сон про дневник Харальда Бергрена. Будто бы он, Курт Валландер, очутился в кромешной темноте, было очень жарко, и откуда-то из этой плотной темноты ему грозил винтовкой Харальд Бергрен.

Валландер проснулся рано.

Дождь прекратился. Небо снова прояснилось.

В четверть восьмого он уже садился в машину, чтобы ехать к отцу в Лёдеруп. В утреннем свете очертания предметов казались четкими и ясными. Валландер решил уговорить отца с Гертрудой поехать к морю. А то скоро совсем похолодает, и туда уже не выберешься.

Он с неудовольствием вспомнил свой сон. Потом подумал, что, когда во второй половине дня они соберутся на совещание, нужно составить план действий. Главное сейчас — установить, кто такой Харальд Бергрен. Даже если потом этот след окажется ложным. Валландер свернул на дорогу, ведущую к дому, и увидел, что отец ждет его на крыльце. После возвращения из Рима они еще не виделись. Они вместе вошли в кухню. Гертруда уже накрыла завтрак. Отец стал показывать им фотографии. Многие получились нечеткими. Кое-где сюжет не поместился в кадр. Но отец был доволен и гордился снимками. Поэтому Валландер тоже одобрительно кивал головой.

Одна фотография привлекла его внимание. Ее сделал официант в последний вечер их пребывания в Риме. Валландер и отец только-только закончили ужинать, пододвинулись поближе друг к другу. На белой скатерти стоит початая бутылка красного вина. Оба улыбаются в объектив.

На короткий миг ему представилась выцветшая фотография из дневника Харальда Бергрена. Но он отбросил это воспоминание. Сейчас его интересовал другой снимок. Фотография напомнила Валландеру то, что он впервые обнаружил во время поездки. Они с отцом похожи. Мало того, они очень похожи.

— Мне бы тоже хотелось иметь такую, — сказал Валландер.

— Я сделал для тебя, — ответил довольный отец и протянул ему через стол конверт с фотографией.

Позавтракав, они пошли в ателье. Отец как раз заканчивал писать пейзаж с глухарем. Птицу он всегда рисовал последней.

— Сколько картин ты написал за свою жизнь? — спросил Валландер.

— Ты спрашиваешь меня об этом всякий раз, как приходишь сюда, — ответил отец. — Откуда мне знать? Да и не все ли равно? Главное, они похожи друг на друга.

Валландер уже давно понял, почему отец постоянно рисует одно и то же. Так он старается защититься от изменчивости окружающего мира. Ведь на картинах ему подвластно даже солнце. Оно не двигается, не меняет положения — висит всегда на одной и той же высоте над краем леса.

— Хорошо мы съездили, — сказал Валландер, наблюдая, как отец смешивает краски.

— Я знал, что тебе понравится, — ответил отец. — Когда бы ты еще увидел Сикстинскую Капеллу.

Валландер прикинул, стоит ли спрашивать отца про одинокую прогулку, предпринятую им в одну из последних ночей в Риме. И решил промолчать. В конце концов, у каждого могут быть свои тайны.

Валландер предложил съездить на побережье. К его удивлению, отец сразу согласился. Гертруда предпочла остаться дома. В начале одиннадцатого они сели в машину Валландера и поехали в Сандхаммарен. Ветра почти не было. Они остановились на берегу. Перелезли через каменистые уступы, Валландер поддерживал отца под руку. Наконец, перед ними раскинулось море. Берег был почти пуст. Только вдалеке какие-то люди гуляли с собакой. И они с отцом, а больше никого.

— Как здесь красиво, — сказал отец.

Валландер незаметно наблюдал за ним. Казалось, поездка в Рим коренным образом изменила его настроение, а может быть, даже благоприятно повлияла на здоровье и отодвинула наступление болезни, которая, по словам врачей, угрожала отцу. Однако Валландер чувствовал, что ему никогда не понять, чем в действительности была для отца эта поездка. Он готовился к ней всю жизнь и оказал Валландеру честь, пригласив составить ему компанию.

Рим был его Меккой.

Они медленно брели вдоль берега. Валландер подумал, что сейчас, пожалуй, можно поговорить с отцом о прошлом. Однако решил не торопить события.

Вдруг отец резко остановился.

— Что с тобой? — спросил Валландер.

— Я неважно себя чувствую в последние дни. Но это пройдет.

— Может, нам лучше вернуться?

— Я же сказал, это скоро пройдет.

Валландер заметил, что отца снова, как раньше, начали раздражать его вопросы. И не стал больше ничего говорить.

Они продолжали свою прогулку. Над их головами пролетел на запад косяк птиц. Только через два часа отец предложил вернуться домой. Валландер, который и думать забыл о времени, понял, что должен торопиться, чтобы не опоздать на совещание.

Он довез отца до Лёдерупа, а сам вернулся в Истад, чувствуя, что у него с души свалился камень. Даже если отец и не выздоровел, путешествие явно пошло ему на пользу. И помогло им вернуть близость, потерянную много лет назад, когда Валландер решил пойти работать в полицию. С его выбором отец так и не смирился. И не объяснил, что именно не устраивает его в профессии полицейского. Возвращаясь в город, Валландер думал, что, возможно, теперь наконец получит ответ на вопрос, который мучил его долгие годы.

В половине третьего началось совещание. Присутствовали все, даже Лиза Хольгерсон. Увидев ее, Валландер вспомнил, что так и не позвонил Перу Окесону. И тут же для памяти сделал себе заметку в блокнот.

Потом он рассказал собравшимся о том, что было обнаружено в сейфе Хольгера Эриксона. Когда он закончил, все единодушно согласились: это уже похоже на след. Поделив между собой поручения, перешли к делу Ёсты Рунфельдта.

— Итак, с сегодняшнего дня мы начинаем розыск Ёсты Рунфельдта. Не исключен несчастный случай или нападение. Хотя возможно также добровольное исчезновение. Пока, я думаю, для нас несущественно, есть ли связь между ним и Хольгером Эриксоном. Может быть, и есть. Но, так же как и добровольное исчезновение, она представляется маловероятной. Во всяком случае, никаких доказательств этого у нас нет.

Валландер хотел поскорее закончить совещание. Как-никак воскресенье. Он знал, что его сотрудники хорошо потрудились в последние дни. А еще он знал, что иногда лучший способ эффективно поработать — это отдохнуть. Утренние часы, проведенные с отцом, удвоили его силы. Выходя из здания полиции в четыре часа дня, Валландер чувствовал себя непривычно свежим и бодрым. Тревога, не оставлявшая его в последние дни, тоже улеглась.

Скорее всего, чтобы найти разгадку, им нужно найти Харальда Бергрена. Убийство спланировано так тщательно, что преступник наверняка должен быть необычным человеком.

Им вполне мог оказаться Харальд Бергрен.

По дороге домой Валландер остановился возле магазина, который работал по воскресеньям, сделал кое-какие покупки, а заодно взял напрокат видеофильм. Это был старый классический фильм — «Мост Ватерлоо». Он смотрел его вместе с Моной в Мальмё, когда они только-только поженились. И сейчас уже плохо помнил его содержание.

Валландер как раз смотрел фильм, когда позвонила Линда. Услышав, что это она, он пообещал перезвонить. Выключил фильм, перебрался на кухню. Они разговаривали почти полчаса. Линда даже не пыталась объяснить, почему не звонила раньше. Валландер и не спрашивал. Он знал, что они похожи друг на друга. Оба отличаются рассеянностью и оба умеют собираться в нужный момент для решения серьезной задачи.

Линда рассказала, что у нее все в порядке, она продолжает учиться в театральной школе и одновременно работает официанткой в кафе на Кунгсхольмене. Валландер не поинтересовался, как идут занятия. Ему почему-то казалось, что Линда и так не очень уверена в своих артистических способностях. Уже в конце разговора Валландер упомянул, что утром ездил с отцом на побережье.

— Похоже, вы неплохо провели время, — сказала Линда.

— Да, — ответил Валландер. — Мы как будто стали другими.

Закончив разговор, Валландер вышел на балкон. Ветра не было. Такая тихая погода в Сконе — большая редкость.

Тревога тоже покинула его. Хотелось спать. Завтра он опять возьмется за работу.

Он погасил свет, и перед глазами снова возникли строчки дневника.

Валландер попытался представить себе, где сейчас может находиться Харальд Бергрен.

11

Проснувшись утром третьего октября, Валландер подумал, что ему следует еще раз встретиться со Свеном Тиреном. Он не знал, приснилось ему это или просто так пришло в голову. Но он не колебался. Даже не стал дожидаться, пока придет на работу. Пока закипал кофе, Валландер позвонил в справочную и узнал домашний телефон Тирена. Трубку взяла его жена. Сам Тирен уже уехал. Но она дала Валландеру номер его мобильного. Валландер позвонил. Голос Свена Тирена донесся до него сквозь треск и шуршание. Валландеру показалось, что он различает также глухой звук работающего мотора. Свен Тирен сказал, что находится на шоссе за Хёгестадом. Он еще заедет по двум адресам, а потом отправится в Мальмё на заправку. Валландер попросил его при первой возможности заехать в полицейский участок. Тирен подумал, было, что они нашли убийцу Хольгера Эриксона, но Валландер возразил: им просто нужно поговорить. Расследование убийства еще находится в начальной стадии. Они делают все, чтобы найти убийцу. Возможно, это произойдет скоро. Но поиски могут и затянуться. Свен Тирен пообещал заехать в полицию около девяти часов.

— Только не ставьте машину у входа, — попросил Валландер. — Это мешает проезду.

В ответ Тирен пробормотал что-то невнятное.

В четверть восьмого Валландер приехал на работу. Он уже хотел войти в вестибюль, но передумал и, повернув налево, пошел к входу в прокуратуру. Он знал, что человек, который ему нужен, привык приходить на службу рано. И действительно, в ответ на его стук из-за двери кабинета прозвучало приглашение войти.

На столе Пера Окесона, как всегда, лежали груды документов. Казалось, папки и бумаги валялись всюду, как попало. Но впечатление было обманчивым. Пер Окесон славился своей педантичностью и работоспособностью. Валландер с удовольствием сотрудничал с ним. Они были знакомы много лет, и их отношения уже давно перестали быть просто деловыми. Случалось, они делились друг с другом своими переживаниями, просили совета или помощи. Однако настоящей близости между ними не было. Друзьями они так и не стали. Слишком были разными. Увидев Валландера, Пер Окесон приветливо кивнул, встал и освободил для него стул, убрав оттуда материалы дела, которое готовил к слушанию в суде. Валландер сел. Пер Окесон отключил телефон.

— Я думал, ты позвонишь, — сказал он. — Кстати, спасибо за открытку.

Валландер уже забыл, что посылал ему из Рима открытку, и, уж тем более не помнил, что на ней было изображено. Кажется, Форум.

— Хорошо мы съездили, — сказал Валландер. — Отец тоже доволен.

— А вот я не был в Риме, — ответил Пер Окесон. — Как там говорится? «Увидеть Рим и умереть»? Или это про Неаполь?

Валландер пожал плечами. Он не слышал такого выражения.

— Я надеялся на спокойную осень. Но не успел вернуться домой, как в канаве нашли труп.

Пер Окесон поморщился.

— Я видел несколько снимков, — сказал он. — И с Лизой Хольгерсон разговаривал. У тебя есть версия?

— Кое-что есть, — ответил Валландер и коротко рассказал о находке, сделанной в сейфе Хольгера Эриксона. Он знал, что Окесон доверяет его опыту и редко спорит с выводами Валландера или критикует его манеру вести расследование.

— Уму непостижимо, зачем понадобилось втыкать в канаву бамбуковые колья, — сказал Пер Окесон. — Хотя, с другой стороны, в наше время граница между нормой и безумием все больше стирается.

— Что слышно с Угандой? — спросил Валландер.

— Ты имеешь в виду Судан? — уточнил Окесон.

Валландер знал, что Пер Окесон хочет устроиться на работу в комиссариат ООН по делам беженцев. Уехать на время из Истада. Сменить обстановку, пока еще не поздно. Пер был на несколько лет старше Валландера, ему уже исполнилось пятьдесят.

— Да, конечно, Судан, — спохватился Валландер. — Ты говорил с женой?

Пер Окесон кивнул.

— Как раз на днях я наконец собрался с духом и сказал ей. Представь себе, все прошло как нельзя лучше. По-моему, она даже обрадовалась, что я на какое-то время уеду. Правда, пока мне не дали окончательного ответа. Но я уверен: все будет в порядке. Ты же знаешь, у меня там свои люди.

За долгие годы знакомства Валландер перестал удивляться сверхъестественной способности Пера Окесона находить окольные пути для получения нужной информации. Как Окесону это удавалось, Валландер не знал. Но он всегда бывал в курсе того, что обсуждалось, например, в различных комиссиях риксдага или на закрытых заседаниях Главного полицейского управления.

— Если все будет в порядке, я уеду в конце года, — сказал Окесон. — Года на два, а то и больше.

— Надеюсь, до этого мы разберемся с делом Хольгера Эриксона. Будут какие-нибудь указания?

— Давай начнем с твоих пожеланий.

Валландер ненадолго задумался, потом ответил:

— Пока никаких. Лиза Хольгерсон считает, что нужно снова пригласить Матса Экхольма. Помнишь, он приезжал сюда летом? Составлял психологические портреты. У него еще была классификация психов, которая, якобы, помогает их ловить. В принципе, он, конечно, толковый специалист.

Пер Окесон хорошо помнил Экхольма.

— Но мне кажется, с этим можно повременить, — продолжал Валландер. — Понимаешь, я не думаю, что преступник — сумасшедший.

— Если ты считаешь, что нужно подождать, давай подождем, — сказал Пер Окесон и поднялся. Показал на коробку с материалами. — У меня сегодня очень запутанное дело, — извинился он. — Нужно подготовиться.

Валландер встал, чтобы уйти.

— А что ты все-таки собираешься делать в Судане? — спросил он. — Зачем беженцам помощь шведских юристов?

— Беженцы вообще нуждаются в помощи, — сказал Окесон, провожая Валландера. — И не только здесь, в Швеции. — Пока ты был в Риме, я на несколько дней ездил в Стокгольм, — вдруг добавил он. — Видел там Аннет Брулин. Она просила всем нашим передавать привет. А тебе особенно.

Валландер недоверчиво взглянул на него. Но ничего не сказал. Несколько лет назад Аннет Брулин замещала Пера Окесона. И, хотя она была замужем, Валландер тогда попытался за ней ухаживать, но не слишком удачно. И теперь не любил вспоминать об этом.

Он вышел из прокуратуры. Дул резкий ветер. Небо заволокло тучами. Валландер прикинул, какая может быть температура — градусов восемь, не больше. При входе в вестибюль он встретил Сведберга. Валландер вспомнил, что так и не отдал ему листок с записями.

— Я на днях случайно прихватил одну твою бумажку, — сказал Валландер.

Сведберг недоуменно посмотрел на него.

— У меня, вроде, ничего не пропадало.

— Какие-то записи о посторонней женщине в роддоме.

— Можешь их выкинуть, — сказал Сведберг. — Это из области галлюцинаций.

— Захочешь, выбросишь сам. Я положу тебе на стол.

— Мы продолжаем опрашивать соседей Эриксона, — сказал Сведберг. — И я собираюсь поговорить с почтальоном.

Валландер кивнул. Они разошлись в разные стороны.

Дойдя до кабинета, Валландер уже забыл про листок Сведберга. Он вынул из внутреннего кармана куртки дневник Харальда Бергрена и положил его в ящик. А фотографию с тремя молодыми людьми на фоне термитника оставил на столе. В ожидании Свена Тирена Валландер бегло просмотрел материалы, оставленные ему сотрудниками. Без четверти девять он сходил и налил себе кофе. По коридору прошла Анн-Бритт Хёглунд. Она заглянула к Валландеру в кабинет и сказала, что исчезновение Ёсты Рунфельдта официально зарегистрировано. Делу присвоен гриф срочности.

— Я разговаривала с соседом Рунфельдта, учителем гимназии, — сказала она. — Думаю, его словам можно доверять. Так вот, он говорит, что вечером в четверг Ёста был дома. В последующие дни из его квартиры никаких звуков не доносилось.

— Значит, он уехал именно тогда, — сказал Валландер. — Но не в Найроби.

— Никаких странностей в поведении Рунфельдта сосед не замечал. Судя по всему, тот был человеком необщительным, жил размеренно и тихо. Был вежлив, но держал дистанцию. Гостей принимал редко. Правда, сам иногда приходил домой поздно ночью. Учитель живет прямо под ним. А в доме очень хорошая слышимость. Поэтому мнение соседа стоит учесть.

С чашкой в руках Валландер остановился, обдумывая то, что сказала Анн-Бритт.

— Нам нужно разобраться с посылкой, — напомнил он. — Хорошо бы сегодня же связаться с этой буросской фирмой. Кстати, надеюсь, местная полиция получила наше сообщение. Как называется фирма? «Секьюр»? Надо подключить Нюберга. Важно узнать, заказывал ли Рунфельдт у них что-нибудь раньше. Зачем-то ведь ему понадобился весь этот набор?

— Аппаратура для подслушивания, приспособления для снятия отпечатков пальцев… Кто покупает такие предметы? Кому они могут понадобиться?

— Нам.

— А еще?

Валландер чувствовал, что она спрашивает неспроста.

— Прослушивающую аппаратуру, естественно, используют те, кто хочет сунуть нос в чужие дела.

— А кто снимает отпечатки пальцев?

Валландер кивнул. Теперь он понял, что она имела в виду.

— Сыщики, — сказал он. — Частные детективы. Я тоже об этом думал. Но ведь Ёста Рунфельдт — торговец цветами, его ничего кроме орхидей не интересует.

— Не знаю, почему мне это пришло в голову, — сказала Анн-Бритт. — Я сама позвоню в Бурос.

Валландер вернулся в кабинет. Раздался телефонный звонок. Это была Эбба. Она сообщила, что пришел Свен Тирен.

— Надеюсь, он не загородил выезд своим грузовиком? — спросил Валландер. — А то Хансон увидит, разговоров не оберешься.

— Нет, не загородил, — ответила Эбба. — Кстати, тебя искал Мартинсон.

— Где он?

— Скорее всего, у себя.

— Попроси Тирена подождать несколько минут, я перекинусь парой слов с Мартинсоном.

Когда Валландер вошел к Мартинсону, тот разговаривал по телефону. Но тут же закончил разговор. Валландер решил, что это, наверное, была жена. Она звонила Мартинсону по десять раз на дню. Неизвестно зачем.

— Я разговаривал с медэкспертами в Лунде, — сказал Мартинсон. — Уже есть кое-какие результаты. Жаль только, что самого главного они нам все равно сказать не могут.

— Когда он умер?

Мартинсон кивнул.

— Сердце остриями не повреждено. Артерии тоже целы. А значит, он мог довольно долго висеть на этих кольях, прежде чем умереть. Врачи говорят, что он вроде как утонул.

— Что значит «утонул»? — удивился Валландер. — Он висел на кольях в канаве. Как он мог утонуть?

— Врач сообщил мне уйму неприятных подробностей, — сказал Мартинсон. — Но суть в том, что в легкие попала кровь, и в какой-то момент ее стало так много, что Хольгер Эриксон захлебнулся. Как если бы он утонул. Я передам тебе их письменное заключение, как только получу его.

— Вот когда отдашь, тогда и будем разговаривать. У тебя тут уже и так целый склад.

Валландер не имел в виду ничего плохого. Он только в коридоре понял, что своей последней репликой, наверно, обидел Мартинсона. Но слово — не воробей, и Валландер направился в приемную, где его ждал Свен Тирен. Тирен сидел на диванчике, уставившись в пол. Он был небрит, глаза красные, воспаленные. От него сильно пахло мазутом и бензином. Валландер провел его в свой кабинет.

— Почему тот, кто убил Хольгера Эриксона, все еще не за решеткой? — спросил Тирен.

Тон его снова покоробил Валландера.

— Назовите мне его имя, и я лично прямо сейчас поеду и арестую его, — ответил он.

— Я не полицейский.

— А вот это я и без вас знаю. Были бы вы полицейским, не задавали бы таких глупых вопросов.

Свен Тирен хотел, было, возразить, но Валландер жестко остановил его.

— Сейчас вопросы задаю я, — сказал он.

— Вы меня в чем-то подозреваете?

— Нет. Но у меня есть вопросы. Вы должны на них отвечать. И больше ничего.

Свен Тирен пожал плечами. Вдруг Валландеру показалось, что Тирен нервничает. Его профессиональные инстинкты мгновенно обострились. Он задал Тирену свой единственный заранее подготовленный вопрос:

— Харальд Бергрен. Это имя вам о чем-нибудь говорит?

Тирен смотрел на него.

— Таких не знаю. А почему вы спрашиваете?

— Вы уверены?

— Да.

— Подумайте как следует!

— Нечего мне думать. Если я говорю: «не знаю», значит, не знаю.

Валландер пододвинул к нему фотографию. Тирен наклонился к столу.

— Посмотрите, нет ли на этой фотографии людей, знакомых вам. Смотрите внимательно, не торопясь.

Свен Тирен взял фотографию пальцами, испачканными в мазуте. Он рассматривал ее долго. Валландер уже начал было надеяться на успех, но тут Тирен положил фотографию на стол со словами:

— Я никогда никого из них не видел.

— Но вы долго смотрели на снимок. Вам показалось, что вы кого-то из них узнали?

— По-моему, вы сами сказали, чтобы я не торопился? А кто эти люди? И где они стоят?

— Вы уверены, что не знаете их?

— Я никогда никого из них не встречал.

Валландер понял, что Тирен говорит правду.

— Это наемники, — сказал он. — Фотография сделана в Африке больше тридцати лет назад.

— Иностранный легион?

— Не совсем. Но вроде того. Солдаты, которые воюют за того, кто больше заплатит.

— Жить-то ведь на что-то надо.

Валландер удивленно посмотрел на Тирена. Но не стал уточнять, на чьей он стороне.

— Вы когда-нибудь слышали о связях Хольгера Эриксона с наемниками?

— Хольгер Эриксон продавал машины. Сколько можно об этом говорить!

— Кроме того, он писал стихи и наблюдал за птицами, — возразил Валландер, не пытаясь скрыть раздражение. — Вы слышали или не слышали, чтобы Хольгер Эриксон когда-нибудь говорил о наемниках? Или о войне в Африке?

Свен Тирен, не отрываясь, смотрел на него.

— Почему среди полицейских так редко попадаются приятные люди? — спросил он.

— Потому что нам приходится заниматься неприятными вещами, — ответил Валландер. — Предупреждаю, что с этой минуты вы только отвечаете на мои вопросы. И ничего лишнего. Никаких комментариев, не относящихся к делу.

— А если они будут?

Валландер почувствовал, что, того и гляди, нарушит должностную инструкцию. Но ему было уже все равно. Человек, сидевший по другую сторону стола, вызывал у него безотчетную антипатию.

— Тогда я буду вызывать вас сюда для допроса каждый день. И кроме того обращусь к прокурору за разрешением на обыск в вашей квартире.

— Что вы там хотите найти?

— Это мое дело. Я вас просто предупреждаю.

Валландер понимал, что рискует. Свен Тирен мог разгадать его игру. Но, видимо, тот предпочел выполнить условия Валландера.

— Хольгер был мирным человеком. Правда, в делах не миндальничал, свою выгоду знал. Но про наемников никогда не говорил. Хотя ему наверняка было что сказать.

— Что вы имеете в виду? Что значит «было что сказать»?

— Насколько я понимаю, наемники воюют против революционеров и коммунистов? А Хольгер был по меньшей мере консерватором.

— Как это «консерватором»?

— Он считал, что наше общество катится ко всем чертям. И что, пока не поздно, нужно вернуть телесные наказания и смертную казнь. Если бы он сейчас был с нами, сказал бы, что его убийцу следует вздернуть на первом же суку.

— Он с вами об этом говорил?

— Он со всеми об этом говорил. Это были его убеждения.

— Он сотрудничал с какими-нибудь консервативными организациями?

— Откуда мне знать?

— Если вам известны его взгляды, почему бы вам не знать и этого? Отвечайте на вопрос!

— Не знаю.

— С неонацистами?

— Не знаю.

— Он сам был нацистом?

— Про это я ничего не знаю. Он говорил, что общество катится к чертям. Терпеть не мог социалистов и коммунистов. Народную партию, и ту признавал со скрипом.

Валландер взвешивал слова Тирена. В чем-то они дополняли, а в чем-то меняли образ Хольгера Эриксона, сложившийся у полиции. Похоже, он действительно был очень сложным и противоречивым человеком. Поэт и ультраконсерватор, любитель птиц и сторонник смертной казни. Валландеру вспомнилось стихотворение на письменном столе. В нем Хольгер Эриксон грустит об исчезнувшей птице. И он же считает, что убийц нужно вешать.

— Он когда-нибудь упоминал, что у него есть враги?

— Вы уже спрашивали об этом.

— Я знаю. Но спрашиваю еще раз.

— Напрямую он этого не говорил. Однако дверь на ночь запирал.

— Почему?

— От врагов.

— Вы их не знаете?

— Нет.

— Он не говорил, откуда у него враги?

— Он никогда не говорил, что они у него есть. Это говорю я. Сколько раз можно повторять одно и то же!

Валландер предостерегающе поднял руку.

— Если мне потребуется, я буду задавать вам один и тот же вопрос каждый день пять раз подряд. Итак, врагов нет. Но он запирался по ночам, так?

— Да.

— Откуда вам это известно?

— Он сам говорил. Иначе откуда же мне, черт побери, знать об этом? Я к нему домой не ездил замки проверять. Сегодня в Швеции ни на кого нельзя положиться. Это его слова.

Валландер решил, что продолжать разговор не стоит. Придет время, он снова пригласит к себе Свена Тирена. Этот человек, несомненно, знает больше, чем говорит. Но Валландер не хотел идти напролом. Однажды спугнув Тирена, будет сложно снова вызвать его на откровенность.

— Думаю, на сегодня достаточно, — сказал Валландер.

— На сегодня? Мне что — опять сюда приезжать? А работать за меня кто будет?

— Я вам позвоню. Спасибо, что приехали, — сказал Валландер и, поднявшись из-за стола, протянул Тирену руку.

Не ожидавший такой любезности Тирен опешил. Потом крепко пожал Валландеру руку.

— Найдете сами, где выход? — спросил Валландер.

Тирен ушел, а Валландер позвонил Хансону. Ему повезло: тот сразу снял трубку.

— Свен Тирен, водитель бензовоза. Ты еще говорил, что он был замешан в каких-то драках. Помнишь?

— Помню.

— Посмотри, что у нас на него есть.

— Это срочно?

— Так же как и все остальное. Не больше и не меньше.

Хансон обещал посмотреть.

Валландер взглянул на часы — уже десять. Сходил за кофе. Потом записал для памяти весь разговор с Тиреном. На следующем совещании им предстоит обсудить факты, которые выяснились в ходе беседы. Валландер не сомневался, что это важно для следствия.

Когда он закончил писать и захлопнул блокнот, ему снова попался на глаза исписанный карандашом листок, который он уже столько раз хотел вернуть Сведбергу. Надо наконец сделать это. Валландер взял листок и вышел из комнаты. Уже в коридоре он услышал телефонный звонок. Поколебавшись, Валландер вернулся и снял трубку. Это была Гертруда. Она плакала.

— Приезжай, — всхлипнула она.

Валландер похолодел.

— Что случилось? — спросил он.

— Отец умер. Лежит в мастерской.

Часы показывали четверть одиннадцатого, был понедельник, третье октября тысяча девятьсот девяносто четвертого года.

12

Валландер ушел с работы, никого не предупредив: он был уверен, что Гертруда ошиблась. И вот он уже в Лёдерупе, вот отцовская мастерская — здесь, как всегда, пахнет скипидаром. Нет, Гертруда не ошиблась. Отец лежал лицом вниз на картине, которую перед этим писал. Глаза закрыты, а сведенная судорогой рука продолжает сжимать кисть. Смерть застигла его, когда он рисовал глухарю белые крапинки. Валландер узнал картину, над которой отец работал накануне, перед их совместной поездкой на побережье к Сандхаммарен. Смерть наступила внезапно. Позже, когда Гертруда немного успокоилась, Валландер узнал, что утром они, как обычно, позавтракали. И потом тоже все было как всегда: в половине седьмого отец пошел в мастерскую. В половине десятого они обычно пили кофе, и когда отец не появился, Гертруда пошла позвать его. А он уже умер. Слушая Гертруду, Валландер подумал, что, когда бы смерть ни пришла, она всегда приходит не вовремя. Всегда нарушает чьи-то планы — дела остаются несделанными, кофе невыпитым.

Они ждали приезда врача. Гертруда не отпускала руки Валландера. А у него внутри была странная пустота. Он не чувствовал горя. Не было никаких чувств, кроме смутного ощущения несправедливости случившегося. Скорее всего, он скорбел не об отце, а о себе самом — что, впрочем, не редкость в такой ситуации. Приехала «скорая». Валландер знал водителя. Его звали Прютс, и он сразу понял: на этот раз несчастье случилось с отцом Валландера.

— Он не болел, — сказал Валландер. — Вчера мы вместе гуляли на побережье. Он жаловался на недомогание, но и только.

— Наверно, удар, — сочувственно проговорил Прютс. — Обычно это так и бывает.

Позже врачи подтвердили его слова. Отец умер мгновенно и вряд ли успел понять, что произошло. В мозгу лопнул сосуд. Смерть наступила еще до того, как отец ударился головой о незаконченную картину. Гертруда была потрясена и расстроена. Но к ее горю примешивалось чувство облегчения от того, что быстрая смерть избавила отца от беспомощности и беспамятства, от медленного угасания один на один со своими призраками и видениями.

Валландер думал о другом. Когда отец умирал, рядом с ним никого не было. Это неправильно. Никто не должен умирать в одиночестве. Валландер корил себя за то, что не обратил внимания на плохое самочувствие отца. Не внял предостережению — вот и случился этот инфаркт или инсульт… Но хуже всего то, что смерть поторопилась. Ее не ждали так рано, хотя отцу и было восемьдесят лет. Когда-нибудь потом, позже. Не сейчас. И не так. Увидев отца лежащим в мастерской, Валландер тряс его, стараясь вернуть к жизни. Но сделать что-нибудь было уже нельзя. Глухаря отец так и не дорисовал.

Несмотря на общее смятение и суматоху, которыми всегда сопровождается приход смерти, Валландер сохранял способность действовать спокойно и собранно. Гертруда уехала на «скорой». Валландер вернулся в мастерскую, молча постоял там, вдыхая запах скипидара и плача от того, что отец никогда не бросил бы картину недорисованной. Прекрасно понимая, что не властен передвинуть невидимую границу между жизнью и смертью, Валландер все же взял кисть и дорисовал две недостающие белые крапинки в оперении птицы. Никогда прежде он не касался кистью картин отца. Потом он вымыл кисть и поставил ее к остальным, в старую банку из-под варенья. Он еще не осознал случившегося, не понял, что изменилось в его собственной жизни. Он даже не знал, как скорбеть об отце.

Валландер пошел в дом и позвонил Эббе. Она расстроилась, распереживалась, и Валландер почувствовал, что не может больше говорить. Он только попросил ее предупредить остальных. Пусть они работают, но пока без него. Пусть звонят, если вдруг выяснится что-то важное. Сегодня он в полиции уже не появится. Насчет завтрашнего дня пока ничего не известно. Потом Валландер позвонил своей сестре, Кристине. Они долго разговаривали. И Валландеру показалось, что в отличие от него, Кристина была внутренне готова к тому, что отец внезапно может умереть. Она пообещала связаться с Линдой — у Валландера не было телефона кафе, где работала дочь. А сам он стал звонить Моне. Название ее парикмахерской Валландер не помнил. Но, узнав в чем дело, девушка в справочном бюро любезно помогла ему. Мона очень удивилась, услышав его голос. Потом испугалась, не случилось ли чего с Линдой. И восприняла сообщение Валландера о смерти отца с плохо скрытым облегчением. Он возмутился. Но вслух ничего не сказал. Он знал, что Мона всегда хорошо относилась к его отцу. Ну а что беспокоилась за Линду — это естественно. Валландер помнил то утро, когда затонула «Эстония».

— Я понимаю, тебе сейчас очень тяжело. Ты всю жизнь боялся этого дня.

— Нам с ним о многом нужно было поговорить, — ответил Валландер. — Мы только-только стали обретать друг друга. Но оказывается слишком поздно.

— Мы многое понимаем слишком поздно, — сказала Мона.

Она обещала приехать на похороны и предложила свою помощь. Разговор закончился, внутри была страшная пустота. Валландер набрал рижский номер Байбы. Но никто не снимал трубку. Он звонил снова и снова. Никто не отвечал.

Валландер вернулся в мастерскую. Сел на старую тачку, как делал всегда, приходя сюда. Только сейчас в руках у него не было чашки с кофе. По крыше тихонько постукивало. Снова начался дождь. Валландер почувствовал, как на него накатывает страх, страх смерти. Мастерская напомнила ему могилу. Он быстро поднялся и ушел оттуда. Вернулся на кухню. Услышал телефонный звонок. Это была Линда. Она плакала. Валландер тоже заплакал. Она сказала, что постарается поскорее приехать. Валландер предложил поговорить с владельцем кафе. Но Линда с ним уже поговорила. Она спешила в аэропорт и надеялась, что удастся купить билет. Валландер хотел ее встретить. Но Линда сказала, что сама доберется до Лёдерупа, попросила его оставаться с Гертрудой.

Вечером все собрались в отцовском доме. Гертруда немного успокоилась. Обсуждали похороны. Валландер был против приглашения священника, ему казалось, что отцу это бы не понравилось. Но, в конце концов, сделали так, как хотела Гертруда. Ведь он был ее мужем.

— Отец никогда не говорил о смерти, — сказала она. — Не знаю, боялся он умереть или нет. Не говорил, где его похоронить. Но я хочу, чтобы присутствовал священник.

Хоронить отца решили на Новом кладбище. Очень скромно. Только родственники и немногие друзья. Речь Валландер произносить отказался, договорились, что Линда прочтет стихотворение, и они вместе споют псалом «Благословенна земля».

На следующий день приехала Кристина. Она остановилась у Гертруды, а Линда жила у Валландера, в Истаде. Смерть отца объединила их на эту неделю. «Он ушел, и теперь на очереди наше поколение», — сказала Кристина. Страх смерти все сильнее захлестывал Валландера. Но он ни с кем не делился своими чувствами: ни с Линдой, ни с сестрой. Возможно, когда-нибудь он расскажет об этом Байбе. Она уже знала о случившемся. Валландер до нее все-таки дозвонился. Они проговорили почти час. Байба приняла его горе близко к сердцу. Рассказала о том, что чувствовала сама, когда десять лет назад умер ее отец, и когда убили мужа, Карлиса. Разговор принес Валландеру облегчение. У него есть Байба, и она не оставит его.

В тот же день, когда городская газета «Истадс Аллеханда» напечатала объявление о смерти отца Курта Валландера, позвонил Стен Виден. Последний раз Валландер разговаривал с ним несколько лет назад. Когда-то они были близкими друзьями. Вместе увлекались оперой и мечтали о будущем. Стен очень хорошо пел. Валландер собирался стать его импрессарио. Все изменилось в тот день, когда внезапно скончался отец Стена, и тому пришлось взять на себя управление конным заводом. Валландер сделался полицейским, они встречались все реже и реже. И вот теперь, узнав о смерти отца, Виден позвонил. Закончив разговор, Валландер вдруг засомневался, а знал ли Стен его отца? Но он все равно был благодарен ему за звонок. Было приятно знать, что кто-то, кроме близких родственников, помнит о его отце.

Несмотря на все случившееся, Валландер старался не пренебрегать своими обязанностями. Уже на следующий день, четвертого октября, он вернулся на работу. Ночь была бессонной. Линда спала в своей старой комнате. Накануне заезжала Мона, она привезла с собой ужин, чтобы, как она сказала, немного отвлечь их от печальных мыслей. И неожиданно для себя впервые за пять лет, прошедших после мучительного развода, Валландер почувствовал, что их брак действительно принадлежит прошлому. Слишком долго он умолял ее вернуться, надеясь, что все еще можно уладить. Обратной дороги нет. В его жизни появилась Байба. Смерть отца помогла ему наконец понять, что прежней жизни, жизни с Моной, уже не будет.

Всю неделю до похорон Валландер спал плохо. Однако коллеги не заметили в нем никаких перемен. Они выразили ему соболезнование, он поблагодарил. И сразу включился в работу. Лиза Хольгерсон, улучив момент, отвела его в коридоре в сторону и предложила взять отгул. Валландер отказался. Работа отвлекала от грустных мыслей.

Правда, то ли потому, что Валландер не мог уделять достаточно времени расследованию, то ли еще по какой причине, но всю неделю до похорон дела шли довольно медленно. Не говоря уже о том, что им одновременно приходилось заниматься розыском Ёсты Рунфельдта. Никто не мог понять, в чем дело. Казалось, он просто растворился в воздухе. Теперь уже никто не сомневался, что Рунфельдт пропал не по своей воле. С другой стороны, никаких доказательств связи между его исчезновением и убийством Хольгера Эриксона у них пока тоже не было. Пожалуй, единственное, что в отношении Рунфельдта могло считаться доказанным, это его страсть к орхидеям.

— Нужно узнать, как утонула его жена, — сказал Валландер на одном из совещаний, проходивших в эти нелегкие для него дни. Анн-Бритт пообещала поднять старые материалы.

— А буросская фирма? — спросил затем Валландер. — Есть какие-нибудь новости? Что говорит местная полиция?

— Они сразу поняли, о ком идет речь, — сказал Сведберг. — Оказывается, эта фирма уже не первый раз попадается на незаконном импорте прослушивающей аппаратуры. По данным полиции, она то исчезает, то появляется снова, причем под новым названием и по новому адресу. Периодически меняет владельца. Судя по всему, полиция уже наведалась туда. Остается ждать письменного сообщения.

— Для нас главное — узнать, покупал ли Ёста Рунфельдт у них что-нибудь и раньше, — сказал Валландер. — Остальное — пока не наше дело.

— Похоже, они заносили в регистры не всех клиентов. Но, насколько я понял, в помещении фирмы найдено запрещенное и очень сложное оборудование. А, если все так, то Рунфельдт может оказаться, ни много ни мало, шпионом.

Валландер помолчал, обдумывая слова Сведберга.

— Почему бы и нет, — сказал он наконец. — Мы не можем этого исключить. Зачем-то ему понадобилась эта аппаратура.

Итак, розыском Ёсты Рунфельдта уже занимались всерьез. Одновременно искали тех или того, кто убил Хольгера Эриксона. Поиски Харальда Бергрена пока не увенчались успехом. Из стокгольмского музея сообщили, что голова, найденная вместе с дневником в сейфе Хольгера Эриксона, принадлежит человеку, скорее всего жителю Конго или, как его сейчас называют, Заира. Здесь все совпадало. Но кто такой Харальд Бергрен? Опросили многих, знавших Хольгера Эриксона в разные периоды жизни. Но никто о Харальде Бергрене не слышал. Так же, как никто и никогда не слышал, чтобы у Хольгера Эриксона были контакты с наемниками, с этим особым типом людей, которые, боясь дневного света, как крысы, предпочитают выходить в темноте, готовые продать душу слугам дьявола. Но тут Валландеру пришла в голову новая мысль, и колесо расследования опять стало набирать обороты.

— Хольгер Эриксон — довольно странный человек, — сказал Валландер. — Хотя бы потому, что в его жизни никогда не было женщины. Ни в молодости, ни потом. Вот почему я думаю, а не был ли он гомосексуалистом, как, кстати, и Харальд Бергрен. Ведь у того в дневнике тоже не упоминаются женщины.

В комнате воцарилась тишина. По-видимому, это предположение всем показалось неожиданным.

— А не странно ли, что гомосексуалист выбрал себе такую сугубо мужскую профессию, как служба в армии? — возразила Анн-Бритт Хёглунд.

— Нет. Геи вполне могут пойти в армию. Как раз чтобы скрыть свои наклонности. Или еще по какой-нибудь причине.

Мартинсон в это время разглядывал фотографию трех молодых мужчин на фоне термитника.

— Очень может быть, что ты прав, — сказал он. — В них есть что-то женское.

— Что именно? — с любопытством спросила Анн-Бритт.

— Не знаю, — сказал Мартинсон. — Может быть, манера стоять. Волосы.

— Нечего сидеть и гадать на кофейной гуще, — оборвал его Валландер. — Я просто высказал предположение. Примите его, на всякий случай, к сведению.

— То есть теперь нам надо искать наемника-гомосексуалиста? — пробурчал Мартинсон. — Хорошенькое задание.

— Этого как раз делать не следует, — ответил Валландер. — А вот учитывать такую возможность при работе с другими материалами нужно.

— Никто из опрошенных даже словом не обмолвился о том, что Хольгер Эриксон был голубым, — сказал Хансон, который до сих пор сидел молча.

— О таких вещах говорить не принято, — возразил ему Валландер. — Особенно среди людей старшего поколения. В те годы, когда Хольгер Эриксон был молодым, люди с гомосексуальными наклонностями подвергались преследованиям.

— Ты считаешь, нам нужно поспрашивать людей, не был ли Хольгер Эриксон педиком? — задал вопрос Сведберг, который на этом совещании тоже говорил немного.

— Что вам делать, решайте сами, — ответил Валландер. — Я ведь не утверждаю, что он был гомосексуалистом. Я только говорю, что это возможно.

Потом, когда совещание уже закончилось, Валландер вдруг ясно увидел, что расследование вступило в новую фазу. Словно все одновременно поняли, что в этом деле нельзя рассчитывать на простые и легкие победы. Преступник или преступники чрезвычайно изобретательны, и можно предположить, что мотивы убийства корнями уходят в далекое прошлое. А это прошлое надежно укрыто от людских глаз. Шла кропотливая розыскная работа. По крупицам собирали все, что удавалось узнать о жизни Хольгера Эриксона. Сведберг даже просидел несколько долгих ночей, читая от корки до корки девять сборников стихов Эриксона. Под конец ему стало казаться, что он сходит с ума от проблем и душевных переживаний, которые открылись ему в мире птиц. Но ничего нового в Хольгере Эриксоне он для себя не открыл. Мартинсон вместе со своей дочкой Тересой съездил в Фальстербу, походил по мысу, поговорил с любителями птиц, которые стояли на ветру, задрав головы, и пялились в серые облака. Единственное, что дала ему эта поездка, кроме, конечно, возможности побыть с дочерью, которая, кстати, тут же решила стать членом Биологического общества, так это то, что в ночь, когда убили Эриксона, из Швеции улетали большие стаи певчих дроздов. Мартинсон рассказал об этом Сведбергу, но тот ответил, что среди стихотворений нет ни одного, посвященного певчим дроздам.

— Зато есть три поэмы о дупелях, — задумчиво проговорил Сведберг. — Как ты думаешь, «дупель» — от слова «дупло» или «дуплет»?

Мартинсон не знал. Расследование продолжало идти своим чередом.

Миновала неделя с тех пор, как Валландеру по телефону сообщили о смерти отца. Тогда, положив телефонную трубку, он втайне надеялся, что это неправда. И до сих пор не мог в это поверить. Не мог смириться со смертью отца. Особенно теперь, после поездки в Рим, когда они понемногу стали обретать близость, утраченную много лет назад.

И вот наступил день похорон.

Отца хоронили одиннадцатого октября на Новом кладбище. Дул пронизывающий ветер, лил дождь. Правда, иногда нет-нет да выглядывало солнце.

Близкие родственники договорились встретиться у крематория. За несколько дней до похорон Валландер, к своему немалому удивлению, узнал, что священник не мужчина, а женщина. Когда все наконец закончилось, Валландер был рад, что пригласили именно ее. Она говорила просто, без патетики и преувеличений. За день до похорон она позвонила Валландеру и спросила, был ли отец верующим. Валландер ответил, что нет. И рассказал ей о картинах, о путешествии в Рим. В целом все оказалось не так страшно, как думал Валландер. Деревянный гроб был выкрашен в коричневый цвет и украшен розами. Сильнее всех горевала и плакала Линда. Но это и понятно. Ведь именно она всегда была особенно дружна с дедом.

После церемонии поехали в Лёдеруп. Валландер чувствовал облегчение от того, что похороны остались позади. Дальше он пока не загадывал. Он еще не до конца осознал случившееся. И думал о том, что люди его поколения, как ни странно, совершенно не подготовлены к встрече со смертью. Даже он оказался перед ее лицом столь же беззащитен, как любой другой человек, хотя по роду службы не раз сталкивался со смертью. И Валландер вспоминал разговор, который произошел у него с Лизой Хольгерсон неделю назад.

Вечером они с Линдой долго не ложились, все сидели и разговаривали. На следующий день утром она собиралась вернуться в Стокгольм. Валландер осторожно поинтересовался, будет ли она приезжать сюда теперь, когда дедушка умер. Линда успокоила его, пообещав бывать даже чаще, чем раньше. А он, в свою очередь, дал слово не забывать Гертруду.

Ложась в этот день спать, Валландер подумал, что должен немедленно вернуться к работе. Уйти в работу с головой. Наверстать упущенное за неделю. Чтобы оправиться от шока, в который его повергла внезапная смерть отца, ему нужно взглянуть на случившееся как бы со стороны. А для этого нужно работать. Другого способа нет.

«Я так и не спросил отца, почему он не хотел, чтобы я стал полицейским, — подумал Валландер, засыпая. — А теперь уже поздно. Теперь мне этого не узнать. Если правда, что душа не умирает, — в чем я, надо сказать, сильно сомневаюсь, — то мой отец и Рюдберг могут встретиться. И хотя при жизни они почти не общались, я думаю, они найдут, о чем поговорить».

* * *

Она тщательно и в мельчайших деталях спланировала последние минуты жизни Ёсты Рунфельдта. Она видела, что он достаточно ослаб и не сможет оказать сопротивления. Она подтачивала его силы, в то время как сам он точил себя изнутри. «Червь, живущий в цветке, несет ему погибель», — думала она, отпирая двери дома в Вольшё. По плану она должна была приехать сюда в шестнадцать часов. Сейчас было пятнадцать часов пятьдесят семь минут. Она дождется наступления темноты и вытащит его из печи. На всякий случай, на нем будут надеты наручники, во рту — кляп. Но глаза она не станет ему завязывать. Конечно, сначала ему будет трудно смотреть после стольких дней, проведенных в полной темноте. Но постепенно глаза привыкнут. Ей хотелось, чтобы он увидел ее. И те фотографии, что она ему покажет. Тогда он поймет, что с ним случилось и почему.

Правда, не все удавалось предусмотреть заранее, и, возможно, ей придется внести в свой план некоторые изменения. Вдруг, например, ее пленник от слабости не будет держаться на ногах? На этот случай она прихватила с вокзала в Мальмё легкую багажную тележку. Никто и не заметил, как она убрала ее в машину. Стоит ли ее возвращать, она решит после. По крайней мере, на ней, если понадобится, можно довезти узника до машины.

Дальнейший план был очень прост. Около девяти часов она отвезет его в лес. Привяжет к дереву, которое выбрала заранее. Покажет ему фотографии. Потом задушит и оставит там же, у дерева. Не позднее полуночи она уже будет дома, в своей кровати. Будильник прозвонит в пять пятнадцать утра. В семь пятнадцать она должна быть на работе.

Ее восхищал собственный план. В нем не было изъянов. Не было слабых мест. Она села на стул и стала разглядывать печь, которая словно жертвенный камень, величаво и безмолвно возвышалась посреди комнаты. «Мать поняла бы меня, — подумала она. — Никогда не свершится то, за что никто не берется. Зло следует изгонять злом. Там, где справедливости нет, ее приходится восстанавливать самим».

Она вынула из кармана ежедневник. Посмотрела на часы. Через три часа пятнадцать минут Ёста Рунфельдт умрет.

* * *

Вечером одиннадцатого октября Ларс Ульсон был не в форме. Он долго думал, не отказаться ли ему от тренировки. И не только потому, что он устал: в этот вечер по второй программе показывали фильм, который ему давно хотелось посмотреть. В конце концов, он решил, что сначала посмотрит фильм, а потом потренируется, хотя время и будет уже довольно позднее. Ларс Ульсон жил неподалеку от Сварте. Он родился в этом доме и продолжал жить там вместе с родителями, хотя ему было уже за тридцать. На паях с отцом Ларс владел экскаватором, хорошо знал эту машину. Все последние дни он занимался рытьем канавы для новых дренажных сооружений в одной из усадеб Скорбю.

А еще Ларс Ульсон увлекался спортивным ориентированием. Бег по шведскому лесу с компасом и картой в руках — вот как Ларс понимал смысл жизни. Он выступал за команду из Мальмё и сейчас готовился к серьезным национальным соревнованиям. Порой он спрашивал себя, зачем посвящать ориентированию столько времени. Зачем бегать по лесу с картой и компасом в поисках спрятанных контрольных пунктов? Мерзнуть и мокнуть, уставать и вечно быть недовольным собой. Стоит ли гробить жизнь на это занятие? Но в глубине души Ларс знал, что он сильный спортсмен, с хорошим чувством местности, быстрый и выносливый. Несколько раз он выводил свою команду в победители, оторвавшись от соперников на последнем участке маршрута. Он совсем немного не дотягивал до сборной команды страны. И пока не терял надежду попасть в нее и выступить за Швецию на международных соревнованиях.

Он посмотрел по телевизору фильм, но был разочарован — фильм оказался посредственным, ничего особенного. В начале двенадцатого он вышел на тренировку. Ларс бегал в лесу, расположенном к северу от их дома, на границе с огромными владениями Марсвинсхольма. Полный круг составлял пять или восемь километров, в зависимости от того, какой маршрут выбрать. Сегодня Ларс выбрал маршрут покороче: он устал, а завтра должен был рано вставать и заниматься рытьем канавы. Надев на лоб фонарик, он побежал. Днем то хлестал, как из ведра, дождь, то снова выглядывало солнце. Вечером было плюс шесть. От земли пахло сыростью. Ларс вбежал по тропинке в лес. Свет фонаря отражался от стволов деревьев. В самой чаще леса находилась гряда невысоких холмов. Можно пересечь ее и срезать путь. Так Ларс и сделал. Свернул с тропинки и побежал в ту сторону.

Вдруг он остановился, как вкопанный. Свет фонаря выхватил из темноты человека. Ларс не сразу осознал, что́ он видит. Лишь несколько мгновений спустя он понял, что в десятке метров от него к дереву привязан полуодетый человек. Ларс Ульсон замер, ему было страшно. Тяжело дыша, он быстро огляделся вокруг. Фонарик осветил кусты и деревья. Никого. Ларс осторожно приблизился к дереву. Тело мужчины бессильно висело на веревках. До пояса он был голым.

Ближе Ларс Ульсон мог не подходить. Он уже не сомневался, что этот человек мертв. Машинально Ларс бросил взгляд на часы. Было девятнадцать минут двенадцатого.

Он развернулся и побежал домой. Так быстро Ларс не бегал никогда в жизни. Даже не сняв со лба фонарик, он сразу прошел на кухню, где на стене висел телефон, и набрал номер полиции Истада.

Дежурный выслушал его очень внимательно. И дальше действовал без промедления. Найдя в компьютере телефон Курта Валландера, он позвонил ему домой.

До полуночи оставалось десять минут.

СКОНЕ

12 — 17 октября 1994 года

13

Валландер еще не спал. Он лежал и думал о том, что его отец и Рюдберг похоронены на одном и том же кладбище, но вдруг раздался телефонный звонок. Испугавшись, что проснется Линда, Валландер быстро схватил трубку, благо телефон стоял у самой кровати. Слушая доклад дежурного, Валландер чувствовал, как его захлестывает волна бессилия и отчаяния. Пока известно было немного. На место происшествия, находящееся в лесу, к югу от Марсвинсхольма, отправлен полицейский патруль. Но он еще туда не добрался. Конечно, любитель ночных пробежек мог и ошибиться. Но это казалось маловероятным. По мнению дежурного, несмотря на вполне понятное волнение, заявитель говорил на редкость толково. Валландер пообещал немедленно приехать. Стараясь двигаться как можно тише, он стал одеваться. Потом сел за кухонный стол и начал писать дочери записку. Но тут появилась сама Линда в ночной рубашке:

— Что случилось? — спросила она.

— В лесу нашли мертвого человека, — ответил Валландер. — Позвонили мне.

Линда потрясла головой.

— Неужели тебе не страшно?

Он вопросительно посмотрел на дочь.

— Почему мне должно быть страшно?

— Так много мертвецов.

Валландер скорее почувствовал, чем понял то, что она пыталась объяснить.

— Мне нельзя бояться, — ответил он. — Это моя работа. Кто-то должен ее делать.

Валландер пообещал вернуться утром не поздно и отвезти Линду в аэропорт. Еще не было часа, а он уже садился в машину. Но лишь выехав на дорогу, ведущую к Марсвинсхольму, Валландер вдруг подумал, что человек, найденный в лесу, может оказаться Ёстой Рунфельдтом. Он только-только миновал городскую черту, как раздался звонок мобильного телефона. Звонили из участка. Патруль, высланный на место происшествия, подтвердил слова заявителя. В лесу действительно находился мертвый мужчина.

— Его опознали? — спросил Валландер.

— Никаких документов у него, похоже, нет. И вроде даже одежды нет. В общем, зрелище не из приятных.

Под ложечкой у Валландера противно засосало. Но он ничего не сказал.

— Вас встретят на перекрестке. Первый поворот на Марсвинсхольм.

Валландер закончил разговор и нажал на педаль газа. Воображение уже рисовало страшные картины, ожидавшие его.

Издали заметив полицейскую машину, Валландер притормозил. Около машины стоял полицейский. Узнав Петерса, Валландер открыл окно машины и вопросительно посмотрел на него:

— Зрелище не для слабонервных, — сказал Петерс.

Валландер взвесил его слова. Петерс — не новичок. И раз уж он так говорит, значит имеет на это основания.

— Его опознали?

— Он почти раздет. Сами увидите.

— А тот, кто его нашел?

— Он там.

Петерс поехал впереди, Валландер за ним. Они въехали в лес, расположенный к югу от замка. Потом дорога оборвалась, ее преградили завалы сучьев и веток, оставшиеся на месте последней вырубки.

— Дальше придется идти пешком, — сказал Петерс.

Валландер достал из багажника сапоги. У Петерса и его помощника, молодого полицейского, про которого Валландер знал только, что его фамилия Бергман, были яркие карманные фонари. Они пошли по тропинке, ведущей к невысокой гряде холмов. Сильно пахло осенью. Валландер пожалел, что не надел теплый свитер. Ночью в лесу может быть холодно.

— Мы почти пришли, — сказал Петерс.

Валландер понял, что полицейский хочет подготовить его к предстоящему зрелищу. И все же увиденное потрясло его. Два карманных фонаря с беспощадной отчетливостью высветили привязанного к дереву полураздетого человека. Лучи фонарей подрагивали. Валландер не двигался. Невдалеке закричала какая-то ночная птица. Валландер подошел поближе, Петерс освещал ему дорогу. Голова мужчины свесилась на грудь. Валландер опустился на колени, чтобы разглядеть его лицо. Но он уже почти не сомневался. Просто хотел подтвердить то, что уже и так знал. И хотя фотографии в квартире Ёсты Рунфельдта были не новыми, теперь можно утверждать наверняка: до Найроби Рунфельдт не доехал. Почему? Да потому, что вот он, мертвый, привязан около дерева.

Валландер поднялся с колен и отошел назад. Увиденное убедило его еще в одном. В том, что между Хольгером Эриксоном и Ёстой Рунфельдтом существовала связь. Язык убийцы был тот же. Хотя слова на сей раз он выбрал другие. Ловушка с кольями и дерево. Таких совпадений не бывает.

Валландер повернулся к Петерсу:

— Придется вызывать сюда всю группу, — сказал он.

Петерс кивнул. Тут Валландер заметил, что оставил свой телефон в машине. Он попросил Бергмана принести телефон и заодно прихватить из бардачка фонарик.

— Где тот парень, что обнаружил его? — спросил Валландер.

Петерс указал фонариком в сторону. Обхватив руками голову, на камне сидел мужчина в спортивном костюме.

— Его зовут Ларс Ульсон, — сказал Петерс. — Он живет поблизости.

— Что он делал ночью в лесу?

— Судя по всему, он занимается спортивным ориентированием.

Валландер кивнул. Петерс дал ему свой фонарик. Валландер подошел к Ульсону: почувствовав на лице свет фонаря, тот резко поднял голову. Он был очень бледен. Валландер назвал себя и сел на камень, лежавший поблизости. Камень оказался холодным, и Валландер невольно вздрогнул.

— Значит, это вы его обнаружили, — сказал он.

Ларс Ульсон рассказал, как было дело. Про неинтересный фильм, про свои ночные тренировки, про то, как решил срезать путь, и как луч его фонарика вдруг выхватил из темноты мертвого человека.

— Вы очень точно указали время, — отметил Валландер, вспомнив телефонный разговор с дежурным полицейским.

— Я посмотрел на часы, — объяснил Ларс Ульсон. — У меня такая привычка. Может и дурная. Я всегда смотрю на часы, когда происходит что-то важное. Будь моя воля, я заметил бы время, когда родился.

Валландер кивнул.

— Если я правильно понял, вы бегаете здесь почти ежедневно? И часто в темноте?

— Вчера вечером я тоже бегал. Но пораньше. Я сделал два круга. Сначала длинный, потом короткий. И тоже срезал путь.

— Во сколько это было?

— Между половиной десятого и десятью.

— И тогда вы ничего не заметили?

— Нет.

— Может быть, вы просто не обратили внимания?

Ларс Ульсон задумался. Потом покачал головой.

— Я бы его заметил. Я всегда пробегаю мимо этого дерева.

«Во всяком случае, одно мы узнали, — подумал Валландер. — Почти три недели Ёста Рунфельдт где-то находился. И был жив. Убийство произошло в течение последних суток».

Больше вопросов к Ульсону у Валландера не было. Он встал с камня. Между деревьями показался огонек фонаря.

— Оставьте свой адрес и телефон, — сказал Валландер. — Мы вам позвоним.

— Кто мог это сделать? — спросил Ларс Ульсон.

— Хотел бы я знать… — вздохнул Валландер.

Он отошел от Ульсона. Взял свой фонарик и телефон, вернул фонарик Петерсу. Пока Бергман записывал координаты Ульсона, Петерс связался по телефону с полицейским участком. Набрав в легкие побольше воздуха, Валландер занялся осмотром трупа. Он успел с удивлением подумать, что близость смерти не бередит воспоминания об отце. В глубине души он знал, почему, и не раз уже думал об этом. Мертвые не просто мертвы. В них не остается ничего человеческого. Поэтому подходить к ним неприятно только в первый момент. Валландер осторожно потрогал шею Рунфельдта. Она была совсем холодной. Правда, иного он и не ждал. Определить время наступления смерти в лесу, где температура постоянно менялась, — дело непростое. Валландер осмотрел обнаженную грудь жертвы. Цвет кожи также не позволял сделать каких-нибудь выводов о том, сколько времени мужчина оставался привязанным. Следов повреждений Валландер сначала не увидел. Лишь осветив фонарем шею Рунфельдта, он заметил на ней синеватые пятна. Это могло означать, что Рунфельдта повесили. Валландер перешел к осмотру веревок. Они обвивали тело от бедер до подмышек. Узел был самым простым. Да и веревки затянуты не слишком сильно. Это показалось Валландеру странным. Он отступил назад и осветил труп целиком. Затем обошел дерево, глядя себе под ноги. Он сделал только один круг. Ведь Петерс наверняка велел Бергману следить, чтобы на месте убийства никто зря не топтался. Ларс Ульсон уже ушел. Петерс все еще разговаривал по телефону. Валландер снова пожалел, что не надел свитер. Нужно обязательно держать свитер в машине, про запас. Ведь возит же он в багажнике сапоги. Похоже, ночь ему сегодня предстоит длинная.

Валландер попытался представить, как все произошло. Ему не давали покоя веревки, завязанные кое-как. Он подумал про Хольгера Эриксона. Может быть, убийство Рунфельдта даст им ключ к решению загадки. Правда, теперь придется смотреть не в два, а в четыре глаза. Причем в разные стороны. И что из этого получится, еще неизвестно. Может начаться неразбериха. Не знаешь, за что хвататься — расследование теряет четкие контуры, уплывает из рук.

Валландер погасил фонарь, чтобы немного подумать в темноте. Петерс все так же разговаривал по телефону. Рядом виднелся неподвижный силуэт Бергмана. Тело Ёсты Рунфельдта обмякло на провисших веревках.

«Что это — начало, середина или конец? — думал Валландер. — Или еще того хуже — новый маньяк-убийца? И придется снова, как летом, искать хоть какую-то логику в его действиях?»

Ответов на эти вопросы не было. Во всяком случае Валландер их не знал. Их время еще не пришло. Еще было слишком рано.

Вдалеке послышался шум подъехавших машин. Петерс пошел им навстречу. Валландер подумал о Линде: спит ли она. Как бы обстоятельства ни сложились, он проводит ее утром в аэропорт. Ему вспомнилась смерть отца, и сердце резко сжалось от боли. Он скучал по Байбе. Устал. Был как выжатый лимон. Силы, переполнявшие его после возвращения из Рима, куда-то улетучились. Не осталось ничего.

Собрав всю свою волю, Валландер постарался отогнать мрачные мысли. До него донесся шум шагов и хруст веток. Это шли Мартинсон с Хансоном. За ними — Анн-Бритт, Хёглунд и Нюберг. Потом — персонал «скорой помощи» и криминалисты. Сведберг. Последним шел медэксперт. Они напоминали караван, заблудившийся в лесу. Валландер сразу же собрал свою группу. В свете прожектора, подключенного к переносному генератору, человек, привязанный к дереву, казался ненастоящим. В голове Валландера промелькнула страшная картина, виденная им в усадьбе Хольгера Эриксона. И вот она повторилась. Обрамление было разным, но пугающе похожим. Убийца работал в одном стиле.

— Это Ёста Рунфельдт, — сказал Валландер. — Сомнений нет. Но все же придется разбудить Ванью Андерсон и привезти ее сюда. Очень жаль, но это необходимо. Надо как можно быстрее провести формальное опознание. Единственное, что можно сделать, — снять его с дерева, чтобы хоть этого она не видела.

Потом Валландер коротко рассказал, как Ларс Ульсон нашел Рунфельдта.

— Он исчез три недели назад, — продолжал Валландер. — Но если я не ошибаюсь и если прав Ларс Ульсон, то убили Рунфельдта в течение последних суток. Во всяком случае, именно столько времени он пробыл привязанным к этому дереву. Вопрос в том, где он находился все остальное время.

Под конец Валландер ответил на вопрос, который никто не задал вслух, но который вертелся на языке у всех.

— Я не верю, что это совпадение, — сказал он. — Здесь наверняка поработал тот же убийца, что и в случае с Хольгером Эриксоном. И потому сейчас нам нужно выяснить, что у этих двоих было общего. По сути, нам придется одновременно расследовать три дела: Хольгера Эриксона, Ёсты Рунфельдта и оба вместе.

— А что если мы не найдем между ними ничего общего? — спросил Сведберг.

— Найдем, — отрезал Валландер. — Не сразу, так потом. Тщательное планирование обоих убийств исключает случайный выбор жертвы. Убийца действовал очень рационально. Оба убиты с определенной целью, по вполне определенной причине.

— Ёста Рунфельдт вряд ли был голубым, — сказал Мартинсон. — Он вдовец с двумя детьми.

— Он мог быть бисексуалом, — возразил Валландер. — Но этот вопрос может подождать. У нас есть другие, более срочные дела.

Кружок вокруг Валландера распался. Без лишних слов все взялись за работу. Валландер подошел к Нюбергу, ожидавшему, пока врач закончит осмотр.

— Ну что, опять двадцать пять? — сказал Нюберг устало.

— Да, — ответил Валландер. — Ничего не поделаешь, придется поднапрячься.

— А я как раз вчера решил взять пару недель отпуска, — вздохнул Нюберг. — Когда закончим дело Хольгера Эриксона. Хотел поехать на Канарские острова. Может, не бог весть как оригинально. Зато там тепло.

Нюберг редко позволял себе откровенничать. И потому как он сейчас, не сдержавшись, пожалел о сорвавшейся поездке, Валландер понял, что Нюберг измотан и морально и физически. Уму непостижимо, как он справляется с такой нагрузкой. Валландер решил поговорить об этом с Лизой Хольгерсон. И только он про нее вспомнил, как обнаружил, что она тоже здесь, на месте убийства. Беседует с Хансоном и Анн-Бритт Хёглунд. «Да, у нее настоящее боевое крещение, — подумал Валландер. — Два убийства подряд — сейчас в газетах такое начнется, только держись! Бьёрка бы заклевали. Посмотрим, как она справится».

Валландер знал, что Лиза Хольгерсон замужем, что муж ее работает на каком-то международном предприятии, занимающемся экспортом электронной аппаратуры. У них двое детей. Живут они в собственном доме в Хёдескуге, северном пригороде Истада. Переехали туда недавно. Дома у Лизы Валландер еще не бывал и с мужем не встречался. Но надеялся, что в трудной ситуации на него можно опереться. Потому что Лизе, конечно же, придется нелегко.

Врач поднялся с колен. Валландер знал его по предыдущим делам, но фамилию вспомнить не мог.

— Похоже, его задушили, — сказал врач.

— А не повесили?

Врач вытянул вперед руки.

— Именно задушили, двумя руками. Повреждения от веревки носят совершенно другой характер. Здесь отчетливо видны следы больших пальцев.

«Сильный человек, — подумал Валландер. — Хорошо тренирован. Не задумываясь, душит голыми руками».

— Когда это случилось? — спросил он.

— Не могу сказать точно. В течение последних суток. Вряд ли раньше. Придется подождать, что скажет судмедэксперт.

— Можно отвязать его? — спросил Валландер.

— Я закончил, — ответил врач.

— Тогда начну я, — пробурчал Нюберг.

К ним подошла Анн-Бритт Хёглунд.

— Приехала Ванья Андерсон, — сообщила она. — Ждет в машине.

— Как она восприняла известие? — спросил Валландер.

— Врагу не пожелаешь таких ночных сюрпризов. Но, похоже, она не очень удивилась. Мне кажется, она все время думала: жив он или нет.

— Я тоже об этом думал, — сказал Валландер. — Да и ты, наверное, тоже.

Анн-Бритт кивнула, но ничего не сказала.

Нюберг развязал веревки. Тело Ёсты Рунфельдта положили на носилки.

— Позовите Ванью Андерсон, — сказал Валландер. — А потом пусть едет домой.

Ванья была очень бледна. Валландер отметил, что она одета во все черное. Неужели заранее приготовила себе эти вещи? Посмотрев на лицо убитого, Ванья прерывисто вздохнула и кивнула.

— Вы подтверждаете, что это Ёста Рунфельдт? — спросил Валландер, внутренне содрогнулся от своей неуклюжей фразы.

— Он так похудел, — пробормотала Ванья.

Валландер сразу ухватился за ее слова.

— Что вы имеете в виду? Как это «похудел»?

— Щеки совсем ввалились. Три недели назад он таким не был.

Валландер знал, что смерть не красит людей, но интуиция подсказывала ему, что Ванья Андерсон имеет в виду другое.

— Вы хотите сказать, что с тех пор, как вы в последний раз видели Рунфельдта, он сильно потерял в весе?

— Да, очень, очень похудел.

Валландер чувствовал, что это важно. Однако все еще не знал, как расценивать ее слова.

— Вы можете ехать домой. Вас отвезут.

Она посмотрела на Валландера беспомощно и растерянно.

— Что мне делать с магазином? — спросила она. — С цветами?

— Завтра можете не выходить на работу, — сказал Валландер. — Начните с этого. Потом решите, что делать дальше.

Она молча кивнула. Анн-Бритт проводила Ванью до полицейского автомобиля, который ждал ее, чтобы отвезти домой. Валландер думал над ее словами. Почти три недели Ёста Рунфельдт где-то отсутствовал. Потом его, связанного и, возможно, задушенного, находят в лесу. Причем оказывается, что он, по неизвестной причине, сильно похудел. Означать это могло только одно: плен.

Валландер стоял неподвижно, следя за ходом собственных мыслей. Плен ведь тоже напоминает о войне. Солдаты берут пленных.

Его размышления прервала Лиза Хольгерсон: направляясь к Валландеру, она споткнулась о камень и чуть не упала. Валландеру захотелось подготовить ее к предстоящим волнениям.

— Замерзли? — спросила она.

— Надо было взять с собой свитер. Никак жизнь меня не научит.

Лиза кивнула в сторону носилок, на которых лежали останки Ёсты Рунфельдта. Их понесли в машину, стоявшую где-то на вырубке.

— Что вы об этом думаете?

— Преступник тот же, что убил Хольгера Эриксона. Иначе и быть не может.

— Похоже, его задушили?

— Я не люблю делать преждевременных выводов, — сказал Валландер. — Но, пожалуй, могу предположить, как все произошло. Когда его привязали к дереву, он был еще жив. Может быть, без сознания. Потом его задушили и оставили в лесу. Причем он не сопротивлялся.

— Откуда вы знаете?

— Веревки плохо завязаны. При желании он мог освободиться.

— А может, веревки потому и ослабли, что он пытался освободиться и сопротивлялся?

«Хороший вопрос, — подумал Валландер. — Вопрос настоящего полицейского».

— Может быть, и так, — ответил он. — Но мне это кажется маловероятным, учитывая слова Ваньи Андерсон о том, что он сильно похудел.

— Я не вижу связи.

— Я имею в виду, что быстрая потеря веса обычно сопровождается резким упадком сил.

Она поняла.

— Его оставили у дерева. Убийца даже не пытался замести следы. Спрятать труп. Это напоминает о случившемся с Хольгером Эриксоном.

— Почему именно здесь? — спросила Лиза. — Зачем привязывать человека к дереву? Зачем такая жестокость?

— Поняв это, мы поймем, почему его убили, — ответил Валландер.

— Какие у вас есть соображения?

— У меня много соображений, — сказал Валландер. — Но я думаю, будет лучше всего, если мы сейчас оставим Нюберга и его людей спокойно делать свое дело. А сами соберемся в Истаде и там поговорим, вместо того, чтобы выбиваться из сил, бродя по лесу. Здесь нам уже все равно смотреть не на что.

Лиза согласилась с Валландером. В два часа они уехали, оставив Нюберга с помощниками в лесу. Начинался дождь, поднялся ветер. Валландер ушел последним.

— Что делать? — спрашивал он сам себя. — Как действовать дальше? Мотива убийства нет, подозреваемых нет. Есть только дневник, принадлежащий некоему Харальду Бергрену. Один из убитых — знаток птиц, другой — страстный любитель орхидей. Убийца действовал с изощренной жестокостью. Почти демонстративно.

Валландер попытался вспомнить, что говорила Анн-Бритт Хёглунд. Что-то важное. Что-то про сугубо мужской характер. Именно после этих слов он стал представлять себе убийцу человеком с военным прошлым. Кстати, Харальд Бергрен действительно был наемником. А значит, вдвойне солдатом. Он воевал не за свою страну или свои убеждения. За убийство людей ему ежемесячно выдавали жалованье.

«Во всяком случае, у нас есть отправная точка, — думал Валландер. — Будем придерживаться ее, за неимением лучшего».

Перед уходом он подошел к Нюбергу.

— На что мне обратить внимание? — спросил Нюберг.

— Пока не знаю. На все, что напоминает о случившемся с Хольгером Эриксоном.

— По-моему, здесь все напоминает, — пробурчал Нюберг. — Разве что кольев нет.

— Утром я пришлю сюда розыскных собак, — продолжал Валландер.

— К этому времени я еще вряд ли закончу, — мрачно ответил Нюберг.

— Я поговорю о твоей нагрузке с Лизой, — предложил Валландер, надеясь, что его слова прозвучат хоть слабым утешением.

— Можно подумать, это что-нибудь изменит, — ответил Нюберг.

— А если не говорить, то уж точно ничего не изменится, — сказал Валландер на прощание.

В два сорок пять утра все уже собрались в здании полицейского участка. Валландер вошел в комнату для совещаний последним. Увидев бледные усталые лица сотрудников, он понял, что должен как-то приободрить их. По опыту Валландер знал, что в ходе расследования неизбежно наступает момент, когда у всех опускаются руки. Правда, на сей раз этот момент наступил как-то уж слишком рано.

«Эх, почему нам не выпала спокойная осень? — подумал Валландер. — Мы еще после лета в себя прийти не успели». Он сел, и Ханссон налил ему воды.

— Работа предстоит нелегкая, — начал Валландер. — То, чего каждый из нас в глубине души опасался, к несчастью, произошло. Ёста Рунфельдт убит. Скорее всего, преступник тот же, который убил Хольгера Эриксона. Мы не знаем, что это значит. Неизвестно, какие еще неприятные сюрпризы ждут нас впереди. Мы не знаем, не грозит ли нам повторение летней истории. И все же я хочу предостеречь вас от преждевременных аналогий, кроме разве той, что и в этот раз у нас не одна, а по крайней мере, две жертвы одного убийцы. Не забывайте про различия между этими двумя преступлениями. Их, кстати, гораздо больше, чем сходства.

Валландер сделал паузу, давая желающим возможность высказаться. Но все молчали.

— Мы будем вести развернутый поиск, — продолжал он. — Очень методично, хотя пока и на ощупь. Нужно найти след Харальда Бергрена. Выяснить, почему Ёста Рунфельдт не поехал в Найроби. Узнать, почему он прямо перед своим исчезновением и последовавшей за этим смертью заказал новейшую подслушивающую аппаратуру. Нужно найти связь между двумя жертвами, которые, на первый взгляд, не имеют ничего общего. Но выбор жертв не случаен, а, значит, хоть какая-то связь между ними быть должна.

Все продолжали сидеть молча. Валландер решил, что самое лучшее сейчас — закончить совещание. Им всем нужно несколько часов поспать. Рано утром они встретятся снова.

Как только Валландер закончил, все быстро разошлись.

На улице усилились дождь и ветер. Валландер бежал через мокрую стоянку к машине и думал о Нюберге и его помощниках.

А еще он думал о словах Ваньи Андерсон. О том, что Ёста Рунфельдт похудел за три недели отсутствия.

Валландер чувствовал, что это важно. И не видел этому иного объяснения, кроме плена.

Вопрос только, где его держали в плену?

Почему? И кто?

14

Остаток ночи Валландер провел на диване, просто укрывшись одеялом: все равно спать оставалось совсем недолго. Когда он вернулся домой после совещания, в комнате Линды было тихо.

Он проснулся внезапно, весь в поту, смутно припоминая только что виденный кошмар. Ему снился отец. Они снова были в Риме, и там произошло нечто, напугавшее его. Что именно, он не помнил. Может, ему приснилось, что смерть сопровождает их в поездке, как бы заранее предупреждая о своем скором приходе? Валландер сел, закутавшись в одеяло. Пять часов. Скоро зазвонит будильник. Вставать не хотелось. Все болело от усталости. Сделав над собой усилие, он наконец поднялся и пошел в ванную. Душ немного взбодрил. Валландер приготовил завтрак и без четверти шесть разбудил Линду. А еще через сорок минут они уже ехали в аэропорт. Линда не выспалась и молчала. Лишь когда машина, свернув со скоростной магистрали, уже подъезжала к аэропорту «Стуруп», Линда наконец заговорила.

— Что произошло ночью? — спросила она.

— В лесу нашли мертвеца.

— А подробнее?

— Один парень бегал в лесу кросс. И вдруг наткнулся на труп.

— Кто он?

— Спортсмен или умерший?

— Умерший.

— Торговец цветами.

— Он покончил жизнь самоубийством?

— К сожалению, нет.

— Что ты имеешь в виду? Почему «к сожалению»?

— Потому что его убили. А это значит, что у нас будет куча работы.

Она немного помолчала. Впереди показалось желтое здание аэропорта.

— Я не понимаю, как ты выдерживаешь, — сказала она.

— Я тоже, — ответил Валландер. — Но я должен. Кто-то должен.

Следующий вопрос удивил Валландера.

— Как ты думаешь, из меня вышел бы полицейский?

— По-моему, у тебя были другие планы?

— Другие — само собой. Ты отвечай на вопрос!

— Не знаю, — сказал Валландер. — Но ты бы наверняка справилась.

Доехали молча. Валландер припарковал машину. Вынул из багажника рюкзак Линды. Хотел проводить ее внутрь, но она замотала головой.

— Езжай домой, — запротестовала Линда. — Ты едва на ногах стоишь от усталости.

— Мне нужно на работу, — ответил он. — Но ты права, я, и правда, устал.

Оба приуныли: Валландер вспомнил отца, Линда — дедушку.

— Странно, — проговорила она. — Я все думала в машине: почему смерть — это так надолго?

Валландер пробурчал что-то в ответ. Потом они попрощались. Линда обещала купить автоответчик. Валландер смотрел, как она подходит к зданию аэропорта, и стеклянные двери автоматически раздвигаются перед ней. Дальше он потерял ее из виду.

Валландер сидел в машине, раздумывая над словами дочери. А может, люди потому и боятся смерти, что она так надолго?

Он завел машину и поехал. Серая местность, тянувшаяся вдоль дороги, производила гнетущее впечатление и напомнила Валландеру расследование, которым он занимался. Он вспомнил события последних недель. Один человек падает в канаву, прямо на колья. Другого привязывают к дереву. Трудно представить себе смерть более отвратительную. Правда, и отец, лежащий посреди своих картин, тоже представлял не самое приятное зрелище. Валландер подумал, что должен поскорее увидеться с Байбой. Вечером он позвонит ей. Он устал от одиночества. Сыт им по горло. Слишком долго он был один. Уже прошло пять лет после развода. Еще немного, и он совсем одичает, превратится в старого ободранного пса. Пока не поздно, надо что-то менять.

В начале девятого Валландер приехал на работу. Взяв кофе, он первым делом позвонил Гертруде. Ее спокойный голос удивил Валландера. Сестра Кристина еще не уехала. И они договорились, что, так как Валландер очень занят расследованием, формальности, связанные с небольшим отцовским наследством, возьмут на себя Кристина с Гертрудой. Имущество отца, главным образом, состояло из дома в Лёдерупе. Но зато за ним не числилось почти никаких долгов. Когда Гертруда спросила, не хочет ли Валландер взять что-нибудь на память, он сначала отказался. А потом вдруг передумал и среди готовых картин, кучами лежащих вдоль стен мастерской, выбрал для себя холст с глухарями — последнюю, незаконченную картину он почему-то взять не захотел. Выбранный холст Валландер пока поставил в своем кабинете. Со временем он решит, куда его повесить. И вешать ли вообще.

Пора возвращаться к работе.

Первым делом он пробежал глазами отчет Анн-Бритт о беседе с почтальоном, возившим Хольгеру Эриксону почту. Отчет был написан сжато, ясно, строго по существу. И Валландер подумал, что чему-чему, а писать отчеты новое поколение полицейских научилось и делает это лучше стариков.

Похоже, что ничего полезного для расследования Анн-Бритт обнаружить не удалось. Последний раз Хольгер Эриксон вывешивал на почтовый ящик синюю табличку, означавшую, что ему нужно переговорить с почтальоном, несколько месяцев назад. Речь шла тогда о каких-то несложных платежах. Ничего особенного почтальон в последнее время не замечала. В поместье все шло своим чередом. Никаких чужих людей или машин она не видела. Валландер отложил отчет в сторону. Потом придвинул к себе блокнот и записал на память: выяснить у Аниты Лагергрен из турбюро в Мальмё, когда Ёста Рунфельдт обратился к ним по поводу своего путешествия, что входило в его стоимость. В отношении Рунфельдта им предстояло сделать то же, чем они занимались при расследовании дела Эриксона: воссоздать его жизнь. Нужно обстоятельно допросить его детей. Разобраться с аппаратурой, купленной у фирмы «Секьюр» в Буросе. Выяснить, для чего она. Зачем она торговцу цветами? Валландер не сомневался, что ответ на последний вопрос поможет им понять случившееся. Он отодвинул от себя блокнот, протянул руку к телефону и замер. Четверть девятого. А вдруг Нюберг спит? Но потом решился, набрал номер его мобильного. Нюберг сразу взял трубку. Он и не думал спать — мало того, он все еще был в лесу. Валландер спросил, как идет осмотр места убийства.

— Здесь сейчас работают собаки, — ответил Нюберг. — Им давали понюхать веревки, след вывел на вырубку. Но это не удивительно, по-другому сюда не доберешься. Я не думаю, что Ёста Рунфельдт пришел пешком. Наверняка была машина.

— Следы от машины есть?

— Кое-что есть. Но пока выводы делать рано.

— Еще что-нибудь нашли?

— Практически нет. Веревки произведены на датской канатной фабрике.

— Датской?

— Я думаю, такие продаются в любом магазине. Во всяком случае, похоже, что они совершенно новые, куплены специально на этот случай.

Новость была неутешительная. Потом Валландер задал Нюбергу вопрос, ради которого, собственно, и звонил ему.

— Тебе удалось обнаружить какие-нибудь следы того, что Рунфельдт оказывал сопротивление, когда его привязывали к дереву? Он пытался освободиться?

Нюберг ответил, не задумываясь:

— Нет. Не похоже. Во-первых, нигде поблизости нет следов борьбы: земля не изрыта. Во-вторых, ни на веревке, ни на стволе дерева не осталось следов трения. Нет, его связывали, а он даже не сопротивлялся.

— Как ты это объяснишь?

— Есть два варианта. Либо, когда его привязывали, он был мертв или без сознания, либо решил не сопротивляться. Но последнее кажется маловероятным.

Валландер задумался.

— Или, — сказал он чуть погодя, — у него просто-напросто не было сил для сопротивления.

Нюберг согласился.

— Это возможно. И кажется наиболее вероятным.

— Еще один вопрос, — продолжал Валландер. — Я понимаю, что ответ на него ты не знаешь. Но в своем воображении люди всегда пытаются восстановить картину происшедшего. И, пожалуй, особенно часто угадывать приходится полицейским. Хотя мы и отрицаем это с пеной у рта. Сколько человек там было — один или несколько?

— Я думал об этом, — сказал Нюберг. — Многое говорит за то, что их было несколько. Затащить человека в лес и привязать к дереву не так-то просто. Но я не уверен.

— Почему?

— Честно говоря, не знаю.

— А в Лёдинге, в канаве? Тебе как показалось?

— Так же. Одному не справиться. Но я сомневаюсь.

— И у меня такое же чувство, — сказал Валландер. — Оно меня сбивает с толку.

— Очевидно, мы имеем дело с физически очень сильным человеком, — добавил Нюберг. — Это факт.

Главное Валландер узнал, но спросил все же на всякий случай:

— Еще что-нибудь нашли?

— Пару старых пивных банок и накладной ноготь. Больше ничего.

— Накладной ноготь?

— Да, женщины такими пользуются. Но он мог валяться здесь очень давно.

— Постарайся несколько часов поспать, — сказал Валландер.

— Когда?! — спросил Нюберг.

В его голосе внезапно зазвучало раздражение. Валландер поспешил закончить разговор. Но телефон сразу зазвонил снова. Это был Мартинсон.

— Можно к тебе зайти? — спросил он. — Во сколько у нас совещание?

— В девять. Еще есть время.

Валландер положил трубку. Он понял, что у Мартинсона появились новости. И стал с нетерпением ждать его прихода. Все, что могло сдвинуть расследование с мертвой точки, пришлось бы очень кстати.

Войдя в кабинет, Мартинсон сел на стул для посетителей. Он сразу перешел к делу.

— Я все думал по поводу наемников, — сказал он, — и дневника Харальда Бергрена и Конго. А сегодня проснулся и вдруг понял, что знаю человека, который был в Конго одновременно с Харальдом Бергреном.

— В качестве наемника? — удивился Валландер.

— Нет. Он воевал в одном из шведских подразделений армии ООН. И участвовал в разоружении бельгийских частей в провинции Катанга.

Валландер покачал головой.

— Мне тогда было лет десять-двенадцать, — сказал он. — И я почти ничего не помню изо всей этой истории. Кроме, пожалуй, того, что Даг Хаммаршёльд разбился на самолете.

— Я тогда еще не родился, — ответил Мартинсон. — Знаю только то, что нам рассказывали в школе.

— Ты сказал, что встречал этого человека?

— Несколько лет назад я часто бывал на разных партийных собраниях, — продолжал Мартинсон. — Потом оставались, пили кофе, разговаривали. Тогда я себе желудок и испортил: сколько мы кофе выпили — вспомнить страшно.

Валландер нетерпеливо забарабанил пальцами по крышке стола.

— На одном из собраний моим соседом оказался человек лет шестидесяти. О чем шел разговор — не помню. Но только он вдруг сказал, что был капитаном и служил адъютантом у генерала фон Хорна, который командовал в Конго шведскими частями, входившими в состав миротворческих сил ООН. И про наемников он тоже рассказывал.

Валландер слушал его с возрастающим интересом.

— Проснувшись сегодня утром, я сделал несколько звонков. И наконец узнал то, что меня интересовало. Один из моих тогдашних знакомых вспомнил этого капитана. Его зовут Улоф Хансель. Он на пенсии. Живет в Нюбрустранде.

— Отлично, — сказал Валландер. — Нужно его как можно скорее навестить.

— Я ему уже позвонил. Он сказал, что будет рад помочь и с удовольствием встретится с полицией. Рассуждает он вполне здраво, сохранил ясный ум и на память не жалуется.

Мартинсон положил на стол Валландера листок с телефоном.

— Нужно использовать любую возможность, — сказал Валландер. — Завтрашнее совещание придется сократить.

Мартинсон поднялся, чтобы уйти. В дверях он остановился.

— Ты газеты читал?

— Когда мне их читать?

— Бьёрк бы сейчас рвал и метал. После случившегося с Хольгером Эриксоном население Лёдинге и других районов выступило с инициативой по созданию народных дружин.

— В первый раз, что ли, — отмахнулся Валландер. — Нечего обращать внимание.

— Не знаю, не знаю, — ответил Мартинсон. — Судя по сегодняшним газетам, кое-что изменилось.

— Что именно?

— Раньше об этом говорили анонимно. А теперь открыто — с именами и фотографиями. Раньше такого не было.

Идея создания народных дружин стала популярной. Валландер не мог не согласиться с Мартинсоном. Но ему казалось, что это всего лишь реакция людей на серьезное преступление. И ничего больше. Реакция, которая, вообще говоря, была ему вполне понятна.

— Представляю, что начнется завтра, — сказал Валландер, — когда все узнают про Ёсту Рунфельдта. Я думаю, надо предупредить Лизу Хольгерсон.

— Какое у тебя впечатление? — спросил Мартинсон.

— О Лизе? Пока отличное.

Мартинсон вернулся с порога. Валландер обратил внимание на его уставший вид и подумал, что за годы работы в полиции Мартинсон очень постарел.

— Я думал, летние события — нечто из ряда вон выходящее, — сказал он. — Оказывается не так.

— Сходства мало, — возразил Валландер. — Не нужно проводить параллели там, где их нет.

— Да я не о том. Я о жестокости. Такое впечатление, что теперь недостаточно кого-то убить, надо еще замучить человека перед смертью.

— Я думал об этом, — сказал Валландер. — Но не знаю, можно ли это изменить.

Мартинсон ушел. Валландер раздумывал над услышанным. Он решил, что ему нужно сегодня же самому поехать и поговорить с бывшим капитаном, а нынешним пенсионером Улофом Ханселем.

Совещание, как и предсказывал Валландер, продолжалось недолго. Люди, хотя и не выспались, были собраны и энергичны. Все понимали, что расследование предстоит сложное. Пер Окесон тоже был здесь и слушал выступление Валландера. Но вопросов задавал мало.

Распределили поручения, решили, что делать в первую очередь. Договорились пока обходиться собственными силами, без помощи со стороны. Правда, Лиза Хольгерсон сняла несколько полицейских с выполнения других заданий и прикомандировала их к группе, которой отныне предстояло заниматься расследованием двойного убийства. Через час, когда совещание близилось к концу, у каждого из присутствующих уже набралась целая гора дел.

— И последнее, — сказал в заключение Валландер. — Мы должны иметь в виду, что убийства получат широкую огласку в средствах массовой информации. До сих пор были еще цветочки. Насколько я понимаю, жители пригородов собираются организовывать ночное патрулирование и народные дружины. Так это или нет, покажет время. Контакты с прессой мы с Лизой берем на себя. Было бы хорошо, если бы на пресс-конференции могла присутствовать и Анн-Бритт.

В десять минут одиннадцатого совещание закончилось. Валландер перекинулся несколькими словами с Лизой Хольгерсон. Решили провести пресс-конференцию в половине седьмого. Потом Валландер вышел в коридор, надеясь застать там Пера Окесона. Но тот уже ушел. Валландер вернулся в кабинет и позвонил по номеру, оставленному Мартинсоном. Одновременно ему пришло в голову, что листок с заметками Сведберга до сих пор лежит у него на столе. Трубку сняли. К телефону подошел сам Улоф Хансель. Голос его звучал приветливо. Валландер представился и попросил разрешения встретиться с ним в первой половине дня. Капитан Хансель сказал, что будет ждать его, и объяснил, как лучше проехать. К тому времени, когда Валландер вышел на улицу, небо опять прояснилось. Дул ветер, но сквозь рваные облака светило солнце. Валландер вспомнил, что собирался положить в машину свитер: приближались холода. В центре города он, хотя и торопился в Нюбрустранд, все же задержался ненадолго перед витриной маклерской конторы. Он внимательно изучил все дома, выставленные на продажу. Один из них его заинтересовал. Но зайти и узнать о доме поподробнее не было времени. Валландер запомнил его регистрационный номер и вернулся к машине. Он подумал о Линде: улетела она в Стокгольм или все еще сидит в «Стурупе» и ждет!

Дорога в Нюбрустранд лежала на восток. Вот остался слева поворот на гольф-поля. Валландер повернул направо и принялся искать улицу, на которой жил Улоф Хансель. Все окрестные улицы были названы в честь каких-нибудь птиц. Валландер задумался над таким совпадением. Убит любитель птиц, нужно найти преступника. И полиция обращается за помощью к человеку, живущему на улице с птичьим названием. Поплутав немного, Валландер наконец нашел нужный дом. Он припарковал машину и через калитку вошел во двор виллы, построенной, очевидно, недавно, не больше десяти лет назад. Однако вид у дома был какой-то запущенный. Валландер подумал, что не смог бы жить здесь. Дверь открыл человек в спортивном костюме. У него были седые, коротко подстриженные волосы, небольшие усы. Судя по всему, он поддерживал хорошую физическую форму. Мужчина улыбнулся, протянул руку и поздоровался. Валландер назвал себя.

