Вероника Иванова

Комендантский час

Светлой памяти Джона Крайтона посвящается

Пролог

Вашингтон, округ Колумбия

Он был точен в каждом движении: двигаясь навстречу, принимая ладонь для вежливого пожатия, провожая даму к столику и даже задвигая стул. Настолько восхитительно точен, что София позволила себе взвизгнуть. Разумеется, мысленно, сохраняя все необходимые внешние приличия, как и полагается исполнительному секретарю комиссии Конгресса по информационной безопасности.

— Надеюсь, вам не пришлось ждать, мистер…

— Кален. К вашим услугам.

Наверное, его улыбка умела и ослеплять, но сейчас она грела. Мягко-мягко, как уютный шерстяной плед, глинтвейн и потрескивающие в камине поленья.

— Я должна была сообщить, что задерживаюсь, но, к сожалению, не нашла номер вашего телефона. Вы ведь его оставляли?

Глупый вопрос и еще более глупая тема для начала беседы, но рядом с таким кавалером подсознательно хотелось и самой если не быть, то казаться безупречной. А визитная карточка, как назло, куда-то задевалась еще вчера вечером. София хорошо помнила скромный белый прямоугольник, слишком твердый для бумаги, но совершенно точно не пластиковый, с выпуклыми знаками на одной из сторон. Буквы и цифры. Исполнительный секретарь могла с уверенностью сказать, сколько их было в каждой строчке, но вспомнить начертание хотя бы одной почему-то никак не удавалось.

— Ничего страшного. Я всегда предпочитал личные встречи, мисс Эррера. Звуки живого голоса, а не многократно кодированную подделку.

Если это флирт, то очень необычный. Странный, но приятный. Приятный, но…

Что-то в учтивом собеседнике смущало Софию все больше и больше. Собственно, еще в самую первую встречу можно было отметить разительный контраст между поведением мистера Калена, кстати, идеально соответствовавшим его облику, и заявленным родом деятельности.

Высокий, мужественный, с иголочки одетый блондин, словно сошедший со страниц модного журнала, назвался главным специалистом группы по обработке сигналов коммуникационных систем. То есть, проще говоря, программистом.

Исполнительный секретарь по долгу своей службы проводила львиную долю встреч с административными работниками айтишных компаний, но и тех, кто днем и ночью корпит над кодами, видела достаточно, чтобы заключить: прекрасный незнакомец просто не может относиться ко второй категории. Правда, и первая была ему явно тесна. Нет-нет, белокурый мистер Кален, скорее всего, один из владельцев или крупных акционеров фирмы, но если ему удобнее представляться сотрудником, почему бы и нет? Возможно, он просто не хочет пользоваться своим положением в личных…

София почувствовала, что мочки ушей начинают гореть, и это было тревожным сигналом. А если ее собеседник все-таки является специалистом по обработке таковых, то поймет происходящее ровно так, как оно того и заслуживает. Не то чтобы мисс Эррера была против небольшого романа, но именно сейчас, когда ее утвердили кандидатом на место ответственного секретаря, смешивать служебное рвение с личной заинтересованностью было бы крайне непредусмотрительно.

Нет. Нужно взять себя в руки. Немедленно!

— Вас что-то тревожит?

— Простите?

— Вы молчите уже полторы минуты, мисс. И я начинаю думать, что ваше молчание вызвано моими…

— О нет, что вы! Очень много дел, только и всего. Встречи, бумаги и снова встречи… Вы же знаете, как это бывает?

— Знаю.

Он не перестал улыбаться, только взглянул на собеседницу чуть пристальнее. И чуть настойчивее, чем секунду назад.

— Простите мою нетерпеливость, мисс Эррера, но, как вы правильно заметили, у каждого из нас много дел и лишь одно — общее. Вернее, может стать таковым. О его ходе что-нибудь известно?

Казалось, в его лице ничего не изменилось, но камин, плед и глинтвейн бесследно пропали, как будто их не было с самого начала, и неожиданное преображение едва не застало Софию врасплох. От галантного кавалера — к холодному администратору? Не слишком ли резко?

— Документы для подачи заявления оформлены и поставлены в очередь.

— В очередь куда?

— На рассмотрение, разумеется.

— Вы можете конкретизировать?

Тон его голоса стал совсем холодным и сухим, как искусственный лед. Таким чужим, что исполнительному секретарю доставило истинное наслаждение перечислить все экспертные советы, подкомитеты, комитеты и комиссии, через которые предстояло пройти одной малопонятной, но многообещающей информационной технологии.

— Это все? — уточнил мистер Кален после заочной экскурсии по административным коридорам.

— Если не потребуется дополнительной сертификации. — София тоже позволила себе улыбнуться.

— Благодарю за информацию.

Он оставался невозмутимым и вполне доброжелательным, откланиваясь, но что-то подсказало исполнительному секретарю: больше они никогда уже не будут собеседниками. И заставило немного пожалеть о несостоявшейся интрижке. Но сожаление конечно же оказалось не настолько глубоким, чтобы София попыталась остановить уходящего мистера Калена или последовать за ним.