— Моя жена умерла несколько лет назад, — сказал Улоф Хансель. — С тех пор я живу один. В доме немного неприбрано. Ну да ничего, заходите!

Прямо при входе Валландер увидел большой африканский барабан. Улоф Хансель перехватил его взгляд.

— Годы, которые я провел в Конго, были самыми важными в моей жизни. С тех пор я туда больше не ездил. То дети были маленькими, то жена не хотела. А потом я понял, что уже поздно.

Он пригласил Валландера в комнату, где на столе уже стояли кофейные чашки. Здесь тоже по стенам были развешаны африканские сувениры. Валландер сел на диван. От кофе он бы не отказался и с удовольствием перекусил бы. Улоф Хансель поставил на стол блюдо с печеньем.

— Сам испек, — сказал он. — Не правда ли, подходящее занятие для старого солдата?

У Валландера не было времени разговаривать на посторонние темы. Он достал из кармана фотографию трех молодых людей и протянул ее Ханселю.

— Для начала мне хотелось бы знать, знаком ли вам кто-нибудь из этих трех парней? Чтобы облегчить вашу задачу, могу сказать, что фотография сделана в Конго в то время, когда там находились шведские миротворческие части.

Улоф Хансель взял фотографию. Но разглядывать не стал, сначала сходил за очками. Это напомнило Валландеру, что он так и не попал к окулисту. Хансель поднес фотографию к окну и долго смотрел на нее. На некоторое время воцарилась полная тишина. Валландер ждал. Потом Хансель отошел от окна, не говоря ни слова, положил фотографию на стол и удалился из комнаты. Валландер взял печенье. Он уже решил, было, взглянуть, куда исчез хозяин, как тот наконец вернулся. В руках он держал альбом с фотографиями. Подойдя к окну, Хансель стал перелистывать страницы. Валландер продолжал ждать. Наконец капитан нашел то, что искал. Он повернулся к Валландеру и протянул ему раскрытый альбом.

— Посмотрите на левую нижнюю фотографию, — сказал Хансель. — Зрелище не самое приятное. Но думаю, для вас это может быть интересно.

Валландер заглянул в альбом. И внутренне содрогнулся. На фотографии были сняты мертвые солдаты. Они лежали в ряд — с окровавленными лицами, оторванными конечностями, развороченной грудью. Солдаты были чернокожими. Сзади них стояли двое мужчин с оружием в руках. Оба белые. Они явно позировали, словно после охоты делали снимок на память. Мертвые солдаты были их трофеем.

Валландер сразу узнал одного из мужчин. На фотографии, найденной в дневнике Харальда Бергрена, он стоял слева. Сомнений быть не могло. Это тот же человек.

— Мне показалось, что я его узнал, — сказал Хансель. — Но я не был уверен. А нужный альбом нашел не сразу.

— Кто он? — спросил Валландер. — Терри О’Банион или Симон Маршан?

Вопрос явно удивил Ханселя.

— Симон Маршан, — ответил Хансель. — Откуда вам известно его имя?

— Я объясню чуть позже. А пока расскажите, откуда у вас эта фотография?

Улоф Хансель сел.

— Что вы знаете о событиях в Конго? — спросил он.

— Мало. Почти ничего.

— Тогда, позвольте, я начну с предыстории, — сказал Хансель. — Мне кажется, это необходимо знать, чтобы понять происшедшее.

— Рассказывайте, как считаете нужным.

— Начну с 1953 года. Тогда в ООН входило четыре независимых африканских государства. Через семь лет их число увеличилось до двадцати шести. Весь континент бурлил. Процесс деколонизации вступил в свою решающую фазу. Одно за другим новые государства заявляли о своей независимости. Порой новое рождалось в муках, но не всегда сопровождалось такой кровью, как в Бельгийском Конго. В 1959 году бельгийское правительство разработало для страны план перехода к независимости. Смена власти была назначена на тридцатое июня тысяча девятьсот шестидесятого года. По мере приближения этого дня в стране усиливались волнения. Каждое племя тянуло в свою сторону. Не было дня, чтобы не происходили стычки между сторонниками разных политических партий. Но вот страна получила независимость. Опытный политик Казавубу стал президентом, а Лумумба — премьер-министром. Фамилию Лумумба вы наверняка слышали.

Валландер неопределенно качнул головой.

— На какое-то время, — продолжал Хансель, — все поверили в возможность мирного перехода от колониального правления к независимости. Но через несколько недель Форс Публик — так называлась регулярная армия — подняла мятеж против своих бельгийских командиров. Бельгийские десантники были брошены на их спасение. В стране воцарился хаос, и ситуация вышла из-под контроля Казавубу и Лумумбы. Одновременно с этим Катанга — самая южная и самая богатая полезными ископаемыми провинция страны — объявила о своем отделении и независимости. Лидером этого движения был Моиз Чомбе. Казавубу и Лумумба обратились за помощью к ООН. Генеральному секретарю ООН, им был Дат Хаммаршёльд, в короткие сроки удалось добиться ввода в страну миротворческих сил, в частности из Швеции. На нас было возложено наведение порядка. Бельгийцы, оставшиеся в Конго, поддерживали режим Чомбе в Катанге. На деньги крупных шахтовладельцев и фирм покупали наемников. Вот я и добрался наконец до того, откуда у меня эта фотография.

Хансель сделал паузу и глотнул из чашки кофе.

— Я постарался хотя бы немного показать вам, какой сложной и взрывоопасной была обстановка в стране.

— Да, запутанная история, — ответил Валландер, с нетерпением ожидая продолжения.

— В Катанге воевало много наемников, — продолжал Хансель, — из разных стран: Франции, Бельгии, Алжира. Были среди них и немцы. Через пятнадцать лет после окончания войны в Европе оставалось еще немало немцев, которые не могли смириться с поражением. Свою ненависть они вымещали на ни в чем неповинных африканцах. Были среди наемников и скандинавы. Некоторые из них погибли и похоронены в неизвестных могилах. Однажды в расположение шведских миротворческих сил пришел африканец. Он принес бумаги и фотографии, найденные у погибших легионеров. Правда, не шведских.

— Почему же тогда он пришел к вам?

— Мы, шведы, славились своей добротой и щедростью. Он принес коробку бумаг в надежде их продать. Бог знает, где он их взял.

— И вы купили бумаги?

Хансель кивнул.

— Лучше сказать, мы совершили взаимовыгодный обмен. Я заплатил за коробку цену, примерно равную десяти кронам. Почти все ее содержимое выбросил. Кроме нескольких фотографий. В частности, вот этой.

Валландер решил, что пора делать следующий шаг.

— Харальд Бергрен, — сказал он. — Так зовут одного из мужчин на моей фотографии. Он швед. Методом исключения мы знаем теперь, что в этой группе он стоит либо в середине, либо с правого края. Его имя вам о чем-нибудь говорит?

Хансель задумался. Потом покачал головой.

— Нет, — ответил он. — Но это еще ничего не значит.

— Почему?

— Многие наемники скрывали свои имена. В том числе и шведы. Заключали контракты под чужой фамилией. А возвратившись, если такое счастье им выпадало, снова становились сами собой.

Валландер задумался.

— Значит, в Конго Харальда Бергрена могли звать иначе?

— Да.

— Но дневник он, видимо, писал под своим настоящим именем, используя его в качестве псевдонима.

— Да.

Валландер испытующе посмотрел на Ханселя.

— Другими словами, сейчас его найти практически невозможно, если, конечно, он сам этого не захочет.

Улоф Хансель кивнул. Валландер, не отрываясь, смотрел на блюдо с печеньем.

— Я знаю, что многие из моих прежних коллег придерживаются другого мнения, — сказал Хансель. — Но я всегда презирал наемников. Они убивали за деньги. Хотя и говорили, что борются за идею, за свободу, против коммунистов. В действительности все было иначе. Им было неважно, кого убивать. Лишь бы платили больше.

— Наемникам, наверно, непросто возвращаться к нормальной жизни, — предположил Валландер.

— Многим это так и не удалось. И они навсегда остались на задворках общества. Или спились. Ведь у некоторых из них еще до войны были проблемы.

— Кого вы имеете в виду?

Улоф Хансель ответил сразу и очень жестко:

— Садистов и психопатов.

Валландер кивнул. Он понял.

Итак, Харальд Бергрен существовал, но его все равно, что не было. Имел ли он отношение к случившемуся, оставалось непонятным.

Несомненно было одно.

Валландер зашел в тупик. И что делать дальше, не знал.

15

В Нюбрустранде Валландер оставался почти до вечера. Но это время он провел не с Улофом Ханселем. С ним он распрощался в час дня. После долгой беседы Валландер пребывал в нерешительности. Он вышел на улицу и вдохнул осенний воздух. Итак, что же делать дальше? Вместо того, чтобы вернуться в Истад, Валландер поехал на побережье и припарковал машину. Поколебавшись, решил немного пройтись. Может быть, прогулка поможет ему навести порядок в мыслях? Но на берегу дул такой колючий осенний ветер, что Валландер передумал и вернулся в машину. Он сел впереди на пассажирское место и до отказа откинул спинку назад. Потом закрыл глаза и попытался восстановить события, произошедшие с того дня, когда у него в кабинете Свен Тирен сообщил об исчезновении Хольгера Эриксона. Сегодня, двенадцатого октября, две недели спустя, им приходится расследовать уже не одно, а два убийства, совершенных неизвестным преступником.

Валландер мысленно восстанавливал события, пытаясь тщательно прослеживать их хронологию. Он хорошо усвоил одну из главных заповедей Рюдберга: причина не всегда предшествует следствию. И Хольгер Эриксон, и Ёста Рунфельдт убиты. Но Валландера интересовал истинный смысл происшедшего. Что это — месть? Или преступление, совершенное ради выгоды, хотя Валландер пока не мог понять, в чем она состоит.

Валландер открыл глаза и стал смотреть, как вибрирует от сильного ветра потертый трос флагштока. Хольгер Эриксон умер на кольях в тщательно подготовленной западне. Ёсту Рунфельдта продержали в плену, а потом задушили.

Очень многое в этой истории не давало Валландеру покоя. Демонстративная жестокость. Плен, в котором держали Ёсту Рунфельдта, прежде чем убить. Валландер вспоминал все факты, которые им удалось добыть в ходе расследования. Преступник наверняка знал и Хольгера Эриксона, и Ёсту Рунфельдта. На этот счет Валландер не сомневался.

Убийца хорошо изучил привычки Хольгера Эриксона. Знал, что Ёста Рунфельдт собирается в Найроби. Это было отправной точкой их поисков. Но было и еще кое-что. Убийца не пытался скрыть следы преступления. И даже наоборот, делал все, чтобы его заметили.

На этой мысли Валландер споткнулся. Когда люди делают что-то напоказ? Когда хотят обратить на себя внимание окружающих. Может быть, и преступник хотел привлечь наше внимание? В таком случае, к чему? К смерти именно этих двух мужчин? Возможно, но еще и к тому, как они умерли, к тому, что они были убиты жестоко и изощренно. «Похоже на правду», — думал Валландер со все растущей тревогой. Следовательно, убийства Хольгера Эриксона и Ёсты Рунфельдта — только часть более обширного плана, истинные размеры которого Валландеру пока неизвестны. Это вовсе не значит, что нужно ждать появления все новых и новых жертв. Но то, что есть некая группа людей, к которой принадлежат и Хольгер Эриксон, и Ёста Рунфельдт, и человек, убивший их, — несомненно. Некое сообщество. Типа отряда наемников, воюющих в отдаленной африканской стране.

Тут Валландер пожалел, что у него нет сигарет. Хотя последняя попытка бросить курить далась ему на удивление легко, временами старая привычка напоминала о себе. Особенно в такие минуты, как сейчас. Валландер вышел из машины и пересел назад. Перемена места словно позволяла ему под другим углом взглянуть на проблему. Вскоре он уже забыл про сигареты, отвлекшись на свои мысли. Итак, самое главное сейчас — искать и как можно быстрее найти связь между Хольгером Эриксоном и Ёстой Рунфельдтом. Возможно, связь эта — очень косвенная. Но что-то наверняка есть. Чтобы понять, что объединяет этих двоих, нужно как можно больше узнать об их жизни. На первый взгляд, они очень разные. Начиная с возраста. Между ними тридцать лет разницы. Хольгер Эриксон годится Ёсте Рунфельдту в отцы. Но где-то их пути пересекались. И теперь все усилия полиции будут направлены на то, чтобы установить, где и когда это произошло. Другого способа Валландер не видел.

Раздался звонок телефона. Это была Анн-Бритт Хёглунд.

— Что случилось? — спросил Валландер.

— Честно говоря, мне просто не терпится узнать о результатах вашей поездки, — ответила Анн-Бритт.

— Разговор с капитаном Ханселем был весьма поучительным, — сказал Валландер. — Он рассказал много любопытных вещей и, в частности, то, что если Харальд Бергрен жив, он скорее всего живет под другим именем. Заключая контракт или устный договор, наемники обычно пользовались псевдонимом.

— Значит, найти его будет непросто.

— Я тоже сразу подумал именно об этом. Словно нашел иголку и опять уронил в стог сена. Но, может, зря мы драматизируем? В конце концов, не так уж много людей в течение жизни меняют свои имена и фамилии. Задача, конечно, непростая, но решаемая.

— Где вы сейчас?

— У моря. В Нюбрустранде.

— Что вы там делаете?

— Сижу в машине и думаю.

Валландер заметил, что произнес последнее слово с нажимом, словно пытаясь защититься. И сам удивился этому.

— Тогда не буду мешать, — сказала Анн-Бритт.

— Ты не мешаешь, — ответил Валландер. — Я уже собираюсь возвращаться в Истад. Только проеду через Лёдинге.

— Появились какие-нибудь новости?

— Просто хочу освежить память. Оттуда я поеду на квартиру Рунфельдта. Думаю быть там часа через три. Хорошо, если Ванья Андерсон сможет подойти туда в это же время.

— Я позвоню ей.

Разговор был закончен. Валландер завел машину и поехал в Лёдинге. Он не додумал свои мысли до конца.

Но хотя он еще не пришел к окончательным выводам, кое-что прояснилось. Во всяком случае, теперь у Валландера был план действий. Оказывается, до сих пор они видели лишь верхушку айсберга.

Валландер кривил душой, когда говорил Анн-Бритт, что едет в поместье Хольгера Эриксона, только чтобы освежить память. На самом деле он хотел перед посещением квартиры Рунфельдта побывать дома у Эриксона. И посмотреть, есть ли между ними сходство и в чем заключаются различия.

Свернув на дорогу, ведущую к дому Эриксона, Валландер увидел впереди две машины. Он удивленно гадал, кому они принадлежат. Журналистам, которые в этот осенний день не пожалели времени на дорогу ради нескольких мрачных фотографий с места убийства? Недоумение Валландера разрешилось, едва он вошел во двор. Там стояли адвокат из Истада, знакомый Валландеру по предыдущим делам, и две женщины — одна постарше, вторая — примерно ровесница Валландеру. Адвокат, которого звали Бьюрман, протянул Валландеру руку для приветствия.

— Хольгер Эриксон доверил мне быть своим душеприказчиком, — объяснил он. — Мы думали, что полиция уже закончила работать в усадьбе. Нам так сказали в отделении.

— Мы не закончим, пока не найдем преступника, — ответил Валландер. — Но, если хотите, можете осмотреть дом.

Валландер вспомнил: он читал в материалах следствия о том, что Хольгер Эриксон назначил Бьюрмана своим душеприказчиком. Кажется, с ним встречался и беседовал Мартинсон.

Адвокат Бьюрман представил Валландера двум дамам. Та, что постарше, вяло поздоровалась с ним за руку. Словно знакомство с полицейским ущемляло ее достоинство. Валландер, который терпеть не мог спесивых людей, мгновенно вскипел. Но постарался взять себя в руки. Вторая женщина держалась вполне дружелюбно.

— Госпожа Мортенсон и госпожа фон Феслер из Лундского общества культуры, — представил их Бьюрман. — Хольгер Эриксон завещал этой организации почти все свое состояние. По его просьбе была сделана подробная опись имущества. Мы как раз собирались ее сверить.

— Дайте знать, если чего-нибудь не хватает, — сказал Валландер. — Я вам мешать не буду. Я заехал ненадолго.

— А правда, что полиция еще не нашла преступника? — спросила старшая из женщин, та, чья фамилия была фон Феслер.

В ее вопросе Валландеру послышался упрек и плохо скрытая критика.

— Нет, — ответил он. — Не нашла.

Валландер почувствовал, что если разговор затянется, он не выдержит и вспылит. Круто развернувшись, он пошел к распахнутой двери дома. И, чтобы избежать продолжения разговора, захлопнул ее за собой. Мышь прошмыгнула мимо его ног и скрылась за старым сундуком, стоящим возле стены. «Осень, — мелькнуло в голове Валландера. — Полевки забираются в дом. Значит, зима не за горами».

Валландер медленно обошел дом, внимательно и сосредоточенно глядя по сторонам. Ничего специально не искал, просто ходил и старался побольше запомнить. Он пробыл в доме двадцать минут. Когда он вышел, Бьюрман и две приезжие дамы осматривали надворные постройки. Валландер решил не подходить к ним перед отъездом. Идя к машине, он не спускал глаз с поля. Вороны уже не кричали над канавой. Валландер собирался сесть в машину, но вдруг остановился. Ему вспомнился разговор с Бьюрманом. Он не сразу сообразил, в чем дело. Прошло несколько секунд, прежде чем Валландер понял, что именно насторожило его.

Он вернулся во двор. Бьюрман и его спутницы все еще были в пристройке. Валландер толкнул дверь и помахал адвокату, подзывая его к себе.

— Вы что-то говорили о завещании, — начал Валландер.

— Я сказал, что Хольгер Эриксон почти все завещал Обществу культуры в Лунде.

— Почти все? А остальное?

— Согласно завещанию, в другие руки должны быть отданы 100 000 крон. Вот и все.

— В другие руки?

— В Бергском приходе есть Свенставикская церковь. Деньги передаются в дар этой церкви. Они могут быть использованы по усмотрению церковного старосты.

Валландер впервые слышал такое название.

— Свенставик. Это в Сконе? — неуверенно спросил он.

— В Южном Емтланде, — ответил Бьюрман. — В нескольких милях от границы с Херьедаленом.

— Какое отношение Хольгер Эриксон имеет к Свенставику? — удивился Валландер. — Разве он не из Истада?

— К сожалению, мне об этом ничего не известно, — ответил Бьюрман. — Хольгер Эриксон был очень замкнутым человеком.

— Он как-нибудь объяснил, чем вызвано это пожертвование?

— Завещание Эриксона — документ, образцовый в своем роде, очень лаконичный и точный по существу, — сказал Бьюрман. — В нем нет никаких эмоциональных отступлений. Своей последней волей он завещает церкви в Свенставике 100 000 крон. И они их получат.

У Валландера больше не было вопросов. Сев в машину, он позвонил в полицию. Трубку взяла Эбба. Именно с ней Валландер и хотел поговорить.

— Узнай, пожалуйста, телефон конторы пастора в Свенставике, — попросил он. — Или в Эстерсунде. Я думаю, это ближайший к Свенставику город.

— Где находится Свенставик? — спросила она.

— А ты не знаешь? — вопросом на вопрос ответил Валландер. — В Южном Емтланде.

— Ну и познания у тебя! — восхитилась Эбба.

Валландер понял, что она его раскусила. Поэтому счел за лучшее признаться, что и сам не знал этого до разговора с Бьюрманом.

— Найдешь номер, сообщи мне. Я сейчас еду на квартиру Ёсты Рунфельдта.

— Тебя искала Лиза Хольгерсон, — сказала Эбба. — По срочному делу. Журналисты прямо обзвонились. Пресс-конференцию перенесли на половину седьмого.

— К этому времени я освобожусь, — пообещал Валландер.

— Еще звонила твоя сестра. Хотела поговорить с тобой до отъезда в Стокгольм.

Воспоминания о смерти отца с новой силой нахлынули на Валландера. Однако он не имел права поддаваться чувствам. Во всяком случае, пока.

— Я позвоню ей, — ответил Валландер. — Но сейчас самое главное — связаться с пасторской конторой Свенставика.

Из Лёдинге Валландер поехал в Истад. Он притормозил машину возле киоска и съел совершенно безвкусный гамбургер. Пошел было назад, но с полдороги вернулся и снова заглянул в окошечко киоска. На этот раз Валландер купил сосиску. Он сжевал ее торопливо, словно боясь, что его застигнут врасплох. Потом поехал на Вестра Вальгатан. У подъезда, где жил Рунфельдт, стояла старенькая машина Анн-Бритт.

Валландеру было холодно. Выбравшись из машины, он съежился и побежал через улицу.

На звонок Валландера вышла не Анн-Бритт, а Сведберг.

— Ей пришлось поехать домой, — объяснил он Валландеру. — Заболел кто-то из детей. А ее машина не заводилась, и она взяла мою. Обещала скоро вернуться.

Валландер вошел в гостиную и огляделся.

— Разве Нюберг уже закончил работать? — удивился он.

Сведберг непонимающе уставился на него.

— Ты что, ничего не слышал?

— О чем?

— О том, что случилось с Нюбергом. Про его ногу?

— Я ничего не знаю, — сказал Валландер. — А в чем дело?

— Нюберг выходил из полиции и поскользнулся на луже мазута. Да так неудачно, что порвал то ли мышцу, то ли сухожилие на левой ноге. Сейчас он в больнице. Он звонил оттуда, сказал, что работать может. Но ходит с костылем. И, понятное дело, страшно зол.

Валландер вспомнил про Свена Тирена и его бензовоз, стоявший прямо у входа в полицию. Но вслух говорить об этом не стал.

Их разговор прервал звонок в дверь. Пришла Ванья Андерсон. Она была очень бледна. Валландер кивнул Сведбергу, и тот исчез в кабинете. Ванью Валландер проводил в гостиную. Ей было явно не по себе оттого, что она снова оказалась в квартире Ёсты Рунфельдта. Когда Валландер, предложил ей присесть, Ванья заколебалась.

— Я понимаю ваши чувства, — сказал он. — И не попросил бы вас прийти, если бы это не было абсолютно необходимо.

Она кивнула. Но Валландеру показалось, что мысли ее витали где-то далеко. Все происходящее не укладывалось в ее голове, так же как и то, что Ёста Рунфельдт, оказывается, не попал в Найроби, а вместо этого был найден мертвым в лесу неподалеку от Марсвинсхольма.

— Вы ведь бывали в его квартире раньше, — сказал Валландер. — У вас хорошая зрительная память. Вы даже помните, какого цвета у Ёсты сумка.

— Вы ее нашли? — спросила Ванья.

К своему удивлению, Валландер вдруг понял, что они ее даже не искали. С самого начала он почему-то считал, что она бесследно исчезла. Извинившись, Валландер пошел к Сведбергу, который методично просматривал содержимое книжного шкафа.

— Ты что-нибудь слышал о сумке Ёсты Рунфельдта?

— Разве у него была сумка?

Валландер покачал головой.

— Нет, это я так, на всякий случай спросил, — сказал он и вернулся в гостиную. Ванья Андерсон неподвижно сидела на диване. Вид ее говорил о том, что будь ее воля, она убежала бы этой квартиры, куда глаза глядят.

— Итак, мы говорили о сумке, — сказал Валландер. — Я прошу вас сейчас обойти квартиру и посмотреть, все ли вещи на месте.

Она с ужасом взглянула на него.

— Откуда же мне знать? Я была здесь всего несколько раз.

— Я понимаю, — сказал Валландер. — Но вдруг вы все-таки что-нибудь заметите: например, отсутствие какой-нибудь вещи. Это может быть важно. Сейчас все важно. Чтобы мы смогли найти того, кто это сделал. Ведь вы наверняка хотите этого не меньше, чем мы.

Валландер был готов к чему угодно. И все же опешил.

Ванья разрыдалась. В дверях гостиной появился Сведберг. Как всегда при виде плачущего человека, Валландер растерялся. В голове мелькнула мысль: а нынешних полицейских учат, как себя нужно вести в подобных ситуациях? Валландер решил при случае спросить об этом Анн-Бритт.

Сведберг сходил в ванную и вернулся оттуда с бумажным носовым платком. Ванья перестала плакать так же внезапно, как начала.

— Извините, — сказала она. — Мне сейчас очень тяжело.

— Я знаю, — ответил Валландер. — Вам не за что извиняться. Мне вообще кажется, что люди слишком редко дают волю слезам.

Она посмотрела на него.

— Ко мне это тоже относится, — добавил Валландер.

Через минуту Ванья уже встала с дивана. Можно было начинать.

— Не спешите, — сказал Валландер. — Постарайтесь вспомнить, как выглядела квартира, когда вы были здесь в последний раз. Не торопитесь, время у нас есть.

Он пошел следом за ней. В кабинете выругался Сведберг, Валландер заглянул туда и приложил палец к губам. Сведберг понимающе кивнул. Валландер часто замечал, что судьба сложных расследований решается либо в беседе с людьми, либо в полнейшей, ничем не нарушаемой тишине. В его практике встречалось и то и другое. Сейчас требовалась тишина. Он видел, что Ванья Андерсон действительно старается вспомнить.

Но все было тщетно. Они снова вернулись туда, откуда начали обход квартиры, — на диван в гостиной. Она покачала головой.

— Мне кажется, все выглядит так же, как всегда, — сказала она. — Я не заметила, чтобы что-нибудь пропало или изменилось.

Ее слова не были для Валландера неожиданностью. Он уже понял это по тому, что, обходя квартиру, Ванья нигде не останавливалась и не задерживалась.

— Есть еще что-нибудь важное, о чем вы хотели бы рассказать? — спросил Валландер.

— Я думала, он уехал в Найроби, — сказала Ванья. — Я поливала его цветы и занималась магазином.

— И с тем и с другим вы справились отлично, — ответил Валландер. — Спасибо, что пришли. Мы еще наверняка вам позвоним.

Он проводил Ванью до выхода. Когда дверь за ней захлопнулась, Сведберг вышел из туалета.

— Кажется, все на месте, — сказал Валландер.

— Противоречивая личность этот Ёста, — задумчиво проговорил Сведберг. — Его кабинет представляет странное сочетание хаоса и педантичности. Во всем, что касается цветов, порядок безупречен. Я и представить не мог, что есть столько книг об орхидеях. Но его личные бумаги свалены в кучу. В бухгалтерской книге девяносто четвертого года я нашел налоговую декларацию за шестьдесят девятый год. Кстати, в тот год он задекларировал баснословную сумму — 30 000 крон.

— Интересно, сколько мы с тобой тогда зарабатывали? — спросил Валландер. — Вряд ли больше. Скорее всего, намного меньше. По-моему, у нас выходило тысячи две в месяц.

С минуту они молча размышляли о своих прежних заработках.

— Продолжай искать, — первым прервал молчание Валландер.

Сведберг занялся своим делом. А Валландер подошел к окну и стал смотреть на порт. Открылась входная дверь. Вероятно, вернулась Анн-Бритт — у нее были ключи. Валландер встретил ее в прихожей.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Осенние простуды, — ответила она. — Муж далеко, в местах, которые раньше называли Ост-Индией. Хорошо хоть соседка выручает.

— Да, это удивительно, — сказал Валландер. — Я думал, отзывчивые соседки перевелись уже лет сорок назад.

— Наверное, так и есть. Просто мне повезло. Ей за пятьдесят. Своих детей нет. Кроме того, она делает это не бесплатно. А бывает, что и отказывается.

— Как же ты тогда обходишься?

— Выкручиваюсь как-нибудь. Например, вечером няню найти легче. Часто я и сама удивляюсь, как мне удается выходить из положения. Бывает, правда, что не удается. Тогда я опаздываю на работу. Но думаю, мужчинам все равно не понять, каково приходится работающей женщине, если у нее заболевает ребенок.

— Пожалуй, нет, — ответил Валландер. — Надо нам как-нибудь отблагодарить твою соседку.

— Она собирается переезжать, — мрачно произнесла Анн-Бритт. — Что мы будем без нее делать, ума не приложу.

Воцарилось молчание.

— Ванья Андерсон приходила? — снова заговорила Анн-Бритт.

— Приходила и уже ушла. Ей кажется, что в квартире все на месте. Но зато она напомнила мне кое о чем другом. О сумке Рунфельдта. Надо признаться, я совершенно про нее забыл.

— Я тоже, — сказала он. — Но, насколько я знаю, в лесу никакой сумки не нашли. Я разговаривала с Нюбергом перед тем, как он сломал ногу.

— Так это все-таки перелом?

— Во всяком случае, какая-то серьезная травма.

— Значит, в ближайшее время он будет в дурном расположении духа. А это нехорошо.

— Я приглашу его на ужин, — улыбнулась Анн-Бритт. — Он любит вареную рыбу.

— Откуда ты знаешь? — удивился Валландер.

— Он уже был у меня, — ответила Анн-Бритт. — Мы прекрасно провели время. И говорили обо всем, кроме работы.

Валландер попытался представить, как бы он сам вел себя в такой ситуации. Конечно, тоже постарался бы не говорить о работе. Вот только когда его в последний раз приглашали на ужин? Так давно, что он уже и не помнит.

— Приехали дети Рунфельдта, — сказала Анн-Бритт. — И дочь, и сын. Ими занимается Хансон.

Они вошли в гостиную. На глаза Валландеру попалась фотография жены Рунфельдта.

— Нужно выяснить, что с ней случилось, — сказал он.

— Она утонула.

— Нужны детали.

— Хансон это тоже понял. Он как всегда тщательно подготовился к предстоящей беседе. И собирается спросить детей Рунфельдта о матери.

Валландер знал, что Анн-Бритт права. При всех недостатках Хансона у него было одно неоспоримое достоинство. Он умел работать со свидетелями, собирать факты. Расспрашивать родителей про детей. Или, как сейчас, наоборот.

Валландер рассказал Анн-Бритт о своем разговоре с Улофом Ханселем. Она слушала внимательно. Многие детали Валландер опустил. Главным был вывод о том, что в настоящее время Харальд Бергрен скорее всего живет под другим именем. Валландер уже говорил ей об этом по телефону. И понял, что она подумала над его словами.

— Если он официально поменял имя, мы можем узнать об этом в Патентно-регистрационном управлении.

— Не думаю, чтобы наемник соблюдал такие формальности, — возразил Валландер. — Проверить, конечно, можно. И это, и все остальное. Но найти его будет непросто.

Потом Валландер рассказал о том, как встретил в усадьбе Хольгера Эриксона адвоката Бьюрмана и женщин из Лунда.

— Мы с мужем как-то ехали на машине через Норланд. Помнится, проезжали и Свенставик.

— Эбба должна была позвонить и сообщить мне номер телефона пасторской конторы, — вспомнил Валландер и достал из кармана телефон. Он был отключен. Валландер выругал себя за небрежность. Анн-Бритт не сумела скрыть улыбку. Валландер понял, что ведет себя глупо и по-детски. Чтобы сгладить неловкость, он сам позвонил в полицию. Анн-Бритт одолжила ему ручку, и он записал номер на уголке газеты. Как оказалось, Эбба действительно несколько раз пыталась ему дозвониться.

Тут в комнату вошел Сведберг. В руках он держал пачку бумаг. Это были квитанции об оплате.

— Я кое-что нашел, — сказал Сведберг. — Похоже, у Рунфельдта есть еще помещение в городе — на Харпегатан. Раз в месяц он платит за него. И держит эти бумаги отдельно от всего, что имеет отношение к торговле цветами.

— Харпегатан? — спросила Анн-Бритт. — Где такая улица?

— Недалеко от площади Натмансторг, — ответил Валландер. — В центре.

— Ванья Андерсон упоминала когда-нибудь, что у Ёсты есть другое помещение?

— Неизвестно, знала ли она о его существовании, — сказал Валландер. — Сейчас мы это проверим.

Валландер вышел из квартиры и направился прямиком в магазин, благо он находился рядом. Ветер крепчал. Валландер шел, пригнувшись. От сильного ветра перехватывало дыхание. Ванья Андерсон была в магазине одна. Здесь все так же сильно пахло цветами. На короткий миг Валландеру вспомнилась поездка в Рим и отец, которого уже не было в живых, горло сжала тоска. Но Валландер отогнал грустные мысли. Он полицейский и горевать будет потом. Сейчас на это нет времени.

— У меня к вам вопрос, — сказал он. — Просто ответьте «да» или «нет».

Ее бледное, испуганное лицо повернулось к нему. И Валландер подумал, что есть люди, которые постоянно ждут от жизни неприятностей. Похоже, Ванья Андерсон была из их числа. Однако в данной ситуации Валландер не мог осуждать ее за это.

— Вы знали, что Ёста Рунфельдт снимал помещение на Харпегатан в центре города? — спросил он.

Она отрицательно покачала головой.

— Вы уверены?

— У Ёсты был только этот магазин.

Валландер вдруг заторопился.

— Значит, только этот, — пробормотал он. — И ничего другого…

К его возвращению Сведберг и Анн-Бритт собрали все ключи, какие им удалось найти. В машине Сведберга они отправились на Харпегатан. По этому адресу находился обычный жилой дом. Войдя в подъезд, они увидели на стене список жильцов, но Ёсты Рунфельдта среди них не было.

— В квитанциях написано, что он снимает подвальное помещение, — сказал Сведберг.

По лестнице спустились вниз, в подвал. Здесь стоял кисловатый запах зимних яблок. Сведберг принялся подбирать ключ. Подошел лишь двенадцатый по счету. И перед ними открылся коридор с несколькими, выкрашенными красной краской стальными дверями — здесь размещались склады.

Быстрее всех сориентировалась Анн-Бритт:

— Я думаю, нам сюда, — сказала она и указала на дверь.

Валландер и Сведберг подошли к Анн-Бритт. И тоже увидели на одной из дверей наклейку с изображением цветов.

— Орхидея, — сказал Сведберг.

— Потайная комната, — ответил Валландер.

Сведберг снова занялся подбором ключей. А Валландер отметил про себя, что в дверь был врезан дополнительный замок.

Наконец один замок щелкнул. Валландер чувствовал, что волнуется. Сведберг продолжал подбирать ключ. Оставалось проверить всего два, когда он обернулся и кивнул Анн-Бритт и Валландеру.

— Пошли, — сказал Валландер.

Сведберг отворил дверь.

16

Сердце у Валландера сжалось от страха. Но было поздно. Сведберг уже открыл дверь. Мгновение Валландер в ужасе ждал, что вот-вот произойдет взрыв. Но ничего не случилось, Сведберг продолжал шарить рукой по стене и бурчал, что никак не найдет выключатель. Валландер устыдился своего страха. Почему он решил, что Ёста Рунфельдт вмонтировал в дверь взрывное устройство?

Сведберг зажег свет. Они вошли в комнату. Дневной свет проникал сюда только через ряд узких окон, расположенных вровень с тротуаром. Первое, что бросилось Валландеру в глаза, — это решетки на внутренней стороне окон. Обычно их ставят снаружи, значит, внутренние были сделаны по специальному заказу Рунфельдта.

Комната была оборудована под офис. Письменный стол. Вдоль стен шкафы с папками. На маленьком столике у стены — кофеварка, салфетка, на ней несколько чашек. Факс, телефон и ксерокс.

— Посмотрим сами или будем ждать Нюберга? — спросил Сведберг.

Его вопрос прервал размышления Валландера. Поэтому тот, хотя и слышал слова Сведберга, ответил не сразу. Он все еще пытался сформулировать свое первое впечатление от комнаты. Зачем Ёста Рунфельдт снял это помещение и почему хранил квитанции об оплате за него отдельно от остальных бумаг? Почему никогда не упоминал о нем при Ванье Андерсон? И самый главный вопрос: как он использовал это помещение?

— Кровати нет, — продолжал говорить Сведберг. — На место для тайных свиданий не похоже.

— Какая женщина сможет настроиться на романтический лад в этом подвале? — скептически произнесла Анн-Бритт.

Валландер все еще не ответил на вопрос Сведберга. Безусловно, самое главное для них сейчас — узнать, почему Ёста Рунфельдт скрывал от всех свой офис. А здесь наверняка был офис. В этом Валландер не сомневался.

Он обвел взглядом стены. Увидев еще одну дверь, кивком головы указал на нее Сведбергу. Тот прошел вперед и потрогал ручку. Дверь подалась. Сведберг заглянул во вторую комнату.

— Похоже на фотолабораторию, — сказал Сведберг, — со всей необходимой аппаратурой.

И тут Валландеру пришло в голову, что Рунфельдт арендовал это помещение по одной простой и вполне понятной причине: он много фотографировал. Его кабинет завален фотографиями орхидей со всех уголков земного шара. Людей он не снимал. И почему-то предпочитал делать черно-белые снимки, хотя яркая окраска цветов должна была бы представлять интерес для человека с фотоаппаратом.

Валландер и Анн-Бритт заглянули в дверь через плечо Сведберга. Перед ними действительно была маленькая лаборатория. Валландер решил, что Нюберга ждать не стоит. Они сами могут осмотреть эту комнату.

Первым делом он поискал дорожную сумку Рунфельдта. Ее нигде не было. Потом подошел к столу и стал листать бумаги, разложенные на нем. Сведберг и Анн-Бритт занялись стенными шкафами. Валландеру вспомнилось, как когда-то, давным-давно, они с Рюдбергом, как это частенько бывало, сидели вечером у Валландера на балконе. Рюдберг тогда сравнил работу полицейского с работой ревизора. Обоим приходится прочитывать огромное количество разнообразной документации. Если Рюдберг был прав, то сейчас они проводят ревизию у мертвого человека, в бумагах которого, как на тайном счете, обнаружено офисное помещение в городе Истад на Харпегатан.

Валландер выдвинул ящики письменного стола. В верхнем лежал ноутбук. Валландер не слишком хорошо умел обращаться с компьютерами. Даже с собственным, стоящим у него в кабинете, он часто не мог справиться без посторонней помощи. Но Валландер знал, что и Сведберг, и Анн-Бритт были с компьютерами на «ты» и активно пользовались ими в работе.

— Ну-ка посмотрим, что у нас здесь, — сказал Валландер и поставил ноутбук на стол.

Он поднялся и уступил Анн-Бритт место. На соседней стене была розетка. Анн-Бритт открыла крышку компьютера и включила его. Через мгновение экран засветился. Сведберг все так же разбирался в стенных шкафах. Анн-Бритт нажимала на кнопки клавиатуры.

— Пароль не нужен, — пробормотала она. — Вход свободный.

Валландер наклонился поближе, чтобы лучше видеть экран. При этом он оказался так близко от Анн-Бритт, что почувствовал легкий запах ее духов. Вспомнил про глазного. Сколько можно тянуть. Нужно наконец заказать себе очки.

— Это список, — сказала Анн-Бритт. — Разные фамилии.

— Проверь, нет ли среди них Харальда Бергрена, — попросил Валландер.

Она удивленно взглянула на него.

— Вы думаете, он может здесь быть?

— Я ничего не думаю, — ответил Валландер. — Но нужно проверить.

Сведберг прервал разборку шкафов и подошел к Валландеру. Анн-Бритт поискала в регистре. Потом покачала головой.

— А Хольгер Эриксон? — предположил Сведберг.

Валландер кивнул. Анн-Бритт поискала, но тоже безрезультатно.

— Открой любую фамилию, — сказал Валландер.

— Здесь есть некий Леннарт Скуглунд, — прочла Анн-Бритт. — Посмотрим, что есть на него?

— Черт, возьми, это же Накка! — воскликнул Сведберг.

Валландер и Анн-Бритт удивленно посмотрели на него.

— Был такой известный футболист — Леннарт Скуглунд, — объяснил Сведберг. — Его называли Накка. Слышали про такого?

Валландер кивнул. Но Анн-Бритт это имя ни о чем не говорило.

— Мало ли Леннартов Скуглундов, — сказал Валландер. — Открой, посмотрим.

Анн-Бритт открыла файл. Валландер сощурился, чтобы самому прочесть короткий текст:

«Леннарт Скуглунд. Файл открыт 10 июня 1994 года. Закрыт 19 августа 1994 года. Отметок о выполнении поручений нет. Дело закрыто».

— Что это значит? — удивился Сведберг. — Что значит «дело закрыто»? Какое «дело»?

— Так мог бы написать кто-нибудь из нас, — сказала Анн-Бритт.

И тут для Валландера все встало на свои места. И аппаратура, купленная Ёстой Рунфельдтом в Буросе по почте, и фотолаборатория, и тайный офис. Предположение казалось невероятным, но возможным и, кстати, вполне правдоподобным, если принять во внимание список фамилий в ноутбуке. Валландер выпрямился.

— Может, у Ёсты Рунфельдта были в жизни и другие интересы, кроме орхидей? — проговорил он. — Может, он к тому же был частным детективом?

Предположение отнюдь не бесспорное. Но Валландер хотел его проверить и проверить немедленно.

— Думаю, я не ошибаюсь, — продолжал он. — Попробуйте убедить меня в обратном. Переройте здесь все. Смотрите в оба глаза и не забывайте про Хольгера Эриксона. Нужно также переговорить с Ваньей Андерсон. Может быть, она случайно видела или слышала что-нибудь, имеющее отношение к этой стороне жизни Ёсты Рунфельдта. Сам я поеду в участок и поговорю с детьми Рунфельдта.

— Как быть с пресс-конференцией в половине седьмого? — спросила Анн-Бритт. — Вы просили меня присутствовать.

— Лучше, если ты останешься здесь.

Сведберг протянул Валландеру ключи от машины. Но Валландер покачал головой.

— Я дойду до своей. Мне нужно размяться.

Оказавшись на улице, он сразу пожалел, что не взял машину. Ветер усилился и с каждой минутой становился все холоднее и холоднее. Какое-то время Валландер взвешивал, не зайти ли сначала домой за теплым свитером. Но потом решил, что обойдется и так. Он спешил и, кроме того, нервничал. Получены новые данные. Но как вписать их в общую картину? Почему Рунфельдт занимался частным сыском? Валландер торопливо шел по улицам города. Вот наконец и его машина. Он сел за руль и увидел, что бензин на нуле — на щитке мигала красная лампочка. Но заправляться Валландер не поехал. Нетерпение подгоняло его.

В половине пятого он уже был в участке. Забрал у Эббы пачку листков с телефонами звонивших ему людей и, не глядя, сунул их в карман. Войдя в кабинет, сразу принялся звонить Лизе Хольгерсон. Она подтвердила, что пресс-конференция состоится в половине седьмого. Валландер пообещал вести ее. Но сделал это, скрепя сердце. Он не умел оставаться спокойным, если считал, что журналисты задают провокационные или бестактные вопросы. Несколько раз его резкость вызывала нарекания со стороны самого высокого стокгольмского начальства. В такие минуты Валландер действительно ощущал, что его знают далеко за пределами узкого круга друзей и знакомых. Он был известным человеком со всеми плюсами и минусами этого положения.

Валландер быстро рассказал Лизе Хольгерсон о подвале Ёсты Рунфельдта на Харпегатан. О том, что, по его предположениям, Рунфельдт был частным детективом, он решил пока умолчать. Закончив разговор с Лизой, Валландер позвонил Хансону. Тот как раз беседовал с дочерью Рунфельдта. Валландер попросил его ненадолго выйти в коридор.

— Сын от меня уже ушел, — сказал Хансон. — Поехал в «Секельгорден».

Валландер кивнул. Он знал, где находится эта гостиница.

— Ну и как побеседовали?

— Так себе. В основном он подтвердил то, что мы знали и без него: Ёста Рунфельдт страстно любил орхидеи.

— А что он рассказал о матери? О жене Рунфельдта?

— Несчастный случай. Тебе нужны подробности?

— Пока нет. Что говорит дочь?

— Мы только-только начали. Я долго занимался с сыном. Хотел разговорить его как следует. Кстати, он живет в Арвике, а дочь в Эскильстуне.

Валландер взглянул на часы. Без четверти пять. Пора готовиться к пресс-конференции. Но, пожалуй, он еще успеет несколько минут побеседовать с дочерью Рунфельдта.

— Ты не возражаешь, если сначала я задам ей несколько вопросов?

— Нет, конечно.

— У меня сейчас нет времени вдаваться в объяснения. Поэтому не удивляйся, если мои вопросы покажутся тебе странными.

Они вошли в кабинет Хансона. Там сидела молодая женщина лет двадцати четырех, не больше. Валландер подумал, что она, должно быть, похожа на отца. При их появлении женщина встала. Валландер улыбнулся и поздоровался с ней за руку. Хансон остался стоять у дверей, притулившись к косяку, а Валландер занял его место за столом. Садясь, он заметил, что стул у Хансона был совершенно новый, и удивился, как тому удалось выбить себе новую мебель. В его собственном кабинете мебель уже давным-давно не меняли.

На столе лежал листок с именем: Лена Лённерваль. Валландер быстро взглянул на Хансона, тот кивнул. Валландер снял куртку, положил ее возле себя на пол. Женщина, сидевшая напротив, сопровождала взглядом каждое его движение.

— Позвольте сначала принести вам мои соболезнования по поводу случившегося, — произнес Валландер. — Я очень сочувствую вам.

— Спасибо.

Валландер с облегчением отметил, что она держит себя в руках и не похожа на человека, готового того и гляди разразиться рыданиями.

— Итак, вас зовут Лена Лённерваль, вы живете в Эскильстуне, — продолжил он. — Вы дочь Ёсты Рунфельдта.

— Да.

— Все остальные формальности, которые, увы, необходимо соблюсти, возьмет на себя инспектор Хансон. У меня к вам только несколько вопросов. Вы замужем?

— Да.

— Ваша профессия?

— Тренер по баскетболу.

Ее ответ удивил Валландера.

— Вы преподаете физкультуру в школе?

— Я тренирую баскетбольную команду.

Валландер кивнул. Он решил не развивать дальше эту тему — оставил Хансону. Хотя ему никогда прежде не доводилось встречать женщин — тренеров по баскетболу.

— Ваш отец занимался продажей цветов?

— Да.

— Всю жизнь?

— В молодости он был моряком. Но, когда они с мамой поженились, оставил службу.

— Если я не ошибаюсь, ваша мать утонула?

— Да.

Секундное колебание, предшествовавшее ответу, не укрылось от Валландера. Он сразу насторожился.

— Когда это случилось?

— Около десяти лет назад. Мне было всего тринадцать.

Валландер заметил, что она нервничает. Он осторожно задал следующий вопрос.

— Не могли бы вы рассказать подробнее о том, что с ней случилось? Где?

— Какое это имеет отношение к тому, что случилось с отцом?

— В обязанности полиции входит установление точной хронологии событий, — сказал Валландер, стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно весомее. Стоящий у дверей Хансон изумленно слушал его.

— Я почти ничего не знаю, — ответила Лена.

«Неправда, — быстро подумал Валландер. — Знаешь, но говорить не хочешь».

— Расскажите то, что знаете, — предложил он.

— Это случилось зимой. Они поехали на выходные в Эльмхульт, отдохнуть. Там мама провалилась под лед. Отец пытался ее спасти. Но не смог.

Валландер замер. Он думал над тем, что она сказала. Это имеет какое-то отношение к их расследованию. Но какое? Наконец он понял. Ее слова напомнили ему про Хольгера Эриксона. Тот тоже провалился, только в канаву, на острые колья. А мать Лены Лённерваль провалилась под лед. Чутье Валландера подсказывало ему, что это неспроста, здесь есть связь. Но какая, он пока не знал. Не знал он и того, почему женщина, сидящая по другую сторону стола, не хочет говорить о смерти своей матери.

Валландер сменил тему. И перешел к главному.

— Ваш отец владел цветочным магазином. Кроме того, он страстно любил орхидеи.

— Это первое, что мне приходит в голову, когда я вспоминаю о нем. Как он рассказывал нам с братом про цветы.

— А почему он так любил орхидеи?

На лице женщины отразилось внезапное удивление.

— А почему люди вообще что-то любят или не любят? Разве это можно объяснить?

Вместо ответа Валландер покачал головой.

— Вы знали, что ваш отец занимается частным сыском?

При этих словах Хансон, все так же стоявший возле двери, вздрогнул. Валландер, не отрываясь, смотрел на молодую женщину. Казалось, ее удивление было неподдельным.

— Разве мой отец занимался частным сыском?

— Да. Вы об этом знали?

— Это какая-то ошибка.

— Почему вы так считаете?

— Я не знаю, что вы имеете в виду. И даже не очень представляю, что значит «заниматься частным сыском». Разве в Швеции есть частные детективы?

— Давайте пока отложим обсуждение общих вопросов, — сказал Валландер. — Что же касается вашего отца, то нам доподлинно известно, что он занимался частным сыском.

— Как Туре Свентон? Я не знаю других шведских частных детективов.

— Комиксы тут не при чем, — сказал Валландер. — Я говорю серьезно.

— Я тоже. Я никогда не слышала, чтобы отец занимался чем-либо подобным. Что конкретно он делал?

— Пока об этом говорить рано.

Валландер понял, что она действительно не знала о тайной деятельности отца. Конечно, он мог ошибаться, и его догадка могла оказаться ложной. Но в глубине души он не сомневался в своей правоте. Конечно, обнаружив тайный офис Ёсты Рунфельдта, они еще не получили ответа на все вопросы. Таинственная комната на Харпегатан — лишь первое звено в длинной цепочке тайн, которые им предстоит разгадывать. Но Валландер чувствовал, что эта находка повлияла на ход расследования. Произвела пусть маленький, пусть едва заметный, но переворот. Все пришло в движение.

Он встал со стула.

— У меня больше нет вопросов, — сказал он и протянул Лене руку. — Мы еще наверняка увидимся.

Она серьезно посмотрела на него.

— Кто это сделал? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Валландер. — Но уверен, мы поймаем того человека или людей, которые убили вашего отца.

Хансон вышел вместе с ним в коридор.

— Частный детектив? — спросил он. — Это была шутка?

— Нет, — ответил Валландер. — Мы нашли тайный офис, принадлежащий Рунфельдту. Я потом расскажу обо всем подробнее.

Хансон кивнул.

— Туре Свентон — не герой комиксов, — добавил он, немного погодя. — Была такая серия книг.

Однако Валландер уже спешил дальше. Налив себе кофе, он зашел в кабинет и закрыл дверь. Раздался телефонный звонок. Валландер снял трубку, но разговаривать не стал. Ох уж эта пресс-конференция! И без нее забот хватает. С гримасой неудовольствия Валландер придвинул к себе блокнот и начал записывать тезисы своего выступления перед журналистами.

Потом откинулся на спинку кресла и стал смотреть в окно. Ветер неистовствовал.

«Если убийца пытается нам что-то сообщить, мы можем попробовать ответить ему, — думал Валландер. — Допустим, я прав, и он действительно хочет привлечь наше внимание. Тогда нам следует дать ему понять, что мы увидели и что запугать себя не позволим».

Он сделал еще несколько пометок в блокноте. Потом встал и направился к Лизе Хольгерсон. Изложил ей свои соображения. Лиза слушала внимательно, в конце кивнула. Договорились действовать по его плану.

Для пресс-конференции был отведен самый большой зал в здании полицейского участка. На какое-то мгновение Валландеру показалось, что снова вернулось лето и он опять попал на ту бурную пресс-конференцию, которую тогда в бешенстве покинул. Сейчас на него смотрели те же лица.

— Спасибо, что согласились принять удар на себя, — прошептала Лиза Хольгерсон.

— Это тоже работа — ответил Валландер. — И кто-нибудь должен ее делать.

— Я начну. А потом передам слово вам.

Они заняли свои места в зале. Лиза Хольгерсон поздоровалась с собравшимися и представила им Валландера, который почувствовал, что сразу вспотел.

Он начал выступление с рассказа об убийствах Хольгера Эриксона и Ёсты Рунфельдта. Сообщил журналистам ряд подробностей, и от себя лично добавил, что считает это преступление одним из самых жестоких в практике городской полиции Истада. Про то, что Ёста Рунфельдт тайно занимался частным сыском, Валландер решил пока не говорить, так же как и про то, что подозрения падают на человека, который, будучи наемником, воевал в далекой африканской стране и вел дневник под именем Харальда Бергрена.

Зато Валландер сказал кое-что другое. Об этом они заранее договорились с Лизой Хольгерсон.

Он сказал, что полиция напала на след преступника и что детали пока не подлежат разглашению. Но у полиции есть прямые и недвусмысленные улики. Есть четкая версия. К сожалению, большего он рассказать не вправе. Интересы следствия пока требуют сохранения тайны.

Идея родилась тогда, когда Валландер вдруг почувствовал, что расследование — не на поверхности, а в глубине — пришло в движение, пусть слабое, почти незаметное. Но все-таки движение.

Идея, пришедшая в голову Валландера, была очень проста.

Когда земля под ногами начинает качаться, люди спасаются бегством. Убийца хотел, чтобы мир заметил его тщательно спланированные, жестокие преступления. Он добился своего, полиция может подтвердить это. И не только подтвердить, но и добавить кое-что от себя. Потому что знает больше, чем рассчитывал убийца.

Валландер хотел спровоцировать преступника на какие-то действия. Движущуюся дичь видно лучше, чем ту, что стоит неподвижно и прячется в собственной тени.

Конечно, Валландер понимал, что эффект может получиться прямо противоположный. Вдруг преступник, которого они ищут, решит залечь на дно. И все же он считал, что попробовать стоит. А для этого заручился разрешением Лизы Хольгерсон говорить вещи, не вполне соответствующие истине.

В действительности они не вышли на след преступника. Улики, которыми располагали оперативники, были разрозненными и не поддавались систематизации.

Когда Валландер закончил, посыпались вопросы. Большинство из них были довольно стандартными. Их уже много раз задавали Валландеру и будут задавать до тех пор, пока он работает в полиции.

Пресс-конференция подходила к концу, Валландер начинал проявлять признаки нетерпения, и Лиза Хольгерсон кивком головы дала ему понять, что пора закругляться, когда вдруг произошло непредвиденное. Руку поднял мужчина, сидевший в самом дальнем углу. Не заметив этого, Валландер хотел было закрыть пресс-конференцию, но Лиза остановила его:

— Газета «Наблюдатель», — начал репортер. — Я бы хотел задать вам еще пару вопросов.

Валландер покопался в памяти. Про газету «Наблюдатель» он слышал впервые. Его раздражение усилилось.

— Как называется ваша газета? — переспросил он.

— «Наблюдатель».

Зал заметно заволновался.

— Должен признаться, я не знаю такой газеты. Какой у вас вопрос?

— «Наблюдатель» имеет давние традиции, — невозмутимо начал мужчина. — Газета с таким названием выходила еще в начале девятнадцатого века. Оппозиционная газета. Вскоре мы собираемся возобновить ее выпуск.

— Пока один вопрос, — сказал Валландер. — После выхода первого номера отвечу на два.

Зал немного оживился. Но репортер остался все так же невозмутим. Казалось, все происходящее его нисколько не задевает. Глядя на него, можно было подумать, что еще не изданный «Наблюдатель» является религиозной газетой. «Принадлежащей какой-нибудь тайной секте», — подумал Валландер. Новые религиозные течения добрались и до Истада.

— Как относится полиция к решению жителей Лёдинге создать народные дружины? — спросил мужчина.

Выражение его глаз ускользнуло от Валландера.

— Я впервые слышу о том, что жители Лёдинге намерены совершить коллективную глупость, — ответил Валландер.

— Не только в Лёдинге, — невозмутимо продолжал газетчик. — Это движение ширится по всей стране. Планируется создание координационного центра народных дружин. Народных отрядов полиции, которые смогут защитить граждан. Взять на себя обязанности, которыми полиция пренебрегает или с которыми не справляется. Одним из региональных центров должен стать район Истада.

В зале воцарилась полная тишина.

— Почему Истад удостоился такой чести? — спросил Валландер. Он все еще не мог решить, стоит ли принимать этого репортера всерьез.

— За последние месяцы здесь произошло несколько серьезных преступлений. Правда, нельзя не признать, что летом полиции удалось навести порядок. Но теперь все началось заново. Люди хотят жить. И, между прочим, не только в памяти близких. Шведская полиция оказалась бессильной перед преступниками, которые вдруг полезли изо всех щелей. Кроме народных дружин сегодня никто не может обеспечить безопасность граждан.

— Если граждане возьмут правосудие в свои руки, проблема не будет решена, — сказал Валландер. — Вы хотите знать мнение городской полиции? Оно совершенно определенно и недвусмысленно. И не допускает никаких вольных толкований. Мы считаем, что любая инициатива по созданию параллельных силовых структур является незаконной, и будем привлекать участников к ответственности.

— Означает ли это, что вы против народных дружин? — спросил репортер.

Наконец-то Валландер смог разглядеть его бледное худощавое лицо. Он решил, что этого газетчика нужно запомнить.

— Да, — ответил он. — Это означает, что мы против любых попыток создания народных дружин.

— Как, вы думаете, воспримут ваши слова люди в Лёдинге?

— Мне, конечно, интересно, что они скажут, но я их ответа не боюсь.

И Валландер поспешил закрыть пресс-конференцию.

— Неужели это серьезно? — спросила Лиза Хольгерсон, когда они остались в зале одни.

— Кто знает, — ответил Валландер. — Нужно присмотреться к Лёдинге. Если население действительно начнет открыто требовать организации народных дружин, ситуация осложнится. И у нас могут появиться проблемы.

Было семь часов вечера. Валландер расстался с Лизой Хольгерсон и пошел к себе в кабинет. Сел на стул. Задумался. Казалось, у него никогда не было так мало времени для размышлений и обобщений, как сейчас, когда он вел это расследование.

Раздался телефонный звонок. Валландер быстро снял трубку. Это был Сведберг.

— Как прошла пресс-конференция? — спросил он.

— Немного хуже, чем обычно. Как у вас?

— По-моему, тебе стоит приехать. Мы нашли фотоаппарат с пленкой. Собираемся ее проявить. Нюберг уже здесь.

— Можно ли считать установленным, что Рунфельдт вел двойную жизнь и занимался частным сыском?

— По-видимому, да. Но мы обнаружили и еще кое-что.

Валландер напряженно ждал продолжения.

— Мы думаем, что на пленке снят его последний клиент.

«Именно, что „последний“, — подумал Валландер. — Других уже не будет. Все».

— Сейчас приеду, — сказал он.

Валландер вышел из здания полиции. В лицо ему ударил порывистый ветер. По небу одна за другой быстро неслись тучи. Пока Валландер шел к машине, он подумал про птиц: интересно, летят ли они ночью в такой сильный ветер?

По дороге на Харпегатан Валландер заехал на бензозаправку. Он чувствовал себя усталым и опустошенным. Ему вспомнился дом, который он никак не соберется посмотреть. Отец. Захотелось увидеть Байбу.

Валландер взглянул на часы. Что же в действительности проходит — время или его жизнь?

Однако он слишком устал, чтобы долго думать над этим.

Валландер завел мотор. Часы показывали без двадцати пяти восемь.

Вскоре он уже припарковал машину на Харпегатан и спустился в подвал.

17

Они напряженно вглядывались в контуры, проступающие на пленке. Чего ждал или на что надеялся Валландер, стоя рядом со своими коллегами в темной комнате, неизвестно. Красноватый свет придавал происходящему оттенок непристойности. Проявкой занимался Нюберг. Нога еще болела, и он повсюду прыгал на костылях. Едва Валландер появился в подвале на Харпегатан, Анн-Бритт шепнула ему, что Нюберг пребывает в необыкновенно дурном расположении духа.

Пока Валландер сражался с журналистами, они тоже не сидели сложа руки. Теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что Ёста Рунфельдт занимался частным сыском. И, судя по документации, не менее десяти лет. Самые ранние из найденных документов датированы сентябрем восемьдесят третьего года.

— Его деятельность была достаточно ограниченной. Семь-восемь клиентов в год, не больше. Такое впечатление, что это было для него своего рода хобби.

Предварительный анализ клиентуры позволил Сведбергу сделать следующие выводы:

— Больше половины случаев связаны с обвинениями в неверности, — сказал он, проглядев свои записи. — Причем, как ни странно, его клиенты в основном мужчины.

— А почему это странно? — спросил Валландер.

Сведберг не сразу нашелся, что ответить.

— Мне это показалось странным, — наконец буркнул он. — Но я в таких делах не разбираюсь.

Сведберг не был женат, и никто не слышал, чтобы у него был роман с какой-нибудь женщиной. Ему уже перевалило за сорок, и, похоже, холостяцкая жизнь вполне устраивала его. Валландер кивнул Сведбергу, предлагая продолжить.

— Пару раз в год к Рунфельдту обращались предприниматели, подозревающие своих сотрудников в хищениях. Несколько раз ему поручали слежку, в связи с чем — пока непонятно. В целом картина достаточно однообразная. Подробную документацию он не вел. Но платили ему хорошо.

— Вот вам и ответ на вопрос, откуда он брал деньги на свои дорогостоящие поездки, — сказал Валландер. — Несостоявшееся путешествие в Найроби обошлось ему в тридцать тысяч крон.

— Когда его убили, он вел какое-то дело, — сказала Анн-Бритт.

Она положила на стол ежедневник Рунфельдта. Валландер опять вспомнил, что не заказал себе очки. И не стал в него смотреть.

— Дело было самое обычное, — продолжала Анн-Бритт. — Некая дама, которую он называет «госпожа Свенсон», подозревает мужа в неверности.

— Здесь, в Истаде? — спросил Валландер. — Или он работал и в других местах?

— В 1987 году у него был клиент в Маркарюде, — ответил Сведберг. — Дальше на север он не забирался. В основном вел дела здесь, в Сконе, и, кроме того, в 1991-м дважды ездил в Данию и один раз в Киль. Я еще не все успел посмотреть подробно. Но речь идет о каком-то машинисте, у которого были шуры-муры с официанткой, работавшей на том же пароме. Похоже, подозрения его жены подтвердились.

— Значит, большая часть его клиентов проживает в районе Истада?

— Не совсем так, — уточнил Сведберг. — Скорее, в южной и восточной Сконе.

— Хольгер Эриксон есть в его списках?

Анн-Бритт посмотрела на Сведберга. Тот покачал головой.

— А Харальд Бергрен?

— Тоже нет.

— Удалось ли найти что-нибудь, указывающее на связь между Ёстой Рунфельдтом и Хольгером Эриксоном?

Ответ снова был отрицательным. Они ничего не нашли. «А должны были, — подумал Валландер. — Вряд ли эти два преступления совершили разные люди. И вряд ли жертвы выбраны случайно. Есть связь, наверняка есть. Только мы ее пока не видим».

— Что он за человек — не понимаю, — произнесла Анн-Бритт. — Вроде бы помешан на цветах. И при этом занимается частным сыском.

— Люди редко соответствуют мнению о них, — ответил Валландер, успев подумать, что данное утверждение, наверное, относится и к нему самому.

— Агентство приносило ему доход, — добавил Сведберг. — Но, если не ошибаюсь, он не декларировал свои заработки. Может, он держал эту деятельность втайне, чтобы о ней не проведали налоговые службы?

— Вряд ли, — ответил Валландер. — Просто в глазах многих частный сыск — занятие весьма сомнительное.

— Или ребяческое, — сказала Анн-Бритт. — Игра для мужчин, которые так и не повзрослели.

Валландеру захотелось возразить ей. Но он не знал, что сказать, и решил промолчать.

На пленке появилось изображение мужчины. Его сфотографировали где-то на улице. Но где — они понять не могли. Мужчине было лет пятьдесят. Волосы редкие, коротко подстриженные. Нюберг сказал, что фотографировали с большого расстояния. Некоторые кадры оказались смазанными. Возможно потому, что Ёста Рунфельдт пользовался камерой с очень чувствительным телеобъективом.

— Госпожа Свенсон обратилась к Рунфельдту девятого сентября, — сказала Анн-Бритт. — Четырнадцатого и семнадцатого Рунфельдт сделал отметки о выполнении поручения.

— За несколько дней до предполагаемого отъезда в Найроби, — добавил Валландер.

Они вышли из фотолаборатории. Нюберг сел к письменному столу и стал изучать папки с фотографиями.

— Кто был его последним клиентом? — спросил Валландер. — Кто такая «госпожа Свенсон»?

— Списки его клиентов и документация очень невразумительны, — сказал Сведберг. — Наш частный детектив на редкость немногословен. Нет даже адреса этой госпожи Свенсон.

— Как частный детектив находит себе клиентов? — спросила Анн-Бритт. — Значит, он все-таки где-то сообщает о своей деятельности?

— Я видел объявления в газетах, — сказал Валландер. — В городской, по-моему, нет. А вот в центральных — точно. Как бы нам все-таки установить, кто такая эта госпожа Свенсон?

— Я говорил с консьержем. Он всегда думал, что у Рунфельдта в подвале склад. Во всяком случае, при нем к Рунфельдту сюда никто не приходил.

— Значит, он встречался с клиентами где-то еще, — сказал Валландер. — Не хотел, чтобы они знали про этот офис.

В молчании все размышляли над словами Валландера. Он же пытался решить, что́ в данный момент является самым главным. Одновременно мысли его то и дело возвращались к пресс-конференции. Его беспокоил разговор с репортером из «Наблюдателя»: неужели в стране действительно создается координационный центр для руководства деятельностью народных дружин? Если это правда, то дальше его члены попытаются взять на себя отправление правосудия. Валландеру очень хотелось рассказать Анн-Бритт и Сведбергу о том, что случилось на пресс-конференции. Но он решил пока подождать. Лучше обсудить это всем вместе на следующем совещании. И, в принципе, сделать это надлежит не ему, а Лизе Хольгерсон.

— Нужно найти госпожу Свенсон. Вопрос только, как это сделать, — сказал Сведберг.

— Да, найти ее нужно, — повторил Валландер. — И мы ее найдем. Посадим на телефон человека — отвечать на звонки. Заново просмотрим бумаги. Где-нибудь она должна всплыть. Я уверен. Вы займитесь этим делом, а я поеду поговорю с сыном Рунфельдта.

Оставив позади Харпегатан, Валландер выехал на Эстерледен. Ветер не утихал. Улицы были пустынны. На Хамнгатан Валландер повернул и припарковался у почты. Он вышел из машины, ветер снова ударил ему в лицо. Образ показался Валландеру весьма символичным: осень, вымерший город и полицейский в тонюсеньком джемпере борется с ветром. «Это и есть шведское правосудие, — думал Валландер. — Вернее то, что от него осталось. Так оно и выглядит: продрогшие, не по погоде одетые полицейские».

Он повернул возле банка налево и пошел по улице, ведущей к гостинице «Секельгорден». Здесь он надеялся найти сына Ёсты, Бу Рунфельдта. За стойкой администратора сидел молодой человек и читал. Валландер кивнул.

— Здравствуйте, — сказал юноша.

Валландер подумал, что знает его. Однако потребовалось еще несколько секунд, прежде чем он вспомнил, что перед ним старший сын его бывшего шефа, Бьёрка.

— Давно не виделись, — сказал Валландер. — Как отец?

— Ему не нравится Мальмё.

«Ему не Мальмё не нравится, — подумал Валландер. — Ему не нравится быть начальником».

— Что читаешь?

— Про фракталы.

— Фракталы?

— Книгу по математике. Я учусь в университете, в Лунде. А здесь просто подрабатываю.

— Молодец, — сказал Валландер. — А я здесь, конечно, не потому, что ищу номер в гостинице, мне нужен один из ваших гостей, Бу Рунфельдт.

— Он только что вернулся.

— Есть здесь место, где мы можем спокойно посидеть и поговорить?

— Гостиница сейчас пустует, — ответил молодой человек. — Вы можете расположиться в столовой. Вот там, прямо по коридору.

— Я буду в столовой, — сказал Валландер. — Позвони Бу Рунфельдту в номер и передай, что я его жду.

— Я читал в газетах обо всем, что случилось… — начал юноша. — Скажите, ведь раньше такого не было?

Валландер с интересом посмотрел на молодого человека.

— Что ты имеешь в виду?

— Таких жестокостей. Что еще я могу иметь в виду?

— Не знаю, — ответил Валландер. — Не знаю, почему такое происходит. И не знаю, верю ли я в то, что сейчас говорю. Наверное, в глубине души все мы знаем ответ на эти вопросы.

Сын Бьёрка хотел продолжить разговор. Но Валландер остановил его движением руки и указал на телефон. А сам пошел в столовую. Мысленно он продолжал вести неоконченный разговор. Почему раньше не было такой жестокости? Почему ему самому так не хотелось обсуждать эту тему? Он же прекрасно знал ответ на вопрос молодого человека. Стабильность послевоенной Швеции, Швеции его детства и молодости, оказалась мнимой. Она строилась на зыбучих песках. Еще тогда, когда только-только начали появляться первые районы новостроек, были специалисты, называвшие их «антигуманными». Как можно было ожидать, что жители этих районов сохранят свою «гуманность»? Люди очерствели. Страна проявила к ним безразличие или даже пренебрежение, люди в ответ проявляют злобу и агрессию. «Бессмысленного насилия не бывает, — думал Валландер. — Тот, кто его осуществляет, видит в нем смысл. Лишь признав это, мы можем надеяться что-то изменить в обществе». Валландер размышлял о том, что с каждым годом работать в полиции становится все труднее. Он знал: многие его коллеги всерьез подыскивают себе другое занятие. Мартинсон часто об этом говорил. Хансон тоже как-то раз обмолвился, когда они вместе пили кофе. Да и сам Валландер несколько лет назад вырезал из газеты объявление о вакантной должности начальника охраны на крупном предприятии в Треллеборге.

Он подумал об Анн-Бритт Хёглунд. Она еще молода, может работать в полиции лет тридцать, а то и больше.

Валландер решил поговорить с ней. Узнав, что она думает, он, может быть, разберется в себе самом.

В то же время он понимал, что картина, нарисованная им в воображении, была неполной. В последние годы среди молодежи стало очень популярным работать в полиции. Похоже, эта тенденция сохранится и впредь. Значит, проблема совсем в другом: в разнице поколений.

Это смутное ощущение уже давно не покидало Валландера, и он все больше убеждался в своей правоте.

Еще в начале девяностых они с Рюдбергом проводили долгие летние вечера на балконе Валландера, обсуждая, какой будет полиция будущего. Эти беседы продолжались и позже — во время болезни Рюдберга и незадолго до его смерти. К согласию им прийти не удалось. Они много спорили. Правда, всегда сходились в одном: работая в полиции, нужно хорошо чувствовать время, замечать все изменения, понимать процессы, происходящие в обществе.

Уже тогда Валландеру приходило в голову, что, хотя во многом он прав, но ошибается в главном: вчера работать в полиции было ничуть не легче, чем сегодня.

В коридоре послышались шаги, и Валландер отвлекся от своих мыслей. Он поднялся со стула и стоя приветствовал Бу Рунфельдта. Это был высокий, широкоплечий человек лет двадцати семи-двадцати восьми. Он крепко пожал Валландеру руку. Валландер предложил ему сесть. И тут же вспомнил, что, как всегда, забыл взять с собой блокнот, а может быть, даже и ручку. Быстро прикинув, не сходить ли ему за бумагой и ручкой к сыну Бьёрка, решил не делать этого, положиться на свою память. Однако ситуация раздосадовала его. Такая безалаберность просто недопустима.

— Позвольте выразить вам мое соболезнование, — сказал Валландер.

Бу Рунфельдт кивнул. Но промолчал. У него были ярко-синие глаза, слегка прищуренные. Валландер подумал, что он, наверное, близорук.

— Я знаю, что вы уже беседовали с моим коллегой, инспектором Хансоном, — продолжал Валландер. — Но я бы хотел задать вам еще несколько вопросов.

Бу Рунфельдт все так же молчал. Валландер чувствовал на себе его пронзительный взгляд.

— Если я не ошибаюсь, вы живете в Арвике, — сказал Валландер, — и работаете ревизором.

— Я работаю на «Прайс Уотерхаус», — сказал Бу Рунфельдт. Манера говорить выдавала в нем человека, привыкшего четко формулировать свои мысли.

— Это что-то иностранное?

— Да. «Прайс Уотерхаус» — одна из крупнейших в мире аудиторских фирм. Трудно назвать страну, в которой не было бы нашего представительства.

— Но вы работаете в Швеции?

— Не все время. Я часто выезжаю в Африку и в Азию.

— Зачем им аудиторы из Швеции?

— Не из Швеции, а из «Прайс Уотерхаус». Мы осуществляем контроль за реализацией проектов развития. Следим за тем, чтобы деньги попадали по назначению.

— Ну и как, попадают?

— Не всегда. Это имеет отношение к случившемуся с моим отцом?

Валландер отметил, что его собеседник считает ниже своего достоинства разговаривать с полицейским и почти не скрывает этого. Обычно в таких случаях Валландер злился. К тому же всего несколько часов назад ему уже пришлось испытать нечто подобное. Однако в обществе Рунфельдта он чувствовал себя неуверенно. Что-то в его поведении заставляло Валландера сдерживаться. А может, он унаследовал от отца комплекс неполноценности? На отца так же действовали люди в сверкающих американских автомобилях — покупатели его картин. Раньше Валландер об этом не задумывался. А вдруг у них, и правда, в роду комплекс неполноценности, едва прикрытый демократическим флером?

Он в упор посмотрел на собеседника.

— Ваш отец убит. И сейчас я определяю, что важно, а что нет.

Бу Рунфельдт пожал плечами.

— Должен признаться, у меня довольно смутное представление о работе полиции.

— Я разговаривал сегодня с вашей сестрой, — продолжал Валландер. — Среди вопросов, которые я задавал ей, один имеет особое значение. Сейчас я задаю его вам. Знали ли вы о том, что помимо продажи цветов ваш отец занимался частным сыском?

Бу Рунфельдт сидел неподвижно. Потом захохотал.

— Я давно не слышал столь идиотских предположений.

— Идиотское оно или нет, но это правда.

— Частный сыщик?

— Частный детектив, если хотите. Он снимал офис и выполнял разного рода поручения по сбору информации о клиентах. Занимался этим не менее десяти лет.

Бу Рунфельдт наконец понял, что Валландер не шутит. Его удивление было неподдельным.

— Ёста начал заниматься этой деятельностью примерно тогда, когда утонула ваша мать.

И снова к Валландеру вернулось чувство, возникшее у него во время разговора с Леной Лённерваль. На долю секунды лицо собеседника чуть заметно изменилось, словно Валландер ступил на запретную территорию.

— Вы знали, что ваш отец собирается в Найроби, — продолжал Валландер. — Вы сказали об этом по телефону одному из моих коллег. И выразили недоумение по поводу того, что отец не появился в «Каструпе».

— Я разговаривал с отцом за день до отъезда.

— Какое он тогда произвел на вас впечатление?

— Он был такой, как всегда. Говорил о своем путешествии.

— Не был ли он чем-нибудь обеспокоен?

— Нет.

— Вы наверняка думали над тем, что случилось. Мог ли ваш отец по какой-нибудь причине добровольно отказаться от поездки? Или специально ввести вас в заблуждение?

— У меня нет на этот счет никаких предположений.

— Судя по всему, он сложил дорожную сумку и вышел из квартиры. Дальше след обрывается.

— Значит, его кто-то поджидал.

Помедлив мгновение, Валландер задал следующий вопрос.

— Кто?

— Не знаю.

— У вашего отца были враги?

— Насколько я знаю, нет. Уже нет.

Валландер встрепенулся.

— Что вы имеете в виду? Что значит «уже нет»?

— То, что я сказал. Я думаю, сейчас у него уже нет врагов.

— Не могли бы вы выражаться яснее?

Бу Рунфельдт достал из кармана пачку сигарет. Валландер отметил, что руки у него слегка дрожали.

— Вы не против, если я закурю?

— Нет, прошу вас.

Валландер ждал. Он знал, что сейчас последует продолжение. И чувствовал, что приблизился к чему-то важному.

— Я не знаю, были ли враги у моего отца, — сказал Бу Рунфельдт. — Но я знаю человека, который имел все основания его ненавидеть.

— Кто?

— Моя мать.

Бу Рунфельдт ждал, что Валландер задаст ему вопрос. Но вопроса не последовало. Он выдержал паузу.

— Мой отец страстно любил орхидеи, — продолжил наконец Бу Рунфельдт. — Кроме того он прекрасно их изучил. Можно сказать, был ботаником-самоучкой. Но это только одна его сторона.

— А другая?

— Он был жестоким человеком. Бил мать все годы, что они были женаты. Иногда так сильно, что ей приходилось обращаться в больницу. Мы уговаривали ее уйти от него. Но все тщетно. Он бил ее. Потом унижался, просил прощения, и она сдавалась. Казалось, этот кошмар будет продолжаться вечно. Закончился он только с ее смертью.

— Кажется, она провалилась под лед?

— Так считается. Со слов Ёсты.

— Вам эта версия кажется не очень убедительной?

Бу Рунфельдт затушил в пепельнице недокуренную сигарету.

— Может быть, она сама заранее подготовила эту полынью? Чтобы разом положить конец своим мучениям?

— Вы думаете, это возможно?

— Она говорила, что хочет наложить на себя руки. Нечасто, несколько раз, особенно в последние годы. Но никто из нас ей не верил. Это казалось невероятным. Самоубийства всегда происходят неожиданно для тех, кто был рядом и, казалось бы, должен был видеть, к чему идет дело.

Валландер думал про колья в канаве. Про подпиленные доски. Ёста Рунфельдт был жестоким человеком. Он бил свою жену. Валландер лихорадочно пытался осознать значение того, о чем только что рассказал Бу Рунфельдт.

— Я не жалею о смерти отца, — продолжал Рунфельдт. — Думаю, сестра тоже. Он был жестоким. И он виноват в смерти мамы.

— Был ли он жесток по отношению к вам?

— Нет. Только к матери.

— Почему он ее бил?

— Не знаю. Да и не принято о мертвых говорить плохо. Но он был чудовищем.

Валландер задумался.

— Скажите, вам никогда не приходило в голову, что Ёста Рунфельдт убил вашу мать? Что это не был несчастный случай?

Бу Рунфельдт ответил сразу и очень уверенно.

— Много раз. Но ведь этого никак не докажешь. Свидетелей не было. В тот зимний день они были на озере одни.

— Как называется озеро?

— Стонгшё. Оно находится недалеко от Эльмхульта. В южном Смоланде.

Валландер молчал. А что еще он может спросить у Бу Рунфельдта? Было такое чувство, будто расследование само себе наступило на горло: вопросов должно быть много, и их действительно много, но отвечать на них некому.

— Имя Харальда Бергрена вам о чем-нибудь говорит?

Бу Рунфельдт подумал, прежде чем ответить.

— Нет. Ничего. Но я могу ошибаться. Это довольно распространенное имя.

— Были ли у вашего отца какие-нибудь контакты с наемниками?

— Насколько я знаю, нет. Но когда я был маленьким, он часто рассказывал мне об Иностранном легионе. Сестре нет, только мне.

— А что он рассказывал?

— Всякие приключения. Мне кажется, в юности он мечтал завербоваться в Иностранный легион. Но я уверен, что в действительности он никогда не имел с ним дела, как и с другими наемниками.

— Хольгер Эриксон. Вы слышали это имя?

— Человек, которого убили за неделю до моего отца? Я читал про него в газетах. Нет, насколько я знаю, они с Ёстой не были знакомы. Хотя я, разумеется, могу ошибаться. Мы с отцом были не слишком близки.

Валландер кивнул. Беседа подходила к концу.

— Сколько вы думаете пробыть в Истаде?

— До похорон нам нужно уладить все формальности. Нужно решить, что делать с цветочным магазином.

— Вероятно, я еще позвоню вам, — сказал Валландер и встал.

Он вышел из гостиницы. Ветер рвал и раздувал его куртку. Было около девяти часов, и Валландеру хотелось есть. Зайдя за угол, он попытался решить, что делать дальше. Во-первых, нужно поесть. А потом сесть и разобраться в своих мыслях. Расследуя два параллельных дела, они вступили в порочный круг. Как бы теперь не потерять почву под ногами. Валландер все еще не знал, где, в какой точке, пересеклись жизни Хольгера Эриксона и Ёсты Рунфельдта. «Пусть это покрыто мраком прошлого, но ведь что-то же было, — говорил он сам себе. — Может быть, я видел это, но прошел мимо, не заметил».

Он вернулся к машине и поехал в полицию. По дороге набрал номер мобильного Анн-Бритт Хёглунд. Они все еще были в офисе Рунфельдта. Только Нюберг уехал домой — у него сильно разболелась нога.

— Я только что закончил интересный разговор с сыном Рунфельдта, — сказал Валландер. — Еду к себе. Нужно осмыслить то, что он рассказал.

— Не всем же рыться в бумагах, — ответила Анн-Бритт. — Кто-то должен и головой работать.

Повесив трубку, Валландер засомневался, всерьез или с иронией произнесла Анн-Бритт последние слова. Но он отогнал эти мысли. Были дела и поважнее.

Он заглянул к Хансону. Тот сидел в своем кабинете и изучал материалы расследования. Валландер остановился в дверях. В руках он держал чашку кофе.

— Где протоколы судебно-медицинской экспертизы? — вдруг спросил он. — Они уже должны были прийти. Во всяком случае, в отношении Хольгера Эриксона.

— Я думаю, они у Мартинсона. По-моему, он про них что-то говорил.

— А он здесь?

— Ушел домой. Скинул списки клиентов на дискету и будет работать дома.

— А разве так можно делать? — задумчиво спросил Валландер. — Я имею в виду, брать домой материалы расследования?

— Не знаю, — ответил Хансон. — Для меня это не актуально. У меня дома даже компьютера нет. Хотя может это в наши дни считается должностным преступлением?

— Что считается должностным преступлением?

— Не иметь дома компьютера.

— Тогда и я в нем повинен, — сказал Валландер. — Мне нужно завтра утром посмотреть эти протоколы.

— Как вы поговорили с Бу Рунфельдтом?

— Сегодня вечером я напишу отчет о нашем разговоре. Но, в целом, он рассказал вещи, которые могут оказаться очень важными. Кроме того, теперь мы наверняка знаем, что Ёста Рунфельдт занимался частным сыском.

— Я знаю. Сведберг звонил, рассказывал.

Валландер вынул из кармана свой телефон.

— Как мы без них обходились? — спросил он. — Я уже и не помню.

— Так же как и с ними, — ответил Хансон. — Только все занимало больше времени. Приходилось искать телефоны-автоматы. Много ездить. Но, в общем, делали то же самое, что и теперь.

Валландер прошел по коридору к себе. Возле буфета увидел патрульных, кивнул им. Войдя в кабинет, сел на стул, даже не расстегнув куртку. Лишь спустя примерно четверть часа он наконец разделся и придвинул к себе новый блокнот.

Не меньше двух часов ушло у Валландера на то, чтобы обобщить все известное о двух преступлениях. Приходилось лавировать, словно управляя двумя судами одновременно. Он снова и снова пытался найти ту точку соприкосновения, которая, он знал, где-то должна быть. В одиннадцать Валландер отшвырнул в сторону карандаш и откинулся на стуле. Он понял, что больше не в состоянии ничего придумать.

Но все же он был уверен: общее есть. Они просто пока не нашли его.

И есть еще кое-что. Валландер вспомнил слова, сказанные Анн-Бритт. В действиях преступника есть нечто демонстративное.

В том, как он убил Хольгера Эриксона, устроив ему западню с заостренными бамбуковыми кольями, в том, как задушил и оставил привязанным к дереву Ёсту Рунфельдта.

«Что-то есть. Но оно ускользает от меня». Он старался понять, что это может быть, и не находил ответа.

Стрелки часов приближались к полуночи, когда он погасил свет в своем кабинете. И замер в темноте.

Слабое, почти неразличимое ощущение опасности шевельнулось в нем. Валландеру показалось, что преступник готовится ударить еще раз. Он вдруг вспомнил, что в какой-то момент размышлений за столом его словно кольнуло.

Все случившееся оставляет впечатление незаконченности.

Объяснить это чувство он не может.

Но интуиция подсказывает ему, что он прав.

18

Она ждала до половины третьего. Знала по опыту, что именно в это время усталость берет свое. Она помнила, как сама работала ночью и как всегда чувствовала одно и то же: с двух до четырех было особенно трудно бороться со сном.

Она пряталась в бельевой с девяти часов. Как и в свой первый приход, она вошла через главный вестибюль больницы. Никто не обратил на нее внимания. Мало ли куда спешит медсестра. Может быть, она выходила по делу? Или забыла что-то в машине? На нее не обратили внимания, потому что она ничем не выделялась. Сначала она хотела загримироваться, надеть парик. Но это могло броситься кому-нибудь в глаза. Сейчас, в бельевой, вдыхая запахи выстиранных и выглаженных простыней, слабо напомнившие ей детство, она могла сколько угодно предаваться воспоминаниям. Она сидела в темноте, хотя вполне могла включить свет. Только после полуночи она достала карманный фонарик, которым пользовалась на работе, и прочла последнее письмо матери. Оно было не закончено, так же как и остальные, полученные через Франсуазу Бертран. Но именно в этом письме мать рассказывала о себе, о том, почему она пыталась уйти из жизни. Из него становилось ясно, что мать так никогда и не смогла преодолеть чувство горького разочарования. Как корабль без руля и ветрил, ношусь я по свету, — писала она. — Мечусь, как летучий голландец, искупая чужую вину. Я надеялась, что с годами воспоминания отодвинутся в прошлое, ослабеют, может быть, совсем сотрутся. Но надежды оказались тщетными. Конец этому может положить только смерть. А поскольку умирать я не хочу, во всяком случае, пока, мне остается вспоминать.

Письмо было написано за день до того, как мать поселилась у французских монахинь, за день до того, как из темноты появились призраки, убившие ее.

Прочитав письмо, женщина погасила фонарик. Кругом было тихо. Дважды кто-то прошел мимо по коридору. Та часть отделения, где находилась бельевая, сейчас пустовала.

Времени для размышлений у нее было достаточно. По графику ей полагалось три выходных. Она должна вернуться на работу через сорок девять часов, в семнадцать сорок четыре. У нее есть время и надо использовать его с толком. До сих пор все шло по плану. Женщины ошибаются, только если начинают думать по-мужски. Это она знала давно. А за последнее время постаралась и доказать.

Однако кое-что раздражало ее. Выводило из равновесия. Она внимательно следила за публикациями в газетах. Слушала выпуски новостей по радио и телевидению. И была убеждена, что полиция находится в полном неведении. С одной стороны, это вполне соответствовало ее намерениям: не оставить следов, увести в сторону от того места, где действительно следует искать. С другой стороны, такая непонятливость раздражала ее. Полицейским никогда не докопаться до истины. Своими действиями она задала им загадки, которые войдут в историю. Но в представлении полицейских человек, которого они ищут, так и останется мужчиной. А это ее не устраивало.

Сидя в темной бельевой, она обдумывала свой план и те изменения, которые надо в него внести. Однако выходить из графика она не собиралась. Хотя на первый взгляд, это не было заметно, она всегда планировала с небольшим запасом.

Загадка должна обрести лицо.

Итак, в половине третьего она вышла из бельевой. Больничный коридор был пуст. Она оправила белую униформу и зашагала в родильное отделение. Там, как всегда, будет четверо дежурных. Она уже заходила днем, будто бы затем, чтобы навестить женщину, которая, как она знала, уже выписалась. Заглянув через плечо медсестры в журнал, она увидела, что все палаты заняты. Ей было трудно понять женщин, которые рожали детей в это время года — на пороге уже стояла зима. Но причину она знала: не женщины решали, когда им рожать.

Подойдя к стеклянным дверям родильного отделения, она остановилась проверить, нет ли кого в служебном помещении. Слегка приоткрыла дверь. Все было тихо. Это означало, что акушерки и медсестры где-то заняты. Дойти до палаты, в которой лежала нужная ей пациентка, было делом пятнадцати секунд. Вряд ли ей кто-нибудь встретится. Но мало ли что. Женщина вынула из кармана перчатку. Она сама сшила ее и наполнила свинцом. Натянула перчатку на правую руку, открыла дверь и быстро вошла в отделение. В дежурке никого не было, где-то говорило радио. Женщина торопливо, но неслышно прошла к нужной палате. Проскользнув в дверь, она беззвучно притворила ее за собой.

Пациентка, лежавшая в кровати, не спала. Гостья сняла с себя перчатку и сунула в карман, туда же, где в конверте лежало письмо матери. Села на край кровати. Роженица была очень бледна, живот ее круглился под одеялом. Посетительница взяла ее за руку.

— Ты решилась? — спросила она.

Роженица кивнула. Та, что сидела на краю кровати, не удивилась. Лишь внутренне восторжествовала. Даже самые забитые женщины могут вернуться к жизни.

— Эужен Блумберг, — сказала пациентка. — Он живет в Лунде. Научный сотрудник в университете. Чем он занимается, я точно не знаю.

Посетительница похлопала женщину по руке.

— Я выясню, — сказала она. — Тебя это не должно беспокоить.

— Я ненавижу его, — сказала женщина.

— Да, — ответила та, что сидела на краю кровати. — Ты ненавидишь его, и ты имеешь на это право.

— Если бы я могла, я убила бы его.

— Я знаю. Но ты не можешь. Думай лучше о ребенке.

Она наклонилась и погладила женщину по щеке. Потом встала и снова натянула перчатку. Весь разговор занял не больше двух минут. Гостья осторожно открыла дверь. Никого из акушерок или сестер не видно. Можно выходить.

Ей оставалось только пройти мимо дежурки, когда оттуда вышла какая-то женщина. Вот неудача. Но ничего не поделаешь. Женщина уставилась на нее. Она была немолода, очевидно, одна из двух акушерок.

Посетительница продолжала идти к дверям. Но женщина позади нее закричала и побежала следом. Теперь главное — успеть добраться до дверей. Но акушерка схватила ее за рукав, спрашивая, кто она и что делает в родильном отделении. «Почему женщины всегда поднимают ненужную суету?» — подумала посетительница. Быстро обернулась и ударила акушерку перчаткой. Не сильно, чтобы не покалечить ее. Старалась, не попасть в висок — последствия могли быть самые печальные. Ударила в щеку, довольно слабо, но достаточно, чтобы оглушить, ослабить хватку. Акушерка застонала и осела на пол. Посетительница хотела было скрыться. Но две руки крепко держали ее за ногу. Обернувшись, она поняла, что ударила слишком слабо. Где-то в отделении уже открылась дверь. Ситуация выходила из-под контроля. Она рывком освободила ногу и нагнулась, чтобы ударить еще раз. Но тут акушерка вцепилась ей в лицо. Уже не думая о силе удара, пришедшая стукнула ее прямо в висок. Акушерка разжала руки и упала на пол. Посетительница выбежала в стеклянные двери, чувствуя, как горят ссадины, оставленные ногтями на ее щеке. Пробежала по коридору. Никто не окликнул ее. Вытерла лицо. На белом рукаве халата остались пятна крови. Она стянула с руки перчатку, сняла сабо, чтобы бежать быстрее. А вдруг в больнице есть система внутренней, аварийной связи?! Однако ей удалось беспрепятственно выйти на улицу. Сев в машину, она посмотрела в зеркало и увидела на щеке лишь легкие царапины.

Сегодня ей немного не повезло. Ну что ж, в жизни бывает всякое. Главное, что роженица все-таки решилась назвать имя человека, принесшего ей столько несчастий.

Эужен Блумберг.

У нее было два свободных дня, чтобы разыскать его, составить план и график действий. Она не торопится и будет заниматься его делом столько, сколько потребуется. Но, по ее расчетам, на это вряд ли уйдет больше недели.

Печь пустует. Она ждет.

* * *

В начале девятого Валландер собрал своих сотрудников в комнате для совещаний. Он пригласил также Пера Окесона. Пора было начинать, но оказалось, что присутствуют не все.

— Где Сведберг? — спросил Валландер. — Еще не пришел?

— Пришел и ушел, — ответил Мартинсон. — Ночью в больнице на кого-то напали. Он собирался вернуться.

В голове Валландера зашевелилось какое-то смутное воспоминание. Оно имело отношение к Сведбергу. И к больнице.

— Вот вам доказательство того, что людей не хватает, — сказал Пер Окесон. — Хочешь не хочешь, придется опять вернуться к обсуждению этого вопроса.

Валландер знал, что́ Окесон имеет в виду. Они уже много раз спорили с Пером о необходимости привлечения дополнительных сотрудников.

— Оставим эту дискуссию на конец совещания, — сказал Валландер. — Давайте начнем с нашего дела, тут тоже вопросов хватает.

— Нам звонили из Стокгольма, — сказала Лиза Хольгерсон. — Думаю, можно не уточнять кто. Якобы, эти ужасные события разрушают в глазах общественности образ дружелюбного участкового полицейского.

По комнате волной прокатились усталые смешки. Но слова Лизы остались без комментариев. Мартинсон звучно зевнул. Валландер решил, что пора начинать.

— Мы все устали. Недосыпание — бич полицейских. Во всяком случае, временами.

Тут открылась дверь. Вошел Нюберг. Валландер знал, что он разговаривал по телефону с криминалистической лабораторией в Линчёпинге. Нюберг проковылял на своем костыле к столу.

— Как здоровье? — спросил Валландер.

— Лучше, чем у того, кто напоролся на таиландский бамбук, — ответил Нюберг.

Валландер внимательно посмотрел на него.

— Это точно? Что бамбук таиландский?

— Да, это уже установлено. Мы импортируем его для удочек и как отделочный материал через торговый дом в Бремене. Я разговаривал с их агентом в Швеции. В год нам поставляют свыше ста тысяч бамбуковых стволов. Установить, где они куплены, невозможно. Но я только что разговаривал с криминалистами из Линчёпинга. Они могут, по крайней мере, сказать, сколько времени наши колья находятся в Швеции. Мы импортируем только бамбук определенного возраста.

Валландер кивнул.

— Что-нибудь еще? — спросил он, также обращаясь к Нюбергу.

— Про Эриксона или Рунфельдта?

— Про обоих. По порядку.

Нюберг открыл блокнот.

— Доски для мостков куплены в магазине стройматериалов в Истаде. Хотя, что нам это дает, не знаю. На месте убийства вообще нет ничего, за что можно было бы хоть как-то зацепиться. Сзади холма, на котором стоит вышка, проходит дорога, ею, очевидно, и воспользовался убийца, если приехал на машине. А это кажется наиболее вероятным. Все отпечатки протекторов, которые там удалось обнаружить, мы собрали. Но впечатление такое, будто место чисто вылизали.

— А дом?

— Мы не знаем, что ищем. Вот в чем проблема. На первый взгляд, все в порядке. Взлом, о котором Эриксон заявил год назад, тоже какой-то загадочный. Интерес может представлять только тот факт, что несколько месяцев назад Эриксон вставил два новых замка в дверь жилого дома.

— То есть он чего-то боялся?

— Я думал об этом. Но, с другой стороны, сейчас все вставляют дополнительные замки. Мы живем в благословенное время стальных дверей.

Валландер уже переключился с Нюберга на остальных сотрудников.

— Соседи, — сказал он. — Их мнения. Кем был Хольгер Эриксон? У кого были причины убить его? Харальд Бергрен? Пора провести обстоятельный опрос. И неважно, сколько времени он займет.

Вспоминая впоследствии это совещание, Валландер думал, что оно напоминало бесконечный подъем в гору. Каждый докладывал о результатах своей работы, но просвета не было. Казалось, подъему не будет конца. Жизнь Хольгера Эриксона продолжала оставаться загадкой. Каждый рывок давался им с большим трудом, а приводил в никуда. Они шли дальше и дальше, а подъем становился все длиннее и круче. Никто ничего не заметил, никто по-настоящему не знал этого человека, который при жизни продавал машины, наблюдал за птицами и писал стихи. Под конец Валландер уже готов был признать, что ошибся: Хольгер Эриксон стал жертвой случайного убийцы, который совершенно случайно выбрал именно его канаву и подпилил именно его мостки. Однако в глубине души он чувствовал, что это не так. Убийца хотел что-то сказать, в его действиях была логика и определенная последовательность. Валландер не ошибался. Другое дело, что они все еще не знали, где истина.

Обсуждение совсем забуксовало, но тут из больницы вернулся Сведберг.

Позже Валландер сравнивал его появление с чудесным избавлением от неминуемой гибели. Ибо когда Сведберг уселся за стол, долго копался в своих бумагах, разложил их наконец по порядку и взял слово — именно тогда расследование вдруг сошло с мертвой точки.

Сведберг начал с того, что извинился за опоздание. Валландер поинтересовался, что случилось в больнице.

— Странная история, — ответил Сведберг. — Около трех часов ночи в родильном отделении появилась чужая медсестра. В это время там дежурила акушерка по имени Ильва Бринк, кстати, моя кузина. Увидев незнакомую женщину, Ильва попыталась узнать, что она делает в отделении. Но та сбила ее с ног и ударила то ли кастетом, то ли чем-то еще. Ильва потеряла сознание. Когда она пришла в себя, женщины уже и след простыл. Естественно, в отделении начался большой переполох. Никто не знал, зачем она приходила. Опросили всех рожениц. Никто ее не видел. Я был там, разговаривал с персоналом. Они, конечно, очень взволнованы.

— А как себя чувствует акушерка? — спросил Валландер. — Твоя кузина?

— У нее сотрясение мозга.

Валландер хотел вернуться к обсуждению дела Хольгера Эриксона, но Сведберг снова заговорил. Он казался встревоженным и нервно почесывал лысину.

— Самое странное то, что неизвестная уже приходила в отделение неделю назад. По чистой случайности тогда тоже дежурила Ильва. Она уверена, что на самом деле эта женщина в больнице не работает. Она переодевается медсестрой.

Валландер наморщил лоб. Он вспомнил про листок, уже неделю лежавший у него на столе.

— Тогда ты тоже беседовал с Ильвой Бринк, — сказал он. — И делал кое-какие записи.

— Я выбросил их, — сказал Сведберг. — Ведь в тот раз ничего не произошло. Поэтому я решил, что это просто недоразумение. У нас и так дел по горло.

— Ужасно неприятная история, — сказала Анн-Бритт Хёглунд. — Переодетая медсестра по ночам разгуливает по роддому и даже осмеливается поднять руку на персонал. Тут что-то не так.

— Моя кузина ее не знает. Но она хорошо запомнила внешность женщины. Она крепкого сложения и, очевидно, обладает большой физической силой.

Промолчав о том, что листок Сведберга до сих пор лежит у него на столе, Валландер произнес только:

— Действительно странно. Какие меры приняла больница?

— Пока там будет дежурить охранник. Хотят посмотреть, появится ли эта «медсестра» снова.

На том разговор о ночном происшествии закончился. Валландер посмотрел на Сведберга, с тоской ожидая, что его отчет о проделанной работе только усугубит общую картину безысходности. Но он ошибался. Оказалось, что у Сведберга были новости.

— На прошлой неделе я разговаривал с одним из служащих Хольгера Эриксона, — начал он. — Туре Карлхаммар, 73 года, живет в Сварте. Я написал отчет о нашей беседе, может, кто-нибудь его уже видел? Карлхаммар проработал у Хольгера Эриксона больше тридцати лет. Сначала он долго вздыхал по поводу происшедшего, говорил, каким замечательным человеком был Эриксон. Жена его в это время варила на кухне кофе. Дверь была открыта, и жена слышала наш разговор. Вдруг она вошла в комнату, грохнула об стол подносом, да так, что даже сливки расплескались, сказала, что Хольгер Эриксон был подонком, и снова ушла на кухню.

— Что было потом? — спросил удивленный Валландер.

— Ситуация, конечно, щекотливая, но Карлхаммар продолжал гнуть свою линию. Я вышел поговорить с его женой. А ее и след простыл.

— Как это «след простыл»?

— Взяла машину и уехала. Потом я звонил им несколько раз. Но никто не подходил к телефону. А сегодня утром пришло письмо. Я прочитал его перед тем, как поехать в больницу. Письмо от жены Карлхаммара. Чтение прелюбопытное, особенно, если то, что она пишет, правда.

— Суммируй главное, — сказал Валландер. — Потом отксерокопируешь для всех.

— Она утверждает, что у Хольгера Эриксона были садистские наклонности. Он плохо обращался с персоналом, изводил тех, кто на него работал. Есть, якобы, сколько угодно доказательств того, что ее рассказ — правда.

Сведберг заглянул в листок.

— Например, она пишет, что Эриксон ни в грош не ставил других людей. Был жадным и жестоким. Часто ездил в Польшу. Вроде бы к каким-то женщинам, которые, по мнению госпожи Карлхаммар, могли бы подтвердить ее слова. Конечно, это похоже на сплетню. Откуда ей знать, что он делал в Польше?

— О его гомосексуализме она ничего не пишет?

— Поездки в Польшу, казалось бы, свидетельствуют об обратном.

— О человеке по имени Харальд Бергрен госпожа Карлхаммар, естественно, ничего не знает?

— Нет.

У Валландера затекла спина, захотелось потянуться. То, что рассказал Сведберг, было, без сомнения, важно. Валландер подумал, что уже второй раз за сутки при нем кого-то называют жестоким.

Он предложил сделать короткую передышку в обсуждении. Пер Окесон задержался в комнате.

— Мне пришел ответ, — сказал он. — По поводу Судана.

Валландер ощутил легкий укол зависти. Пер принял решение и не отступился от него. А он сам? Почему для него все ограничилось поисками нового дома? Ведь сейчас, когда отца нет в живых, ничто больше не привязывает его к Истаду. Линда может и сама о себе позаботиться.

— Им случайно не нужны полицейские, чтобы следить за порядком в лагерях беженцев? У меня есть опыт подобной работы здесь, в Истаде.

Пер Окесон рассмеялся.

— Я спрошу, — сказал он. — Шведские полицейские обычно входят в состав интернациональных бригад ООН. Почему бы тебе не подать заявление?

— Сейчас нужно закончить расследование. Может быть, потом. Ты когда уезжаешь?

— После Рождества. В начале января.

— А твоя жена?

Пер Окесон развел руками.

— По-моему, она рада от меня отдохнуть.

— А ты? Тоже рад отдохнуть от нее?

Пер Окесон помедлил с ответом.

— Да, — сказал он, наконец. — Я тоже рад сменить обстановку. Иногда мне кажется, что я уже сюда не вернусь. Конечно, я не собираюсь строить корабль и отправляться на нем в Вест-Индию. Об этом я не мечтаю. Но в Судан я уеду. И что будет потом, пока не знаю.

— Все хотят куда-то уехать, — сказал Валландер. — Я перестал узнавать собственную страну. Теперь шведы только и делают, что ищут какой-нибудь затерянный рай.

— Думаешь, и я такой же? Но Судан мало похож на рай.

— Ты правильно делаешь, что проявляешь инициативу, — сказал Валландер. — Мне будет не хватать тебя. Пиши.

— Именно это я и собирался делать. Писать письма. Не служебные. Частные. Вот как раз и узна́ю, сколько у меня друзей. Посмотрим, кто станет отвечать на письма, которые я, надеюсь, напишу.

Перерыв закончился. Мартинсон закрыл окно — он вечно боялся заболеть. Все расселись за столом.

— Давайте подождем делать выводы. Пока займемся Ёстой Рунфельдтом.

Валландер попросил Анн-Бритт Хёглунд рассказать о том, как они обнаружили подвальный офис на Харпегатан и узнали про частную детективную деятельность Рунфельдта. Следом за ней выступили Сведберг и Нюберг, все ознакомились с фотографиями, проявленными и размноженными Нюбергом. Затем Валландер проинформировал своих сотрудников о беседе с сыном Рунфельдта. Его слушали с интересом — куда девались усталость и рассеянность первых часов затянувшегося совещания!

— Меня не оставляет чувство, что мы вплотную приблизились к решению загадки, — сказал Валландер в заключение. — Да, мы по-прежнему ищем точки соприкосновения между двумя жертвами. И пока их не нашли. Но почему обоих убитых характеризуют как жестоких людей? Что дает нам этот факт?

Он сделал паузу, давая возможность высказаться остальным.

Все молчали.

— Пора начинать копать глубже, — продолжал Валландер. — Нам нужно еще очень многое узнать. Отныне все сведения, которые мы получаем по каждому из убитых, должны быть проверены и в отношении второго. Это возьмет на себя Мартинсон. Есть также целый ряд дел первостепенной значимости. Я имею в виду, во-первых, несчастный случай с женой Рунфельдта. Почему-то мне кажется, что это важно для расследования. Затем деньги, которые Хольгер Эриксон пожертвовал церкви в Свенставике. Этим я займусь сам. Придется кое-куда съездить. Например, к озеру в Смоланде, недалеко от Эльмхульта, туда, где утонула жена Рунфельдта. Как я уже сказал, вся эта история кажется странной. Может, я и ошибаюсь. Но нам нельзя оставить вопрос без ответа. Вероятно, также придется съездить в Свенставик.

— Где он находится? — спросил Хансон.

— В южном Емтланде. В нескольких милях от границы с Херьедаленом.

— Какое отношение имел Хольгер Эриксон к Свенставику? Ведь он родом из Сконе.

— Именно это нам и нужно установить, — сказал Валландер. — Почему он не пожертвовал деньги какой-нибудь местной церкви? Почему выбрал именно церковь в Свенставике? Что это значит? Я хочу получить ответ на свои вопросы. Должна же быть какая-то веская причина.

Валландер закончил, никаких возражений не последовало. Итак, надо продолжать искать иголку в стоге сена, зная, что результата можно добиться только долгой и кропотливой работой.

Совещание продолжалось уже несколько часов, когда Валландер решил сам поднять кадровый вопрос. Заодно он хотел обсудить и предложение Лизы о привлечении судебного психиатра.

— Хорошо бы нам дали еще людей, — сказал он. — Работы много, и она требует времени.

— Я возьму это на себя, — ответила Лиза Хольгерсон.

Пер Окесон молча кивнул. За все годы совместной работы Валландер никогда не слышал, чтобы Окесон повторял то, что уже было сказано. И хотя Валландер смутно представлял себе будущие обязанности Окесона в Судане, он думал, что это его качество там наверняка пригодится.

— А вот судебный психиатр, который станет совать нос в наши дела, по-моему, нам не нужен, — продолжал Валландер, когда вопрос о подкреплении был решен. — Я ничего не имею против Матса Экхольма: мы замечательно поработали летом, он очень нам помог. И хотя его вклад был не решающим, однако немаловажным. Сегодня положение дел иное. Я предлагаю выслать Экхольму основные результаты расследования и попросить прокомментировать их. И пока этим ограничиться. Если же ситуация резко изменится, мы можем снова вернуться к обсуждению данного вопроса.

Второе предложение Валландера также не встретило возражений аудитории.

Совещание закончилось уже после часа. Валландер не стал задерживаться на работе. От долгих дискуссий у него разболелась голова. Валландер поехал в центр и зашел в кафе. Во время обеда он попытался оценить, что же все-таки дало сегодняшнее совещание. Мысли его снова и снова возвращались к несчастью, которое в тот зимний день произошло на озере возле Эльмхульта, и, в конце концов, Валландер решил довериться своей интуиции. Пообедав, он позвонил в гостиницу «Секельгорден». Бу Рунфельдт был у себя в номере. Валландер попросил дежурного администратора передать Рунфельдту, что в два — начале третьего он подъедет к нему в гостиницу поговорить. Потом вернулся в участок. Мартинсон и Хансон были у себя. Валландер пригласил их в кабинет. Он поручил Хансону позвонить в Свенставик.

— Что мне спросить?

— Спрашивай о деле. Почему Хольгер Эриксон включил в свое завещание этот пункт? Почему передал деньги именно их приходу? Хотел искупить грехи? Тогда какие? Если станут ссылаться на тайну исповеди и прочее, скажи, что эти сведения помогут предотвратить совершение новых убийств.

— Что, прямо так и спрашивать про отпущение грехов?

Валландер расхохотался.

— Примерно так. Узнай, что сможешь. А я поеду с Бу Рунфельдтом в Эльмхульт. Пусть Эбба закажет нам номер в гостинице.

Мартинсон, казалось, колебался.

— А что ты надеешься выяснить на озере? — спросил он.

— Не знаю, — честно признался Валландер. — Во всяком случае, поездка даст мне возможность пообщаться с Бу Рунфельдтом. Я не могу отделаться от ощущения, что он скрывает от нас какие-то важные сведения и что получить их можно только, проявив определенную настойчивость. Мы продолжаем двигаться по поверхности. А надо пробиваться внутрь. Может быть, найдем кого-то, кто помнит этот случай. Я вас вот что попрошу сделать. Позвоните в Эльмхульт, в местное отделение полиции. Напомните им события десятилетней давности: женщина провалилась на озере под лед. Точную дату можно узнать у дочери, она тренер по баскетболу. А я вам оттуда позвоню.

Валландер шел к машине, преодолевая сопротивление ветра. Он направлялся в «Секельгорден». У стойки администратора на стуле сидел Бу Рунфельдт и ждал его.

— Возьмите теплую одежду, — сказал Валландер. — Мы сейчас кое-куда съездим.

Бу Рунфельдт неприязненно посмотрел на него.

— Куда вы собираетесь?

— Расскажу в машине.

Вскоре они выехали из Истада.

Но о цели их поездки Рунфельдт узнал лишь, когда они проехали поворот на Хёэр.

19

Они только-только миновали Хёэр, как полил дождь. К этому времени Валландер уже начал сомневаться в правильности своих действий. Стоило ли затевать поездку в Эльмхульт? Чего он от нее ждет? Какую пользу расследованию она может принести? Столько хлопот, чтобы просто рассеять сомнения по поводу несчастного случая десятилетней давности?

Но внутренне Валландер был уверен в своей правоте. Он знал, что решение загадки в Эльмхульте не найти. Но они могут, по крайней мере, сделать еще один шаг вперед.

Когда он объяснил Бу Рунфельдту, куда они едут, тот возмутился по поводу, как он выразился, неудачной шутки. Какое отношение имеет трагическая смерть его матери к убийству отца? В этот момент они ехали позади «дальнобойщика», который не пропускал их вперед и залеплял Валландеру ветровое стекло брызгами грязи. Только после того, как Валландеру удалось обогнать грузовик, он ответил на вопрос Рунфельдта.

— И вы и ваша сестра неохотно рассказываете о случившемся, — сказал он. — В принципе, это можно понять. О трагических происшествиях стараются лишний раз не вспоминать. Но почему-то я не очень верю, что именно трагичность случившегося заставляет вас молчать. Если вы прямо здесь и сейчас дадите мне вполне убедительные объяснения, я тут же поверну машину назад. И не забывайте, вы сами рассказали мне о жестокости вашего отца.

— Вот вам и объяснение, — ответил Бу Рунфельдт.

Но Валландер услышал, что голос его едва заметно дрогнул. Такое бывает от усталости и нежелания продолжать сопротивление. Машина ехала вперед, за окном мелькал однообразный пейзаж. Валландер осторожно задавал Рунфельдту вопросы.

— Значит, ваша мать говорила о самоубийстве?

Прошло несколько секунд, прежде чем его спутник ответил.

— По правде сказать, я удивляюсь, что она этого не сделала раньше. Вы не представляете, в каком аду она жила. Ни вам, ни мне этого не представить. Никому.

— Почему она с ним не разводилась?

— Он угрожал убить ее, если она от него уйдет. В том, что он на это способен, она не сомневалась. Бывали случаи, он избивал ее так сильно, что ей приходилось ложиться в больницу. Тогда я многого не понимал. Понял, когда уже было поздно.

— Но если врачи подозревают, что пациент стал жертвой насилия, они обязаны сообщать в полицию.

— У нее всегда были наготове объяснения. Кстати, вполне убедительные. Защищая его, она не останавливалась ни перед чем, даже унижала себя. Например, она могла сказать, что была пьяна и упала. А ведь она в рот не брала спиртного. Но врачи-то этого не знали.

Разговор прервался, когда Валландер стал обгонять автобус. Рунфельдт заметно напрягся. Скорость была небольшая. Но пассажир явно боялся ездить в машине.

— Я думаю, от самоубийства ее удерживали мы, дети, — сказал Рунфельдт, когда автобус остался позади.

— Это естественно, — ответил Валландер. — Давайте лучше вернемся к тому, о чем говорили раньше. Вы сказали, что отец грозился убить вашу мать. Как правило, избивая женщину, мужчина не хочет ее убить. Он просто демонстрирует свою власть. Но иногда не рассчитывает силы. И убивает — случайно. Умышленное убийство — совсем другое дело. Это уже следующий шаг.

Рунфельдт ответил неожиданным вопросом:

— Вы женаты?

— Уже нет.

— Вы били свою жену?

— Зачем бы я стал это делать?

— Я просто спросил.

— Речь сейчас не обо мне.

Бу Рунфельдт замолчал. Он словно давал Валландеру возможность подумать, и тот с ужасающей отчетливостью вспомнил, как однажды, давным-давно, он в приступе слепой и безудержной ярости ударил Мону. Она стукнулась затылком о дверной косяк и на несколько секунд потеряла сознание. Тогда она хотела собрать вещи и уйти. Но Линда была еще совсем маленькая. И Валландер уговорил жену остаться. Они просидели весь вечер и всю ночь. Он умолял ее. Просил прощения. Тот случай ему никогда не забыть. Но он не помнил, что ему предшествовало. Из-за чего они поссорились? Почему он до такой степени потерял голову? Это Валландер уже забыл. А скорее всего, он просто задавил в себе позорное воспоминание: немногих поступков в своей жизни он стыдился так, как этого. Вполне понятно, что вопрос Рунфельдта был ему неприятен.

— Давайте вернемся на десять лет назад, к тому дню, — предложил Валландер после паузы. — Что тогда произошло?

— Было воскресенье, — заговорил Бу Рунфельдт. — Начало февраля. Пятое февраля 1984 года. День был холодным и ясным. По воскресеньям они обычно выезжали за город: в лес, на побережье или на озеро.

— Звучит очень романтично, — сказал Валландер. — Как увязать это с тем, что вы говорили раньше?

— Романтикой там, естественно, и не пахло. Даже наоборот. Мама была парализована страхом. Я не преувеличиваю. Она давно уже перешла ту грань, за которой человек становится рабом своего страха, перестает сопротивляться ему. Ее психика была искалечена. Но, если отец хотел идти гулять, они отправлялись гулять. Она жила в ожидании удара. Причем я уверен, что отец не замечал ее страха. Наверно, думал, что она все забывала и прощала. Я допускаю даже, что он смотрел на избиения как на вполне обыденное дело — подумаешь, вспылил — ну и что?

— Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду. И что же случилось?

— Почему в то воскресенье они поехали в Смоланд, не знаю. Они оставили машину на проселочной дороге. Земля была покрыта снегом, но неглубоким. Они пошли вдоль колеи и вышли к озеру. Спустились на лед. Внезапно лед треснул, и она провалилась. Вытащить ее он не смог. Побежал к машине и поехал за помощью. Но когда ее нашли, она, естественно, уже была мертва.

— Откуда вам все это известно?

— Он позвонил мне. Я в то время был в Стокгольме.

— Что вы помните из вашего телефонного разговора?

— Отец был очень взволнован.

— В чем это выражалось?

— А в чем может выражаться волнение?

— Он плакал? Был в шоке? Постарайтесь описать точнее.

— Он не плакал. Я вообще не помню, чтобы отец плакал, иначе как описывая редкие виды орхидей. Скорее он очень старался убедить меня, что сделал все возможное, чтобы ее спасти. Хотя это ведь и так ясно. Когда один человек попадает в беду, другой пытается ему помочь, разве не так?

— Что он еще говорил?

— Просил меня связаться с сестрой.

— Значит, он сначала позвонил вам?

— Да.

— Что было потом?

— Мы поехали в Сконе. Как мы с вами сейчас едем. Похороны состоялись через неделю. Я разговаривал по телефону с полицией. Они сказали, что должно быть в том месте лед почему-то был очень тонким. Правда, и моя мать была некрупной женщиной.

— Они так и сказали? Там, в полиции? «Лед почему-то был очень тонким»?

— У меня хорошая память на детали. Может быть, это профессиональное.

Валландер кивнул. В окне промелькнула вывеска придорожного кафе. Они сделали короткую остановку, во время которой Валландер расспрашивал Рунфельдта о работе на аудиторской фирме. Но сам слушал его вполуха. Вместо этого он прокручивал в голове разговор, состоявшийся у них в машине. В нем прозвучало что-то важное. Но Валландер никак не мог понять, что именно. Когда они уже собирались уходить, в кармане Валландера зазвонил телефон. Это был Мартинсон. Чтобы не мешать, Бу Рунфельдт отошел в сторону.

— Похоже, нам не повезло, — сказал Мартинсон. — Из двух полицейских, работавших в Эльмхульте десять лет назад, один умер, другой вышел на пенсию и переехал в Эребру.

Валландер почувствовал разочарование. Без компетентного человека их поездка теряла свой смысл.

— Я ведь даже озеро не найду, — вздохнул Валландер. — Неужели никого нельзя разыскать? Например, водителя «скорой»? Или пожарников, если они ее вытаскивали?

— Я нашел человека, который помогал Ёсте Рунфельдту, — сказал Мартинсон. — Знаю, как его зовут и где он живет. Проблема в том, что у него нет телефона.

— Неужели в Швеции до сих пор есть люди, у которых нет телефона?

— Очевидно, есть. Записывай.

Валландер поискал в карманах. Но, как всегда, ни ручки, ни бумаги у него не оказалось. Он знаками подозвал к себе Рунфельдта, и тот протянул ему отделанную золотом ручку и одну из своих визитных карточек.

— Его зовут Якоб Хословски, — сказал Мартинсон. — Он большой оригинал, живет один недалеко от этого озера. Озеро называется Стонгшё и находится к северу от Эльмхульта. Со мной очень приветливо поговорила некая дама из муниципалитета. Она сказала, что на дороге висит указатель, как проехать к озеру. А вот как найти Хословски, она не знает. Придется вам зайти к кому-нибудь и спросить.

— Нам есть, где переночевать?

— Вам заказали комнаты в гостинице фирмы «ИКЕА».

— Разве «ИКЕА» не мебелью торгует?

— Мебелью тоже. Но у них есть и гостиница, называется «Постоялый двор».

— Какие еще новости?

— У всех работы по горло. Но поговаривают, что из Стокгольма нам в помощь приедет Хамрен.

Валландер вспомнил двоих полицейских, помогавших им летом. Они произвели на него приятное впечатление.

— А Людвигсон?

— Он попал в аварию, лежит в больнице.

— Что-нибудь серьезное?

— Я спрошу. Хотя у меня сложилось впечатление, что нет.

Валландер закончил разговор и вернул Рунфельдту ручку.

— Дорогая вещь, — сказал он.

— Работать аудитором на такой фирме, как «Прайс Уотерхаус», очень престижно. Во всяком случае, в отношении зарплаты и перспективы роста. Мудрые родители сегодня советуют своим детям идти в аудиторы.

— И какая у них в среднем зарплата?

— Достигнув определенного уровня, большинство заключают персональные контракты, сумма которых, к тому же, не подлежит разглашению.

Валландер понял, что заработки действительно высокие. Как и всех остальных, его поражали появлявшиеся в газетах разоблачения по поводу непомерных выходных пособий и компенсаций, получаемых руководителями некоторых частных предприятий. Его собственная зарплата оперативника всю жизнь была маленькой. В частном охранном бизнесе он мог бы получать вдвое больше. Но он принял решение: до тех пор, пока на его зарплату можно жить, он останется в полиции. Однако про себя Валландер часто называл Швецию страной неравноценных контрактов.

В пять часов они прибыли в Эльмхульт. Бу Рунфельдт спросил, действительно ли им необходимо здесь ночевать. Никаких веских оснований для этого у Валландера не было. Рунфельдт вполне мог сесть на поезд, идущий в Мальмё, и вернуться назад. Но Валландер продолжал настаивать на том, что на озеро нужно ехать утром, а не вечером, в темноте, и что Рунфельдт должен сопровождать его.

Они поселились в гостинице, и Валландер тут же, пока не стемнело, отправился на поиски дома Якоба Хословски. Притормозив возле щита, стоящего при выезде из Эльмхульта, Валландер нашел на нем Стонгшё. Город остался позади. Смеркалось. Валландер повернул налево и еще раз налево. По обеим сторонам дороги плотной стеной возвышался лес. Да, это вам не сконский открытый ландшафт. Валландер остановился, увидев мужчину, чинившего забор. Мужчина объяснил, как найти дом Хословски. И Валландер поехал дальше. К гудению мотора примешивался какой-то посторонний звук. Валландер подумал, что скоро опять придется менять машину. Его «Пежо» начинает стареть. Только откуда взять денег? Эту машину он купил несколько лет назад после того, как его прежняя, тоже «Пежо», однажды ночью сгорела на магистрали Е65. Валландер почти не сомневался, что и новая машина будет той же марки. С возрастом становится все труднее менять привычки.

Вот и следующий поворот. Если он правильно понял, теперь нужно поехать направо. Метров через восемьсот покажется дом Хословски. Дорога была в плохом состоянии, неровная. Валландер промучился метров сто и дал задний ход. Как бы не застрять. Оставив машину, он пошел пешком. Вдоль дороги густо росли деревья, ветер шелестел в их кронах. Валландер шел быстро, стараясь согреться.

Дом выходил прямо на дорогу. Это была старая крестьянская изба. Двор ее загромождали остовы машин. На пне сидел одинокий петух и разглядывал Валландера. В окне горел свет. Валландер понял, что лампа была керосиновой. Он заколебался, не отложить ли посещение до следующего дня. Но путь сюда был неблизким. В интересах расследования нужно экономить время. Валландер приблизился к дверям. Петух все так же неподвижно сидел на пне. Валландер постучал. Послышалось шарканье. Дверь отворилась. Валландер с удивлением увидел перед собой еще молодого мужчину: ему явно не было и сорока. Валландер представился.

— Якоб Хословски, — ответил хозяин дома с легким, едва заметным акцентом. Он явно давно не мылся. От него плохо пахло. Длинные волосы и борода свалялись и имели весьма неряшливый вид. Валландер старался дышать через рот.

— Можно мне на несколько минут вас побеспокоить? — спросил он. — Я полицейский, приехал из Истада.

Хословски улыбнулся и сделал шаг назад.

— Входите. Я всегда впускаю тех, кто стучит в мою дверь.

Валландер вошел в темные сени и чуть не упал, споткнувшись о кошку. Ему никогда прежде не приходилось видеть в одном месте столько кошек. Это напомнило ему Форум. Только здесь к тому же стояла нестерпимая вонь. Валландер шире открыл рот, чтобы хоть как-то дышать, и пошел следом за Хословски в бо́льшую из двух комнат. Мебели здесь почти не было. Только матрасы, подушки, горы книг и керосиновая лампа, одиноко стоящая на табурете. И кошки. Повсюду. Казалось, они изо всех углов таращатся на Валландера, готовые в любой момент наброситься. Валландер поежился.

— Теперь редко можно увидеть дом без электричества, — сказал он.

— Я живу вне времени, — просто ответил Хословски. — В следующей жизни я буду котом.

Валландер кивнул.

— Да, конечно, — сказал Валландер без особой уверенности. — Если не ошибаюсь, десять лет назад вы здесь тоже жили?

— Я живу здесь с тех пор, как покинул время.

Понимая бессмысленность своего следующего вопроса, Валландер все-таки задал его:

— А когда вы покинули время?

— Давным-давно.

Ничего не поделаешь, ответ был исчерпывающим. Валландер неловко опустился на одну из подушек, моля бога о том, чтобы она не оказалась пропитана кошачьей мочой.

— Десять лет назад на Стонгшё провалилась под лед и утонула женщина, — продолжал Валландер. — Я думаю, здесь не каждый день такое происходит, и вы, наверно, помните этот случай? Хотя и живете, как говорите, вне времени.

Валландер отметил, что, признав вневременное существование Хословски, — который был то ли безумен, то ли одержим религиозными идеями, — он расположил его к себе.

— По нашим данным, зимним воскресеньем десять лет назад, — сказал Валландер, — сюда пришел мужчина и попросил о помощи.

Хословски кивнул. Он помнил этот день.

— Человек пришел и стал барабанить в мою дверь. Хотел от меня позвонить.

— А у вас нет телефона?

— Кому мне звонить?

Валландер кивнул.

— Что случилось потом?

— Я показал ему, где живут мои ближайшие соседи. У них есть телефон.

— Вы пошли с ним?

— Я пошел к озеру посмотреть, не смогу ли я ее вытащить.

Валландер помолчал, потом вернулся к началу разговора.

— Значит, человек барабанил в дверь? Я полагаю, он был очень взволнован?

— Наверно.

— Что вы имеете в виду, говоря «наверно»?

— Насколько я помню, он держал себя в руках, что в такой ситуации, пожалуй, удивительно.

— Вы что-нибудь еще заметили?

— Я уже не помню. Эти события разворачивались в другом космическом измерении, которое с тех пор многократно изменялось.

— Давайте продолжим. Вы пошли к озеру. И что потом?

— Лед очень блестел. Я увидел полынью. Пошел туда. Но в воде ничего не увидел.

— Вы пошли туда? А вы не боялись, что лед проломится?

— Я знаю, где лед крепкий. Кроме того, при необходимости я могу становиться невесомым.

«Нормальному человеку с ним просто невозможно разговаривать», — в отчаянии подумал Валландер. Но все-таки продолжал спрашивать.

— Не могли бы вы описать мне полынью?

— Ее наверняка прорубили рыбаки. А потом она замерзла, но лед еще был тонким.

Валландер задумался.

— По-моему, рыбаки просверливают во льду маленькие дырочки?

— Эта была почти четырехугольная. Может, ее выпилили во льду?

— На Стонгшё бывают рыбаки?

— Здесь много рыбы. Я и сам ловлю. Но только не зимой.

— Что случилось потом? Вы подошли к полынье. Ничего не увидели. Что вы сделали тогда?

— Разделся и залез в воду.

Валландер в изумлении уставился на Хословски.

— Господи, а это зачем?

— Я думал, может быть, удастся нащупать ногами ее тело.

— Вы не боялись обморозиться?

— Я могу становиться нечувствительным к сильному холоду или жаре, если это необходимо.

Валландер понял, что ответ был вполне предсказуем.

— Но вы ее не нашли?

— Нет, я опять вылез на лед, оделся. Вскоре прибежали люди, приехала машина с лестницами. Тогда я оттуда ушел.

Валландер с трудом поднялся с неудобной подушки. Воняло в комнате нестерпимо. Вопросов у Валландера больше не было, и он не хотел оставаться в доме дольше, чем этого требовала необходимость. Хотя, надо признать, Якоб Хословски держался очень любезно и доброжелательно.

Хословски проводил гостя на двор.

— Потом ее достали, — сказал он. — Мой сосед обычно заходит сюда и рассказывает то, что, по его мнению, мне необходимо знать об окружающем мире. Например, он всегда сообщает мне новости местного стрелкового общества. События, происходящие в других местах, он считает менее важными. Поэтому я почти ничего не знаю о том, что делается в мире. Не сочтите за труд ответить, нет ли сейчас мировой войны?

— Мировой нет, — ответил Валландер. — Но много локальных военных конфликтов.

Хословски кивнул. Потом указал куда-то в сторону.

— Мой сосед живет очень близко. Но отсюда его дом не видно. До него, может быть, метров триста. Земные расстояния сложно измерить.

Валландер поблагодарил и попрощался. Уже совсем стемнело. Хорошо, что он взял с собой карманный фонарик. Свет его отражался от стволов деревьев. Валландер думал о Якобе Хословски и всех его кошках.

Дом, к которому он вышел, судя по всему, был построен относительно недавно. Рядом с ним стояла под чехлом машина с надписью «Аварийная служба». Валландер позвонил. Ему открыл босоногий мужчина в белой нижней майке. Он так рванул на себя дверь, словно Валландер был уже далеко не первым из многочисленных незваных гостей. Однако лицо его выражало добродушие и приветливость. Из дома слышался плач ребенка. Валландер коротко объяснил цель своего визита.

— Значит, вас сюда Хословски прислал? — спросил мужчина, улыбнувшись.

— Как вы узнали?

— По запаху, — ответил мужчина. — Но все равно, заходите. Проветрим.

Вслед за широкоплечим хозяином Валландер прошел на кухню. Откуда-то сверху раздавался детский плач. Работал телевизор. Мужчина сказал, что его зовут Руне Нильсон и он работает слесарем. Валландер отказался от кофе и объяснил, что его интересует.

— Такое не забывается, — сказал хозяин дома, когда Валландер умолк. — Я тогда еще не был женат. А на этом месте стоял старый дом. Я его потом снес, когда строил новый. Неужели десять лет прошло?

— Ровно десять лет без нескольких месяцев.

— Он пришел и стал колотить в дверь. Это случилось днем.

— Каким он вам показался?

— Взволнованным. Но собранным. Он стал звонить в службу спасения. Тем временем я оделся, и мы отправились на озеро. Пошли через лес, чтобы срезать дорогу. Я тогда часто там ловил рыбу.

— Значит, он не терял самообладания? Что он говорил? Как объяснял происшедшее?

— Она провалилась. Лед треснул.

— Но ведь лед был довольно толстым.

— Лед — хитрая штука. В нем могут быть невидимые трещины или подтаявшие места. Хотя, конечно, странно, что так случилось.

— Якоб Хословски сказал, что полынья была четырехугольной, и что ее, возможно, выпилили.

— Насчет ее формы не помню. Но она была большая.

— А вокруг лед был крепким? Вы не боялись провалиться? Ведь вы, наверно, весите немало.

Руне Нильсон кивнул.

— Я немного думал об этом потом, — сказал он. — Странно, конечно, что вот так вдруг образовалась полынья, и женщина в ней исчезла. Почему он не смог ее вытащить?

— Как он сам объяснял это?

— Сказал, что пытался. Но все произошло очень быстро. Ее утянуло под лед.

— Так и было?

— Ее нашли в нескольких метрах от полыньи, прямо подо льдом. Она не ушла на дно. Я видел, как ее доставали. Сколько буду жить, не забуду этого зрелища. И никогда не пойму, как она могла быть такой тяжелой.

Валландер непонимающе посмотрел на него.

— Что вы имеете в виду? Что значит «такой тяжелой»?

— Я знал Нюгрена, который в то время работал в местной полиции. Его уже нет в живых. Так вот, он сказал, что, по словам мужа, она весила почти восемьдесят килограммов. Это будто бы объясняет, почему лед не выдержал. Но поверить в это было трудно. Хотя, наверно, когда что-то случается, всегда начинаешь думать: «Как это могло случиться? Да можно ли было этого избежать»?

— Да, конечно, — проговорил Валландер, вставая. — Спасибо, что нашли для меня время. Не могли бы вы завтра показать мне то место?

— Мы пойдем по воде?

Валландер улыбнулся.

— Да нет. Мы уж как-нибудь так. Хождение по воде — это по части Якоба Хословски.

Руне Нильсон покачал головой.

— Человек-то он хороший, хоть и живет с кошками. Но совсем сумасшедший.

Проселочной дорогой Валландер возвращался назад. Керосиновая лампа горела в окне Якоба Хословски. Руне Нильсон обещал завтра в восемь утра быть дома. Валландер завел машину и отправился обратно в Эльмхульт. Мотор работал ровно. Валландер чувствовал, что проголодался. Он решил предложить Бу Рунфельдту поужинать вместе. Они правильно сделали, что приехали сюда.

Но в гостинице Валландера ожидало сообщение. Бу Рунфельдт арендовал машину и уехал в Векшё. У него там были друзья, и он собирался переночевать у них. Сказал, что вернется в Эльмхульт утром следующего дня. Сначала такой поступок разозлил Валландера. А если бы Рунфельдт ему зачем-нибудь понадобился вечером? Правда, он оставил номер телефона своих друзей в Векшё. Но звонить ему Валландер не стал. В конце концов, он был даже рад провести вечер в одиночестве. Он поднялся к себе в номер, принял душ, обнаружив при этом, что забыл зубную щетку. Потом оделся и отправился за покупками в магазин, открытый в вечернее время. Проходя мимо пиццерии, он зашел туда поужинать. Мысли все время возвращались к несчастью, случившемуся с матерью Рунфельдта. Казалось, события постепенно складываются в целостную картину. Поев, Валландер вернулся в гостиницу и около девяти позвонил Анн-Бритт Хёглунд. Он надеялся, что она уже уложила детей спать. Анн-Бритт сняла трубку, и Валландер коротко рассказал о том, что произошло со времени отъезда в Эльмхульт. Сам же он хотел узнать, не найдена ли госпожа Свенсон.

— Пока нет, — ответила Анн-Бритт. — Но мы стараемся.

Валландер быстро закончил разговор. Включив телевизор, он стал рассеянно слушать какие-то политические дебаты и незаметно уснул.

Проснулся он в начале седьмого — отдохнувший и выспавшийся.

В половине восьмого он позавтракал и расплатился за номер. Потом сел у стойки администратора и стал ждать. Через несколько минут появился Бу Рунфельдт. Про ночь, проведенную в Векшё, ни тот ни другой не сказали ни слова.

— Нам с вами нужно съездить, — начал Валландер, — на то озеро, где утонула ваша мать.

— Вы считаете, мы не зря сюда забрались? — спросил Рунфельдт.

Валландер заметил его раздражение.

— Нет, не зря, — ответил он. — И ваше присутствие здесь имеет огромное значение. Хотите верьте, хотите нет.

Конечно, он сказал неправду. Но произнес это так убедительно, что Рунфельдт, даже если он и не поверил ему, во всяком случае, засомневался.

Руне Нильсон встретил их и повел тропинкой через лес. Было безветренно и прохладно, около нуля градусов. Земля под ногами затвердела. Вот наконец впереди показалось озеро. По форме оно было вытянутым. Руне Нильсон указал на точку посередине озера. Валландер заметил, что Бу Рунфельдт чувствовал себя здесь крайне неуютно. Видимо, он никогда не приезжал сюда раньше.

— Сейчас трудно представить, как озеро выглядит зимой, — сказал Руне. — Зимой все меняется. И расстояния воспринимаются иначе. То, что сейчас кажется далеким, становится близким, и наоборот.

Валландер подошел к краю берега. Внизу темнела вода. Ему показалось, что он разглядел рыбку, плывущую возле камня. За спиной Валландера Бу Рунфельдт спрашивал Нильсона, глубоко ли озеро. Ответ Нильсона Валландер не расслышал.

«Что же здесь произошло? Ёста Рунфельдт все спланировал заранее? Знал, что в то воскресенье убьет свою жену? Видимо, да. Он подготовил полынью. Так же, как кто-то подпилил доски над канавой Хольгера Эриксона. Тот же, кто держал самого Ёсту Рунфельдта в плену…»

Валландер долго стоял, глядя на озеро, расстилавшееся перед ними. Но то, что он видел, находилось внутри него.

Назад возвращались лесом. Руне Нильсон проводил их до машины. По подсчетам Валландера они вполне успевали вернуться в Истад до полудня.

Но он ошибся. К югу от Эльмхульта машина остановилась. Заглох мотор. Валландер позвонил на станцию техобслуживания. Мастер, прибывший через двадцать минут, быстро установил, что поломка серьезная и ее нельзя устранить на месте. Нужно оставлять машину в Эльмхульте и добираться до Мальмё поездом. Он же довез их до железнодорожной станции. Пока Валландер рассчитывался с ним, Бу Рунфельдт занялся покупкой билетов. Как потом выяснилось, он купил первый класс. Валландер был недоволен, но промолчал. В девять сорок четыре шел поезд на Хеслехольм и Мальмё. Валландер позвонил на работу и попросил встретить его в Мальмё, так как поездов до Истада в ближайшее время не будет. Эбба пообещала прислать кого-нибудь с машиной.

— Неужели у полиции нет машин получше? — вдруг спросил Рунфельдт, когда Эльмхульт уже остался позади. — А если бы была погоня?

— Это моя машина, — ответил Валландер. — Полицейские автомобили находятся гораздо в лучшем состоянии.

Глядя на проплывающие за окнами пейзажи, Валландер думал о Якобе Хословски и его кошках. А еще о том, что Ёста Рунфельдт, должно быть, все-таки убил свою жену. Какое значение это имело для них, он не знал. Теперь Ёста Рунфельдт тоже мертв. Жестокий человек, когда-то совершивший убийство, сам убит изощренным способом.

Следовательно, возможным мотивом преступления является месть. Но кто и за что мстил? А также при чем тут Хольгер Эриксон?

Валландер не знал. Вопросы пока оставались без ответа.

Его мысли прервал приход кондуктора. Это была женщина. Она улыбнулась и, по-сконски картавя, попросила показать билеты.

Валландеру показалось, что она узнала его в лицо. Может быть, видела его фотографию в газетах?

— Когда мы прибываем в Мальмё? — спросил он.

— В двенадцать пятнадцать, — ответила она. — В одиннадцать тринадцать — Хеслехольм.

Кондуктор ушла.

Расписание она всегда держала в голове.

20

На вокзале их встречал Петерс. Когда они сошли с поезда, Бу Рунфельдт извинился, сказав, что задержится на пару часов в Мальмё. Однако во второй половине дня он будет в Истаде, где им с сестрой предстоит заняться имуществом отца и решить вопрос с цветочным магазином.

По дороге в Истад Валландер сидел на заднем сиденье машины и записывал, что произошло в Эльмхульте. На станции в Мальмё он купил ручку и тетрадь, которая теперь покачивалась у него на коленке. Петерс, будучи человеком неразговорчивым, и видя, что Валландер занят, за всю поездку не произнес ни единого слова. Когда они подъезжали к Истаду, светило солнце, но было ветрено. Уже 14 октября. Не прошло и недели, как похоронили его отца. Валландер предчувствовал или, вернее, опасался, что то, что он испытывает сейчас, — всего лишь малая часть горя, которое ему предстоит пережить.

В Истаде они сразу поехали в участок. В поезде Валландер съел несколько безумно дорогих бутербродов и теперь мог обойтись без ланча. Он задержался в приемной рассказать Эббе о том, что произошло с его машиной. Ее старенькая, но вполне приличная «вольво PV» стояла, как обычно, на стоянке.

— Ничего не поделаешь, придется покупать новую, — сказал Валландер. — Непонятно только, откуда взять деньги.

— Вообще безобразие, что нам так мало платят, — ответила она. — Правда, лучше об этом не думать.

— Не уверен, — ответил Валландер. — Вряд ли зарплата станет больше, если о ней совсем забыть.

— У тебя, наверно, есть тайный договор о материальной компенсации в случае увольнения, — сказала Эбба.

— Он есть у всех, — ответил Валландер. — Кроме таких, как мы с тобой.

По дороге к себе он заглянул в кабинеты своих коллег. Никого на месте не было, кроме Нюберга, чья комната находилась в самом конце коридора. Обычно застать его там было почти невозможно.

— Как нога? — спросил Валландер, увидев прислоненный к столу костыль.

— Как видишь, — раздраженно ответил Нюберг.

— Вы случайно не обнаружили сумку Ёсты Рунфельдта?

— В лесу Марсвинсхольм ее нет. Ее бы нашли собаки.

— Есть новые зацепки?

— Естественно. Вопрос только в том, имеют ли они отношение к делу. Сейчас мы сравниваем отпечатки шин с проселочной дороги за холмом, где стоит вышка Хольгера Эриксона, с теми, что мы нашли в лесу. Вряд ли это даст какие-либо однозначные результаты. В обоих местах было слишком мокро и грязно.

— Есть еще что-то важное?

— Обезьянья голова, — ответил Нюберг. — Которая оказалась не обезьяньей, а человеческой. Из Этнографического музея в Стокгольме пришло длинное подробное письмо. Я понял примерно половину. Но самое главное: они уверены, что голова — из Бельгийского Конго. То, что сейчас называется Заир. И ей, как они думают, лет сорок-пятьдесят.

— Это совпадает со временем событий, — сказал Валландер.

— Музей попросил голову себе.

— Придется ответчикам учесть это по окончании расследования.

Нюберг вдруг посмотрел на него с вызовом.

— Мы найдем тех, кто это сделал?

— Нам ничего другого не остается.

Нюберг молча кивнул.

— Ты сказал «ответчикам». Когда я тебя спрашивал раньше, ты сказал, что преступник, скорее всего, один.

— Разве я сказал «ответчикам»?

— Да.

— Мне все-таки кажется, что он действовал в одиночку. Только я не могу этого объяснить.

Валландер собрался уходить. Нюберг остановил его.

— Нам удалось вытянуть из фирмы «Секьюр» в Буросе, что именно покупал у них Ёста Рунфельдт. Кроме оборудования для прослушивания и магнитной кисти он еще три раза делал у них заказы. Фирма существует не так давно. Он приобрел бинокль ночного видения, несколько карманных фонариков и всякую ерунду. Ничего незаконного. Карманные фонарики мы нашли на Харпегатан. Но бинокля ночного видения не оказалось ни там, ни на Вестра Вальгатан.

Валландер задумался.

— А не мог он положить его в сумку, чтобы взять с собой в Найроби? Может, на орхидеи надо смотреть ночью?

— Во всяком случае, мы его не нашли, — сказал Нюберг.

Валландер пошел к себе. Хотел налить кофе, но передумал. Он сел за стол и перечитал то, что написал в машине, стараясь найти, чем похожи и чем отличаются друг от друга эти два убийства. Убитых по разным причинам назвали жестокими. Хольгер Эриксон был груб с подчиненными, а Ёста Рунфельдт избивал жену. В этом они похожи. Убийства обоих тщательно продуманы. Валландер был по-прежнему уверен, что Рунфельдта держали в заключении. Никак иначе объяснить его долгое отсутствие нельзя. Эриксон же, напротив, сам пошел навстречу своей смерти. В этом заключается отличие. Но Валландер чувствовал, что некоторое сходство, хоть и трудноуловимое, все-таки есть. Почему Рунфельдта держали в заключении? Почему его убили не сразу? Причин может быть много. Если преступник тянул время, то зачем? А что, если он не мог сразу убить Рунфельдта? В таком случае, почему? А может быть, в его план входило заточить Рунфельдта и морить его голодом, пока он совсем не обессилит?

Единственный мотив, который казался Валландеру возможным, это месть. Но месть за что? Никакой четкой линии он не пока видел.

Валландер перешел к фигуре преступника. Судя по всему, это очень сильный мужчина. Возможно, они ошибаются и убийца не один, но Валландер так не думал. Было что-то в подготовке убийств, говорящее, что убийца действовал в одиночку.

«Тщательная подготовка — это одно из важнейших условий, — подумал Валландер. — Когда преступников несколько, им совсем необязательно так детально разрабатывать план убийства».

Валландер откинулся на спинку стула. Он пытался найти причину мучившего его беспокойства. Что-то он упустил. Или неправильно истолковал. Только он никак не мог понять, что именно.

Примерно через час он все-таки принес себе кофе. Потом позвонил оптику. Валландер так и не дошел до него в прошлый раз и теперь тот сказал, что Валландер может прийти, когда ему удобно, без записи. Дважды перерыв карманы своей куртки в поисках номера автомеханика в Эльмхульте, он в конце концов нашел его в кармане брюк. Ремонт машины обойдется очень дорого. Но если Валландер хочет ее продать, то другого выбора у него нет.

Завершив разговор с автомехаником, Валландер позвонил Мартинсону.

— Я не знал, что ты вернулся. Что в Эльмхульте?

— Я как раз хотел об этом поговорить. Кто сейчас на месте?

— Только что видел Хансона, — ответил Мартинсон. — Мы договорились встретиться в пять.

— Тогда увидимся в пять.

Валландер повесил трубку и вдруг вспомнил Якоба Хословски с его кошками. Когда же он сам наконец займется поиском дома? Вполне вероятно, что никогда. Работы у полиции становилось все больше и больше. Раньше всегда находились такие минуты, когда напряжение спадало. Теперь же это случается крайне редко. И ничто не предвещает изменений к лучшему. Растет преступность или нет, Валландер не знал. Но некоторые преступления по своей жестокости и запутанности без сомнения превосходят те, с которыми они сталкивались раньше. Теперь мало кто вел непосредственно оперативную работу. Все больше полицейских занимали административные должности. Непрерывно растущее большинство организовывало работу непрерывно уменьшающегося меньшинства. Сам Валландер не мог бы все время сидеть в кабинете. Уже сейчас он нарушал свой обычный ритм. Не выходя за стены полицейского участка, они бы никогда никого не поймали. Техническое развитие шло вперед. Но техника никогда не сможет заменить оперативную работу.

Он снова подумал об Эльмхульте. Что произошло в тот зимний день на льду Стонгшё десять лет назад? Действительно ли Ёста Рунфельдт подстроил несчастный случай и убил свою жену? У этой версии есть некоторые основания. Уж слишком многое непохоже на несчастный случай. Наверняка это дело без особого труда можно разыскать где-то в архиве. Несмотря на очевидную несерьезность проведенного тогда расследования, Валландер не винил тех полицейских. Что они могли заподозрить? Да и почему они вообще должны были что-то подозревать?

Валландер поднял трубку и снова набрал номер Мартинсона. Он попросил его связаться с Эльмхультом и заказать копию дела о несчастном случае на Стонгшё.

— Почему ты этого не сделал сам? — удивленно спросил Мартинсон.

— Я не встречался с полицейскими, — ответил Валландер. — Я сидел на полу в одном доме, окруженный бесчисленным количеством кошек, хозяин которых может, когда ему надо, становиться невесомым. Пусть пришлют бумаги как можно быстрее.

Мартинсон не успел больше ничего спросить, потому что Валландер повесил трубку. Было три часа. Валландер выглянул в окно. Погода не испортилась. Можно вполне, не откладывая, сходить к оптику. Собрание назначено на пять. До этого он все равно не много успеет сделать. К тому же, он хотел проветриться. Ныли виски. Он надел куртку и вышел на улицу. Эбба разговаривала по телефону. Он оставил ей записку, что будет в пять. Выйдя на улицу, он поискал глазами свою машину, но потом вспомнил. До центра он дошел за десять минут. Магазин оптика находился на Стура Эстергатан, неподалеку от переулка Пильгренд. Его попросили несколько минут подождать. Он стал листать лежавшие на столе газеты. В одной была его фотография, сделанная примерно лет пять назад. Он еле узнал себя. Убийствам были посвящены несколько разворотов. «Полиция идет по следу». Его собственные слова. Неправда. Интересно, читает ли газеты преступник, которого они ищут? Следит ли он за работой полиции? Валландер стал листать дальше. Остановился на одной странице. То, что он прочитал, поразило его. Он посмотрел на фотографию. Журналист из еще не начавшей выходить газеты «Наблюдатель» был прав. В Истаде действительно собираются люди со всей страны, чтобы создать общенациональную организацию народных дружин. Они высказались достаточно прямо. Если необходимо, они готовы пойти в обход закона. Они поддерживают работу полиции, но они против сокращений. И прежде всего они против правовой незащищенности. Валландер читал со смешанным чувством неприязни и горечи. Что-то действительно происходит. Поборники вооруженных и организованных народных дружин больше не держатся в тени. Они вышли на свет. Не скрывая своих имен и лиц. И соберутся они в Истаде, чтобы создать общенациональную организацию.

Валландер отшвырнул газету. «Нам придется сражаться на два фронта, — подумал он. — Это намного серьезнее, чем все пресловутые неонацистские организации, чья опасность постоянно преувеличивается. Уж не говоря о бандах байкеров».

Наконец очередь дошла до него. Валландер сидел со странным аппаратом перед глазами и смотрел на расплывчатые буквы. Он вдруг испугался, что теряет зрение. Ему казалось, что он ничего не видит. Но потом, когда оптик водрузил ему на нос очки и положил перед ним газету, в которой тоже была статья о народных дружинах и о будущей общенациональной организации, он смог прочесть текст, не напрягая глаз. Это на мгновение сгладило неприятные впечатления от статьи.

— Вам нужны очки для чтения, — вежливо сказал оптик. — В вашем возрасте это вполне нормально. Достаточно плюс полтора. И каждые несколько лет вам, скорее всего, придется корректировать резкость стекол.

Потом Валландер выбирал оправу. Услышав цены, он обомлел. Но узнав, что существуют еще и дешевые пластиковые оправы, он, не задумываясь, решил купить их.

— Сколько пар? — спросил оптик. — Две? На всякий случай.

Валландер вспомнил, сколько ручек он потерял. А смириться с мыслью, что очки придется носить на шнурке на шее, он не мог.

— Пять, — сказал он.

Когда он уходил от оптика, было только четыре часа. Поэтому он решил заодно сходить и в маклерскую контору, в витринах которой несколько дней назад он рассматривал фотографии домов. Он вошел и, сев за столик, стал изучать документы на недвижимость. Два дома привлекли его внимание. Он взял копии документов и пообещал зайти в случае, если он захочет их посмотреть. Он снова вышел на улицу. До пяти еще было время, и он решил разобраться наконец с вопросом, который интересовал его с момента смерти Хольгера Эриксона. Он направился на площадь Стурторгет в книжный магазин. Ему сказали, что продавец, которого он ищет, внизу на складе. Он спустился по небольшой лесенке и нашел своего знакомого среди ящиков со школьными учебниками. Они поздоровались.

— Ты все еще должен мне девятнадцать крон, — сказал, улыбнувшись, продавец.

— За что?

— Летом меня разбудили как-то в шесть утра, потому что полиции нужна была карта Доминиканской республики. Полицейский, который пришел за ней, заплатил 100 крон. А стоила она сто девятнадцать.

Валландер полез в карман куртки за кошельком. Продавец остановил его.

— Да ладно, — сказал он. — Я пошутил.

— Стихи Хольгера Эриксона, — начал Валландер. — Он издавал их за свой счет. Кто их читал?

— Он, конечно, был всего лишь дилетант, — сказал продавец. — Но писал неплохо. Проблема, видимо, в том, что писал он только о птицах. Вернее, это единственное, о чем он мог писать хорошо. Другие темы никогда ему не давались.

— Кто покупал его книги?

— Особым спросом в моем магазине они не пользовались. Доходов такая сельская писанина чаще всего, разумеется, не приносит. Но она по-своему важна.

— Кто покупал их?

— Не знаю, честно говоря. Может, какой турист, забредший в Сконе? Вообще его стихами вполне могли заинтересоваться любители птиц. Еще, может, собиратели сельской литературы.

— Птицы, — произнес Валландер. — Значит, он никогда не писал ничего такого, что могло вызвать недовольство людей?

— Конечно, нет, — удивленно ответил продавец. — А разве кто-то утверждает обратное?

— Нет, я просто спросил, — сказал Валландер.

Валландер вышел из магазина и стал подниматься к участку.

Войдя в комнату заседаний и сев на свое обычное место, он прежде всего надел себе на нос очки. Никто ничего не сказал, хотя все заметно повеселели.

— Кого нет? — спросил он.

— Сведберга, — ответила Анн-Бритт Хёглунд. — Я не знаю, где он.

Она не успела договорить, как дверь распахнулась, и в комнату вошел Сведберг. Валландер сразу понял: что-то случилось.

— Я нашел госпожу Свенсон, — сказал он. — Последнюю клиентку Ёсты Рунфельдта. Если все действительно так, как мы думаем.

— Отлично, — произнес Валландер, с нетерпением ожидая продолжения.

— Я подумал: а что, если она заходила к нему в магазин. И захватил с собой снимок, который мы проявили. Ванья Андерсон вспомнила, что как-то на столе в дальней комнате видела фотографию этого же человека. Еще она сказала, что раза два в магазин приходила дама, назвавшаяся Свенсон. Один раз она купила цветы, которые нужно было кому-то послать. Остальное очень просто. Ее адрес и телефон были записаны в магазине. Она живет в Сёвестаде на Бюабексвеген. Я поехал к ней. У нее небольшой сад — она выращивает фрукты и овощи на продажу. Я захватил с собой фотографию и рассказал все как есть: что по нашим предположениям Ёста Рунфельдт был нанят ею как частный детектив. Она сразу же все подтвердила.

— Отлично, — повторил Валландер. — Что она еще сказала?

— Я больше ничего не спрашивал. Она была занята: в доме работали плотники, и я решил, что лучше вместе подготовить для нее вопросы.

— Сегодня же поедем к ней, — сказал Валландер. — Давайте побыстрее закончим это совещание.

Они просидели еще минут тридцать. Вошла Лиза Хольгерсон и молча села. Валландер докладывал о своей поездке в Эльмхульт. В конце он прямо сказал: нельзя исключать возможности, что Ёста Рунфельдт убил свою жену. Получив копию этого дела, нужно решать, как действовать дальше.

Когда Валландер закончил, все молчали. Понимая, что он, возможно, прав, никто толком не знал, к чему это может их привести.

— Эта поездка была важной, — спустя некоторое время сказал Валландер. — Думаю, полезной окажется и поездка в Свенставик.

— С заездом в Евле, — добавила Анн-Бритт Хёглунд. — Не знаю, что это даст, но я попросила одного хорошего знакомого из Стокгольма купить мне в специализированном книжном магазине несколько номеров газеты «Терминатор». Сегодня я их получила.

— Что это за газета? — спросил Валландер, который знал о ней только понаслышке.

— Она выходит в США, — ответила она. — Это, можно сказать, плохо замаскированная газета для тех, кто ищет работу наемника, телохранителя или солдата. Малоприятное издание. Кроме всего прочего, с расистской ориентацией. Но я нашла в ней небезынтересное для нас объявление. Человек из Евле предлагает свою помощь в поиске работы тем, кто, как он выражается, «хочет сражаться и свободен от предрассудков». Я позвонила нашим коллегам в Евле. Они знают, кто это, но никогда не имели с ним дела. Они полагают, что в Швеции у него хорошие контакты с бывшими наемниками.

— Это важно, — сказал Валландер. — С ним мы обязательно должны связаться. Думаю, можно объединить эти две поездки.

— Я посмотрела на карте, — продолжила она. — Можно лететь до Эстерсунда, а там взять напрокат машину. Или прибегнуть к помощи тамошних полицейских.

Валландер закрыл свою тетрадь.

— Проследи, чтобы мне все подготовили для поездки. Если можно, я бы поехал завтра.

— Ты не забыл, что завтра суббота? — спросил Мартинсон.

— Те, к кому я еду, примут меня и в субботу, — ответил Валландер. — Мы не можем тратить время впустую. Давайте расходиться. Кто едет со мной в Сёвестад?

Перед тем, как кто-нибудь успел ответить, Лиза Хольгерсон постучала карандашом по столу.

— Одну минуту, — сказала она. — Не знаю, насколько вы в курсе, но в городе собираются люди, чтобы создать общенациональную организацию народных дружин. Думаю, было бы неплохо как можно скорее обсудить, какова наша позиция в этом вопросе.

— Государственное полицейское управление распространило огромное количество циркуляров касательно так называемых народных дружин, — сказал Валландер. — Думаю, им небезызвестно однозначное отношение закона к частному правосудию.

— Конечно, небезызвестно, — ответила она. — Но у меня есть предчувствие, что что-то происходит. Я боюсь, скоро они пристрелят какого-нибудь вора, а потом станут друг друга выгораживать.

Валландер знал, что она права. Но в данный момент он не мог думать ни о чем, кроме расследования этого двойного убийства.

— И все же давайте отложим это до понедельника, — сказал он. — Я согласен, что это важно. Вопрос имеет решающее значение для будущего, если мы не хотим, чтобы вокруг бегали люди, играющие в полицейских. Давайте обсудим это на совещании в понедельник.

Лиза Хольгерсон согласилась, и они разошлись, решив, что в Сёвестад с Валландером поедут Анн-Бритт Хёглунд и Сведберг. Когда они выходили, было уже шесть. Погода испортилась, и вечером или ночью мог начаться дождь. Они поехали на машине Анн-Бритт Хёглунд. Валландер сел сзади. Ему вдруг пришло в голову, что от него все еще пахнет кошками Якоба Хословски.

— Мария Свенсон, — сказал Сведберг. — Тридцать шесть лет. Она держит небольшой сад в Сёвестаде. Если я правильно понял, она торгует только экологически чистыми овощами и фруктами.

— Ты не спросил ее, зачем она обращалась к Рунфельдту?

— Нет. Я уехал сразу, как только подтвердилось, что они знакомы.

— Да, очень любопытно, — сказал Валландер. — За все годы моей работы в полиции я ни разу не встречал человека, обращавшегося к помощи частного детектива.

— На фотографии изображен мужчина, — сказала Анн-Бритт Хёглунд. — Она замужем?

— Я рассказал все, что знал, — ответил Сведберг. — Теперь вам известно столько же, сколько и мне.

— Вернее, неизвестно, — уточнил Валландер. — Ведь мы почти ничего не знаем.

Через минут двадцать они приехали в Сёвестад. Однажды много лет назад Валландер снимал там повешенного. Он запомнил это дело, так как тогда впервые столкнулся с самоубийством и не любил вспоминать о нем.

Сведберг затормозил у дома, к которому были пристроены теплица и магазин с вывеской «Овощи г-жи Свенсон». Они вышли из машины.

— Она живет в этом доме, — сказал Сведберг. — Наверное, магазин сегодня уже закрыт.

— Цветочный и овощной магазин, — сказал Валландер. — Это что-нибудь значит? Или случайное совпадение?

Он не рассчитывал услышать ответ на свой вопрос. Ему никто и не ответил. Когда они по дорожке, посыпанной гравием, почти дошли до дома, дверь открылась.

— Это Мария Свенсон, — сказал Сведберг. — Она ждала нас.

На крыльце стояла женщина в джинсах и белой рубашке и в деревянных сабо на ногах. В ее внешности было что-то неопределенное. Он отметил, что она совсем не накрашена. Сведберг представил их. Мария Свенсон пригласила войти. Они сели в гостиной. У Валландера в голове промелькнуло, что даже сам дом какой-то неопределенный. Как будто ей было совершенно все равно, как она живет.

— Хотите кофе? — предложила Мария Свенсон.

Они отказались.

— Как вы уже поняли, мы хотим получше разузнать о ваших отношениях с Ёстой Рунфельдтом.

Она удивленно на него посмотрела.

— Наших отношениях?

— Отношениях частного детектива и клиента, — уточнил Валландер.

— Это другое дело.

— Ёсту Рунфельдта убили. Нам не сразу стало известно, что он был не только продавцом цветов, но занимался частной сыскной деятельностью.

Валландер ужаснулся собственному языку.

— И мой первый вопрос: как вы на него вышли?

— Я прочитала объявление в газете «Работа». Это было летом.

— И как вы с ним связались?

— Я пришла в цветочный магазин. Позже в тот же день мы встретились в кафе в Истаде. На площади Стурторгет, названия я не запомнила.

— Почему вы решили с ним встретиться?

— На этот вопрос я бы предпочла не отвечать.

Ее слова прозвучали очень решительно, что немного удивило Валландера — до сих пор она отвечала на все его вопросы.

— Боюсь, вам все равно придется ответить, — сказал он.

— Могу заверить вас, что это не имеет никакого отношения к его смерти. Я так же потрясена и напугана случившимся, как и все остальные.

— Какое отношение этот вопрос имеет к делу, будет решать полиция, — сказал Валландер. — К сожалению, ответить на вопрос придется. Вы можете сделать это здесь. Тогда все, что непосредственно не касается расследования, останется между нами. В случае же формального допроса избежать проникновения подробностей в средства массовой информации будет сложнее.

Она долго молчала. Они ждали. Валландер положил на стол фотографию, проявленную на Харпегатан. Она посмотрела на нее полным безразличия взглядом.

— Это ваш муж? — спросил Валландер.

Она удивленно уставилась на него. Потом расхохоталась.

— Нет, это не мой муж. Но он украл у меня мою любовь.

Валландер не понял. Анн-Бритт Хёглунд в отличие от него сообразила сразу.

— Как ее зовут?

— Анника.

— И этот мужчина встал между вами?

Она была опять серьезна.

— Я начинала подозревать. Под конец я уже не знала, что делать. Именно тогда мне пришла в голову мысль нанять частного детектива. Я хотела быть уверена, что она бросает меня, что она изменилась и уходит к мужчине. Потом приезжал Ёста Рунфельдт и подтвердил мои подозрения. На следующий день я написала Аннике, что никогда больше не хочу ее видеть.

— Когда это произошло? — спросил Валландер. — Когда он приезжал?

— Двадцатого или двадцать первого сентября.

— И после этого вы с ним ни разу не встречались?

— Нет. Я перевела деньги на его счет.

— Какое у вас о нем сложилось впечатление?

— Он был очень любезен. Ему очень нравились орхидеи. Мы хорошо с ним поладили, так как он казался таким же замкнутым, как и я.

— Последний вопрос, — сказал Валландер, немного подумав. — Почему его могли убить? Может быть, он что-нибудь говорил? Вы ничего не заметили?

— Нет, — ответила она. — Ничего. Я и сама об этом думала.

Валландер взглянул на своих коллег и встал.

— В таком случае не будем вам больше мешать, — сказал он. — Этот разговор останется между нами. Обещаю.

— Спасибо, — ответила она. — Мне бы не хотелось потерять моих покупателей.

Они попрощались на пороге. Она закрыла дверь, не дожидаясь, пока они выйдут на улицу.

— Что она имела в виду, когда сказала, что боится потерять покупателей? — спросил Валландер.

— Сельские жители консервативны, — ответила Анн-Бритт Хёглунд. — Для большинства лесбиянка по-прежнему остается чем-то грязным. Думаю, у нее есть все причины скрывать это.

Они сели в машину. Валландер подумал, что скоро пойдет дождь.

— Что нам дала эта поездка? — спросил Сведберг.

Валландер знал, что есть только один ответ.

— Благодаря ей мы с места не сдвинулись, — сказал он. — А положение дел таково: мы ничего не знаем наверняка. У нас есть несколько отдельных нитей. Но ни одного четкого следа. У нас нет ничего.

Они молча сидели в машине. Валландер на минуту почувствовал угрызения совести. Словно он воткнул нож в спину расследованию. Но он все равно знал, что сказал правду.

У них не было ни единой зацепки.

Ничего.

21

В ту ночь Валландеру приснился сон.

Он был в Риме. Они с отцом шли по улице, лето вдруг кончилось, настала осень, римская осень. Они о чем-то беседовали, о чем, Валландер не помнил. Вдруг отец исчез. Это произошло очень быстро. Только что он шел рядом с ним, и вот он пропал, проглоченный уличным шумом.

Вздрогнув, он проснулся. В тишине ночи сон казался прозрачным, ясным. Грусть об отце — им уже никогда не закончить прерванный разговор. Отца ему не было жаль. Было жаль себя, оставшегося здесь.

Заснуть он больше не смог. Да и вставать уже скоро.

Когда они прошлым вечером вернулись из Сёвестада в полицейское управление, он нашел записку, что его рейс завтра в 7 утра из «Стурупа» с пересадкой в «Арланде» и с прибытием в Эстерсунд в 9.50. Из маршрута следовало, что он может провести субботний вечер либо в Свенставике, либо в Евле. В аэропорту на Фрёсёне для него оставлена машина. Там он уже сам решит, где ему переночевать. Он посмотрел на карту Швеции, висящую рядом с увеличенной картой Сконе, и придумал. Из своего кабинета он позвонил Линде. В первый раз он попал на автоответчик. Он задал свой вопрос: не могла бы она приехать в Евле — ведь дорога в поезде не займет более двух часов — и переночевать там? Потом Валландер разыскал Сведберга — не сразу: тот был в спортивном зале, в подвале. В пятницу вечером Сведберг любил в полном одиночестве посидеть там в сауне. Валландер попросил его об одолжении — заказать две комнаты в хорошей гостинице в Евле на завтрашний вечер. А в воскресенье пусть звонит ему на мобильный.

После этого он пошел домой. И ему опять приснился тот же сон — улица в осеннем Риме.

В шесть часов его ждало такси. В аэропорту он получил билеты. Из-за субботнего утра самолет в Стокгольм был полупустой. Самолет в Эстерсунд взлетел точно по расписанию. Валландер никогда не был в Эстерсунде. Севернее Стокгольма он вообще ездил крайне редко. Сейчас он рад был уехать: по крайней мере, он сможет развеяться и не думать о приснившемся ему сне.

Когда они приземлились в Эстерсунде, было холодно. Пилот сообщил, что температура плюс один. «Холод здесь не такой, как в Сконе, — подумал Валландер, когда шел к зданию аэропорта. — И глиной не пахнет». Он переехал через мост с острова Фрёсён. Ему нравился ландшафт. Город приятно располагался на склоне у озера. Валландер выбрался на дорогу, ведущую в южном направлении. Он ехал в чужой машине по незнакомой местности, и это давало ему ощущение раскрепощенности.

В половине двенадцатого он был в Свенставике. По дороге ему позвонил Сведберг и сообщил, что встретиться он должен с Робертом Меландером. Это человек из приходской администрации, и с ним связывался адвокат Бьюрман. Меландер жил в Свенставике в красном доме рядом с бывшим зданием суда, где теперь, в частности, помещалась контора ABF.[3] Валландер поставил машину у магазина ICA[4] в центре города. Он не сразу понял, что здание суда находится за новым торговым центром. Он оставил машину и пошел пешком. Несмотря на тучи, дождя не было. Он вошел во двор деревянного хорошо ухоженного дома, судя по всему принадлежавшего Роберту Меландеру. На цепи у конуры сидела лайка. Дверь дома была открыта. Валландер постучался. Никто не ответил. Ему показалось, что он слышит звуки с другой стороны дома. Он обошел вокруг. У Меландера был большой участок. Там росли картошка и кусты смородины. Валландер не думал, что смородина растет так далеко на севере. Мужчина в резиновых сапогах отпиливал ветки с лежащего на земле дерева. Заметив Валландера, он выпрямился. Ему было примерно столько же лет, сколько Валландеру. Он улыбнулся и отложил пилу.

— Подозреваю, что вы и есть полицейский из Истада, — сказал он и протянул руку.

«У него очень выразительный диалект», — подумал Валландер.

— Когда вы выехали? — спросил Меландер. — Вчера вечером?

— Семичасовым самолетом, — ответил Валландер. — Сегодня утром.

— Надо же, как быстро, — сказал Меландер. — Однажды в 60-х я был в Мальмё. Я тогда подумывал уехать отсюда. И на большом предприятии была работа.

— «Кокумс»,[5] — ответил Валландер. — Но его уже не существует.

— Сейчас уже ничего не существует, — философски сказал Меландер. — Тогда мне пришлось добираться четыре дня на машине.

— Но в Мальмё вы не остались, — заметил Валландер.

— Нет, — радостно подтвердил Меландер. — Там на юге красиво и очень мило, но это не мое. Если я когда-нибудь и перееду, то на север, а не на юг. Мне говорили, что у вас даже снега там нет.

— Иногда бывает, — возразил Валландер. — Зато когда он начинается, то идет бесконечно.

— В доме ждет завтрак, — сказал Меландер. — Моя жена работает в поликлинике. Но она все приготовила.

— Здесь очень красиво, — сказал Валландер.

— Это правда. И красота не исчезает. Уже сколько лет.

Они сели за стол. Валландер ел с аппетитом. Все было очень вкусно. Меландер к тому же оказался хорошим рассказчиком. Валландер понял, что он зарабатывает на жизнь чем придется. Зимой, к примеру, он проводит курсы народных танцев. Только когда они начали пить кофе, Валландер заговорил о своем деле.

— Мы и сами удивились, — ответил Меландер. — Сто тысяч крон это большая сумма. Особенно, когда их дарит незнакомец.

— Значит, никто не знал, кто такой Хольгер Эриксон?

— Нет. Какой-то торговец автомобилями из Сконе, которого убили. Очень странно. Я и мои коллеги из церкви начали расспрашивать людей. Мы даже поместили объявления в газетах. Писали, что собираем о нем любые сведения. Но никто не откликнулся.

Валландер не забыл захватить с собой фотографию Хольгера Эриксона — ту, что они нашли в его письменном столе. Роберт Меландер изучал ее, набивая трубку. Не спуская с фотографии взгляда, закурил. Валландер уже начал было надеяться. Но в конце концов Меландер покачал головой.

— Этот человек мне незнаком. У меня хорошая память на лица. Его я никогда не видел. Может быть, кто-нибудь другой узнает его. Но я его вижу в первый раз.

— Я назову вам два имени, — сказал Валландер. — Первое — Ёста Рунфельдт. Оно вам ничего не говорит?

Меландер задумался. Но ненадолго.

— Этот человек не отсюда, — сказал он. — И не похоже, что это выдуманное имя или псевдоним.

— Второе имя — Харальд Бергрен, — сказал Валландер.

Трубка Меландера погасла. Он положил ее на стол.

— Может быть, — ответил он. — Подождите, я позвоню.

На широком подоконнике стоял телефон. Валландер волновался. Больше всего в эту минуту ему хотелось найти человека, написавшего дневник из Конго.

Человека, с которым говорил Меландер, звали Нильс.

— У меня тут гость из Сконе, — сказал ему Меландер. — Его зовут Курт, и он полицейский. Он ищет человека по имени Харальд Бергрен. Кажется, в Свенставике никого с таким именем нет, но, возможно, он похоронен у нас на кладбище.

Валландер огорчился, но не очень — ведь даже мертвый Харальд Бергрен мог им помочь.

Меландер молча слушал. Потом в конце разговора спросил, как чувствует себя после несчастного случая некий Артур. Валландер не понял, что именно с ним произошло, но состояние его здоровья, судя по всему, было прежним. Меландер вернулся к столу.

— Нильс Энман ухаживает за кладбищем, — сказал он. — Плита с именем Харальд Бергрен там есть. Но Нильс еще молодой. Смотритель, который работал до него, уже сам там покоится. Может, пойдем посмотрим?

Валландер встал. Меландер удивился его поспешности.

— Говорят, что люди из Сконе медлительны. Но по вам этого не скажешь.

— У меня есть свои недостатки, — ответил Валландер.

Они вышли. Осенний воздух был прозрачен. По дороге Роберт Меландер со всеми здоровался. Они подошли к кладбищу.

— Его могила ближе к лесу, — сказал Меландер.

Валландер шел за ним между могилами и думал про сон, который приснился ему ночью. То, что его отец умер, вдруг показалось ему нереальным. Как будто он еще не сумел до конца понять это.

Меландер остановился и указал на вертикальное надгробие с желтой надписью. Валландер прочитал и тут же понял, что это совершенно не то. Человек, которого звали Харальд Бергрен, и чья могила была перед ним, умер в сорок девятом году. Меландер заметил его реакцию.

— Это не он?

— Нет, — ответил Валландер. — Совершенно точно. Тот, кого я ищу, был жив по крайней мере до шестьдесят третьего года.

— Тот, кого вы ищете? — с любопытством переспросил Меландер. — Тот, кого ищет полиция, наверно, совершил преступление.

— Я не знаю, — ответил Валландер. — Объяснять, к тому же, слишком сложно. Полиция часто разыскивает людей, которые не сделали ничего противозаконного.

— Выходит, что вы приехали сюда зря? — спросил Меландер. — Нашей церкви подарили большую сумму денег. Но мы не знаем, почему. И кто этот Эриксон, мы тоже не знаем.

— Этому должно быть объяснение, — сказал Валландер.

— Хотите посмотреть церковь? — неожиданно спросил Меландер, словно хотел подбодрить его.

Валландер кивнул.

— Она красивая, — сказал Меландер. — Мы в ней венчались.

Они пошли в сторону церкви. Когда они входили, Валландер обратил внимание, что дверь не заперта. В боковые окошки падал свет.

— Красиво, — сказал Валландер.

— Но не думаю, что вы особенно религиозны, — заметил Меландер и улыбнулся.

Валландер не ответил. Он сел на одну из деревянных скамеек. Меландер остался стоять в проходе. Валландер мысленно пытался нащупать какой-нибудь путь. Ответ был, это он знал точно. Хольгер Эриксон не стал бы делать подарок церкви в Свенставике без причины. И причины весомой.

— Хольгер Эриксон писал стихи, — сказал Валландер. — Он был тем, кого обычно называют сельским поэтом.

— Такие есть и у нас, — ответил Меландер. — Правда, говоря по совести, пишут они не так уж хорошо.

— Еще он был любителем птиц, — продолжил Валландер. — По ночам он стоял и смотрел на улетающих на юг птиц. Он не видел их. Но знал, что они там, над его головой. А может, он слышал, как шелестят тысячи крыльев?

— Несколько моих знакомых держат голубятни, — сказал Меландер. — Но орнитолог у нас, кажется, был только один.

— Был? — переспросил Валландер.

Меландер сел на скамью напротив.

— Это очень странная история, — сказал он. — История без конца. — Он засмеялся. — Почти как ваша. Ведь у вашей истории тоже нет конца.

— Думаю, мы найдем преступника, — ответил Валландер. — Я почти уверен. А что за история?

— Однажды в середине шестидесятых сюда приехала полька. Откуда — кажется, не знал никто. Она работала в пансионате. Снимала комнату. Всегда была одна. Несмотря на то, что шведский она выучила очень быстро, друзей у нее, кажется, не было. Позже она купила себе дом. Ближе к Свегу. Я тогда был совсем молодым. Таким молодым, что часто думал о том, какая она красивая. Хотя она ни с кем не общалась. И интересовалась птицами. На почте говорили, что она получает письма и открытки со всей Швеции. Открытки со сведениями об окольцованных филинах и бог знает еще о чем. И сама рассылала кучу открыток и писем. Она посылала больше всех писем в коммуне. В магазине для нее дополнительно заказывали открытки. Ей было неважно, что на них изображено. И они скупали открытки, которые оставались непроданными в других городах.

— Откуда вы все это знаете? — спросил Валландер.

— Когда живешь в небольшом городе, то волей-неволей узнаешь обо всем. Тут уж ничего не поделаешь.

— Что произошло потом?

— Она исчезла.

— Исчезла?

— Как там говорят? Испарилась. Пропала.

Валландер не был уверен, что правильно понял.

— Она уехала?

— Вообще она ездила довольно много, но всегда возвращалась. Перед тем как исчезнуть, она никуда не уезжала. Однажды, дело было в октябре, она вышла пройтись. Она часто гуляла. С того вечера ее никто не видел. Об этом много писали. Ее вещи не были сложены. Когда она не пришла на работу, начали волноваться. Пошли к ней домой. Ее там не было. Стали искать. Но так и не нашли. Это случилось уже лет двадцать пять назад. Не нашли ничего. Но ходили разные слухи. Что ее якобы видели в Южной Америке или в Алингсосе. Или что видели привидение в лесу около Рэтансбюн.

— Как ее звали?

— Криста. Криста Хаберман.

Валландер смутно припоминал это дело. О нем тогда много говорили. В какой-то газете был заголовок: «Красивая полька».

Валландер задумался.

— Значит, она переписывалась с другими любителями птиц? — спросил он. — И иногда к ним ездила?

— Да.

— Эти письма сохранились?

— Прошло довольно много лет с тех пор, как ее стали считать погибшей. Вдруг приезжает какой-то ее родственник из Польши и предъявляет требования на ее имущество. Вещи ее пропали. А дом снесли и на его месте построили новый.

Валландер кивнул. Конечно, глупо было надеяться, что письма и открытки сохранились.

— Я очень смутно помню это дело, — сказал он. — Но разве тогда не возникло никаких подозрений — что это, например, самоубийство или преступление?

— Ходило, разумеется, много слухов. Полицейские, проводившие расследование, хорошо потрудились. Люди они были здешние и могли отличить болтовню от дела. Говорили о каких-то загадочных машинах. И что якобы к Кристе Хаберман по ночам кто-то приезжал. Никто не знал, зачем она отправлялась в свои путешествия. Выяснить это так и не удалось. Она исчезла. Ее так до сих пор и не нашли. Если жива, то она уже, соответственно, на двадцать пять лет старше. Все стареют. Даже пропавшие люди.

«Ну вот опять, — подумал Валландер. — Прошлое снова возвращается. Я приехал сюда выяснить, почему Хольгер Эриксон завещал деньги церкви в Свенставике. Ответа на этот вопрос я не получаю. Однако узнаю, что и здесь был свой любитель птиц — женщина, пропавшая двадцать пять лет назад. Так что же, можно ли, несмотря ни на что, все-таки считать это ответом на мой вопрос? Хотя я совершенно не понимаю, что значит этот ответ».

— Материалы расследования хранятся, наверно, в Эстерсунде, — сказал Меландер. — Думаю, там не один килограмм бумаг.

Они вышли из церкви. На ограде кладбища Валландер увидел птицу.

— Вы что-нибудь знаете о птице, которая называется средний дятел? — спросил он.

— Это один из видов дятла, — ответил Меландер. — Судя по названию. Но разве они не вымерли? По крайней мере, в Швеции?

— Почти, — ответил Валландер. — В Швеции этот вид исчез пятнадцать лет назад.

— Быть может, я видел такую птичку, — неуверенно сказал Меландер. — Но сейчас дятлов можно встретить очень редко. Когда начали вырубать леса, то исчезли все старые деревья. А они в основном жили на них. И еще, конечно, на телеграфных столбах.

Они вернулись к торговому центру и остановились у машины Валландера. Было полтретьего.

— Вы едете дальше? — спросил Меландер. — Или обратно в Сконе?

— Мне надо в Евле, — ответил Валландер. — Сколько это займет времени? Часа три-четыре?

— Скорее, пять. Дороги хорошие, не скользко, но ехать все равно долго. Тут почти сорок миль.

— Спасибо за помощь, — сказал Валландер. — И вкусную еду.

— Ответов-то на свои вопросы вы не получили.

— Может, и получил. Это будет ясно потом.

— Расследование дела Кристы Хаберман вел один старый полицейский, — сказал Меландер. — Когда он начал, ему было лет пятьдесят. Занимался этим делом, пока не вышел на пенсию. Рассказывали, что он и на смертном одре говорил о ней. О том, что с ней случилось. Это исчезновение никак ему не давало покоя.

— Такое бывает, — ответил Валландер.

Они стали прощаться.

— Будете у нас на юге, заходите в гости, — сказал Валландер.

Меландер улыбнулся. Его трубка погасла.

— Обычно я езжу на север. Но кто знает?

— Пожалуйста, позвоните мне, — сказал под конец Валландер. — Если каким-то образом вдруг прояснится, почему Хольгер Эриксон завещал деньги вашей церкви.

— Да, это очень странно, — согласился Меландер. — Церковь, конечно, красивая. Но он ведь даже ее не видел.

— Вы правы, — ответил Валландер. — Ладно, если бы он бывал здесь.

— Может, он был проездом? И об этом никто не знал?

— Или почти никто, — ответил Валландер.

Меландер посмотрел на него.

— Вам что-то пришло в голову?

— Да, — ответил Валландер. — Но я пока не знаю, что это значит.

Они пожали друг другу руки. Валландер сел в машину. Уезжая, он увидел в зеркало, что Меландер стоит и смотрит ему вслед.

Дорога шла через бесконечные леса.

Когда он добрался до Евле, уже стемнело. Он разыскал гостиницу, которую заказал Сведберг. Когда он спросил про Линду, выяснилось, что она уже там.

Они нашли маленький ресторан, там было тихо, спокойно и, несмотря на субботний вечер, мало посетителей. Оказавшись вместе с Линдой в этом незнакомом для обоих месте, Валландер неожиданно решил поделиться с ней свои планами на будущее.

Но сначала они, естественно, говорили о его отце — ее деде, которого больше не было с ними.

— Я часто удивлялся, что вы так хорошо ладите, — сказал Валландер. — Может, я просто-напросто завидовал? Когда я видел вас вместе, мне вспоминалось что-то из моего собственного детства, что-то, что потом исчезло навсегда.

— Может быть, хорошо, что между нами одно поколение, — сказала Линда. — Деды и внуки очень часто ближе друг к другу, чем родители и дети.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю по себе. И мои друзья говорят то же самое.

— И все-таки, у меня всегда было такое чувство, что его отношение ко мне — несправедливо, — сказал Валландер. — Я никогда не понимал, почему его не устраивает, что я стал полицейским. Мог бы хотя бы объяснить. Или предложил какую-нибудь альтернативу. Так нет же.

— Дедушка был очень странный, — ответила она. — И с характером. А что бы сказал ты, если бы я на полном серьезе заявила, что хочу стать полицейским?

Валландер засмеялся.

— Честно говоря, не знаю, как бы я к этому отнесся. Ведь мы с тобой уже как-то говорили на эту тему.

После ужина они вернулись в гостиницу. Градусник на двери скобяного магазина показывал минус два. Они сели в холле — пустом из-за отсутствия постояльцев в гостинице. Валландер попробовал осторожно расспросить ее, как обстоят дела на театральном поприще. Но тут же понял, что она предпочитает об этом не говорить. По крайней мере, не сейчас. Он оставил этот вопрос, но почувствовал некоторое беспокойство. В течение последних лет Линда успела несколько раз поменять свои увлечения и интересы. Валландера волновало то, что решения принимались очень быстро и потому казались необдуманными.

Она налила себе чай из термоса и вдруг спросила, почему в Швеции так трудно жить.