Сентябрь в Вашингтоне бывает жарким, как самая макушка лета, и мало в такие дни находится безумцев, предпочитающих кондиционированным сумеркам зала уличные столики, пусть и спрятанные под просторными тентами. Но двое все-таки добрались до кофейни «Марко» и без долгих раздумий устроились в плетеных креслах, почти у самого края тротуара — в двадцати футах от главного входа. В двадцати раскаленных футах.

Бьянка Палетти ругнулась, увидев новых клиентов. Разумеется, сделала она это очень тихо, можно сказать, одними губами, потому что хозяин ароматного заведения и по совместительству родной дядя не поощрял подобное поведение на людях. Даже искренне уважая врожденный семейный темперамент.

Двадцать футов под палящим зноем. Много? Кажется, что совсем чуть-чуть, но колготки сразу стягивают ноги плавящимся панцирем, а белоснежная блузка начинает прилипать к спине на первом же вдохе.

— Что будете заказывать?

Мужчина улыбнулся и коротко ответил:

— Кофе.

Бьянка поднесла карандаш к листку блокнота и изобразила все внимание, на которое сейчас была способна, но клиент не соизволил ничего уточнять. Зато его спутница раскрыла папку меню и небрежно обвела кончиком пальца всю колонку.

— Вы уверены, синьора?

— Несите. Все и сразу.

Заказ был хорош только своей стоимостью и перспективой чаевых: протяженность списка означала по меньшей мере пару дюжин походов из кухонной жары в уличную и обратно. Но пусть клиенты выглядели слегка странновато, сомнения в серьезности их намерений почему-то не возникало, и Бьянка, спрятав раздражение под широкой улыбкой, отправилась радовать дядю грядущей незапланированной выручкой. Время от времени косясь в сторону любителей полуденного солнца.

Надо признать, мужчина как раз выглядел вполне подходяще для здешнего квартала, насыщенного всевозможными конторами, частными и государственными: костюм, галстук, «дипломат», гладкая выбритость и аккуратная стрижка. Вопрос вызывала только рубашка, застегнутая на все пуговицы: из тех ситимэнов, которых Бьянка провожала взглядами в последние дни, ни один не удержался от того, чтобы ослабить узел галстука. А этот сидел как ни в чем не бывало, словно существовал отдельно от жары или нашел способ заключить с ней перемирие.

Его спутница, такая же блондинистая, только гораздо суровее глядящая по сторонам и одетая как парковый рейнджер, тоже не обращала никакого внимания на палящий зной. Впрочем, не взглянула она и на первую порцию кофе. Наверное, потому, что тема разговора, начавшегося сразу же после оглашения «заказа» и не прекращающегося даже при очередном приближении Бьянки, была слишком серьезной.

— Расчетное время по алгоритму?

— От ста двадцати до четырехсот суток.

— Коэффициент возможного сжатия?

— Полтора. Максимум, один и три четверти.

— Слишком долго.

— Здесь хорошо варят кофе. Можно и подождать.

Значит, она все-таки не сумасбродка, а ценительница?

Бьянка довольно улыбнулась. Да, дядя Марко — лучший баристо в округе.

— Каждые сутки задержки уменьшают эффективность на…

— Спустить эсминец под суборбиту?

— Это не вариант.

— Почему? Все пройдет быстро и четко.

— Так мы получим в лучшем случае полуфабрикат. Да еще и разносортный.

Эту часть беседы Бьянка не поняла совсем, но услужливо отправилась за следующим подносом.

— Период внедрения нужно свести к минимуму. Любыми средствами.

— Здесь в ходу только одно. Финансы.

— Ты слушала внимательно?

— Признаться, заскучала на второй дюжине комитетов.

— И в каждом придется заключать сделки. На нескольких уровнях.

— Так здесь живут. Демократия.

— С тиранами иметь дело гораздо проще.

— Особенно с такими, как ты, брат.

Они — родственники? Бьянка перевела взгляд с мужчины на женщину и обратно. Да, пожалуй. Если бы еще с блондинки снять дурацкую бейсболку, можно было бы сказать увереннее.

— Может, вернемся и пойдем привычным путем? По колониям?

— Они все под слишком пристальным наблюдением.

— И что? Мы кого-то боимся? Или стесняемся?

— Новые плантации никогда не будут лишними.

— Ну, если ты начнешь возделывать их прямо сейчас, наверное, в следующий раз твой выдающийся внук уже сможет…

— Адъютант, это очень печальная шутка.

— Прошу прощения, коммандер.

Оба — военные, что ли? Женщина-то да, словно недавно сошла с плаца, но чтобы этот элегантный синьор имел отношение к муштре и казармам? Бьянка недоверчиво еще раз окинула взглядом фигуру блондина, с ног до головы. Нет, совсем непохоже.

— Я должен был это учесть. Все устойчивые… нет, устоявшиеся системы грешат длиной управляющих цепочек. И чаще всего каждое звено довольно своим положением. Нужно искать что-то достаточно развитое, но подвижное.

— Мне недавно попадалась одна фраза… Подожди. О, вот. Ловить кого-то в грязной… взбаламученной… А, мутной! Мутной воде.

— Рыбу?

— Да, именно так.

— Звучит любопытно. Откуда это?

— Другое полушарие.

— Уровень технологий?

— Аналогичный.

— Насколько?

— Ровно тот же самый. Там почти не ведут собственных разработок, пользуются чужими.

— Богатая страна?

— Считается, что да. Но большинство наблюдателей утверждает, что покупать там не любят, предпочитая…

— Брать?

— Именно.

«Да где же не берут!» — чуть было не воскликнула вслух Бьянка. Какой человек удержится от дармового дохода? Если он, конечно, человек, а не святой или…

— Это нужно попробовать.

— Нет-нет-нет, капучино я не отдам даже любимому брату!

— Я говорю не о кофе.

— Знаю. Но сначала закончим пробовать тут.

— А эта пенка действительно такая вкусная?

— Верни! Верни сейчас же!

Санкт-Петербург, Россия

Большую часть рабочего дня Елена Васильевна Голубева откровенно скучала.

Нет, работа у нее была замечательная. Хорошо оплачиваемая, непыльная, требующая в основном умения стучать по клавишам, внимания к документам и грамотно поставленной речи. Но волнительно и интересно консультировать только первые несколько сотен патентных заявок, а потом все изобретатели и рационализаторы сливаются в одно большое безликое облако. И хочется открыть окно настежь, взмахнуть газетой и выгнать этот скучный туман к чертовой ба…

Телефон заверещал птичьей трелью. Елена покосилась на высветившийся номер, тяжело вздохнула и ткнула пальцем в клавишу.

— Ленусик-пусюсик, ну ты как сегодня?

Галка. Опять со своим приставучим предложением прогуляться по клубам. С одной стороны, чем еще заниматься серыми осенними вечерами? Там ведь хорошо. Музыка, коктейли, мальчики, вежливые либо нарочито грубые — на выбор. Но с другой…

Возраст дает о себе знать. Душа все чаще и чаще просит. Чего-то. Может, тех же прогулок, но по набережным или по тихим аллеям, и чтобы не чужие жадные лапы на заднице, а галантное «под локоток», чтобы не желание, а уважение, не суетливый трах-тиби-дох, а…

Господи, всего ведь тридцатник стукнул, откуда такие мысли?

— Извини, я сейчас не могу говорить. Клиент пришел.

Врать Елена Васильевна научилась давно, и все же каждый раз почему-то чувствовала себя неловко. Можно было, конечно, пользоваться автоответчиком или вовсе игнорировать отдельные звонки, но это больно ударило бы по кругу знакомств, а в нынешнее время без связей — никуда. Пусть донельзя опостылевших и нередко просто омерзительных. Вот если бы можно было каждому из звонящих отвечать то, что хочет услышать именно он…

Взгляд Елены Васильевны рассеянно скользнул по сложенным в стопки бумагам.

Что-то такое ведь было. Совсем недавно. Заявка. Еще парочка ее подавала такая, своеобразная. Парень и девица. Он — типичный «ботаник», в жутких очках с разноцветными стеклами, она — то ли хиппи, то ли рокер, то ли просто уличная бандитка: ни слова не произнесла за всю встречу, но смотрела так жутко, что пальцы по клавишам не попадали. Вот приятель ее тараторил не переставая, на одной ноте. И глаз не поднимал от своих листков, которые мял, тискал, жулькал, а потом благополучно рассыпал по полу. Одно слово, умник. Но идею представил интересную. И даже не идею, а готовый к внедрению программный комплекс.

— Как поживает моя скарабейка? Нарыла чего новенького?

Все-таки у Макса нюх. Сверхъестественный. Стоило только подумать о выгоде, он тут как тут.

— И тебе доброе утро.

Макс, то есть Максим Сергеевич, занимал в конторе должность, лаконично поименованную «консультант», но ходили слухи, что является он едва ли не одним из соучредителей или даже главным акционером.

Бодрый, молодцеватый, подтянутый, был он вроде отставником из органов, внешних или внутренних — история умалчивала. И очень любил повторять, к месту и просто так: «Прежде думай о Родине, а потом — о себе».

— Порадуешь чем али огорчишь? Как у нас сегодня с температурой по больнице?

Изобретателей Макс не любил. Хронически. Наверное, потому что не понимал. И копался в чудесах науки и техники с отвращением, но тщательно. Видимо, чувствуя: однажды телега с пряниками должна перевернуться и на его родной улице.

— Средняя. Как обычно. Хотя…

— Я тебя внимательно слушаю.