— Иногда мне кажется, это оттого, что мы перестали штопать носки, — ответил Валландер.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Я серьезно, — продолжил он. — Когда я был маленьким, Швеция была страной, где люди все еще штопали себе носки. Нас даже учили этому в школе. Потом в один прекрасный день все кончилось. Рваные носки стали выбрасывать. Никто уже больше не штопал свои шерстяные носки. Все общество изменилось. Изнашивать и выкидывать стало общим для всех правилом. Наверное, оставались и те, кто продолжал штопать. Но их не было ни видно, ни слышно. И, наверно, пока дело касалось только носков, перемена эта была не такой уж страшной. Но постепенно она распространилась повсюду, пока не стала своего рода невидимой, но постоянно присутствующей моралью. Я думаю, это изменило наше мнение по поводу того, что правильно, а что неправильно, что позволительно по отношению к другим людям, а что нет. Жизнь стала более жестокой. Все больше людей, включая молодых, как ты, чувствуют себя ненужными и даже нежеланными в своей собственной стране. Их реакция? Агрессивность и презрение. И самое ужасное то, что ситуация, как мне кажется, станет со временем еще хуже. Сегодня растет новое поколение — те, кто еще младше тебя, и они будут реагировать с еще большей агрессивностью. Они не могут помнить, что когда-то было время, когда мы штопали свои носки. Время, когда мы не могли себе позволить изнашивать до дыр и выкидывать ни вещи, ни людей.

Валландеру было нечего больше сказать, хотя он видел, что Линда ждет продолжения.

— Возможно, я выражаюсь неясно, — сказал он.

— Да, — ответила она. — Но, кажется, я все равно понимаю, что ты хочешь сказать.

— Может быть, я не прав. Ведь человеку свойственно думать, что раньше было лучше?

— Дедушка никогда об этом не говорил.

Валландер покачал головой.

— Думаю, он почти всегда обитал в своем собственном мире. На своих картинах он сам был волен определять движение солнца. Оно всегда висело на одном и том же месте — над пнем, с глухарем или без, в течение почти пятидесяти лет. Иногда мне кажется, что он не знал, что происходит вне стен его дома. Он словно оградил себя невидимой пленкой из скипидара.

— Ты не прав, — возразила она. — Он многое знал.

— В таком случае от меня он это скрывал.

— Иногда он даже писал стихи.

Валландер недоверчиво посмотрел на нее.

— Стихи?

— Однажды он мне показывал несколько стихотворений. Может, потом он их сжег. Но он писал.

— И ты тоже пишешь стихи? — спросил Валландер.

— Кажется, да, — ответила она. — Не знаю, стихи ли это. Но иногда пишу. Для себя. А ты нет?

— Нет, — ответил Валландер. — Никогда. Я живу в мире дурно написанных полицейских отчетов и медицинских протоколов с отвратительными подробностями. Не говоря уже о бесконечных циркулярах из Государственного полицейского управления.

Линда переменила тему разговора так быстро, что вспоминая об этом после, Валландер думал, что она тщательно подготовилась.

— Как у вас дела с Байбой?

— У нее все хорошо. Как у нас — я не знаю. Но надеюсь, она приедет. Надеюсь, она хочет жить в Швеции.

— Что ей здесь делать?

— Как что — жить со мной, — удивился Валландер.

Линда медленно покачала головой.

— А почему бы и нет?

— Не обижайся, — сказала она. — Но я думаю, ты понимаешь, что жить с тобой тяжело.

— Почему это?

— А мама? Как ты думаешь, почему она ушла?

Валландер не ответил. Ему казалось, что Линда обвиняет его несправедливо.

— Ну вот, ты разозлился, — сказала Линда.

— Нет, — ответил он. — Не разозлился.

— А что же?

— Не знаю. Наверно, устал.

Она встала со стула и пересела к нему на диван.

— Ведь это не значит, что я тебя не люблю. Просто я взрослею, и наши разговоры будут теперь другими.

Валландер кивнул.

— Наверно, я еще не привык, — ответил он. — Ведь, кажется, все так просто.

Когда разговор иссяк, они стали смотреть фильм по телевизору. На следующий день рано утром Линде надо было возвращаться в Стокгольм. Но Валландер все же подумал, что он успел получить представление о том, как будет выглядеть их будущее. Они будут видеться, когда у обоих будет время. А еще с сегодняшнего дня Линда всегда будет говорить то, что думает.

Около часа ночи они расстались в коридоре.

Потом Валландер долго лежал в постели и старался понять, потерял он что-то или приобрел. Ребенка больше не существовало. Линда выросла.

В семь они встретились за завтраком.

Потом он проводил ее до станции. Когда они стояли на перроне в ожидании поезда, который на несколько минут опаздывал, она вдруг заплакала. Валландер растерялся. Только что она и виду не показывала, что расстроена.

— Что с тобой? — спросил он. — Что-нибудь случилось?

— Мне так не хватает дедушки, — ответила она. — Я каждую ночь вижу его во сне.

Валландер обнял ее.

— Мне тоже, — сказал он.

Подошел поезд. Валландер стоял на перроне, пока он не отъехал. На станции было очень пусто. На секунду он почувствовал себя забытым или ненужным и совершенно бессильным.

Он думал, хватит ли ему сил.

22

Когда Валландер вернулся в гостиницу, ему сообщили, что звонил Роберт Меландер из Свенставика. Валландер поднялся в свою комнату и набрал номер. Ответила жена Меландера. Валландер представился и поблагодарил за вкусный завтрак. Потом подошел сам Меландер.

— Все, о чем мы говорили вчера вечером, никак не выходило у меня из головы. Я позвонил одному старому почтальону. Его зовут Туре Эммануельсон. И действительно, Криста Хаберман постоянно получала много открыток из Сюне. Как ему казалось, из Фальстербу. Не знаю, имеет ли это какое-либо значение, но я подумал, что все равно должен поставить вас в известность. Она вела огромную переписку.

— Как вы узнали, где я остановился? — спросил Валландер.

— Я позвонил в полицию Истада, — ответил Меландер. — Это было проще простого.

— Сканёр и Фальстербу — два известных места встречи любителей птиц, — сказал Валландер. — Это единственное разумное объяснение, почему она получала так много открыток именно оттуда. Спасибо, что не сочли за труд и позвонили.

— Интересно же все-таки, — сказал Меландер. — И почему этот торговец автомобилями подарил деньги нашей церкви?

— Рано или поздно мы узнаем ответ. Возможно, на это уйдет время. Но спасибо вам, что позвонили.

Повесив трубку, Валландер остался сидеть. Еще не было восьми. Он вспомнил о своем внезапном приступе бессилия там на станции. У него было чувство, что перед ним нечто непреодолимое. Еще он подумал о вчерашнем разговоре с Линдой. И еще о том, что сказал Меландер, и что ему теперь предстоит. Он приехал в Евле, чтобы выполнить свое задание. Через шесть часов его самолет. Взятый напрокат автомобиль он оставит в «Арланде». Из пластиковой папки, лежащей в сумке, он достал кое-какие бумаги. Анн-Бритт Хёглунд написала ему, что для начала он может связаться с инспектором Стеном Венгреном. В воскресенье инспектор дома и будет ждать звонка Валландера. Еще она записала имя человека, давшего объявление в газете легионеров — Юхан Экберг. Живет он за городом, в Брюнесе. Валландер подошел к окну. Погода была ужасная. Начался дождь, холодный осенний дождь. «Интересно, перейдет ли он в дождь со снегом?» — подумал Валландер. Еще он не был уверен, что у него на автомобиле стоит зимняя резина. Но больше всего его беспокоил вопрос, действительно ли ему надо в Евле. С каждым шагом он, казалось, все дальше отодвигался от центра. Где находится этот центр, Валландер, конечно, не знал, но был уверен, что где-то он должен быть.

Пока он так стоял, ему опять стало казаться, что он что-то упустил, что в общей картине убийств он неверно понял или истолковал какой-то основной принцип. Это чувство превращалось в конкретный вопрос: зачем такая демонстративная жестокость? Что хотел рассказать убийца?

Язык преступника. Шифр, который ему не удалось разгадать.

Он встряхнулся, зевнул и сложил сумку. Не зная, о чем ему говорить со Стеном Венгреном, он решил выходить на Юхана Экберга без его помощи. Если эта встреча ни к чему не приведет, то он хотя бы сможет получить представление о том темном мире, где солдат продается тому, кто больше платит. Он взял сумку и вышел из комнаты. Оплатил гостиничный счет и спросил, как доехать до Сёдра Фельтшерсгатан в Брюнесе. Затем спустился в подземный гараж. Когда он сел в машину, его опять охватило бессилие. Он сидел, не заводя двигатель. Может, он заболевал? Однако чувствовал он себя хорошо, и даже не было особой усталости.

Потом он понял, что это из-за отца. Это реакция на все, что произошло. Возможно, грусть. Ему надо пытаться приспособиться к жизни, в которой произошли драматические перемены.

Никакого другого объяснения нет. Линда переживает смерть деда по-своему. Он же реагирует постоянными приступами бессилия.

Валландер включил двигатель и выехал из гаража. В гостинице ему четко объяснили дорогу. Несмотря на это, он с самого начала поехал неправильно. Город был по-воскресному пуст. Валландеру казалось, будто он ездит по лабиринту. Только через двадцать минут он нашел нужную улицу. Было уже полдесятого. Он остановился у одного дома в старой, по его подсчетам, части Брюнеса. «Интересно, наемники поздно встают в воскресенье? — рассеянно подумал он. — И вообще, наемник ли Юхан Экберг? Ведь то, что он дал объявление в „Терминаторе“, не значит даже, что он служил в армии».

Валландер сидел в машине и рассматривал дом. Дождь не прекращался. Октябрь — месяц безнадежности. Все становится серым. Осенние цвета меркнут.

В какую-то минуту ему захотелось все бросить и уехать. Ведь он с таким же успехом мог по возвращении в Сконе попросить кого-нибудь другого позвонить этому Юхану Экбергу. Или же позвонить сам. Если сейчас выехать из Евле, то он еще успеет на более ранний самолет в Мальмё.

Но, естественно, он никуда не поехал. Валландеру никогда не удавалось одержать победу над символическим фюриром, который сидел у него внутри и следил, чтобы Валландер выполнял все свои обязанности. Он приехал сюда не для того, чтобы за деньги налогоплательщиков сидеть и смотреть на дождь. Он вышел из машины и перешел улицу.

Юхан Экберг жил на самом верхнем этаже. Лифта в доме не было. Из какой-то квартиры доносились радостные звуки гармони. Кто-то пел. Валландер остановился на лестнице и стал слушать. Шоттис.[6] Он улыбнулся. «Тот, кто играет на гармони, не станет до отупения смотреть на дождь», — подумал он и пошел дальше.

У Юхана Экберга была стальная дверь с дополнительными замками. Валландер позвонил. Инстинктивно он почувствовал, что кто-то смотрит на него через глазок. Он позвонил еще раз, словно хотел дать понять, что не думает сдаваться. Дверь приоткрылась, насколько это позволяла цепочка. В прихожей было темно. Человек, видневшийся внутри, был очень высокого роста.

— Я ищу Юхана Экберга, — сказал Валландер. — Я из уголовной полиции Истада. Если вы — Экберг, то мне нужно с вами поговорить. Вас ни в чем не подозревают. Мне только нужны кое-какие сведения.

Голос, который ответил ему, был резкий, почти срывающийся на крик.

— Я не разговариваю с полицейскими. Ни из Евле, ни откуда бы то ни было еще.

Прежнее бессилие моментально исчезло. Валландер тут же отреагировал на грубое поведение мужчины. Не для того он проделал такой длинный путь, чтобы его не пускали на порог. Он вынул свое удостоверение полицейского.

— Я расследую два убийства в Сконе, — сказал он. — Вы могли читать о них в газетах. Я приехал сюда не затем, чтобы стоять в дверях и спорить. У вас есть полное право не пускать меня. Но тогда я вернусь. И вам придется проследовать за мной в полицейский участок здесь в Евле. Решайте сами.

— Что вам надо?

— Либо вы меня впускаете, либо сами выходите сюда, — сказал Валландер. — Я не собираюсь разговаривать через дверь.

Дверь закрылась и снова открылась. Цепочки уже не было. В прихожей горел яркий свет, неприятно удививший Валландера. Лампа была сознательно вмонтирована так, что ее свет бил входящему прямо в глаза. Валландер проследовал за мужчиной, лица которого он все еще не видел. Они вошли в гостиную. Шторы были задвинуты, горел свет. Валландер остановился в дверях. Ему казалось, будто он попал в другое время. Комната выглядела, как ископаемое из 50-х годов. У одной стены стоял музыкальный автомат. Сверкающие неоновые цвета плясали внутри ящика из пластмассы. «Вурлитцер». На стенах киноафиши. Среди них затесалась одна с Джеймсом Дином, все же остальные по большей части представляли фильмы про войну. Men in action.[7] Американские военные моряки, сражающиеся на японском побережье. Еще на стенах висело оружие. Штыки, мечи, старые пистолеты. Из мебели в комнате были диван и кресла из черной кожи.

Высокий мужчина, которого звали Юхан Экберг, смотрел на Валландера. Коротко постриженные волосы — казалось, что он сошел с одной из афиш. Шорты цвета хаки и белая майка. На руках татуировки. Накачанные мышцы. Валландер понял, что перед ним культурист. Глаза Экберга неотрывно на него смотрели.

— Что именно вас интересует?

Валландер вопросительно указал на один из стульев. Хозяин кивнул. Валландер сел, но Экберг остался стоять. Валландер думал о том, что может, Экберг еще и не родился, когда Харальд Бергрен воевал на своей отвратительной войне в Конго.

— Сколько вам лет? — спросил он.

— И вы приехали из Сконе, чтобы задать этот вопрос?

Валландер отвечал Экбергу с нескрываемым раздражением.

— И этот тоже, — ответил он. — Если вы не будете отвечать на мои вопросы, мы прекратим беседу. И тогда нам придется отправиться в участок.

— Меня подозревают в каком-то преступлении?

— А что, на это есть основания? — ответил в том же тоне Валландер. Он знал, что нарушает все существующие правила поведения полицейского.

— Нет, — ответил Экберг.

— Тогда начнем сначала, — сказал Валландер. — Сколько вам лет?

— Тридцать два.

Валландер был прав. Экберг родился через год после того, как самолет Хаммаршёльда разбился недалеко от Ндолы.

— Я приехал сюда, чтобы поговорить с вами о шведских наемниках, — сказал он. — Вы открыто заявили о себе, и потому я здесь. Вы даете объявления в «Терминаторе».

— Не думаю, что это противозаконно. Я также имею дело с «Combat & Survival»[8] и с «Soldier of Fortune».[9]

— Я не говорил, что это противозаконно. Разговор пойдет заметно быстрее, если вы будете отвечать на мои вопросы, а не задавать свои.

Экберг сел и закурил. Валландер обратил внимание, что он курит сигареты без фильтра. У него была бензиновая зажигалка типа тех, что Валландер видел в старых фильмах. Юхан Экберг вообще казался ему человеком из другого времени.

— Шведские наемники, — повторил он. — Когда все началось? С войны в Конго в шестидесятые?

— Немного раньше, — ответил Экберг.

— Когда?

— Например, с Тридцатилетней войны.

Валландер не понял, шутит ли он. Но потом он подумал, что не стоит поддаваться впечатлению от его внешнего вида или зацикленности на 50-х. Если есть страстные любители орхидей, то почему Экберг не может быть человеком, знающим почти все о наемниках? К тому же, из школьного курса истории Валландер смутно помнил, что армии в Тридцатилетней войне состояли именно из солдат, воюющих за деньги.

— Начнем со времени после Второй мировой войны, — сказал Валландер.

— В таком случае начинать надо с самой Второй мировой войны. Некоторые шведы добровольно участвовали в войне на стороне тех или иных войск. Были шведы и в немецкой форме, и в русской, а также в японской, американской, английской и итальянской.

— Мне кажется, что быть добровольцем и наемником — не одно и то же.

— Я говорю о воле сражаться. В Швеции всегда были люди, готовые идти под пули.

Валландер почувствовал в его словах какую-то беспомощную браваду, часто свойственную людям, слепо убежденным в величии Швеции. Он кинул быстрый взгляд на стены — на случай, если он вдруг не заметил нацистской символики. Но ничего такого он не увидел.

— Оставим добровольцев, — сказал он. — Наемники. Люди, которые продают себя.

— Иностранный легион, — ответил Экберг. — Классическая точка отсчета. Шведы в нем были всегда. Многие лежат, погребенные в пустыне.

— Конго, — произнес Валландер. — Это отдельная история, верно?

— Там было немного шведов. Но некоторые из них всю жизнь сражались за Катангу.

— Кто?

Экберг удивленно на него посмотрел.

— Вам нужны имена?

— Пока нет. Я хочу знать, что это были за люди.

— В прошлом военные. Кто-то искал приключений. Кто-то был убежден в правоте дела. Среди них были и полицейские, уволенные со службы.

— В правоте какого дела они были убеждены?

— Они боролись с коммунизмом.

— Убивая невинных африканцев?

Экберг опять насторожился.

— Я не обязан отвечать на вопросы, касающиеся политических убеждений. Я знаю свои права.

— Меня не интересуют ваши убеждения. Я хочу знать, что это были за люди. И почему они стали наемниками.

Экберг настороженно смотрел на него.

— Зачем вам это надо? — спросил он. — Это мой последний вопрос, и на него я хочу услышать ответ.

Сказав правду, Валландер ничего не терял.

— Возможно, что кто-то, в прошлом наемник, имеет отношение, по крайней мере, к одному убийству. Поэтому я задаю эти вопросы. И потому ваши ответы могут оказаться важными.

Экберг кивнул. Он понял.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил он.

— Например?

— Виски, пиво?

Было только десять утра. Валландер покачал головой. Хотя он был бы не прочь выпить пива.

— Нет, спасибо, — сказал он.

Экберг встал и скоро вернулся со стаканом виски.

— Чем вы занимаетесь? — спросил Валландер.

Ответ Экберга удивил его. Меньше всего он ожидал услышать такое.

— У меня консалтинговая фирма по подбору персонала. Я занимаюсь в основном тем, что разрабатываю методы решения конфликтов.

— Любопытно, — сказал Валландер. Он был все еще не вполне уверен, что Экберг с ним не шутит.

— Кроме этого я держу портфель акций, и в настоящий момент они приносят мне прибыль. Доход у меня сейчас стабильный.

Валландер решил, что Экберг говорит правду. Он вернулся к теме наемников.

— Как случилось, что вы стали интересоваться наемниками?

— Они представляют то лучшее, что есть в нашей культуре, но что, к сожалению, исчезает.

Валландера покоробил его ответ. Самое ужасное, что Экберг, казалось, искренне верил в то, что говорил. Валландер не понимал, как такое возможно. В его голове быстро пронеслось, что Экберг, вероятно, не единственный шведский бизнесмен, носящий такие татуировки. Мог ли кто-нибудь предположить, что финансистами и экономистами будущего станут культуристы, держащие у себя в гостиных настоящие музыкальные автоматы?

Валландер вернулся к теме разговора.

— Как вербовали людей для войны в Конго?

— В некоторых барах в Брюсселе и даже в Париже. Никакой огласки. Кстати, так делают и до сих пор. Особенно после того, что случилось в Анголе в семьдесят пятом году.

— А что случилось?

— Некоторые наемники не вернулись вовремя. В конце войны они попали в плен. Новое правительство начало судебный процесс. Большинство из них были приговорены к смертной казни и расстреляны. Все это было очень жестоко. И совершенно бессмысленно.

— За что их приговорили к смерти?

— За то, что они были наемными солдатами. А какая разница? Солдат всегда наемник.

— Но ведь они не имели никакого отношения к войне? Они же пришли со стороны. И воевали, чтобы заработать.

Экберг проигнорировал комментарий Валландера. Как будто это было ниже его достоинства.

— Они должны были вовремя выбраться из зоны военных действий. Но в боях потеряли двух своих военачальников. А самолет, который должен был забрать их, приземлился не в том месте, в саванне. Все складывалось крайне неудачно. В плен взяли примерно пятнадцать человек. Большая часть сумела выбраться. Многие из них дошли до Южной Родезии. Под Йоханнесбургом есть памятник тем, кого казнили в Анголе. На его открытие съехались наемники со всего мира.

— Среди расстрелянных были шведы?

— Это были в основном англичане и немцы. Родственникам дали сорок восемь часов на то, чтобы забрать их тела. Приехали очень немногие.

Валландер думал о памятнике под Йоханнесбургом.

— Другими словами, между наемниками всего мира существует большая общность?

— Каждый отвечает сам за себя. Но общность есть. Без нее нельзя.

— Наверное, многие становятся наемниками именно поэтому? Потому что ищут общности?

— На первом месте деньги. Потом — риск. И потом — общность. В таком порядке.

— Так правда состоит в том, что наемники убивают за деньги?

Экберг кивнул.

— Естественно. Наемники никакие не чудовища. Они обычные люди.

Валландер испытывал все большее отвращение. Но он понимал, что Экберг верит в каждое свое слово. Такого убежденного человека он не встречал уже очень давно. Ничего чудовищного в этих солдатах, готовых убить кого угодно за приличную сумму денег, нет. Напротив, это выражение их человечности. Так считал Юхан Экберг.

Валландер достал копию фотографии и положил ее перед собой на стеклянный стол. Затем пододвинул ее Экбергу.

— У вас тут повсюду киноафиши, — сказал он. — А вот это — настоящий снимок. Сделанный в стране, которая тогда называлась Бельгийское Конго. Больше тридцати лет назад. Еще до вашего рождения. На ней три наемника, один из которых — швед.

Экберг наклонился и взял фотографию. Валландер ждал.

— Вы узнаете кого-нибудь из этих трех мужчин? — спросил он через не которое время.

Он назвал два имени. Терри О’Банион и Симон Маршан.

Экберг покачал головой.

— Вполне возможно, что это не настоящие их имена, а имена, которые они взяли себе, став наемниками.

— В таком случае мне эти имена знакомы, — сказал Экберг.

— Человек посередине — швед, — продолжил Валландер.

Экберг встал и направился в смежную комнату. Вернулся с лупой в руках и стал заново рассматривать снимок.

— Его зовут Харальд Бергрен, — сказал Валландер. — Я приехал из-за него.

Экберг ничего не ответил. Он продолжал смотреть на фотографию.

— Харальд Бергрен, — повторил Валландер. — Во время той войны он вел дневник. Вы узнаете его? Вы знаете, кто это?

Экберг отложил в сторону лупу и фотографию.

— Конечно же мне известно, кто такой Харальд Бергрен, — ответил он.

Валландер вздрогнул. Он не знал, что ему мог ответить Экберг. Но то, что он услышал, было для него полной неожиданностью.

— Где он сейчас?

— Его нет в живых. Он умер семь лет назад.

Вообще Валландер не исключал такой вероятности, но все же он испытал некоторое разочарование, что это случилось так давно.

— Отчего он умер?

— Он покончил собой. Обычный поступок для мужественного человека. Для того, кто привык вести вооруженную борьбу в тяжелых условиях.

— Почему он покончил с собой?

Экберг пожал плечами.

— Думаю, ему все осточертело.

— Что осточертело?

— Что может осточертеть, когда человек кончает с собой? Сама жизнь. Скука. Усталость, одолевающая тебя, когда каждое утро смотришь в зеркало.

— Как это произошло?

— Он жил в Соллентуне, к северу от Стокгольма. Одним зимним утром он положил в карман пистолет, сел в автобус и доехал до конечной остановки. Вышел в лес и застрелился.

— Откуда вы все это знаете?

— Знаю. И это значит, что он вряд ли имеет какое-либо отношение к убийству в Сконе. Только если он не стал привидением. Или не подложил мину, которая взорвалась только сейчас.

Валландер не взял с собой дневника Бергрена. Сейчас он об этом пожалел.

— В Конго Харальд Бергрен вел дневник. Мы нашли его в сейфе убитого. Торговца автомобилями, которого звали Хольгер Эриксон. Вам что-нибудь говорит это имя?

Экберг покачал головой.

— Вы уверены?

— С памятью у меня все в порядке.

— Вы не знаете, как туда мог попасть этот дневник?

— Не знаю.

— Как вы думаете, что могло больше семи лет назад свести этих людей?

— Я видел Харальда Бергрена всего один раз. Это было за год до его смерти. Тогда я жил в Стокгольме. Однажды вечером он зашел ко мне. Он был очень возбужден. Сказал, что в ожидании новой войны разъезжает по стране, работая месяц здесь, месяц там. У него ведь была профессия.

Валландер забыл о такой возможности. Хотя это было написано в дневнике — на самых первых страницах.

— Вы имеете в виду, что он был автомехаником?

Экберг впервые был удивлен.

— Откуда вы знаете?

— Из дневника.

— Торговцу автомобилями мог потребоваться еще один автомеханик. Может, Харальд был в Сконе и там познакомился с этим Эриксоном.

Валландер кивнул. Конечно же, могло быть и так.

— Харальд Бергрен был гомосексуалистом? — спросил Валландер.

Экберг улыбнулся.

— Еще каким, — ответил он.

— Это обычно среди наемников?

— Да нет. Но и необычным не назовешь. Наверное, такое встречается и среди полицейских?

Валландер не ответил.

— А такое не встречается среди консультантов по разрешению конфликтов? — вместо этого спросил он.

Экберг встал и подошел к музыкальному автомату. Он улыбался.

— Встречается, — сказал он.

— Вы даете объявления в «Терминаторе», — продолжил Валландер. — Вы предлагаете свои услуги. Но там не говорится, что это за услуги.

— Я посредник.

— В чем?

— Я даю информацию о различных работодателях, которые могут представлять интерес.

— Наемная служба?

— Иногда. Иногда личная охрана, охрана транспорта. По-разному. При желании я мог бы завалить шведские газеты любопытнейшими историями.

— Но вы этого не делаете?

— Я дорожу доверием своих клиентов.

— Я не принадлежу к газетному миру.

Экберг опять сел.

— Терр’Бланш в Южной Африке, — сказал он. — Лидер нацистской партии буров. У него два шведских телохранителя. Это просто пример. Но если вы заявите об этом публично, то я естественно, буду все отрицать.

— Я ничего не скажу, — сказал Валландер.

Больше вопросов у него не было. Что на самом деле означали ответы, которые он получил от Экберга, он пока не знал.

— Можно я оставлю фотографию себе? — спросил Экберг. — У меня небольшая коллекция.

— Можно, — ответил Валландер и встал. — У нас есть оригинал.

— А у кого негатив?

— Я бы и сам хотел это знать.

Уже на пороге Валландер понял, что у него есть еще один вопрос.

— Для чего вы все это делаете?

— Мне присылают открытки со всего мира, — ответил Экберг. — Только поэтому.

Валландер понял, что другого ответа он не получит.

— Я не уверен. Но может случиться, что я позвоню. В случае, если у меня появятся еще вопросы.

Экберг кивнул. И закрыл дверь.

Когда Валландер вышел на улицу, дождь превратился в дождь со снегом. Одиннадцать часов. В Евле ему больше делать нечего. Он сел в машину. Харальд Бергрен не убивал Хольгера Эриксона и Ёсту Рунфельдта, естественно, тоже. То, что могло стать вероятной версией, рассыпалось у них в руках.

«Придется начинать все заново, — подумал он. — Придется вернуться к исходной точке. Вычеркнем Харальда Бергрена. Забудем про дневники и ссохшиеся головы. Что мы тогда увидим? Наверное, что среди последних работников Хольгера Эриксона был Харальд Бергрен. И что еще он был гомосексуалистом.

Самый верхний слой расследования ничего не дал.

Надо копать глубже».

Валландер завел двигатель и, нигде не останавливаясь, поехал в «Арланду». В аэропорту он не сразу нашел место, где должен был оставить взятую напрокат машину. В два часа он сидел на диванчике, ожидая своего вылета. Он рассеянно листал забытую кем-то вечернюю газету. Дождь со снегом прекратился, еще когда он подъезжал к Уппсале.

Самолет вылетел вовремя. Валландер сидел у прохода. Он почти сразу заснул. А проснулся оттого, что ему заложило уши, когда самолет уже садился в «Стурупе». Рядом с ним сидела женщина, которая штопала носки. Валландер удивленно посмотрел на нее. Потом ему пришло в голову, что он должен позвонить в Эльмхульт и спросить про машину. В Истад ему придется ехать на такси.

Но выйдя из самолета и направившись к выходу, он вдруг увидел Мартинсона. Он понял, что что-то случилось.

«Только не новое убийство — подумал он. — Что угодно. Но только не это».

Мартинсон заметил его.

— Что случилось? — спросил Валландер.

— Зачем ты выключаешь мобильный телефон, — сказал Мартинсон. — Тебе невозможно дозвониться.

Валландер замер.

— Мы нашли сумку Ёсты Рунфельдта, — сказал Мартинсон.

— Где?

— Она лежала на видном месте у обочины дороги на Хёер.

— Кто ее нашел?

— Кто-то остановился пописать. Он заметил сумку и открыл ее. В ней лежал листок с именем Рунфельдта. Этот человек читал об убийствах в газетах и сразу позвонил. Там сейчас Нюберг.

«Хорошо, — подумал Валландер. — Это уже что-то».

— Тогда едем, — сказал он.

— А тебе не нужно сначала заехать домой?

— Нет, — ответил Валландер. — Это мне нужно меньше всего.

Они направились к машине Мартинсона.

Неожиданно Валландер поймал себя на том, что торопится.

23

Сумка лежала на том же месте, где ее нашли.

Это произошло совсем рядом с обочиной, и два полицейских автомобиля и группа людей вызывали любопытство многих, проезжающих мимо.

Нюберг был занят поиском и закреплением следов. Один из ассистентов держал его костыль, а сам он, стоя на коленях, ковырял какой-то предмет на земле. Когда подошел Валландер, он поднял глаза.

— Ну как Норланд? — спросил он.

— Сумки я не нашел, — ответил Валландер. — Но там очень красиво. Правда, холодно.

— Если нам повезет, мы сумеем установить довольно точно, сколько она тут пролежала, — сказал Нюберг. — Ведь это важно, не так ли?

Сумка была закрыта. Никакой бирки с адресом или рекламой туристического агентства.

— Вы говорили с Ваньей Андерсон? — спросил Валландер.

— Она уже была здесь, — ответил Мартинсон. — Она опознала сумку. Мы открыли ее. На самом верху лежал пропавший бинокль Ёсты Рунфельдта. Так что сумка наверняка его.

Валландер попытался сосредоточиться. Они на трассе 13, к югу от Энеборга. Здесь рядом перекресток, где можно, в частности, свернуть к Лёдинге. Если же ехать в другую сторону, то окажешься южнее озера Крагехольмсшё, недалеко от Марсвинсхольма. Валландер подумал, что они находятся как раз между местами преступлений. Или в углу треугольника, вершиной которого был Истад.

«Тут все очень близко, — подумал Валландер. — Мы посередине невидимого центра.

Сумка лежит на восточной стороне дороги. Если тот, кто ее туда положил, ехал на машине, то ехал он, вероятно, на север, от Истада. Но еще он мог приехать из Марсвинсхольма, свернуть на перекрестке у Сёвестада и потом поехать на север». Валландер попытался взвесить эти две альтернативы. Нюберг, конечно, прав: будет намного легче, если они определят, когда была оставлена сумка.

— Когда мы сможем ее забрать? — спросил он.

— Не позже, чем через час, — ответил Нюберг. — Я скоро закончу.

Валландер кивнул Мартинсону, и они пошли к его машине. На пути из аэропорта Валландер рассказал, что одно важное обстоятельство эта поездка все-таки прояснила. Но никак не помогла им в другом вопросе: почему Хольгер Эриксон завещал деньги церкви в Емтланде, — это по-прежнему оставалось загадкой. Зато теперь они знали, что Харальд Бергрен умер. В истинности слов Экберга можно было не сомневаться. Он не станет бросать слов на ветер. Прямого отношения к смерти Хольгера Эриксона Бергрен иметь не мог. Однако им предстоит выяснить, работал ли он у Эриксона, хотя рассчитывать, что это куда-нибудь их приведет, не приходится. В головоломке расследования некоторые отдельные части нужны лишь для того, чтобы разгадать самое важное. С сегодняшнего дня Харальд Бергрен и есть именно такая второстепенная часть.

Они сели в машину и поехали в Истад.

— Может, Хольгер Эриксон давал безработным наемникам подработать? — предположил Мартинсон. — И после Бергрена был еще кто-то, кто не вел дневника? И по какой-то причине ему вдруг взбрело в голову вырыть Эриксону яму с кольями?

— Это, конечно, возможно, — неуверенно сказал Валландер. — Но как тогда объяснить то, что случилось с Ёстой Рунфельдтом?

— Пока что мы этого не знаем. Может, нам надо сосредоточиться именно на нем?

— Эриксон все-таки погиб первым, — ответил Валландер. — Возможно, конечно, что это ничего не значит. Но ведь у нас нет не только мотивов и улик. Нам совершенно не за что зацепиться.

Мартинсон какое-то время ничего не говорил. Они проезжали Сёвестад.

— Как туда попала его сумка? — вдруг спросил он. — Он же должен был ехать в противоположном направлении — в сторону Копенгагена. И тогда проезжал бы Марсвинсхольм. Что же на самом деле произошло?

— Я бы тоже хотел это знать, — ответил Валландер.

— Мы осмотрели машину Рунфельдта, — продолжил Мартинсон. — Она стояла за домом. «Опель» девяносто третьего года. Там все в порядке.

— А ключи?

— Ключи мы нашли в квартире.

Валландер вспомнил, что до сих пор не узнал, заказывал ли Рунфельдт такси на то утро, когда он должен был уезжать.

— Хансон сказал, что говорил с фирмой «Такси». Рунфельдт заказал машину в Мальмё на пять утра. Но у них записано, что вызов был ложный. Шофер подождал какое-то время, после чего они позвонили Рунфельдту, так как думали, что он проспал, но к телефону никто не подошел, и шофер уехал. Хансон сказал, что человек из «Такси», с которым он разговаривал, описал все очень подробно.

— Выглядит, как хорошо спланированное нападение, — сказал Валландер.

— И убийца, похоже, был не один, — заметил Мартинсон.

— К тому же, они очень хорошо знали о планах Рунфельдта, например, что тот уезжает рано утром. Кто мог это знать?

— Список таких людей ограничен, но вообще-то он есть. Кажется, его составила Анн-Бритт Хёглунд. Об отъезде Рунфельдта знала Анита Лагергрен из туристического бюро, знали дети Рунфельдта — дочь, правда, знала только, в какой день, но не знала, что рано утром. И вроде все.

— А Ванья Андерсон?

— Она думала, что знает. Но как потом оказалось, нет.

Валландер медленно покачал головой.

— Об этом знал кто-то еще, — сказал он. — Среди этих людей нет человека, которого мы ищем.

— Мы начали просматривать список его клиентов. В целом, судя по найденным сведениям, за все годы у него было около сорока… — назовем это заданиями. Иначе говоря, не так уж и много. Четыре задания в год. Но существует все же вероятность, что тот, кого мы ищем, был его клиентом.

— Это нужно тщательно проверить, — ответил Валландер. — Работа не из легких. Но, возможно, ты прав, и убийца действительно клиент Рунфельдта.

— У меня такое предчувствие, что это расследование затягивается очень надолго.

Валландер мысленно согласился с Мартинсоном.

— Хотелось бы надеяться, что ты ошибаешься, — сказал он. — Но это вряд ли.

В половине шестого они подъехали к Истаду.

— Дети Рунфельдта вроде решили продавать цветочный магазин, — сказал Мартинсон. — Они предложили Ванье Андерсон. Но, кажется, у нее нет денег.

— Откуда ты это знаешь?

— Звонил Бу Рунфельдт. Они с сестрой хотели уехать после похорон.

— Когда похороны?

— В среду.

— Хорошо, пусть уезжают, — ответил Валландер. — Если понадобится, мы их найдем.

Они свернули на стоянку у здания полиции.

— Я говорил с механиком из Эльмхюльта, — сказал Мартинсон. — Твоя машина будет готова к середине следующей недели. Судя по всему, ремонт обойдется тебе довольно дорого. Но ты, наверное, в курсе? Еще он пообещал, что машину доставят в Истад.

Когда они вошли, у Сведберга сидел Хансон. Валландер коротко рассказал о своей поездке. Хансон был сильно простужен, и Валландер посоветовал ему пойти домой.

— Лиза Хольгерсон тоже больна, — сказал Сведберг. — Похоже, у нее грипп.

— Разве уже началась эпидемия? — удивился Валландер. — Тогда у нас могут быть проблемы.

— Да нет, у меня самая обыкновенная простуда, — заверил Хансон. — К завтрашнему дню все пройдет.

— У Анн-Бритт Хёглунд заболели оба ребенка, — сказал Мартинсон. — Но завтра возвращается ее муж.

Валландер ушел, попросив позвать его, когда привезут сумку. Он хотел написать отчет о своей поездке и собрать все необходимые для этого чеки. Но по дороге передумал и вернулся.

— Могу я взять чью-нибудь машину? — спросил он. — На полчаса.

Несколько рук протянули ему ключи. Он взял машину Мартинсона.

Уже стемнело, когда он поехал на Вестра Вальгатан. Судя по ясному небу, ночь обещала быть холодной. Градуса два-три ниже нуля. Он оставил машину у цветочного магазина и пошел по направлению к дому Рунфельдта. В окнах горел свет, и он подумал, что это, наверно, его дети. Полицейских там больше не было, и они могли начать собирать вещи и выкидывать ненужное. Последний итог жизни покойного. Валландер вдруг вспомнил о своем отце. О Гертруде и своей сестре Кристине. Ведь он даже не съездил в Лёдеруп помочь им разобрать вещи отца. Хотя вещей было немного, и необходимости в его помощи не было, показаться там все-таки следовало. Валландер не мог понять, почему он забыл — то ли мысль эта была ему неприятна, то ли просто закрутился.

Он остановился у подъезда Рунфельдта. Улица была пуста. Желая восстановить картину происшествия, он встал перед парадным и огляделся. Потом перешел на другую сторону улицы и опять посмотрел вокруг. Рунфельдт на улице. Время пока неизвестно. Вечер или ночь. Он без сумки. Спускается зачем-то на улицу. Если это утро, то он берет сумку с собой. Улица пуста. Он ставит сумку на тротуар. Откуда появляется такси? Где он его ждет — у парадного или на другой стороне? Что-то происходит, и Рунфельдт вместе с сумкой исчезает. Сумку находят на обочине дороги, ведущей в Хёер. А самого Рунфельдта обнаруживают мертвым, привязанным к дереву недалеко от замка Марсвинсхольм. Валландер посмотрел на обе двери дома. Спрятаться там негде. Он взглянул на фонари. Те, что освещали подъезд Рунфельдта, целы. «Машина, — подумал он. — Здесь, прямо у крыльца стояла машина. Рунфельдт спускается, из нее кто-то выходит. Допустим, Рунфельдт испугался и издал какой-то звук, но тогда наблюдательный сосед непременно бы его услышал. Если же человек был ему незнаком, то Рунфельдт, скорее всего, только удивился. Человек подходит. Ударяет его. Или угрожает ему?» Валландер вспомнил, как отреагировала Ванья Андерсон, увидев тело Рунфельдта в лесу. За то короткое время, что его считали пропавшим, он сильно похудел. И Валландер поэтому был убежден, что его морили голодом. Итак, Рунфельдта в бессознательном состоянии волокут в машину, а может быть, угрожают или затаскивают силой. Он исчезает. Сумку находят у дороги на Хёер. Прямо у обочины.

Увидев сумку, Валландер в первую очередь подумал, что ее специально положили на видном месте.

Опять какая-то демонстративность.

Валландер вернулся к подъезду и начал с начала. Рунфельдт выходит на улицу. Он собирается в путешествие, которого с нетерпением ждал. Он едет в Африку смотреть на орхидеи.

Но тут мимо Валландера проехала машина, и он сбился.

Он начал ходить взад-вперед у парадного, думая о том, что, вероятно, десять лет назад Рунфельдт убил свою жену. Заранее подготовил прорубь и утопил ее. Жестокий человек, он избивал женщину, которая родила ему детей. Со стороны — услужливый продавец цветов, страстно увлеченный орхидеями. И вот он собирается в Найроби. Все, кто разговаривал с ним за несколько дней до исчезновения, единодушно подтверждают, как искренне он радовался предстоящему путешествию. Любезный человек и чудовище в одном лице.

Валландер стал прохаживаться от парадного до цветочного магазина. Он думал о взломе и пятне крови на полу. Спустя два или три дня после того, как Рунфельдта видели в последний раз, кто-то вламывается в магазин. Ничего не украдено, ни одного цветка. На полу кровь.

Валландер отрешенно покачал головой. Было что-то такое, что от него ускользало. Под поверхностью скрывался еще один слой. Ёста Рунфельдт. Знаток орхидей и чудовище. Хольгер Эриксон. Любитель птиц, поэт и торговец автомобилями. О чьих жестоких выпадах по отношению к окружающим тоже ходили слухи.

«Их объединяет жестокость, — думал Валландер. — Вернее, скрытая жестокость. У Рунфельдта она проявляется более отчетливо. Но сходство между ним и Эриксоном есть».

Валландер вернулся к подъезду. Рунфельдт выходит на улицу. Ставит сумку на землю. Это если дело происходит утром. Что потом? Он ждет такси. Но когда оно приезжает, Рунфельдта уже нет.

Валландер остановился на ступеньках. Рунфельдт ждет такси. А что, если приехало другое такси, ненастоящее? Ведь Рунфельдт знает только, что заказал такси, но знать, какая именно машина приедет и кто за рулем, он не может. Он садится в машину. Шофер помогает ему с сумкой. И они едут в Мальмё. Но дальше Марсвинсхольма они не уезжают.

Можно ли считать, что события развивались именно так? Что Рунфельдта держали где-то недалеко от леса, где его потом нашли мертвым? Но сумку-то его обнаружили на шоссе по дороге в Хёер. В совершенно другом месте — ближе к Хольгеру Эриксону.

Валландер понял, что зашел в тупик. Конечно, предположение о еще одном такси ему и самому казалось не особенно правдоподобным. Но, с другой стороны, он не знал, что и думать. Совершенно ясно только одно: случившееся у подъезда Рунфельдта было хорошо спланировано. Кем-то, кто знал о его поездке в Найроби.

Валландер поехал обратно в полицейский участок. У входа он увидел кое-как припаркованную машину Нюберга. Значит, сумку уже привезли.

Ее положили на расстеленный на столе полиэтилен и пока не открывали. Нюберг пил кофе вместе со Сведбергом и Хансоном. Они ждали его возвращения. Мартинсон разговаривал по телефону, было слышно, что с кем-то из детей. Валландер отдал ему ключи от машины.

— Сколько она там пролежала? — спросил Валландер.

Ответ Нюберга озадачил его. Такого он услышать не ожидал.

— Самое большее два дня, — сказал Нюберг. — Максимум три.

— То есть, ее довольно долго держали где-то еще, — добавил Хансон.

— Тогда напрашивается еще один вопрос, — сказал Валландер. — Почему преступник только сейчас решил от нее избавиться?

Ответа никто не знал. Нюберг натянул резиновые перчатки и открыл сумку. Как раз, когда он собирался вынуть лежавшие сверху вещи, Валландер его остановил. Он склонился над сумкой, не понимая, что привлекло его внимание.

— Мы ее сфотографировали? — спросил он.

— В открытом виде — нет, — ответил Нюберг.

— Сфотографируй, — сказал Валландер. Сумка была упакована как-то не так. Валландер, правда, не сразу понял, в чем дело.

Нюберг ушел и вернулся с фотоаппаратом. У него болела нога, и он велел Сведбергу залезть на стул и сделать снимки.

Потом они стали распаковывать сумку. Перед Валландером возник образ человека, собравшегося в путешествие в Африку практически налегке. Никаких неожиданных предметов или вещей в сумке не было. В боковом кармане документы и довольно большая сумма денег в долларах. На дне — несколько записных книжек, литература об орхидеях и фотоаппарат. Они молча разглядывали содержимое. Валландер пытался понять, что привлекло его внимание, когда открывали сумку. Нюберг начал разбирать несессер и рассматривал название на каком-то пузырьке.

— Для профилактики малярии, — сказал он. — А Рунфельдт знал, что может пригодиться в Африке.

Валландер осмотрел пустую сумку. Внутри за молнию зацепился какой-то предмет. Нюберг вынул его. Это оказалась пластмассовая прищепка для именной таблички.

— Может, он ездил на конгрессы? — предположил Нюберг.

— В Найроби он ехал фотографировать, — ответил Валландер. — Конечно, она могла заваляться с какой-нибудь предыдущей поездки. — Он взял ее через салфетку за булавку сзади и поднял к глазам. От нее пахло духами. Он задумался. Поднес Сведбергу, стоявшему рядом с ним.

— Ты чувствуешь, чем она пахнет?

— Лосьон после бритья?

Валландер покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Это духи.

Все, кроме простуженного Хансона, по очереди понюхали. Все согласились с тем, что она пахнет духами. Женскими духами. Валландер выглядел все более озадаченным. Эта табличка казалась ему знакомой.

— Кто-нибудь из вас видел такие таблички раньше? — спросил он.

Ответил Мартинсон.

— По-моему, их используют в областном совете Мальмёхюс. Такие есть у всех, кто работает в больнице.

Валландер мысленно с ним согласился.

— Странно получается, — сказал он. — Именная табличка, пахнущая духами, лежит в сумке Ёсты Рунфельдта, которую он собирался взять с собой в Африку.

В ту же минуту он понял, что его остановило, когда открыли сумку.

— Я бы хотел, чтобы сюда приехала Анн-Бритт Хёглунд, — сказал он. — Больны ее дети или нет. Может, с ними полчаса посидит ее волшебная соседка? Мы бы ей за это заплатили.

Мартинсон набрал номер. Разговор был очень коротким.

— Она едет, — сказал он.

— Зачем ты ее вызвал? — спросил Хансон.

— Мне только нужно, чтобы она кое-что сделала с этой сумкой, — ответил Валландер. — Больше ничего.

— Нам сложить вещи обратно? — спросил Нюберг.

— Как раз этого делать не надо, — ответил Валландер. — Именно поэтому я и хочу, чтобы она приехала. Сумку сложит она.

Они удивленно на него посмотрели. Но никто ничего не сказал. Хансон высморкался. Нюберг сел на стул и вытянул больную ногу. Мартинсон выскользнул из комнаты, видимо, позвонить домой. Валландер вышел в коридор и встал перед картой Истадского полицейского района. Он изучал дороги, соединяющие Марсвинсхольм, Лёдинге и Истад. «Где-то обязательно должен быть центр, — думал он. — Какая-то реальная географическая точка, общая для всех событий. Очень редко преступник возвращается туда, где было совершено преступление. Однако он часто по нескольку раз проходит мимо одного и того же места».

По коридору торопливо шла Анн-Бритт Хёглунд. Валландер, как всегда, почувствовал угрызения совести за то, что вызвал ее. Ей часто приходилось оставаться одной с двумя детьми, и сейчас Валландер как никогда понимал ее проблемы. Правда, на этот раз для вызова у него были полнейшие основания.

— Что-нибудь случилось? — спросила она.

— Ты знаешь, что мы нашли сумку Рунфельдта?

— Да, я слышала.

Они вошли в зал заседаний.

— На столе — содержимое сумки, — сказал Валландер. — Надень перчатки и уложи все обратно.

— Я должна сделать это как-то по-особенному?

— Так, как ты это обычно делаешь. Когда-то ты мне говорила, что всегда собираешь вещи мужа. Другими словами, тебе не привыкать.

Она начала. Валландер был благодарен ей за то, что она не задавала никаких вопросов. Они наблюдали за ее действиями. Анн-Бритт Хёглунд уверенно выбирала нужные вещи и складывала в сумку. Закончив, она отошла назад.

— Застегнуть?

— Не надо.

Они собрались вокруг стола и смотрели на то, что получилось. Все было так, как предположил Валландер.

— Откуда ты знал, как Рунфельдт укладывает свою сумку? — спросил Мартинсон.

— Подождем с комментариями, — прервал его Валландер. — Кажется, в столовой сидит кто-то из дорожной полиции. Позовите его.

Вошел полицейский, о котором говорил Валландер. Его звали Лаурин. Они уже успели выложить все вещи обратно на стол. Было видно, что Лаурин устал — Валландер слышал, что, вылавливая пьяных водителей, на дорогах усилили ночной контроль. Валландер попросил его надеть резиновые перчатки и уложить вещи на столе в сумку. Лаурин тоже ни о чем не спрашивал. Валландер заметил, что к заданию он отнесся серьезно и укладывал все аккуратно. Когда Лаурин закончил, Валландер поблагодарил его, и тот ушел.

— Совершенно по-другому, — сказал Сведберг.

— Ничего доказывать я не собирался, — сказал Валландер. — Вряд ли это вообще возможно. Но когда Нюберг открыл сумку, я почувствовал, что что-то не так. Мужчины, как мне кажется, укладывают вещи иначе, чем женщины. А эта сумка была упакована так, словно это делала женщина.

— Ванья Андерсон? — предложил Хансон.

— Нет, — ответил Валландер. — Не она. Сумку укладывал сам Ёста Рунфельдт. В этом мы можем быть почти уверены.

Анн-Бритт Хёглунд первая поняла, к чему он клонит.

— Ты хочешь сказать, что ее потом переупаковали? И что это сделала женщина?

— Я ничего не хочу сказать. Я просто пытаюсь думать вслух. Сумка пролежала на улице несколько дней. Ёста Рунфельдт исчез гораздо раньше. Где была сумка все это время? Возможно, ответив на этот вопрос, мы сможем объяснить и странную нехватку в ее содержимом.

Никто кроме Валландера об этом раньше не задумывался. Но все сразу поняли, что он имеет в виду.

— В сумке нет нижнего белья, — сказал Валландер. — Мне кажется странным, что Ёста Рунфельдт собрался ехать в Африку и не взял с собой ни одной пары трусов.

— Да, вряд ли такое возможно, — сказал Хансон.

— Значит, кто-то переупаковал его сумку, — добавил Мартинсон. — Возможно, это сделала женщина. И теперь в сумке не хватает нижнего белья.

Валландер чувствовал возникшее в комнате напряжение.

— Есть еще кое-что, — медленно произнес он. — Да, по какой-то причине пропадают трусы Рунфельдта. Но одновременно с этим в сумке оказывается посторонний предмет.

Он указал на пластиковую табличку. Анн-Бритт Хёглунд еще не сняла перчатки.

— Понюхай, — сказал ей Валландер.

— Ненавязчивые женские духи, — ответила она, понюхав.

В комнате стало тихо. Впервые все, принимавшие участие в расследовании, словно затаили дыхание.

В конце концов заговорил Нюберг.

— Так значит, во всех этих мерзостях замешана женщина?

— По крайней мере, исключать такую возможность больше нельзя, — ответил Валландер. — Пусть никаких прямых доказательств у нас нет. Кроме сумки.

В комнате опять стало тихо, и надолго.

Было уже полвосьмого. Воскресенье 16 октября.

* * *

Она подошла к железнодорожному мосту сразу после семи. Было холодно. Чтобы не замерзнуть, она все время переминалась с ноги на ногу. Тот, кого она ждала, придет еще не скоро. Самое меньшее — через полчаса, а может, и позже. Но сама она всегда приходила заранее. И с ужасом вспоминала те случаи в своей жизни, когда опаздывала, заставляя себя ждать. Входила куда-то под пристальными взглядами людей.

Ни за что на свете она больше не опоздает. Свою жизнь она устроила в соответствии с точным расписанием.

Она была совершенно спокойна. Человек, который скоро пройдет под мостом, не заслуживал того, чтобы жить. Она не чувствовала к нему ненависти. Ненавидеть может только жертва. Она же пришла сюда, только чтобы выполнить необходимое.

Единственное, в чем она сомневалась, — это нужно ли ей ждать. Печь стояла пустая. Но в ближайшую неделю рабочее расписание у нее напряженное, он может умереть в печи, а она не хотела рисковать. Она решила, что это должно произойти сейчас. Как — она не раздумывала. Женщина, рассказавшая про свою жизнь и назвавшая потом его имя, упомянула про ванну, наполненную водой. И о том, как он топил ее, как она чуть не задохнулась, и как ее словно разрывало изнутри.

Она вспомнила воскресную школу. Грешника ждет адское пламя. Она боялась. Ведь никто не знает меру греха. Об этом страхе она никогда не могла говорить со своей матерью. Она подумала о ее последних минутах. Женщина-полицейский из Алжира, которую звали Франсуаза Бертран, написала, что мать умерла очень быстро, что она не страдала и вряд ли вообще успела понять, что с ней произошло. Но откуда она это знала? Может быть, несмотря ни на что, все-таки скрыла самую невыносимую часть истины?

Над ней проехал поезд. Она сосчитала вагоны. Потом стало опять тихо.

«Не огонь, — подумала она. — Вода. Грешника очистит вода».

Она посмотрела на часы. Заметила, что шнурок на кроссовке вот-вот развяжется. Нагнулась и завязала его. Крепко. У нее были сильные пальцы. Человек, которого она ждала и за которым следила в течение последних дней, был маленького роста и полный. Он не доставит ей хлопот. Она справится с ним за минуту.

По другой стороне прошел кто-то с собакой. Его шаги отдавались эхом под мостом. Все это напомнило ей какой-то старый черно-белый фильм. Она сделала вид, что кого-то ждет — так проще всего. Наверняка он ее не запомнит. Всю свою жизнь она училась быть незаметной, становиться, когда надо, невидимой. И только сейчас поняла, что это была подготовка, — к чему — этого она до настоящего момента знать не могла.

Человек с собакой исчез. Свой автомобиль она оставила за мостом. Даже здесь, в центре Лунда, машин почти не было. Единственное, кого она видела, — это мужчину с собакой да еще велосипедиста. Она чувствовала, что готова. Ничто не должно сорваться.

Потом она увидела его. Он шел по той же стороне, где стояла она. Донесся шум приближающейся машины. Она согнулась, как будто у нее заболел живот. Мужчина остановился рядом. Спросил: «Вам плохо?» Не ответив, она опустилась на колени. Он, как она и рассчитала, подошел к ней совсем близко и наклонился. Она сказала, что ей стало плохо. Не поможет ли он ей дойти до машины? Здесь недалеко. Он взял ее под руку. Она, расслабившись, повисла на нем. Он с трудом удерживал ее. В точности так, как она рассчитала. Особенно сильным он не был. Он помог ей опереться о машину. Спросил, не нужна ли ей еще помощь. Нет, не нужна. Он открыл ей дверцу. Она быстро сунула руку туда, где лежала тряпка. Чтобы эфир не выдохся, тряпка была в пакете. За считанные секунды она развернула ее. Улица была по-прежнему пуста. Она быстро повернулась и крепко прижала тряпку ему к лицу. Он сопротивлялся, но она была сильнее. Когда он начал сползать вниз, она, поддерживая его одной рукой, другой открыла заднюю дверцу. Запихнуть его вовнутрь ничего не стоило. Она села за руль. Мимо проехала машина, сразу за ней — велосипедист. Она повернулась и опять прижала тряпку. Совсем скоро он будет без сознания. За то время, пока она довезет его до озера, он не очнется.

К озеру она поехала через Сванехольм и Брудду. Свернула у небольшого пустовавшего кемпинга на берегу. Выключила фары и вышла из машины. Прислушалась. Вокруг было очень тихо. В вагончиках никто не жил. Она положила мужчину, все еще не приходившего в сознание, на землю. Из багажника достала мешок. Грузила стукнулись о камни. Надеть на него мешок и завязать его заняло больше времени, чем она рассчитывала.

Он по-прежнему был без сознания. Она затащила мешок на мостки. Вдалеке пронеслась какая-то птица. Она положила мешок на самый край. Теперь оставалось только немного выждать. Она закурила. В свете от мерцающей сигареты посмотрела на свою руку. Рука не дрожала.

Минут через двадцать мужчина в мешке начал приходить в себя и зашевелился.

Она вспомнила про ванну. Про то, что рассказала ей женщина. И вспомнила, как однажды, когда она была маленькой, топили котят. Их бросили в воду в мешках, живыми, и они отчаянно пытались выбраться, в то время как их уносило течением.

Он стал кричать и биться в мешке. Она отбросила сигарету.

Попыталась сосредоточиться. Но в голове было пусто.

Потом одной ногой столкнула мешок в воду и пошла к машине.

24

Засидевшись в полицейском управлении, они и не заметили, как настал понедельник. Валландер отправил домой Хансона, а затем и Нюберга. Остальные начали заново просматривать материалы расследования.

Опять вернуться к пройденному пришлось из-за сумки Рунфельдта. Они не убирали ее со стола до конца совещания, а потом Мартинсон закрыл ее и унес к себе в кабинет.

Еще раз обсуждая все происшедшее, они условились, что ни малейшая часть их работы не должна считаться проделанной впустую. Сейчас необходимо остановиться, разобраться в деталях и попытаться найти то, что они упустили из виду.

Но ничего, позволявшего им под конец сказать, что они сдвинулись с места, они обнаружить так и не смогли. События оставались такими же темными, связи между ними и мотивы — непонятными. В результате они вернулись к тому, с чего начали: совершено два жестоких убийства, и преступник, вероятнее всего, один.

В четверть первого Валландер закрыл совещание. Решили собраться на следующий день рано утром, чтобы составить план дальнейшего расследования. Вернее, с учетом найденной сумки пересмотреть уже имеющийся план.

Анн-Бритт Хёглунд присутствовала на совещании до самого конца. Дважды она ненадолго выходила из комнаты, — наверно, звонить соседке, сидевшей с детьми. Когда совещание кончилось, Валландер попросил ее остаться еще на несколько минут. Правда, тут же пожалел об этом — не надо было, просто нельзя было больше ее задерживать. Но она спокойно села.

— Мне нужно, чтобы ты сделала одну вещь, — сказал он, когда другие ушли. — Пересмотри все еще раз и попробуй выделить женскую линию. То есть, заново разбери материалы расследования, только теперь уже исходя из того, что преступник не мужчина, а женщина. Вариантов два. Первый: она действовала одна. Второй: она соучастница.

— Вы хотите сказать, что преступников по меньшей мере двое?

— Да. И из них одна — женщина. Но, естественно, в деле могут быть замешаны еще люди.

Она кивнула.

— Займись этим как можно скорее, — продолжил Валландер. — Лучше всего завтра. Это срочно. Если у тебя есть другие неотложные дела, то передай их кому-нибудь еще.

— Завтра здесь будет Хамрен из Стокгольма, — сказала она. — И несколько полицейских из Мальмё. Так что я смогу все перепоручить им.

Валландеру было уже нечего добавить, но они оставались сидеть.

— Вы действительно думаете, что это женщина? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Валландер. — Конечно же, опасно преувеличивать значение этой сумки, пахнущей духами. Но расследование того и гляди выскользнет у нас из рук, и закрыть на это глаза я тоже не могу. С самого начала в нем было что-то странное. Уже когда мы стояли у канавы с бамбуковыми кольями, ты сказала кое-что, о чем я часто думал.

— Что все как будто сделано напоказ?

— Язык преступника. То, что мы видим, пахнет войной. Хольгер Эриксон убит в охотничьей западне.

— А что, если это и есть война, — задумчиво сказала она.

Валландер внимательно посмотрел на нее.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю. Может быть, мы так и должны понимать это. В ямы с кольями ловят хищников. И еще такие ямы иногда используют на войне.

Валландеру тут же показалось, что это может быть важно.

— Продолжай, — сказал он.

— Не могу, — ответила она, прикусив губу. — Женщине, которая осталась с моими детьми, надо уходить. Когда я звонила в последний раз, она была рассержена. Я ей неплохо плачу, но это уже не помогает.

Оставлять начатый разговор Валландер не хотел. На секунду он почувствовал, что раздражается из-за ее детей. Или из-за мужа, которого никогда нет дома. Но тут же раскаялся.

— Мы можем поехать ко мне, — предложила она, — и продолжить дома.

Она выглядела очень бледной, и Валландер понимал, что она очень устала и ему не следует соглашаться. Но он все равно поехал. Они сели в ее машину. Город был по ночному пуст. Когда они подъезжали, няня уже стояла в дверях. Анн-Бритт Хёглунд жила в новом доме у восточного въезда в город. Валландер поздоровался и извинился, что они заставили ее ждать так долго, сказав, что в этом его вина. Потом они прошли в гостиную. Валландер уже несколько раз бывал в гостях у Анн-Бритт. Чувствовалось, что в доме живет человек, которому приходится много ездить. На стенах висели сувениры из разных стран. Но что здесь живет еще и полицейский, никак не ощущалось. Здесь был уют, совершенно отсутствующий в его собственной квартире на Мариагатан. Она спросила, не хочет ли он чего-нибудь выпить. Он, поблагодарив, отказался.

— Мы остановились на охотничьих ямах и войне, — сказал Валландер.

— Охотятся мужчины, воюют тоже мужчины. Факт остается фактом. Еще мы находим ссохшуюся голову и дневник наемника. Факт остается фактом, и мы даем этому факту истолкование.

— Какое?

— Наше истолкование верно. Если убийца использует какой-то язык, то разобрать, что он хочет сказать, особого труда не составляет.

Валландер вдруг вспомнил об одном разговоре с Линдой, когда она пыталась объяснить ему, в чем состоит задача актера. Читать между строк, выискивать подтекст.

Он рассказал об этом Анн-Бритт Хёглунд. О том, что говорила Линда. Анн-Бритт Хёглунд понимающе кивнула.

— Возможно, я неясно выразилась, — сказала она. — Но я думаю примерно о том же. Мы все увидели и всему нашли объяснение, но что-то все равно не так.

— Мы видим то, что нас заставляет видеть убийца?

— Возможно, он заставляет нас смотреть не в том направлении.

Валландер задумался. Сейчас в голове у него была полная ясность. Усталость как рукой сняло. Они нашли объяснение, которое могло оказаться верным. Валландер и раньше думал об этом, только не мог до конца разобраться в своих мыслях.

— Значит, демонстративность — только маневр, — спросил он. — Ты это хотела сказать?

— Да.

— Продолжай!

— И, возможно, все как раз наоборот.

— Как?

— Этого я не знаю. Но если то, что мы считаем верным, на самом деле неверно, тогда неверное должно под конец оказаться верным.

— Да, — сказал Валландер. — Я тоже так думаю.

— Женщина никогда бы не скинула человека в яму с кольями, — продолжала она. — И не стала бы привязывать человека к дереву, а потом собственными руками душить его.

Валландер долго молчал. Анн-Бритт Хёглунд поднялась на второй этаж и через несколько минут спустилась. Валландер заметил, что она сменила обувь.

— Мы все время считали, что убийства были тщательно спланированы. Но не входило ли в планы убийцы еще что-то?

— Конечно, трудно поверить, что такое могла сделать женщина, — сказала она. — Но теперь я понимаю, что, возможно, все так и было.

— Ты обязательно запиши это, — сказал Валландер. — Думаю, надо будет поговорить еще с Матсом Экхольмом.

— С кем? — переспросила она.

— С судебным психиатром, который был здесь этим летом.

Она обессиленно покачала головой.

— Наверное, я слишком устала, — сказала она. — Я уже совершенно забыла, как его звали.

Валландер встал. Был час ночи.

— До завтра, — сказал он. — Ты не могла бы вызвать такси?

— Возьми мою машину, — предложила она. — Завтра мне лучше пройтись пешком, чтобы привести в порядок мысли.

Она дала ему ключи.

— Скоро возвращается мой муж. Тогда будет проще.

— Наверно, я только сейчас понял, как тебе тяжело, — сказал он. — Когда Линда была маленькой, с ней всегда была Мона. Кажется, мне ни разу за все то время не пришлось остаться из-за нее дома.

Она проводила его на улицу. Ночь была ясная. Температура упала ниже нуля.

— Хотя я не жалею, — вдруг сказала она.

— О чем?

— Что стала полицейским.

— Ты хороший полицейский, — сказал Валландер. — Очень хороший. Если ты вдруг об этом еще не знаешь.

Ему показалось, что она обрадовалась. Он кивнул, сел в машину и уехал.

На следующий день, в понедельник 17 октября, Валландер проснулся с ноющей головной болью. Лежа в постели, он думал, не простудился ли он. Но никаких других симптомов не было. Он сварил кофе и нашел какие-то таблетки. Посмотрев в окно, он увидел, что поднялся ветер. Над Сконе ночью появились облака. Потеплело, градусник показывал плюс четыре.

В пятнадцать минут восьмого Валландер был в участке. Взяв чашку кофе, он пошел к себе в кабинет. На столе лежало сообщение от полицейского из Гётеборга, с которым они сотрудничали по делу о контрабанде автомобилей из Швеции в Восточную Европу. Валландер подержал листок в руках, потом положил его в ящик. Пододвинув к себе тетрадь, он стал искать ручку. В одном из ящиков обнаружил записку Сведберга. И как он до сих пор ее не вернул?

Раздраженный, он встал и вышел в коридор. Дверь в комнату Сведберга была открыта. Он вошел и положил записку на стол, после чего вернулся к себе и, закрыв дверь, решил посвятить ближайшие полчаса тому, чтобы записать все вопросы, требующие скорейшего решения. Прямо на утреннем собрании надо будет обсудить и их ночной разговор с Анн-Бритт Хёглунд.

Без пятнадцати восемь в его дверь громко постучали. Это приехал Хамрен из стокгольмского уголовного отдела. Они поздоровались. Валландеру нравился Хамрен. Прошлым летом они очень хорошо сработались.

— Ты уже здесь? — сказал он. — А я думал, ты приедешь только днем.

— Я выехал вчера, на машине, — ответил Хамрен. — Не мог удержаться.

— Как Стокгольм?

— Как Истад. Только больше.

— Я не знаю, где будет твое рабочее место, — сказал Валландер.

— У Хансона. Это уже решено.

— Мы встречаемся через полчаса.

— Да, мне надо много успеть прочитать.

Хамрен вышел. Валландер рассеянно положил руку на телефон, собираясь позвонить отцу. Но, сообразив, вздрогнул. Почувствовал острую, возникшую из ниоткуда, боль.

Он не может позвонить своему отцу. Ни сегодня, ни завтра. Никогда.

Он не шевелился, боясь, что движение причинит ему новую боль.

Потом снова наклонился к телефону и набрал номер. Гертруда ответила почти сразу же. У нее был усталый голос, и когда он спросил, как она себя чувствует, она заплакала. Он сам почувствовал ком в горле.

— Потихоньку, — успокоившись, ответила она.

— Я постараюсь выбраться к тебе после обеда, — сказал Валландер. — Вряд ли надолго, но я попробую.

— Я многое передумала, — сказала она. — О тебе и о твоем отце. Я так мало знала о нем.

— И я тоже. Но мы могли бы помочь друг другу заполнить пробелы.

Они попрощались. Он знал, что совершенно точно не успеет сегодня в Лёдеруп. Зачем он сказал, что постарается? Теперь она будет ждать.

«Я всегда приношу людям одни разочарования», — огорченно подумал он.

В раздражении он сломал карандаш. Половинки кинул в мусорное ведро. Одна попала мимо. Он отбросил ее ногой. Иногда ему хотелось сбежать. Когда он последний раз говорил с Байбой? Она тоже не звонила. Неужели их отношения прервутся сами собой? Когда у него будет время найти дом? Или купить собаку?

Иногда он ненавидел свою работу. Как вот сейчас.

Он подошел к окну. На улице ветрено и по-осеннему серо. Птицы готовятся улетать на юг. Он подумал о Пере Окесоне, который наконец решился бросить работу, — понял, что кроме нее в жизни существует что-то еще.

Однажды в конце лета, когда они гуляли по берегу в Скагене, Байба сказала, что богатый западный мир словно мечтает об огромной парусной лодке, которая унесла бы весь континент на Карибские острова. Она сказала, что развал государств Восточной Европы словно раскрыл ей глаза. В бедной Латвии когда-то существовали островки богатства — простое счастье. Она открыла для себя, что даже в богатых странах, где она теперь смогла побывать, очень много бедных. Что существует огромное море неудовлетворенности и пустоты, где сейчас и застряла эта парусная лодка.

Валландер попробовал представить себя забытой или нерешительной перелетной птицей. Но мысль показалась ему настолько глупой и бессмысленной, что он тут же ее отбросил.

Он записал: не забыть вечером позвонить Байбе. Потом увидел, что уже четверть девятого, и пошел в комнату заседаний. Из новых лиц, кроме только что приехавшего Хамрена, там были еще два полицейских из Мальмё, ему незнакомых. Он поздоровался. Одного звали Августсон, другого Гартман. Вошла Лиза Хольгерсон. Она села и поприветствовала новых полицейских. Времени на долгие разговоры не было. Она посмотрела на Валландера и кивнула.

Он начал, как и задумал, рассказав про их беседу с Анн-Бритт Хёглунд после эксперимента с сумкой. И тут же заметил неуверенность своих коллег. Но, по правде сказать, это его не удивило — он сомневался и сам.

— Хочу подчеркнуть, это всего-навсего одна из множества возможностей. Но поскольку нам почти ничего неизвестно, мы вынуждены учитывать все варианты.

Он кивнул в сторону Анн-Бритт Хёглунд и продолжил.

— Я попросил Анн-Бритт Хёглунд выявить женскую линию. Ничего подобного мы раньше не делали. Но в нашем случае мы должны проверить все.

Последовавшая дискуссия была очень оживленной. Валландер предвидел и это. Ведущий голос принадлежал Хансону, который, похоже, чувствовал себя лучше. Примерно в середине собрания пришел Нюберг. Он уже был без костыля.

Встретившись с ним взглядом, Валландер почувствовал, что Нюберг хочет что-то сказать. Он вопросительно посмотрел на него. Но Нюберг отрицательно покачал головой.

Валландер слушал, не принимая в обсуждении особенно активного участия. Он заметил, что Хансон четко выражает и доказывает свои мысли. Важно было сразу найти все аргументы против.

Около девяти они сделали короткий перерыв. Сведберг показал Валландеру газету с фотографией недавно организованной в Лёдинге Дружины безопасности. Судя по всему, подобные организации стали появляться и во многих других городах Сконе. Лиза Хольгерсон сказала, что вчера об этом передавали в новостях.

— Скоро такие дружины будут по всей стране, — сказала она. — Представьте себе: тех, кому взбрело в голову поиграть в полицейских, будет в десять раз больше, чем нас с вами.

— Наверно, этого не избежать, — сказал Хамрен. — Ведь, надо думать, преступления всегда приносили прибыль. Только сегодня это доказуемо. Получай мы хотя бы десять процентов от тех денег, что исчезают в экономических преступлениях, мы смогли бы нанять 3000 новых полицейских.

Цифра показалась Валландеру неправдоподобной. Но Хамрен стоял на своем.

— Вопрос только в том, хотим ли мы такое общество. Частные врачи — это одно. Но частные полицейские? Полицейские повсюду? Общество, разделенное на неспокойные регионы? Ключи и коды, чтобы навестить своих старых родителей?

— Да нет, конечно, нам не нужно столько новых полицейских, — сказал Валландер. — Нам нужны другие полицейские.

— Наверно, нам нужно другое общество, — сказал Мартинсон. — С меньшим количеством договоров о материальной компенсации в случае увольнения для избранных и большей общностью.

Его слова непроизвольно прозвучали как предвыборная речь. Но Валландер понимал, что́ он хочет сказать. Он знал, что Мартинсон беспокоится за своих детей. Как бы они не соприкоснулись с наркотиками. Боится, чтобы с ними ничего не случилось.

Валландер сел рядом с Нюбергом, который не выходил из-за стола.

— Мне показалось, ты хочешь что-то сказать.

— Только одна маленькая деталь, — сказал он. — Помнишь, мы нашли накладной ноготь в лесу Марсвинсхольм?

Валландер помнил.

— Который, как ты думал, пролежал там довольно долго? — спросил он.

— Я ничего не думал. Но не исключал этого. Сейчас, мне кажется, мы можем утверждать, что пролежал он там не особенно долго.

Валландер кивнул. Он зна́ком подозвал Анн-Бритт Хёглунд.

— Ты носишь накладные ногти? — спросил он.

— Обычно нет, — ответила она. — Но иногда, разумеется, ношу.

— Они хорошо держатся?

— Нет, очень легко отклеиваются.

Валландер кивнул.

— Я посчитал нужным сказать это, — сказал Нюберг.

В комнату вошел Сведберг.

— Спасибо за записку, — сказал он. — Но ты вполне мог ее выкинуть.

— Рюдберг обычно говорил, что выкинуть записи коллеги — непростительный грех, — ответил Валландер.

— Рюдберг много чего говорил.

— Обычно он оказывался прав.

Валландер знал, что Сведберг никогда не ладил со своим старшим коллегой. Удивительно, но эта нелюбовь, несмотря на то, что Рюдберг уже несколько лет как умер, до сих пор не прошла.

Собрание продолжалось. Они перераспределили некоторые задания так, чтобы Хамрен и полицейские из Мальмё сразу же могли включиться в работу. Без пятнадцати одиннадцать Валландер закрыл совещание. Зазвонил телефон. Мартинсон, сидевший ближе всех, поднял трубку. Валландер чувствовал, что голоден. Может быть, несмотря ни на что, он все-таки успеет сегодня съездить в Лёдеруп навестить Гертруду? Но тут он заметил, что Мартинсон поднял руку. Все замолчали. Мартинсон внимательно слушал. Он посмотрел на Валландера, и тот сразу же понял, что случилось что-то серьезное. «Только не новое убийство, — подумал он. — Только не это, нам с этим не справиться».

Мартинсон повесил трубку.

— В озере Крагехольм найден труп, — сказал он.

«Совсем необязательно, что это дело рук того же убийцы. Ведь несчастные случаи на воде — дело довольно обычное», — пронеслось в голове у Валландера.

— Где? — спросил он.

— На восточном берегу есть небольшой кемпинг. Тело нашли прямо у мостков.

Валландер понял, что радоваться слишком рано. Мартинсон еще не закончил.

— Тело в мешке, — продолжил он. — Это тело мужчины.

«Значит, снова тот же убийца», — подумал Валландер. Внутри у него все сжалось.

— Кто звонил? — спросил Сведберг.

— Один отдыхающий. Звонил со своего мобильного. Он был очень перепуган. У меня было такое ощущение, что его рвет прямо мне в ухо.

— Но ведь в это время года в кемпингах обычно никто не живет, — заметил Сведберг.

— Некоторые вагончики стоят там круглый год, — ответил Хансон. — Я знаю, где это место.

Валландер вдруг почувствовал, что не справляется с ситуацией. Ему захотелось оказаться подальше от всего этого. Наверное, Анн-Бритт Хёглунд заметила его реакцию. Как бы то ни было, она спасла положение, поднявшись со своего места.

— Надо ехать, — сказала она.

— Да, — ответил Валландер. — Конечно, надо ехать немедленно.

Хансон знал дорогу и Валландер сел в машину с ним. Остальные поехали следом. Хансон вел быстро и довольно небрежно. Ноги Валландера непроизвольно жали на невидимые тормоза. Зазвонил телефон. Пер Окесон хотел поговорить с Валландером.

— Что я слышу? — сказал он. — Новое убийство?

— Еще слишком рано утверждать что бы то ни было. Но такая вероятность есть.

— Почему?

— Будь это просто труп, можно было бы предположить, что это несчастный случай или самоубийство. Но труп в мешке — это убийство. И ничто иное.

— Черт, — проговорил Окесон.

— Да уж.

— Держи меня в курсе. Где ты?

— На пути к озеру. Думаю, мы будем на месте через минут двадцать.

На этом разговор закончился. Валландер подумал, что они едут в сторону места, где была найдена сумка. Озеро Крагехольм находилось недалеко от треугольника, о котором он думал раньше.

Хансон, казалось, думал о том же.

— Озеро расположено между Лёдинге и лесом Марсвин, — сказал он. — Все очень близко.

Валландер схватил телефон и набрал номер Мартинсона. Его машина ехала за ними. Мартинсон поднял трубку.

— Что еще сказал тот человек, который звонил? Как его зовут?

— Кажется, он не назвал своего имени. Но по акценту было слышно, что он из Сконе.

— Труп в мешке. Откуда он знает, что в мешке труп? Он что, открывал его?

— Из мешка торчала нога в ботинке.

Было очень плохо слышно, но, несмотря на это, Валландер почувствовал в словах Мартинсона отвращение. Валландер повесил трубку.

Въехав в Сёвестад, они свернули налево. Валландер подумал о женщине, клиентке Ёсты Рунфельдта. Все напоминало о уже случившемся. Если и существует центр событий, то этот центр — Сёвестад.

За деревьями виднелось озеро. Валландер постарался приготовиться к тому, что ему предстояло увидеть.

Когда они свернули к пустующему кемпингу, им навстречу выбежал мужчина. Хансон еще не успел остановить машину, как Валландер выскочил наружу.

— Там, внизу, — сказал мужчина. Он заикался, голос его дрожал.

По узкой дорожке Валландер медленно спустился к мосткам. Уже издалека было видно, что в воде, с одной стороны мостков что-то плавает. Мартинсон шел рядом, но остановился, не заходя на мостки. Остальные наблюдали издалека. Валландер осторожно пошел по мосткам, закачавшимся под его ногами. Коричневая вода казалась холодной. Он вздрогнул.

Мешок виднелся над водой только частично. Из него торчала нога. Коричневый со шнуровкой ботинок. Через дырку на штанине просвечивала белая кожа.

Валландер обернулся и зна́ком подозвал к себе Нюберга. Хансон беседовал с вызвавшим их человеком. Мартинсон ждал поодаль. Анн-Бритт Хёглунд стояла одна. Все это было похоже на фотоснимок. Замороженное, остановившееся время. Больше уже не произойдет ничего.

Его размышления прервал спустившийся на мостки Нюберг. Действительность вернулась на свое место. Валландер сел на корточки, Нюберг последовал его примеру.

— Мешок джутовый, — заметил Нюберг. — Он должен быть крепким. Но этот почему-то дырявый. Наверное, просто старый.

Валландеру очень хотелось, чтоб Нюберг оказался прав. Но он знал, что это не так.

Мешок не был дырявым. Пытаясь из него выбраться, мужчина прорвал его ногами. Нити вытянулись и затем порвались.

Валландер знал, что это значит.

Мужчину засунули в мешок и бросили в воду живым.

Валландер набрал побольше воздуха. Его тошнило, кружилась голова.

Нюберг внимательно на него посмотрел. Но ничего не сказал. Он ждал.

Валландер продолжал глубоко дышать. Потом он сказал то, что, как он считал, вернее, знал наверняка, произошло на самом деле.

— Он прорвал мешок. А значит, он был жив, когда его бросили в воду.

— Смертный приговор? — спросил Нюберг. — Разборки двух преступных группировок?

— Может быть, — ответил Валландер. — Но это маловероятно.

— Тот же самый убийца?

Валландер кивнул.

— Кажется, да.

Валландер с трудом поднялся и пошел обратно к берегу. Нюберг остался на мостках. Только что на своей машине прибыли полицейские техники. Валландер направился к Анн-Бритт Хёглунд. Теперь она стояла рядом с Лизой Хольгерсон. Потом подошли остальные, и скоро все были в сборе. Человек, обнаруживший тело, сел на камень и уронил голову на руки.

— Возможно, это тот же самый убийца, — сказал Валландер. — И если так, то на этот раз он связал человека в мешке и утопил его.

Между собравшимися прокатилась волна отвращения.

— Мы должны остановить этого сумасшедшего, — отозвалась Лиза Хольгерсон. — Что же происходит в этой стране?

— Яма с кольями, — продолжил Валландер. — Привязанный к дереву и задушенный человек. А теперь еще и утопленник.

— И ты все так же думаешь, что такое могла совершить женщина? — спросил Хансон. Слышно было, что он озлоблен.

Валландер повторил про себя его вопрос. Что он вообще думал? За какие-то несколько секунд все события пронеслись у него в голове.

— Нет, — ответил он, спустя некоторое время. — Не думаю. Не хочу так думать. Но все равно может оказаться, что убийство совершила женщина. Или по крайней мере, замешана в убийстве.

Он посмотрел на Хансона.

— Вопрос поставлен неправильно, — продолжил он. — Дело не в моей точке зрения. А в том, что творится в этой стране.

Валландер вернулся к воде. К мосткам плыл одинокий лебедь, беззвучно скользя по темной поверхности воды.

Валландер долго смотрел на него.

Потом застегнул куртку и направился к Нюбергу, который уже приступил к работе.

СКОНЕ

17 октября—3 ноября 1994

25

Нюберг осторожно разрезал мешок. Валландер прошел на мостки, чтобы вместе с только что прибывшим врачом посмотреть на лицо убитого.

Оно было ему незнакомо. Этого человека он никогда раньше не видел. Что, разумеется, не было для него неожиданностью.

Валландер подумал, что убитому где-то между сорока и пятьюдесятью.

На труп, с которого сняли мешок, он смотрел не долее одной минуты. Больше выдержать он просто-напросто не мог. Головокружение не оставляло его ни на минуту.

Нюберг обыскал карманы убитого.

— Дорогой костюм, — заметил он. — Да и ботинки не из дешевых.

В карманах ничего не нашли. Кто-то, значит, не поленился заранее обыскать их, чтобы затянуть опознание. Но убийца, видимо, предполагал, что в озере труп будет найден скоро. Преступник и не пытался спрятать его.

Тело высвободили из мешка, а мешок положили отдельно на полиэтилен. Нюберг зна́ком подозвал к себе Валландера, отошедшего в сторону.

— Все очень тщательно рассчитано, — сказал он. — Такое ощущение, что убийца взвешивал тело. Или же что он обладает знаниями о распределении веса и сопротивлении воды.

— Что ты имеешь в виду? — не понял Валландер.

Нюберг указал на толстые швы с внутренней стороны мешка.

— Все тщательно продумано. В мешок вшиты грузила, гарантирующие убийце две вещи. Первое: небольшая воздушная подушка позволит мешку лишь слегка виднеться над поверхностью воды. Второе: грузила не должны быть слишком тяжелыми, чтобы тело не пошло ко дну. А раз все так тщательно просчитано, значит, преступник знал вес убитого. По крайней мере, приблизительно. С допустимой неточностью в четыре-пять килограммов.

Валландер попытался сосредоточиться, хотя от любой мысли об обстоятельствах смерти этого человека его начинало мутить.

— Значит, узкая воздушная подушка гарантировала, что человек погибнет?

— Я не врач, — ответил Нюберг. — Но он наверняка был жив, когда его бросили в воду. Значит, его убили.

Врач, который, стоя на коленях, осматривал труп, услышал их разговор. Он поднялся и подошел к ним. Мостки под ними закачались.

— Разумеется, еще слишком рано делать какие бы то ни было выводы, — сказал он. — Но вероятнее всего, он утонул.

— Не утонул, — поправил его Валландер. — Его утопили.

— Решать, преступление это или несчастный случай — дело полиции, — ответил врач. — Утонул он, или его утопили. Я же могу судить только о том, что произошло в его организме.

— Никаких внешних травм? Ударов? Или ран?

— Чтобы это узнать, необходимо снять с него одежду. Но на открытых частях тела я ничего такого не обнаружил. Конечно, судмедэкспертиза может дать иные результаты.

Валландер кивнул.

— Если вы найдете следы насилия, сразу же дайте мне знать.

Врач вернулся к своей работе. Несмотря на то, что Валландер видел его не в первый раз, имени его он вспомнить не мог.

Сойдя на берег, Валландер собрал вокруг себя своих ближайших коллег. Хансон только что кончил беседовать с мужчиной, обнаружившим труп.

— У нас нет никаких документов, удостоверяющих личность убитого, — начал Валландер. — Мы не знаем, кто он. Сейчас это самое главное. Мы должны выяснить, кто этот человек. Не зная этого, мы бессильны что-либо сделать. Можете начинать просматривать список пропавших.

— Есть большая вероятность, что о его исчезновении еще не заявили, — сказал Хансон. — Человек, который обнаружил тело — его зовут Нильс Йорансон — утверждает, что был здесь вчера днем. Он работает посменно в механической мастерской в Сведале и часто приезжает сюда, так как страдает бессонницей. Работает он так совсем недавно. Так вот, он был здесь вчера. Он всегда выходит на мостки. И никакого мешка тут не было. Следовательно, его бросили ночью. Или вчера вечером.

— Или сегодня утром, — добавил Валландер. — Когда он пришел сюда?

Хансон заглянул в свои записи.

— В восемь пятнадцать. Его смена кончилась около семи, и он сразу же приехал. По дороге он остановился позавтракать.

— Хорошо, — произнес Валландер. — Значит, прошло не так много времени. Это может дать нам определенные преимущества. Но опознать его будет нелегко.

— Мешок, разумеется, могли бросить в озеро в другом месте, — заметил Нюберг.

Валландер покачал головой.

— В воде он пролежал недолго. Никаких течений здесь тоже нет.

Мартинсон беспокойно ударял ногой об ногу, словно замерз.

— Почему ты думаешь, что это тот же убийца? — спросил он. — Мне все же кажется, что это не так.

Валландер был как никогда уверен в своей правоте.

— Нет, убийца тот же. Самое разумное, во всяком случае — принять это за исходную точку. И по необходимости оглядываться назад.

Потом он отпустил их. Здесь, у озера Крагехольм, они уже мало что могли сделать.

Машины разъехались. Валландер повернулся к воде. Лебедь исчез. Валландер смотрел на людей на мостках. «Скорая помощь», полицейские автомобили, пластиковая лента, огораживающая место преступления. Все это рождало у него сильнейшее чувство нереальности. Природа, которую он видит, сплошь и рядом огорожена пластиковой лентой. Повсюду на его пути мертвые тела. Взглядом он мог искать лебедя на поверхности воды. Но на переднем плане был человек, чье мертвое тело только что вытащили из мешка.

Он подумал, что его работа, по сути дела — не что иное, как плохо оплачиваемое мучение. Ему платят за его выносливость. Пластиковая заградительная лента, как змея, опоясывает его жизнь.

Валландер подошел к Нюбергу, распрямившему затекшую спину.

— Мы нашли окурок, — сказал он. — Это все. По крайней мере, здесь, на мостках, больше ничего нет. Мы уже осмотрели песок. Если бы мешок волокли, остались бы следы. Но их нет. Тот, кто принес его, — человек сильный. Если только он не привел жертву на мостки, а потом запихнул в мешок.

Валландер покачал головой.

— Давай исходить из того, что мешок несли, — ответил он. — Вместе с содержимым.

— Думаешь, имеет смысл прочесывать дно?

Валландер задумался.

— Вряд ли, — ответил он. — Его привезли сюда без сознания. Скорее всего, на машине. Потом мешок бросили в воду. И машина уехала.

— Тогда подождем с прочесыванием, — сказал Нюберг.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросил Валландер.

Нюберг скорчил гримасу.

— Вполне возможно, что это тот же преступник, — сказал он. — Насилие, жестокость — это напоминает о двух первых убийствах. Хоть он и разнообразит сценарий.

— А такое могла бы сделать женщина?

— Я скажу так же, как ты, — ответил Нюберг. — Мне бы не хотелось в это верить. Но если это женщина, то я вынужден признать, что ей ничего не стоит таскать мешки весом в восемьдесят килограммов. Разве обыкновенная женщина на это способна?

— Я таких не встречал, — согласился Валландер. — Но они, разумеется, есть.

Нюберг вернулся к работе. Валландер уже собирался сойти на берег, как вдруг совсем рядом заметил того же одинокого лебедя. Валландер пожалел, что у него нет даже кусочка хлеба кинуть ему. Лебедь щипал что-то у берега. Валландер шагнул ближе. Лебедь зашипел и, развернувшись, поплыл прочь.

Валландер подошел к одной из полицейский машин и попросил, чтобы его отвезли в Истад.

По дороге назад в город он попытался рассуждать. То, чего он боялся больше всего, произошло. Преступник не остановился. Они ничего о нем не знают. Находится ли он в начале или в конце своего плана? Имеют ли они дело с сумасшедшим, или же убийца прекрасно отдает себе отчет в своих действиях?

«Это мужчина, — думал Валландер. — Любая другая точка зрения противоречит здравому смыслу. Женщины очень редко совершают убийства. И уж меньше всего они способны на тщательно спланированное убийство. На жестокое и продуманное насилие.

Это мужчина, и, возможно, не один. И мы никогда не сможем распутать это дело, если не найдем, что общего между его жертвами. Теперь убитых трое. Можно было бы ожидать, что это увеличит наши возможности. Но у нас нет ни одного достоверного факта. Ничто не распутывается само собой».

Он прислонился щекой к стеклу. Коричневый, тяготеющий к серому, ландшафт. Трава, однако, еще зеленая. На поле одинокий трактор.

Валландер подумал о яме, где они нашли Хольгера Эриксона. О дереве, к которому привязали и потом задушили Ёсту Рунфельдта. И теперь: заживо упрятанный в мешок человек, утопленный в озере Крагехольм.

Валландеру вдруг стало ясно: есть только один возможный мотив — месть. Но такая жестокость не вписывалась ни в какие разумные рамки. За что мстит убийца? В чем виновны его жертвы? Выходит, они совершили что-то ужасное, раз ему недостаточно просто убить — надо еще, чтоб они поняли, что их убивают.

«В этом деле нет никаких случайностей, — думал Валландер. — Все детали убийств тщательно продуманы и отобраны».

На последней мысли он словно запнулся.

Убийца выбирал. Выбирал свои жертвы. Но из кого?

Когда Валландер приехал в участок, его переполняли мысли, и он чувствовал, что перед совещанием должен немного побыть один. Он снял телефонную трубку, отложил в сторону сообщения о телефонных звонках и закинул ноги на груду распоряжений из Государственного полицейского управления.

Сложнее всего давалась гипотеза о женщине. Как может женщина быть замешана в этих убийствах? Он попытался припомнить из своей практики преступления, совершенные женщинами. Таких случаев было немного. Валландер, как ему казалось, помнил их все. Только однажды, почти пятнадцать лет назад, он сам поймал женщину, совершившую убийство. Суд расценил это как непредумышленное убийство. Женщина средних лет убила своего брата. Он с самого детства преследовал ее и издевался над ней. В конце концов, не выдержав, она его застрелила из его же охотничьего ружья. На самом деле она не собиралась его убивать. Она только хотела припугнуть его. Но стрелок она была никудышный. Пуля попала ему прямо в грудную клетку, и он тут же скончался. Во всех остальных случаях, которые вспоминались Валландеру, действия женщин, совершивших преступления, были импульсивны и вынужденны. Жертвами оказывались либо их мужья, либо мужчины, настойчиво их преследовавшие. Часто такое совершалось по пьянке.

Никогда раньше Валландеру не приходилось иметь дело с женщиной, подготовившей преступление. По крайней мере, с таким досконально продуманным планом он сталкивался впервые.

Он встал и подошел к окну.

И почему он все равно не мог отделаться от мысли, что на этот раз в деле замешана женщина?

Он не понимал. Он даже не знал, была ли она одна или действовала вместе с мужчиной.

Доказательств, говорящих в пользу какой-то одной версии, не было.

Очнулся он от стука в дверь. Это был Мартинсон.

— Список почти готов, — сказал он.