— Есть кое-что. Вроде очередная «аська», но автор обещает совсем другой уровень общения.

— Телепатически, что ли? — хмыкнул Макс.

— Да ну тебя, в самом деле… Нет, все понятное и привычное. Даже забавное. Программа создает в сети твое подобие. Модель, поведение которой полностью соответствует твоему.

— Жарит шашлыки по субботам, что ли?

— На звонки отвечает. На переписку. И вообще. Вот не хочется тебе с кем-то разговаривать, и не надо. Она поговорит.

— Что-то нового ничего не слышу. Было такое и есть.

— Автор утверждает, что собеседник не поймет, с кем имеет дело.

— Это как?

— Совсем не поймет. Будет думать, что ты лично ему отвечаешь.

— Брехня, — резюмировал Макс, плюхаясь на диван.

— Может, и брехня, но хочется верить, — мечтательно посмотрела в потолок Елена Васильевна. — К тому же тестовая часть у него большая и серьезная. Я мельком вопросы и ответы просмотрела: что-то в них есть.

— Вопросы?

— Да, все как положено.

— Личного характера?

— А какого еще? Ты же свою модель строишь, а не чью-то еще.

Глаза Макса сузились, как бывало всякий раз, когда на горизонте начинало маячить что-то среднее между государственной наградой и существенным пополнением депозитов в зарубежных банках.

— Значит, сбор информации? Так-так-так… Ну-ка, дай глянуть.

Вахта первая

«Зоя Аркадьевна Семенова. 1921–2013».

Простой полированный гранит, такой можно увидеть на любой из набережных. Серые крапинки, розовые, мутно-белые. Покажись сейчас из-за деревьев солнце, плита наверняка заблестела бы, но ясные дни по осени — нечастые гости в наших краях.

Никаких надписей. Никаких статуек, скамеечек и оградочек: только белый, как снег, песок, на котором не найти ни единого следа. И цветов у подножия нет. А соседние могилы сплошь завалены пышными венками. «Любимому», «Дорогому», «Заслуженному», «От скорбящих детей», «От безутешных родителей».

Ленты мокрые после вчерашнего дождя, позолота букв потускнела, стыдясь неискренности хоронивших и поминавших, но все равно это лучше, чем вот так, без малейшего намека на то, что упокоившаяся в земле женщина была и матерью, и бабушкой, и просто замечательной подругой. Человечнее.

Конечно, это его дело. Сына. Афанасия Аристарховича. Ладили они или нет, не мне судить. Но старушка была милейшая. Хрупкая, нежная, светлая. Даже светящаяся. Улыбчивая до невозможности. И по этой улыбке сразу становилось понятно, почему у Зои Аркадьевны было столько друзей. Жаль только, что пережила она их всех и на похоронах от лица всех почивших подруг присутствовал только внук последней. Я то есть.

Моя бабушка лежала не здесь. Но последние пристанища их обеих были странно похожи друг на друга: и там, и тут — один бездушный камень.

Место на кладбище мне было не по карману, так что пришлось согласиться на крематорий. Конечно, Зоя Аркадьевна не отказала бы в нижайшей просьбе — никогда никому не отказывала, такая уж была женщина — но и она сама год назад была уже слишком плоха, чтобы замечать мир вокруг себя. Старость не радость, как говорила бабушка. Правда, почему-то всегда добавляла: а молодость — еще хуже.

Но зато к этой могиле всегда можно было прийти. Постоять, помолчать и набраться сил перед возвращением туда, где о смерти думают исключительно в коммерческих интересах.

— К хозяину загляни. Звал.

Амбал по имени Серега всегда выдавливал из себя слова с таким трудом, как будто ему приходилось вспоминать алфавит, но к этому я привык довольно давно и довольно быстро. А вот то, что их сиятельство Афанасий Аристархович желают меня видеть, тревожило каждый раз точно так же, как в самый первый.

Ничего позитивного от разговора с непосредственным начальником ждать не приходилось. И хотя краснеть было не за что, оправдываться — вроде бы тоже, в груди снова нехорошо похолодело. Ладно хоть не кольнуло, а то бывали случаи, бывали. И далеко не всех после коротенькой беседы с господином Семеновым А. А. успевали откачать.

Хозяйский кабинет располагался в новом флигеле, недавно отстроенном, в окружении стекла и металла, и в принципе, однажды взглянув на местный интерьер, можно было не задаваться вопросом о могиле матери. Здесь все было точно таким же: жестким, холодным и стерильно-безжизненным, начиная от шелка обоев и заканчивая мрамором на полу. Правда, примерно посередине все-таки нашлось место и для условно живой души, но ощущения обитаемости она кабинету не прибавляла.

— А, Стасик!

Произносил он мое имя примерно так: «Стасы-ык». Цедя сквозь зубы. Утешало лишь то, что тон его голоса звучал одинаково почти всегда, даже при общении с собственной, единственной и любимой дочерью.

А вообще, Фаню, как его называла Зоя Аркадьевна, искренне боялись все. Особенно те, кто в конце прошлого века дали ему прозвище «Семь на восемь». О том, что именно оно означало, никто из приближенных не распространялся, но ходили слухи, что именно таких размеров в итоге оказалась яма, куда скинули всех неудачников, пробовавших перейти Фане дорогу. И лично я не собирался выяснять, сколько в этой истории вымысла.

— Как жизнь молодая?

— Вашими заботами, Афанасий Аристархович. Идет.

— Вижу, что идет.

Лицо его никогда и ничего не выражало. Правда, если бы в прозрачных стылых глазах вдруг появилось какое-нибудь чувство, ситуацию это к лучшему изменило бы вряд ли.

— Я тебя ждал. Час назад.

Отчаянно хочется сглотнуть. Только нечего: во рту пересохло напрочь.

— Сереженьку за тобой посылал.

А у Сереженьки, конечно, рта нет, телефона тоже, и номер мой он в свой блокнот с обложкой из крокодильей кожи никогда не записывал?

— Сказал, нет тебя на месте.

Всегда этому поражался. Знает же прекрасно, что у меня места работы как такового нет. Офиса, в смысле. И даже маломальского кабинетика. Единственное «мое» место — спальное, а на дворе у нас сейчас совсем не ночь.

— Афанасий Аристархович, мне по делам нужно было отлучиться.

— На кладбище ты был, Стасик. С покойниками дела ведешь, что ли?

Был бы тут Сереженька, заржал бы аки жеребец. Еще бы, их вельможное сиятельство изволили шутку пошутить! А мне без разницы, что улыбаться, что на колени падать, поэтому стою и молчу. Преданно глядя в тяжелый двойной подбородок.

— Ну не бойсь, не бойсь, не обижу. У меня с мертвыми свои терки, у тебя — свои. Это я уважаю.

Что-то Фаня сегодня на редкость благодушен. Не к добру, ой не к добру…

— С Гургеном уже познакомился?

С Пургеном-то? А как же. «Алиса — это пудинг. Пудинг — это Алиса».

— Да, меня представили Гургену Вазгеновичу.

— Представили, говоришь? Хорошо, что не преставили.

Новая шутка, но репертуар все тот же. И холодно стало, кажется, уже не только груди, а еще и спине.

— Дела ему передашь.

— Какие дела, Афанасий Аристархович?

— Свои, не мои же. Откуда я знаю, что там у тебя? Сам соображай.

Я-то уже сообразил. Почти. Только верить не хочется.

— Гурген Вазгенович будет заниматься домом?

— Имением, — поправили меня. Вроде бы бесстрастно, но или глюки у Стасика образовались на нервной почве, или Фаня раздулся больше обычного. От внезапно нахлынувшей важности.

— Я подготовлю бумаги, Афанасий Аристархович.

— А куда ж ты денешься? И смотри…

Еще одна угроза? Да мне и предыдущих хватает по горло.

— Можешь шибко не торопиться. Что я, зверь какой? Доделаешь все, как надо, и свободен.

— Я могу идти?

— Да иди уже. Только туда, где сегодня был… туда тебе пока рановато, я считаю. Уяснил?

Сглотнуть удалось только за дверью кабинета. И слюна оказалась горькой на вкус.

С «имением» Фаня если и перегибал палку, то на пару дюймов, не больше, потому что комплекс зданий, доставшийся ему в наследство от безвременно почивших соратников по совместному бизнесу, занимал целый квартал: между Косым каналом и Мойкой, от Михайловского переулка до Казарменного. Казармы, кстати, тоже имелись в наличии. Самые настоящие. Выстроенные некогда для личной гвардии, отделенные от генеральского дома глухой галереей, опоясывающей внутренний дворик. Вернее, дворище с остатками регулярного парка и широченной аллеей, подходящей прямо к парадному крыльцу. А вот уже от нее во все стороны лучами разбегались…

— Какого… Ма-ать!

Чудесный, только весной утрамбованный до нужной твердости песок, медленно, но верно покрывался мерзким серым киселем, лениво текущим из жерла бетономешалки. Стоящей на газоне. Прямо в розовом кусте.

— Нашальник опять маму поминает. Тоскует, — авторитетно объяснил копошащимся у вязкой лужи работникам их старшина. Или правильнее говорить: старейшина?

Хотя он, безусловно, был среди них самым старшим. Низенький, смуглый, неизменно улыбчивый уроженец какой-то из азиатских республик, откликающийся на имя Шамшат. Как его звали на самом деле, я мог только гадать, потому что соплеменники обращались к нему, используя родные эквиваленты слова «дядюшка», а кроме меня с этой ордой напрямую никто из носителей русского языка не общался.

— Вы что делаете?

— Дорога будет. Крепкая, ровная. Сухая будет.