Валландер был так далеко в своих мыслях, что не понял, о чем он говорит.

— Какой список?

— Список объявленных в розыск, — удивленно ответил Мартинсон.

Валландер кивнул.

— Тогда начинаем совещание, — сказал он, вытолкнув Мартинсона перед собой в коридор.

Когда они закрыли дверь комнаты заседаний, Валландер почувствовал, что прежней усталости как не бывало. Вопреки своей привычке он стоял у стола. Обычно он садился. Но сейчас на это не было времени.

— Что мы имеем? — спросил он.

— В Истаде за последние несколько недель никто не пропадал, — начал Сведберг. — И совершенно точно, что человек, найденный в озере Крагехольм, не из тех, кого мы разыскиваем давно, так как это две девочки подросткового возраста и сбежавший из лагеря эмигрантов мальчик, который сейчас, по всей видимости, уже за пределами Швеции на пути обратно в Судан.

Валландер подумал о Пере Окесоне.

— Понятно, — сказал он только. — А в других районах?

— Сейчас мы проверяем нескольких человек из Мальмё, — сказала Анн-Бритт Хёглунд. — Но это тоже не то. Может быть, в одном случае еще совпадает возраст. Но пропавший — из южной Италии. А тот, кого мы нашли, не очень-то похож на итальянца.

Они разобрали сообщения, поступившие из близлежащих районов. Валландер знал, что если понадобится, они проверят сводки со всей Швеции и даже из других скандинавских стран. Можно было только надеяться, что убитый жил неподалеку от Истада.

— Вчера поздно вечером в полицию Лунда поступило одно заявление, — сказал Хансон. — Позвонила женщина и сообщила, что ее муж не вернулся с вечерней прогулки. Возраст вроде совпадает. Он был научным сотрудником в университете.

Валландер неуверенно покачал головой.

— Вряд ли, — сказал он. — Но надо, конечно, проверить.

— Они сейчас пытаются найти какую-нибудь фотографию, — продолжил Хансон. — Как найдут, вышлют по факсу.

Все это время Валландер стоял. Только сейчас он сел. В ту же минуту в комнату вошел Пер Окесон. Валландер предпочел бы, чтобы его не было. Подвести итог так, чтобы из него не явствовало, что расследование стоит на месте, всегда нелегко. Оно словно увязло в глине, и его невозможно было сдвинуть ни вперед, ни назад.

И вот теперь еще одна жертва.

Валландера это мучило. Словно он нес личную ответственность за то, что у них нет никаких улик. И все же он знал, что они работают так напряженно и целенаправленно, как только могут. Полицейские, собравшиеся в комнате, были преданными своему делу профессионалами.

Отогнав от себя чувство раздражения, вызванного присутствием Пера Окесона, Валландер сказал:

— Ты вовремя. Я как раз собирался обобщить результаты расследования.

— А что, разве можно говорить о каких-то результатах? — спросил Пер Окесон.

Валландер знал, что в его словах нет недоброжелательности или критики. У людей, не знакомых с Пером Окесоном, его резкость могла вызывать ответную реакцию. Но Валландер проработал с ним очень много лет и знал, что Окесон просто обеспокоен и хочет помочь.

Хамрен, новый человек в их кругу, смотрел на Окесона с неприязнью. «Интересно, а как говорят прокуроры у них в Стокгольме?» — подумал Валландер.

— Результаты есть всегда, — ответил Валландер. — И на этот раз тоже. Но они очень расплывчатые. Некоторые следы, по которым мы шли до сих пор, никуда не привели. Мне кажется, что мы достигли некоей точки, где необходим возврат в исходное положение. Что значит это новое убийство, мы пока сказать не можем. Еще, конечно же, слишком рано.

— Это тот же убийца? — спросил Пер Окесон.

— Думаю, да, — сказал Валландер.

— Почему?

— Его образ действия. Беспощадность. Жестокость. Мешок и заточенные бамбуковые колья, естественно, не одно и то же. Но, можно, наверно, утверждать, что это разные вариации одной темы.

— А что произошло с версией о наемнике?

— Проверяя ее, мы выяснили, что Харальд Бергрен уже семь лет как мертв.

Вопросов у Пера Окесона больше не было.

Дверь осторожно приоткрылась. Помощница секретаря принесла фотографию, полученную по факсу.

— Это из Лунда, — сказала она и закрыла дверь.

Все одновременно вскочили и окружили Мартинсона, державшего фотографию.

Валландер вздохнул. Никаких сомнений быть не может. Это тот, чье тело они нашли в озере Крагехольм.

— Хорошо, — тихо проговорил он. — На этот раз мы значительно сократили расстояние между нами и убийцей.

Все снова сели на свои места.

— Кто этот человек? — спросил Валландер.

Хансон держал свои бумаги в образцовом порядке.

— Эужен Блумберг, пятьдесят один год. Научный сотрудник Лундского университета. Кажется, занимается исследованием молока.

— Молока? — удивленно переспросил Валландер.

— Так написано. «Об отношении аллергии на молочные продукты к различным заболеваниям кишечника».

— Кто заявил о его исчезновении?

— Жена. Кристина Блумберг. Сириусгатан, Лунд.

Валландер чувствовал, что сейчас они должны как можно эффективнее использовать время. Ему хотелось еще сильнее сократить это невидимое преимущество, которым обладал перед ними убийца.

— Тогда поехали, — сказал он и встал. — Сообщите коллегам в Лунде, что мы его опознали. Пусть разыщут его жену, чтобы я мог с ней поговорить. В Лунде, в уголовном отделе, есть один полицейский, Бирк. Калле Бирк. Он мой знакомый. Свяжитесь с ним. Я еду в Лунд.

— Как ты собираешься с ней говорить, когда тело еще официально не опознано?

— Пусть кто-нибудь другой опознает его. Кто-нибудь из университета. Коллеги по исследованию молока. Теперь нам придется пересмотреть все материалы по убийству Эриксона и Рунфельдта. Эужен Блумберг. Не всплывало ли его имя раньше? Многое мы успеем сделать сегодня же.

Валландер повернулся к Перу Окесону.

— Наверно, можно сказать, что у нас есть новые результаты.

Пер Окесон кивнул. Но промолчал.

Валландер взял свою куртку и ключи от одной из полицейских машин. Когда он выехал из Истада, было пятнадцать минут третьего. Он думал поставить мигалку, но решил, что быстрее он от этого все равно не приедет.

В Лунде он был около половины четвертого. У въезда в города его встретила полицейская машина и поехала перед ним, показывая путь на Сириусгатан. Они находились в районе частных вилл к востоку от центра города. При въезде на Сириусгатан полицейский автомобиль затормозил. Там стояла еще одна машина. Валландер увидел, как из нее вышел Калле Бирк. Они познакомились несколько лет назад на большой конференции, проводившейся для южного полицейского района на острове Тюлёсанд недалеко от Хальмстада. Целью конференции было улучшить оперативное сотрудничество в области. Валландер не хотел участвовать. Бьёрку, который был тогда начальником полиции, пришлось ему приказать. Во время ланча Валландер оказался за одним столом с Бирком из Лунда. Выяснилось, что оба любят оперу. Все эти годы они поддерживали связь друг с другом. Валландер от разных людей слышал, что Бирк очень хороший полицейский, но что у него бывают периоды сильной депрессии. Когда он сейчас вышел Валландеру навстречу, настроение у него, казалось, было хорошее. Они пожали друг другу руки.

— Мне уже все рассказали, — сказал Бирк. — Один коллега Блумберга уже выехал, чтобы опознать тело. О результате нам сообщат по телефону.

— А вдова?

— Еще не знает. Мы решили, что это слишком поспешный ход.

— Это усложнит дело, — сказал Валландер. — Она, естественно, будет шокирована.

— Тут уж ничего не поделаешь.

Бирк махнул в сторону кондитерской на другой стороне улицы.

— Подождем там, — предложил он. — К тому же, я проголодался.

Валландер тоже не обедал. Они ели бутерброды и пили кофе. Валландер вкратце рассказал Бирку обо всем, что случилось.

— Это похоже на дело, которое вы расследовали летом, — заметил Бирк, когда Валландер замолчал.

— Только тем, что это тоже серийное убийство, — ответил Валландер. — В остальном же картина совсем иная.

— Какая разница, снимать скальпы или топить живых людей?

— Я, наверное, не смогу это точно выразить словами, — неуверенно проговорил Валландер, — но разница все же очень большая.

Бирк не стал развивать эту тему.

— Мы и подумать о таком не могли, когда решили стать полицейскими, — сказал он вместо этого.

— Я почти уже и не помню, что я тогда думал, — ответил Валландер.

— У нас был один старый комиссар, — продолжал Бирк. — Его уже давно нет в живых. Карл-Оскар Фредрик Вильхельм Сунессон. Он своего рода легенда. По крайней мере, здесь, в Лунде. Он все это предвидел. Помню, он часто беседовал с нами, молодыми полицейскими из уголовного отдела, и предостерегал нас, говоря, что в будущем ситуация будет намного серьезнее. Преступность возрастет, а преступления станут более жестокими. Он объяснял, почему. Шведское благосостояние по его словам — это хорошо закамуфлированная трясина. Гниение в ней началось уже с самого начала. Сунессон даже делал экономический анализ и объяснял связи между различными типами преступности. Еще он был редким человеком в том смысле, что никогда ни о ком он не сказал ничего дурного. Он мог критиковать политиков, мог своими аргументами разгромить какое-то предложение о реформах полиции. Но он никогда не сомневался, что все совершается из благих побуждений. И говорил обычно, что благие побуждения, не ограниченные здравым смыслом, приводят к катастрофам более серьезным, нежели поступки недобрые или глупые. Я тогда не много понимал из его слов. Но сейчас понимаю.

Валландер подумал о Рюдберге. Все, что говорил Бирк, могло быть сказано и о нем.

— И все же это не ответ на вопрос, — заметил Валландер. — О чем мы все-таки думали, когда решили стать полицейскими.

Мнение Бирка Валландер так и не узнал. Зазвонил телефон. Бирк молча слушал.

— Его опознали, — сказал он, когда разговор был окончен. — Убитый — Эужен Блумберг. В этом нет никаких сомнений.

— Тогда пошли, — ответил Валландер.

— Если хочешь, можешь подождать, пока мы предупредим жену, — предложил Бирк. — Это всегда неприятно.

— Я пойду с вами, — сказал Валландер. — Не сидеть же здесь без дела и ждать. К тому же, может станет понятно, как она относилась к своему мужу.

Женщина, которую они увидели, была на удивление собранна и, казалось, тут же поняла причину их посещения. Валландер держался позади, когда Бирк сообщил ей о смерти мужа. Она села на самый край стула, словно чтобы упереться в пол ногами, и молча кивнула. Валландер подумал, что ей, наверно, столько же лет, сколько и ее мужу. Но выглядела она старше, как будто преждевременно состарилась. Она была очень худая, кожа на скулах туго натянута. Валландер тайком наблюдал за ней. Вряд ли у нее будет истерика. Во всяком случае, не сейчас.

Бирк кивнул Валландеру, и он шагнул вперед. Бирк только сказал, что они нашли ее мужа мертвым в озере Крагехольм. Никаких подробностей. Это предстояло сделать Валландеру.

— Крагехольмсшё находится в зоне ведения полиции Истада, — добавил Бирк. — Поэтому оттуда приехал мой коллега. Его зовут Курт Валландер.

Кристина Блумберг посмотрела на Валландера. Кого-то она ему напоминала. Но он не мог понять, кого.

— Мне знакомо ваше лицо, — сказала она. — Наверное, я видела вас в газетах.

— Вполне возможно, — ответил Валландер и сел на стул напротив нее. Бирк тем временем встал сзади — там, где раньше стоял Валландер.

В доме было очень спокойно. Комната обставлена со вкусом. Только слишком тихо. Валландер вспомнил, что еще не знает, есть ли в семье дети.

Это и был его первый вопрос.

— Нет, — ответила она. — У нас не было детей.

— А от предыдущих браков?

Валландер тут же почувствовал ее неуверенность. Она не сразу ответила, что было едва заметно, но все же не ускользнуло от внимания Валландера.

— Нет, — повторила она. — Насколько мне известно, нет. Во всяком случае, не от меня.

Валландер переглянулся с Бирком. Бирк тоже почувствовал, как неуверенно она отвечает на вопрос, в котором, казалось бы, не было ничего сложного. Валландер осторожно продолжал.

— Когда вы в последний раз видели своего мужа?

— Вчера вечером он вышел пройтись. Как обычно.

— Вы знаете, куда он пошел?

Она покачала головой.

— Часто он отсутствовал больше часа. Где он гулял, я не знаю.

— И вчера вечером все было как обычно?

— Да.

Валландер опять заметил в ее ответе тень сомнения. Он осторожно продолжал.

— Итак, он не вернулся. Что вы тогда сделали?

— В два часа ночи я позвонила в полицию.

— Но ведь он мог пойти к кому-нибудь в гости?

— У него было очень мало друзей. И они бы предупредили меня до того, как я стала звонить в полицию. Он не был ни у кого в гостях.

Она посмотрела на Валландера. Такая же собранная, как и раньше. Валландер решил, что больше ждать нельзя.

— Вашего мужа нашли мертвым в озере Крагехольм. Мы смогли также установить, что его убили. Я приношу свои соболезнования. Но я должен был сказать вам всю правду.

Валландер наблюдал за ее лицом. «Ее не удивило ни то, что он мертв, ни то, что его убили», — подумал он.

— И нам, разумеется, необходимо поймать того или тех, кто это сделал. Вы не знаете, кто бы это мог быть? У вашего мужа были враги?

— Я не знаю, — ответила она. — Я плохо знала своего мужа.

Валландер не сразу продолжил. Ее ответ обескуражил его.

— Я не знаю, как понимать ваш ответ, — сказал он.

— А что тут сложного? Я очень плохо знала своего мужа. Когда-то я думала иначе. Но это было давно.

— Что произошло? Почему вы больше так не думаете?

Она покачала головой. Валландеру показалось, что в ее словах была горечь. Он ждал.

— Ничего не произошло, — сказала она. — Мы стали далеки друг другу. Мы живем в одном доме. Но в разных комнатах. Он живет своей жизнью. Я своей.

И тут же поправилась.

— Он жил своей жизнью. Я живу своей.

— Если я правильно понял, он был научным сотрудником в университете?

— Да.

— Исследовал аллергию на молочные продукты, верно?

— Да.

— Вы тоже там работаете?

— Я учительница.

Валландер кивнул.

— Так значит, вы не знаете, были ли у вашего мужа враги?

— Не знаю.

— И у него почти не было друзей?

— Да.

— Таким образом, вы не представляете, кто мог хотеть его смерти? И почему?

Ее лицо было очень сдержанным. Валландеру казалось, будто она смотрит прямо сквозь него.

— Только я сама, — ответила она. — Но я его не убивала.

Валландер долго смотрел на нее, ничего не говоря. Бирк подошел к нему и встал рядом.

— Почему вы хотели его смерти? — спросил он.

Она встала и так резко рванула с себя блузку, что порвала ее. От неожиданности Валландер и Бирк ничего не поняли. Затем она вытянула перед ними свои руки, покрытые шрамами.

— Это он сделал, — сказала она. — И еще много такого, о чем я не хочу даже говорить.

Она вышла из комнаты с рваной блузкой в руках. Валландер и Бирк посмотрели друг на друга.

— Он ее избивал, — сказал Бирк. — Думаешь, это она его убила?

— Нет, — ответил Валландер. — Это не она.

Они молча ждали. Через несколько минут она вернулась. На ней была незаправленная в юбку рубашка.

— Мне не жаль его, — сказала она. — Я не знаю, кто это сделал. И не думаю, что хочу это знать. Но я понимаю, что вам надо поймать убийцу.

— Да, — сказал Валландер. — Мы должны его поймать. И нам необходима любая помощь.

Она посмотрела на него, и лицо ее стало вдруг совсем беспомощным.

— Я уже давно ничего не знаю о нем, — ответила она. — Мне нечем вам помочь.

Валландеру был уверен, что она говорит правду. Она действительно не может им помочь.

Правда, это ей только казалось. На самом деле, она уже им помогла.

Увидев ее руки, Валландер больше не сомневался.

Теперь он знал: преступник, которого они разыскивают — женщина.

26

Когда они вышли из дома на Сириусгатан, шел дождь. Они остановились у машины Валландера. Валландер был обеспокоен и торопился.

— Думаю, мне ни разу не приходилось видеть, чтобы женщина, только что потерявшая мужа, так легко отнеслась к известию о его смерти, — заметил Бирк с неприязнью в голосе.

— Зато тут есть за что уцепиться, — ответил Валландер.

Он не стал утруждать себя объяснениями. Вместо этого он постарался продумать наперед следующие несколько часов. Не оставлявшее его чувство нехватки времени сейчас только усилилось.

— Надо просмотреть его вещи дома и в университете, — сказал он. — Это вы, конечно же, сделаете сами. Но мне бы очень хотелось, чтобы присутствовал кто-то из Истада. Мы пока не знаем, что ищем. Но может оказаться, что так мы быстрее обнаружим что-нибудь важное.

Бирк кивнул.

— Ты сам не останешься?

— Нет. Я попрошу приехать Мартинсона и Сведберга, скажу, чтобы выезжали немедленно.

Валландер достал из машины мобильный телефон и набрал номер истадского полицейского управления. Его соединили с Мартинсоном. Валландер коротко объяснил суть дела. Мартинсон пообещал тут же выехать. В полиции Лунда Валландер велел ему найти Бирка.

— Я бы остался, — сказал Валландер. — Но я должен вернуться к двум первым убийствам. У меня есть подозрение, что в них уже содержится разгадка смерти Блумберга. Только мы ее пока не заметили. Это ключ ко всем трем убийствам. Такое ощущение, что мы заблудились в пещерном лабиринте.

— Надеюсь, жертв больше не будет, — сказал Бирк. — Хватит уже и этих.

Они попрощались. Валландер поехал в Истад. Иногда с порывами ветра приносило дождь. Когда он проезжал «Стуруп», на посадку шел самолет. Валландер вел машину и заново, неизвестно, в который уже раз, обдумывал все случившееся. Он решил также, что́ будет делать по возвращении в участок.

Когда он припарковывал машину, было без пятнадцати шесть. В приемной он остановился спросить у Эббы, на месте ли Анн-Бритт Хёглунд.

— Они с Хансоном вернулись час назад.

Валландер поспешил дальше. Анн-Бритт Хёглунд он нашел в ее кабинете. Она разговаривала по телефону. Валландер сделал ей знак, чтобы она спокойно договорила, и вышел в коридор. Услышав, что она повесила трубку, он сразу же вошел обратно.

— Пойдем ко мне, — сказал он. — Нам нужно еще раз во всем как следует разобраться.

— Мне что-нибудь захватить с собой? — указала она на разбросанные на столе бумаги и папки.

— Думаю, не стоит. В крайнем случае, принесешь их потом.

Она пошла за ним. Валландер позвонил на коммутатор и попросил его не беспокоить, но не сказал, как долго будет занят. Им предстоял важный разговор, и не имело значения, сколько времени он займет.

— Помнишь, я просил тебя подумать обо всем и поискать доказательства женской версии, — начал он.

— Я это сделала, — ответила Анн-Бритт.

— Мы должны заново просмотреть весь материал, — продолжил Валландер. — Этим мы и займемся. Я уверен, что где-то есть лазейка. Только мы ее пока не увидели. Мы много раз проходили мимо нее. Она там была всегда, но мы смотрели в другую сторону. Сейчас я совершенно уверен, что в преступлениях замешана женщина.

— Почему?

Валландер рассказал о разговоре с Кристиной Блумберг. О том, как она сорвала с себя блузку и показала шрамы.

— Ты говоришь о женщине, которую избивали, — заметила Анн-Бритт Хёглунд. — А не о женщине, которая убивает.

— Возможно, это одно и то же, — ответил Валландер. — А если нет, то я должен быть абсолютно в этом уверен.

— С чего начнем?

— С начала. Как в сказке. Сперва кто-то вырыл яму и подготовил для Хольгера Эриксона могилу с кольями в Лёдинге. Представь, что это женщина. Что ты видишь?

— Ничего невозможного тут, разумеется, нет. Женщине такое вполне по силам.

— Почему она избрала именно этот способ?

— Потому что должно казаться, что это сделал мужчина.

Валландер долго размышлял над ее словами, прежде чем продолжить.

— Значит, она хотела направить нас по неверному пути?

— Не обязательно. Может быть, она хотела показать, что зло возвращается. Как бумеранг. Или и то и другое.

Валландер задумался. Ее объяснение не казалось ему невозможным.

— Мотив, — сказал он. — Кто хотел смерти Хольгера Эриксона?

— Это еще менее очевидно, чем в случае с Ёстой Рунфельдтом. Там, по крайней мере, есть несколько объяснений. О Хольгере Эриксоне мы по-прежнему знаем слишком мало. Так мало, что даже, признаюсь, странно. Его жизнь кажется совершенно скрытой. Словно она — запретный для входа объект.

Валландер сразу же понял, что она сказала что-то важное.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что говорю. Мы должны были бы знать больше о восьмидесятилетнем человеке, прожившем всю свою жизнь в Сконе. О человеке известном. Мы же о нем почти ничего не знаем.

— И как это объяснить?

— Не знаю.

— Люди боятся говорить о нем?

— Нет.

— А что же?

— Мы искали наемного солдата, — ответила Анн-Бритт Хёглунд. — Оказалось, что он уже давно умер. Мы узнали, что наемники часто берут себе вымышленные имена. А что если это относится и к Хольгеру Эриксону?

— Он был наемником?

— Не думаю. Но он мог взять себе вымышленное имя. Совсем необязательно, что он всегда был Хольгером Эриксоном. Вот, наверно, почему мы так мало знаем о его личной жизни. Иногда Хольгер Эриксон был другим человеком.

Валландер вспомнил несколько ранних сборников стихов Эриксона. Их он издал под псевдонимом. Но потом он уже подписывался своим настоящим именем.

— Что-то мне с трудом в это верится, — сказал Валландер. — Прежде всего потому, что я не вижу ни одного разумного мотива. Зачем человеку использовать вымышленное имя?

— А если он что-то скрывает?

Валландер посмотрел на нее.

— Ты хочешь сказать, что он взял себе другое имя, так как был гомосексуалистом? Во времена, когда это следовало держать в большом секрете?

— Можно предположить и такое.

Валландер кивнул. Но все же он не был уверен.

— Деньги, которые Хольгер Эриксон завещал церкви в Емтланде, — сказал он. — Это что-нибудь значит? Как объяснить его поступок? И пропавшая полька. Есть в ней кое-что необычное. Ты об этом не думала?

Анн-Бритт Хёглунд покачала головой.

— В деле Хольгера Эриксона она единственная женщина. И это очень странно.

— Из Эстерсунда пришли копии документов по ее делу, — сказала Анн-Бритт Хёглунд. — Но вряд ли кто-то успел ими заняться. Криста Хаберман — второстепенная фигура. У нас даже нет никаких доказательств, что они с Хольгером Эриксоном были знакомы.

Валландер заговорил очень решительно.

— Верно. Это нужно сделать как можно быстрее. Надо узнать, есть ли между ними связь.

— Кто этим займется?

— Хансон. Он читает быстрее всех. И лучше всех умеет заметить самое главное.

Анн-Бритт Хёглунд что-то записала, и они оставили разговор о Хольгере Эриксоне.

— Ёста Рунфельдт был грубым человеком, — сказал Валландер. — Это факт. То же самое можно сказать о Хольгере Эриксоне. И, как теперь выясняется, и о Эужене Блумберге. Еще Ёста Рунфельдт бил свою жену. Как и Блумберг. Какой можно сделать из этого вывод?

— У нас есть трое склонных к насилию мужчин. Из которых по меньшей мере двое избивали женщин.

— Нет, — возразил Валландер. — Не совсем так. У нас есть трое мужчин. Двое из которых избивали женщин. Возможно, это также касается и третьего, Хольгера Эриксона. Но этого мы пока не знаем.

— Ты имеешь в виду польку? Кристу Хаберман?

— Да, к примеру. Возможно еще, что Ёста Рунфельдт убил свою жену. Подготовил прорубь. Силой затащил ее туда и утопил.

Эти слова как будто обожгли обоих. Валландер вернулся к своим рассуждениям.

— Яма с кольями, — сказал он. — Что это?

— Все подготовлено, детально спланировано. Смертельная ловушка.

— Не только. Это еще и медленная смерть.

Валландер нашел на столе какую-то бумагу.

— По заключению судмедэксперта из Лунда Хольгер Эриксон мог провисеть там, распятый на бамбуковых кольях, в течение нескольких часов.

Валландер с отвращением отодвинул бумагу.

— Ёста Рунфельдт, — произнес он затем. — Истощенный, задушенный, привязанный к дереву. О чем это говорит?

— Его держали в заключении. Он не висел в яме.

Валландер поднял руку. Анн-Бритт Хёглунд замолчала. Валландер думал. Вспомнил свою поездку к Стонгшё. Они нашли ее подо льдом.

— Погибнуть подо льдом, — сказал он. — Такая смерть всегда казалась мне самой ужасной. Попасть под лед. Безуспешно пытаться выбраться. И чувствовать пробивающийся сверху солнечный свет.

— Это как заключение, — сказала Анн-Бритт Хёглунд.

— Именно. Именно об этом я и думаю.

— Выходит, что месть напоминает само убийство?

— Ну да, приблизительно так. По крайней мере, такое возможно.

— Тогда то, что произошло с Эуженом Блумбергом, больше напоминает гибель жены Рунфельдта.

— Я знаю, — ответил Валландер. — Быть может, мы разберемся и с этим, если еще немного подумаем.

Они продолжили. Говорили о сумке. Валландер опять вспомнил про накладной ноготь, который Нюберг нашел в лесу Марсвинсхольм.

Дошли до Блумберга. Схема повторялась.

— Его хотели утопить. Но не слишком быстро. Он должен был понять, что с ним происходит.

Валландер откинулся на спинку стула и посмотрел на Анн-Бритт Хёглунд, сидящую на другом конце стола.

— Рассказывай, что ты видишь.

— Мотив мести обретает форму. По крайней мере, он повторяется, как общий знаменатель. Мужчины, жестоко обращавшиеся с женщинами, сами подвергаются тщательно продуманному мужскому насилию. Словно для того, чтобы они на себе испытали собственную жестокость.

— Это хорошая формулировка, — вставил Валландер. — Продолжай.

— Еще возможно, преступник таким образом пытается скрыть, что убийства совершила женщина. Мы далеко не сразу пришли к мысли, что в преступлениях может быть замешана женщина. А когда эта версия пришла нам в голову, мы тут же отвергли ее как неправдоподобную.

— А что свидетельствует против этой версии?

— Мы знаем слишком мало. К тому же, женщина прибегает к насилию, только когда защищает себя или своих детей. Это не спланированные преступления. Всего лишь защитный рефлекс. Нормальная женщина не станет готовить яму с кольями. Или держать в заключении человека. Или топить кого-то в мешке.

Валландер внимательно посмотрел на нее.

— Нормальная женщина, — повторил он. — Ты сама так сказала.

— Если в этих убийствах замешана женщина, то она, скорее всего, больна.

Валландер встал и подошел к окну.

— Есть другое объяснение, — произнес он. — И оно может разрушить все здание, которое мы пытаемся возвести. Она мстит не за себя. Она мстит за других. Жена Ёсты Рунфельдта мертва. Жена Эужена Блумберга непричастна, в этом я уверен. У Хольгера Эриксона женщины нет. Если это месть, и если преступник — женщина, то она мстит за других. Это невероятно. Но если это так, то мне никогда не приходилось сталкиваться ни с чем подобным.

— Может, она не одна? — неуверенно предположила Анн-Бритт Хёглунд.

— Ангелы-убийцы? Целая группа женщин? Секта?

— Нет, вряд ли.

— Ты права, — согласился Валландер. — Вряд ли.

Он опять сел.

— Я бы хотел, чтобы теперь ты сделала иначе, — сказал он. — Обдумай все еще раз. И потом представь мне доказательства, что это не женщина.

— А не лучше ли подождать, пока не узнаем больше о смерти Блумберга?

— Может, и лучше, — ответил Валландер. — Но боюсь, у нас нет времени.

— Думаешь, это повторится?

Валландеру хотелось говорить начистоту. Он ответил не сразу.

— Здесь нет начала, — сказал он. — По крайней мере, различимого. Значит, может не быть и конца. Возможно, это повторится. А мы даже не знаем, в каком направлении искать.

Больше они ни к чему не пришли. Валландер сидел как на иголках от того, что ни Мартинсон, ни Сведберг до сих пор не позвонили. Потом он вспомнил, что его номер заблокирован. Он связался с коммутатором. Но ни от Мартинсона, ни от Сведберга никаких сообщений не было. Валландер попросил соединить их с ним, если они объявятся. Но только их, больше никого.

— Взломы, — вдруг сказала Анн-Бритт Хёглунд. — В цветочном магазине и дома у Эриксона. Как взломы укладываются в общую картину?

— Не знаю, — ответил Валландер. — И кровь на полу. Я было решил, что нашел объяснение. А теперь уже не знаю.

— Я думала об этом, — сказала она.

Валландер заметил ее нетерпение. Он кивнул ей, чтоб она продолжала.

— Мы говорим, что надо выделять факты, — начала она. — Хольгер Эриксон заявляет о взломе, при котором ничего не украдено. Почему же он тем не менее обратился в полицию?

— Я тоже об этом думал, — сказал Валландер. — Возможно, он испугался, что кто-то проник в его дом.

— В таком случае, это укладывается в общую схему.

Валландер не сразу понял, что она имеет в виду.

— Может быть, его только хотели припугнуть. А не обворовать.

— Первое предупреждение? — спросил Валландер. — Я правильно тебя понял?

— Да.

— А цветочный магазин?

— Ёста Рунфельдт выходит из квартиры. Или его выманивают. Или же он ранним утром спускается на улицу к такси. Он бесследно исчезает. Может быть, он пошел в магазин? Это заняло бы всего лишь несколько минут. Сумку он мог оставить за дверью. Или взять с собой. Тяжелой она не была.

— Зачем ему понадобилось идти в магазин?

— Не знаю. Может, забыл что-нибудь.

— Думаешь, на него напали в магазине?

— Я знаю, это не лучшая версия. Но я все же о ней думала.

— Эта версия ничем не хуже других, — ответил Валландер.

Он посмотрел на нее.

— А мы вообще проверяли: может, кровь на полу — кровь Рунфельдта?

— Кажется, не проверяли. Если так, то это я виновата.

— Если начать разбираться, кто виноват в ошибках, допущенных во всех полицейских расследованиях, то про все остальное придется забыть, — возразил Валландер. — Следов этой крови, конечно, не сохранилось?

— Я спрошу Ванью Андерсон.

— Хорошо. Нужно это проверить. Чтобы знать наверняка.

Анн-Бритт Хёглунд встала и вышла из комнаты. Валландер устал. Несмотря на плодотворный разговор, его беспокойство увеличилось. Они были все еще невероятно далеко от центра. Ходу расследования по-прежнему не хватало силы тяжести, чтобы принять нужное направление.

В коридоре кто-то раздраженно повысил голос. Валландер стал думать о Байбе. Но усилием воли постарался переключиться на расследование. Но вместо этого увидел перед собой собаку, о которой мечтал. Он встал и вышел за кофе. Кто-то спросил его, не напишет ли он заключение о допустимости названия «Друзья топора» для краеведческого общества. Валландер отказался. Вернулся в кабинет. Дождь перестал. Толстые облака неподвижно повисли над водонапорной башней.

Зазвонил телефон. Это был Мартинсон. Валландер попытался по его голосу понять, не произошло ли что-то важное. Но ничего такого не услышал.

— Сведберг только что вернулся из Лундского университета. Похоже, про Эужена Блумберга можно немного грубо сказать, что он сливался со стеной. Особо выдающимся исследователем в области аллергии он не был. Каким-то образом, и довольно, надо сказать, сомнительным, он связан с детской больницей в Лунде, но как ученый давным-давно остановился в развитии. Уровень его исследований был самый элементарный. Так, по крайней мере, утверждает Сведберг. Но, с другой стороны, что может знать Сведберг об аллергии на молоко?

— Продолжай, — сказал Валландер, не скрывая нетерпения.

— Я не понимаю, как у человека может не быть совершенно никаких интересов, — сказал Мартинсон. — Он, похоже, только и занимался, что своим проклятым молоком. Больше ничем. Кроме, правда, одной вещи.

Валландер ждал.

— Кажется, у него была женщина на стороне. Я нашел несколько писем. Всплывают инициалы К.А. И самое интересное: она ждала ребенка.

— Как ты это узнал?

— Из писем. Из последнего письма ясно, что срок беременности уже подходил к концу.

— Каким числом датировано письмо?

— Никакой даты не указано. Но она пишет, что смотрела по телевизору фильм, который ей понравился. Если я не ошибаюсь, его показывали примерно месяц назад. Но это мы, конечно же, выясним более точно.

— А ее адрес?

— Адреса нет.

— И не ясно даже, из Лунда ли она?

— Нет. Но она наверняка из Сконе. Она употребляет некоторые характерные обороты.

— Ты спрашивал про нее у вдовы?

— Как раз это я хотел у тебя узнать. Это нормально? Или лучше подождать?

— Поговори с ней, — ответил Валландер. — Мы не можем ждать. К тому же, у меня есть твердое чувство, что она сама об этом знает. Нам нужно имя и адрес этой женщины. И как можно быстрее. Когда узнаешь что-нибудь, сразу же сообщи мне.

После разговора Валландер остался сидеть, не убирая руки с телефона. Ему стало не по себе. Слова Мартинсона что-то ему напомнили.

Что-то, связанное со Сведбергом.

Но он никак не мог вспомнить, что именно.

Он ждал звонка Мартинсона. В дверях показался Хансон и сказал, что они уже сегодня вечером постараются разобрать часть эстерсундских документов.

— Одиннадцать килограммов, — добавил он. — Это просто так, к сведению.

— Ты что, их взвешивал? — удивленно спросил Валландер.

— Нет, не я, — ответил Хансон. — Взвесили на почте. «Одиннадцать килограммов триста граммов от полицейского управления Эстерсунда». Сказать, сколько это стоило?

— Лучше не надо.

Хансон исчез. Валландер чистил ногти. И думал о черном лабрадоре, спящем у его кровати. Без двадцати восемь от Мартинсона все еще ничего не было. Позвонил Нюберг и сообщил, что собирается домой.

Валландер не понял, что он хотел этим сказать. Что в случае чего его можно найти дома? Или что его не следует беспокоить?

Наконец позвонил Мартинсон.

— Она спала, — сказал он. — Я не хотел ее будить. Поэтому так долго.

Валландер ничего не ответил. Сам бы он, не задумываясь, разбудил Кристину Блумберг.

— Что она сказала?

— Ты оказался прав. Для нее не секрет, что у мужа были любовницы. Эта — не первая. Он и раньше изменял ей. Только она не знала, с кем. Инициалы К.А. ей ни о чем не говорят.

— Ей известно, где живет эта женщина?

— Сказала, что нет. Я склонен ей верить.

— Но она же, наверное, знала, куда он уезжает?

— Я ее спросил. Она не знала. К тому же, у него не было машины. Даже водительских прав.

— Значит, эта женщина живет где-то поблизости.

— Я тоже об этом подумал.

— Женщина с инициалами К.А. Надо ее найти. Отложи на время все остальные дела. Бирк там?

— Он уехал в полицейское управление.

— А где Сведберг?

— Он собирался встретиться с человеком, который, якобы, ближе всех знал Блумберга.

— Пусть выяснит, кому принадлежат инициалы К.А.

— Я не уверен, что смогу его найти, — ответил Мартинсон. — Он забыл свой телефон у меня.

Валландер выругался.

— Вдова наверняка знает, кто был лучшим другом ее мужа. Передай это Сведбергу.

— Попробую что-нибудь сделать.

Валландер повесил трубку. Ему почти удалось совладать собой. Но было все равно слишком поздно. Вдруг до него дошло, что именно он забыл. Он разыскал номер полицейского управления в Лунде. Ему повезло, и он почти сразу же нашел Бирка.

— Кажется, мы сдвинулись с места, — сказал он.

— Мартинсон говорил с Эреном, который работает вместе с ним на Сириусгатан, — ответил Бирк. — Если я правильно понял, мы ищем женщину с возможными инициалами К.А.

— Не с возможными инициалами, — ответил Валландер. — Ее совершенно точно зовут К.А. Карин Андерсон, Катарина Альстрём — как бы ее ни звали, мы должны ее найти. Есть одна важная, как мне кажется, деталь.

— В одном из писем упоминалось, кажется, что она должна была скоро родить?

Бирк соображал быстро.

— Именно, — подтвердил Валландер. — Нам нужно связаться с роддомом в Лунде. Узнать про женщин, которые недавно рожали. Или будут рожать. С инициалами К.А.

— Я лично займусь этим, — сказал Бирк. — В таких вопросах нужно соблюдать деликатность.

Валландер повесил трубку. Он вспотел. Дело наконец сдвинулось с мертвой точки. Он вышел в совершенно пустой коридор. Когда вдруг зазвонил телефон, Валландер вздрогнул. Это была Анн-Бритт Хёглунд. Она звонила из цветочного магазина Рунфельдта.

— Никакой крови не осталось, — сказала она. — Ванья Андерсон собственноручно все вымыла.

— Тряпка, — напомнил Валландер.

— К сожалению, она ее выкинула. Лужа крови была ей неприятна. А мусор, естественно, уже давным-давно вывезли.

Валландер знал, что для анализа крови нужно совсем немного.

— Обувь, — сказал он. — В чем она была в тот день? Какое-нибудь пятнышко могло остаться на подошве.

— Сейчас спрошу, не вешай трубку.

— Она была в деревянных сабо, — ответила Анн-Бритт Хёглунд. — Но увезла их домой.

— Съезди туда, — сказал Валландер. — Привези их. И позвони Нюбергу. Он дома. Он хотя бы скажет, есть ли на них кровь.

В дверях показался Хамрен. Валландер почти не видел его с тех пор, как он приехал в Истад. Он также не знал, чем заняты полицейские из Мальмё.

— Я проверяю, не пересекались ли Эриксон и Рунфельдт, — сказал Хамрен. — Пока Мартинсон в Лунде. До сих пор безрезультатно. Скорее всего, они никогда не встречались.

— Все равно нужно довести это до конца, — сказал Валландер. — Их линии должны где-то встретиться. В этом я уверен.

— А Блумберг?

— И он займет свое место. Ничего другого я просто-напросто представить не могу.

— Интересно, с каких это пор работа полицейского подчиняется здравому смыслу? — спросил Хамрен и улыбнулся.

— Конечно, ты прав, — согласился Валландер. — Но я все же надеюсь.

Хамрен держал в руке трубку.

— Я выйду покурить, — сказал он. — Это помогает прочистить мозги.

Хамрен ушел. Было начало девятого. В ожидании звонка Сведберга Валландер налил себе чашку кофе и взял несколько печений. Зазвонил телефон. Человека, звонившего на коммутатор, неправильно соединили. В половине девятого Валландер встал в дверях столовой и рассеянно уставился в телевизор. Красивые кадры с Комор. «Где, интересно, находятся Коморы?» — подумал он. Без пятнадцати девять Валландер снова вернулся к себе. Позвонил Бирк. Сказал, что они проверяют женщин, которые за два последних месяца родили, и тех, что в ближайшие два месяца должны родить. Пока что с инициалами К.А. никого не нашли. Повесив трубку, Валландер подумал, что может идти домой. Если что, позвонят ему на мобильный. Он попытался разыскать Мартинсона, но безуспешно. Потом позвонил Сведберг. Было десять минут десятого.

— С инициалами К.А. никого нет, — сказал он. — Во всяком случае, человек, который, как утверждают, был лучшим другом Блумберга, никого с этими инициалами не знает.

— Ну что ж, — сказал Валландер, не скрывая своего разочарования.

— Я поехал домой, — сказал Сведберг.

Валландер не успел положить трубку, как телефон зазвонил опять. Это был Бирк.

— К сожалению, — сказал он, — никого с инициалами К.А. нет. И это достоверная информация.

— Черт.

Оба задумались.

— А что, если она рожала в другом городе? — сказал Бирк через минуту. — Не в Лунде.

— Ты прав, — согласился Валландер. — Продолжим завтра.

Он повесил трубку.

Теперь он понял, что именно не давало ему покоя. Бумага, по ошибке попавшая к нему стол. Какие-то ночные происшествия в родильном доме Истада. Нападение? Кто-то в халате медсестры?

Он позвонил Сведбергу и застал его в машине.

— Где ты? — спросил Валландер.

— Я даже не доехал еще до Стаффансторпа.

— Приезжай сюда, — сказал Валландер. — Мы должны кое-что выяснить.

— Хорошо, — ответил Сведберг. — Еду.

Это заняло ровно сорок две минуты.

Без пяти десять Сведберг появился в дверях кабинета Валландера.

А Валландер уже начинал сомневаться в серьезности своих подозрений.

Слишком велика была вероятность, что все ему только показалось.

27

Только когда дверь за ним захлопнулась, он понял, что произошло. Он сделал несколько шагов до машины и сел за руль. Потом произнес вслух свое имя: Оке Давидсон.

Оке Давидсон с настоящей минуты стал очень одиноким человеком. Он не думал, что такое когда-либо с ним произойдет. Что женщина, с которой они так много лет были вместе, хотя и жили каждый сам по себе, в один прекрасный день скажет, что больше не может терпеть, и выгонит его.

Он заплакал. Ему было больно. Он не мог ничего понять. Но она говорила серьезно. Она просила его уйти и никогда не возвращаться. Она встретила другого, и он не против жить с ней вместе.

Была почти полночь. Понедельник 17 октября. Темно. Он знал, что в темноте ему лучше не ездить. У него слишком плохое зрение. Вообще-то машину он мог водить только днем в специальных очках. Щурясь, он смотрел вперед. С трудом различал контуры дороги. Но простоять здесь целую ночь он не мог. Ему надо обратно в Мальмё.

Он завел машину. Он был очень расстроен и не понимал, что случилось.

Потом он куда-то свернул. Он действительно плохо видел. Наверно, станет легче, когда он выберется на главную дорогу. Самое важное — это выехать из Лёдинге.

Но он поехал не в ту сторону. Многочисленные узкие дорожки в темноте казались совершенно одинаковыми. В половине первого он понял, что окончательно заблудился. Он был у какого-то дома, где дорога, по всей видимости, обрывалась. Он стал разворачиваться. Вдруг в свете фар заметил какую-то тень. Кто-то двигался к машине. Он сразу почувствовал облегчение. Ему объяснят, как ехать.

Он открыл дверь и вылез из машины.

Потом наступила кромешная тьма.

За пятнадцать минут Сведберг отыскал бумагу, которую просил Валландер. Когда Сведберг без четверти десять вошел к нему в кабинет, Валландер был настроен очень решительно.

— Быть может, мы действуем вслепую, — начал он. — Разыскиваем женщину с инициалами К.А., которая только что родила или скоро родит здесь, в Сконе. Сначала мы думали, что в Лунде. Но ошибались. Возможно, она родила в Истаде. Если не ошибаюсь, здесь используют какие-то особые методы, благодаря которым истадский родильный дом известен даже за границей. И вот однажды ночью в этом роддоме происходит что-то странное. И потом опять. Повторяю, возможно, мы действуем вслепую. Но я должен знать, что произошло.

Сведберг нашел бумагу со своими записями. Он вернулся в комнату, где его с нетерпением ждал Валландер.

— Ильва Бринк, — сказал Сведберг. — Это моя двоюродная сестра. Вернее, как говорят, троюродная. Она работает в роддоме акушеркой. Как-то она пришла ко мне и рассказала, что однажды ночью у них появилась незнакомая женщина. Это ее обеспокоило.

— Почему?

— Потому что по ночам в роддоме не должно быть посторонних.

— Так, давай разберемся, — сказал Валландер. — Когда это случилось в первый раз?

— В ночь на 1 октября.

— С тех пор прошло уже почти три недели. Так, значит, ее это обеспокоило?

— На следующий день, в субботу, она пришла сюда. Мы с ней поговорили. Именно тогда я и сделал эти записи.

— Незнакомая женщина приходила еще раз?

— Да, в ночь на 13 октября. Так совпало, что Ильва опять дежурила. И тогда-то ее ударили. Меня вызвали туда утром.

— Что произошло?

— Женщина снова была там. Когда Ильва попыталась остановить ее, та ее ударила. Ильва сказала, что ощущение было такое, словно ее лягнула лошадь.

— И эту женщину она никогда раньше не видела?

— Нет.

— На ней был халат?

— Да. Но Ильва уверена, что она у них не работает.

— Как она может быть уверена? Она же не знает всех, кто работает в больнице.

— Она была абсолютно уверена. Я, к сожалению, не спросил, почему.

Валландер задумался.

— Эта женщина интересуется роддомом между 30 сентября и 13 октября, — произнес он. — Она совершает два ночных визита и, не задумываясь, сбивает с ног акушерку. Зачем она все-таки приходила?

— Ильва тоже об этом думала.

— И она не нашла никакого объяснения?

— Они проверили отделение оба раза. Но все было как обычно.

Валландер посмотрел на часы. Почти без пятнадцати одиннадцать.

— Позвони ей, — сказал он. — Я знаю, что поздно, но ничего не поделаешь.

Сведберг кивнул. Валландер указал на телефон. Он знал, что Сведберг, несмотря на забывчивость, отлично запоминал телефонные номера. Он набрал номер. Прозвучало много гудков. Никто не отвечал.

— Значит, она на работе, — сказал он, повесив трубку.

Валландер поспешно встал.

— Что ж, еще лучше, — сказал он. — Я не был в роддоме с тех пор, как родилась Линда.

— Старое отделение снесли, — сказал Сведберг. — Теперь там все новое.

На машине Сведберга они за каких-то пять минут доехали от полиции до приемного отделения больницы. Валландер вспомнил, как несколько лет назад ночью он проснулся с ужасными болями в груди и решил, что у него инфаркт. Приемное отделение находилось тогда в другом месте. В больнице все, похоже, было перестроено. Они позвонили в дверь. Тут же подошел охранник и открыл им. Валландер показал свое удостоверение. Они поднялись по лестнице в родильное отделение. Охранник доложил об их приходе. У дверей отделения их ждала женщина.

— Ильва Бринк, — сказал Сведберг. — Моя кузина.

Валландер поздоровался. В конце коридора прошла медсестра. Ильва провела их в маленький кабинет.

— Сейчас довольно спокойно, — сказала она. — Надолго или нет, неизвестно.

— Я сразу перейду к делу, — ответил Валландер. — Я знаю, что все сведения о пациентах должны держаться в секрете. И в мои намерения не входит нарушать это правило. Единственное, что мне пока надо знать, это не лежала ли здесь между 30 сентября и 13 октября беременная женщина с инициалами К.А. «К» как, например, Карин, и «А», как Андерсон.

На лице Ильвы Бринк промелькнула тень беспокойства.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, — сказал Валландер. — Мне только нужно кое-кого найти. Вот и все.

— Я не могу ответить на ваш вопрос, — сказала Ильва Бринк. — Это совершенно конфиденциальная информация. Только если роженица специально не заявляла, что сведения о ее пребывании в больнице держать в тайне не обязательно. Думаю, инициалов это тоже касается.

— Рано или поздно кому-то все равно придется мне ответить, — сказал Валландер. — Проблема только в том, что ответ мне нужен сейчас.

— И все же я никак не могу помочь вам.

Сведберг сидел молча. Валландер заметил, что на лбу у него появилась морщина.

— Здесь есть туалет? — спросил он.

— Да, за углом.

Сведберг кивнул Валландеру.

— Ты вроде хотел в туалет. Может, сходишь пока что?

Валландер понял намек. Он встал и вышел из комнаты.

Подождав пять минут в туалете, вернулся. Сведберг был один. Он стоял у стола, склонившись над какими-то бумагами.

— Что ты ей сказал? — спросил Валландер.

— Сказал, чтоб не позорила семью, — ответил Сведберг. — К тому же, я объяснил ей, что она может получить год тюрьмы.

— За что? — удивился Валландер.

— За препятствование выполнению служебного долга.

— Разве есть такая статья?

— Она этого не знает. Здесь все имена. Думаю, нам лучше поторопиться.

Они просмотрели список. Инициалов К.А. не было. Валландер понял, что случилось как раз то, чего он боялся. Они промахнулись.

— Может, это никакие не инициалы? — задумчиво произнес Сведберг. — Может, К.А. значит что-то другое?

— Что?

— Здесь, например, есть Катарина Таксель, — указал Сведберг. — Буквы К.А. могут быть всего лишь сокращением имени Катарина.

Валландер посмотрел на ее фамилию. Потом снова на весь список. Никого другого с буквами К.А. в имени не было. Никаких Карин или Каролин.

— Возможно, ты прав, — неуверенно сказал Валландер, — запиши ее адрес.

— Здесь нет адреса. Только имя. Думаю, тебе лучше подождать внизу, а я еще раз поговорю с Ильвой.

— Аргумента про честь семьи достаточно, — сказал Валландер. — Не говори ничего про наказуемость. Потом могут возникнуть сложности. Спроси, выписалась ли Катарина Таксель. Узнай про ее посетителей. Нет ли в ее случае чего-нибудь необычного. Отношения в семье. Но в первую очередь узнай, где она живет.

— Это может затянуться, — сказал Сведберг. — Ильва принимает роды.

— Я подожду, — ответил Валландер. — Если потребуется, хоть всю ночь.

Он взял со стола сухарик и вышел из отделения. Спустился в приемное отделение, куда «скорая» только что доставила окровавленного пьяного человека. Валландер его узнал. Его звали Никлассон, он держал склад металлолома недалеко от Истада. Обычно он был трезвый. Но иногда, когда у него случались запои, он нередко ввязывался в драки.

Валландер кивнул знакомым врачам «скорой».

— Плохо дело? — спросил Валландер.

— Никлассон крепкий, — ответил старший из врачей. — Выдержит. Драка произошла в доме в Сандскугене.

Валландер вышел на улицу. Было холодно. Надо еще выяснить, есть ли какая-нибудь Карин или Катарина в Лунде. Этим придется заняться Бирку. Часы показывали полдвенадцатого. Он попробовал открыть машину Сведберга. Но дверца была заперта. Может, ему взять ключи и вернуться? Ждать наверняка еще долго. Но он все-таки остался.

Он начал прохаживаться взад и вперед по стоянке.

Неожиданно он снова оказался в Риме. Впереди, чуть поодаль от него, шел отец. Одна из его тайных ночных прогулок в неизвестном направлении. Сын наблюдает и крадется за отцом. Лестница на площади Испании, фонтан. Глаза отца блестят. Старый человек один гуляет по Риму. Знал ли он, что скоро умрет? Что, если ехать в Италию, то ехать сейчас?

Валландер остановился. Он почувствовал комок в горле. Когда же пройдет боль? Жизнь швыряет его из стороны в сторону. Скоро ему стукнет пятьдесят. Сейчас осень. Ночь. Он бродит по заднему двору больницы. Холодно. Больше всего он боялся, что жизнь станет настолько непонятной, что справиться с ней будет уже невозможно. Что ему тогда останется? Досрочная пенсия? Заявление с просьбой о менее напряженной работе? Посвятить пятнадцать лет тому, чтобы ездить по школам и рассказывать о наркотиках и правилам безопасности на улицах?

«Дом, — думал он. — И собака. И, наверно, Байба. Внешние перемены необходимы. С них и начну. А там посмотрим, что со мной будет. Нагрузка на работе всегда большая. И если наплевать на себя, то мне с ней не справиться».

Стрелки часов перевалили за двенадцать. Валландер расхаживал по автомобильной стоянке. «Скорая» уехала. Все стихло. Валландер знал, что ему многое надо обдумать. Но он слишком устал. Сейчас он мог только ждать. И двигаться, чтобы не замерзнуть.

В половине первого появился Сведберг. Он шел быстро. Валландер понял, что у него есть новости.

— Катарина Таксель живет в Лунде, — сказал он.

Валландер был весь внимание.

— Она еще здесь?

— Она родила 15 октября. И уже выписалась.

— Ты узнал адрес?

— И не только адрес. Она мать-одиночка. Фамилия отца не указана. За все время, пока она лежала здесь, ее никто не навещал.

Валландер замер.

— Тогда это, наверно, она, — произнес он. — Наверняка. Женщина, которую Эужен Блумберг называл К.А.

Они поехали обратно в участок. Прямо у въезда Сведберг резко затормозил, чтобы не задавить зайца, заплутавшего в городе.

Они уселись в пустой столовой. Где-то тихо играло радио. У дежурных полицейских то и дело раздавались телефонные звонки. Валландер налил себе кружку горького кофе.

— Вряд ли это она запихнула Блумберга в мешок, — сказал Сведберг и почесал ложкой лысину. — Мне с трудом верится, что женщина, только что ставшая матерью, стала бы кого-то убивать.

— Она промежуточное звено, — сказал Валландер. — Если все действительно так, как я думаю. Она стоит между Блумбергом и самым важным для нас на данный момент человеком.

— Ты имеешь в виду медсестру, которая ударила Ильву?

— Именно.

Сведбергу было не так просто следовать за ходом мыслей Валландера.

— Так, по-твоему, эта неизвестная медсестра появляется в истадском роддоме, чтобы увидеть Катарину Таксель?

— Да.

— Но почему ночью? Почему ей не прийти в обычное время посещений? Ведь есть же установленные часы? И никто обычно не следит за тем, кто приходит и к кому?

Валландер знал, что Сведберг задает очень важные вопросы. И чтобы двигаться дальше, Валландер должен на них ответить.

— Она не хотела, чтобы ее видели, — сказал он. — Это единственное возможное объяснение.

Но Сведберг не сдавался.

— Кто ее мог увидеть? Она боялась быть узнанной? Может, она и от Катарины Таксель скрывалась? И приходила в больницу ночью посмотреть на спящую женщину?

— Я не знаю, — сказал Валландер. — Это действительно странно.

— Есть только одно возможное объяснение, — продолжил Сведберг. — Она приходит ночью потому, что днем ее могут узнать.

Валландер обдумывал слова Сведберга.

— Например, кто-то, кто работает днем?

— Едва ли она приходит в роддом именно ночью без причины. Рискуя попасть в ситуацию, в которой она вынуждена ударить мою ни в чем не повинную кузину.

— Есть, наверное, еще одно объяснение, — сказал Валландер.

— Какое?

— Она просто-напросто не может приходить в роддом днем.

Сведберг задумчиво кивнул.

— Это, конечно, возможно. Но почему?

— Мало ли почему? Мы же не знаем, где она живет. Кем работает. И к тому же, она, наверно, хочет сохранить свои посещения в тайне.

Сведберг отодвинул кружку.

— Ее посещения наверняка были важными, — сказал он. — Она приходила дважды.

— Можно расположить эти события на временной шкале, — сказал Валландер. — Сначала она приходит в ночь на 1 октября. В час, когда дежурные как раз наиболее утомлены и невнимательны. Задерживается на несколько минут и потом исчезает. Через две недели все повторяется. То же время. Ее задерживает Ильва Бринк, но женщина бесследно исчезает, ударив акушерку.

— Через пару дней Катарина Таксель рожает.

— Женщина больше не приходит. Зато убит Эужен Блумберг.

— Может ли за всем этим стоять медсестра?

Они молча посмотрели друг на друга.

Валландер вдруг вспомнил: Сведберг не уточнил у Ильвы Бринк одну важную деталь.

— Помнишь, мы нашли пластиковую табличку в сумке Ёсты Рунфельдта? — спросил он. — Типа тех, что носят в больницах.

Сведберг кивнул. Он помнил.

— Позвони в роддом, — сказал Валландер. — Спроси Ильву, может, она обратила внимание, не было ли у женщины на халате такой таблички.

Сведберг встал и позвонил с прикрепленного к стене телефона. Подошел кто-то из коллег Ильвы. Сведберг ждал. Валландер выпил воды. Потом Сведберг говорил с Ильвой. Разговор был коротким.

— Ильва точно помнит, что у нее была табличка, — сказал он. — Оба раза.

— Она запомнила фамилию?

— Ей показалось, что на табличке не было ничего написано.

Валландер задумался.

— А что, если она потеряла первую, — сказал он. — А новую взяла там же, где халат.

— Не думаю, что мы найдем отпечатки пальцев, — сказал Сведберг. — В больнице все время убирают. И потом, она могла вообще ни к чему не прикасаться.

— Но она совершенно точно была без перчаток, — сказал Валландер. — Ильва это хорошо запомнила.

Сведберг постучал себе по лбу ложкой.

— А вдруг? Если я правильно понял объяснения Ильвы, перед тем как ударить, женщина схватила ее.

— Она схватила ее за халат, — возразил Валландер. — А на халате искать отпечатки бесполезно.

На минуту им овладело бессилие.

— И все же поговорим с Нюбергом, — сказал он. — Может, она дотрагивалась до кровати Катарины Таксель? Надо проверить. Если мы найдем отпечатки, совпадающие с отпечатками на сумке Ёсты Рунфельдта, то для расследования это будет большим шагом вперед. Тогда начнем искать те же отпечатки у Хольгера Эриксона и Эужена Блумберга.

Сведберг пододвинул Валландеру записку с адресом Катарины Таксель. Валландер прочел, что ей 33 и что она частный предприниматель, хотя чем она занимается, не сообщалось. Живет она в центре Лунда.

— Поедем к ней завтра в семь утра, — сказал он. — Раз мы все равно работали ночью, можем поработать и завтра утром. А сейчас, пожалуй, самое лучшее немного поспать.

— Странно, — сказал Сведберг. — Сперва мы искали наемника. Теперь медсестру.

— И, скорее всего, ненастоящую, — добавил Валландер.

— Совсем необязательно, — заметил Сведберг. — Из того, что Ильва ее не узнала, еще не следует, что она не медсестра.

— Ты прав. Нельзя исключать такой возможности.

Валландер встал.

— Я тебя подвезу, — сказал Сведберг. — Как продвигается ремонт твоей машины?

— Наверное, придется покупать новую. Только вот где взять деньги?

В комнату быстро вошел дежурный полицейский.

— Я знал, что найду вас здесь, — сказал он. — Случилось несчастье.

У Валландера внутри все сжалось. «Только не убийство, — думал он. — Нам с этим не справиться».

— У обочины дороги между Сёвестадом и Лёдинге найден тяжело раненный мужчина. Его обнаружил шофер грузовика. Попал ли он под машину или стал жертвой какого-то другого насилия, мы не знаем. Туда сейчас едет «скорая». Я подумал, что это недалеко от Лёдинге и…

Он не успел закончить. Сведберг и Валландер уже выходили из комнаты.

Они приехали на место как раз, когда врачи укладывали раненого на носилки. Валландер узнал врачей, — немногим раньше он их видел у больницы.

— Мы с вами как корабли в ночном море, — сказал водитель «скорой».

— Он попал под машину?

— Если так, то шофер удрал. Но это больше похоже на насилие иного рода.

Валландер огляделся. Дорога была пуста.

— И кто здесь разгуливает по ночам? — спросил он.

Мужчине сильно изуродовали лицо. Он тихо хрипел.

— Мы поехали, — сказал водитель. — Надо поторопиться. У него могут быть внутренние повреждения.

«Скорая» исчезла. Они осмотрели место происшествия, освещенное фарами машины Сведберга. Сразу после этого прибыл ночной патруль из Истада. Сведберг и Валландер ничего не обнаружили. И уж, конечно, никаких следов, что здесь тормозила машина. Сведберг рассказал вновь прибывшим полицейским, что случилось. Потом они с Валландером вернулись в Истад. Поднялся ветер. Сведберг посмотрел на термометр, указывающий уличную температуру воздуха. Плюс три.

— Это не имеет отношения к нашему делу, — сказал Валландер. — Высади меня у больницы, а сам поезжай домой и ложись. Хоть один из нас немного отдохнет.

— Где тебя завтра забрать? — спросил Сведберг.

— На Мариагатан. Скажем, в шесть. Мартинсон встает рано. Позвони ему и расскажи, что случилось. Пусть узнает у Нюберга про табличку. Скажи ему, что мы едем в Лунд.

Второй раз за эту ночь Валландер оказался у дверей приемного отделения больницы. Когда он туда приехал, пострадавшим занимались врачи. Валландер сел и стал ждать. Он очень устал. И даже сам не заметил, как уснул. Проснувшись от того, что кто-то назвал его по имени, он сначала не понял, где находится. Ему снился сон. Рим. Он ходил по темным улицам и искал своего отца, но не находил.

Перед ним стоял врач. Валландер тут же проснулся.

— Он будет жить, — сказал доктор. — Но его сильно избили.

— Так, значит, это никакая не авария?

— Нет, его избили. Но, насколько я могу судить, внутренних повреждений нет.

— При нем были какие-нибудь документы?

Врач протянул ему конверт. Валландер вынул из него бумажник, где, кроме прочего, лежало водительское удостоверение. Пострадавшего звали Оке Давидсон. Валландер обратил внимание, что водить машину ему разрешается только в очках.

— Могу я с ним поговорить?

— Лучше все-таки немного подождать.

Валландер решил, что разобраться с этим он поручит Хансону или Анн-Бритт Хёглунд. Если это жестокое избиение не имеет отношения к их делу, то его расследование придется временно отложить. У них слишком мало времени.

Валландер собрался уходить.

— Мы тут нашли кое-что среди его вещей. Думаю, вас это может заинтересовать, — сказал доктор.

Он протянул ему листок бумаги. Валландер прочел корявые буквы: «Вор, обезвреженный ночными стражами».

— Какие еще стражи? — не понял он.

— Об этом же писали в газетах, — ответил доктор. — Об организующейся народной дружине. Видимо, они также называют себя ночными стражами.

Валландер недоверчиво посмотрел на текст.

— Есть одно доказательство, — продолжил доктор. — Записка была у него прямо на теле. Ее прикрепили степлером.

Валландер покачал головой.

— Черт, это просто невероятно, — сказал он.

— Да, — согласился доктор. — Невероятно, как далеко все это зашло.

Вызывать такси Валландер не стал. Он пошел домой пешком по пустому городу. Он думал о Катарине Таксель. И об Оке Давидсоне с запиской, прикрепленной к телу.

Поднявшись в свою квартиру на Мариагатан, он только снял ботинки и куртку и лег на диван, укрывшись пледом. Будильник был заведен. Но он не мог уснуть. Начинала болеть голова. Он пошел на кухню и растворил в воде таблетки. За окном ветер раскачивал фонарь. Потом он снова лег. Беспокойно проворочался, пока не зазвонил будильник. Валландер сел. Усталость не только не прошла, но стала еще сильней, чем когда он ложился. Он сходил в ванную и ополоснул лицо холодной водой. Потом переодел рубашку. Поставил варить кофе и позвонил домой Хансону. Хансон долго не брал трубку. Валландер понял, что разбудил его.

— С эстерсундскими бумагами я пока еще не готов, — сказал Хансон. — Просидел вчера до двух. Осталось примерно четыре килограмма.

— Поговорим об этом после, — оборвал его Валландер. — А пока съезди в больницу и поговори с пациентом по имени Оке Давидсон. Вчера вечером или ночью где-то недалеко от Лёдинге на него напали. По всей вероятности, это были члены народной дружины. Займись этим.

— А что мне делать с бумагами из Эстерсунда?

— Придется тебе выполнять два задания одновременно. Мы со Сведбергом едем в Лунд. Подробности потом.

Хансон не успел больше ничего спросить, так как Валландер повесил трубку.

У него не было сил что-либо объяснять.

В шесть Сведберг остановил машину у его дверей. Валландер стоял у кухонного окна с чашкой кофе в руке и видел, как он подъехал.

— Я говорил с Мартинсоном, — сказал Сведберг, когда Валландер сел в машину. — Он попросит Нюберга разобраться с табличкой.

— Он понял суть дела?

— Думаю, да.

— Тогда поехали.

Валландер откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Лучшее, что он мог сделать по дороге в Лунд, это поспать.

Катарина Таксель жила в обыкновенном жилом доме на площади, названия которой Валландер не знал.

— Наверное, лучше позвонить Бирку, — сказал Валландер. — Чтобы не было потом никаких проблем.

Сведберг набрал номер и застал Бирка дома. Он передал трубку Валландеру, который быстро объяснил, что произошло. Бирк пообещал приехать через двадцать минут. Они сидели в машине и ждали. Небо было серого цвета. Дождь не шел. Но ветер усилился. Бирк затормозил сзади них. Валландер подробно объяснил, что выяснилось из разговора с Ильвой Бринк. Бирк внимательно слушал. И все же Валландер чувствовал, что история кажется ему сомнительной.

Они вошли в подъезд. Квартира Катарины Таксель находилась на втором этаже слева.

— Я буду стоять сзади, — сказал Бирк. — Ты начинай.

Сведберг позвонил. Дверь почти сразу же открылась. Перед ними стояла женщина в халате. От усталости у нее под глазами были черные круги. Она напомнила Валландеру Анн-Бритт Хёглунд.

Валландер поздоровался, стараясь говорить как можно любезнее. Но услышав, что он полицейский и приехал из Истада, она насторожилась. Они прошли в квартиру, казавшуюся маленькой и тесной. Все напоминало о том, что в доме новорожденный ребенок. Валландер вспомнил, как выглядела его собственная квартира, когда родилась Линда. Они вошли в гостиную, обставленную светлой мебелью. На столе лежала рекламная брошюрка, привлекшая внимание Валландера. «Продукция для ухода за волосами Таксель». «Так вот, чем она занимается», — подумал он.

— Извините за ранний визит, — сказал он, когда они сели. — Но наше дело не терпит отлагательства.

Он не знал, что говорить дальше. Она сидела напротив и в упор смотрела на него.

— Вы недавно лежали в истадском роддоме, — сказал он.

— Я родила мальчика, — ответила она. — Пятнадцатого числа. В три часа дня.

— Примите мои поздравления, — сказал Валландер. Сведберг и Бирк тоже что-то пробормотали.

— Приблизительно за две недели до этого, — продолжил Валландер, — а точнее, в ночь на первое октября, где-то после полуночи, вас навестили, не знаю, ожидали вы этого визита или нет.

Она непонимающе на него посмотрела.

— Интересно, и кто же это мог быть?

— Медсестра, которую вы, возможно, не видели раньше?

— Я знала в лицо всех, кто работал по ночам.

— Эта женщина появилась еще раз две недели спустя, — продолжил Валландер. — И мы полагаем, что она приходила к вам.

— Ночью?

— Да. Где-то после двух.

— Ко мне никто не приходил. К тому же, я спала.

Валландер задумчиво кивнул. Бирк стоял за диваном, Сведберг сидел на стуле у стены. Вдруг стало очень тихо.

Все ждали следующего вопроса.

Он обязательно задаст его.

Только сначала он должен сосредоточиться. Он все еще чувствовал усталость. На самом деле, надо бы спросить, почему она так долго пролежала в роддоме. Осложнения? Но он не спросил.

Было кое-что поважнее.

От Валландера не укрылось, что она говорит неправду.

К ней приходили, в этом Валландер не сомневался. И Катарина Таксель знала эту женщину.

28

Вдруг заплакал ребенок.

Катарина Таксель встала и вышла из комнаты. В ту же минуту Валландер решил, как ему продолжать. Он не сомневался, что она говорит неправду. С самого начала она отвечала как-то уклончиво, увиливала. Проработав много лет в полиции, Валландер волей-неволей научился отличать правду от лжи и приобрел почти никогда не подводившее его чутье на обман. Он поднялся и подошел к окну, где стоял Бирк. Сведберг присоединился к ним. Они наклонились друг к другу, и Валландер, не отрывая взгляда от двери, через которую она вышла, шепотом сказал:

— Она говорит неправду.

Другие, казалось, ничего не заметили. Или не были так уверены. Но не возражали.

— Этот разговор может затянуться, — продолжал Валландер. — Но я считаю, что Таксель — очень важная для нас фигура, и сдаваться не собираюсь. Таксель знает эту женщину. И мы обязательно должны выяснить, кто она.

Бирк как будто впервые понял взаимосвязь.

— Ты что, хочешь сказать, что за всеми этими преступлениями стоит женщина? Что убийца — женщина?

Он почти испугался собственных слов.

— Это совсем не обязательно, — сказал Валландер. — Но я уверен, одно из центральных мест в этом деле занимает женщина. И если она не убийца, то, значит, за ней стоит кто-то еще. Нам необходимо выяснить, кто эта женщина.

Ребенок затих. Сведберг и Валландер быстро вернулись на свои места. Через минуту Катарина Таксель вошла в комнату и села на диван. Валландер обратил внимание, что она очень настороженна.

— Вернемся к роддому в Истаде, — мягко сказал Валландер. — Вы говорите, что спали. И в те ночи вас никто не навещал?

— Нет.

— Вы живете в Лунде. И тем не менее, решаете рожать в Истаде?

— Я доверяю их методике.

— Я слышал о ней, — сказал Валландер. — Моя дочь тоже родилась в Истаде.

Она никак не прореагировала. Валландер понял: она будет только отвечать на его вопросы. Сама она ничего не скажет.

— Я задам вам несколько личных вопросов, — продолжил Валландер. — Это не допрос, и вы можете не отвечать. Но в таком случае я вынужден предупредить вас, что тогда вам придется последовать со мной в участок и пройти формальный допрос. Мы собираем информацию о нескольких особо тяжких преступлениях.

Она снова никак не прореагировала. Взгляд ее был прикован к его лицу. Казалось, она пытается просверлить его глазами. Что-то в них раздражало Валландера.

— Вы меня понимаете?

— Понимаю. Я не дура.

— Вы не против, если я задам несколько вопросов личного характера?

— Этого я не могу сказать, пока не узнаю, что вы спросите.

— Мне показалось, вы живете в квартире одна. Вы не замужем?

— Нет.

Ответ прозвучал резко и уверенно. «Как отрезала», — изумился Валландер.

— А можно спросить, кто отец вашего ребенка?

— На этот вопрос я отвечать не собираюсь. Это касается только меня. И моего ребенка.

— Нет, не только: например, в случае, если отец ребенка стал жертвой преступления.

— В таком случае вы должны знать, кто отец моего ребенка. Но вам это неизвестно. И, следовательно, вопрос неуместен.

Валландер не мог не признать, что она права. В сообразительности ей не откажешь.

— Тогда я задам другой вопрос, — продолжил он. — Вы знакомы с человеком по имени Эужен Блумберг?

— Да.

— Как вы с ним знакомы?

— Я знакома с ним.

— Вы знаете, что его убили?

— Да.

— Откуда вам это известно?

— Я прочитала об этом в газете сегодня утром.

— Это он отец вашего ребенка?

— Нет.

«Она хорошо врет, — подумал Валландер. — Но недостаточно убедительно».

— Правда, что вы с Эуженом Блумбергом были близки?

— Да, это так.

— И все же, отец вашего ребенка не он?

— Нет.

— Как долго продолжались ваши отношения?

— Два с половиной года.

— Наверно, вам приходилось скрывать их, ведь он женат.

— Он мне лгал. Я узнала об этом не сразу.

— И что произошло тогда?

— Я с ним рассталась.

— Когда это случилось?

— Примерно год назад.

— И после вы никогда не встречались?

— Нет.

Валландер решил воспользоваться случаем и пошел в наступление.

— Мы нашли у него письма, написанные вами всего лишь несколько месяцев назад.

Она не поддавалась.

— Мы переписывались. Но не встречались.

— Все это очень странно.

— Он писал письма. Я отвечала. Он хотел, чтобы мы снова начали встречаться. Я этого не хотела.

— Потому что у вас был другой мужчина?

— Потому что я ждала ребенка.

— И имени отца вы не назовете?

— Нет.

Валландер взглянул на Сведберга, который сидел, уставившись в пол. Бирк смотрел в окно. Но Валландер знал, что оба внимательно слушают.

— Кто, по вашему мнению, мог убить Эужена Блумберга?

Вопрос Валландера прозвучал неожиданно. Бирк у окна пошевелился. Пол под ним заскрипел. Сведберг перевел взгляд на свои руки.

— Я не знаю, кто мог хотеть его смерти.

Опять заплакал ребенок. Она быстро встала и вышла. Валландер посмотрел на обоих полицейских. Бирк покачал головой. Валландер попытался оценить ситуацию. Вызвать на допрос женщину, три дня назад родившую ребенка, повлекло бы за собой большие проблемы. К тому же, сама она ни в чем не подозревается. Он быстро принял решение. Они опять все вместе встали у окна.

— Пока что достаточно, — сказал Валландер. — Но надо установить за ней наблюдение. И я хочу знать о ней все, что только возможно. Кажется, у нее какое-то предприятие, выпускающее продукцию для ухода за волосами. Я хочу знать все о ее родителях, друзьях, о том, чем она занималась раньше. Проверьте ее по всем пунктам. Я хочу знать о ней все.

— Не беспокойся, будет сделано, — заверил его Бирк.

— Сведберг останется в Лунде. Нам нужен кто-то, посвященный в предыдущие убийства.

— На самом деле, я предпочел бы поехать домой, — сказал Сведберг. — Ты же знаешь, что я не особенно хорошо себя чувствую за пределами Истада.

— Знаю, — ответил Валландер. — Но сейчас ничего не поделаешь. Когда я вернусь, попрошу кого-нибудь сменить тебя. Но это слишком большая роскошь, если наши люди будут разъезжать туда-сюда без надобности.

Вдруг они заметили, что она стоит в дверях. С ребенком на руках. Валландер улыбнулся. Они подошли посмотреть на мальчика. Сведберг, обожавший детей, хотя сам был бездетный, начал с ним заигрывать.

Но что-то вдруг насторожило Валландера. Он снова подумал о времени, когда Линда только что родилась. Когда Мона носила ее на руках. Когда он сам носил ее и постоянно боялся уронить.

Потом он понял, в чем дело. Катарина Таксель не прижимала ребенка. Как будто он был ей чужой.

Ему стало не по себе. Но он не подал виду.

— Не будем больше мешать вам, — сказал он. — Но мы еще обязательно позвоним.

— Надеюсь, вы поймаете убийцу Эужена, — сказала она.

Валландер посмотрел на нее. Кивнул.

— Да, — ответил он. — Мы с этим разберемся. Можете не сомневаться.

Они вышли на улицу. Ветер усилился.

— Что ты о ней думаешь? — спросил Бирк.

— Она, само собой разумеется, говорит неправду, — сказал Валландер. — Но тем не менее было такое ощущение, что она и не лжет.

Бирк вопросительно на него посмотрел.

— Как это понимать? Она одновременно и лжет и говорит правду?

— Приблизительно так, — ответил Валландер. — Что это значит, я не знаю.

— Я заметил одну маленькую деталь, — вдруг произнес Сведберг. — Она сказала «убийцу». А не «того, кто убил».

Валландер кивнул. Он тоже это заметил. Она сказала, что надеется, что они поймают «убийцу» Эужена Блумберга.

— И что же это значит? — скептично заметил Бирк.

— Ты прав, может, и ничего, — ответил Валландер. — Но и Сведберг, и я обратили на это внимание. А это уже довольно примечательно.

Они договорились, что Валландер вернется в Истад на машине Сведберга. Еще он пообещал, что как можно скорее пришлет кого-нибудь ему на смену.

— Это важно, — обратился он еще раз к Бирку. — В больнице Катарину Таксель навещала эта женщина. Мы должны выяснить, кто она. Акушерка, которую она ударила, очень хорошо ее описала.

— Дай мне ее приметы, — сказал Бирк. — Ведь она может прийти к Катарине Таксель домой.

— Она очень высокого роста, — начал Валландер. — Сама Ильва Бринк метр семьдесят четыре. Ей показалось, что рост женщины примерно метр восемьдесят. Темные прямые волосы, не очень длинные. Голубые глаза, острый нос, тонкие губы. Крепкого телосложения, но не толстая. Грудь не очень большая. Женщина, судя по нанесенному удару, сильная. Возможно, она хорошо натренирована.

— Под такое описание подходит довольно много людей, — заметил Бирк.

— Так всегда, — ответил Валландер. — Тем не менее, увидев того, кого искал, сразу понимаешь, что это он.

— Она что-нибудь говорила? Какой у нее голос?

— Она не произнесла ни слова. Только ударила ее.

— Акушерка обратила внимание на ее зубы?

Валландер посмотрел на Сведберга. Тот отрицательно покачал головой.

— Она была накрашена?

— Да, но не ярко.

— А руки? У нее были накладные ногти?

— Совершенно точно нет. Ильва сказала, что это бы она запомнила.

Бирк что-то записал.

— Посмотрим, — сказал он, кивнув. — Следить за ней надо очень незаметно. Ведь она будет настороже.

Они расстались. Сведберг дал Валландеру ключи от машины. По дороге в Истад Валландер пытался понять, почему Катарина Таксель скрывала, что за время ее пребывания в роддоме к ней два раза ночью приходили. Кто эта женщина? Какое отношение она имеет к Катарине Таксель и Эужену Блумбергу? Как развивались события? Что за цепочка ведет к убийству?

Его не оставляла мысль, что он выбрал совершенно не то направление. А вдруг он только сбивает расследование с верного курса, ведя его тем самым к невидимым подводным рифам, к крушению.

Это мучило его. До бессонницы, до язвы. Мысль, что расследование на полном ходу движется к гибели. С Валландером такое случалось и раньше. Следствие неожиданно рассыпалось на мелкие неузнаваемые кусочки. Оставалось только начинать все с начала. И виноват был он.

В половине десятого он поставил машину у полицейского участка Истада. Когда он вошел в приемную, его остановила Эбба.

— У нас тут полная неразбериха, — сказала она.

— Что случилось?

— Лиза Хольгерсон хочет немедленно поговорить с тобой. Дело касается того человека, которого вы нашли ночью.

— Я поговорю с ней, — сказал Валландер.

— Сделай это сразу же, — попросила Эбба.

Валландер пошел прямиком к Лизе. Дверь была открыта. Там сидел Хансон. Он был бледен. Сама Лиза Хольгерсон тоже была как никогда взволнована. Она указала ему на стул.

— Послушай-ка, что говорит Хансон.

Валландер снял куртку и сел.

— Оке Давидсон, — начал Хансон. — Сегодня утром я провел с ним большую беседу.

— Как он? — спросил Валландер.

— Не так плох, как кажется. Но тем не менее положение серьезное. Может быть, даже посерьезнее истории, которую он рассказал.

Хансон действительно не преувеличивал. Сначала его слова удивили Валландера, но постепенно удивление переросло в возмущение. Хансон выражался четко и был краток. Происшествие переходило всякие границы. Если бы Валландер собственными ушами не слышал рассказа Хансона, он бы и представить себе не мог, что такое возможно. Тем не менее, это произошло, и ничего поделать они были не в силах. Швеция постоянно менялась. Часто перемены были незаметны, на первый взгляд, и проявлялись более отчетливо лишь спустя некоторое время. Но иногда Валландеру казалось, что общество словно содрогается от толчка. Особенно это касалось событий, которые он наблюдал и переживал как полицейский.

История Хансона об Оке Давидсоне как раз и была таким толчком, встряхнувшим в свою очередь и Валландера.

Оке Давидсон служил в управлении социальной защиты населения в Мальмё. Из-за плохого зрения он считался частично нетрудоспособным. Ему пришлось побороться, но он все-таки выбил себе водительские права, правда, с определенными ограничениями. С конца 70-х годов у него был роман с одной женщиной в Лёдинге. В тот вечер, когда произошел несчастный случай, она с ним порвала. Обычно Оке Давидсон оставался в Лёдинге на ночь, так как ночью водить машину ему не разрешалось. Но сейчас не было другого выхода. Он заблудился и остановился спросить дорогу. И тогда на него напал ночной патруль, состоящий из образованной в Лёдинге группы добровольцев. Они решили, что он вор и отказались выслушивать его объяснения. Очки его, наверно, разбились. Он потерял сознание и очнулся, только когда врачи «скорой помощи» укладывали его на носилки.

Вот что рассказал Валландеру Хансон. Но на этом история не кончалась.

— Оке Давидсон — безобидный человек, страдающий, кроме плохого зрения, гипертонией. Я беседовал с несколькими его коллегами в Мальмё. Они глубоко возмущены. Один из них рассказал еще кое-что, о чем сам Оке Давидсон умолчал. Возможно, по своей скромности.

Валландер внимательно случал.

— Оке Давидсон преданный и очень активный член «Эмнести Интернешенл», — продолжил Хансон. — Вопрос в том, не заинтересуется ли теперь эта организация и Швецией. Если не приостановить деятельность жестоких ночных стражей и народных дружин.

Валландер молчал. Он был вне себя от злости, его мутило.

— У этих типов есть лидер, — продолжил Хансон. — Его зовут Эскиль Бенгтсон, и в Лёдинге у него транспортная контора.

— Необходимо это пресечь, — сказала Лиза Хольгерсон. — Даже если придется поступиться интересами расследования убийств. Мы должны по крайней мере выработать план действий.

— Такой план уже есть, — сказал Валландер и встал. — Он очень прост. Надо ехать за Эскилем Бенгтсоном и арестовать его. А потом арестовать всех, кто участвует в этой народной дружине, всех до единого. Их опознает Оке Давидсон.

— Он же ничего не видит, — сказала Лиза Хольгерсон.

— Люди с плохим зрением часто обладают хорошим слухом, — ответил Валландер. — Если я правильно понял, избивая его, они друг с другом переговаривались.

— Я не уверена, что этого достаточно, — неуверенно произнесла Лиза Хольгерсон. — Ведь у нас почти нет доказательств.

— Для меня вполне достаточно, — сказал Валландер. — Можешь, конечно же, приказать мне остаться в участке.

Она покачала головой.

— Поезжай, — сказала она. — Чем быстрее, тем лучше.

Валландер кивнул Хансону. Они остановились в коридоре.

— Мне нужны две патрульные машины, — сказал Валландер, настойчиво постучав пальцем по плечу Хансона. — И пусть, выезжая из Истада, а также в Лёдинге, включат мигалки и сирены. Неплохо бы еще сообщить прессе.

— Вряд ли это возможно, — озабоченно проговорил Хансон.

— Конечно, невозможно, — ответил Валландер. — Выезжаем через десять минут. О бумагах из Эстерсунда поговорим по дороге.

— Остался один килограмм, — сказал Хансон. — Это невероятное расследование. Бесконечное множество витков. Там есть, например, сын, унаследовавший это расследование после своего отца.

— По дороге, — оборвал его Валландер. — Не сейчас.

Хансон исчез, и Валландер прошел в приемную. Там он шепотом о чем-то попросил Эббу. Она кивнула, пообещав все выполнить.

Через пять минут они сидели в машине. Из города выехали с мигалками и сиренами.

— За что мы его арестуем? — спросил Хансон. — Этого Бенгтсона, владельца транспортной компании?

— По подозрению в жестоком избиении, — ответил Валландер. — В пропаганде насилия. Давидсона наверняка силой притащили на эту дорогу. Можно заодно навесить похищение. Подстрекательство.

— Ты рискуешь столкнуться с Пером Окесоном.

— Это еще неизвестно, — возразил Валландер.

— Мы так рванули с места, словно гонимся за опасными преступниками, — сказал Хансон.

— Да, — ответил Валландер, — ты совершенно прав. Мы разыскиваем по-настоящему опасных преступников. Не думаю, что есть кто-то, кто представляет сейчас большую угрозу правопорядку этой страны.

Они затормозили у дома Эскиля Бенгтсона, расположенного на окраине города. Там стояли два грузовика и экскаватор. В загоне зло лаяла собака.

— Будем брать, — сказал Валландер.

Как раз когда они подошли к дому, дверь открыл крупный человек с большим животом. Валландер взглянул на Хансона, и тот кивнул ему в ответ.

— Комиссар Валландер из полиции Истада, — сказал Валландер. — Одевайтесь и следуйте за нами.

— Куда это?

Его наглость вывела Валландера из себя. Хансон заметил это и взял его за локоть.

— Вы поедете с нами в Истад, — произнес Валландер, с трудом сдерживаясь. — И вы прекрасно знаете, почему.

— За мной ничего нет, — сказал Эскиль Бенгтсон.

— Как же, — ответил Валландер. — За вами слишком много всего. Если не оденетесь, придется поехать так.

Рядом с мужчиной показалась маленькая худая женщина.

— В чем дело? — закричала она высоким резким голосом. — За что вы его забираете?

— Не вмешивайся, — сказал мужчина и втолкнул ее обратно в дом.

— Надень на него наручники, — сказал Валландер.

Хансон непонимающе на него посмотрел.

— Зачем?

Терпение Валландера лопнуло. Он повернулся к одному из полицейских, сидящих в машине, и взял пару наручников. Потом поднялся по лестнице, приказал Эскилю Бенгтсону вытянуть руки и надел на него наручники. Все произошло так быстро, что Бенгтсон даже не успел никак отреагировать. Одновременно сверкнула фотовспышка. Снимок сделал только что выскочивший из своей машины фотограф.

— Ну и дела, а пресса-то откуда знает, что мы здесь? — спросил Хансон.

— Не говори, — сказал Валландер и подумал, что на Эббу можно положиться, и что работает она быстро. — Поехали.

Женщина, которую Эскиль Бенгтсон затолкал в дом, снова вышла на крыльцо. Вдруг она с кулаками набросилась на Хансона. Фотограф снял и это. Валландер подвел Эскиля Бенгтсона к машине.

— Ты за это поплатишься, — сказал Эскиль Бенгтсон.

Валландер улыбнулся.

— Уж это точно, — ответил он. — Но по сравнению с тем, как поплатишься ты, это сущие пустяки. Предлагаю сразу начать с имен. Кто был с тобой той ночью?

Эскиль Бенгтсон не ответил. Валландер грубо втолкнул его в машину. Хансон как раз отделался от озлобленной женщины.

— Да ей бы на цепи сидеть, — сказал он. Его трясло от возмущения. Она сильно расцарапала ему щеку.

— Поехали, — повторил Валландер. — Садись в другую машину и поезжай в больницу. Мне надо знать, слышал ли Оке Давидсон какие-нибудь имена. Быть может, он видел кого-то, похожего на Эскиля Бенгтсона.

Хансон, кивнув, ушел. К Валландеру подошел фотограф.

— К нам поступил анонимный звонок, — сказал он. — Что происходит?

— Вчера вечером группа людей из этих мест напала на ни в чем неповинного человека и жестоко избила его. Эти люди, похоже, состоят в какой-то народной дружине. Пострадавший был виновен разве только в том, что заблудился. Они обвинили его в воровстве. И чуть не убили.

— А человек в машине?

— Он подозревается в соучастии, — сказал Валландер. — К тому же нам известно, что он один из инициаторов этого беззакония. В Швеции не будет никаких народных дружин. Ни в Сконе, нигде.

Фотограф хотел еще что-то спросить. Но Валландер предупредительно поднял руку.

— Мы устроим пресс-конференцию, — сказал он. — А теперь поехали.

Валландер крикнул, чтобы и на обратном пути включили сирены. Несколько любопытных проезжающих остановились около въезда на двор. Валландер втиснулся на заднее сиденье рядом с Эскилем Бенгтсоном.

— Ну что, начнем с имен? — спросил он. — Чтобы сэкономить время. И мое, и твое.

Эскиль Бенгтсон ничего не ответил. Валландер чувствовал исходивший от него сильный запах пота.

Три часа ушло у Валландера на то, чтобы добиться у Эскиля Бенгтсона признания о соучастии в избиении Оке Давидсона. Зато потом все пошло как по маслу. Эскиль Бенгтсон назвал имена трех лиц, бывших с ним той ночью. Валландер отдал указание немедленно их арестовать. Машина Оке Давидсона, завезенная в заброшенный ангар на каком-то поле, уже стояла у полицейского участка. В самом начале четвертого Валландер поговорил с Пером Окесоном, убедив его пока не отпускать задержанных, после чего сразу прошел в комнату, где собрались журналисты. Лиза Хольгерсон уже успела проинформировать их о событиях прошлой ночи. На этот раз Валландеру даже хотелось выступить перед прессой. Несмотря на то, что Лиза Хольгерсон уже дала им самую важную информацию, Валландер все-таки еще раз изложил последовательность событий. Словно хотел еще раз выразить свое осуждение.

— Четверо задержанных допрашиваются сейчас прокурором, — продолжил Валландер. — Их виновность не вызывает никаких сомнений. Но на их месте могли оказаться другие, и это куда серьезнее. Кроме них в Лёдинге есть еще пять или шесть человек, состоящие в частном отряде безопасности. Это люди, которые считают себя выше закона. К чему это может привести, мы видели вчера, когда они чуть не убили заблудившегося, ни в чем неповинного человека, страдающего плохим зрением и гипертонией. Этого ли мы хотим? Свернуть налево или направо стало теперь опасным для жизни? Да? Видеть друг в друге воров, насильников и убийц? Иначе я не могу это выразить. Некоторые из участников этих незаконных и опасных группировок еще, наверно, не осознали всей серьезности происходящего. Их можно простить, если они немедленно одумаются. Но защищать людей, прекрасно отдающих себе отчет в своих действиях, нельзя. Печальное доказательство тому — четверо задержанных сегодня. Остается только надеяться, что наказание, которое они получат, послужит устрашающим примером остальным.

Валландер говорил так, что ощущалась весомость каждого сказанного слова, и обескураженные журналисты не сразу накинулись на него с вопросами. Вопросов вообще было немного, и все они сводились к уточнению некоторых подробностей. Анн-Бритт Хёглунд и Хансон стояли в самом конце комнаты. Валландер пытался найти среди собравшихся репортера из газеты «Наблюдатель». Но его не было.

Меньше чем через полчаса пресс-конференция была окончена.

— Ты отлично справился, — сказала Лиза Хольгерсон.

— У меня не было выбора, — ответил Валландер.

Анн-Бритт Хёглунд и Хансон захлопали, когда он подошел к ним. Но на Валландера это не произвело впечатления. Он был очень голоден. И ему хотелось на свежий воздух. Он посмотрел на часы.

— Дайте мне час, — сказал он. — Встретимся в пять. Сведберг уже вернулся?

— Он скоро приедет.

— Кто его сменил?

— Аугустсон.

— Кто это? — удивленно спросил Валландер.

— Полицейский из Мальмё.

Валландер успел забыть его имя. Он кивнул.

— В пять, — повторил он. — У нас много дел.

Он остановился в приемной и поблагодарил Эббу за помощь. Она в ответ улыбнулась.

Валландер направился в центр. Было ветрено. Он зашел в кондитерскую на автобусной площади и съел пару бутербродов. Голод немного утих. В голове было пусто. Он полистал рваный журнал. На обратном пути купил гамбургер. Выбросив салфетку в урну, он снова стал думать о Катарине Таксель. Эскиля Бенгтсона для него больше не существовало. Но Валландер понимал, что они еще не раз столкнутся с подобными дружинами. То, что случилось с Оке Давидсоном, было только началом.