Ну это еще бабушка надвое сказала. Да, даже моя. Если вспомнить прошлогоднее творчество Шамшата со товарищи, чего-чего, а сухости никак не случится. Особенно после очередного дождя.

— Кто велел бетонировать?

— Нашальник велел. Ты нашальник, он тоже нашальник. Новый будет, говорят.

И конечно, нового надо поскорее умаслить. Какую бы глупость ни придумал.

— Да вон он ходит, сам спроси, если не веришь.

Да уж, ходит… Катится, как колобок.

— Добрый день, Гурген Вазгенович.

— Какие-то проблемы, Станислав Валерьевич?

Надо же так уметь, чтобы обращаться к человеку по имени-отчеству, а звучало это как оскорбление… Талант. Несомненный.

— Вопрос. Один.

Брови встали домиком. Черным проволочным домиком.

— Я вас внимательно слушаю.

— Без бетона разве никак не обойтись? Нарушается же целостность всего ансамбля. Но это ладно, можно заретушировать… А дренажная система? Вы подумали, что станет с газоном?

— Станислав Валерьевич, вот вы уже давно знаете Афанасия Аристарховича, а так и не поняли, что господин Семенов — человек современных взглядов, устремленный, можно сказать, в будущее, нашедший в себе смелость сбросить оковы устаревших…

Ясно, чем он его взял. Модные веяния, инновационные технологии. «Мы наш, мы новый».

— Допускаю, что этот ансамбль, как вы утверждаете, представляет собой определенную архитектурную ценность, но поскольку он не был внесен в перечень памятников…

Он мог бы им стать. Зоя Аркадьевна хотела тут жить и жила. Даже просто в память о ней было бы правильно сохранять и поддерживать то, что радовало эту женщину на склоне лет. Не говоря уже о том, что мода на псевдодворянские поместья не прошла и проходить пока не собиралась.

Правда, где Фаня и где дворяне? Максимум дворня рядом пробегала. Так что все правильно: газоны вытоптать, дорожки забетонировать, кусты вырвать с корнем, стены зашить пластиком или замазать штукатуркой, стеклопакеты поставить. Какие еще будут креативные идеи?

— Вы меня слушаете, Станислав Валерьевич?

Безнадежно. Это совершенно безнадежно.

— Я вам завтра передам всю документацию, Гурген Вазгенович. Самое позднее к вечеру.

— Послезавтра. Завтра мы с Анжелой Афанасьевной едем смотреть летний дом.

Все, добил. Стасика можно уносить. Только кто ж забесплатно согласится? Нет, придется самому топать прочь. Ножками.

— Ваш заказ готов, можете забирать.

Хорошо, что копировальный центр недалеко от дома, иначе пришлось бы вызывать такси, чтобы притащить обратно отксеренную в тройном количестве кипу бумаг. Подозреваю, что Пургену на всю эту документацию начхать, но раз уж по инструкции положено, получит все в комплекте. А то вдруг Фаня, не приведи господи, читал, чего и сколько я должен сдать?

Тележка, в которую кое-как поместились чертежи, схемы, сметы и инструкции, осталась от бабушки: та ходила с ней по магазинам, пока еще могла ходить. И помогать не позволяла. Говорила, чтобы не брал на себя лишнего. Заботилась…

Я, наверное, для нее тоже был чем-то вроде груза. Пусть и своего, родного, но все-таки тяжелого. Потому и пыталась пристроить, как могла. Устроить то есть. Подругу старинную разыскала, хотя это было совсем непросто сделать. Главное, ушла в мир иной, веря, что у меня по жизни все складывается, вот что хорошо. И я тогда, кстати, тоже верил в нечто подобное. Пока не начались всяческие изменения в хозяйской среде.

Красиво, когда тротуар плиткой выложен, ничего не скажешь. Но тот, кто этим занимался, хоть бы сам раз попробовал через швы тележку катить! Только бы не развалилась на ходу, иначе…

— О, кого я вижу! Стас Батькович собственной персоной!

Его мне точно не хватало. Сегодня. Для полного счастья.

— Ты, я смотрю, тоже при колесах? Только не маловато ли их?

Тактом Витька Погорелов не отличался никогда. Тонким юмором — тоже. Правда, я бы на его месте, то есть небрежно облокачиваясь на капот серебристого двухместного «порша», наверное, шутил бы еще толще. Особенно если бы нашлось над кем.

— А сил сколько? Одна?

Подвизался он то ли в банке, то ли в инвестиционной компании, под крылом доброго дядюшки, громко называясь начальником какого-то начальника и его начальников. Сомнительно только, что часто показывался на работе: время детское, едва три часа пополудни, а Витька щеголяет не в костюме, а в фирменной куртке. Ну да, все с той же эмблемой, что и на радиаторе кабриолета.

— А ты, я смотрю, совсем «запоршивел»…

Мне-то казалось, что я это подумал, а на самом деле сказал. Вслух. И достаточно громко, чтобы Витька нехорошо так подобрался и сделал шаг в мою сторону.

— Вот что я тебе скажу, Стасик…

Окончания фразы я, к счастью или к сожалению, так и не услышал. В первую очередь из-за того, что в тротуар между нами вонзился обрывок жести, прилетевший откуда-то сверху. И именно вонзился, войдя ровнехонько в шов между плитками, как нарочно посланный снаряд. Громыхнул, потрепетал немного и замер.

Вместо того чтобы покинуть опасную зону, мы оба почему-то рефлекторно посмотрели вверх: я с нездоровым интересом, Витька — с определенной озабоченностью. И сверху на нас, что характерно, тоже посмотрели: блондинистый парень со смутно знакомой физиономией.

— Здесь еще много мусора, — улыбаясь, сообщил он, обращаясь вовсе не ко мне.

Витька понял намек сразу и отвалил. Вместе с «поршем». А я снова задрал голову.

— Никаких проблем? — спросили сверху.

— Никаких.

— Вот и отлично.

Он выпрямился, исчезая из виду, но потом снова перегнулся через ограждение:

— Помощь нужна?

Он про тележку, что ли?

— Сам справлюсь.

— Сам так сам.

Опять исчез. Ну да, разговор окончен. И логически, и физически. Так какого черта я все еще пялюсь в небо над карнизом?

Чем дешевле покупной сервис, тем больше пашешь сам: черта лысого копии были разложены по порядку. Но хоть деньги сэкономил, и то ладно. Деньги у меня теперь наперечет, каждая. Деньга. А вот времени — вагон, раз уж сам Фаня благодушно разрешил «не торопиться». Правда, дурака валять все равно не стоит. Днем больше, днем меньше — а полечу я скоро из этого дома далеко-далеко.

Кстати, о доме. Энтузиазм хоть и умирает на глазах, а вечерний обход никто не отменял. Тем более скоро господа-хозяева изволят собраться в родных пенатах после трудов, праведных и не очень. Понятно, что напоследок пытаться угодить — затея глупая и бездарная, но себя надо уважать. Хоть изредка.

М-да, не парк у нас теперь, а то ли передовая времен Первой мировой, то ли египетская пустыня в преддверии пирамидного бума. Странное дело: вроде и бригада у Шамшата аховая в смысле трудолюбия и скорости работы, а изгадить ухитрились… Не то что больше необходимого, а просто — всё. На газон без слез смотреть уже невозможно. На кусты лучше вообще не смотреть. И конечно, погоды у нас стоят самые подходящие для бетонирования, да? Сколько эта пакость будет застывать? Я в любом случае уже не увижу результат инновационной деятельности Пургена. Впрочем, и слава богу!

А вот тут уже не до славословий. Мать-перемать…

Роскошный ковер на лестнице. Был. Настоящий бархат, отреставрированный. Даже оригинальный цвет удалось вернуть, в точный тон к стенной росписи. А зачем, спрашивается, если теперь по глубокому багрянцу пролегает тропа каменного гостя? Вернее, бетонного.

И конечно, все уже засохло. Насмерть. Наверное, полчаса назад произведение искусства еще можно было спасти, вот только спасатели местные — такие отзывчивые люди…

— Зульфият Мамедовна!

— Курлы-мурлы?

— Вашим заботам поручена входная зона, правильно?

— Мурлы-курлы.

— Вы там давно последний раз были?

Глазки хлопают, пальцы бегают. По экрану телефона. И так каждый день, с утра до вечера. Если бы я столько времени проводил онлайн, давно бы по миру пошел. Тариф у них, что ли, какой-то свой особый, безлимитно-беспроцентный?

— Зульфият Мамедовна, нужно быть немного внимательнее.

Закивала, часто-часто. И смотрит понятливо, и с виду — сама исполнительность, а стоит мне зайти за угол, снова приткнется к вазе и начнет курлыкать с кем-то о своем, о девичьем.

С одной стороны, неплохо было бы знать, что означает весь этот птичий базар, с другой… когда Шамшатовы воробьи чирикают, лучше о сути происходящего не задумываться.

— Зульфият Мамедовна!

— Курлы-мурлы?

Ведро-тряпка-швабра, марш! Вот как надо руководить персоналом. И поймет ведь все, особенно то, что скрывается за словами. Потому что не было у нее бабушки, любящей повторять лозунг про почетность любого труда.

— Когда закончите переговоры, пройдитесь, пожалуйста, по коридору.

— Мурлы-курлы, мурлы-курлы!

Что ж с ковром-то делать? Уничтожать последствия катастрофы, пока следы Командора не стали достоянием широкой общественности. Пока закатаю к перилам, потом спущу вниз, в подсобку. Тяжелый, сцука… Позвать кого, что ли? Который у нас час?

Хрена их дозовешься, работничков. Вечерний отмаз в разгаре. То есть намаз. Война войной, обед обедом, как и положено.