В десять минут шестого они сидели в комнате заседаний. Сначала Валландер повторил все, что им было известно о Катарине Таксель. Он сразу заметил, с каким вниманием его слушают. Впервые за все время расследования ему показалось, что они приближаются к возможной развязке. Это чувство укрепилось еще благодаря словам Хансона.

— Материал по делу Кристы Хаберман необъятен, — сказал он. — У меня было слишком мало времени, и я вполне мог пропустить что-то важное. Но я обнаружил кое-что любопытное.

Он полистал свои записи.

— Примерно в середине 60-х Криста Хаберман трижды посетила Сконе. Тут она знакомится с любителем птиц из Фальстербу. Много лет спустя, когда она уже давно значилась пропавшей, полицейский по имени Фредрик Нильсон отправляется из Эстерсунда в Фальстербу, чтобы допросить этого человека. Сообщая, кроме прочего, что всю дорогу ехал на поезде. Человека из Фальстербу зовут Тандваль. Эрик Густав Тандваль. Он не скрывает, что Криста Хаберман его навещала. Думаю, можно предположить, что у них был роман, хотя в документах прямо об этом не говорится. Но ничего подозрительного полицейский Нильсон из Эстерсунда не заметил. Хаберман и Тандваль расстались задолго до того, как она бесследно исчезла. Тандваль вне всякого сомнения к ее исчезновению непричастен. Его имя вычеркивается из расследования и больше никогда не упоминается.

Дочитав до конца, Хансон посмотрел на своих коллег.

— Фамилия этого человека мне что-то напомнила, — сказал он. — Тандваль. Редкая фамилия. Мне показалось, что я встречал ее раньше. Сначала я не мог понять, где. Но потом вспомнил. В списке торговых агентов Хольгера Эриксона.

В комнате стало совсем тихо. Все были напряжены. Они понимали, что Хансон докопался до чрезвычайно важного звена.

— Но торговца автомобилями звали не Эрик Тандваль, — продолжил он. — Его звали Йоте, Йоте Тандваль. Только что мне удалось получить подтверждение, что Эрик Тандваль — его отец. Эрик Тандваль умер несколько лет назад. Сына мне пока разыскать не удалось.

Хансон замолчал.

В комнате долго царила тишина.

— Другими словами, есть вероятность, что Хольгер Эриксон был знаком с Кристой Хаберман, — медленно проговорил Валландер. — Эта женщина потом бесследно исчезает. Женщина из Свенставика. Города, где расположена церковь, которой по завещанию Хольгера Эриксона отходит часть его наследства.

В комнате опять стало тихо.

Все понимали, что это значит.

Наконец-то события начали обретать какую-то связность.

29

Незадолго до полуночи Валландер понял, что больше им не высидеть. Начав совещание в пять, они прерывались лишь ненадолго, чтобы проветрить комнату.

Благодаря Хансону расследование наконец-то сдвинулось с места. Они установили связь между событиями. Контуры человека, который как тень передвигался между тремя убитыми, обретали четкость. Они не делали никаких окончательных выводов, но постепенно убеждались, что все три убийства объединяет месть.

Валландер собрал их, чтобы сообща преодолеть трудно форсируемую местность. Хансон дал им направление. Но общей карты у них по-прежнему не было.

Они сомневались. Возможно ли, чтобы давнее загадочное исчезновение, отраженное в десятке килограммов документов, собранных емтландскими полицейскими много лет назад, помогло им здесь, в Сконе, раскрыть убийцу, который кроме прочего готовит своим жертвам ямы с заточенными бамбуковыми кольями?

Вошедший в начале седьмого Нюберг рассеял их неуверенность. Он даже не присел на свое обычное место в конце стола. Он был непривычно возбужден — к полному удивлению присутствующих, никогда раньше не замечавших за ним ничего подобного.

— На мостках валялся окурок, — сказал он. — Мы нашли на нем отпечатки пальцев, идентичные отпечаткам на сумке.

Валландер вопросительно на него посмотрел.

— Разве это возможно? Отпечатки пальцев на окурке?

— Нам повезло, — сказал Нюберг. — Ты прав, обычно это невозможно. Но бывают исключения. Например, если это самокрутка. А это была самокрутка.

В комнате стало очень тихо. Сначала Хансон обнаружил вполне вероятную связь между пропавшей много лет назад полькой и Хольгером Эриксоном. А теперь Нюберг сообщает им, что отпечатки пальцев на сумке Рунфельдта и на месте, где нашли Блумберга, принадлежат одному и тому же человеку.

Казалось, событий за такое короткое время даже чересчур много. Еле волочившееся и практически неуправляемое расследование вдруг стало заметно набирать скорость.

Рассказав свою новость, Нюберг сел.

— Курящий преступник, — произнес Мартинсон. — Сегодня найти такого легче, чем двадцать лет назад. Если учесть, что курящих теперь гораздо меньше.

Валландер рассеянно кивнул.

— Нам необходимо больше точек пересечения, — сказал он. — С тремя жертвами нужно иметь как минимум девять комбинаций. Отпечатки пальцев, время — все, что может указывать на существование общего знаменателя.

Он посмотрел на присутствующих.

— Нам нужно составить подробное расписание, — продолжил он — Мы знаем, что действиям преступника или преступников свойственна ужасающая жестокость. Мы увидели в них также демонстративный элемент. Но язык убийцы нам расшифровать не удалось. Дело в шифре, о котором мы говорили. У нас есть слабое предчувствие, что он с нами говорит. Он, она или они. Но что они пытаются нам сообщить? Этого мы не знаем. А вдруг во всем этом какая-то закономерность, которой мы пока не заметили?

— Ты хочешь сказать, что преступник выходит в полнолуние? — спросил Сведберг.

— Именно. Символическое полнолуние. Что это в нашем случае? Есть ли оно вообще? Пусть кто-нибудь из вас составит расписание. Может, тогда нам удастся открыть еще один путь?

Мартинсон пообещал сопоставить все факты. Валландер слышал, что он на свой страх и риск раздобыл какие-то компьютерные программы, разработанные в главном штабе ФБР в Вашингтоне. Наверно, он решил воспользоваться случаем и применить одну из них.

Потом они заговорили о том, что центр на самом деле существует. Анн-Бритт Хёглунд положила на проектор часть карты генерального штаба. Валландер встал рядом с изображением.

— Все начинается в Лёдинге, — сказал он, указывая на карту. — Приезжает человек и начинает следить за домом Хольгера Эриксона. Вероятно, он приехал на машине по проселочной дороге за холмом, где у Хольгера Эриксона наблюдательная вышка. Год назад, возможно, тот же человек проник в его дом. Но ничего не украл. Может, это было предупреждение. Мы не знаем. И, конечно, совсем не обязательно, что это один и тот же человек.

Валландер указал на Истад.

— Ёста Рунфельдт с нетерпением ждет своей поездки в Найроби, где он собирается изучать редкие виды орхидей. Все готово. Вещи, деньги, билет. Он даже заказал такси на раннее утро. Но поездка не состоялась. Ёста Рунфельдт бесследно исчезает, и находят его только спустя три недели.

Палец Валландера переместился к лесу Марсвинсхольм, к западу от города.

— Здесь, во время ночной тренировки по ориентированию, его обнаруживает спортсмен. Привязанного к стволу дерева, задушенного. Он истощен и замучен. Должно быть, его все это время держали взаперти. Итак, пока что у нас есть два убийства в разных местах с условным центром в Истаде.

Палец вернулся к северо-востоку.

— Мы находим сумку на дороге в Шёбу. Недалеко от места, где можно свернуть в сторону дома Хольгера Эриксона. Сумка лежит на видном месте на обочине. Мы тут же сделали вывод, что положили ее туда нарочно. Можно задать правомерный вопрос: почему именно там? Потому ли, что дорога эта удобна для преступника? Неизвестно. Но на самом деле вопрос важнее, чем мы до сих пор думали.

Валландер снова переместил руку. На юго-запад, к озеру Крагехольм.

— Тут мы находим Эужена Блумберга. Это значит, что у нас есть ограниченный участок, не очень большой по площади. Три-четыре мили[10] между крайними пунктами. Чтобы доехать на машине из одного места в другое, потребуется не больше получаса.

Валландер сел.

— Попробуем сделать некоторые предварительные выводы, — продолжил он. — О чем все это говорит?

— О хорошем знании местности, — сказала Анн-Бритт Хёглунд. — Место в лесу Марсвинсхольм выбрано удачно. Сумка оставлена на участке дороги, где поблизости нет домов, откуда было бы видно водителя, затормозившего у обочины и положившего там какой-то предмет.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Мартинсон.

— Я проверила.

Мартинсон больше ничего не сказал.

— Знание местности можно приобрести, а можно им обладать, — продолжил Валландер. — С чем мы имеем дело в нашем случае?

Мнения разошлись. Хансон считал, что приезжий мог очень легко научиться ориентироваться в этом районе. Сведберг думал иначе. Например, выбор места, где нашли сумку Ёсты Рунфельдта, свидетельствовал об очень основательном знании местности.

Валландер и сам сомневался. Раньше ему смутно казалось, что преступник нездешний. Теперь он не знал, что и думать.

Они так и не пришли к согласию. Пока придется учитывать обе возможности. Никакого центра они тоже вычислить не смогли. С помощью линейки и циркуля они оказывались где-то недалеко от места, где нашли сумку Рунфельдта. Но такое решение ничего не давало.

В тот вечер они постоянно возвращались к сумке. Почему ее положили там, у дороги? Зачем она была переупакована, да к тому же, судя по всему, женщиной? Они также не смогли найти никакого разумного объяснения, почему из нее вынули нижнее белье. Хансон предположил, что, возможно, Рунфельдт был с отклонениями и белья никогда не носил. Но, разумеется, никто не принял это всерьез. Нужно было искать другое объяснение.

В девять вечера они сделали перерыв и проветрили комнату. Мартинсон собирался позвонить домой и исчез у себя, Сведберг надел куртку, чтобы ненадолго выйти на улицу. Валландер пошел в туалет сполоснуть лицо. Он посмотрел в зеркало. Вдруг ему показалось, что с тех пор, как умер его отец, его собственные черты изменились. Хотя в чем именно заключалась эта перемена, он точно определить не мог. Глядя на свое отражение, он покачал головой. Скоро у него будет время, чтобы обдумать случившееся. Прошло уже несколько недель с тех пор, как его отца не стало. Но пока Валландер так до конца и не понял, что же на самом деле произошло. Это вызывало в нем смутные угрызения совести. Он подумал о Байбе, которую так любил и которой звонил так редко.

Часто ему казалось, что полицейский не может совмещать свою профессию с чем-то еще. Ерунда. У Мартинсона прекрасная семья. Анн-Бритт Хёглунд практически одна заботится о двух детях. Это не полицейский Валландер, а частное лицо не справляется с совмещением.

Глядя на свое отражение, Валландер зевнул. Он услышал, что все снова собираются. Валландер решил, что настало время поговорить о женщине, все время маячившей на заднем плане. Они должны попытаться нарисовать ее портрет и понять, какую же она все-таки играет роль.

С этого он и начал, когда дверь в комнате заседаний закрылась.

— За всеми событиями угадывается фигура женщины, — сказал он. — Остаток совещания, пока еще есть силы, мы посвятим именно этому. Мы говорим о мотиве мести. Но ничего определенного у нас нет. Значит ли это, что мы не правы? Что мы не там ищем? Что есть какое-то другое объяснение?

Все молча ждали продолжения. Несмотря на усталость, все были по-прежнему сосредоточенны.

Валландер начал с конца. Он вернулся к Катарине Таксель из Лунда.

— Она рожает здесь, в Истаде, — сказал он. — Ее дважды навещают ночью. И хотя она это отрицает, я уверен, что неизвестная женщина приходила именно к ней. Таким образом, она лжет. Почему? Кто эта женщина? Почему Катарина Таксель ее не выдает? Из всех женщин, появляющихся в этом расследовании, Катарина Таксель и женщина в медицинском халате стоят для нас на первом месте. Далее. Скорее всего, Эужен Блумберг — отец ее ребенка, которого он так никогда и не увидел. Думаю, Катарина Таксель солгала. Когда мы были у нее дома, мне показалось, что в сказанном ею не было практически ни единого слова правды. Не знаю, почему. Тем не менее, я уверен, что у нее в руках ключ ко всей этой путанице.

— Давайте ее арестуем, — с некоторой горячностью предложил Хансон.

— На каком основании? — спросил Валландер. — К тому же у нее новорожденный ребенок. Мы не можем обращаться с ней, как нам заблагорассудится. И едва ли она заговорит по-другому или скажет что-то новое, если мы привезем ее в участок. Остается только ходить вокруг, искать рядом с ней, попытаться выудить правду каким-то другим способом.

Хансон нехотя согласился.

— Третья женщина, близкая к Эужену Блумбергу, это его вдова, — продолжил затем Валландер. — Она дала ряд важных сведений. Но решающим обстоятельством следует считать то, что она вовсе не сожалеет о его смерти. Он избивал ее. Судя по шрамам, уже давно и жестоко. Еще она говорит, что у него всегда были любовницы, и тем самым косвенно подтверждает историю с Катариной Таксель.

Произнеся последние слова, он подумал, что говорит, как старый проповедник. Как бы, интересно, выразилась Анн-Бритт Хёглунд?

— Давайте примем детали вокруг Блумберга за некую схему, — сказал он. — К которой мы еще вернемся.

Он перешел к Рунфельдту. И снова вернулся назад, пытаясь выделить событие, расположенное раньше всего во времени.

— Ёста Рунфельдт был, по словам многих, жестоким человеком. Об этом говорили и его сын, и дочь. Внутри любителя орхидей скрывался совершенно другой человек. Еще он был частным сыщиком. Этому никакого разумного объяснения мы не нашли. Может, он искал приключений? Ему что, было мало его орхидей? Мы не знаем. Он, без сомнения, фигура сложная и непонятная.

Затем Валландер заговорил о жене Рунфельдта.

— Я поехал на озеро под Эльмхультом, не зная наверняка, что обнаружу. Никаких доказательств у меня нет. Но я почти уверен, что Рунфельдт убил свою жену. Что произошло между ними там на льду озера, мы, наверно, уже не узнаем никогда. Действующие лица мертвы. Свидетелей нет. И все же мне кажется, что об этом знал кто-то, стоящий вне семьи. За неимением лучшего мы вынуждены учесть вероятность, что смерть жены связана каким-то образом с судьбой самого Рунфельдта.

Валландер начал описывать, как развивались события.

— Он собирался ехать в Африку. Но поездка по какой-то причине не состоялась. Как он исчезает, мы не знаем. Зато мы можем довольно точно определить, когда. Правда, непонятно, кто и зачем проник в его цветочный магазин. И неизвестно, где Рунфельдта после этого держали. Правда, местонахождение сумки можно принять за косвенную подсказку. Еще, наверное, можно осторожно предположить, что сумку каким-то образом переупаковала женщина. И тогда она же курила самокрутку на мостках, откуда сбросили Блумберга.

— Это могут быть два человека, — возразила Анн-Бритт Хёглунд. — Один из них курил сигарету и оставил отпечатки пальцев на сумке. А другой переупаковал сумку.

— Ты права, — согласился Валландер. — Иначе говоря, в деле замешан по меньшей мере один человек.

Он посмотрел на Нюберга.

— Мы ищем, — сказал Нюберг. — Ищем у Хольгера Эриксона. Мы обнаружили массу отпечатков. Но пока что не годится ни один.

Валландер вдруг вспомнил об одной детали.

— Табличка, — сказал он. — Которую мы нашли в сумке Рунфельдта. На ней были отпечатки?

Нюберг покачал головой.

— Но на ней-то должны быть следы, — удивился Валландер. — Нельзя же прицепить ее, не взяв в руки?

Никто не смог дать ему разумного объяснения.

Валландер продолжил.

— Итак, перед нами несколько женщин, одна их которых — призрак, — подытожил он. — Еще есть несколько случаев избиения женщин и нераскрытое убийство. Кто мог об этом знать? У кого были основания для мести? Если, конечно, мотив убийцы — месть.

— Мне кажется, у нас есть еще кое-что, — сказал Сведберг, почесав затылок. — Два старых полицейских расследования. Оба закрыты. Без принятия каких-либо мер. Одно в Эстерсунде, другое в Эльмхульте.

Валландер кивнул.

— Остается Хольгер Эриксон, — продолжил он. — Еще один жестокий человек. С большим трудом, или, вернее, благодаря большому везению нам удается обнаружить женщину и в его истории. Польку, пропавшую уже почти тридцать лет назад.

Перед тем, как завершить свой обзор, он окинул взглядом сидящих за столом.

— Другими словами, есть некая закономерность, — сказал он. — Жестокие мужчины и избиваемые, пропавшие, возможно, убитые женщины. И еще: тень, двигающаяся за всеми этими событиями. Эта тень — вероятно, женщина. Курящая женщина.

Хансон уронил на стол карандаш и покачал головой.

— Все равно странно, — сказал он. — В преступлениях якобы замешана женщина. Наделенная колоссальной физической силой и жуткой фантазией в области тщательно продуманных убийств. Но с какой стати ее волнует судьба этих женщин? Что она, их подруга? Как пересекаются пути всех этих людей?

— Вопрос не просто важный, — сказал Валландер. — Он может оказаться решающим. Как эти люди друг с другом соприкасаются? Кого нам искать? Мужчину или женщину? Торговец автомобилями, сельский поэт и наблюдатель за птицами, любитель орхидей, и, наконец, исследователь аллергии. Блумберг, во всяком случае, кажется, ничем особенным не интересовался. Похоже, он вообще ничем не интересовался. А женщины? Мать новорожденного ребенка, скрывающая, кто отец ее сына? Женщина, десять лет назад утонувшая в Стонгшё недалеко от Эльмхульта? Полька, живущая в Емтланде и интересующаяся птицами? Пропавшая почти тридцать лет назад? И, наконец, женщина, которая тайком, по ночам, посещает истадский роддом и бьет акушерок? Где точки соприкосновения?

Наступило продолжительное молчание. Все пытались найти ответ. Валландер ждал. Момент был решающим. Больше всего он надеялся, что кто-нибудь предложит неожиданное решение. Рудберг много раз говорил ему, что в следствии самое важное — это подвести своих коллег к неожиданным решениям. Справился ли с этой задачей Валландер?

Тишину в конце концов прервала Анн-Бритт Хёглунд.

— Есть учреждения, где работают преимущественно женщины, — сказала она. — И если мы ищем медсестру, настоящую или нет, то больница — вполне подходящее место.

— И пациенты, к тому же, поступают из разных мест, — подхватил Мартинсон. — Если предположить, что та, кого мы ищем, работала в приемном отделении, то она наверняка видела много женщин, пострадавших от домашнего насилия. Они не были знакомы. Но она их хорошо знала. Их имена, истории болезни.

Версия Анн-Бритт Хёглунд и Мартинсона была вполне правдоподобной.

— Итак, мы не знаем, действительно ли она медсестра, — сказал он. — Нам известно только, что она не из родильного отделения в Истаде.

— А может, она работает в другом отделении? — предположил Сведберг.

Валландер задумчиво кивнул. Неужели все так просто? Медсестра из истадской больницы?

— Наверно, это несложно выяснить, — сказал Хансон. — Пусть даже истории болезни священны, и к ним нельзя ни прикасаться, ни открывать их, но думаю, все равно можно узнать, поступала ли к ним с побоями жена Ёсты Рунфельдта. А может, даже Криста Хаберман?

Валландер пошел по другому пути.

— Были ли Рунфельдт и Эриксон расположены к насилию? Наверное, это можно проверить. И если так, то чем не версия?

— Хотя есть и другие возможности, — сказала Анн-Бритт Хёглунд, словно хотела поставить под сомнение свои предыдущие слова. — Есть и другие заведения, где в основном работают женщины. Например, женские кризисные группы. Даже у женщин-полицейских в Сконе есть своя организация.

— Мы должны проверить все варианты, — сказал Валландер. — Это займет много времени. Но мы должны учитывать, что концы этого расследования расходятся во все стороны. В том числе и назад, в прошлое. Копаться в старых бумагах всегда трудно. Но другого выхода я не вижу.

Последние два часа перед полуночью они разрабатывали несколько параллельных стратегий. Мартинсон не обнаружил при помощи своих компьютерных программ никаких новых связей между тремя жертвами, и оставалось только одновременно проверять разные версии.

К двенадцати их силы иссякли.

Хансон задал последний вопрос — вопрос, которого в течение долгого вечера ждали все.

— Будут ли новые жертвы?

— Не знаю, — ответил Валландер. — К сожалению, это не исключено. У меня такое чувство, что во всех этих событиях есть какая-то незаконченность. Не спрашивайте, почему. Это просто чувство. Или интуиция. Хотя полицейский, наверное, не должен так рассуждать.

— И у меня такое же чувство, — сказал Сведберг.

Всех удивила неожиданная пылкость его слов.

— А что, если нам остается только готовиться к бесконечному ряду убийств? Если мстительный преступник просто выбирает себе в жертвы мужчин, которые плохо обращались с женщинами? Тогда этому никогда не будет конца.

Валландер знал: вполне возможно, Сведберг прав. Но сам он боялся этой мысли.

— Такой риск есть, — ответил он. — И, следовательно, мы должны поймать преступника как можно скорее.

— Подкрепление, — сказал Нюберг, который за последние два часа не произнес практически ни слова. — Без него не обойтись.

— Да, — ответил Валландер. — Нам действительно понадобится подкрепление. Особенно учитывая то, о чем мы говорили сегодня. Интенсивнее мы едва ли сможем работать.

Хамрен поднял руку. Он сидел рядом с двумя полицейскими из Мальмё у дальнего конца стола.

— Я бы хотел подчеркнуть только что сказанное, — сказал он. — Мне почти никогда не доводилось участвовать в таком эффективном расследовании, в котором занято, к тому же, так мало людей. Я работал здесь летом и потому знаю, что это не исключение. Если вы потребуете подкрепления, то ни один разумный человек не посмеет вам отказать.

Полицейские из Мальмё согласно кивнули.

— Я поговорю об этом завтра с Лизой Хольгерсон, — сказал Валландер. — И еще постараюсь проследить, чтобы нам прислали двух-трех женщин. Если это не поможет расследованию, то, по крайней мере, поднимет настроение.

На мгновение тяжелая атмосфера в комнате рассеялась. Воспользовавшись случаем, Валландер встал. Всегда важно знать, когда закончить совещание. Как, например, сейчас. Сегодня они уже ничего не решат. Им необходим отдых.

Валландер зашел в свой кабинет за курткой. Он просмотрел постоянно растущую на столе гору телефонных сообщений. Вместо того чтобы надеть куртку, он сел. Из коридора доносился шум удаляющихся шагов. Потом все стихло. Он совсем низко опустил лампу. В комнате стало темно.

Было полпервого ночи. Не задумываясь, он схватил трубку и набрал номер Байбы в Риге. Она, точно так же, как и он сам, всегда ложилась в разное время. Иногда рано, иногда же могла просидеть полночи. Валландер никогда не знал заранее, спит ли она. На этот раз она сразу подошла к телефону. Она не спала. Как всегда, он попытался по ее тону понять, рада ли она его звонку. Он никогда не знал заранее. Сейчас ему послышалось что-то сдержанное в ее голосе. Он тут же почувствовал неуверенность. Ему хотелось знать наверняка, что все в порядке. Он спросил, как она, рассказал об изматывающем расследовании. Она что-то спросила. Потом он не знал, что говорить дальше. Связь между Ригой и Истадом наполнилась паузами.

— Когда ты приедешь? — спросил он наконец.

Встречный вопрос озадачил его. Хотя и не был неожиданным.

— Ты действительно хочешь, чтобы я приехала?

— Почему ты спрашиваешь?

— Ты никогда не звонишь. А когда звонишь, то объясняешь, что на самом деле у тебя нет времени со мной говорить. Как же ты собираешься найти время со мной видеться, если я приеду?

— Это не так.

— А как же?

Почему он так прореагировал, он не знал. Ни в ту минуту, ни потом. Он пытался побороть свой импульс, но не справился. Он резко бросил трубку на рычаг. Уставился на телефон. Потом встал и вышел. Уже пройдя мимо коммутаторской, он пожалел о своем поступке. Но он прекрасно знал Байбу и был уверен, что она не возьмет трубку, если он перезвонит.

Он вышел на улицу. Ночной воздух ударил его в лицо. Мимо проехала полицейская машина и исчезла у водонапорной башни.

Ночь была безветренной. Прохладный воздух. Ясное небо. Вторник 19 октября.

Он не понял своей реакции. А что бы произошло, будь она рядом?

Он подумал об убитых мужчинах. Он словно увидел что-то такое, чего раньше не замечал. В окружающей его жестокости скрывалась часть его самого. Он был ее частью.

Разница только в степени. Больше ни в чем.

Валландер покачал головой. Он знал, что завтра рано утром позвонит Байбе. Тогда она уже возьмет трубку. Все не так страшно. Она поймет. От усталости и она иногда делалась раздражительной. И тогда была его очередь терпеть.

Час ночи. Надо идти домой и лечь спать. Или попросить одну из патрульных машин отвезти его. Он пошел пешком. Город был пуст. Где-то с резким звуком затормозил автомобиль. Потом тишина. Спуск к больнице.

Совещание длилось почти семь часов. На самом деле, ничего не произошло. Но вечер тем не менее был полон событий. В промежутках рождается ясность, сказал однажды Рюдберг, сильно выпив. Но Валландер, который был пьян не меньше его, понял. И к тому же запомнил. Они сидели у Рюдберга на балконе. Пять, а может, шесть лет назад. Рюдберг тогда еще не был болен. Стоял июньский вечер незадолго до Иванова дня. Они что-то справляли, что именно, Валландер забыл.

В промежутках рождается ясность.

Он уже был у больницы. Остановился. Немного помедлил. Потом обогнул фасад и подошел к приемному отделению. Позвонил дежурному. Когда ему ответили, он назвал свое имя и поинтересовался, дежурит ли акушерка Ильва Бринк. Она дежурила, и он попросил впустить его.

Ильва Бринк встретила его перед стеклянными дверями. По ее лицу было заметно, что она обеспокоена. Валландер улыбнулся. Но это не помогло. Может, его улыбка не была похожа на улыбку? Или в темноте она просто не разглядела?

Они вошли. Она предложила кофе. Валландер покачал головой.

— Я совсем ненадолго, — сказал он. — Вы, наверное, заняты?

— Да, — ответила она. — Но несколько минут у меня есть. Если ваше дело не терпит до завтра.

— Да нет, терпит, конечно, — сказал Валландер. — Но я зашел, так как мне было по пути.

Они прошли в кабинет. Медсестра, собиравшаяся войти, остановилась, заметив Валландера.

— Мне не срочно, — сказала она и исчезла.

Валландер оперся на письменный стол. Ильва Бринк села.

— Вы наверняка думали о той женщине, которая вас ударила, — начал он. — О том, кто она. Что делает в больнице. И почему она повела себя именно так. Наверняка вы много думали о ней. Вы хорошо описали ее лицо. Но может быть, вы вспомнили еще что-нибудь?

— Вы правы, я действительно много думала. Но я рассказала о ее лице все, что помню.

— Но вы не сказали, какого цвета были ее глаза.

— Нет, потому что не заметила.

— Обычно глаза запоминаются.

— Все было очень быстро.

Валландер верил ей.

— Может, вы запомнили, что-нибудь еще? Например, что она как-то особенно двигалась. Или шрам на руке. Ведь человек сложен из множества разных деталей. Мы полагаем, что запоминаем с огромной скоростью. Словно память летит. На самом деле все наоборот. Представьте себе предмет, который едва держится на воде. Постепенно он тонет, очень медленно. Так работает память.

Она покачала головой.

— Все было очень быстро. Я не припомню ничего кроме того, что я уже рассказала. И я действительно много думала об этом.

Валландер кивнул. Он и не ожидал ничего большего.

— Что она совершила?

— Она вас ударила. Мы разыскиваем ее. Мы думаем, что она может сообщить нам важные сведения. Это все, что я могу сказать.

Настенные часы показывали двадцать семь минут второго. Валландер на прощание протянул руку. Они вышли из кабинета.

Вдруг она остановилась.

— Кажется, есть еще кое-что, — неуверенно произнесла она.

— Что?

— В ту минуту я об этом не думала. Когда я подошла к ней, и она ударила меня. Я вспомнила об этом только потом.

— О чем?

— У нее были необычные духи.

— В каком смысле?

Она почти умоляюще на него посмотрела.

— Я не знаю. Как можно описать запах?

— Это и вправду крайне сложно. И все же попробуйте.

Валландер видел, что она действительно пыталась помочь.

— Нет, — сказала она наконец. — Я не могу объяснить это словами. Я только знаю, что запах был необычный. Может быть, резкий?

— Скорее как лосьон для бритья?

Она удивленно посмотрела на него.

— Да. Как вы догадались?

— Это только предположение.

— Наверное, зря я это сказала. Все равно я не могу объяснить точнее.

— Напротив, — заверил ее Валландер. — Может оказаться, что это важно. Такое никогда не знаешь заранее.

Они расстались у стеклянных дверей. Валландер спустился на лифте и, выйдя из больницы, быстро зашагал домой. Теперь надо лечь спать.

Он думал о ее словах.

Если на именной табличке еще сохранился запах духов, то завтра рано утром надо дать ей понюхать.

Хотя он уже точно знал, что запах тот же.

Они ищут женщину, которая пользуется необычными духами.

Найдут ли?

30

В 7.35 она сошла с ночного поезда. Она торопилась, одолеваемая внезапным беспокойством. Было холодное и влажное утро в Мальмё. Она спешила к стоянке, на которой оставила свою машину. Обычно она сразу ехала домой спать. Но теперь ей нужно было прямиком в Лунд. Она бросила сумку на заднее сиденье и села вперед. Взявшись за руль, она почувствовала, что вспотели ладони.

Она никогда полностью не доверяла Катарине Таксель. Слишком она слабая. На нее нельзя положиться. Достаточно чуть нажать, и на теле останутся синяки.

Вообще-то она всегда раньше боялась, что Катарина Таксель сдастся. Но все-таки думала, что держит в руках эту женщину. Теперь она уже не была так уверена.

«Надо забрать ее отсюда, — рассуждала она той ночью. — Во всяком случае, на время, пока не привыкнет к сложившейся ситуации.

Увезти ее из квартиры, где она живет, будет нетрудно. В связи с родами и некоторое время после них у женщин нередко часто случаются психические расстройства».

Когда она приехала в Лунд, пошел дождь. Беспокойство не оставляло ее. Она поставила машину на одной из близлежащих улиц и пошла к площади, где жила Катарина Таксель. Внезапно она остановилась. Сделала несколько осторожных шагов назад, будто увидела перед собой хищного зверя. Прислонившись к стене какого-то дома, она стала наблюдать за подъездом Катарины Таксель.

Неподалеку стояла машина, и внутри сидел один, а может, два человека. Она сразу поняла, что это полицейские. За Катариной Таксель следили.

Неожиданно на нее напала паника. Она не видела своего лица, но чувствовала, что оно пылает. Сильно заколотилось сердце. В голове с дикой скоростью проносились мысли, как ночные животные, которых спугнул свет. Что сказала Катарина Таксель? Почему они установили за ней наблюдение?

Или, может быть, ей все это кажется? Она стояла, не шевелясь, и пыталась разобраться. Первое, в чем она была уверена, так это что Катарина Таксель ничего не сказала. Иначе они не стали бы за ней следить, а просто увезли. Еще не поздно. Времени у нее немного. Но время ей и не нужно. Она и так знает, что делать.

Она зажгла сигарету, скрученную ночью. Она обгоняет свое расписание как минимум на час. Но сегодня она изменит ему. Сегодня особенный день. Ничего тут не поделаешь.

Она постояла еще несколько минут, глядя на машину у парадного.

Потом потушила сигарету и быстро ушла.

* * *

Когда в среду Валландер проснулся в самом начале седьмого, он все еще чувствовал сильную усталость. Он уже очень давно недосыпал. Слабость тяжелым свинцом разлилась в его сознании. Он лежал неподвижно, с открытыми глазами и думал. «Человек — это животное, смысл жизни которого сводится к тому, чтобы выжить. У меня, похоже, нет больше сил».

Он сел на край кровати. Опустил ноги на холодный пол. Посмотрел на ногти на ногах. Пора бы постричь. Все его «я» нуждалось в обновлении. Месяц тому назад он был в Риме и восстановил силы. Сейчас этот запас уже иссяк. Не прошло еще и месяца. Валландер заставил себя встать. Прошел в ванную. Холодная вода, как пощечина. Холодная вода каждое утро заставляет его проснуться. Когда-нибудь бросит и это. Он вытер лицо, надел халат и пошел на кухню. Каждый раз одно и то же. Вода для кофе, потом окно, термометр. Дождь. Плюс четыре. Осень, холод уже установился. Кто-то в участке предсказывал наступление долгой затяжной зимы. Это его пугало.

Когда кофе был готов, Валландер сел к столу. Почтальон уже принес свежую газету. На первой странице фотография сцены в Лёдинге. Валландер сделал несколько глотков. Сейчас он преодолел первый и самый трудный порог усталости. Его утро иногда напоминало беговую дорожку с препятствиями. Он посмотрел на часы. Пора звонить Байбе.

Она взяла трубку после второго гудка. Он уже ночью знал, что так и будет. По-другому.

— Я устал, — извинился он.

— Я знаю, — ответила Байба. — Но мой вопрос в силе.

— Хочу ли я, чтобы ты приехала?

— Да.

— Сильнее я ничего не хочу.

Она ему поверила. Сказала, что, наверно, сможет приехать через пару недель. В начале ноября. И сегодня же постарается это выяснить.

Им не нужно было долго говорить. Оба, к тому же, не любили телефон. Вернувшись к своему кофе, Валландер подумал, что, если она приедет, им предстоит серьезный разговор. О том, хочет ли она жить в Швеции. О новом доме. Может быть, он расскажет ей о собаке.

Он долго не вставал. Газета так и осталась нераскрытой. Только в половине восьмого он начал одеваться. Ему пришлось долго покопаться в шкафу, прежде чем он нашел чистую рубашку. Эта была последняя. Сегодня же надо пойти записаться в очередь в стирку.[11] Как раз, когда он собирался уходить, зазвонил телефон. Это был автомобильный механик из Эльмхульта. Валландер вздрогнул, когда услышал, во сколько ему обойдется починка машины. Но ничего не сказал. Механик пообещал, что машина сегодня же будет доставлена в Истад. Ее может привезти его брат, а обратно уехать на поезде. Валландер должен только оплатить билет.

Когда Валландер вышел на улицу, дождь был сильнее, чем ему показалось из окна. Он зашел обратно в подъезд и позвонил со своего мобильного телефона в участок. Эбба пообещала тут же прислать машину. И действительно, не прошло и пяти минут, как за ним приехали. В восемь он был у себя.

Он только успел снять куртку, как все словно завертелось вокруг него.

В дверях появилась Анн-Бритт Хёглунд. Она была очень бледна.

— Ты уже слышал? — спросила она.

Валландер вздрогнул. Неужели новое убийство? Новая жертва?

— Я только приехал, — ответил он. — Что случилось?

— На дочку Мартинсона напали.

— На Терезу?

— Да.

— Как это произошло?

— На нее напали около школы. Мартинсон только что туда выехал. Если я правильно поняла Сведберга, это как-то связано с тем, что Мартинсон полицейский.

Валландер не понял.

— Насколько это серьезно?

— Ее толкали и били кулаками по голове. По всей видимости, били и ногами тоже. Никаких физических травм нет. Но у нее, разумеется, шок.

— Кто это сделал?

— Другие ученики. Из старших классов.

Валландер сел на стул.

— Какая дикость. Но почему?

— Я не знаю всего. Но, кажется, школьники тоже обсуждают эти народные дружины. Что полиция якобы ничего не делает. Что мы опустили руки.

— И поэтому они набрасываются на дочь Мартинсона?

— Да.

У Валландера ком встал в горле. Терезе было тринадцать. Мартинсон постоянно говорил о ней.

— Причем здесь невинный ребенок? — сказал он.

— Ты видел газеты? — спросила она.

— Нет.

— Посмотри. Многие недовольны арестом Эскиля Бенгтсона и его сообщников. Считают это нарушением прав человека. Утверждают, что Оке Давидсон сопротивлялся. Повсюду большие репортажи, фотографии, анонсы. «Так на чьей же стороне полиция?»

— Я не собираюсь это читать, — с отвращением произнес Валландер. — А что в школе?

— Туда поехал Хансон. Терезу Мартинсон увез домой.

— Значит, это парни из школы?

— Да, насколько мне известно.

— Поезжай туда, — быстро решил Валландер. — Выясни все, что можно. Поговори с мальчиками. Думаю, мне лучше туда не ездить. Боюсь, что не сдержусь.

— Хансон уже там. Вряд ли нужен кто-то еще.

— Нет, — возразил Валландер. — Я бы очень хотел, чтобы ты тоже поехала. Конечно, Хансон справится и сам. Но я бы хотел, чтобы ты постаралась составить собственное мнение, что произошло и почему. Чем больше нас там будет, тем яснее мы дадим понять, как серьезно мы к этому относимся. А я поеду к Мартинсону. Все остальное подождет. Самое ужасное преступление в этой стране, так же, как и в любой другой, это убийство полицейского. На втором месте — нападение на ребенка полицейского.

— Говорят, что другие ученики стояли вокруг и смеялись, — сказала она.

Валландер жестом остановил ее. Он услышал достаточно.

Он поднялся и взял куртку.

— Эскиля Бенгтсона и остальных сегодня выпустят, — сказала она, когда они шли по коридору. — Но Пер Окесон готовит обвинение.

— Что их ждет?

— В Лёдинге поговаривают, что в случае штрафа жители соберут деньги. Но можно надеяться на тюрьму. По крайней мере, для некоторых из них.

— А как Оке Давидсон?

— Он уже дома в Мальмё. На больничном.

Валландер остановился и посмотрел на нее.

— А что, если бы они случайно убили его? Они и в таком случае отделались бы штрафом?

И вышел, не дожидаясь ответа.

Полицейский автомобиль отвез Валландера к Мартинсону, чей дом находился в районе, застроенном виллами, в восточной части города. Валландер был у них в гостях всего несколько раз. Дом был совсем непримечательный. Но в сад Мартинсон с женой вложили много заботы. Валландер позвонил в дверь. Открыла Мария, жена Мартинсона. Ее глаза покраснели от слез. Тереза была старшим ребенком и единственной дочерью. Кроме нее в семье было два мальчика. Один из них, Рикард, стоял сейчас за ее спиной. Валландер улыбнулся и погладил его по голове.

— Как дела? — спросил он. — Я только что узнал. И сразу приехал.

— Она сидит на кровати и плачет. Никого не хочет видеть, кроме папы.

Валландер вошел в дом. Снял куртку и ботинки. Один носок был рваный. Мария предложила кофе. Он согласился. В ту же минуту по лестнице спустился Мартинсон. Он всегда был веселым человеком, но сейчас от горя и страха его лицо стало совершенно серым.

— Я все знаю, — сказал Валландер. — Я сразу выехал.

Они сели в гостиной.

— Как она? — спросил Валландер.

Мартинсон только покачал головой. Валландеру показалось, что Мартинсон вот-вот расплачется. Такое с ним было впервые.

— Я увольняюсь, — сказал Мартинсон. — Сегодня же поговорю с Лизой.

Валландер не знал, что ответить. Конечно же, Мартинсон был возмущен. Да и сам Валландер прореагировал бы точно так же, случись такое с Линдой.

И все же он должен что-то сделать. Нельзя ни в коем случае позволить ему уйти. Он один мог бы уговорить Мартинсона передумать.

Только надо немного выждать. Валландер видел, как сильно он потрясен.

Мария принесла кофе. Мартинсон отказался.

— Ради чего мне работать? Если под угрозой безопасность моей семьи?

— Да, — ответил Валландер. — Ты прав.

Больше Мартинсон ничего не сказал. Валландер тоже молчал. Мартинсон пошел наверх. Валландер понял, что больше он пока что ничего не добьется.

Жена Мартинсона проводила его до двери.

— Передайте ей привет, — сказал Валландер.

— Это может повториться?

— Нет, — сказал Валландер. — Я знаю, то, что я сейчас говорю, может показаться странным. Будто я пытаюсь выдать это несчастье за небольшое недоразумение. Это не так. Нужно только правильно оценить ситуацию. И не ошибиться с выводами. Мальчишки, которые избили Терезу, всего лишь на несколько лет старше ее. Они сделали это не из злобы. Они не отдают себе отчета в своих поступках. А причина в том, что Эскиль Бенгтсон и ему подобные собирают народные дружины и выступают против полиции.

— Я знаю, — сказала она. — У нас здесь тоже об этом поговаривают.

— Сложно сохранять спокойствие, когда такое случается с собственными детьми, — сказал Валландер. — И все же мы должны стараться не терять благоразумия.

— Это насилие, — проговорила она. — Откуда оно?

— Не думаю, что есть плохие люди, — ответил Валландер. — Во всяком случае, их очень мало. Есть плохие обстоятельства. Из-за которых и происходит все это насилие. Именно с обстоятельствами мы и должны бороться.

— А ты не думаешь, что чем дальше, тем будет хуже?

— Возможно, — неуверенно ответил Валландер. — Но если и так, то виноваты не злые люди, а меняющиеся обстоятельства.

— Эта страна стала такой жестокой.

— Да, — согласился Валландер. — Очень жестокой.

Он пожал ей руку на прощание и направился к машине.

— Как Тереза? — спросил водитель.

— Она, конечно, расстроена, — ответил Валландер. — Как и ее родители.

— По-моему, от такого можно только взбеситься.

— Да, — сказал Валландер. — Это уж точно.

Валландер вернулся в участок. Хансон и Анн-Бритт Хёглунд все еще были в школе. Валландер узнал, что Лиза Хольгерсон в Стокгольме. Он на секунду разозлился. Но она была в курсе событий. И собиралась вернуться в Истад после обеда. Валландер разыскал Сведберга и Хамрена. Нюберг был в поместье Хольгера Эриксона и искал отпечатки пальцев. Полицейские из Мальмё тоже отсутствовали. Валландер, Сведберг и Хамрен сели в комнате заседаний. Все были возмущены случившимся. Они говорили совсем недолго. После чего вернулись к своим делам. Задания были тщательно распределены между членами группы на вчерашнем совещании. Валландер позвонил Нюбергу на мобильный.

— Как дела? — спросил он.

— Все очень сложно, — ответил Нюберг. — Но мы, кажется, нашли нечеткий отпечаток в наблюдательной вышке Эриксона. С нижней стороны перил. Вполне вероятно, что отпечаток не его. Мы продолжаем поиски.

Валландер задумался.

— То есть, ты хочешь сказать, что убийца поднимался на башню?

— А почему бы и нет?

— Возможно, ты прав. Тогда там, может быть, есть и окурки?

— Нет, мы бы обнаружили их с самого начала. Сейчас уже определенно слишком поздно.

Валландер рассказал о своем ночном разговоре с Ильвой Бринк.

— Табличка в полиэтиленовом пакете, — сказал Нюберг. — Если у нее неплохое обоняние, может, она что-нибудь и разберет.

— Надо проверить это как можно быстрее. Позвони ей сам. У Сведберга есть ее домашний телефон.

Нюберг обещал выполнить его просьбу. Валландер заметил, что ему на стол положили какую-то бумагу. Это было письмо из Патентно-регистрационного управления, в котором сообщалось, что Харальд Бергрен официально не менял своего имени. Валландер отложил письмо в сторону. Было десять часов. Все еще шел дождь. Валландер вспомнил вчерашнее совещание. И снова забеспокоился. А что, если они выбрали неправильный путь? И тропинка, по которой они идут, никуда не ведет? Он встал у окна. У него перед глазами была водонапорная башня. «Катарина Таксель — наша главная версия. Она видела эту женщину. Что она делала в роддоме ночью?»

Он вернулся к столу и позвонил в Лунд Бирку. Его смогли найти только через десять минут.

— Около дома все спокойно, — доложил Бирк. — Никаких посетителей, кроме одной женщины, по всем описаниям — ее матери. Один раз Катарина выходила ненадолго в продуктовый магазин. С ребенком оставалась мать. Ничего необычного, только Катарина купила много газет.

— Наверно, она, хотела узнать об убийстве. Она догадывается о нашем присутствии?

— Не думаю. Она напряжена. Но ни разу не оглянулась. Вряд ли она подозревает, что мы за ней следим.

— Нельзя, чтобы она догадалась.

— Мы все время меняем людей.

Валландер склонился над столом и открыл свою тетрадь.

— А как с досье? Кто она?

— Ей тридцать три, — сказал Бирк. — Блумберг ее старше на восемнадцать лет.

— Это ее первый ребенок, — сказал Валландер. — Поздновато. Но, наверно, женщины, которые боятся не успеть, не так уж беспокоятся о возрастной разнице? Хотя, что я могу об этом знать?

— Блумберг, если верить ее словам, не отец ребенка.

— Это ложь, — ответил Валландер и тут же удивился, откуда у него такая уверенность. — Что еще?

— Катарина Таксель родилась в Арлёве, — продолжил Бирк. — Ее отец работал инженером на сахарном заводе. Он погиб, когда она была маленькой. Его машину переехал поезд. Недалеко от Ландскруны. Ни братьев, ни сестер у нее нет. Выросла с матерью. Они переехали в Лунд после смерти отца. Мать подрабатывала в Городской библиотеке. Катарина хорошо училась в школе. Потом поступила в университет. География и языки. Немного странное сочетание. Педагогический институт. С тех пор преподает. Одновременно организовала небольшое предприятие, выпускающее разные средства для волос. Короче говоря, она достаточно деятельна. Мы, конечно, не нашли ее ни в одном из наших реестров. Личность, ничем не примечательная.

— Быстро вы с этим справились, — похвалил Валландер.

— Я сделал, как ты сказал, — ответил Бирк. — Поставил на это задание много народа.

— По всей видимости, она еще ни о чем не догадывается. Узнав, что мы составляем досье, она бы заволновалась.

— Посмотрим, сколько это может продлиться. Может, надо на нее надавить?

— Я и сам об этом думал, — ответил Валландер.

— Арестовать ее?

— Нет. Я приеду в Лунд. И тогда мы с тобой можем еще раз с ней побеседовать.

— О чем? Если у тебя не будет никаких важных вопросов, она заподозрит неладное.

— Я подумаю по дороге, — сказал Валландер. — Давай встретимся у ее дома в двенадцать.

Валландер выписал себе машину и выехал из Истада. Остановился у «Стурупа» и купил бутерброд. Как обычно, разозлился из-за цены. Одновременно он попытался сформулировать несколько вопросов для Катарины Таксель. Нельзя же спрашивать то же самое, что в прошлый раз.

Он решил, что отправной точкой будет Эужен Блумберг. Ведь это его убили. И им нужны о нем любые сведения. Катарина Таксель всего лишь одна из многих, к кому они обратились.

Без четверти пять Валландер с большим трудом нашел место для стоянки в центре Лунда. Когда он шел по городу, дождь кончился. Вопросы для Катарины Таксель были почти готовы. Издалека он увидел Бирка.

— Мне рассказали, — сказал Бирк. — О дочери Мартинсона. Это ужасно.

— А что не ужасно? — ответил Валландер.

— Как она?

— Остается надеяться, что забудет. Но Мартинсон сказал, что хочет увольняться. Я должен его удержать.

— Если он действительно решил, то его уже ничто не остановит.

— Надеюсь, ты не прав, — сказал Валландер. — Во всяком случае, я должен убедиться, что его решение осознанно.

— Однажды мне швырнули в голову камень, — сказал Бирк. — Я так взбесился, что догнал этого ненормального. Оказалось, что когда-то я посадил за решетку его брата. И он счел себя в полном праве швырнуть в меня камень.

— Полицейский всегда остается полицейским, — сказал Валландер. — По крайней мере, если верить тем, кто кидается камнями.

Бирк перевел разговор на другую тему.

— О чем ты будешь с ней говорить?

— О Эужене Блумберге. Спрошу, как они познакомились. Пусть думает, что я задаю ей такие же вопросы, как и многим другим. Почти что рутинные вопросы.

— И чего ты этим добьешься?

— Не знаю. Но думаю, что это все равно важно. Вдруг что-нибудь промелькнет между ее ответами?

Они вошли в подъезд. Валландеру вдруг показалось, что что-то не так. Он остановился на лестнице. Бирк посмотрел на него.

— Что такое?

— Не знаю. Наверно, ничего.

Они поднялись на второй этаж. Бирк позвонил в дверь. Подождал. Потом позвонил опять. По квартире раздалось эхо звонка. Они посмотрели друг на друга. Валландер нагнулся и заглянул в щелку для писем. Все было очень тихо.

Бирк позвонил еще. Несколько раз, долго. Никто не открывал.

— Она должна быть дома, — сказал он. — Мне бы доложили, если бы она куда-то вышла.

— Значит, она вылетела через трубу, — сказал Валландер. — Здесь ее нет.

Они сбежали по лестнице. Бирк рванул на себя дверцу полицейской машины. Человек за рулем читал газету.

— Она выходила? — спросил Бирк.

— Нет, она дома.

— Как раз дома-то ее и нет.

— Здесь есть черный ход? — спросил Валландер.

Бирк предоставил отвечать человеку за рулем.

— Во всяком случае, мне об этом неизвестно.

— Это не ответ, — раздраженно сказал Бирк. — Черный ход либо есть, либо нет.

Они опять вошли в дом. Спустились по маленькой лестнице. Дверь в подвал была закрыта.

— А сторож здесь есть? — спросил Валландер.

— Выяснять уже некогда, — сказал Бирк.

Они осмотрели петли. Все заржавело.

— Надо попробовать, — пробормотал он про себя.

Он немного отошел и с силой ударил дверь плечом. Она сорвалась с петель.

— Разве ты не знаешь, чем чревато нарушение служебных инструкций? — сказал он.

Валландер обратил внимание, что в словах Бирка не было ни доли иронии. Они вошли. Коридор между огороженными решеткой кладовками вел к какой-то двери. Бирк открыл. Они оказались внизу черной лестницы.

— Значит, она вышла через черный ход, — сказал он. — И никому даже не пришло в голову поинтересоваться, существует ли он.

— Она может быть в квартире, — сказал Валландер.

Бирк понял.

— Самоубийство?

— Не знаю. Но надо попасть внутрь. Слесаря дожидаться некогда.

— Я неплохо взламываю замки, — сказал Бирк. — Мне только нужны кое-какие инструменты.

Не прошло и пяти минут, как он вернулся, тяжело дыша. Валландер за это время поднялся к двери Катарины Таксель и начал снова звонить. Из соседней квартиры вышел пожилой человек и спросил, в чем дело. Валландер не смог сдержать раздражения. Он вынул свое удостоверение и поднес ему прямо к лицу.

— Мы будем очень признательны, если вы закроете свою дверь, — сказал он. — Сейчас же. И не будете высовываться без нашего разрешения.

Мужчина исчез. Валландер услышал, как тот закрылся на цепочку.

Бирк взломал замок меньше чем за пять минут. Они вошли. Квартира была пуста. Катарина Таксель забрала ребенка с собой. Задняя дверь выходила в переулок. Бирк покачал головой.

— Кто-то за это ответит, — сказал он.

— Это мне напоминает Берглинга, — сказал Валландер. — Ведь это, кажется, он обычно спокойненько выходил через черный ход, когда вся слежка была сосредоточена спереди дома?

Они осмотрели квартиру. Валландеру показалось, что Катарина Таксель собиралась в большой спешке. Он остановился на кухне перед коляской и комбинированным лежачим и переносным стульчиком.

— За ней, наверно, приехали на машине, — сказал он. — На другой стороне улицы есть бензозаправка. Может, кто-то заметил выходящую из дома женщину с ребенком?

Бирк исчез. Валландер еще раз прошелся по квартире. Что же все-таки произошло? Почему женщина с новорожденным ребенком вдруг исчезает? Черный ход наводил на мысль, что она хотела уйти тайно. Выходит, она знала, что за домом следят.

«Или же об этом знал кто-то другой», — думал Валландер.

Кто-то мог обнаружить слежку с улицы. А потом позвонить ей и устроить перевозку.

Валландер сел на стул на кухне. Был еще один важный вопрос. Угрожает ли ей и ее ребенку опасность? Или побег был добровольным?

«На улице бы заметили, если бы она сопротивлялась, — думал он. — Следовательно, она сбежала добровольно. А этому есть только одно объяснение. Она не хотела отвечать на вопросы полиции».

Он встал и подошел к окну. Бирк разговаривал с каким-то рабочим с бензозаправки. Зазвонил телефон. Валландер вздрогнул. Вышел в гостиную. Раздался второй звонок. Валландер снял трубку.

— Катарина? — спросил женский голос.

— Ее нет, — ответил Валландер. — А кто это говорит?

— А кто вы? — спросила женщина. — Я ее мать.

— Меня зовут Курт Валландер. Я полицейский. Ничего не случилось, не волнуйтесь. Просто Катарины здесь нет. Ни ее, ни ребенка.

— Это невозможно.

— Я и сам так думаю. Но ее нет. А вы случайно не знаете, где она может быть?

— Она бы никуда не уехала, не поговорив со мной.

Валландер быстро все обдумал.

— Вы не могли бы прийти? Если я не ошибаюсь, вы живете неподалеку?

— Здесь меньше десяти минут, — ответила она. — Что случилось?

Слышно было, что она напугана.

— Наверняка ничего страшного, — сказал он. — Поговорим об этом, когда вы придете.

Когда он повесил трубку, вошел Бирк.

— Нам повезло, — сказал он. — Я говорил с одним рабочим на заправке. У парня глаза на месте.

Бирк что-то записал на заляпанной жиром бумажке.

— Утром здесь остановился красный «гольф». Примерно между девятью и десятью. Скорее ближе к десяти. Из задней двери дома вышла женщина. На руках у нее был ребенок. Они сели в машину и уехали.

Валландер весь напрягся.

— Он обратил внимание, кто сидел за рулем?

— Водитель из машины не выходил.

— Значит, он не заметил, женщина это или мужчина?

— Я спросил его. Он ответил очень странно. Он сказал, что судя по тому, как автомобиль уехал, за рулем сидел мужчина.

Валландер удивился.

— Как он это узнал?

— Автомобиль резко рванул с места. Женщины так обычно не ездят.

Валландер понял.

— Он заметил что-нибудь еще?

— Нет. Но думаю, если ему помочь, он вспомнит. Я говорю, у него глаза на месте.

Валландер сказал, что придет мать Катарины.

Потом они стояли молча.

— Что же произошло? — спросил Бирк.

— Не знаю.

— Она в опасности?

— Я думал об этом. Маловероятно. Хотя я могу и ошибаться.

Они вошли в гостиную. На полу валялся детский носок.

Валландер огляделся. Бирк следил за его взглядом.

— Где-то должна быть разгадка, — сказал Валландер. — В этой квартире наверняка есть что-то, что поможет нам найти ту женщину. Когда мы ее найдем, найдем и Катарину Таксель. Чтобы сдвинуться с мертвой точки, нужно только понять, где искать.

Бирк промолчал.

Из прихожей донесся звук открывающейся двери. У матери Катарины Таксель был свой ключ. Она вошла в гостиную.

31

Остаток дня Валландер провел в Лунде. Он все больше убеждался в правильности своей версии. Именно через Катарину Таксель им скорее всего удастся найти убийцу. Они разыскивают женщину. Ее причастность к преступлениям несомненна. Но они не знают, была она одна или нет; так же непонятны остаются ее мотивы.

Разговор с матерью Катарины Таксель ни к чему не привел. Она начала носиться по квартире, истерично ища свою пропавшую дочь и внука. В конце концов она так разнервничалась, что им самим было с ней не справиться, и пришлось позаботиться, чтобы она получила врачебную помощь. Зато теперь Валландер был точно уверен: она не знает, где находится ее дочь. Они сразу же позвонили тем из немногочисленных подруг Катарины Таксель, которые, по предположению матери, могли ее увезти к себе. Но все были одинаково удивлены ее исчезновением. Правда, Валландер не доверял разговорам по телефону. И Бирк по его просьбе поехал к тем, кому он звонил. Местонахождение Катарины Таксель все так же оставалось неизвестным. Валландер не сомневался, что мать неплохо представляет себе круг общения дочери. К тому же, ее волнение было непритворным. Знай она, где дочь, она наверняка сказала бы.

Валландер тоже спускался вниз на бензозаправку. Он попросил свидетеля, двадцатичетырехлетнего парня, которого звали Юнас Хадер, еще раз рассказать о своих наблюдениях. Юнас Хадер был идеальный свидетель. Он, казалось, смотрел на мир так, будто его наблюдения в любую минуту могли превратиться в важные свидетельства. Красный «гольф» остановился около дома, как раз когда с заправки отъехала грузовая машина с газетами. Они разыскали водителя, который в свою очередь был уверен, что уехал с заправочной станции ровно в половине десятого. Юнас Хадер запомнил также много мелочей, например, что на заднем стекле «гольфа» была большая наклейка. Машина, правда, стояла так далеко, что он не разглядел ни рисунка на ней, ни надписи. Он настаивал, что машина рванула с места, как он объяснял, по-мужски. Единственное, чего он не видел, это водителя. Шел дождь, и работали дворники. При всем желании он бы ничего не разглядел. Зато он точно помнил, что Катарина Таксель была одета в светло-зеленый плащ, что она несла большую сумку «Адидас» и что ребенок был завернут в голубое одеяло. Все произошло очень быстро. Она вышла из дома одновременно с тем, как подъехала машина. Кто-то изнутри открыл заднюю дверь. Она положила ребенка вовнутрь и засунула сумку в багажник. Затем открыла дверь со стороны улицы и села в машину. В ту же минуту водитель рванул с места. Номера Юнас Хадер не разглядел. Но у Валландера было такое чувство, что он действительно пытался. Красный «гольф» Юнас Хадер ни до этого, ни после у крыльца не видел — в этом он был точно уверен.

Валландер вернулся в квартиру с чувством, что он получил какое-то подтверждение, правда, он не совсем знал, какое именно. Доказательство, что Катарина Таксель бежала в спешке? Но как давно был задуман этот побег? И почему она вообще бежала? Бирк уже успел расспросить полицейских, по очереди следивших за домом. Валландер особо попросил его выяснить, не заметили ли они какую-нибудь женщину. Она могла прийти и уйти, могла появиться не один раз. Но в отличие от Юнаса Хадера полицейские почти ничего не заметили. Их внимание было сосредоточено на двери, на входящих и выходящих из подъезда, и они видели только жильцов дома. Валландер настоял, чтобы они проверили каждого замеченного жильца. И поскольку в доме проживало четырнадцать семей, то полицейские целый день бегали по этажам, проверяя квартиры. Именно так Бирку удалось найти человека, сделавшего одно важное наблюдение. Он жил на два этажа выше Катарины Таксель. Это был музыкант-пенсионер. По словам Бирка, он сказал, что проводит время, «стоя часами у окна, глядя на дождь и слушая звучащую в голове музыку, которую уже никогда не сыграет». Он был фаготистом в симфоническом оркестре Хельсинборга и производил впечатление — все так же по словам Бирка — человека меланхоличного и мрачноватого, и очень одинокого. Как раз в это утро на другой стороне площади он, кажется, видел женщину. Она пришла пешком, потом вдруг остановилась, сделала несколько шагов назад, а потом на минуту замерла, глядя на дом, развернулась и исчезла. Когда Бирк рассказал это, Валландер тут же решил, что это может быть та, кого они ищут. Она подходила к дому и обратила внимание на автомобиль, которому, разумеется, вовсе не полагалось стоять прямо у подъезда. Она пришла к Катарине Таксель. Так же, как приходила к ней, когда та лежала в роддоме.

На этот раз Валландер проявил исключительную энергию и упрямство. Он велел Бирку снова связаться с подругами Катарины Таксель и выяснить, не собирался ли кто из них посетить ее и ее ребенка сегодня утром. Ответ был однозначным: не было такого, чтобы кто-то к ней шел, но по дороге раздумал. Бирк попытался вытянуть из фаготиста описание ее внешности. Но с уверенностью тот мог сказать только, что видел особу женского пола. Где-то около восьми. Информация немного сомнительная, учитывая, что три пары часов, включая наручные, имевшиеся у него в квартире, — все показывали разное время.

Валландер в этот день был неутомим. Он посылал с разными поручениями Бирка, который, казалось, не обижался на то, что Валландер приказывал ему, как подчиненному, а сам в это время начал методично обыскивать квартиру Катарины Таксель. В первую очередь он попросил Бирка, чтобы лундские криминалисты проверили отпечатки пальцев в квартире. Их потом предстояло сравнить с теми, что нашел Нюберг. При этом Валландер постоянно был на связи с Истадом. Четыре раза он беседовал с Нюбергом. Ильва Бринк понюхала табличку, все еще сохранявшую чрезвычайно слабый запах духов. Она сильно сомневалась. Возможно, это тот же запах, который она почувствовала в ту ночь, когда ее ударили. Но она не была уверена. Все так и оставалось очень неопределенным и неясным.

Дважды за этот день Валландер звонил Мартинсону. Оба раза домой. Тереза, конечно же, была по-прежнему напугана и огорчена. Мартинсон пока не изменил своего решения увольняться, бросить работу полицейского. Валландеру, правда, удалось уговорить его подождать с заявлением по крайней мере, еще один день. И хотя ни о чем, кроме своей дочери, Мартинсон думать не мог, Валландер подробно рассказал ему о последних событиях. Он знал: несмотря на редкие и рассеянные комментарии, Мартинсон слушает. Валландер во что бы то ни стало должен его удержать. Он не хотел рисковать: ведь Мартинсон мог принять решение, о котором потом бы жалел. Несколько раз Валландер говорил с Лизой Хольгерсон. Хансон и Анн-Бритт Хёглунд в школе у Терезы действовали очень решительно. Они пригласили по очереди в кабинет директора троих мальчиков, виновных в хулиганстве. Беседовали с родителями и учителями. По словам Анн-Бритт Хёглунд, с которой Валландер тоже успел поговорить, Хансон блестяще выступил перед всей школой, рассказав о случившемся. Ученики были возмущены, они осудили поступок этих троих, и подобное, по словам Анн-Бритт Хёглунд, едва ли могло повториться.

Эскиля Бенгтсона и его сообщников выпустили. Но Пер Окесон готовил обвинение. Возможно, случай с дочерью Мартинсона заставит многих изменить свое мнение. По крайней мере, на это надеялась Анн-Бритт Хёглунд. Но Валландер не был уверен. Он думал, что им еще предстоит побороться с подобными народными дружинами.

Важнейшая новость, однако, поступила в тот день от Хамрена, взявшего на себя часть работы Хансона. В самом начале четвертого ему удалось разыскать Йоте Тандваля. Хамрен тут же позвонил Валландеру.

— Он держит антикварный магазин в Симрисхамне, — сказал Хамрен. — Если я правильно понял, он много разъезжает, скупая антиквариат и продавая его потом, в частности, в Норвегию.

— Это законно?

— Не думаю, что это в полном смысле слова незаконно, — ответил Хамрен. — Дело ведь только в том, что цены там выше. Ну и, конечно же, антиквариат антиквариату рознь.

— Съезди к нему, — сказал Валландер. — У нас мало времени. Да еще вон как мы рассеялись. Поезжай в Симрисхамн. Самое важное — это получить подтверждение, существовала ли связь между Хольгером Эриксоном и Кристой Хаберман. Но у Йоте Тандваля, разумеется, могут быть и другие важные для нас сведения.

Спустя три часа Хамрен позвонил снова. Он сидел в своей машине неподалеку от Симрисхамна. Он уже поговорил с Йоте Тандвалем. Валландер внимательно ждал.

— Йоте Тандваль очень решительный человек, — начал Хамрен. — У него, похоже, очень точная память. Кое-что он не помнил вообще. Но то, что помнил, помнил очень отчетливо.

— Криста Хаберман?

— Ее он помнил. Думаю, она была красавица. Йоте Тандваль точно знал, что Хольгер Эриксон был с ней знаком. Во всяком случае, он несколько раз с ней встречался. Йоте Тандваль, например, запомнил одно раннее утро на мысе у Фальстербу. Они стояли и смотрели на возвращающуюся с юга стаю гусей. Или журавлей. Он точно не помнит.

— Он тоже любитель птиц?

— Его таскал с собой отец, хотя самому ему никогда не нравилось.

— Как бы то ни было, мы узнали самое важное, — сказал Валландер.

— Вроде, все сходится. Криста Хаберман, Хольгер Эриксон.

Валландеру вдруг стало не по себе. Он с ужасающей ясностью осознал, что все это значит.

— Поезжай обратно в Истад, — сказал он. — И займись документами, которые непосредственно касаются ее исчезновения. Когда и где ее видели в последний раз? Составь краткий обзор этой части расследования. Когда ее видели в последний раз?

— У тебя есть какие-то предположения? — спросил Хамрен.

— Она пропала, — сказал Валландер. — Ее так и не нашли. О чем это говорит?

— Что она погибла.

— Не только. Не забывай, что в нашем расследовании и мужчины и женщины подвергались жесточайшему насилию.

— Ты хочешь сказать, ее убили?

— Хансон представил мне краткий обзор ее дела. Вероятность убийства налицо. Но поскольку ничего точно не доказано, то у этой версии не должно быть никаких преимуществ перед другими. Это единственно возможный путь оперативного расследования. Никаких поспешных выводов, все двери должны быть открыты, пока не удастся закрыть одну из них. Быть может, мы приближаемся к такой двери.

— Ты думаешь, ее убил Хольгер Эриксон?

Валландер понял, что Хамрену эта мысль впервые пришла в голову.

— Не знаю, — ответил он. — Но с этой минуты мы не можем исключать такую возможность.

Хамрен пообещал составить краткое изложение. И позвонить, как только будет готов.

После разговора Валландер вышел из квартиры Катарины Таксель. Надо было хоть немного перекусить. Рядом была пиццерия. Он слишком быстро ел, и у него заболел живот. Потом он даже не помнил вкуса пиццы.

Он спешил. Его беспокоило предчувствие, что скоро что-то снова случится. По всей видимости, цепочка убийств не прервалась, и потому надо опередить события. Сколько у них на это времени, неизвестно. Валландер вспомнил, что Мартинсон обещал составить расписание. Оно было бы уже готово, если бы не несчастный случай с Терезой. Валландер возвращался в квартиру Катарины Таксель. Времени было в обрез. Он встал под крышу автобусной остановки и позвонил в Истад. Ему повезло. Он застал Анн-Бритт Хёглунд. Она уже успела переговорить с Хамреном и знала, что Криста Хаберман и Хольгер Эриксон встречались. Валландер попросил ее составить расписание, порученное Мартинсону.

— Я совсем не уверен, что это нужно, — сказал он. — Но мы слишком мало знаем о передвижениях этой женщины. Может, картина с географическим центром прояснится, если мы дополним ее временной схемой?

— Вы говорите «женщина», — заметила Анн-Бритт Хёглунд.

— Да, — ответил Валландер. — Я говорю «женщина». Но мы не знаем, одна ли она. И не знаем, какую она выполняет роль.

— Что, по-вашему, случилось с Катариной Таксель?

— Она сбежала. В сильной спешке. Кто-то заметил, что дом под наблюдением. Она что-то скрывает и поэтому сбежала.

— Вы думаете, она убила Эужена Блумберга?

— Катарина Таксель всего лишь звено в цепочке. Если вообще можно говорить о какой-то цепочке. Она ни в начале, ни в конце. Я с трудом представляю себе, что она кого-либо убивала. Вероятно, она входит в группу женщин, подвергшихся насилию.

Анн-Бритт Хёглунд была по-настоящему удивлена.

— И она тоже подвергалась насилию? Я этого не знала.

— Не думаю, что на нее кидались с ножом или били, — сказал Валландер. — Но у меня есть подозрение, что насилие было другого рода.

— Моральное?

— Что-то вроде этого.

— Блумберг?

— Да.

— И тем не менее, она вынашивает его ребенка? Если ребенок действительно от Блумберга.

— Судя по тому, как она держала своего малыша, она была не особенно рада его появлению на свет. Но, конечно же, мы многого не знаем, — согласился Валландер. — Работа полицейского — это всегда сопоставление предварительных версий. Мы должны заставить молчание говорить, а слова — рассказать о скрытых смыслах. Мы должны видеть события насквозь, перевернуть их вверх ногами, чтобы в конце концов они приняли правильное положение.

— Что-то не припомню, чтобы об этом говорили в Высшей школе полиции. Кстати, я слышала, вам предложили читать лекции?

— Лекции — не для меня, — сказал Валландер. — Я не могу выступать перед людьми.

— Можете, — ответила она. — Только отказываетесь это признать. К тому же мне кажется, вам бы это доставило удовольствие.

— Во всяком случае, сейчас это не актуально, — обрезал Валландер.

Потом он задумался о ее словах. Читать лекции молодым полицейским, только что получившим свои дипломы? Раньше он был уверен, что отказывается вполне искренне. Теперь же вдруг засомневался.

Он вышел под дождь и поспешил домой к Катарине Таксель. Поднялся ветер. Вернувшись в квартиру, Валландер продолжил свой поиск. В одном из шкафов, в глубине, он нашел коробку с огромным количеством дневников, уходящих своими событиями далеко в прошлое. Первый дневник она начала, когда ей было двенадцать. Валландер удивился, увидев на обложке красивую орхидею. С неиссякаемой энергией она вела дневники всю жизнь — с подросткового возраста. Последний был датирован 1993 годом. Но на сентябре все обрывалось. Валландер искал дальше, но продолжения нигде не было. И все же он не сомневался, что оно существует. Бирк, закончив беготню по дому в поисках свидетелей, к нему присоединился.

Бирк нашел ключи к ее кладовой. Он обыскал ее за час. Но и там никаких дневников не было. Валландер решил, что Катарина Таксель взяла их с собой. Они были в сумке «Адидас», которую, по словам Юнаса Хадера, она положила в багажник красного «гольфа».

Оставался только письменный стол. Валландер раньше уже бегло осматривал ящики. Теперь он собирался заняться ими поосновательней. Он уселся в старое кресло с выпиленными драконьими головами на подлокотниках. На верхней полке письменного стола — секретера с откидывающейся крышкой — стояли фотографии в рамках. Катарина Таксель в детстве. Она сидит на траве. Белая садовая мебель на заднем фоне. Нечеткие фигуры. Кто-то в белой шляпе. Рядом с Катариной Таксель большая собака. Катарина смотрит прямо в объектив. В волосах большой бант. Косой солнечный свет, падающий слева. Рядом другая фотография: Катарина Таксель с мамой и папой. Инженером с сахарного завода. У него усы и он кажется очень важным. Внешне Катарина Таксель больше похожа на отца. Валландер снял фотографию и посмотрел на обратную сторону. Год не указан. Снимок сделан в фотоателье в Лунде. Следующая фотография. Выпускной. Белая студенческая фуражка, на груди цветы. Она похудела, стала бледней. Собака и атмосфера со снимка на траве уже далеко. Катарина Таксель живет в другом мире. Последняя фотография, самая крайняя. Это старая карточка, с выцветшими контурами. Скудный ландшафт на берегу моря. Пожилая пара, замерев, смотрит в объектив. Далеко на заднем плане трехмачтовый корабль, стоящий на рейде, без парусов. Валландер подумал, что снимок сделан должно быть на Эланде где-то в конце прошлого века. Дедушка и бабушка Катарины Таксель. На оборотной стороне снимка также ничего не написано. Он поставил фотографию на место. «Никакого мужчины, — подумал он. — Блумберга не существует. Это понятно. Но и помимо него никого. Где отец ребенка? Значит ли это что-нибудь? Все что-нибудь значит. Вопрос только, что». Он один за другим вытащил ящички секретера, составляющие его верхнюю часть. Письма, документы. Счета. В одном из ящичков школьный диплом с оценками. «Отлично» по географии. Но по физике и математике слабовато. Следующий ящик. Снимки из фотоавтомата. Три девочки, тесно сдвинувшись, корчат рожи. Еще фотография. Стрёгет[12] в Копенгагене. Они сидят на скамейке. Смеются. Катарина Таксель первая слева, на самом краю скамейки. Тоже смеется. Еще один ящичек с письмами. Некоторые написаны аж в семьдесят втором году. На одной марке — королевский корабль «Ваза». «Если это и есть тайник Катарины Таксель, то, выходит, никаких тайн у нее нет, — думал Валландер. — Безличная жизнь. Никаких страстей, никаких летних приключений на греческих островах. Зато „отлично“ по географии». Он продолжил разбирать ящички. Ничто не привлекало его внимания. Потом он перешел к трем большим ящикам внизу. Дневников там тоже не было. Даже ежедневников. Валландеру стало противно сидеть и ящик за ящиком разбирать лишенные индивидуальности воспоминания. От жизни Катарины Таксель не оставалось следа. Валландер не видел ее. А она сама-то себя видела?

Он отодвинул стул. Закрыл последний ящик. Ничего. Ничего нового. Он наморщил лоб. Что-то не так. Если она бежала в спешке, в чем Валландер был уверен, то она бы не успела собрать все, что предположительно хотела скрыть. Дневники у нее наверняка были под рукой. Их бы она спасла, если что. Но у людей есть еще и неприбранная сторона их жизни. Здесь же не было ничего. Валландер встал и осторожно отодвинул секретер от стены. На задней стенке ничего. Он опять в задумчивости сел. Он что-то видел. Что-то, о чем вспомнил только сейчас. Он замер, пытаясь вычленить картинку из памяти. Не фотографии. И не письма. А что же? Школьные оценки? Контракт о найме квартиры? Счета с кредитной карточки? Нет. А что же тогда?

«Тогда остается только мебель, — думал он. — Секретер». Потом он понял. Что-то в этих ящичках. Он выдвинул один из них. Затем другой. Сравнил. Потом вытащил их и заглянул в секретер. И тут ничего. Он вставил ящички обратно. Выдвинул самый верхний слева. Потом второй. И тогда он увидел. Ящички были разной глубины. Он вытащил тот, что поменьше и повернул его. Сзади было еще одно отделение, тайное. Ящичек был двойной. Он открыл его. Там лежала одна-единственная вещь. Он достал ее и положил перед собой на стол.

Расписание поездов. На весну 1991 года. Мальмё — Стокгольм.

Он по очереди вытащил все остальные ящички. И нашел еще одно потайное отделение. Пустое.

Он откинулся на стуле и стал рассматривать расписание. Он не понимал, что в нем такого важного. Еще труднее было понять, зачем его надо было класть в потайное отделение. Но он был уверен, по ошибке оно туда попасть не могло.

В комнату вошел Бирк.

— Посмотри, — сказал Валландер.

Бирк встал у него за спиной. Валландер указал на расписание.

— Это было спрятано в самом сокровенном месте Катарины Таксель.

— Расписание?

Валландер покачал головой.

— Я ничего не понимаю, — сказал он.

Он пролистал расписание, страницу за страницей. Бирк взял стул и сел рядом. Валландер переворачивал листки. Нет ни единой пометки, ни одна страница не заложена и не раскрывалась сама собой. Только дойдя до предпоследней страницы, он остановился. Бирк тоже это заметил. Время отхода поезда из Несшё было подчеркнуто. Несшё-Мальмё. Отход в 16.00. Прибытие в Лунд в 18.42. Мальмё 18.57.

Несшё 16.00. Кто-то подчеркнул это время.

Валландер посмотрел на Бирка.

— Тебе это о чем-нибудь говорит?

— Нет.

Валландер отложил расписание.

— Может ли Катарина Таксель иметь какое-то отношение к Несшё? — спросил Бирк.

— Во всяком случае, мне об этом неизвестно, — сказал Валландер. — Но, разумеется, это возможно. Сейчас самое сложное — это что все, к сожалению, кажется возможным. Непонятно пока, какие детали или звенья не годятся точно.

Криминалист, который днем разыскивал в квартире отпечатки пальцев, не принадлежащие Катарине Таксель или ее матери, дал Валландеру полиэтиленовые пакетики. Валландер засунул расписание в один из них.

— Я возьму его, — сказал он. — Если ты не против.

Бирк пожал плечами.

— Его даже нельзя использовать как расписание, — сказал он. — Оно недействительно уже почти три с половиной года.

— Я так редко езжу на поезде, — сказал Валландер.

— Поезд успокаивает, — сказал Бирк. — Я предпочитаю поезд самолету. Можно побыть одному.

Валландер вспомнил свою последнюю поездку на поезде. Когда возвращался из Эльмхюльта. Бирк был прав. В дороге он даже немного поспал.

— Мы больше ничего не найдем, — сказал он. — Думаю, мне надо возвращаться в Истад.

— А розыск Катарины Таксель и ее ребенка объявлять будем?

— Пока что нет.

Они вышли из квартиры. Бирк запер дверь. Дождь на улице почти прекратился. Ветер дул порывистый и холодный. Было уже без пятнадцати девять. Они расстались у машины Валландера.

— Как поступить с наблюдением за домом? — спросил Бирк.

Валландер задумался.

— Пока не снимай, — сказал он. — Только на этот раз не забудь черный ход.

— Что, по-твоему, может произойти?

— Не знаю. Но сбежавшие иногда возвращаются.

Валландер выехал из города. В машину проникала осень. Он включил обогреватель. Но все равно было холодно.

«Что делать дальше? — спросил он себя. — Катарина Таксель исчезла. После долгого дня в Лунде я возвращаюсь в Истад со старым расписанием поездов в пакетике».

И все же они в этот день сделали большой шаг вперед. Хольгер Эриксон был знаком с Кристой Хаберман. Они установили, что существует перекрестная связь между тремя убитыми мужчинами. Валландер непроизвольно нажал на газ. Он как можно скорее хотел узнать, что удалось выяснить Хамрену. Доехав до поворота на «Стуруп», он свернул на остановку автобуса и позвонил в Истад. Он застал Сведберга. В первую очередь Валландер спросил про Терезу.

— Ей очень помогают в школе, — сказал Сведберг. — В частности, ученики. Но должно, конечно же, пройти какое-то время.

— А Мартинсон?

— Он удручен. Собирается увольняться.

— Я знаю. Но не думаю, что это обязательно.

— Вероятно, только ты смог бы уговорить его.

— Я попробую.

Потом Валландер спросил, не произошло ли чего-либо важного. Сведберг не знал. Он сам только что приехал в участок после совещания с Пером Окесоном по поводу материалов по делу погибшей в Эльмхульте жены Ёсты Рунфельдта.

Валландер попросил его к десяти часам собрать группу на совещание.

— Ты видел Хамрена? — спросил он в конце.

— Он вместе с Хансоном разбирает документы по делу Кристы Хаберман. Кажется, ты сказал им, что это срочно.

— В десять, — повторил Валландер. — Я был бы признателен, если б они к тому времени закончили.

— К тому времени они должны найти Кристу Хаберман? — спросил Сведберг.

— Не совсем. Но почти.

Валландер положил телефон рядом с собой. Сидя в темноте, он думал о тайнике. Тайном ящичке Катарины Таксель со старым расписанием поездов внутри.

Понять это было невозможно. Невозможно.

В десять они собрались. Не было только Мартинсона. Они начали с обсуждения утренних событий. Все знали, что Мартинсон решил увольняться.

— Я поговорю с ним, — сказал Валландер. — Я хочу знать, окончательно ли его решение. Если да, то я, разумеется, не стану его отговаривать.

Больше об этом не говорили. Валландер сделал короткий отчет о том, что произошло в Лунде. Они испробовали несколько различных версий побега Катарины Таксель и ее возможных мотивов. Думали, возможно ли найти красный автомобиль. Сколько вообще в Швеции красных «гольфов»?

— Женщина с новорожденным ребенком не может исчезнуть бесследно, — сказал Валландер под конец. — Думаю, что сейчас нам лучше всего набраться терпения. Мы должны работать дальше с тем, что есть.

Он посмотрел на Хансона и Хамрена.

— Исчезновение Кристы Хаберман, — сказал он. — Происшествие двадцатисемилетней давности.

Хансон кивнул Хамрену.

— Ты хотел выяснить детали самого исчезновения, — начал Хамрен. — Последний раз ее видели в Свенставике, во вторник 22 октября 1967 года. Она прогуливалась по городку. Ты там был и можешь хорошо себе это представить, даже несмотря на то, что центр с тех пор перестраивался. Ничего необычного в том, что она гуляла, не было. Последний человек, который ее видел — это лесоруб, ехавший на велосипеде со станции. Время без пятнадцати пять. Уже стемнело. Но она идет по освещенной части улицы. Лесоруб уверен, что это она. Потом ее больше никто не видел. Есть, правда, несколько свидетельств, что в тот вечер по городку проезжала незнакомая машина. И это все.

Валландер сидел молча.

— А кто-нибудь обратил внимание на марку машины? — спросил он.

Хамрен поискал в бумагах. Потом покачал головой и вышел из комнаты. Когда он вернулся, в руках у него был еще ворох документов. Все молчали. Наконец он нашел, что искал.

— Один из свидетелей, владелец поместья некий Юхансон утверждает, что это был «шевроле». Темно-синий «шевроле». Он точно уверен. Раньше в Свенставике было одно такси той же марки. Только светло-синего цвета.

Валландер кивнул.

— Свенставик и Лёдинге находятся далеко друг от друга, — медленно произнес он. — Но если я не ошибаюсь, Хольгер Эриксон торговал тогда именно «шевроле».

В комнате стало тихо.

— А что если Хольгер Эриксон проделал путь до Свенставика? — продолжил он. — А Криста Хаберман потом уехала с ним обратно?

Валландер повернулся к Сведбергу.

— У Эриксона тогда уже было его поместье.

Сведберг кивнул.

Валландер посмотрел на собравшихся.

— Хольгер Эриксон погибает в яме с кольями, — сказал он. — Если все действительно так, как мы думаем, а именно, что преступник убивает своих жертв способом, напоминающим их собственные преступления, то, наверно, можно сделать очень неприятный вывод.

Он бы так хотел, чтобы его рассуждения оказались ошибочными. Но он знал, что это невозможно.

— Думаю, надо начинать прочесывать земли Хольгера Эриксона, — сказал он. — Возможно, где-то там похоронена Криста Хаберман.

Было без десяти минут одиннадцать. Среда 19 октября.

32

На рассвете они выехали к поместью.

Валландер взял с собой Нюберга, Хамрена и Хансона. Все ехали по отдельности, даже Валландер — в своей машине, которую доставили из Эльмхульта, и остановились, не доезжая до пустого дома, который стоял в тумане, словно одинокий и разоруженный корабль.

Как раз в это утро, в четверг 20 октября, туман был очень густой. Нанесенный за ночь с моря, он неподвижно лежал на равнинах Сконе. Договорились встретиться в половине седьмого. Но все опаздывали, так как видимость была почти равна нулю. Валландер приехал последним. Выйдя из машины, он подумал, что они похожи на группу охотников. Не хватало только ружей. Он с неприязнью подумал об ожидающей их работе. Он предчувствовал, что где-то во владениях Хольгера Эриксона похоронена убитая женщина. Единственное, что они могут обнаружить, если они вообще что-нибудь обнаружат, это кости. Больше ничего. Двадцать семь лет — большой срок.

Он, конечно же, мог заблуждаться. Его предположение о судьбе Кристы Хаберман было в меру осторожным. Хотя до полной уверенности еще слишком далеко.

Они поздоровались, дрожа от холода. У Хансона была с собой землемерная карта поместья и прилегающих земель. «Интересно, что сказали бы в Лундском обществе культуры, если бы мы действительно обнаружили останки давно погребенного тела, — пронеслось в голове Валландера. — Наверное, это только бы увеличило количество посетителей поместья, — мрачно решил он. — Ведь по популярности с местами преступлений не сравнятся практически никакие туристические достопримечательности».

Разложив карту на капоте машины Нюберга, они склонились над ней.

— В шестьдесят седьмом году здесь все было по-другому, — сказал Хансон, указав на карту. — Только в начале семидесятых Хольгер Эриксон скупил все земли на юге.

Это сокращало район поиска на треть. Но оставшаяся часть была все-таки очень значительной. Валландер понял, что они никогда не смогут перекопать всю эту землю. Им придется прибегнуть к другим методам.

— Туман сильно мешает, — сказал он. — Я хотел сделать обзор всей местности. Мне кажется, какие-то части можно исключить. Ведь тот, кто закапывает труп, обычно тщательно выбирает место.

— Обычно выбирают место, где никому и в голову не придет искать, — ответил Нюберг. — Об этом написано одно исследование. В США, разумеется. Но это похоже на правду.

— Участок большой, — сказал Хамрен.

— Потому-то мы и должны сразу его уменьшить, — ответил Валландер. — Нюберг прав. Вряд ли Хольгер Эриксон, если он действительно убил Кристу Хаберман, закопал ее где попало. Например, едва ли он стал бы закапывать труп прямо перед крыльцом. Только если он не совсем сумасшедший. А Хольгер Эриксон, судя по всему, сумасшедшим не был.

— К тому же, там камни, — сказал Хансон. — Думаю, двор мы можем исключить.

Они вошли на двор. Может, им лучше вернуться в Истад и приехать снова, когда туман рассеется. Ветра не было, и он мог пролежать так целый день. Валландер решил все-таки посвятить хоть какой-нибудь час осмотру.

Они направились к большому саду позади дома. На мокрой земле было полно упавших и сгнивших яблок. С дерева слетела сорока. Они осмотрелись. «Нет, не здесь, — подумал Валландер. — Убийца-горожанин, у которого только и есть, что его сад, быть может, и закопает труп среди яблонь и кустов смородины. Но человек, живущий за городом, такого не сделает».

Он рассказал о своих соображениях остальным. Никто не возражал.

Они вышли на поле. Туман был по-прежнему очень густой. То и дело мелькали зайцы, торопясь укрыться в его молоке. Сначала группа двинулась к северной границе владений.

— Собака, конечно, ничего найдет? — спросил Хамрен.

— Спустя двадцать семь лет — нет, — ответил Нюберг.

На сапоги налипала глина. Они продвигались вперед, балансируя на узкой невспаханной полоске земли, представлявшей собой границу владений Хольгера Эриксона. Из земли торчала ржавая борона. Валландера угнетал не только предстоящий поиск, но и туман и серая влажная земля. Он любил места, где родился и жил. Но без осени вполне мог обойтись. И уж точно, без таких дней, как этот.

Они подошли к пруду, расположенному в низине. Хансон показал на карте, где они находятся. Они оглядели пруд. Шириной он был метров сто.

— Он целый год наполнен водой, — сказал Нюберг. — В середине там точно от двух до трех метров.

— Это вполне возможно, — ответил Валландер. — Тело можно утопить, привязав груз.

— Или в мешке, — вставил Хансон. — Как утопили Эужена Блумберга.

Валландер кивнул. Снова зеркальное отражение. Но все же он сомневался, о чем и сказал остальным.

— Тело может всплыть. Станет ли Хольгер Эриксон топить тело в пруду, когда у него есть для этого десятки квадратных метров земли? Верится с трудом.

— А кто все-таки возделывал всю эту землю? — спросил Хансон. — Едва ли он сам. В аренду он ее не сдавал. Но земля должна возделываться. Иначе она зарастет. А эти поля хорошо ухожены.

Детство Хансона прошло в поместье недалеко от Истада, и он знал, о чем говорит.

— Это важный вопрос, — сказал Валландер. — Мы должны это выяснить.

— Тогда мы найдем ответ на другой вопрос, — добавил Хамрен. — Не изменился ли ландшафт. Например, где-то земля могла неожиданно подняться. Если копать в одном месте, то в другом появляется возвышенность. Я не говорю сейчас о могиле. Но, например дренаж, или что-то подобное.

— Мы с вами говорим о событиях почти тридцатилетней давности, — сказал Нюберг. — Кто может помнить такое?

— А вдруг, — возразил Валландер. — Но мы, разумеется, должны это выяснить. Итак, кто возделывал землю Хольгера Эриксона?

— Тридцать лет большой срок, — сказал Хансон. — Возможно, это был не один человек.

— Тогда придется опросить их всех, — ответил Валландер. — Если мы их найдем. И если они живы.

Они двинулись дальше. Валландер вдруг вспомнил, что в доме он видел старые фотографии поместья, снятые с воздуха. Валландер сказал Хансону позвонить в Лундское общество культуры и попросить их привезти ключи.

— Вряд ли в семь пятнадцать утра там кто-нибудь есть.

— Позвони Анн-Бритт Хёглунд, — сказал Валландер. — Пусть свяжется с адвокатом, который занимался завещанием Эриксона. Может, он еще не отдал ключи.

— Что ж, адвокаты, наверно, просыпаются рано, — неуверенно сказал Хансон и набрал номер.

— Я должен видеть эти фотографии, — сказал Валландер. — Как можно скорее.

Они пошли дальше. Хансон разговаривал с Анн-Бритт Хёглунд. Теперь они спускались. Туман был такой же густой. Где-то работал трактор. Постепенно звук мотора исчез. В телефоне Хансона шумело. Анн-Бритт Хёглунд поговорила с адвокатом. Ключей у него уже не было. Она пыталась найти кого-нибудь в Лунде, кто мог бы им помочь, но безуспешно. Обещала перезвонить. Валландер вспомнил о тех двух женщинах, с которыми встречался неделю назад, с неприязнью подумав о высокомерной даме.

Почти через двадцать минут они были у следующей границы. Хансон нашел на карте. Они находились в самой крайней точке юго-западной части. Владения простирались еще на пятьсот квадратных метров на юг. Но эту часть Хольгер Эриксон приобрел в 1976 году. Они двинулись на восток. Дошли до канавы и холма с наблюдательной вышкой. Валландеру становилось все больше не по себе. Ему казалось, что и другие испытывают то же.

«Вот и еще одна картинка из жизни, — думал он. — Моей полицейской жизни в конце шведского двадцатого века. Раннее утро, рассвет. Осень, туман, сырость. Четверо мужчин плетутся по грязи. Они подходят к чудовищной западне, где на экзотических бамбуковых кольях был распят человек. Одновременно они ищут место, где могла быть похоронена полька, уже двадцать семь лет считающаяся пропавшей.

По этой грязи я буду плестись, пока не свалюсь замертво. Где-то далеко в тумане другие люди сидят у себя дома, склонившись над столами, и обсуждают организацию народных дружин. Тот, кто заблудился в тумане, рискует своей жизнью».

Он заметил, что ведет внутренний разговор с Рюдбергом. Без слов, но тем не менее очень оживленный. Рюдберг сидит на балконе во время своей последней болезни. Этот балкон парит в тумане перед Валландером, как воздушный корабль. Но Рюдберг не отвечает. Он только слушает, посмеиваясь своей кривой усмешкой. Его лицо уже сильно отмечено болезнью.

И вдруг они пришли. Валландер шел последним. Рядом с ними была канава. Они были у западни. Под одной из упавших досок застрял оторванный кусок заградительной ленты. «Неприбранное место преступления», — подумал Валландер. Колья убрали. Валландер попытался представить себе, где они хранятся. В подвале полицейского участка? Или в лаборатории судебной экспертизы в Линчёпинге? Справа наблюдательная вышка. Почти неразличимая в тумане.

Валландер чувствовал, как в голове его постепенно обретает форму одна мысль. Он сделал несколько шагов в сторону и чуть было не свалился в грязь. Нюберг стоял и смотрел в канаву. Хамрен и Хансон негромко обсуждали что-то на карте.

«Кто-то следит за Хольгером Эриксоном и его поместьем, — думал Валландер. — Кто-то знает, что случилось с Кристой Хаберман. С женщиной, пропавшей двадцать семь лет назад и с тех пор считавшейся погибшей. С женщиной, похороненной где-то в поле. Время Хольгера Эриксона пошло. Готовится другая могила — с заточенными кольями. Еще одна могила, вырытая в глине».

Он направился к Хамрену с Хансоном. Нюберг исчез где-то в тумане. Валландер сказал им, о чем он только что думал. Потом он повторит это для Нюберга.

— Если преступник действительно так хорошо информирован, то он знал, где похоронена Криста Хаберман. Мы несколько раз говорили про язык убийцы. Он или она пытаются нам что-то рассказать. Нам только частично удалось разгадать его шифр. В убийстве Хольгера Эриксона есть то, что можно назвать демонстративной жестокостью. Труп должен быть обязательно найден. Но, возможно, выбор места продиктован другими соображениями. Это знак, чтобы мы искали дальше. Именно в этом месте. И если мы последуем ему, то найдем и Кристу Хаберман.

Из тумана вынырнул Нюберг. Валландер повторил все еще раз. Все согласились с ним. Они перебрались через канаву и поднялись к вышке. Лес внизу был покрыт туманом.

— Слишком много корней, — сказал Нюберг. — Вряд ли здесь что-то есть.

Они повернули назад и шли на восток, пока не оказались на месте, с которого начали. Было уже почти восемь. Туман все такой же густой. Позвонила Анн-Бритт Хёглунд сообщить, что ключи им скоро привезут. Все замерзли и промокли. Валландер не хотел, чтобы они торчали здесь впустую. Хансону предстояло в ближайшие пару часов разузнать, кто возделывал землю.

— Внезапное изменение поверхности двадцать семь лет назад, — подчеркнул Валландер. — Вот что надо выяснить. Но не говори про труп. А то нам не справиться с нашествием.

Хансон кивнул. Он понял.

— Придется обойти все еще раз, когда не будет тумана, — продолжил Валландер. — Но все равно хорошо, что мы уже немного ориентируемся.

Они уехали. Валландер немного задержался. Оставшись один, он сел в машину и включил обогреватель. Он не работал. Ремонт обошелся ему немыслимо дорого. Но, по всей видимости, не включал систему обогрева. Когда у него будут деньги и время купить новую машину? Успеет ли та, что у него сейчас, сломаться еще раз?

Валландер ждал. Он подумал о женщинах. Криста Хаберман, Эва Рунфельдт, Катарина Таксель. И еще одна, имени которой они не знают. Что общего между ними? Валландеру показалось, что ответ так близко, что он должен бы видеть его. И, может даже видит, но не замечает.

Он вернулся к своим мыслям. Женщины, которых избивали, и которые, возможно, были убиты. Надо всем, как огромный мост, возвышалось время.

Сидя в машине, он понял, что существует еще один возможный вывод. Они еще не видели целого. События, в которых они пытались разобраться, составляли часть чего-то большего. Важно обнаружить связь между женщинами. Но возможно также, что эта связь случайна. Кто-то выбирал. Но на чем был основан выбор? На обстоятельствах? Совпадениях, случайностях? Хольгер Эриксон жил один в своем поместье. Ни с кем не общался, по ночам наблюдал за птицами. К нему несложно подобраться. Ёста Рунфельдт собирался на сафари за орхидеями. И отсутствовал бы две недели. Еще одна возможность. Он тоже одинок. Эужен Блумберг по вечерам обыкновенно прогуливался в полном одиночестве.

Валландер покачал головой. Все слишком запутанно. Верны ли его рассуждения? Он не знал.

В машине было холодно. Он вылез, чтобы не замерзнуть. Ключи уже скоро привезут. Он вошел во двор. Вспомнил, как приехал сюда в первый раз. Стаю ворон у канавы. Он посмотрел на свои руки. Загар уже исчез. Воспоминание о солнце на Вилле Боргезе было уже совсем далеко. Как и отец.

Он вглядывался в туман. Потом перевел взгляд на двор. Дом действительно был в очень хорошем состоянии. Здесь однажды сидел человек по имени Хольгер Эриксон и писал стихи о птицах. Об одиноком полете бекаса. Об исчезнувшем виде дятла. В один прекрасный день он садится в темно-синий «шевроле» и отправляется в долгую поездку в Емтланд. Ведет ли его страсть? Или что-то другое? Криста Хаберман была красивой женщиной. В объемном деле из Эстерсунда есть ее фотография. Поехала ли она за ним по собственной воле? Вероятно, да. Они возвращаются в Сконе. Потом она исчезает. Хольгер Эриксон живет один. Он выкапывает могилу. Кристы Хаберман не стало. Расследование до него так и не добирается. До настоящего времени. Но когда Хансон находит фамилию Тандваль, становится различима связь, ранее незамеченная.

Валландер стоял и смотрел на пустой загон для собак. Сначала он не понимал, о чем думает. Образ Кристы Хаберман просто медленно проплыл мимо. Валландер наморщил лоб. Почему в загоне пусто? Никто об этом раньше не задумывался. А уж он и подавно. Когда исчезла собака? Имеет ли это вообще какое бы то ни было значение? На эти вопросы он хотел знать ответ.

У дома затормозил автомобиль. Через минуту на дворе появился парень, едва ли старше двадцати. Он подошел к Валландеру.

— Вы полицейский, которому нужны ключи?

— Я.

Парень недоверчиво на него посмотрел.

— А с чего я должен вам верить? Мало ли кто вы?

Валландер разозлился. Но подумал, что мнительность парня можно понять. Валландер по колено был перемазан в глине. Он достал свое удостоверение. Парень кивнул и протянул ему связку ключей.

— Я прослежу, чтобы их доставили обратно в Лунд, — сказал Валландер.

Парень кивнул. Он торопился. Стоя перед дверью и ища подходящий ключ, Валландер услышал, как автомобиль сорвался с места. Он вспомнил о том, что сказал Юнас Хадер о красном «гольфе», отъехавшем от дома Катарины Таксель. «Разве женщины так не делают? — думал он. — Мона ездит быстрее, чем я. Байба вечно изо всех сил жмет на газ. Но, может быть, никто из них действительно так не трогает машину с места?»

Он открыл дверь и вошел. Включил в просторной прихожей свет. Пахло затхлостью. Он сел на табуретку и стянул с себя измазанные в глине сапоги. Войдя в большую комнату, он к своему удивлению обнаружил, что на столе все так же лежит стихотворение о дятле. Вечер 21 сентября. Завтра уже месяц. Продвинулись ли они вперед? Два давних неразгаданных убийства. Одна женщина пропала. Другая, возможно, похоронена где-то в полях Хольгера Эриксона.

Валландер неподвижно стоял в тишине. Туман за окном по-прежнему не рассеялся. Ему стало не по себе. Он чувствовал, как на него глядят предметы в комнате. Он подошел к стене, на которой висели две фотографии в рамках, снятые с воздуха. Пошарил в карманах, ища очки. Как раз сегодня он их не забыл. Надел и подошел ближе. Одна фотография была черно-белая, другая — цветная, поблекшая. Черно-белая сделана в 1949 году. За два года до того, как Хольгер Эриксон приобрел поместье. Цветная снята в 1965. Валландер отодвинул штору, чтобы пропустить побольше света. Вдруг в саду среди деревьев он увидел одинокую косулю, щиплющую траву. Валландер замер. Косуля подняла голову и посмотрела на него. Потом спокойно продолжила щипать свою траву. Валландер не двигался. Ему показалось, что он никогда не сможет забыть эту косулю. Сколько он так простоял, он не знал. Какой-то звук, не слышный Валландеру, спугнул косулю, и она поскакала прочь. Валландер все стоял у окна. Косуля исчезла. Валландер вернулся к фотографиям, которые были сделаны одной и той же фирмой, «Фото с самолета» с интервалом в шестнадцать лет. Самолет с фотографом подлетал с юга. Все детали видны очень отчетливо. В 1965 году Хольгер Эриксон еще не построил свою вышку. Но холм уже есть. И канава. Валландер прищурился. Никаких мостков он разглядеть не смог. Он смотрел на контуры поля. На фотографии ранняя весна. Поля вспаханы. Но пока никакой зелени. На снимке очень отчетливо виден пруд. Рощица рядом с узкой проселочной дорогой, разделяющей два поля. Валландер наморщил лоб. Этих деревьев он что-то не припоминал. Возможно, он мог не заметить их утром из-за тумана. Но он и не помнил, чтобы они были там в прошлый раз. Деревья казались очень высокими. Не заметить их было невозможно. Они стояли прямо посреди поля. Он стал рассматривать дом, расположенный в центре снимка. Между 1949 и 1965 годами на нем поменяли крышу. Снесли сарай, служивший, вероятно, свинарником. Расширили подъезд к дому. В остальном ничего не изменилось. Валландер снял очки и посмотрел в окно. Косуля так и не вернулась. Он сел в кожаное кресло. Его окружала тишина. В Свенставик едет «шевроле». Оттуда на нем в Сконе приезжает женщина. Потом она исчезает. Через двадцать семь лет погибает человек, который, возможно, ездил за ней в Свенставик.

Так Валландер просидел в тишине около получаса. Еще раз мысленно вернулся к событиям. Сейчас они разыскивают по меньшей мере трех женщин. Кристу Хаберман, Катарину Таксель и ту, имя которой им неизвестно. Зато они знают, что она ездит на красном «гольфе». Иногда, возможно, носит накладные ногти и курит самокрутки.

А может, они разыскивают только двух? Если две из них — одно и то же лицо. Если Криста Хаберман несмотря ни на что жива. В таком случае, ей шестьдесят пять. Женщина, которая ударила Ильву Бринк, была значительно моложе.

Нет, это невозможно. Так же, как и многое другое.

Он посмотрел на часы. Без пятнадцати девять. Он встал и вышел из дома. Туман по-прежнему не рассеялся. Валландер подумал о пустом загоне для собак. Потом запер дверь и сел в машину.

В десять Валландеру удалось собрать всех участников расследования на совещание. Не было только Мартинсона. Он обещал приехать после обеда. Утром он ходил в школу к Терезе. Анн-Бритт Хёглунд сказала, что Мартинсон поздно вечером позвонил ей. Ей показалось, что он пьян, — а такое с ним случалось крайне редко. Валландеру стало немного обидно. Почему Мартинсон позвонил Анн-Бритт Хёглунд, а не ему? Ведь они проработали вместе так много лет.

— Он, похоже, все так же настроен увольняться, — сказала она. — Но мне показалось, он хотел, чтобы я его отговорила.

— Я поговорю с ним, — сказал Валландер.

Они закрыли двери комнаты. Пер Окесон и Лиза Хольгерсон пришли последними. У Валландера создалось впечатление, что они только что закончили свое собственное совещание.

Лиза Хольгерсон взяла слово, как только в комнате стало тихо.

— Вся страна обсуждает народные дружины, — сказала она. — О Лёдинге теперь знают все. У нас спросили, не мог бы Курт сегодня вечером выступить в одной телевизионной передаче.

— Ни за что, — испуганно ответил Валландер. — Что мне там делать?

— Я уже отказалась за тебя, — успокоила она его, улыбнувшись. — Но ты мой должник.

Валландер понял, что она имеет в виду лекции в Высшей школе полиции.

— Споры ведутся яростные и ожесточенные, — продолжила она. — Остается только надеяться, что обсуждение растущего бесправия к чему-то приведет.

— В лучшем случае, может быть, это заставит высшее полицейское начальство относиться к себе хоть с малейшей долей самокритики, — сказал Хансон. — Не думаю, что в сложившихся обстоятельствах полиция совсем уж ни при чем.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Валландер. Хансон редко принимал участие в дискуссиях о полицейской организации, и потому Валландеру было интересно, что он думает.

— Я имею в виду все скандальные истории, — ответил Хансон. — В которых были замешаны полицейские. Наверно, это случалось и раньше. Но все же не столь часто, как теперь.

— Переоценить или не учесть это невозможно, — сказал Пер Окесон. — Большая проблема — постепенное смещение взгляда на преступление в полиции и суде. Преступление, за которое еще вчера можно было получить срок, сегодня считается мелочью, не достойной внимания полиции. И это, я считаю, оскорбительно для правосознания людей, всегда такого развитого в этой стране.

— Думаю, все взаимосвязано, — сказал Валландер. — И я очень сомневаюсь, что дискуссия о народных дружинах может повлиять на развитие событий. Как бы мне этого ни хотелось.

— Во всяком случае я постараюсь привлечь преступников к наибольшей мере ответственности, — сказал Пер Окесон, когда Валландер закончил. — Избиение было жестоким. Это я смогу доказать. Четверо виновных. Троих из них точно удастся приговорить к тюрьме. С четвертым не так определенно. Надо, наверное, еще сказать, что генеральный прокурор просил держать его в курсе дела. Мне это кажется большой неожиданностью. Но это значит, по крайней мере, что хоть кто-то там наверху воспринимает ситуацию всерьез.

— Оке Давидсон дал очень толковое интервью в «Работе», — сказал Сведберг. — К тому же, состояние его здоровья не вызывает дальнейших опасений.

— Тогда остаются Тереза и ее отец, — сказал Валландер. — И мальчики в школе.

— Правда, что Мартинсон собирается увольняться? — спросил Пер Окесон. — До меня дошли слухи.

— Это его первая реакция, — ответил Валландер. — Она вполне естественна и понятна. Но вряд ли он действительно уволится.

— Он хороший полицейский, — сказал Хансон. — Он это понимает?

— Да, — ответил Валландер. — Только этого может быть недостаточно. Когда такое случается, на поверхность иногда всплывает многое другое. Например, наша непосильная загруженность.

— Я знаю, — согласилась Лиза Хольгерсон. — И будет только хуже.

Валландер вспомнил, что до сих пор не выполнил своего обещания Нюбергу — не поговорил с Лизой Хольгерсон о перегрузке Нюберга, и записал это себе в тетрадь.

— Мы можем поговорить на эту тему позже, — сказал он.

— Я только хотела проинформировать вас, — сказала Лиза Хольгерсон. — Это все. Да, еще звонил ваш бывший начальник Бьёрк и пожелал вам удачи. Он принес свои соболезнования по поводу случившегося с дочкой Мартинсона.

— Он вовремя ушел, — сказал Сведберг. — Что мы ему тогда подарили — спиннинг? Если бы он здесь еще работал, вряд ли бы у него нашлось время ловить рыбу.

— Ну, ему и сейчас достается, — возразила Лиза Хольгерсон.

— Бьёрк был отличный начальник, — сказал Валландер. — Но пора нам вернуться к делу.

Они начали с графика, составленного Анн-Бритт Хёглунд. Рядом с тетрадью Валландер положил полиэтиленовый пакет с расписанием поездов, которое он нашел в секретере Катарины Таксель.

Анн-Бритт Хёглунд как всегда проделала основательную работу. Все пункты, каким-либо образом связанные с различными событиями, были внесены и расписаны в соотношении друг с другом. Валландер слушал и думал, что сам он с таким заданием никогда бы особенно успешно не справился. Наверняка бы схалтурил. «Ни один полицейский не похож на другого, — подумал он. — Только когда мы можем проявить свои сильные стороны, от нас есть настоящая польза».

— На самом деле я не вижу никакой закономерности, — сказала Анн-Бритт Хёглунд, приближаясь к концу своего доклада. — Судмедэксперты из Лунда определили, что смерть Хольгера Эриксона наступила поздно вечером 21 сентября. Как они смогли это установить, я ответить не берусь. Но они уверены в своем заключении. Ёста Рунфельдт умирает тоже ночью. Примерно в то же время, хотя никаких сколько-нибудь разумных выводов из этого сделать невозможно. Так же нет никакой последовательности с днями недели. Если добавить визиты в истадский роддом и убийство Эужена Блумберга, то, возможно, начнут угадываться фрагменты рисунка.

Она замолчала и посмотрела на присутствующих. Ни Валландер, ни остальные, казалось, не понимали ее.

— Это почти что чистая математика, — продолжила она. — Но создается впечатление, что преступник действует в соответствии со схемой, которая нерегулярна настолько, что тем самым вызывает любопытство. 21 сентября умирает Хольгер Эриксон. В ночь на 1 октября к Катарине Таксель в роддом приходит какая-то женщина. 11 октября умирает Ёста Рунфельдт. В ночь на 13 октября женщина снова приходит в роддом и сталкивается с двоюродной сестрой Сведберга. Наконец, 17 октября умирает Эужен Блумберг. Ко всему этому можно еще, разумеется, добавить день, когда исчез Ёста Рунфельдт. Рисунок, который я вижу, абсолютно не упорядочен. Что может, конечно, показаться странным. Ведь все остальное настолько детально спланировано и подготовлено. Преступник, который, не жалея своего времени, вшивает грузила в мешок, тщательно соотнося их вес с весом тела жертвы? Можно, таким образом, не обращать внимания на промежутки между событиями, не считая их сколько-нибудь значимыми. Или же предположить, что эта непоследовательность с чем-то связана. И тогда мы должны выяснить, с чем.

Валландер не совсем успевал за ней.

— Еще раз, — сказал он. — Только помедленней.

Она повторила. На этот раз Валландер понял.

— Может быть, это не случайность, — закончила она. — Я бы не хотела делать более смелые выводы. Возможно, это повторяющаяся регулярность. Но это необязательно.

Для Валландера картина постепенно приобретала ясность.

— Предположим, что рисунок все-таки повторяется, — сказал он. — Как тогда выглядит твое объяснение? Какие внешние обстоятельства определяют расписание преступника?

— Тут есть несколько возможных объяснений. Преступник не из Сконе. Но регулярно приезжает сюда. Его или ее профессия связана с определенным ритмом. Или что-то еще — не знаю пока, что именно.

— То есть, по-твоему, в эти дни преступник обычно не занят на работе? И если бы мы могли проследить за ним еще месяц, то увидели бы это отчетливее?

— Да, возможно. Рабочее расписание преступника подвижное и сдвигаемое. Иначе говоря, выходные выпадают не только на субботы и воскресенья.

— Быть может, — неуверенно сказал Валландер. — Но мне с трудом в это верится.

— Больше я ничего не могу выжать из этих цифр, — сказала она. — Этот человек все время куда-то ускользает.

— То, что мы не можем установить точно — тоже информация, — сказал Валландер и приподнял пакет с расписанием поездов. — Раз уж мы заговорили о расписаниях. Вот это я нашел в тайном ящике секретера Катарины Таксель. Если у нее и была какая-то самая сокровенная вещь, то она перед вами. Расписание поездов Государственных железных дорог. На весну 1991. С подчеркнутым временем отбытия поезда: Несшё 16.00. Ежедневно.

Валландер передал расписание Нюбергу.

— Отпечатки, — сказал он.

Потом заговорил о Кристе Хаберман. Рассказал о своих предположениях. О сегодняшнем туманном утре в поместье Хольгера Эриксона. Все слушали с предельной сосредоточенностью.

— Итак, надо копать, — подытожил он. — Когда туман рассеется и Хансон выяснит, кто возделывал землю. И не произошло ли каких существенных изменений в ландшафте после 1967 года.

В комнате долго стояла тишина. Все обдумывали слова Валландера. Наконец заговорил Пер Окесон.

— Все это кажется и невероятным и одновременно странным образом похожим на правду, — сказал он. — Думаю, мы должны всерьез рассмотреть эту возможность.

— Хорошо бы сохранить это в тайне, — заметила Лиза Хольгерсон. — Ничто не вызывает больше любопытства, чем всплытие на поверхность старых нераскрытых преступлений.

Решение было принято.

Валландер хотел как можно скорее прекратить совещание, поскольку всех ждало много дел.

— Катарина Таксель, — сказал он. — Она, как мы знаем, исчезла. Уехала из дома на красном «гольфе». С неизвестным водителем. Ее бегство можно назвать внезапным. Бирк в Лунде, наверно, ждет наших указаний. Ее мать считает, что мы должны заявить об исчезновении. В чем мы едва ли можем ей отказать, так как она — ближайшая родственница. Но думаю, нам стоит подождать. Во всяком случае, еще один день.

— Почему? — спросил Пер Окесон.

— У меня есть подозрение, что она даст о себе знать, — ответил Валландер. — Разумеется, не нам, а своей матери. Катарина Таксель знает, что та волнуется. Она позвонит успокоить ее. Но, к сожалению, я не думаю, что она сообщит о своем местонахождении. Или же с кем она.

Валландер обращался прямо к Перу Окесону.

— Таким образом, кто-то должен поехать домой к матери Катарины Таксель. И записать телефонный разговор. Рано или поздно она должна позвонить.

— Если еще не позвонила, — сказал Хансон и встал. — Дай мне телефон Бирка.

Анн-Бритт Хёглунд дала ему номер, и он быстро вышел из комнаты.

— Наверное, пока все, — сказал Валландер. — Встретимся здесь в пять. Если ничего не случится.

Когда Валландер вошел к себе, зазвонил телефон. Это был Мартинсон. Он спросил, не может ли Валландер встретиться с ним у него дома в два часа. Валландер пообещал приехать. Потом Валландер вышел на улицу. Он решил пообедать в «Континентале». Вообще-то он считал, что там дорого. Но ему хотелось есть, и совсем не было времени. Он сидел один за столиком у окна. Кивал проходившим мимо людям. Его удивляло и огорчало, что никто не остановился принести соболезнования по поводу смерти его отца. Объявление в газете было. Известия о смерти распространялись быстро. Истад город небольшой. Валландер заказал палтус и легкое пиво. Молодая официантка краснела каждый раз, стоило ему на нее посмотреть. Он сочувственно подумал, как же ей должно быть тяжело на такой работе.

В два часа он позвонил в дверь Мартинсона. Открыл сам Мартинсон. Они сели на кухне. В доме было тихо. Мартинсон остался дома один. Валландер спросил о Терезе. Она снова начала ходить в школу. Мартинсон был бледен и сосредоточен. Валландер никогда не видел его таким подавленным и расстроенным.

— Что мне делать? — спросил Мартинсон.

— Что говорит твоя жена? И Тереза?

— Что я, естественно, не должен уходить. Это не они хотят, чтобы я увольнялся. Я сам.

Валландер молчал. Но Мартинсон больше ничего не говорил.

— Помнишь, несколько лет назад, — начал Валландер, — я в тумане недалеко от Косеберги застрелил человека. А потом сбил еще одного на мосту на Эланд. Я не работал примерно год. Вы даже решили было, что я уволился. А потом этот случай с адвокатами Торстенсон. И все внезапно изменилось. Я собирался подписывать заявление об уходе. Вместо этого я вернулся на службу.

Мартинсон кивнул. Он не забыл.

— Теперь, когда все позади, я рад, что все произошло так, а не иначе. Я только могу тебе посоветовать, чтобы ты не принимал никаких поспешных решений. Подожди немного. Поработай еще. И тогда решай. Я не прошу тебя забыть. Я прошу потерпеть. Нам всем тебя не хватает. Все знают, что ты хороший полицейский. Твое отсутствие очень ощутимо.

Мартинсон жестом остановил его.

— Не преувеличивай. Что-то я умею. Но не пытайся мне внушить, что я незаменим.

— Именно тебя заменить не сможет никто, — возразил Валландер. — Вот что я пытаюсь тебе объяснить.

Валландер думал, что их разговор будет очень длинным. Мартинсон несколько минут ничего не говорил. Потом он встал и вышел из кухни. Вернулся он уже в куртке.

— Ну что, пошли? — спросил он.

— Да, — ответил Валландер. — У нас много дел.

В машине на пути в участок Валландер коротко рассказал ему, что произошло за последние несколько дней. Мартинсон слушал, ничего не говоря.

В приемной их остановила Эбба. Поскольку она даже не сказала ничего Мартинсону по поводу его возвращения, Валландер понял, что что-то случилось.

— Вас разыскивает Анн-Бритт Хёглунд, — сказала она. — Это очень важно.

— Что случилось?

— Некто по имени Катарина Таксель звонила своей матери.

Валландер посмотрел на Мартинсона.

Значит, он не ошибся.

Только все произошло быстрее, чем он думал.

33

Они успели.

Бирк вовремя привез записывающее устройство. Через какой-то час пленка была уже в Истаде. Они собрались в кабинете Валландера, где Сведберг подготовил магнитофон.

Они напряженно слушали разговор Катарины Таксель с матерью. Он был совсем короткий. Это первое, на что Валландер обратил внимание. Катарина Таксель сообщала только самое необходимое.

Они прослушали один раз, потом второй. Сведберг протянул Валландеру пару наушников, чтобы лучше слышать голоса.

— Мама? Это я.

— Боже мой! Где ты? Что случилось?

— Ничего не случилось. С нами все в порядке.

— Где ты?

— У одной приятельницы.

— У кого?

— У приятельницы. Я звоню сказать только, что все в порядке.

— Что случилось? Почему ты вдруг уехала?

— Расскажу в другой раз.

— У кого ты?

— Ты ее не знаешь.

— Не вешай трубку. Какой у тебя номер?

— Все, пока. Я только хотела предупредить тебя, чтобы ты не волновалась.

Мать хотела сказать еще что-то. Но Катарина Таксель повесила трубку. Диалог состоял из четырнадцати реплик, последняя из которых была оборвана.

Они прослушали кассету почти двадцать раз. Сведберг переписал реплики на бумагу.

— Нам важна одиннадцатая фраза, — сказал Валландер. — «Ты ее не знаешь». Что она хочет этим сказать?

— Вполне вероятно, что она действительно ее не знает, — ответила Анн-Бритт Хёглунд.

— Я не совсем об этом, — уточнил Валландер. — «Ты ее не знаешь». Это может значить две вещи. Что мать с ней незнакома. Или что мать не понимает, как эта женщина важна для Катарины Таксель.

— Первое все-таки больше похоже на правду, — сказала Анн-Бритт Хёглунд.

— Хорошо бы ты оказалась неправа, — ответил Валландер. — Тогда бы нам было куда проще ее найти.

Пока они говорили, Нюберг сидел в наушниках и слушал. Он включил звук на полную мощность, и через наушники наружу проникал шум.

— Там еще какие-то звуки, — сказал Нюберг. — Какой-то стук.

Валландер надел наушники. Нюберг был прав. Откуда-то доносились повторяющиеся глухие удары. Остальные тоже прослушали по очереди, но никто не мог с точностью определить, что это такое.

— Где она? — спросил Валландер. — Она куда-то приехала. Она дома у той женщины, которая ее увезла. И где-то в отдалении что-то стучит.

— Может, они рядом с какой-то стройкой? — предложил Мартинсон.

До сих пор он ничего не говорил.

— Может быть, — сказал Валландер.

Они послушали снова. Действительно что-то стучало. Валландер принял решение.

— Отошли кассету в Линчёпинг, — сказал он. — И попроси их произвести экспертизу. Будет проще, если мы узнаем, что это за звук.

— Но сколько строек в одном только Сконе? — спросил Хамрен.

— Это может быть что-то другое, — сказал Валландер. — И тогда мы узнаем, где она.

Нюберг исчез с кассетой. Остальные стояли в кабинете Валландера, прислонившись к стенам или облокотившись на столы.

— С настоящей минуты у нас три задачи, — сказал Валландер. — Мы должны сосредоточить наши усилия. Некоторые линии расследования придется пока отложить. Мы должны узнать про Катарину Таксель все. Кто она? Кем она была? Ее друзья. События ее жизни. Это первое. Второе связано с первым, а именно: у кого она сейчас?

Он сделал небольшую паузу, прежде чем продолжить.

— Мы, конечно, подождем возвращения Хансона из Лёдинге. Но третья наша задача — начинать копать у Хольгера Эриксона.

Никто ничего не возразил. Они разошлись. Валландер собирался ехать в Лунд и хотел взять Анн-Бритт Хёглунд с собой. Был уже вечер.

— К тебе сегодня приходит няня? — спросил он, когда они остались вдвоем в комнате.

— Да, — ответила она. — Как раз сейчас моей соседке, к счастью, нужны деньги.

— Как же ты ей платишь? — спросил Валландер. — Ведь зарплата у тебя не очень большая.

— Моей бы зарплаты и не хватило, — ответила она. — Мой муж хорошо зарабатывает. Это нас спасает. Нам, наверно, можно позавидовать.

Валландер позвонил Бирку и сказал, что они выезжают.

Вела Анн-Бритт Хёглунд. Валландер больше не доверял своей машине. Несмотря на дорогостоящий ремонт.

Окрестности медленно исчезали в сумерках. На полях дул холодный ветер.

— Начнем у матери Катарины Таксель, — сказал Валландер. — Потом снова вернемся в квартиру.

— Что вы надеетесь там найти? Вы ведь уже обыскали квартиру. А вы всегда отличались тщательностью.

— Может, ничего нового и не найдем. Но зато обнаружим какую-нибудь связь между двумя деталями, которой не заметили раньше.

Она ехала быстро.

— Когда ты за рулем, ты резко трогаешь с места? — вдруг спросил Валландер.

Она кинула на него быстрый взгляд.

— Бывает, — ответила она. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что я пытаюсь понять, кто был за рулем красного «гольфа», в который села Катарина Таксель, — мужчина или женщина.

— А разве мы не знаем этого наверняка?

— Нет, — не колеблясь ответил Валландер. — Точно мы этого не знаем. Мы вообще почти ничего не знаем наверняка.

Он смотрел в окно. Позади остался замок Марсвинсхольм.

— Есть еще кое-что, чего мы не знаем наверняка, — произнес он через минуту. — Но в чем я все больше и больше убеждаюсь.

— Что?

— Что она действует одна. Что рядом с ней нет мужчины. Нет вообще никого. Мы не ищем женщину, которая могла бы вывести нас дальше. Дальше ничего нет. За ней не стоит никто. Мы ищем ее саму. И только ее.

— Значит, убийца — женщина? И она вырыла яму с кольями? Задушила Рунфельдта, долгое время продержав его в заключении? Утопила Блумберга — живого в мешке?

Валландер задал ей встречный вопрос.

— Помнишь, мы в самом начале расследования говорили о языке убийцы? Что он или она хотят рассказать нам что-то? Что в убийствах присутствует демонстративный момент?

Она помнила.

— До меня только сейчас дошло, что мы с самого начала поняли все правильно. Только неправильно рассуждали.

— Что женщина ведет себя, как мужчина?

— Да нет, не само поведение. Ее действия наводят на мысль о жестокости мужчин.

— Тогда нам следовало подумать о жертвах, да? Ведь они тоже были жестокими.

— Именно. Не об убийце. Мы домыслили неверное толкование того, что видели.

— Но как раз это самое сложное, — сказала Анн-Бритт Хёглунд. — Женщина оказывается способна на ужасающе жестокие убийства. Я не о физической силе. Я, к примеру, не слабее моего мужа. И ему не так-то просто победить меня в армрестлинге.

Валландер удивленно на нее посмотрел. Она заметила это и рассмеялась.

— У каждого свои забавы.

Валландер кивнул.

— Я помню, когда я была маленькая, мы боролись на мизинцах с мамой. Но выигрывала всегда я.

— Она, наверно, тебе поддавалась.

Они свернули на «Стуруп».

— Я не знаю, как эта женщина мотивирует свои поступки, — сказал Валландер. — Но, поймав ее, мы, возможно, встретимся с чем-то таким, чего раньше никогда не видели.

— С чудовищем?

— Может быть. Но и это неизвестно.

Разговор прервал телефонный звонок. Валландер снял трубку. Звонил Бирк. Он объяснил им, как найти дом матери Катарины Таксель.

— Как ее зовут? — спросил Валландер.

— Хедвиг. Хедвиг Таксель.

Бирк обещал предупредить ее, что они скоро приедут. Валландер рассчитывал быть там через полчаса.

Со всех сторон их окутывали сумерки.

Бирк встретил их на крыльце. Хедвиг Таксель жила в самом конце ряда каркасных домов на окраине Лунда. Валландер предположил, что дом построен в начале 60-х. Плоские крыши, четырехугольные коробки, повернутые вовнутрь к своим маленьким садикам. Он читал, что иногда от сильных снегопадов крыши проваливались. Когда они наконец разыскали нужную улицу и дом, Бирк уже давно их ждал.

— Я еле-еле успел включить записывающее устройство, — сказал он.

— В кои-то веки повезло, — ответил Валландер. — Как Хедвиг Таксель?

— Очень беспокоится за свою дочь и внука. Но она все-таки более собранна, нежели в прошлый раз.

— Она согласилась нам помочь? Или защищает дочь?

— Думаю, она просто хочет знать, где Катарина.

Он впустил их в гостиную. Чем-то — Валландер, правда, не мог понять, чем именно — комната напоминала квартиру Катарины Таксель. Хедвиг Таксель поздоровалась с ними. Бирк как всегда держался позади. Валландер посмотрел на Хедвиг Таксель. Бледная. Глаза беспокойно бегают. Это не удивляло Валландера. Он слышал ее голос на пленке. Она была взволнованна и напряжена до предела. Поэтому-то он и взял Анн-Бритт Хёглунд. Она очень хорошо умела успокаивать людей. Настороженной Хедвиг Таксель не казалась. Похоже, она, наоборот, была рада, что не одна. Они сели. У Валландера были заготовлены первые вопросы.

— Госпожа Таксель. Вы должны помочь нам и ответить на несколько вопросов о вашей дочери.

— Как она может что-то знать об этом ужасном убийстве? Она, между прочим, совсем недавно родила.

— Мы не считаем ее никоим образом причастной, — вежливо ответил Валландер. — Но нам приходится собирать сведения из самых разных источников.

— Что она может знать?

— Как раз это я надеялся выяснить у вас.

— Лучше найдите ее. Я не понимаю, что с ней могло случиться.

— Она в безопасности, — сказал Валландер, хотя ему не совсем удалось скрыть собственную неуверенность.

— Она никогда не поступала так раньше.

— Госпожа Таксель, вы не знаете, где она?

— Можете называть меня Хедвиг.

— Вы не знаете, где она?

— Нет. Это непостижимо.

— У Катарины наверняка много друзей?

— Нет. Но все — очень близкие. Я не понимаю, где она.

— А это не может быть кто-то, с кем она общалась не очень часто? Или с кем недавно познакомилась?

— С какой стати?

— Или кто-то, с кем была знакома и раньше, но связь с этим человеком восстановила только недавно?

— Она бы мне сказала. У нас с ней хорошие отношения. Куда лучше, чем обычно бывает между матерями и дочерьми.

— Не сомневаюсь, что у вас не было друг от друга секретов, — терпеливо сказал Валландер. — Но ведь почти невозможно знать о другом человеке все. Вы же, например, не знаете, кто отец ее ребенка?

Валландер не собирался задавать этот вопрос. Но Хедвиг Таксель выдержала.

— Я пыталась с ней об этом говорить, — сказала она. — Но она не захотела.

— Значит, вы не знаете, кто это? И у вас нет никаких предположений?

— Я даже не знала, что у нее был мужчина.

— Но про ее роман с Эуженом Блумбергом вы знали?

— Да. Но Блумберг мне не нравился.

— Почему? Из-за того, что он был женат?

— Об этом я впервые узнала только из объявления о смерти в газете. Я была в шоке.

— А почему он вам не нравился?

— Не знаю. Неприятный человек.

— Вы знали, что он жестоко с ней обращался?

Ужас ее был совершенно неподдельным. На минуту Валландеру стало жаль ее. На его глазах рушился целый мир. Она невольно поняла, что много чего не знала о своей дочери. Что то доверие, которое, как она думала, между ними существовало, было всего лишь пустой оболочкой. Во всяком случае, сильно ограниченным.

— Он ее бил?

— Хуже. Он оскорблял ее разными способами.

Она недоверчиво на него посмотрела, но поняла, что он говорит правду. Ей было нечего сказать в ответ.

— Возможно, отец ее ребенка — Эужен Блумберг. Хотя они и разорвали отношения.

Она медленно покачала головой. Но ничего не сказала. Валландер боялся, что она снова впадет в истерику. Он посмотрел на Анн-Бритт Хёглунд. Она кивнула. Валландер решил, что может продолжать. Бирк неподвижно стоял сзади.

— Ее друзья, — сказал Валландер. — Мы должны с ними увидеться. Поговорить.

— Я уже называла их. И вы уже с ними говорили.

Она перечислила три имени. Бирк кивнул.

— Кроме них никого нет?

— Нет.

— Она не состоит ни в каком обществе?

— Нет.

— Она ездила куда-нибудь за границу?

— Обычно мы ездим вместе раз в году. Чаще всего во время зимних каникул. На Мадейру. В Марокко. В Тунис.

— У нее есть хобби?

— Она много читает. Любит слушать музыку. Но ее предприятие занимает много времени. Она много работает.

— Больше ничего?

— Иногда играет в бадминтон.

— С кем? С кем-то из этих трех подруг?

— С одной учительницей. Кажется, ее фамилия Карлман. Но я с ней незнакома.

Валландер не знал, важно это или нет. Во всяком случае, имя было новое.

— Они работают в одной школе?

— Уже нет. Раньше. Несколько лет назад.

— Вы не помните ее имени?

— Я с ней незнакома.

— Где они обычно играли?

— На стадионе «Виктория». Оттуда недалеко пешком до ее дома.

Бирк тихо вышел в коридор. Валландер понял, что он хочет разыскать эту Карлман.

Прошло не более пяти минут.

Бирк сделал Валландеру знак, и тот встал и вышел в коридор. Анн-Бритт Хёглунд тем временем попыталась разобраться, что в действительности знала Хедвиг Таксель об отношениях ее дочери с Эуженом Блумбергом.

— Все очень просто, — сказал Бирк. — Анника Карлман. Она заказывала корт на свое имя и платила тоже сама. Вот ее адрес. Это близко. Лунд все-таки маленький город.

— Тогда поехали, — решил Валландер.

Он вернулся в комнату.

— Анника Карлман, — сказал он. — Она живет на Банкгатан.

— Я не знала, что ее зовут Анника, — сказала Хедвиг Таксель.

— Мы оставим вас ненадолго вдвоем, — продолжил Валландер. — Мы должны немедленно с ней поговорить.

Они поехали на машине Бирка. Поездка заняла меньше десяти минут. Было полседьмого. Анника Карлман жила в доме, построенном в начале века. Бирк позвонил в домофон. Ответил мужской голос. Бирк представился. Они вошли. Дверь на втором этаже была открыта. Их встретил тот же мужчина.

— Я муж Анники, — представился он. — Что случилось?

— Ничего, — успокоил его Бирк. — Нам только нужно задать несколько вопросов.

Мужчина пригласил их войти. Квартира была большая и дорогая. Откуда-то доносились музыка и детские голоса. Через минуту пришла Анника Карлман, высокая женщина, одетая в спортивный костюм.

— Это полицейские, хотят тебя что-то спросить. Но вроде ничего не случилось.

— Нам надо задать вам несколько вопросов о Катарине Таксель, — сказал Валландер.

Они сели в комнате, уставленной книгами. Валландер подумал, что, наверное, муж Анники Карлман тоже учитель.

Валландер сразу приступил к делу.

— Как хорошо вы знакомы с Катариной Таксель?

— Мы играли в бадминтон. Но мы не общаемся.

— Вы, конечно, знаете, что она родила?

— Мы не играли уже пять месяцев. Именно из-за этого.

— Вы собирались продолжить?

— Мы договорились, что она позвонит.

Валландер назвал имена трех подруг Таксель.

— Я их не знаю. С Таксель мы только играли в бадминтон.

— Давно?

— Примерно пять лет. Мы работали в одной школе.

— А что, можно пять лет вместе проиграть в бадминтон и не знать человека?

— Конечно.

Валландер размышлял, как ему продолжить. Анника Карлман отвечала четко и ясно. Но он все равно чувствовал, как они удаляются в сторону от главного.

— Вы никогда не видели ее с кем-то еще?

— Мужчиной или женщиной?

— Скажем, для начала, с мужчиной.

— Нет.

— Даже когда вы вместе работали?

— Она всегда держалась одна. В той школе ею, кажется, интересовался один мужчина. По отношению к нему она вела себя очень холодно. Можно даже сказать, отталкивающе. С учениками ладила. Она была молодец. Настойчивая. Знала свое дело.

— А с какой-нибудь женщиной вы никогда ее не видели?

Задав этот вопрос, Валландер сразу же устыдился его бессмысленности. Но преждевременно.

— Вообще-то, видела, — ответила она. — Года три назад.

— С кем?

— Я не знаю, как ее зовут. Но знаю, чем она занимается. Это было странное совпадение.

— И чем она занимается?

— Что она делает сейчас, я не знаю. Но тогда она работала официанткой в вагоне-ресторане.

Валландер наморщил лоб.

— Вы встретили Катарину Таксель в поезде?

— Я случайно увидела ее в городе с другой женщиной. Я шла по другой стороне улицы. Мы даже не поздоровались. Через несколько дней после этого я ехала в Стокгольм. И где-то после Альвесты пошла в вагон-ресторан. Когда я собиралась расплатиться, мне показалось, что официантка мне знакома. Это была та женщина, которую я видела тогда с Катариной.

— Вы не знаете, как ее зовут?

— Нет.

— Но вы рассказали потом Катарине?

— Нет. Да я и забыла об этом. А это важно?

Валландер внезапно вспомнил о расписании поездов, которое он нашел в секретере Катарины Таксель.

— Думаю, да. Какого это было числа? Какой поезд?

— Как же я могла запомнить? — удивилась она. — Прошло уже три года.

— Может, у вас сохранился ежедневник? Пожалуйста, постарайтесь вспомнить.

Муж Анники, сидевший до сих пор молча, встал.

— Я принесу ежедневник, — сказал он. — Это было в девяносто первом или в девяносто втором?

Она подумала.

— В девяносто первом. В феврале или марте.

Несколько минут они молча ждали. Музыку из другой комнаты сменили звуки телевизора. Муж Анники вернулся, протянув ей черный ежедневник. Пролистав несколько месяцев, она нашла.

— Я ездила в Стокгольм девятнадцатого февраля девяносто первого года. Поезд отправлялся в семь двенадцать. Через три дня я вернулась. Я навещала сестру.

— А на обратном пути вы эту женщину не видели?

— Больше я никогда ее не видела.

— Но вы уверены, что это была она? Что именно ее вы видели с Катариной?

— Да.

Валландер задумчиво на нее посмотрел.

— Больше вы не помните ничего, что могло бы иметь для нас значение?

Она покачала головой.

— Я понимаю теперь, что действительно ничего не знаю о Катарине. Но в бадминтон она играет хорошо.

— Как бы вы описали ее как личность?

— Это сложно. Но, наверное, это тоже описание. Человек, трудно поддающийся описанию. У нее часто меняется настроение. Иногда она подавлена. Но в тот раз, когда я ее видела с официанткой, она смеялась.

— Вы уверены?

— Да.

— Что-нибудь еще?

Валландер видел, что она действительно старалась помочь.

— Думаю, ей не хватало отца, — ответила она через минуту.

— Почему вам так кажется?

— Трудно сказать. Это скорее ощущение. По тому, как она вела себя с мужчинами, которые по своему возрасту годились ей в отцы.

— Как она себя вела?

— Она переставала вести себя естественно, что ли. Как будто чувствовала себя неуверенно.

Валландер попытался осмыслить то, что она сказала. Он вспомнил, что отец Катарины погиб, когда она была еще ребенком. Еще он пытался понять, проясняют ли слова Анники Карлман отношения Катарины с Эуженом Блумбергом.

Он снова посмотрел на нее.

— Больше ничего?

— Нет.

Валландер кивнул Бирку и встал.

— Тогда не будем больше мешать, — сказал он.

— Мне, разумеется, любопытно, — сказала она. — Почему полиция что-то выясняет, если ничего не случилось?

— Случилось многое, — ответил Валландер. — Но не с Катариной. Это, к сожалению, наверное, единственное, что я могу сказать.

Они вышли из квартиры. Потом некоторое время стояли на лестнице.

— Нужно разыскать эту официантку, — сказал Валландер. — Смеющейся мы видели Катарину Таксель только на юношеской фотографии из Копенгагена.

— В Государственных железных дорогах наверняка есть списки служащих, — сказал Бирк. — Но вряд ли мы сможем найти ее сегодня. Прошло, все-таки, три года.

— Все равно надо попробовать, — сказал Валландер. — Я, конечно, не могу настаивать, чтобы этим занимался ты. Мы можем позвонить туда и из Истада.

— У вас и так много дел, — ответил Бирк. — Я выясню все сам.

Валландер чувствовал, что Бирк говорит искренне. Это не было жертвой.

Они вернулись к Хедвиг Таксель. Бирк высадил Валландера, а сам поехал в участок начинать поиски официантки. Валландер сомневался в выполнимости этого задания.

Как раз, когда он стоял перед дверью, зазвонил его телефон. Это был Мартинсон. По голосу Валландер слышал, что он начинает выходить из состояния подавленности. Видимо, это произошло быстрее, чем Валландер надеялся.

— Как дела? — спросил Мартинсон. — Ты все еще в Лунде?

— Мы ищем одну официантку из поезда, — ответил Валландер.

Мартинсон, к счастью, догадался ни о чем больше не спрашивать.

— У нас есть новости, — сказал Мартинсон. — Во-первых, Сведбергу удалось найти издателя Хольгера Эриксона. Он уже очень пожилой человек. Но голова у него ясная. К тому же, он не скрывал своего мнения о Хольгере Эриксоне. Похоже, у него всегда были сложности с получением денег за свою работу.

— Он сказал что-нибудь такое, чего мы еще не знали?

— Хольгер Эриксон после войны постоянно ездил в Польшу. Он пользовался царящей там нищетой и покупал себе женщин. А потом, вернувшись в Швецию, похвалялся своими подвигами. Типографщик был очень откровенен.

Валландер вспомнил, о чем говорил ему Свен Тирен в одном из их первых разговоров. И вот это подтвердилось. Криста Хаберман была, значит, не единственной полькой в жизни Хольгера Эриксона.

— Сведберг думал, что, может, стоит связаться с польской полицией, — сказал Мартинсон.

— Может быть, — ответил Валландер. — Но пока подождем.

— Это еще не все, — сказал Мартинсон. — Передаю трубку Хансону.

В трубке зашуршало. Потом Валландер услышал голос Хансона.

— Думаю, я составил себе вполне отчетливое представление о том, кто возделывал землю Хольгера Эриксона, — начал он. — Есть, похоже, одна общая черта.

— Какая?

— Постоянная грызня. Если верить моим информаторам, Хольгер Эриксон обладал удивительной способностью ссориться с людьми. Такое ощущение, что это была его самая большая страсть в жизни. Постоянно приобретать себе новых врагов.

— Земли, — нетерпеливо напомнил ему Валландер.

Голос Хансона тотчас стал серьезным.

— Канава, — сказал Хансон. — В которой мы нашли Хольгера Эриксона, висящим на кольях.

— Ну?

— Ее выкопали некоторое время назад. С самого начала ее там не было. Никто не понимал, зачем она ему вообще понадобилась. В дренаже никакой необходимости не было. Выкопанная яма только увеличивала холм, на котором стоит вышка.

— Канава это не совсем то, что я имел в виду, — сказал Валландер. — Но, похоже, она может быть как-то связана с могилой.

— Я тоже так думал, — сказал Хансон. — Но потом выяснилось еще кое-что.

Валландер замер.

— Дренаж вырыли в шестьдесят седьмом году. Земледелец, с которым я говорил, знал точно. Его выкопали поздней осенью шестьдесят седьмого года.

Валландер сразу же понял всю важность слов Мартинсона.

— Получается, канаву выкопали как раз, когда исчезла Криста Хаберман, — сказал Валландер.

— Мой земледелец привел еще более доскональные сведения. Он уверен, что дренаж вырыли в конце октября. Он запомнил, так как тридцать первого октября шестьдесят седьмого года в Лёдинге играли свадьбу. Если исходить из числа, когда Кристу Хаберман в последний раз видели в живых, то все сходится. Поездка на машине в Свенставик. Он ее убивает. Закапывает. Появляется дренаж. На самом деле никому не нужный.

— Отлично, — сказал Валландер. — Это уже что-то.

— Если она действительно там похоронена, то мы знаем, где копать в первую очередь, — продолжил Хансон. — Земледелец утверждает, что дренаж начали рыть сразу к юго-востоку от холма. Эриксон нанял экскаватор. В первые дни он копал сам. Потом копали другие.

— Тогда мы начнем там же, — сказал Валландер, испытывая все большее отвращение. Раньше он надеялся, что его опасения не подтвердятся. Но теперь он был уверен, что тело Кристы Хаберман зарыто где-то недалеко от того места, которое вычислил Хансон.

— Начинаем завтра, — продолжил Валландер. — Подготовь все.

— Будет невозможно удержать это в секрете, — заметил Хансон.

— Во всяком случае, надо постараться, — ответил Валландер. — Поговори с Лизой Хольгерсон. С Пером Окесоном. С остальными.

— Я вот только думаю, — неуверенно проговорил Хансон. — Ну, допустим, мы ее найдем. Что это докажет? Что Хольгер Эриксон ее убил? Но ведь мы все равно можем считать это предпосылкой, даже если нам никогда не удастся доказать его виновность. В нашем случае это неважно. Так какое же это имеет значение для дела, которым мы занимаемся в настоящее время?

Вопрос был более чем уместен.

— В первую очередь мы сможем убедиться, что мы на верном пути, — ответил Валландер. — Что эти убийства связывает один мотив — месть. Или ненависть.

— И ты все так же уверен, что за всем стоит женщина?

— Да, — ответил Валландер. — Больше, чем когда-либо.

Когда разговор был окончен, Валландер постоял еще немного на улице. Осенний вечер. Безоблачное ясное небо. В лицо ему дунул слабый ветер.

Наконец-то они начали медленно к чему-то приближаться. К центру, который они искали уже ровно месяц.

И все же Валландер не знал, что́ они там найдут.

Женщина, которую он пытался себе представить, все время как будто ускользала.

Но одновременно Валландеру казалось, что в чем-то он может ее понять.

Он постучал и вошел.

* * *

Она осторожно открыла дверь в комнату к спящим. Ребенок лежал на спине в детской кроватке, которую она только сегодня купила. Катарина Таксель свернулась калачиком на постели рядом. Она стояла, не шевелясь, и смотрела на них. Ей казалось, что она видит себя. А может, это ее сестра лежала в кроватке.

Вдруг она перестала различать предметы. Повсюду была кровь. Не только ребенок рождается в крови. Сама жизнь начиналась с крови, текущей из пореза. Эта кровь словно еще помнила, по каким она текла венам. Все это она видела перед собой очень отчетливо: на столе, с широко раздвинутыми ногами лежит ее мать. Она кричит. А над ней склонился мужчина. Хотя было это более 40 лет назад, прошлое, вернувшись, захлестнуло ее. Всю свою жизнь она пыталась уворачиваться. Но безуспешно. Воспоминания всегда настигали ее.

Но теперь ей больше нечего бояться этих воспоминаний. Теперь, когда ее матери не стало, и она может поступать, как хочет. Как должна поступать. Чтобы отделаться от этих воспоминаний.

Головокружение прошло так же быстро, как и началось. Она осторожно приблизилась к кроватке и посмотрела на спящего ребенка. Это не ее сестра. У этого ребенка уже есть лицо. Ее же сестра прожила так мало, что даже лица у нее еще не было. Это новорожденный ребенок Катарины Таксель. А не ее матери. Ребенок Катарины Таксель, которому никогда не придется страдать. Которого не будут преследовать воспоминания.

Она чувствовала себя снова совершенно спокойной. Воспоминания исчезли. Они больше не мучили ее.

Она поступала правильно. Она пыталась не допустить, чтобы люди страдали от тех же мучений, что она сама. Мужчины, повинные в преступлениях, но не наказанные обществом, отправлялись по ее воле в тягчайший из всех путей. Во всяком случае, она так считала. Ведь, умирая от руки женщины, мужчина так и не мог понять, что с ним произошло.

Все тихо. Это самое главное. Она правильно сделала, что увезла их. Говорила с Катариной спокойно, внимательно ее выслушивала и повторяла, что все случившееся к лучшему. Эужен Блумберг утонул. То, что газеты писали про мешок — слухи, и сильно преувеличенные. Эужен Блумберг умер. Как если бы он оступился или же споткнулся и упал в воду. В этом нет ничьей вины. Так распорядилась судьба. И распорядилась справедливо. Это она повторяла раз за разом, и Катарина Таксель начала наконец понимать.

Она поступила правильно, что увезла ее. Пусть даже ей пришлось вчера отменить очередную встречу с женщинами. Хотя она и не хотела нарушать свое расписание — это создавало беспорядок и нарушало ее сон, — другого выхода не было. Все спланировать невозможно. Как ни тяжело в этом сознаться.

Пока Катарина с ребенком находились у нее, она тоже жила в доме в Вольшё. Из истадской квартиры она взяла только самое необходимое. Униформу и маленький ящичек, где она хранила бумажки и тетрадь с фамилиями. Катарина с ребенком уже спали, и ждать больше было нечего. Она высыпала бумажки на печь, перемешала их и начала тащить.

Уже на девятой бумажке, когда она ее развернула, был черный крест. Раскрыв тетрадь, она стала медленно просматривать список имен. Остановилась на цифре 9. Прочитала имя. Туре Грунден. Она стояла, не двигаясь, глядя прямо перед собой. Постепенно стали проступать его черты. Сначала, как тень, несколько едва различимых контуров. Потом лицо, человек. Она вспомнила его. Кто он такой. И в чем его вина.

Это случилось больше десяти лет назад. Тогда она работала в больнице в Мальмё. Был вечер незадолго до Рождества. Она работала в приемном отделении. Женщина, которую доставила «скорая помощь», скончалась по дороге. Она попала под машину. С ней был ее муж. Он был взволнован, но держал себя в руках. У нее сразу же возникли подозрения. Сколько раз она видела это раньше. Женщина мертва, и ей ничем уже не поможешь. Она тогда отозвала в сторону одного из полицейских и спросила, что произошло. Трагический несчастный случай. Ее муж выезжал задним ходом из гаража и не заметил, что там стояла жена. Он наехал на нее, и ее голова попала под колесо тяжело нагруженной машины. Невероятный несчастный случай. Но тем не менее это произошло. Когда рядом никого не было, она приподняла простыню и посмотрела на погибшую. Даже не будучи врачом, она, как ей казалось, видела, что тело переехали не один раз. Она начала свое собственное расследование. Женщина, которая теперь лежала на носилках мертвая, раньше несколько раз побывала в больнице. Однажды она упала с лестницы. В другой раз разбила голову о цементный пол, оступившись в подвале дама. В результате она написала анонимное письмо в полицию, где говорила, что это убийство. Она беседовала с врачом, осматривавшим тело. Но это ничего не дало. На мужа погибшей наложили штраф или, может быть, осудили условно за то, что было названо грубой невнимательностью. На этом все кончилось. Женщина была убита.

Но теперь все встанет на свои места. Все, кроме жизни погибшей женщины, которую не удастся вернуть.

Она приступила к подготовке.

Но что-то беспокоило ее. Да, те, что наблюдали за домом Катарины Таксель. Они приехали, чтобы остановить ее. Через Катарину они хотели попытаться приблизиться к ней. Может, они уже поняли, что за всем случившимся стоит женщина? Она это предвидела. Сперва они будут думать, что это мужчина. Потом усомнятся. И в конце концов все перевернется с ног на голову.

Но ее они, разумеется, никогда не отыщут. Никогда.

Она посмотрела на печь. Подумала о Туре Грундене. Он живет в Хеслехольме и работает в Мальмё.

И вдруг она поняла. Все было до смешного просто.

Она может сделать это на работе.

В свое оплачиваемое рабочее время.

34

Они начали копать рано утром, в пятницу 21 октября. Видимость была по-прежнему очень слабая. Валландер и Хансон огородили первый участок лентой. Полицейские в комбинезонах и резиновых сапогах знали, что ищут. Неприязненное чувство, с которым они выполняли свою работу, усиливалось из-за холодного утреннего воздуха. Валландеру казалось, что он на кладбище. Возможно, где-то глубоко они наткнутся на человеческие останки. Валландер поручил Хансону быть ответственным. А сам собирался помочь Бирку как можно скорее найти официантку, когда-то рассмешившую Катарину Таксель на улице в Лунде.

Простояв полчаса в глине и понаблюдав за работой полицейских, он по тропинке поднялся к дому, где стояла его машина. Позвонил Бирку и застал его дома в Лунде. Накануне он смог только выяснить, что имя разыскиваемой официантки им, возможно, удастся узнать лишь в Мальмё. Когда позвонил Валландер, Бирк пил кофе. Они договорились встретиться у вокзала в Мальмё.

— Вчера вечером я звонил ответственному отдела персонала A/О «Вагоны-рестораны», — сказал Бирк и засмеялся. — Кажется, я побеспокоил его в крайне неподходящий момент.

Валландер не сразу понял, о чем он говорит.

— Он занимался любовью, — продолжал смеяться Бирк. — Иногда быть полицейским сплошное развлечение.

Валландер ехал в Мальмё. Он думал, откуда Бирк знает, что тот занимался любовью. Потом мысли его вернулись к официантке. Это была четвертая женщина в их расследовании, которое длилось уже ровно месяц. До нее была Криста Хаберман. И еще Эва Рунфельдт, и Катарина Таксель. Неизвестная официантка — четвертая. «А существует ли еще одна, пятая?» — спрашивал себя Валландер. Надо ли искать ее? Или они будут у цели, когда вычислят официантку из поезда? Она ли приходила ночью в роддом? Валландер не думал, что официантка окажется последней — той, которую они ищут, хотя и не мог объяснить, почему. Быть может, с помощью нее они смогут продвинуться вперед? На большее Валландер и не рассчитывал.

Он ехал мимо серых осенних полей на своей старой машине. Рассеянно думал, какой будет зима. Когда в последний раз на Рождество был снег? Так давно, что он и не помнил.

В Мальмё ему повезло, и он нашел свободное место для стоянки прямо у главного входа на станцию. Он чуть было не поддался искушению до прихода Бирка быстро попить кофе. Но передумал. Времени было в обрез.

Он увидел Бирка на другой стороне канала, на мосту. Вероятно, он оставил машину на площади. Они поздоровались. На Бирке была фуражка — слишком ему тесная. Он не побрился и, судя по его виду, почти не спал.

— Начали копать? — спросил он.

— Да, в семь утра, — ответил Валландер.

— Ты думаешь ее найти?

— Трудно сказать. Может быть.

Бирк мрачно кивнул. Потом махнул в сторону станции.

— Мы встречаемся с человеком по имени Карл-Хенрик Бергстранд, — сказал он. — Обычно он еще не приходит на работу. Но он обещал прийти пораньше, чтобы принять нас.

— Это его ты побеспокоил в неподходящий момент?

— Ну да.

Они вошли в административное помещение Государственных железных дорог, где их встретил Карл-Хенрик Бергстранд. Валландер с любопытством посмотрел на него, пытаясь представить, как он выглядел в тот момент, о котором говорил Бирк. И понял, что причиной тому — отсутствие собственной сексуальной жизни.

Устыдившись, он прогнал эту мысль. Карл-Хенрик Бергстранд был молодым человеком лет тридцати. Валландер предположил, что он представляет новое молодое поколение Государственных железных дорог. Поздоровавшись, они представились друг другу.

— Ваша просьба необычна, — сказал Бергстранд, улыбнувшись. — Но посмотрим, что мы сможем для вас сделать.

Он пригласил их войти в свой просторный кабинет. Валландера удивила его самоуверенность. Когда ему самому было тридцать, он сомневался почти во всем.

Бергстранд уселся за большой письменный стол. Валландер рассматривал мебель в кабинете. Может быть, эта мебель могла раскрыть причину дороговизны железнодорожных билетов?

— Итак, мы разыскиваем официантку вагона-ресторана, — начал Бирк. — И мы не знаем почти ничего, кроме того, что это женщина.

— Подавляющее большинство служащих «Сервиса на железных дорогах» — женщины, — ответил Бергстранд. — Мужчину найти было бы значительно легче.

Валландер поднял руку.

— Как это все-таки называется: «Вагоны-рестораны» или «Сервис на железных дорогах»?

— Это одно и то же.

Валландера вполне устроил такой ответ. Он посмотрел на Бирка.

— Мы не знаем, как ее зовут, — продолжил он. — И не знаем, как она выглядит.

Бергстранд непонимающе на него посмотрел.

— А надо ли разыскивать того, о ком так мало известно?

— Иногда другого выхода нет, — отрезал Валландер.

— Мы знаем, на каком поезде она работала, — сказал Бирк.

Он сообщил Бергстранду сведения, которые им дала Анника Карлман. Бергстранд покачал головой.

— Прошло три года, — сказал он.

— Да, — ответил Валландер. — Но ведь у вас есть список служащих?

— На самом деле это не входит в мою компетенцию, — назидательным тоном сказал Бергстранд. — Государственные железные дороги — концерн, состоящий из нескольких предприятий. «Вагоны-рестораны» — дочерняя компания. У них своя администрация. Они смогут дать вам ответ на ваш вопрос. Мы нет. Но мы, разумеется, сотрудничаем, если необходимо.

Валландер начинал терять терпение и раздражаться.

— Только давайте проясним одно важное обстоятельство, — оборвал он Бергстранда. — Мы разыскиваем эту официантку не для собственного удовольствия. Мы разыскиваем ее, так как она, возможно, обладает важной информацией по делу о серийном убийстве. И нам все равно, кто будет отвечать на наши вопросы. Нужно, чтобы это произошло как можно быстрее.

Слова произвели эффект. Бергстранд, похоже, понял. Бирк ободряюще посмотрел на Валландера, который тем временем продолжал.

— Вы наверняка можете разыскать человека, который даст ответ на наш вопрос, — сказал он. — Мы подождем.

— Это убийства в районе Истада? — заинтересованно спросил Бергстранд.

— Да. И официантка может дать нам важные сведения.

— Ее подозревают?

— Нет, — ответил Валландер. — Ее не подозревают. Репутация ваших поездов и бутербродов не пострадает.

Бергстранд встал и вышел из комнаты.

— Наглый тип, — сказал Бирк. — Хорошо, что ты поставил его на место.

— Было бы еще лучше, если б он смог нам ответить, — сказал Валландер. — И побыстрей.

Пока они ждали Бергстранда, Валландер позвонил в Лёдинге Хансону. Ничего утешительного. Они докопали до середины первого квадрата. И пока ничего не нашли.

— К сожалению, уже пошли слухи, — сказал Хансон. — У нас тут уже было несколько любопытных.

— Не подпускайте их, — сказал Валландер. — Больше мы, наверно, сделать не в состоянии.

— С тобой хотел поговорить Нюберг. По поводу той записи телефонного разговора с матерью Катарины Таксель.

— Они смогли определить, что это за стук?

— Если я правильно понял Нюберга, нет. Но лучше поговори с ним сам.

— Они совсем ничего не смогли сказать?

— Они думают, что кто-то стучал по полу или стене поблизости. Но что нам это дает?

Валландер понял, что понадеялся он преждевременно.

— Вряд ли это ребенок Катарины Таксель, — продолжил Хансон. — Думаю, у нас есть специалист, который может вычислить частоту звука или что-то вроде. Может, ему удастся понять, звонили издалека или откуда-то неподалеку от Лунда? Но это, вероятно, очень сложный процесс. Нюберг сказал, что это может занять минимум два дня.

— Ну что ж, — согласился Валландер.

В ту же минуту в комнату вошел Бергстранд, и Валландер поспешил закончить разговор.

— Придется подождать, — сказал Бергстранд. — Первая проблема в том, что нам нужен список служащих трехлетней давности. Вторая — это что с того времени в концерне произошло много изменений. Но я объяснил им, что это очень важно. «Вагоны-рестораны» работают вовсю.

— Мы подождем, — ответил Валландер.

Бергстранд, похоже, был не очень рад присутствию в своем кабинете двух полицейских. Но он ничего не сказал.

— А кофе, — поинтересовался Бирк. — Одна из специальностей Государственных железных дорог. Ведь наверное, им угощают не только в вагонах-ресторанах?

Бергстранд вышел.

— Вряд ли он привык, чтобы его посылали за кофе, — сказал Бирк, довольный.

Валландер промолчал.

Бергстранд вернулся с подносом. Потом, извинившись, что у него неотложное совещание, ушел. Они остались сидеть в кабинете. Валландер пил кофе, чувствуя все растущее нетерпение. Он думал о том, что сказал Хансон, и что, может быть, ему стоит оставить Бирка одного дожидаться ответа. Он решил подождать еще полчаса. Не больше.

— Я размышлял обо всем, что случилось, — вдруг сказал Бирк. — Надо признаться, с подобным я сталкиваюсь впервые. Неужели и вправду возможно, что за всем этим стоит женщина?

— От фактов никуда не денешься, — ответил Валландер.

Но одновременно к нему вернулось давно мучившее его опасение, что он завел расследование в область, усеянную множеством ловушек. В любую минуту земля под ними могла провалиться.

Бирк молчал.

— В этой стране почти никогда не было серийных убийц-женщин, — сказал он спустя некоторое время.

— Если были вообще, — сказал Валландер. — В придачу ко всему, мы не знаем, она ли совершила эти убийства. Следы ведут либо к ней, либо к кому-то другому, стоящему за ней.

— И ты полагаешь, что в обычное время она подает кофе в поезде Мальмё — Стокгольм?

Сомнение Бирка было очевидным.

— Нет, — ответил Валландер. — Я не думаю, что она подает кофе. Официантка, возможно, всего лишь четвертое звено в цепи.

Бирк больше не задавал вопросов. Валландер посмотрел на часы и подумал, не позвонить ли ему еще раз Хансону. Прошло уже почти полчаса. Бергстранд еще не возвращался со своего совещания. Бирк листал брошюру о достоинствах Государственных железных дорог.

Полчаса прошло. Валландер был взведен до предела.

Вернулся Бергстранд.

— Кажется, все складывается удачно, — сказал он. — Но надо подождать еще немного.

— Сколько?

Валландер не скрывал своего нетерпения и раздраженности. Он понимал, что, возможно, он был не прав. Но он не мог ничего с собой поделать.

— Может, полчаса. Они ищут список служащих. Это всегда проблематично.

Валландер молча кивнул.

Они продолжали ждать. Бирк отложил брошюру и закрыл глаза. Валландер подошел к окну. Слева виднелась пристань «Флюгботарна».[13] Валландер вспомнил, как он встречал там Байбу. Сколько раз? Всего два. А казалось, что больше. Он снова сел. Позвонил Хансону. Они все еще ничего не нашли. Поиски могли затянуться. Хансон сказал, что у них начался дождь. Валландер представил себе весь объем предстоящей им невеселой работы.

«Все рушится к чертовой матери, — вдруг подумал он. — Из-за меня».

Бирк захрапел. Валландер все время смотрел на часы.

Вернулся Бергстранд. Бирк, вздрогнув, проснулся. В руках у Бергстранда была какая-то бумага.

— Маргарета Нюстедт, — сказал он. — Это, скорее всего, она. В тот день она была единственной официанткой.

Валландер вскочил со стула.

— Где она сейчас?

— Не знаю. Она уже примерно год у нас не работает.

— Проклятье, — не сдержался Валландер.

— Но у нас есть ее адрес, — сказал Бергстранд. — Ведь то, что она ушла из «Вагонов-ресторанов», не означает, что она переехала.

Валландер выхватил у него из рук бумагу. Адрес был в Мальмё.

— Карл Густавс вег, — спросил Валландер. — Где это?

— Рядом с парком Пильдамм, — ответил Бергстранд.

Рядом с адресом был указан и номер телефона. Но Валландер решил не звонить, а сразу поехать туда.

— Спасибо за помощь, — сказал он Бергстранду. — Надеюсь, информация верная? И Маргарета Нюстедт действительно работала в тот день?

— Наша компания известна своей надежностью, — сказал Бергстранд. — И это касается и порядка в отделе персонала. Как в самом концерне, так и в дочерних компаниях.

Валландер не понял, что он хочет этим сказать. Но переспрашивать было некогда.

— Поехали, — сказал он Бирку.

Они вышли со станции. Бирк оставил свою машину и поехал с Валландером. Они меньше чем за десять минут нашли нужный адрес. Это был пятиэтажный дом. Маргарета Нюстедт жила на четвертом этаже. Они поднялись на лифте. Бирк еще не успел выйти из лифта, как Валландер позвонил в дверь. Немного подождал. Потом позвонил еще раз. Никто не открывал. Валландер про себя выругался. Потом, почти не раздумывая, позвонил в соседнюю квартиру. Дверь тут же открылась. На Валландера сурово смотрел пожилой мужчина. Рубашка у него на животе была расстегнута. В руке он держал наполовину заполненный лотерейный билет. Валландер подумал, что он играет на скачках. Валландер достал свое удостоверение.

— Мы разыскиваем Маргариту Нюстедт, — сказал он.

— Что она сделала? — спросил мужчина. — Она очень приятная женщина. Равно как и ее муж.

— Мы только собираем некоторые сведения, — ответил Валландер. — Ее нет дома. Никто не открывает. Вы случайно не знаете, где ее можно найти?

— Она работает на пароме, — сказал мужчина. — Она официантка.

Валландер посмотрел на Бирка.

— Спасибо, — сказал Валландер. — Удачи со скачками.

Через десять минут они затормозили у пристани.

— Здесь, кажется, нельзя стоять, — сказал Бирк.

— Плевать, — ответил Валландер.

Он должен бежать. Если он остановится, все рухнет.

Всего за пять минут они выяснили, что Маргарета Нюстедт работает на пароме «Спрингарен». Он только что вышел из Копенгагена, и на причале его ожидали через полчаса. Валландер за это время поставил свой автомобиль на стоянку. Бирк сел на скамейку в зале ожидания и развернул рваную газету. Пришел директор терминала и сказал, что они могут подождать в служебном помещении. Он спросил, не надо ли позвонить на паром.

— Сколько у нее будет времени? — спросил Валландер.

— Вообще-то ей надо быть на обратном рейсе в Копенгаген.

— Это невозможно.

Директор был очень услужлив и пообещал, что Маргарета Нюстедт сможет остаться. Валландер заверил его, что она ни в чем не подозревается.

Валландер стоял на ветру, когда паром швартовался. Пассажиры сходили с парома, борясь со встречным ветром. Валландер не ожидал, что в будний день через пролив ездит так много народа. Он нетерпеливо ждал. Последним прошел человек на костылях. Сразу за ним на палубу вышла женщина в форме официантки. Директор, с которым до этого беседовал Валландер, стоял рядом с ней и показывал в его сторону. Женщина спустилась по трапу. Это и была Маргарета Нюстедт. У нее были светлые короткие волосы и она оказалась моложе, чем представлял себе Валландер. Она остановилась перед ним, от холода скрестив на груди руки.

— Это вы меня искали? — спросила она.

— Вы Маргарета Нюстедт?

— Да.

— Тогда пройдемте вовнутрь. Не обязательно стоять здесь и мерзнуть.

— У меня мало времени.

— Больше, чем вы думаете. Вы не отправляетесь со следующим рейсом.

Она остановилась от неожиданности.

— Почему? Кто это сказал?

— Мне нужно с вами поговорить. Не волнуйтесь.

Валландеру вдруг показалось, что она испугалась. И он даже начал было думать, что ошибся. Что именно ее они и разыскивали. Что они уже добрались до пятой женщины, так и не встретив четвертую.

Потом он так же скоро понял, что не прав. Маргарета Нюстедт была молодая и худая девушка. Ей бы ни за что не хватило сил сделать то, что сделала убийца. Что-то во всем ее облике говорило о ее непричастности.

Они вошли в здание терминала, где их ждал Бирк. У служащих была своя комната отдыха с небольшим диваном и креслами из кожзаменителя. Они сели. В комнате никого, кроме них, не было. Бирк представился. Она пожала ему руку. Кожа на руках у нее потрескалась. «Как лапки у птицы», — подумал Валландер.

Ей, вероятно, двадцать семь или двадцать восемь. Короткая юбка. Красивые ноги. Она была сильно накрашена, и Валландер подумал, что она словно закрасила в своем лице что-то такое, что ей не нравилось. Она нервничала.

— Прошу прощения, что мы вынуждены были вас вот так неожиданно разыскать, — сказал Валландер. — Но есть вещи, которые не ждут.

— Как, например, мой рейс, — ответила она. Ее голос зазвучал неожиданно твердо. Валландер этого не ожидал. Он вообще не знал, чего он ожидал.

— Не волнуйтесь. Я говорил с вашим начальством.

— Что я такого сделала?

Валландер задумчиво на нее посмотрел. Она действительно не понимает, зачем они ее разыскали. Никаких сомнений тут быть не может.

У него под ногами скрипела крышка люка.

Он был в нерешительности.

Она повторила свой вопрос. Что она сделала?

Валландер посмотрел на Бирка, который тайком поглядывал на ее ноги.

— Катарина Таксель, — сказал Валландер. — Вы ее знаете?

— Я с ней знакома. Знаю ли я ее, это другой вопрос.

— Как вы с ней познакомились? Как вы с ней общались?

Вдруг она вздрогнула.

— С ней что-нибудь случилось?

— Нет. Отвечайте на мои вопросы.

— Ответьте сначала мне! Я спросила у вас только одно. Почему вы меня расспрашиваете о ней?

Валландер понял, что проявил слишком большое нетерпение. Он слишком быстро двигался вперед. Ее агрессивность была, в общем-то, вполне понятна.

— С Катариной ничего не случилось. И ни в каких преступлениях она не подозревается. Так же, как и вы. Но мы собираем о ней разные сведения. Это все, что я могу сказать. Когда вы ответите на мои вопросы, я вас оставлю, и вы сможете вернуться к своей работе.

Она настороженно на него посмотрела. Валландер чувствовал, что она ему поверила.

— Примерно три года назад вы с ней общались. Тогда вы были служащей компании «Вагонов-ресторанов» и работали официанткой в поезде.

Она, похоже, была удивлена, что он осведомлен о ее прошлом. Валландеру показалось, что она насторожилась, и потому он и сам постарался быть внимательней.

— Все верно? — спросил он.

— Конечно, верно. Зачем я стала бы это отрицать?

— И вы знали Катарину Таксель?

— Да.

— Как вы с ней познакомились?

— Мы вместе работали.

Валландер удивленно посмотрел на нее, прежде чем продолжить.

— Но разве Катарина Таксель не работала учительницей?

— Тогда она на время бросила школу. И работала в поезде.

Когда Валландер посмотрел на Бирка, тот покачал головой. Он тоже об этом слышал впервые.

— Когда это было?

— Весной девяносто первого. Точнее я сказать не могу.

— И вы работали вместе?

— Не всегда. Но часто.

— И еще общались в свободное время?

— Иногда. Но мы не были близкими подругами. Нам было весело вместе. Но не более того.

— Когда вы виделись с ней в последний раз?

— Мы расстались, когда она перестала работать официанткой. На этом наша дружба и кончилась.

Валландер понял, что она говорит правду. Ее настороженность тоже пропала.

— У Катарины в то время был кто-нибудь?

— Не знаю, — ответила она.

— Но раз вы вместе работали и к тому же общались, вы бы должны были знать об этом?

— Она никогда ни о ком не говорила.

— И вы никогда ее ни с кем не видели?

— Никогда.

— А подруги у нее были?

Маргарета Нюстедт подумала и назвала Валландеру три имени. Те, что Валландер уже знал.

— Больше никого?

— По крайней мере, мне об этом не известно.

— Вы когда-нибудь слышали имя Эужен Блумберг?

Она задумалась.

— Это не тот, кого убили?

— Да, он. Вы не помните, Катарина никогда о нем не говорила?

Она вдруг серьезно на него посмотрела.

— Это она сделала?

Валландер уцепился за ее вопрос.

— А вы думаете, она могла кого-нибудь убить?

— Нет. Катарина была очень спокойная.

Валландер не знал, как ему продолжать.

— Вы ездили между Мальмё и Стокгольмом, — сказал он. — У вас наверняка было много работы. Но тем не менее вы не могли не говорить друг с другом. Вы уверены, что она никогда не упоминала никакой другой подруги? Это очень важно.

Она действительно старалась припомнить.

— Нет, — сказала она наконец. — Ничего такого я не помню.

И тут Валландеру показалось, что она на секунду засомневалась. Она поняла, что он это заметил.

— Может быть, — сказала она. — Но я плохо помню.

— Что?

— Это случилось, должно быть, сразу перед тем, как она уволилась. Я неделю проболела гриппом.

— И что же случилось?

— Когда я вернулась, она очень изменилась.

Валландер был весь внимание. Бирк тоже понял, что происходит что-то важное.

— В каком смысле изменилась?

— Я не знаю, как объяснить. Она была то возбуждена, то подавлена. Ее как будто подменили.

— Постарайтесь описать ее состояние. Это может оказаться очень важно.

— Обычно, когда нам было нечего делать, мы сидели в маленькой кухне в вагоне-ресторане. Болтали и листали газеты. Но когда я вернулась, все изменилось.

— Что именно?

— Она уходила.

Валландер ждал продолжения. Но Маргарета Нюстедт молчала.

— Она выходила из вагона-ресторана? Но ведь из поезда она выйти не могла. А что она сама говорила?

— Она ничего не говорила.

— Но вы, наверно, спрашивали? Ведь она изменилась и перестала болтать с вами в свободное время?

— Наверно, я спрашивала. Я не помню. Но она ничего не отвечала. Просто уходила, и все.

— И это все время повторялось?

— Нет. В последнее время, перед тем, как уволиться, все изменилось. Она как будто ушла в себя.

— Она могла встретить кого-нибудь в поезде? Какого-нибудь пассажира, который все время ездил этим поездом? Все что вы рассказываете, очень странно.

— Я не знаю.

Больше у Валландера вопросов не было. Он посмотрел на Бирка, но и ему нечего было добавить.

Из гавани как раз выходил паром.

— Пока все, — сказал Валландер. — Позвоните мне, если вспомните еще что-то.

Он записал свое имя и телефон на листочке бумаги и протянул ей.

— Больше я ничего не помню, — сказала она и, встав, вышла.

— Кого Катарина встретила в поезде? — спросил Бирк. — Пассажира, постоянно разъезжающего между Мальмё и Стокгольмом? Но она же не работала все время на одном и том же поезде? Ерунда какая-то получается.

Валландер почти не слышал, что говорил Бирк. Ему в голову пришла одна мысль, и он боялся ее упустить. Это не мог быть пассажир. Следовательно, это был кто-то другой, кто находился в поезде по той же причине, что и она. Кто-то, кто там работал.

Валландер посмотрел на Бирка.

— Кто работает в поезде? — спросил он.

— Наверное, машинист.

— Еще.

— Кондукторы. Один или несколько. Или, как это называется, проводники.

Валландер кивнул. Он вспомнил, к чему пришла в своих рассуждениях Анн-Бритт Хёглунд. Нечеткий рисунок. Человек с непостоянным, но повторяющимся рабочим расписанием. Как кто-то, кто работает в поезде.

Он встал.

В потайном ящичке тоже было расписание.

— Думаю, нам надо идти обратно к Карлу-Хенрику Бергстранду, — сказал Валландер.

— Ты хочешь искать еще одну официантку?

Валландер не ответил. Он уже выходил из здания терминала.

Карл-Хенрик Бергстранд, казалось, совсем не был доволен, когда снова увидел Валландера и Бирка. Валландер, не раздумывая, буквально внес его в кабинет и усадил на стул.

— Тот же период, — сказал он. — Весна девяносто первого. Тогда у вас работала женщина по имени Катарина Таксель. Ну, или на том, другом предприятии, которое продает кофе. Вы должны найти всех кондукторов или там, проводников и машинистов, которые работали на тех же поездах, что и Катарина Таксель. Особенно меня интересует неделя весной девяносто первого, когда Маргарета Нюстедт была на больничном. Вы меня поняли?

— Вы, должно быть, шутите, — сказал Карл-Хенрик Бергстранд. — Это невозможное задание — собрать все эти сведения. Это займет месяцы.

— Ну пара часов у вас, положим, есть, — любезно ответил Валландер. — А если потребуется, я попрошу начальника Государственной полиции позвонить своему коллеге генеральному директору Государственных железных дорог. И попрошу его пожаловаться на медлительность одного чиновника в Мальмё по фамилии Бергстранд.

Бергстранд понял. Он даже как будто принял вызов.

— Хорошо, давайте сделаем невозможное, — сказал он. — Но это займет несколько часов.

— Если вы обещаете поторопиться, то пусть это займет столько времени, сколько необходимо, — ответил Валландер.

— Вы можете переночевать в одной из наших гостиничных комнат недалеко от депо, — предложил Бергстранд. — Или в гостинице «Прайз», с которой у нас договор.

— Нет, — ответил Валландер. — Когда вы соберете эти сведения, то пошлете их по факсу в истадское полицейское управление.

— Разрешите только заметить, что это называется не кондукторы или проводники, — сказал Бергстранд. — Это называется проводники. И никак иначе. Проводник — это главнокомандующий поезда. Основа нашей системы — это по сути военные ранги.

Валландер кивнул. Но промолчал.

Когда они вышли из здания вокзала, было уже пол-одиннадцатого.

— Так ты думаешь, что это кто-то из обслуживающего персонала поезда?

— Да, скорее всего. Я не вижу никакого другого возможного объяснения.

Бирк надел фуражку.

— Значит, ждем.

— Ты в Лунде, я — в Истаде. Пусть записывающее устройство останется пока у Хедвиг Таксель. Катарина может позвонить опять.

Они расстались у здания вокзала. Валландер сел в машину и поехал через весь город к выезду на Истад. Он пытался понять, добрался ли он до самой маленькой китайской коробочки, у которой внутри уже ничего нет. Он не знал и был очень обеспокоен.

Он свернул на заправочную станцию рядом с последним разъездом перед Истадом. Залил полный бак. Когда, расплатившись, он выходил на улицу, то услышал, что звонит его телефон, оставленный на сиденье машины. С силой распахнув дверь, он схватил телефон.

Звонил Хансон.

— Где ты? — спросил он.

— На пути в Истад.

— Думаю, тебе лучше приехать.

Валландер вздрогнул. Он чуть было не уронил телефон.

— Вы нашли ее?

— Кажется, да.

Валландер ничего не ответил.

Он сразу же поехал в Лёдинге.

Сильный порывистый ветер все время менялся, пока не задул с севера.

35

Они нашли бедренную кость. Больше ничего.

Прошло еще несколько часов, пока они не раскопали остальные части скелета. В этот день дул порывистый и холодный пронизывающий ветер, который только усугублял всю безнадежность и омерзительность их работы.

Кость положили на полиэтиленовую пленку. Валландер думал, что им все равно повезло. Ведь они перекопали участок не больше двадцати квадратных метров и были на удивление неглубоко от поверхности, когда лопата стукнулась о кость.

Подошел врач и, присев, стал ее рассматривать. Конечно, он только мог сказать, что она человеческая. Но Валландеру и не нужно было никаких других подтверждений. Он и так не сомневался, что это останки Кристы Хаберман. Им предстояло копать дальше. Быть может, они найдут другие части ее скелета и тогда им удастся определить, как она умерла. Была ли она задушена? Или, может быть, Хольгер Эриксон застрелил ее? Что же произошло тогда, так много лет назад?

Валландер устал и был мрачен в тот бесконечный день. Его предчувствия оправдались, но от этого было не легче. Как будто прямо на его глазах разыгрывалась ужасающая история, о которой он предпочел бы не знать. Он все время с волнением ожидал звонка Карла-Хенрика Бергстранда. Пробыв часа два на поле с Хансоном и остальными полицейскими, занятыми поисками, он вернулся в участок. Он уже рассказал Хансону о том, что произошло в Истаде, о встрече с Маргаретой Нюстедт и о том, что Катарина Таксель, оказывается, какое-то время работала официанткой на поезде Мальмё — Стокгольм. И тогда-то она познакомилась с кем-то, оказавшим на нее очень сильное влияние. Что именно произошло, они пока не знали. Но встреча с этим неизвестным человеком стала для Катарины Таксель решающей. Валландер не знал даже, мужчина это или женщина. Он был уверен только, что, разыскав этого человека, они сильно продвинутся вперед и смогут наконец-то приблизиться к центру расследования.

Вернувшись в участок, он собрал всех, кто был на месте, и повторил то же самое, что полчаса назад рассказывал Хансону. Теперь можно было только ждать, когда из факса выползет сообщение.

Пока они сидели в зале заседаний, позвонил Хансон и сказал, что они нашли берцовую кость. Среди собравшихся царило мрачное настроение. Все уже ждали, что вот-вот в мокрой глине будет обнаружен череп.

День затянулся. Над Сконе собиралась первая осенняя буря. Листья носились по автомобильной стоянке. Все оставались сидеть, хотя не было ничего такого, что им непременно нужно было обсуждать сообща. У всех, к тому же, было полно дел. Валландер подумал, что сейчас важнее всего набраться сил. Если благодаря новым сведениям из Мальмё им удастся совершить рывок и расследование наберет ход, то большую часть работы нужно будет выполнить очень быстро. И потому они сейчас отдыхали, сидя и полулежа за столом в зале заседаний. Звонил Бирк и сказал, что Хедвиг Таксель никогда не слышала о Маргарете Нюстедт. Она совершенно забыла о том, что ее дочь действительно одно время работала официанткой в поезде. По мнению Бирка, она говорила правду. Мартинсон все время выходил звонить домой. А Валландер в его отсутствие полушепотом беседовал с Анн-Бритт Хёглунд, которой казалось, что Терезе уже намного лучше. Мартинсон тоже больше не заговаривал о своем увольнении. «В любом случае, пришлось бы подождать, — думал Валландер. — Расследование тяжких преступлений исключает личную жизнь».

В четыре позвонил Хансон и сказал, что они нашли средний палец. И тут же перезвонил: они обнаружили череп. Валландер предложил его сменить. Но Хансон заверил, что вполне может остаться.

Хватит с них и одного простуженного.

Когда Валландер рассказал, что нашли череп Кристы Хаберман, всех передернуло. Сведберг, державший в руке надкушенный бутерброд, тут же отложил его в сторону.

Валландеру приходилось испытывать такое и раньше.

Скелет еще ни о чем не говорит, пока не появится череп. Только тогда за останками начинает угадываться человек.

И в этой атмосфере усталого ожидания между участниками расследования, рассеянными по комнате, как одинокие острова, возникал время от времени разговор. Обсуждали какие-то детали. Кто-то задавал вопрос. Звучал ответ, что-то прояснялось, и разговор затихал.

Сведберг вдруг заговорил о Свенставике.

— Хольгер Эриксон, наверно, был очень странный человек. Сперва он заманивает к себе в Сконе польку. Одному Богу известно, что он ей наобещал. Женитьбу? Богатство? Сделать ее автомобильной королевой? И потом он ее почти сразу же убивает. Но чуть ли не тридцать лет спустя, чувствуя, что к нему самому подбирается смерть, он покупает себе прощение, завещая некоторую сумму денег церкви в Емтланде.

— Я читал его стихи, — сказал Мартинсон. — Во всяком случае, некоторые. Нельзя не отметить, что временами он очень нежен.

— С животными, — сказала Анн-Бритт Хёглунд. — С птицами. Но не с людьми.

Валландер вспомнил о пустой собачьей конуре. Сколько времени она пустует? Хамрен быстро позвонил Свену Тирену в машину и как раз застал его на месте. Они узнали, что последнюю собаку Хольгера Эриксона нашли как-то утром мертвой. Это случилось за несколько недель до того, как Хольгер Эриксон сам погиб в яме. Про собаку Тирен знал от своей жены, а той сообщил почтальон. От чего умерла собака, которая вообще-то была уже довольно старая, Тирен не знал. Валландер про себя решил, что кто-то, должно быть, убил ее, чтобы она не лаяла. И это мог быть только тот, кого они искали.

Они нашли еще одно объяснение. Но им по-прежнему не хватало общей версии. Пока еще ни в чем не было полной ясности.

В половине пятого Валландер позвонил в Мальмё. К телефону подошел Карл-Хенрик Бергстранд. Он сказал, что они пока не закончили, но уже скоро смогут выслать все имена и другие данные, которые просил Валландер.

Они продолжали ждать. Позвонил какой-то журналист и спросил, что они ищут в поместье Хольгера Эриксона. Валландер ничего не сказал, объяснив это интересами расследования. Но он не был груб. Напротив, он старался говорить как можно любезнее. Лиза Хольгерсон почти все время сидела с ними. Еще она выезжала вместе с Пером Окесоном в Лёдинге. Но в отличие от их прежнего шефа Бьёрка, она была немногословна. Валландер считал, что они очень разные. Бьёрк бы, например, воспользовался случаем и выразил свое недовольство последним распоряжением Государственного полицейского управления и связал бы это каким-то образом с идущим расследованием. Лиза Хольгерсон была другая. Особенно не раздумывая, Валландер решил, что вообще-то у них у каждого есть свои плюсы.

Хамрен сам с собой играл в крестики-нолики, Сведберг шарил по своей макушке в поисках последних оставшихся волосков, Анн-Бритт Хёглунд сидела с закрытыми глазами. Время от времени Валландер вставал и выходил в коридор. Он очень устал. Он не мог понять, что значило молчание Катарины Таксель. Может, им надо заявить о ее исчезновении? Но он боялся спугнуть женщину, которая ее увезла. Услышав, как в комнате заседаний зазвонил телефон, он поспешил обратно и остановился в дверях. Трубку поднял Сведберг. Валландер губами спросил: «Мальмё?». Сведберг помотал головой. Звонил снова Хансон.

— На этот раз ребро, — сказал, повесив трубку, Сведберг. — Может, сказать им, чтоб не звонили после каждой найденной кости?

Валландер сел за стол. Телефон зазвонил снова. Сведберг схватил трубку, но почти сразу передал ее Валландеру.

— Через несколько минут вы получите все по факсу, — сказал Карл-Хенрик Бергстранд. — Кажется, мы собрали все сведения, о которых вы просили.