Нет, я не против. Хоть Иисус, хоть Аллах, хоть Будда — верьте на здоровье. И традиции соблюдайте, кто ж вам мешает? Но почему всякий раз, когда требуется быстрое и немедленное реагирование на внештатную ситуацию, рядом вечно никого не оказы…

Цок-цок-цок. Дыша духами и туманами.

— Доброго вечера, Анжела Афанасьевна!

Духов, кстати, она изрядно на себя выливает. Так что запах и впрямь туманит глаза, а рассмотреть пришелицу хочется получше, ибо есть куда взгляд приложить.

Еще в школе расцвела, класса после пятого. На третий год обучения в этом самом классе. А потом любящий папочка спешно сплавил дочурку подальше от позора, в какую-то элитную гимназию, где, судя по результатам, явленным Анжелкой по возвращении, не набирались ума, а старательно учились создавать его видимость.

Но впечатление производит, да. На все органы чувств сразу: даже голос не подкачал. Беседу только лучше не заводить, особенно долгую и требующую размышлений. Просто любуйся тенью задумчивости на прекрасном лице и молчи. В тряпочку.

Цок. Цок. Цок. Цыррр!

Не предназначены шпильки для каменных ступенек, выщербленных историей. Красиво, соблазнительно, но крайне травмоопасно. Хотя мне-то чего жаловаться? Ведь благодаря дамской прихоти держу в руках… Себя пока еще тоже держу, конечно, но Анжелку — в первую очередь.

— Ой.

Кукла. Если смотреть издалека. А вот если волей случая дотронуться, делаешь открытие почище, чем те, великие мореплавательские.

— С вами все хорошо, Анжела Афанасьевна? Не ушиблись?

Реснички опускаются и поднимаются чересчур плавно. Отрепетированно. Можно биться об заклад: дочка Фани даже не поняла, что именно произошло.

— Будьте осторожнее, я вас сейчас отпущу.

Хотя и не хочется. Совсем-совсем. Потому что Анжелка теплая, мягкая и податливая. Мечта всех парней в округе. А кто способен выпустить мечту из рук, да еще по собственной воле?

— Где же ты, моя Желико…

Тоже мне, Соткилава нашелся. Успешно гробит все, к чему прикасается. И памятники архитектуры, и музыку.

— Желико?

О, какие интересные новые нотки в голосе! Поздравляю тебя, Стасик, ты балбес. Тормоз то есть. И отпусти ее уже, хватит лапать! Не твое приданое.

— Желико, свет очей моих, что происходит?

— Гурген Вазгенович, вы все неправильно поняли…

Почему эта фраза, справедливая в каждом случае, когда используется, всегда звучит совершенно по-идиотски?

— Я не к вам обращаюсь, Станислав Валерьевич.

— Гугочка? Гугочка!

Только языка высунутого не хватает, как у собачки. А ведь радуется искренне, ничего не скажешь. То ли и впрямь есть что-то такое в Пургене, женщин покоряющее на два счета, то ли мозги Анжелкины сохнут год от года все быстрее.

— Гугочка, а мы завтра поедем на воды?

На гнусный серый мелкий залив вы поедете. Будете гулять по бетонному причалу и с французским прононсом кидать в пространство пространные же замечания о наступающей осени.

— Желико, свет очей моих… Нет, не поедем.

— Как же так, Гугочка? От меня уже все ждут фоточек!

— Будут фоточки, Желико, сколько пожелаешь, но не завтра.

— Но, Гугочка…

— Завтра я собираюсь лично убедиться, что Станислав Валерьевич покинул пределы этого дома.

Если уж попадать в дерьмо, так по полной программе, правда, Стасик? Плакали твои наивные планы на поэтапное выселение: не съедешь до полудня, как тебе прозрачно намекнули, получишь путевку от Пургена. С местом назначения на его усмотрение. А заступаться никто не станет, это и ежу понятно.

Ну хоть Анжелку успел потискать напоследок: будет что рассказывать на старости лет. Еще бы слушатели нашлись…

Интересно, сегодня полковнику опять никто ничего не написал? Пока мыло-сервер главную страницу не загрузит, не узнаю. А случится это… Что наши умелые связисты с вай-фаем снова начудили, кто бы ответил? Не подключение в последние дни стало, а дорога в тысячу ли, первым шагом по которой становится…

Кто бы сомневался!

— А твой аватар уже онлайн? — прогремел из колонок и одновременно высветился в середине экрана изрядно опостылевший мне вопрос.

Следом всплыла безликая, условно женская фигура. Безликая в прямом смысле: деталь пазла, который пользователю предлагали сложить, все еще оставалась непроглядно серой, лишний раз доказывая, что даже на такую мелочь у Стасика не хватило ни времени, ни желания.

По сути это был всего лишь индикатор работы программы, и, до конца заполненный, он открывал доступ к твоему личному представителю в Сети. Причем не просто картинке, пусть и отражающей тебя лучше зеркала. В комплекте шло все, что могло понадобиться при имитации общения, даже