— Это хорошо, — ответил Валландер. — Если понадобится какое-то разъяснение, я позвоню.

— Не сомневаюсь, — сказал Карл-Хенрик Бергстранд. — Я уже понял, что вы не из тех, кто сдается.

Они собрались в коридоре у факса. Через несколько минут появилась первая страница. Валландер сразу же увидел, что имен оказалось гораздо больше, чем он думал. Когда выползли последние строчки, они оборвали лист и сделали копии для всех. Вернувшись в комнату, они молча изучали список. Валландер насчитал тридцать два имени. Семнадцать проводников были женщины. Ни одной знакомой фамилии. Послужные списки и другие сведения казались нескончаемыми. Валландер долго не мог найти ту неделю, где не было имени Маргареты Нюстедт. С Катариной Таксель работало не меньше одиннадцати женщин-проводников. Валландер не был уверен, что правильно понял все сокращения и шифры разных служащих и их расписаний.

На минуту он снова почувствовал, как вернулась усталость. Но он сделал над собой усилие и постучал ручкой по столу.

— Здесь много имен, — сказал он. — Если я не совсем заблуждаюсь, то мы должны сосредоточить наше внимание на одиннадцати женщинах-проводниках. Кроме этого есть четырнадцать мужчин. Но мы начнем с женщин. Кому-то из вас знакома хоть одна фамилия?

Они склонились над столом. Ни одна фамилия еще не всплывала в расследовании. Валландеру не хватало Хансона. Самая лучшая память была у него. Валландер попросил полицейского из Мальмё снять копию списка и отправить Хансону.

— Тогда приступим, — сказал Валландер, когда тот вышел. — Одиннадцать женщин. Придется подробно разобрать каждую. Где-то, возможно, мы сможем обнаружить точку соприкосновения с нашим расследованием. Разделим их между собой. Начнем прямо сейчас. Вечер будет длинный.

Они поделили фамилии и разошлись. Валландер больше не чувствовал никакой усталости. Охота началась. Томительное ожидание наконец-то кончилось.

Много часов спустя, уже около одиннадцати вечера, Валландер снова засомневался. К тому времени они всего лишь смогли вычеркнуть два имени. Одна женщина погибла в автокатастрофе задолго до того, как нашли тело Хольгера Эриксона. Вторая попала в список по недоразумению, несмотря на то, что в то время уже выполняла административную работу в Мальмё. Ошибку обнаружил Карл-Хенрик Бергстранд и тут же позвонил Валландеру.

Они безуспешно искали какие-либо точки соприкосновения. В кабинет Валландера вошла Анн-Бритт Хёглунд.

— А что мне делать с этой? — спросила она, помахав листком бумаги, который держала в руке.

— А что с ней?

— Аннели Ульссон, 39 лет, замужем, четверо детей. Живет в Энгельхольме. Муж священник. До этого работала шефом холодного цеха в гостинице в Энгельхольме. Потом переквалифицировалась, не знаю почему. Если я правильно поняла, она глубоко религиозна. Работает, заботится о своей семье, а в оставшееся свободное время занимается рукоделием и всячески помогает миссии. Что мне с ней делать? Вызвать на допрос? Спросить, не убивала ли она трех мужчин за последний месяц? Может, она знает, где скрывается Катарина Таксель со своим новорожденным ребенком?

— Пока отложи ее, — сказал Валландер. — Это тоже шаг в нужном направлении.

Хансон вернулся из Лёдинге около восьми, когда дождь и ветер усилились настолько, что работать стало невозможно. Он сказал, что для продолжения поиска ему в следующий раз понадобится больше народа. Он сразу же включился в работу по девяти оставшимся досье. Валландер безуспешно пытался отправить его домой — по крайней мере, переодеться в сухое. Хансон не соглашался. Валландер догадывался, что он как можно скорее хотел стряхнуть с себя неприятные впечатления дня.

После одиннадцати Валландер сидел на телефоне, пытаясь найти каких-нибудь родственников проводницы по фамилии Ведън. За последний год она переезжала не менее пяти раз. У нее был тяжелый развод, и большую часть времени она пролежала на больничном. Валландер в очередной раз набирал номер справочного бюро, когда в дверях появился Мартинсон. Валландер тут же повесил трубку. По лицу Мартинсона было заметно, что что-то случилось.

— Кажется, я ее нашел, — медленно проговорил он. — Ивонн Андер. Сорок семь лет.

— Почему ты думаешь, что это она?

— Ну, для начала, она живет здесь, в Истаде. Ее квартира на Лирегатан.

— Так…

— Она кажется странной во многих отношениях. Как бы ускользает. Как все это расследование. Но у нее любопытное прошлое. Она какое-то время работала младшей медсестрой, потом на «скорой помощи».

Валландер молча посмотрел на него. Потом быстро встал.

— Зови остальных, — сказал он. — Сейчас же.

Через несколько минут они собрались в зале заседаний.

— Мартинсон, вероятно, нашел ее, — сказал Валландер. — Она живет здесь, в Истаде.

Мартинсон рассказал все, что ему было известно о Ивонн Андер.

— Ей, значит, сорок семь, — начал он. — Родилась в Стокгольме. В Сконе, похоже, живет уже пятнадцать лет. Сначала жила в Мальмё. Потом переехала сюда, в Истад. Последние десять лет работала на Государственных железных дорогах. Но до этого, возможно, еще в молодости, она выучилась на младшую медсестру и много лет работала в здравоохранении. Почему она вдруг сменила профессию, я, конечно же, ответить не могу. Еще она была фельдшером на «скорой». Иногда довольно подолгу она не работала вообще.

— И что она делала? — спросил Валландер.

— Это неизвестно.

— Она замужем?

— Нет.

— Разведена?

— Не знаю. По крайней мере, детей у нее нет. Не думаю, что она когда-либо была замужем. Но ее расписание совпадает с расписанием Катарины Таксель.

Мартинсон читал по своей тетради. Дойдя до конца, он положил листок на стол.

— Да, еще одна деталь, — добавил он. — Она-то и привлекла мое внимание в первую очередь. Она активный член Спортивной ассоциации Государственных железных дорог в Мальмё. Конечно, она не единственная. Но меня удивило то, что она «качается».

В комнате стало очень тихо.

— Другими словами, она, надо думать, сильная, — продолжил Мартинсон. — А мы ведь, кажется, и разыскиваем женщину большой физической силы.

Валландер быстро оценил ситуацию. Она ли это? И принял решение.

— Давайте пока что отложим все остальные фамилии, — сказал он. — И займемся Ивонн Андер. Повтори теперь все сначала. Медленно.

Мартинсон повторил все еще раз. Возникали новые вопросы. На многие из них ответа не было. Валландер посмотрел на часы. Без четверти двенадцать.

— Мы должны сегодня же ее найти.

— Если она не работает, — заметила Анн-Бритт Хёглунд. — Судя по ее расписанию, она иногда занята ночью. Что вообще-то странно. Начальники состава работают обычно либо ночью, либо днем. А не и то и другое. Но, может быть, я не права.

— Либо она дома, либо нет, — сказал Валландер.

— А о чем мы будем с ней говорить?

Это спросил Хамрен. Вопрос был справедливый.

— Я не исключаю возможности, что Катарина Таксель у нее, — сказал Валландер. — В любом случае, это предлог. Ее мать беспокоится. Мы можем начать с этого. У нас нет против нее никаких доказательств. У нас нет ничего. Но я хочу получить отпечатки пальцев.

— Так мы не будем ее брать, — сказал Сведберг.

Валландер кивнул Анн-Бритт Хёглунд.

— Мы поедем к ней вдвоем. Пусть сзади будет еще машина, для прикрытия. На всякий случай.

— А что может случиться? — спросил Мартинсон.

— Я не знаю.

— А не слишком ли это неосторожно? — спросил Сведберг. — Ведь все-таки мы подозреваем ее в соучастии в жестоких убийствах.

— Мы, разумеется, будем вооружены, — ответил Валландер.

Их прервал полицейский из коммутаторской, постучавший в приоткрытую дверь.

— Звонил врач из Лунда, — сказал он. — Он сделал предварительное исследование найденных останков. Он думает, что скелет принадлежит женщине. И что он пролежал в земле очень долго.

— Понятно, — сказал Валландер. — Что ж, по крайней мере, мы почти раскрыли преступление двадцатисемилетней давности.

Полицейский вышел. Валландер вернулся к незаконченному разговору.

— Думаю, ничего не случится, — повторил он.

— А как мы объясним свое посещение, если Катарины Таксель там не окажется? Все-таки мы собираемся заявиться к ней посреди ночи.

— Мы спросим о Катарине, — ответил Валландер. — Мы ее разыскиваем. Вот и все.

— А что, если ее нет дома?

Валландер ответил, не раздумывая.

— Тогда мы войдем. А те, кто останется в машине, нас прикроют. Наши телефоны включены. Остальные будут ждать в участке. Я знаю, что поздно. Но ничего не поделаешь.

Никто ничего не возразил.

В самом начале первого они выехали из участка. Ветер перешел в штормовой. Валландер с Анн-Бритт Хёглунд ехали на ее машине. Подкрепление состояло из Мартинсона и Сведберга. Лирегатан находилась в самом центре города. Они оставили машину в соседнем квартале. Город был совсем пустой. По дороге им попалась только одна машина. Ночной патруль. Валландер вспомнил о новых велосипедных отрядах, которые собирались скоро ввести, и засомневался, что они смогут выезжать в такую погоду.

Ивонн Андер жила в отреставрированном фахверковом доме. Ее дверь выходила прямо на улицу. Всего в доме было три квартиры, средняя из которых принадлежала ей. Они перешли на противоположную сторону улицы и посмотрели на фасад. Кроме самого крайнего окна слева, где горел свет, в доме было темно.

— Или она спит, — сказал Валландер, — или ее нет дома. Но мы должны исходить из того, что она дома.

Было двадцать минут первого. Дул сильный ветер.

— Это она? — спросила Анн-Бритт Хёглунд.

Валландер заметил, что она мерзнет и не в духе. Потому ли, что они охотятся за женщиной?

— Да, — ответил он. — Она.

Они перешли улицу. Слева с выключенными фарами стояла машина Мартинсона и Сведберга. Анн-Бритт Хёглунд позвонила. Валландер прижался ухом к двери и слышал, как внутри раздался звонок. Они напряженно ждали. Валландер кивнул, чтобы она позвонила еще. Ничего. И еще раз. Но так же безрезультатно.

— Может, она спит? — предположила Анн-Бритт Хёглунд.

— Нет, — ответил Валландер. — Думаю, ее нет дома.

Он нажал на ручку двери. Заперто. Он шагнул назад и сделал знак сидящим в машине. Подошел Мартинсон. Он лучше всех умел открывать запертые двери без применения физической силы. У него были с собой фонарик и связка отмычек. Валландер светил ему, пока он работал. Наконец, больше чем через десять минут, дверь поддалась. Мартинсон забрал фонарик и вернулся в машину. Валландер огляделся. Улица была пуста. Они вошли. Немного постояли в тишине, прислушиваясь. В прихожей, похоже, не было окон. Валландер включил свет. Слева гостиная с низким потолком, справа — кухня. Прямо перед ними наверх вела узкая лестница. Она заскрипела, когда они стали подниматься. На втором этаже находилось три спальни. Все пустые. Во всей квартире никого не было.

Они попытались оценить ситуацию. Скоро уже час. Можно ли рассчитывать на то, что женщина станет возвращаться домой ночью? Валландер считал, что слишком много обстоятельств говорят против этого, и практически ни одно — за. Ведь с ней, кроме всего прочего, Катарина Таксель с новорожденным ребенком. Не будет же она таскать их за собой по ночам.

Валландер подошел к стеклянной двери в одной из спален. Она вела на балкон, почти целиком заставленный большими цветочными горшками. Но в горшках ничего не росло. Никаких цветов. Только земля.

От вида балкона с пустыми горшками ему вдруг стало не по себе. Он быстро вышел из комнаты.

Они спустились в прихожую.

— Сходи за Мартинсоном, — сказал Валландер. — А Сведберг пусть возвращается в участок. Надо искать дальше. Думаю, у Ивонн Андер есть не только эта квартира. Возможно, еще и дом.

— А на улице никто не останется?

— Она сегодня не придет. Но нам, конечно, кто-то здесь нужен. Пусть Сведберг пришлет машину.

Анн-Бритт Хёглунд уже собралась идти, но Валландер остановил ее. Потом огляделся. Прошел на кухню. Зажег лампу над раковиной. Там стояли две грязные кружки. Он завернул их в полотенце и дал Анн-Бритт Хёглунд.

— Отпечатки, — сказал он. — Отдай кружки Сведбергу. А он в свою очередь пусть передаст их Нюбергу. Быть может, это решит все.

Он снова поднялся наверх. Слышал, как она открыла дверь. Он постоял в полумраке. Потом неожиданно для себя самого прошел в ванную. Взял полотенце и понюхал. От него исходил слабый запах необычных духов.

Но этот запах вдруг напомнил ему еще что-то.

Он попытался выхватить этот образ из памяти. Вспомнить запах. Он понюхал еще раз. Но вспомнить не мог. Хотя чувствовал, что это воспоминание где-то совсем рядом.

Он знал этот запах откуда-то еще. Он сталкивался с ним раньше. Только не мог вспомнить где или когда. Но это было совсем недавно.

Он вздрогнул, услышав, как открылась дверь внизу. Сразу на лестнице показались Мартинсон и Анн-Бритт Хёглунд.

— Что ж, начнем поиски, — сказал Валландер. — Мы ищем не только доказательства ее причастности к убийствам. Но и того, что у нее есть еще одно жилье. Нам нужно выяснить, где оно.

— Почему ты думаешь, что оно у нее есть? — спросил Мартинсон.

Они все время говорили тихо, как будто женщина, которую они искали, была рядом и могла их услышать.

— Катарина Таксель, — сказал Валландер. — Ее ребенок. Кроме того, мы все время полагали, что Ёсту Рунфельдта три недели держали в заключении. Я сильно сомневаюсь, что это происходило здесь. Посреди Истада.

Мартинсон и Анн-Бритт Хёглунд остались наверху. Валландер спустился на первый этаж. Он задвинул занавески в гостиной и зажег свет. Потом встал посередине и, медленно поворачиваясь вокруг, начал осматривать комнату. Ему нравилась мебель. Хозяйка квартиры курила. Валландер осмотрел пепельницу на маленьком столике у кожаного дивана. Окурков в ней не было. Но были следы пепла. На стенах висели картины и фотографии. Он подошел поближе и рассмотрел несколько картин. Натюрморты, вазы с цветами. Так себе. В нижнем левом углу подпись. Анна Андер — 58. Видимо, родственница. Валландер подумал, что Андер — нечастая фамилия. Она встречалась ему в шведской уголовной истории, только он не помнил, в какой связи. Он посмотрел на одну из фотографий в рамке. Поместье в Сконе. Снимок сделан наискосок сверху. Наверное, фотограф стоял на крыше или на высокой лестнице. Валландер обошел комнату. Попытался почувствовать присутствие хозяйки. «Почему это так сложно? — подумал он. — Все производит впечатление покинутости. Опрятной и педантичной покинутости. Она здесь бывает нечасто. Она проводит свое время где-то еще».

Он подошел к маленькому письменному столу у стены. В щелку между стеной и шторой он разглядел небольшой садик. Окно было закрыто неплотно. В комнату проникал холодный воздух. Валландер выдвинул стул и сел. Потянул на себя самый большой ящик. Он был не заперт. Мимо по улице проехал автомобиль. Валландер увидел, как в каком-то окне отразился свет фар и исчез. Потом был опять только ветер. В ящике лежала груда перевязанных в пачки писем. Валландер нашел свои очки и взял самое верхнее письмо. Отправитель: А. Андер. Письмо отправлено из Испании. Валландер вытащил его из конверта и быстро проглядел написанное. Анна Андер была ее мать. Это становилось ясно из первых же строчек. Она описывала свое путешествие. На последней странице она сообщала, что направляется в Алжир. Письмо было датировано апрелем девяносто третьего года. Он положил письмо обратно. Наверху скрипел пол. Валландер пошарил рукой на дне ящика. Ничего. Она начал осматривать остальные. «Даже бумаги могут казаться покинутыми», — думал он. Он не нашел ничего, что привлекло бы его внимание. Неестественно пусто. Валландер был уже точно уверен, что живет она в другом месте. Он продолжал просматривать содержимое ящиков.

Наверху скрипел пол.

Было полвторого.

* * *

Ночь. Она сидела за рулем еле живая от усталости. Катарина была взволнована. Ей пришлось выслушивать ее несколько часов. Она часто пыталась понять, почему эти женщины такие слабые. Они позволяли себя мучить, избивать, убивать. Если же они оставались в живых, то потом сидели и плакались ночи напролет. Она их не понимала. Сейчас, сидя за рулем машины, она думала, что на самом деле презирает их. За их безответность.

Был час ночи. Обычно она в это время спала. Завтра ей рано на работу. К тому же, в ее планы входило ночевать в Вольшё. Сейчас, однако, она рискнула оставить Катарину с ребенком одних. Она убедила ее побыть какое-то время у нее. Еще несколько дней, может, неделю. Завтра вечером они опять позвонят ее матери. Позвонит Катарина. Сама она будет сидеть рядом. Она не думала, что Катарина скажет что-то лишнее. Но она все равно будет рядом.

В десять минут второго она приехала в Истад.

Она инстинктивно почувствовала опасность, когда сворачивала на Лирегатан. Эта машина. Потушенные фары. Но она не могла повернуть. Нужно было ехать дальше. Проезжая мимо машины, она бросила на нее быстрый взгляд. Внутри сидели двое мужчин. Она чувствовала, что в квартире горит свет. Она так разозлилась, что изо всех сил нажала на газ. Машина рванула вперед. Свернув за угол, она так же резко затормозила. Выходит, они ее нашли. Те, кто следили за домом Катарины Таксель. Теперь они добрались до ее квартиры. У нее закружилась голова. Но это был не страх. В квартире нет ничего такого, что может привести их в Вольшё. Ничего, что рассказало бы им о ней. Ничего, кроме ее имени.

Она сидела, не двигаясь. Ветер ударял машину. Она выключила двигатель и потушила фары. Надо возвращаться в Вольшё. Теперь она понимала, зачем приехала. Проверить, добрались ли до ее квартиры преследовавшие ее люди. Она все равно далеко впереди их. Им никогда ее не догнать. Она будет складывать свои бумажки до тех пор, пока в ее списке не исчезнет последнее имя.

Она снова завела двигатель. Решила, что еще раз проедет мимо своего дома.

Машина стояла там же. Она затормозила в двадцати метрах от нее, не выключая двигателя. Несмотря на большое расстояние и неудобный угол наблюдения, она видела, что шторы в ее квартире задвинуты. Те, что находились внутри, включили свет. Они искали. Но им ничего не найти.

Она уехала. Постаравшись остаться незамеченной, тронулась с места спокойно, а не рывком, как обычно.

Когда она вернулась в Вольшё, Катарина и ребенок спали. Ничего не случится. Все будет идти по плану.

* * *

Валландер опять занялся письмами, когда услышал быстрые шаги на лестнице. Он встал. Это был Мартинсон. Сразу за ним спустилась Анн-Бритт Хёглунд.

— Посмотри-ка сюда, — сказал Мартинсон. Он был бледен, голос дрожал.

Он положил на стол раскрытую потрепанную тетрадь в черной обложке. Валландер наклонился и надел очки. Ряд имен. На полях напротив каждого — номер. Он наморщил лоб.

— Пролистай немного вперед, — сказал Мартинсон.

Валландер послушался. Ряд имен повторился. Поскольку на страницах были стрелочки, что-то зачеркнуто или исправлено, ему показалось, что это какой-то черновик.

— Переверни еще пару страниц, — сказал Мартинсон.

По его голосу Валландер слышал, что он сильно взволнован.

Ряд имен опять повторился. На этот раз исправлений и зачеркиваний было больше.

И тогда он увидел.

Он нашел первое знакомое имя. Ёста Рунфельдт. Потом другие два: Хольгер Эриксон и Эужен Блумберг. С самого края их столбика были написаны даты.

Даты их гибели.

Валландер посмотрел на Мартинсона и Анн-Бритт Хёглунд. Оба были очень бледны.

Никаких сомнений не оставалось. Они не ошиблись.

— Здесь больше сорока имен, — сказал Валландер. — Она их всех собиралась убить?

— Во всяком случае, мы знаем, кто следующий, — сказала Анн-Бритт Хёглунд.

Она указала пальцем.

Туре Грунден. Перед его именем был красный восклицательный знак. Но на полях не стояло даты.

— В самом конце есть отдельный листок, — сказала Анн-Бритт Хёглунд.

Валландер осторожно достал его. Это были записи, сделанные очень аккуратно. Валландеру пришло в голову, что почерк похож на почерк его бывшей жены Моны. Закругленные буквы, ровные и правильные строчки. Никаких зачеркиваний или исправлений. Но разобрать написанное было очень сложно. Что значили эти записи? Тут были цифры, название станции Хеслехольм, число и что-то, похожее на время из расписания поездов. 7.50. Завтрашнее число. Суббота 22 октября.

— Что это значит? — спросил Валландер. — Что Туре Грунден собирается сойти с поезда в Хеслехольме в 7.50?

— А может, он, наоборот, сядет на поезд, — заметила Анн-Бритт Хёглунд.

Валландер понял. Он не раздумывал.

— Звони Бирку в Лунд. У него есть телефон человека в Мальмё по имени Карл-Хенрик Бергстранд. Пусть он его разбудит и узнает, работает ли Ивонн Андер на поезде, который останавливается или отходит из Хеслехольма в 7.50 завтра утром.

Мартинсон достал свой телефон. Валландер, не отрываясь, глядел на раскрытую тетрадь.

— Где она? — спросила Анн-Бритт Хёглунд. — Где она сейчас? Ведь мы знаем, где она скорее всего будет завтра утром.

Валландер посмотрел на нее. За ее спиной он видел картины и фотографии. Вдруг он понял. Он должен был догадаться раньше. Он подошел к стене и сорвал снимок в рамке. Перевернул. Хансгорден в Вольшё. 1965. Кто-то подписал фотографию чернилами.

— Вот где она живет, — сказал Валландер. — И, вероятно, там же находится и сейчас.

— Что будем делать? — спросила Анн-Бритт Хёглунд.

— Едем туда и берем ее, — ответил Валландер.

Мартинсон связался с Бирком. Они ждали. Разговор был короткий.

— Он обещал разыскать Бергстранда, — сказал Мартинсон.

Валландер держал в руке тетрадь.

— Тогда пошли, — сказал он. — Остальных захватим по дороге.

— А мы знаем, где находится Хансгорден? — просила Анн-Бритт Хёглунд.

— Это можно найти в реестре недвижимости, — ответил Мартинсон. — Я это сделаю за десять минут.

Они очень торопились. В пять минут третьего они были в участке. Собрали уставших коллег. Мартинсон стал искать Хансгорден в своих базах данных. Это заняло больше времени, чем он думал. Когда он нашел его, было уже около трех. Они посмотрели на карте. Хансгорден находился на окраине Вольшё.

— Нам брать оружие? — спросил Сведберг.

— Да, — ответил Валландер. — Но не забывайте, что там Катарина Таксель. И ребенок.

В комнату вошел Нюберг. Волосы его стояли дыбом и глаза были красные от усталости.

— На одной чашке мы нашли, что искали, — сказал он. — Отпечатки совпадают. С теми, что на сумке. И на окурке. Из-за того, что здесь нет большого пальца, я не могу сказать, тот же это, что на башне, или нет. Странно только, что он, кажется, появился там позже. Как будто она была там еще раз. Если это она. Но похоже, что так. Кто она?

— Ивонн Андер, — сказал Валландер. — Мы сейчас за ней едем. Как только Бергстранд позвонит.

— А надо ли нам его дожидаться? — спросил Мартинсон.

— Полчаса, — ответил Валландер. — Не больше.

Они ждали. Мартинсон вышел — проверить, что квартира на Лирегатан все так же остается под наблюдением.

Через 22 минуты позвонил Бергстранд.

— Ивонн Андер работает на поезде северного направления, который отходит из Мальмё завтра рано утром, — сказал он.

— Понятно, — сказал Валландер.

Без пятнадцати четыре они выехали из Истада. Буря была в самом разгаре.

Перед отъездом Валландер сделал два телефонных звонка. Первый — Лизе Хольгерсон. Второй — Перу Окесону.

Никто из них не возражал.

Ее надо брать как можно скорее.

36

В начале шестого они окружили дом, который носил название Хансгорден. Дул штормовой порывистый ветер, все замерзли. Дом был окружен незаметно. После короткого обсуждения они решили, что Валландер и Анн-Бритт Хёглунд войдут вовнутрь. Остальные заняли такие позиции, чтобы рядом с каждым был, по крайней мере, один человек.

Они оставили машины вне пределов видимости и последний кусок до дома прошли пешком. Валландер сразу же заметил красный «гольф». На пути в Вольшё он волновался, что она уже уехала. Но машина на месте. Значит, она еще дома. В доме было темно и тихо. Никаких движений. Сторожевых собак Валландер тоже не заметил.

Все произошло очень быстро. Они заняли свои позиции. Потом Валландер попросил Анн-Бритт Хёглунд сообщить остальным по рации, что они подождут несколько минут, прежде чем войти.

Подождут чего? Анн-Бритт Хёглунд не поняла, почему он так сказал. Валландер ничего не объяснил. Может быть, он сам хотел подготовиться? Завершить внутреннюю работу? Или ему нужно было время, чтобы побыть одному несколько минут и обдумать все случившееся? Теперь он стоял у дома, замерзая, и все казалось ему нереальным. Целый месяц они преследовали ускользающую и странную тень. И вот они догнали ее. Преследование окончено. Валландеру словно хотелось освободиться от чувства нереальности всего, что произошло. И, конечно же, от чувства нереальности, которое вызывала в нем женщина там в доме, которую они сейчас арестуют. Для всего этого Валландеру необходима была небольшая передышка. Поэтому он и сказал, что они войдут не сразу.

Он стоял вместе с Анн-Бритт Хёглунд, укрывшись от ветра у полуразвалившегося сарая. До двери было метров двадцать пять. Время шло. Скоро рассвет. Больше ждать нельзя.

Валландер напомнил об оружии. Но он хотел, чтобы все прошло тихо. Все-таки в доме были Катарина Таксель и ребенок.

Нельзя допустить ни одной ошибки. И самое важное — это сохранять спокойствие.

— Пошли, — сказал Валландер. — Сообщи остальным.

Анн-Бритт Хёглунд тихо передала информацию по рации. Получила ответные подтверждения: ее поняли. Достала пистолет. Валландер покачал головой.

— Положи его в карман, — сказал он. — Но не забудь, в какой.

В доме было так же тихо. Они двинулись, Валландер впереди, сзади наискосок от него Анн-Бритт Хёглунд. Ветер не прекращался. Валландер еще раз взглянул на часы. 5.19. Ивонн Андер должна бы уже встать, если она хочет успеть на свой ранний поезд. Они остановились у двери. Валландер набрал воздух в легкие. Постучал и отошел назад. Рука лежала на пистолете в правом кармане куртки. Ничего. Он шагнул вперед и снова постучал. Нажал на ручку двери. Заперто. Постучал еще. Вдруг его охватило беспокойство. Он изо всех сил забарабанил в дверь кулаком. Никакого ответа. Что-то не так.

— Будем взламывать, — сказал Валландер. — Передай им по рации. У кого лом? Почему его не дали нам?

Анн-Бритт Хёглунд твердым голосом отдавала распоряжения. Она встала спиной к ветру. Валландер все время следил за окнами рядом с дверью. Прибежал Сведберг с ломом. Валландер велел ему сразу же вернуться на свою позицию. Потом, подперев дверь ломом, нажал на него. Он чувствовал огромный прилив сил. Замок вылетел. В прихожей горел свет. Не задумываясь, Валландер вытащил пистолет. Анн-Бритт Хёглунд быстро последовала его примеру. Валландер пригнулся и вошел. Анн-Бритт Хёглунд прикрывала его сзади. Все было тихо.

— Полиция! — крикнул Валландер. — Мы разыскиваем Ивонн Андер.

Никакого ответа. Он крикнул еще раз. Осторожно начал двигаться к той комнате, которая находилась прямо перед ним. Анн-Бритт Хёглунд шла сзади наискосок от него. Снова вернулось чувство нереальности. Он быстро вошел в большую открытую комнату. Огляделся вокруг, держа пистолет в вытянутой руке. Все пусто. Он опустил руку. Анн-Бритт Хёглунд стояла за дверью. Комната была большая. Горел свет. У одной стены стояла странной формы печь.

Вдруг в другом конце комнаты открылась дверь. Валландер вздрогнул и поднял пистолет, Анн-Бритт Хёглунд присела на одно колено. В комнату в одной ночной рубашке вошла Катарина Таксель. Вид у нее был испуганный.

Валландер опустил пистолет, Анн-Бритт Хёглунд сделала то же.

И тут Валландер понял, что Ивонн Андер в доме нет.

— В чем дело? — спросила Катарина Таксель.

Валландер быстро подошел к ней.

— Где Ивонн Андер?

— Ее здесь нет.

— Где она?

— Вероятно, по дороге на работу.

Валландер очень торопился.

— Кто за ней приехал?

— Она всегда ездит сама.

— Но ее машина на месте.

— У нее две машины.

«Все так просто, — подумал Валландер. — У нее, оказывается, есть еще одна машина».

— С вами все в порядке? — спросил он. — А ваш ребенок?

— Почему с нами должно быть что-то не в порядке?

Валландер быстро осмотрел комнату. Потом велел Анн-Бритт Хёглунд позвать остальных. У них мало времени. Нужно продолжать.

— Позвони Нюбергу, — сказал он. — Дом нужно обыскать от подвала до потолочных перекрытий.

Замерзшие полицейские собрались в большой белой комнате.

— Она уехала, — сообщил Валландер. — Она на пути в Хеслехольм. Во всяком случае, у нас нет причин думать иначе. Там она приступит к выполнению своего замысла. В Хеслехольме на поезд садится пассажир по имени Туре Грунден. Тот самый, что в ее списке — следующая жертва.

— Неужели она убьет его в поезде? — с сомнением в голосе спросил Мартинсон.

— Этого мы не знаем, — ответил Валландер. — Но мы не можем допустить, чтобы произошло еще одно убийство. Мы должны поймать ее.

— Нужно предупредить полицию в Хеслехольме, — сказал Хансон.

— Сделаем это по дороге, — ответил Валландер. — Хансон и Мартинсон едут со мной. Остальные займутся домом. И надо расспросить Катарину Таксель.

Валландер кивнул в ее сторону. Она стояла у стены. В сером освещении она почти сливалась со стеной, растворялась, казалась незаметной. Может ли человек быть настолько бледен, что его уже невозможно различить?

Они поехали. Хансон сел за руль. Мартинсон хотел было звонить в Хеслехольм, но Валландер его остановил.

— Думаю, лучше нам это сделать самим, — сказал он. — Если начнется суматоха, то неизвестно, чего ожидать. Эта женщина опасна. Теперь я и сам это понимаю. Опасна и для нас.

— Еще бы, — удивился его словам Хансон. — Если она убила троих. Одного из них сбросила на колья. Задушила другого и утопила третьего. Если такая женщина не опасна, то извините.

— Мы даже не знаем, как выглядит этот Грунден, — сказал Мартинсон. — Что, мы будем объявлять его имя по громкоговорителю? А она, надеюсь, в форме?

— Наверно, — ответил Валландер. — Разберемся, когда приедем. Поставь мигалку. У нас нет времени.

Хансон ехал быстро. Но все равно времени было в обрез. Когда до Хеслехольма оставалось ехать двадцать минут, Валландер понял, что они успевают.

Потом у них спустила шина. Хансон выругался и затормозил. Стало понятно, что надо менять левое заднее колесо, и Мартинсон снова собрался звонить в полицию Хеслехольма. Пусть, по крайней мере, вышлют машину. Но Валландер запретил. Он принял решение. Они все равно успевают. Они в бешеном темпе меняли колесо, а ветер рвал и трепал их одежду. Скоро они уже ехали дальше. Хансон вел очень быстро, время истекало, и Валландер пытался решить, что им делать. Он с трудом мог представить себе, что Ивонн Андер убьет Туре Грундена прямо на перроне, на глазах у всех. Это было непохоже на нее. Валландер решил, что пока что о Туре Грундене они могут не думать. Надо искать ее — женщину в форме — и брать, стараясь не привлекать к себе внимание.

Они добрались до Хеслехольма, но Хансон, нервничая, завез их не туда, хотя и утверждал, что знает дорогу. Теперь даже Валландер вышел из себя, и, доехав наконец до станции, они уже почти кричали друг на друга. Они выбежали из машины, так и оставив мигалку включенной. «Трое мужчин, — подумал Валландер. — Во цвете лет. Такое ощущение, будто они собираются ограбить билетную кассу или, в крайнем случае, поспеть на уходящий поезд». Часы показывали, что у них есть ровно три минуты. 7.47. Объявили поезд. Но Валландер не понял, прибыл он или уже отходит. Он сказал Мартинсону и Хансону, что теперь надо успокоиться. Они будут двигаться по перрону на некотором расстоянии, но не теряя друг друга из виду. Обнаружив ее, они ее окружат и попросят последовать за ними. Валландер понимал, что это самый ответственный момент. Они не могли знать наверняка, как она прореагирует. Они должны быть наготове. Но стрелять нельзя, нужно брать ее силой. Он подчеркнул это несколько раз. Ивонн Андер не вооружена. Они должны быть наготове, но стрелять нельзя.

Они вышли на перрон. Ветер был такой же сильный и порывистый. Поезд еще не подошел. Пассажиры, как могли, укрывались от ветра. В это субботнее утро людей, ехавших на север, было на удивление много. Валландер шел впереди, сразу за ним — Хансон и последним, совсем близко к краю платформы — Мартинсон. Валландер сразу же заметил какого-то начальника состава, который стоял на платформе и курил. Валландер от напряжения вспотел. Ивонн Андер он нигде не видел. Ни одной женщины в форменной одежде. Он быстро осмотрелся, думая найти Туре Грундена. Но это было, конечно же, бессмысленно. Валландер понятия не имел, как он выглядит. Он был всего лишь вычеркнутым именем в жуткой тетрадке. Он переглянулся с Хансоном и Мартинсоном. Потом посмотрел на станцию, на случай, если она шла с той стороны. Показался поезд. Валландер чувствовал, что что-то не так. Он все еще отказывался верить, что она задумала убить Туре Грундена прямо на перроне. Но точно он не был уверен. Слишком часто люди, чье поведение можно было предугадать заранее, неожиданно теряли над собой контроль и действовали импульсивно, вопреки привычке. Пассажиры взяли свои сумки. Поезд подъезжал к перрону. Проводник бросил сигарету. Валландер понял, что другого выхода у него нет. Он должен спросить проводника. Может, Ивонн Андер уже в поезде. Или же у нее изменилось расписание. Поезд остановился. Валландеру пришлось протискиваться между пассажирами, торопившимися побыстрее уйти с ветра и сесть в поезд. Вдруг немного поодаль Валландер заметил одинокого мужчину. Он как раз нагнулся за своей сумкой. Рядом с ним стояла женщина. На ней был длинный, развевавшийся от ветра плащ. На соседний путь прибывал поезд. Валландер особенно не задумывался о том, правильно ли он понял ситуацию. Но действовал он, словно все и так было ясно. Он оттолкнул пассажиров, стоявших у него на пути. Где-то за ним бежали Хансон и Мартинсон, хотя они не очень хорошо понимали, куда. Валландер увидел, как женщина вдруг схватила мужчину сзади. Видно было, что она очень сильная. Она почти что оторвала его от земли. Валландер скорее почувствовал, чем понял, что она собирается бросить его на рельсы перед вторым поездом. Он не успевал добежать и потому закричал. Несмотря на грохот локомотива, она не могла не услышать его. Короткого замешательства было достаточно. Она посмотрела на Валландера. Одновременно рядом с ним появились Мартинсон и Хансон. Они бросились к женщине, которая тем временем уже отпустила свою жертву. Длинный плащ взметнулся, и под ним Валландер разглядел форму проводника. Внезапно она подняла руку и сделала жест, остановивший обоих полицейских. Она сорвала с себя волосы. Ветер тут же подхватил их и унес. Под париком у нее была короткая стрижка. Мартинсон и Хансон уже снова бежали. Туре Грунден, похоже, все так же ничего не понимал.

— Ивонн Андер! — крикнул Валландер. — Полиция!

Мартинсон уже был около нее. Валландер видел, как он протянул руку, чтобы схватить ее. Потом все произошло слишком неожиданно. Правой рукой она нанесла Мартинсону сильный и точный удар по лицу. Он, не проронив ни звука, упал на перрон. За спиной Валландера кто-то вскрикнул — кто-то из пассажиров заметил происходящее. Хансон замер на месте, увидев, что случилось с Мартинсоном. Он попытался вытащить свой пистолет. Но было слишком поздно. Она уже схватила его за куртку и сильно ударила коленом в пах. На секунду задержалась, нагнувшись над ним, а потом побежала. Сорвала с себя длинный плащ, который подхватил и унес порыв ветра. Валландер подбежал к Мартинсону и Хансону, посмотреть, как они. Мартинсон был без сознания. Хансон весь побелел и стонал от боли. Когда Валландер посмотрел на платформу, женщина уже скрылась из виду. Он побежал за ней. Увидел, как она исчезла за путями. Он понял, что ему ее уже не догнать. К тому же он волновался за Мартинсона. Он повернул обратно и заметил, что Туре Грундена на платформе нет. Подбежало несколько железнодорожников. Никто, разумеется, не понял в этой суматохе, что же на самом деле произошло.

Позднее Валландер будет вспоминать следующий час как неразбериху, которая, казалось, никогда не кончится. Он пытался решать несколько вопросов одновременно. Но никто не понимал, чего он хочет. Вокруг него все время толпились пассажиры. Посреди этой страшной суматохи Хансон начал наконец приходить в себя. Но Мартинсон по-прежнему был без сознания. Валландер накинулся на врачей «скорой помощи» за то, что они так долго ехали, и только когда на перроне появились недоумевающие хеслехольмские полицейские, он смог хоть немного оценить ситуацию. Мартинсон получил сильный удар. Но дышал он ровно. Врачи унесли его, и Хансон, который был уже на ногах, поехал с ним в больницу. Валландер объяснял полицейским, что они собирались задержать проводницу. Но ей удалось скрыться. Тут Валландер заметил, что поезд уже ушел. Сел ли на него Туре Грунден? Дошло ли до него вообще, как близок он был от смерти? Валландер заметил, что никто в сущности не понимает, о чем он говорит. Только благодаря его удостоверению и авторитету его не принимали за сумасшедшего.

Единственное, кроме состояния здоровья Мартинсона, что его интересовало, это куда скрылась Ивонн Андер. В эти безумные минуты на перроне он позвонил Анн-Бритт Хёглунд и все ей рассказал. Она пообещала проследить, чтобы в Вольшё были готовы к возможному возвращению преступницы. Квартира в Истаде тоже была немедленно поставлена под наблюдение. Но Валландер сомневался. Он не думал, что она там появится. Теперь она знала, что за ней не только следят. Они уже идут за ней по пятам и не сдадутся, пока ее не поймают. Куда она могла исчезнуть? Побег без дальнейшего плана? Валландер не мог не предвидеть такой возможности. Но что-то говорило против. Она планирует все. Она из тех, кто тщательно продумывает свои шаги. Валландер опять позвонил Анн-Бритт Хёглунд. Он просил ее поговорить с Катариной Таксель. Нужно задать только один вопрос. Есть ли у Ивонн Андер еще одно тайное жилище? Все остальные вопросы могут пока подождать.

— У нее всегда есть запасной выход, — сказал Валландер. — Она могла назвать какой-то адрес, место — Катарине могло и в голову не прийти, что это тайник.

— А что если она поедет к Катарине в Лунд?

Валландеру эта мысль показалась правдоподобной.

— Позвони Бирку, — сказал он. — Пусть он этим займется.

— У нее есть ключи от Катарининой квартиры, — добавила Анн-Бритт Хёглунд. — Это сказала Катарина.

Валландера довезли до больницы в полицейской машине. Хансон чувствовал себя плохо и лежал на носилках. Его мошонка распухла, и он должен был остаться в больнице для обследования. Мартинсон все еще не приходил в сознание. Врач сказал, что у него сильное сотрясение мозга.

— Наверное, здоровенный мужик попался, — заметил врач.

— Да, — ответил Валландер. — Только мужик этот был женщиной.

Валландер вышел из больницы. Куда она могла поехать? Какая-то неопределенная мысль вертелась у него в голове. Мысль, которая могла содержать ответ, где она сейчас, или по крайней мере, куда направляется.

Потом он понял. Совершенно неподвижно он стоял у здания больницы. Нюберг же сказал очень однозначно. Отпечатки на вышке, вероятно, появились позднее. Возможность, хоть и небольшая, все-таки есть. Ивонн Андер чем-то похожа на него самого. В критические минуты она ищет уединения. Места, где она может все обдумать. Принять решение. Во всех ее действиях чувствовался детальный план и тщательно составленные расписания. Теперь же все вокруг нее рушилось.

Валландер решил, что стоит, несмотря ни на что, попробовать.

Место, само собой, огорожено. Но Хансон сказал, что работы будут продолжены, только когда им дадут еще людей. Наблюдение ведется патрульными машинами. А она могла вернуться туда той же дорогой, которой приезжала раньше.

Валландер попрощался с помогавшими ему полицейскими. Они так и не поняли, что произошло на станции. Но Валландер пообещал, что их в течение дня проинформируют. Речь шла всего лишь о сорвавшемся обычном задержании. Ничего опасного не случилось. Полицейские, попавшие в больницу, скоро снова будут на ногах.

Валландер сел в машину и в третий раз позвонил Анн-Бритт Хёглунд. Он не сказал, в чем дело. Только попросил встретить его у поворота на дорогу к дому Хольгера Эриксона.

В начале одиннадцатого Валландер приехал в Лёдинге. Анн-Бритт Хёглунд ждала его у своей машины. Последний отрезок пути до дома Хольгера Эриксона они проехали в машине Валландера. Он остановился за несколько метров от дома. До сих пор он ничего ей не объяснил. Она вопросительно на него посмотрела.

— Очень может быть, что я ошибаюсь, — сказал он. — Но есть вероятность, что она вернется сюда. На вышку. Она была здесь и раньше.

Валландер напомнил Анн-Бритт Хёглунд про отпечатки пальцев на перилах.

— Что ей здесь делать? — спросила Анн-Бритт Хёглунд.

— Я не знаю. Но ее преследуют. Ей нужно собраться с мыслями. К тому же, она была здесь раньше.

Они вылезли из машины. Ветер дул нещадный.

— Мы нашли больничный халат, — сказала она. — И еще пакет с нижним бельем. Можно, наверно, считать, что местом заключения Ёсты Рунфельдта было Вольшё.

Они подошли к дому.

— Что если она на вышке?

— Будем ее брать. Я обойду холм с другой стороны. Если она приедет, то машину оставит именно там. Потом ты спустишься по тропинке. На этот раз мы будем держать оружие наготове.

— Вряд ли она приедет, — сказала Анн-Бритт Хёглунд.

Валландер ничего не ответил. Он знал, что она вполне может оказаться права.

Они расположились на дворе, с подветренной стороны. Заградительная лента у канавы, где они копали, была сорвана ветром. На вышке никого. Она четко вырисовывалась в осеннем свете.

— В любом случае, подождем, — сказал Валландер. — Если она приедет, то приедет скоро.

— Она уже в региональном розыске, — сказала Анн-Бритт Хёглунд.

— Если мы ее не поймаем, то скоро за ней будут охотиться по всей стране.

С минуту они постояли молча. Ветер рвал их одежду.

— Что заставляет ее это делать? — спросила Анн-Бритт Хёглунд.

— Это может объяснить только она сама, — ответил Валландер. — Но, возможно, она сама подвергалась насилию?

Анн-Бритт Хёглунд не ответила.

— Думаю, она очень одинока, — сказал Валландер. — И видит смысл и призвание своей жизни в том, чтобы убивать за других.

— Сначала мы думали, что разыскиваем наемника, — сказала она. — А теперь ждем, что на заброшенную вышку приедет женщина-кондуктор.

— И все-таки с наемником мы не так уж ошиблись, — задумчиво сказал Валландер. — За исключением того, что это женщина и работает, насколько нам известно, бесплатно. Все-таки здесь есть что-то общее с нашей первой версией.

— Катарина Таксель рассказала, что познакомилась с ней через группу женщин, собиравшихся здесь, в Вольшё. Правда, их первая встреча произошла в поезде. Ты был прав. Она спросила Катарину про синяк на виске. Та попыталась увернуться. Но она ее разгадала. Ее избил Эужен Блумберг. Я так и не поняла до конца, как это случилось. Но Катарина подтвердила, что Ивонн Андер раньше работала в больнице и еще на «скорой помощи». Там она видела много избитых женщин. Потом она их разыскала. Пригласила в Вольшё. Наверно, можно сказать, что это была неформальная кризисная группа. Она знала, кто избивал этих женщин. И потом что-то произошло. Катарина Таксель призналась, что это, конечно же, Ивонн Андер навещала ее в больнице. Во второй раз Катарина назвала ей имя отца ребенка. Эужен Блумберг.

— И этим подписала ему смертный приговор, — сказал Валландер. — Мне кажется, она давно к этому готовилась. Но произошло что-то, что развязало ей руки. Однако что именно — нам с тобой неизвестно.

— А она сама это знает?

— Будем надеяться, что знает. Если она не совсем сумасшедшая.

Они ждали. Ветер налетал резкими шквалами. К воротам на двор подъехала полицейская машина. Валландер попросил их некоторое время не возвращаться. Он никак это не объяснил, но его просьба прозвучала как приказ.

Они продолжали ждать. Оба молчали.

Без четверти одиннадцать Валландер осторожно положил руку на ее плечо.

— Это она, — тихо сказал он.

Анн-Бритт Хёглунд увидела. Кто-то подошел к холму. Это могла быть только Ивонн Андер. Она постояла и осмотрелась. Потом полезла на вышку.

— Я обогну холм за двадцать минут, — сказал Валландер. — После выходи ты. Я буду сзади, на случай, если она попытается убежать.

— А что если она на меня нападет? Тогда мне придется стрелять.

— Я постараюсь этого не допустить. Я внизу.

Он побежал к машине и быстро, как только мог, поехал к проселочной дороге, ведущей к задней стороне холма. Он, правда, не рискнул подъезжать к самому холму. От бега он тяжело дышал. Путь занял больше времени, чем он думал. На проселочной дороге стояла машина. Тоже «гольф». Только черный. В кармане куртки зазвонил телефон. Он остановился. Это могла быть Анн-Бритт Хёглунд. Он ответил и побежал дальше.

Звонил Сведберг.

— Где ты? Что, черт побери, происходит?

— Я не могу сейчас объяснять. Мы у Хольгера Эриксона. Хорошо бы ты с кем-нибудь сюда приехал. С Хамреном, например. Мне некогда больше говорить.

— Я по делу, — сказал Сведберг. — Звонил Хансон из Хеслехольма. И ему, и Мартинсону лучше. Мартинсон, во всяком случае, очнулся. Но Хансон спрашивает, не забрал ли ты его пистолет.

Валландер остановился, как вкопанный.

— Его пистолет?

— Он сказал, что у него его нет.

— Нет, я не брал.

— Но он же не мог остаться на перроне?

И тут Валландер понял. Он совершенно четко увидел перед собой утреннюю сцену. Она схватила Хансона за куртку и ударила его коленом в пах. Потом быстро над ним нагнулась. Тогда-то она и взяла пистолет.

— Проклятье! — вырвалось у Валландера.

Сведберг не успел ответить, как он прервал разговор и засунул телефон в карман. Анн-Бритт Хёглунд в смертельной опасности. Женщина на вышке вооружена.

Валландер побежал. Сердце бешено колотилось в груди. Он посмотрел на часы. Анн-Бритт Хёглунд должна уже спускаться по тропинке. Он остановился и набрал ее номер. Никакого ответа. Вероятно, она оставила телефон в машине.

Он снова побежал. Единственный для него выход — это успеть первым. Анн-Бритт Хёглунд не знает, что Ивонн Андер вооружена.

Страх подгонял его бежать еще быстрее. Он уже добрался до задней стороны холма. Она, наверное, уже почти у канавы. «Иди медленно, — думал он. — Оступись, поскользнись, что угодно. Не спеши. Иди медленно». Он достал пистолет и теперь, спотыкаясь, карабкался на холм с задней стороны вышки. Когда он забрался наверх, то увидел Анн-Бритт Хёглунд уже у канавы. В руке она держала пистолет. Валландера женщина наверху пока не заметила. Он крикнул изо всей мочи, что преступница вооружена, и чтоб Анн-Бритт Хёглунд бежала оттуда.

Одновременно он направил пистолет на женщину, которая стояла наверху спиной к нему.

В ту же минуту прогремел выстрел. Анн-Бритт Хёглунд вздрогнула и упала плашмя в грязь. Валландеру показалось, что кто-то прострелил его самого. Он глядел на тело, неподвижно лежащее в грязи, и только почувствовал, что женщина быстро обернулась. Он отскочил в сторону и начал стрелять в нее. Попал с третьего выстрела. Она дернулась всем телом, и выронила пистолет Хансона. Валландер помчался мимо вышки, по глине. В канаве он свалился и вылез на другую сторону. Увидев Анн-Бритт Хёглунд, лежащую на спине, в грязи, он решил, что она умерла. Ее застрелили из пистолета Хансона, и во всем виноват он, Валландер.

За какую-то минуту он понял, что у него нет иного выхода, как только самому застрелиться. Прямо на месте, в нескольких метрах от нее.

Потом он заметил, что она пошевелилась. Он опустился рядом с ней на колени. Ее куртка спереди была вся в крови. Лицо побелело, как мел. Она смотрела на Валландера испуганными глазами.

— Все хорошо, — сказал он. — Все хорошо.

— Она была вооружена, — пробормотала она. — Почему мы этого не знали?

По лицу у Валландера текли слезы. Он вызвал «скорую помощь».

После он вспоминал, что все время, пока он ждал, он безостановочно и взволнованно молился богу, в которого, вообще-то, не верил. Как в тумане, он видел, что приехали Сведберг и Хамрен. Сразу после этого Анн-Бритт Хёглунд унесли на носилках. Валландер сидел в грязи. Им не удалось заставить его подняться. Какой-то фотограф, увязавшийся со «скорой», так его и сфотографировал. Грязного, покинутого, безутешного. Фотограф успел сделать только один снимок, перед тем как Сведберг, вне себя от бешенства, прогнал его. Лиза Хольгерсон добилась, чтобы снимок не был опубликован.

За это время Сведберг и Хамрен сняли с вышки Ивонн Андер. Валландер попал ей в верхнюю часть бедра. Рана сильно кровила, но никакой опасности для жизни не представляла. Ее тоже увезли на «скорой». В конце концов Сведбергу и Хамрену удалось поднять Валландера и дотащить его до дома.

Тогда же пришло первое сообщение из истадской больницы.

Анн-Бритт Хёглунд ранена в живот. Рана тяжелая. Состояние критическое.

Валландер поехал со Сведбергом забрать свою машину. Сведберг сильно сомневался, стоит ли пускать Валландера одного. Но Валландер сказал, что все будет в порядке. Он сразу поехал в больницу и там просидел в коридоре, дожидаясь сообщений о состоянии Анн-Бритт Хёглунд. Ему даже некогда было помыться. Только когда врачи спустя много часов смогли гарантировать, что ее состояние стабилизировалось, Валландер уехал.

Он вдруг просто исчез. Никто не заметил, как он уехал. Сведберг начал волноваться. Но, зная Валландера очень хорошо, он понял, что тот просто хочет побыть один.

Валландер уехал из больницы незадолго до полуночи. Ветер дул все такой же порывистый, и ночь обещала быть холодной. Валландер сел в машину и поехал на кладбище, где был похоронен его отец. Он в темноте разыскал могилу и остановился, совершенно опустошенный, весь перепачканный в глине. Где-то около часа он вернулся домой и, позвонив в Ригу, долго разговаривал с Байбой. Только после этого он снял с себя всю одежду и лег в ванну.

Вымывшись, он снова оделся и поехал в больницу. Тогда же, в начале четвертого, он вошел в палату, где под усиленной охраной лежала Ивонн Андер. Когда он осторожно вошел, она спала. Он долго стоял и смотрел на ее лицо. Потом молча вышел.

Но через час он снова был у нее. Рано на рассвете в больницу приехала Лиза Хольгерсон и сказала, что они разыскали мужа Анн-Бритт Хёглунд, который находился в Дубаи. Он прилетит в «Каструп» днем.

Никто не знал, понимал ли Валландер, что ему говорили. Он неподвижно сидел на стуле или же стоял у окна и смотрел на свирепствующий ветер. Когда медсестра предложила ему чашку кофе, он вдруг заплакал и ушел в туалет. Но в основном он неподвижно сидел и неотрывно смотрел на свои руки.

Примерно в то же время, когда муж Анн-Бритт Хёглунд приземлился в «Каструпе», врач сообщил им известие, которого они все ждали. Она будет жить. Скорее всего, никаких осложнений у нее тоже не будет. Ей повезло. Но выздоровление будет долгим.

Валландер стоя слушал, что говорил врач, как будто выслушивал собственный приговор. После этого он уехал, исчезнув в осеннем холоде.

В понедельник 24 октября Ивонн Андер было предъявлено обвинение в убийстве. Она пока еще лежала в больнице. До сих пор она не произнесла ни слова, не поговорив даже с назначенным ей адвокатом. После обеда Валландер попытался допросить ее. Но она только смотрела на него, не отвечая на его вопросы. Выходя из палаты, Валландер повернулся в дверях и сказал, что Анн-Бритт Хёглунд будет жить. Ему показалось, что он заметил на ее лице выражение облегчения, а может, даже радости.

Мартинсон был на больничном с сотрясением мозга. Хансон вернулся на службу, хотя в течение нескольких недель ему было больно ходить и сидеть.

Но самое главное, в эти дни они приступили к сложной работе — им предстояло разобраться, что же на самом деле произошло. Единственное, чему им так и не удалось найти окончательного подтверждения, это — принадлежал ли найденный ими полностью, за исключением таинственно отсутствующей берцовой кости, скелет Кристе Хаберман или нет. Ничто не свидетельствовало против. Но доказать что-либо было невозможно.

И все же они знали. И по трещине на черепе было понятно, как Хольгер Эриксон убил ее больше двадцати пяти лет назад. Все постепенно прояснялось, хотя и очень медленно, и хотя не все вопросы были полностью разрешены. Убил ли Ёста Рунфельдт свою жену? Или имел место несчастный случай? Единственный, кто мог знать ответ — это Ивонн Андер, а она по-прежнему молчала. Они занялись расследованием ее жизни и узнали историю, которая только частично раскрывала, кто она и давала возможное объяснение ее поступков.

Как-то в конце долгого совещания Валландер произнес слова, над которыми он, казалось, долго думал.

— Мне никогда в жизни не приходилось встречать такого человека, как Ивонн Андер — умного и сумасшедшего одновременно.

Он не стал пояснять свои слова. Но никто не сомневался, что он хотел сказать именно это.

Каждый день Валландер навещал в больнице Анн-Бритт Хёглунд. Его не оставляло чувство вины перед ней. И тут не помогали никакие слова. Он был твердо убежден, что ответственность за случившееся лежит на нем. И от этого никуда не деться.

Ивонн Андер продолжала молчать. Как-то поздним вечером Валландер сидел один в своем кабинете и заново перечитывал ее огромную переписку с матерью.

На следующий день он посетил ее в тюрьме.

В тот же день она заговорила.

Это было 3 ноября 1994 года.

В это утро поля вокруг Истада побили первые заморозки.

СКОНЕ

4 — 5 декабря 1994

ЭПИЛОГ

Четвертого декабря Курт Валландер беседовал с Ивонн Андер в последний раз. Что этот разговор окажется последним, Валландер предвидеть не мог, хотя они и не договорились о следующей встрече.

К тому времени они подошли к некоторому завершению. Неожиданно для обоих добавить больше было нечего. Не о чем больше спросить, и нечего ответить. И только тогда долгое и запутанное расследование постепенно начало выходить у Валландера из головы. Несмотря на то, что с того дня, как они задержали Ивонн Андер, прошло уже больше месяца, расследование продолжало занимать главное место в его жизни. Никогда раньше за многие годы работы в полиции он не чувствовал такой острой необходимости по-настоящему понять ход мыслей преступника. Преступные деяния — это всегда поверхность. Часто такая поверхность срастается потом с собственной подводной растительностью. Поверхность и дно связаны напрямую. Но иногда, когда удается пробиться через эту поверхность, под ней открываются такие глубины, существование которых невозможно было и предположить. Именно это произошло в случае с Ивонн Андер. Валландер пробил отверстие в поверхности и обнаружил, что под ней — бездонная пропасть. И тогда он решил, обвязавшись символической веревкой, начать спуск, не зная заранее, чем закончится этот спуск — ни для него самого, ни для Ивонн Андер.

Первый шаг был сделан, когда ему удалось заставить ее прервать молчание и начать говорить. Это случилось после того, как он во второй раз прочел переписку, которую она всю свою взрослую жизнь вела с матерью и потом аккуратно сохранила. Валландер тогда интуитивно предположил, что именно с помощью этих писем он сможет пробиться сквозь оболочку ее неприступности. И он оказался прав. Это произошло третьего ноября, месяц тому назад. Валландер в то время был все так же подавлен из-за Анн-Бритт Хёглунд. Он уже знал, что она выживет и, более того, снова будет здорова, и от раны не останется ничего, кроме шрама на левой стороне живота. Но чувство вины давило на него так сильно, что грозило задушить. Больше всего Валландера тогда поддержала Линда. Несмотря на собственную занятость, она приехала в Истад и заботилась о нем. Но она также пыталась надавить на него, внушая ему, что он не виноват, что виноват случай. Благодаря ей он смог пережить первые ужасные недели ноября. Ему стоило огромных усилий не сломаться самому, и тем не менее все остальное время он посвятил Ивонн Андер. Это она стреляла в Анн-Бритт Хёглунд, она могла убить ее, если бы того захотел случай. Но с приступами агрессивности и желанием ударить ее он боролся только поначалу. Потом ему стало важнее понять, что она за человек. Именно Валландеру в конце концов удалось пробиться через ее молчание. Он заставил ее говорить. Он обвязался веревкой и начал спускаться.

Что он нашел там внизу? Долгое время ему даже казалось, что она сумасшедшая, что ее рассказы о себе — страшный сон, болезненно деформированные фантазии. Но тогда он не очень полагался на собственные оценки, правда, и недоверие к ней он скрывал не особенно успешно. Однако он все время отдаленно предчувствовал, что она рассказывает все так, как есть на самом деле. Что она говорит правду. Где-то в середине ноября представления Валландера словно повернулись вокруг собственной оси. Очутившись в исходной точке, он, казалось, стал смотреть на все новыми глазами. Он больше уже не сомневался, что она говорит правду. Еще он понял, что у Ивонн Андер есть одно редкое качество — она практически никогда не лжет.

Он прочел письма ее матери. В последней связке было странное письмо от женщины-полицейского из Алжира, некоей Франсуазы Бертран. Сперва он вообще не понял, о чем речь. Письмо лежало вместе с незаконченными письмами от матери — написанными в Алжире год назад, но так и не отосланными. Франсуаза Бертран написала свое письмо в августе девяносто третьего. Однажды ночью после многих часов мучительных раздумий Валландер наконец докопался до ответа. Он понял. Мать Ивонн Андер, которую звали Анна Андер, была убита — по ошибке, по глупой случайности, и алжирская полиция замяла это дело. По всей очевидности, за убийством крылись политические причины, террористическая акция, хотя Валландер и не мог до конца понять сути конфликта. Но Франсуаза Бертран в своем письме очень доверительно рассказала всю правду. Ивонн Андер тогда еще молчала, и Валландер обратился к Лизе Хольгерсон. Лиза Хольгерсон выслушала его, а потом связалась с Государственной уголовной полицией. После этого Валландер на время потерял это дело из виду. Сам он потом еще раз перечитал все письма.

Валландер встречался с Ивонн Андер в тюрьме. Она постепенно начала понимать, что он не преследует ее. Что он не такой, как другие мужчины, что он погружен в себя, очень мало спит, и что его мучает какое-то беспокойство. Впервые в своей жизни Ивонн Андер поняла, что может доверять мужчине. Она ему и сказала это на одной из последних встреч.

Было еще кое-что, о чем она никогда не спрашивала его прямо, но все равно думала, что знает ответ. Он ни разу не ударил женщину. А если и ударил, то, может быть, только один единственный раз. И никогда больше.

Третьего ноября начался его спуск. В тот же день врачи оперировали Анн-Бритт Хёглунд в последний раз. Это была третья операция. Все прошло хорошо, и теперь ей оставалось только окончательно выздороветь. Валландер за этот месяц установил себе порядок дня. После бесед с Ивонн Андер он всегда сразу ехал в больницу. Он редко задерживался надолго. Но он рассказывал Анн-Бритт Хёглунд об Ивонн Андер. Анн-Бритт Хёглунд была как раз тем собеседником, в котором Валландер нуждался, чтобы понять, как дальше спускаться в пропасть, куда он уже осмелился заглянуть.

В первую очередь Валландер спросил Ивонн Андер, что случилось в Алжире. Кто такая Франсуаза Бертран? Что на самом деле произошло?

В окно комнаты, где они находились, упал слабый свет. Они сидели за столом, друг напротив друга. Где-то в отдалении играло радио и кто-то сверлил стену. Первые ее слова он так и не понял. После долгого молчания они напоминали ужасный шум. Он просто слушал ее голос. Которого раньше никогда не слышал, лишь только пытался себе представить.

Потом он стал слушать, что она говорит. Во время их бесед он почти ничего не записывал и не включал диктофона.

— Где-то живет человек, убивший мою мать. Кто его разыскивает?

— Не я, — ответил он. — Но если вы расскажете, что произошло, и если в другой стране был убит шведский гражданин, то мы, конечно же, примем меры.

Он ничего не сказал ей о недавнем разговоре с Лизой Хольгерсон. О том, что убийство ее матери уже расследуется.

— Никто не знает, кто убил мою мать, — продолжала она. — Она стала жертвой глупой случайности. Ее убийцы ее не знали. Они сочли себя вправе. Они решили, что могут убивать кого угодно. Даже невинную женщину, на старости лет решившую совершить все те путешествия, на которые раньше у нее не было ни времени, ни денег.

В ее словах слышалось горькое ожесточение. Она и не пыталась его скрыть.

— Почему она остановилась у монахинь? — спросил он.

Вдруг она подняла взгляд от стола и посмотрела прямо ему в глаза.

— Кто вам дал право читать мои письма?

— Никто. Но они принадлежат вам. Человеку, совершившему несколько тяжких преступлений. Иначе я бы их, естественно, не читал.

Она отвела глаза.

— Монахини, — повторил Валландер. — Почему она жила у них?

— У нее было не очень много денег. Она жила там, где подешевле. Не могла же она предвидеть, что у монахинь ее ждет смерть.

— Это случилось примерно год тому назад. Как вы прореагировали, получив письмо?

— Мне было незачем больше ждать. Как я могла оправдать свое бездействие? Когда никому другому нет дела?

— Дела до чего?

Она не ответила. Валландер ждал.

Потом задал другой вопрос.

— Ждать чего?

Она ответила, не глядя на него.

— Ждать, чтобы их убить.

— Кого?

— Тех, кто, несмотря на все свои преступления, остался на свободе.

Валландер понял, что был прав. Когда пришло письмо Франсуазы Бертран, внутри ее высвободилась какая-то ранее скованная сила. Ивонн Андер долго вынашивала мысли о мести. Но пока еще могла себя сдерживать. Теперь ее больше ничего не удерживало. И она распорядилась правосудием по-своему.

Это, как думал потом Валландер, не сильно отличалось от того, что произошло в Лёдинге. Ивонн Андер действовала так же, как народные дружины. Она поставила себя вне закона и чинила собственное правосудие.

— Вы хотели справедливости? — спросил Валландер. — Вы хотели наказать тех, кто нечестно избежал наказания? Так?

— Кто разыскивает убийцу моей матери? — ответила она. — Кто?

Потом она снова замолчала. Валландер думал о том, как все началось. Через несколько месяцев после письма из Алжира она проникает в дом Хольгера Эриксона. Это был первый шаг. Она ничуть не удивилась, когда Валландер напрямую спросил ее, так ли было дело. Она не видела ничего странного в том, что Валландер все знал.

— Я слышала о Кристе Хаберман, — сказала она. — Что ее убил этот торговец автомобилями.

— Кто вам про нее рассказал?

— Одна полька, она лежала в больнице в Мальмё. Это было много лет назад.

— Вы тогда работали в больнице?

— Я периодически устраивалась работать в больницу. Я много разговаривала с женщинами, которых избивали их мужья. У этой польки была подруга, которая знала Кристу Хаберман.

— Зачем вы проникли в дом Хольгера Эриксона?

— Я хотела доказать себе самой, что могу это сделать. К тому же, я искала следы пребывания там Кристы Хаберман.

— Почему вы выкопали яму? Почему эти колья? Почему подпилили мостки? Эта знакомая Кристы Хаберман подозревала, что тело зарыто в канаве?

На этот вопрос она не ответила. Но Валландер понял. Хотя расследование все время выскальзывало у них из рук, Валландер и его коллеги, сами того не зная, с самого начала были на верном пути. Убивая свои жертвы, Ивонн Андер действительно повторяла мужскую жестокость.

За пять или шесть первых бесед с Ивонн Андер Валландер методично разобрал все три убийства, прояснил непонятные детали и соединил вместе не совсем увязывавшиеся друг с другом звенья. Он все так же работал без диктофона. После разговора он садился в машину и записывал все по памяти. Эти записи были потом напечатаны. Один экземпляр пошел Перу Окесону, готовившему обвинение, которое могло привести только к суммированному наказанию. Но Валландер знал, что он все еще где-то на поверхности. Настоящий спуск едва ли еще начался. Благодаря верхнему слою — неопровержимым доказательствам ее преступления — им, несомненно, удастся посадить ее в тюрьму. Но правда, до которой хотел докопаться Валландер, была где-то глубоко внизу. И то неизвестно.

Ивонн Андер пришлось, разумеется, пройти судебно-психиатрическую экспертизу. Валландер знал, что этого не избежать. Но он настоял, чтобы ее на время отложили. Сейчас самое главное — это спокойно довести их беседы до конца. Никто не возражал. Очень важно было учесть одно, и все это понимали: если ее спугнуть, она может снова замолчать.

Только с Валландером, и ни с кем другим, она готова была говорить.

Они двигались дальше, медленно, шаг за шагом, день за днем. За стенами тюрьмы осень теряла последнее тепло и все быстрее приближалась к зиме. Почему Хольгер Эриксон ездил в Свенставик и увез оттуда Кристу Хаберман, а потом почти сразу убил ее, Валландер так и не узнал. Возможно, она отказала ему в том, что Эриксон привык получать беспрекословно. Возможно, ссора закончилась убийством.

Потом они перешли к Ёсте Рунфельдту. Ивонн Андер была уверена, что он убил свою жену. Утопил ее в Стонгшё. Но даже если он этого не делал, то все равно заслужил свою участь. Она сама хотела только умереть — так жестоко он ее избивал. Анн-Бритт Хёглунд оказалась права, полагая, что на Ёсту Рунфельдта напали в магазине. Ивонн Андер узнала о его поездке в Найроби и заманила его в магазин, сказав, что ей нужны цветы для приема завтра рано утром. Потом она его ударила, кровь на полу действительно была его. Разбитое окно — только ложный маневр, чтобы заставить полицию думать, что это взлом.

Затем следовало описание самого ужасного. До этого Валландер пытался понять ее, не давая эмоциям брать над собой верх. Но тут он не выдержал. Она совершенно спокойно рассказала, как раздела Ёсту Рунфельдта, связала его и засунула в старую печь. Когда он больше не мог контролировать свои естественные выделения, она сняла с него нижнее белье и положила его на клеенку.

Потом она отвезла его в лес. Рунфельдт тогда уже совсем обессилел. Она привязала его к дереву и задушила. Именно на этом месте своего рассказа Ивонн Андер перестала быть для Валландера человеком. Неважно, женщина она или мужчина. Она — чудовище, и, к счастью, они остановили ее до того, как она успела убить Туре Грундена или кого-то еще из своего жуткого списка.

Это было единственной ее ошибкой. Не сжечь черновик, куда она записывала все перед тем, как внести в главную тетрадь. В ведомость, хранившуюся в Вольшё. Валландер не спрашивал. Но она признавала эту ошибку. Единственное из своих действий, которого она сама не могла понять.

Валландер подумал, что она, возможно, нарочно оставила следы. Что подсознательно она все-таки хотела, чтобы ее раскрыли и остановили.

Но он не был уверен. Иногда ему казалось, что это так, иногда нет. Он не смог прийти ни к какой определенной точке зрения.

О Эужене Блумберге ей было особо нечего сказать. Она описала, как смешивала бумажки, на одной из которых стоял крестик. Потом уже выбирал случай. Точно так же, как случай выбрал ее мать.

Как-то во время одной из тех встреч он прервал ее. Обычно она рассказывала сама, и только когда не знала, как продолжить, Валландер задавал ей наводящие вопросы. Однако теперь он ее перебил.

— Значит, вы поступили так же, как убийцы вашей матери? — спросил он. — Вы позволили случаю выбирать жертву. И все зависело от случайности.

— Это абсолютно разные вещи, — ответила она. — Все эти люди заслуживали своей участи. Но моя лотерея оттягивала их смерть. Я продлевала им жизнь.

Валландер не стал развивать эту тему дальше, поняв, что где-то она права. Он неохотно признавал, что в ее словах содержится какая-то особая, сложная правда.

Еще, читая потом свои записи, он думал, что у него в руках признание. Но кроме этого — рассказ, все еще очень фрагментарный. Рассказ, который мог бы объяснить истинный смысл признания.

Удалось ли Валландеру выполнить задуманное? Потом, когда ему приходилось говорить об Ивонн Андер, он был очень немногословен. Он всегда отсылал к своим записям. Но там, конечно, было не все. Секретарь, которая занималась перепечаткой, жаловалась своим коллегам, что иногда ей стоило большого труда в них разобраться.

Тем не менее, было ясно, что это рассказ о жизни человека, сохранившего из детства жуткие воспоминания. Рассказ, который стал своеобразным завещанием Ивонн Андер. Валландер все время возвращался к мысли, что время, в которое он живет, и которое, будучи ровесником Ивонн Андер, он с ней разделяет, задает один-единственный решающий вопрос: что же мы делаем с нашими детьми? Ивонн Андер рассказала, как отчим постоянно бил ее мать, отец же их бросил и поблек в памяти Ивонн, как нечеткая и безжизненная фотография. Самое ужасное, что отчим заставил мать сделать аборт. Ивонн так никогда и не увидела свою сестренку. Она, конечно, не могла знать, кто родится: сестра или брат, но думала, что сестра. Однажды ночью, в начале 50-х, ее безжалостно убили, против воли ее матери. Ивонн вспоминала эту ночь в квартире матери, как кровавый ад. Рассказывая об этом, она смотрела Валландеру прямо в глаза. Мать лежала на простыне, на столе, выдвинутом на середину кухни, врач был пьян, а отчима заперли в подвале, вероятно, тоже нетрезвого. Так у Ивонн отняли сестру, и будущее для нее стало мраком, где за каждым углом поджидал бандит и за каждой милой улыбкой и вздохом скрывалось насилие.

Потом она заперла свои воспоминания в тайную внутреннюю комнату. Она получила образование, стала медсестрой и все время неясно сознавала, что ее долг — отомстить за сестру, которую у нее отняли, и за мать, которой не дали ее родить. Она собирала истории пострадавших женщин, разыскивала убитых по полям и смоландским озерам, готовила свой план, вносила имена в список, играла с лотерейными билетиками.

А потом ее мать убили.

Слова Ивонн Андер прозвучали для Валландера почти поэтично. Как тихая волна, — сказала она. — Только и всего. Я поняла, что время настало. Прошел год. Я составляла план, доделывала расписание помогавшее мне все эти годы выжить. По ночам копала яму.

По ночам копала яму.

Она произнесла именно эти слова. По ночам копала яму. Они, наверно, лучше всего описывали впечатления Валландера от их бесед в тюрьме этой осенью.

Это было иллюстрацией времени, в котором он тогда существовал.

Какую яму копал он сам?

Только один вопрос остался без ответа. Почему она где-то в середине 80-х вдруг переучилась на проводника? Валландер понимал, что расписание было ритуалом ее жизни, настольной книгой точности. Но он не видел никаких причин пробиваться глубже. Поезда так и остались ее собственным миром. Возможно, единственным, возможно, последним.

Испытывала ли она чувство вины? Этот вопрос задавал Валландеру Пер Окесон. Много раз. Лиза Хольгерсон — реже, а его коллеги почти не спрашивали. Единственный, кроме Пера Окесона, кто действительно пытался добиться ответа, это Анн-Бритт Хёглунд. Валландер честно говорил, что не знает.

— Ивонн Андер — человек, напоминающий натянутую пружину, — ответил он. — Лучше объяснить я не могу. Я не знаю, знакомо ли ей чувство вины. Или нет.

Четвертого декабря все закончилось. Валландеру было не о чем больше спрашивать, Ивонн Андер нечего добавить. Текст признания был готов. Валландер преодолел долгий спуск. Теперь он мог дернуть за невидимую страховку, привязанную к поясу, и возвращаться наверх. Ждали начала судебно-психиатрической экспертизы, адвокат, предвидя жаркие споры в суде, затачивал перья, и только Валландер предчувствовал, как все будет на самом деле.

Ивонн Андер снова замолчит. С решительностью, свойственной только человеку, которому нечего больше сказать.

Перед тем как уйти, он задал ей два последних вопроса. Первый лишь уточнял деталь, не имеющую уже никакого значения. Валландер задал свой вопрос скорее из любопытства.

— Когда Катарина Таксель звонила своей матери из дома в Вольшё, издалека доносился какой-то стук, — сказал он. — Мы так и не смогли определить, что это было.

Она непонимающе посмотрела на него. Потом ее серьезное лицо неожиданно расплылось в улыбке — впервые за все это время.

— У какого-то фермера сломался на соседнем поле трактор. И он колотил по нему большим молотком, стараясь высвободить рессору. Неужели это действительно было слышно по телефону?

Валландер кивнул.

Он уже обдумывал следующий вопрос.

— Мне кажется, мы с вами уже однажды встречались, — сказал он. — В поезде.

Она кивнула.

— Проехав Эльмхульт, да? Я спросил вас, когда мы будем в Мальмё.

— Я узнала вас. По газетным снимкам. После того летнего дела.

— Вы тогда уже понимали, что вас поймают?

— Почему я должна была это понимать?

— В Эльмхульте на поезд садится полицейский из Истада. Что он там делает, если не ищет разгадки смерти жены Рунфельдта?

Она покачала головой.

— Я об этом никогда не задумывалась. А зря.

Валландеру нечего было больше спрашивать. Он узнал все, что хотел. Он встал, пробормотал «До свидания» и вышел.

Потом он как всегда поехал в больницу. Анн-Бритт Хёглунд спала. Она находилась под наблюдением в палате интенсивной терапии после последней операции. Она еще не очнулась. Но какой-то любезный доктор заверил Валландера, что все прошло хорошо. Через полгода она снова сможет выйти на работу.

Валландер покинул больницу в самом начале шестого. Было уже темно, один-два градуса ниже нуля и безветренно. Он поехал на кладбище. Завядшие цветы на могиле его отца примерзли к земле. Еще не прошло трех месяцев после поездки в Рим. Валландер отчетливо увидел перед собой все их путешествие. О чем думал его отец, когда совершал свою одинокую прогулку к лестнице на площади Испании, к фонтанам, когда у него блестели глаза?

Казалось, что Ивонн Андер и его отец могли бы стоять на противоположных сторонах одной реки и махать друг другу. Хотя ничего общего у них не было. А может, все-таки было? Валландер задумался: а что общего у него самого с Ивонн Андер? Ответа он, конечно же, не знал.

В тот вечер у могилы на темном кладбище расследование подошло к концу. Валландеру еще предстояло прочитать и подписать кое-какие документы. Но невыясненных деталей не оставалось. Дело было завершено. Судебно-психиатрическая экспертиза объявит ее полностью вменяемой. Если они вообще от нее чего-нибудь добьются. Потом будет суд, и ее посадят в Хинсеберг. Следствие по делу ее матери будет продолжено. Но к работе Валландера это уже не имеет отношения.

В ночь на пятое декабря он спал очень плохо. На следующий день он задумал смотреть дом, который находился недалеко от города, к северу. Еще он собирался в собачий питомник в Шёбу, где продавались щенки черного лабрадора. Седьмого декабря он должен был ехать в Стокгольм, где на следующий день ему предстояло в нескольких лекциях в Высшей школе рассказать о своем взгляде на деятельность полиции. Он не понимал, почему вдруг согласился, когда Лиза Хольгерсон в очередной раз спросила его. И теперь, лежа без сна, он думал, какого черта он поддался на ее уговоры, и не знал, что ему вообще говорить.

Но больше всего в эту беспокойную ночь он думал о Байбе. Несколько раз он подходил к окну на кухне и смотрел на раскачивающийся на ветру фонарь.

Когда он только вернулся из Рима в конце сентября, они решили, что она приедет как можно скорее, не позднее ноября. Нужно было серьезно обсудить, хочет ли она жить с ним в Швеции. Но тогда она неожиданно не смогла приехать, поездку отложили сначала один раз, потом снова. И все время на это находились какие-нибудь причины, к тому же причины веские. «Пока что у нее никак не получается приехать, пока что никак». Валландер, разумеется, ей верил. Но где-то он уже начинал сомневаться. Неужели между ними уже появилась невидимая трещинка, которой он раньше не замечал? И почему в таком случае он не замечал ее? Потому ли, что не хотел?

Но как бы то ни было, теперь она приезжает. Они встретятся в Стокгольме восьмого декабря. Он поедет встречать ее в «Арланду» сразу из школы полиции. Вечер они проведут с Линдой, а на следующий день уедут в Сконе. Сколько она сможет пробыть с ним, он не знал. Но на этот раз они серьезно поговорят о будущем, а не только о том, когда увидятся в следующий раз.

Ночь на 5 декабря была долгой, бесконечной бессонной ночью. Снова потеплело. Но синоптики обещали снег. Валландер как мятежный дух ходил между кроватью и кухонным окном. Несколько раз он садился за стол на кухне и что-то записывал, тщетно пытаясь подготовиться к лекциям. При этом он все время думал об Ивонн Андер и ее истории. В его сознании она занимала сейчас первое место и всплывала, даже когда он думал о Байбе.

О ком он почти не думал — так это об отце. Тот был уже совсем далеко. Валландер вдруг обнаружил, что иногда с трудом может вспомнить черты его покрытого морщинами лица. Тогда он брал фотографию и смотрел на нее, не позволяя воспоминанию ускользнуть.

В ноябре по вечерам он иногда ездил к Гертруде. Дом в Лёдерупе стоял совсем пустой. В мастерской было холодно и неуютно. Гертруда показалась Валландеру спокойной. Но одинокой. Она будто примирилась с мыслью, что умер старый человек. И умер смертью, лучшей, чем если бы он медленно угасал от болезни, постепенно опустошающей его сознание.

Может, он и заснул под утро на несколько часов. А может, так и пролежал без сна. В любом случае, в семь часов он уже оделся.

В половине восьмого он ехал на своей подозрительно кашляющей машине в участок. Как раз в это утро все было очень спокойно. Мартинсон заболел, Сведберг без особого желания отправился с каким-то поручением в Мальмё. В коридоре ни души. Сев у себя в кабинете, Валландер прочел запись последней беседы с Ивонн Андер. На столе у него лежал также текст проведенного Хансоном допроса Туре Грундена, которого Ивонн Андер собиралась столкнуть под поезд на станции в Хеслехольме. В его прошлом было все то же, что и у остальных мужчин в ее жутком списке смертников. Туре Грунден, банковский служащий, однажды даже отсидел срок за избиение женщины. Когда Валландер прочитал записи Хансона, он отметил, что Хансону пришлось настойчиво объяснять Грундену, что тот был в двух шагах от смерти.

Валландер заметил, что его коллеги с некоторым пониманием относились к позиции Ивонн Андер. Несмотря на то, что она стреляла в Анн-Бритт Хёглунд. Несмотря на убийства. Валландер не мог понять, как это получилось. Обычно полицейские редко встают на сторону таких, как Ивонн Андер. И неизвестно еще, насколько благожелательно полицейские вообще относятся к женщинам. Только если это не упорные одержимые коллеги вроде Анн-Бритт Хёглунд и Лизы Хольгерсон.

Валландер нацарапал свою подпись и отодвинул бумаги. Было без пятнадцати девять.

Дом, который он собирался смотреть, находился чуть севернее Истада. За день до того Валландер взял у маклера ключи. Это был двухэтажный каменный дом, неправильной формы, с множеством пристроек, который возвышался посреди большого старого сада. С верхнего этажа открывался вид на море. Валландер отпер дверь и вошел. Предыдущий владелец забрал свою мебель. Валландер обошел пустые и тихие комнаты, открыл балконные двери в сад и попытался представить, что этот дом — его.

Как ни странно, это оказалось легче, чем он думал. Судя по всему, не так уж он сросся с квартирой на Мариагатан. Он думал, сможет ли Байба жить здесь. Она говорила, что мечтает уехать из Риги, жить где-нибудь за городом, но не очень далеко, не очень изолированно.

Он недолго раздумывал. Он купит этот дом, если Байба согласится. И цена такая, что он вполне может позволить себе взять необходимый заем.

В начале одиннадцатого он закрыл дом, сразу же поехал к маклеру и пообещал в течение недели дать определенный ответ.

Посмотрев дом, он поехал смотреть собаку. Собачий питомник находился недалеко от дороги на Хёер, совсем рядом с Шёбу. Когда он сворачивал на двор, из будок доносился лай. Владелица была молодая женщина, говорившая, к его удивлению, на ярко выраженном гётеборгском диалекте.

— Я бы хотел посмотреть черных лабрадоров, — сказал Валландер.

Она показала ему щенков. Совсем маленькие, они еще были со своей мамой.

— У вас дети? — спросила она.

— К сожалению, они уже выросли, — ответил он. — А что, разве это обязательно, чтобы завести собаку?

— Вовсе нет. Просто из всех пород лабрадоры лучше всех ладят с детьми.

Валландер рассказал ей, что думает купить дом недалеко от Истада. И что если он решится на дом, то купит и собаку. Эти два решения были взаимосвязанны. Но сначала он должен купить дом.

— Подумайте, — сказала она. — Я придержу для вас одного щенка. Но слишком не затягивайте. У меня всегда есть спрос на лабрадоров. И я не смогу держать щенка слишком долго.

Валландер пообещал ей, так же, как и маклеру, дать точный ответ в течение недели. Он был ошарашен ценой, которую она назвала. Неужели щенок может стоить так дорого?

Но он ничего не сказал. Он уже решил, что купит собаку, если удастся его замысел с домом.

В двенадцать он уехал из собачьего питомника. Оказавшись на главной дороге, он вдруг понял, что не знает, куда ему ехать. Куда он вообще ехал? В тюрьму к Ивонн Андер ему не нужно. Пока что им не о чем больше говорить. Они должны еще встретиться. Но не сейчас. Пока что все закончено. Возможно, Пер Окесон захочет уточнить еще кое-какие детали? Вряд ли. Доказательств было уже более чем достаточно.

Ему действительно некуда ехать. Именно сегодня, пятого декабря, никто в его помощи не нуждался.

Особенно не задумываясь, он поехал в Вольшё. Остановился у Хансгордена. Что будет с домом, оставалось по-прежнему неясным. Он принадлежит Ивонн Андер и, возможно, будет так же принадлежать ей, пока она в тюрьме. Родственников у нее нет, только покойная мать и сестра. Были ли у нее друзья? Катарина Таксель зависела от нее, получала ее поддержку, равно, как и остальные женщины. Но друзья? Валландера передернуло от этой мысли. У Ивонн Андер не было ни единого близкого человека. Окруженная пустотой, она убивала.

Валландер вышел из машины. От дома веяло покинутостью. Обходя его, он заметил, что одно окно закрыто неплотно. Нельзя было так оставлять. Кто угодно мог легко проникнуть внутрь. Дом Ивонн Андер мог привлечь охотников за трофеями. Валландер взял скамеечку и подставил ее к окну. Потом влез внутрь. Осмотрелся. Ничто не указывало на взлом. Окно лишь по недосмотру оставили незакрытым. Он прошел по комнатам. С чувством отвращения посмотрел на печь. Здесь проходила невидимая граница. За ней он никогда не сможет понять эту женщину.

Он опять подумал, что расследование окончено. Они провели черту в ее жутком списке жертв, расшифровали язык убийцы и под конец нашли его самого.

Поэтому сейчас Валландер чувствовал себя лишним. В нем больше не было необходимости. Вернувшись из Стокгольма, он сможет снова приняться за расследование автомобильной контрабанды в страны Восточной Европы.

Только тогда его жизнь будет снова для него что-то значить.

В тишине зазвонил телефон. Только после второго сигнала он понял, что звонит в кармане его куртки. Он вытащил телефон. Это был Пер Окесон.

— Я помешал? — спросил он. — Где ты?

Валландер не хотел говорить, что он в доме Ивонн Андер.

— В машине, — ответил он. — Но я припаркован.

— Ты, наверное, еще ничего не знаешь, — сказал Пер Окесон. — Никакого суда не будет.

Валландер не понял. Мысль, что такое может случиться, просто-напросто не приходила ему в голову. А зря. Он бы, по крайней мере, был готов.

— Ивонн Андер покончила собой, — сказал Пер Окесон. — Сегодня ночью. Рано утром ее нашли мертвой.

Валландер замер. Но что-то в нем еще сопротивлялось, отказывалось принимать это известие.

— Похоже, у нее был доступ к таблеткам. Что вообще-то запрещено. Во всяком случае, не в таком количестве, чтобы можно было отравиться. Люди недоброжелательные, конечно, подумают, что их дал ей ты.

Валландер понимал, что это никакой не намек. Но он все равно ответил.

— Я ей не помогал.

— Все, очевидно, произошло очень спокойно. В камере никакого беспорядка. Она, похоже, приняла решение и его осуществила. Заснула навсегда. И ее, конечно, можно понять.

— Ты думаешь? — спросил Валландер.

— Она оставила письмо. На нем твое имя. Оно у меня здесь на столе.

Валландер молча кивнул.

— Я еду, — сказал он. — Буду через полчаса.

Он остался стоять с телефоном в руке. Попытался понять, что он чувствует. Опустошенность, может быть, еще неясное чувство несправедливости. А кроме этого? Он не мог разобраться.

Он как следует закрыл окно и вышел через дверь, захлопнув ее за собой.

Было очень ясно. Зима крутилась уже где-то совсем поблизости.

Он поехал в Истад за письмом.

Пера Окесона не было. Но секретарша знала о приезде Валландера. Он вошел в кабинет. Письмо лежало на середине стола.

Он взял его и на машине отправился к порту. Дошел до красного здания Дома моряка и сел на скамейку.

Письмо было совсем короткое. Где-то в Алжире есть человек, который убил мою мать. Кто его разыскивает?

Это все. Красивый почерк.

Кто его разыскивает?

Она подписалась полным именем. В верхнем левом углу поставила число и время.

5 декабря 1994. 02.44.

«Предпоследний пункт в ее расписании», — подумал Валландер.

Последний сама она указать не сможет.

Это сделает врач, который установит время смерти.

И на этом все закончится.

Расписание закрыто, жизнь прожита.

Ее последние слова — как вопрос или обвинение. Или и то и другое? Кто его разыскивает?

Он недолго сидел на скамейке, было холодно. Письмо он медленно разорвал и бросил в воду. Он вспомнил, как однажды на том же месте он разорвал неудачное письмо Байбе. Его он тоже бросил в воду.

Разница, однако, была существенная. Байбу он еще увидит. К тому же, очень скоро.

Он стоял и смотрел на исчезающие клочки бумаги. Потом вышел из порта и поехал в больницу к Анн-Бритт Хёглунд.

Что-то, похоже, наконец завершилось.

Осень в Сконе приближалась к зиме.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Многие очень помогли мне и многие заслуживают благодарности. Бу Юхансон в Алафорсе, хорошо знающий мир птиц и делившийся со мной своими знаниями. Дан Исраэль — первый читатель, который обнаруживает недочеты, предлагает решения, и чья критика всегда прямолинейна, но полна неистощимого энтузиазма. И, конечно же, надо поблагодарить Эву Стенберг за ее решительность в руководстве корректурой, Малин Сверд — арьергард — за проверку расписаний, настоящих и символических, а также Майю Хагерман за ее рассказ о том, какое значение имели соседки в 50-х годах, и как это изменилось сейчас.

Многие заслуживает благодарности. И всем я очень признателен.

Мир романа предлагает некоторую свободу. Его события могли происходить точно так, как я о них написал. Но, возможно, все было немного по-другому.

Эта свобода подразумевает также, что писатель может переместить какое-нибудь озеро, передвинуть перекресток дорог и перестроить родильное отделение. Или добавить церковь, которой, возможно не существует. Или кладбище.

Что я и сделал.

Мапуту, апрель 1996

Хеннинг Манкелль

Примечания

1

Аэропорт в Копенгагене.

2

Аэропорт в г. Мальмё, Швеция.

3

Просветительное общество трудящихся.

4

Сеть продовольственных магазинов.

5

Кораблестроительная компания.

6

Народный танец.

7

«Настоящие мужчины» (англ.).

8

«Битва и выживание» (англ.).

9

«Солдат удачи» (англ.).

10

Шведская миля равна 10 км.

11

В Швеции, если нет собственной стиральной машины, можно стирать в общей прачечной, которая есть обычно в каждом доме.

12

Главная пешеходная улица в Копенгагене.

13

Пристань паромов, идущих в аэропорт «Каструп», недалеко от Копенгагена.

Content

Хеннинг Манкелль
Пятая женщина

АЛЖИР — ШВЕЦИЯ май — август 1993 года

ПРОЛОГ

СКОНЕ 21 сентября—11 октября 1994 года

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

СКОНЕ 12 — 17 октября 1994 года

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

СКОНЕ 17 октября—3 ноября 1994

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

СКОНЕ 4 — 5 декабря 1994

ЭПИЛОГ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания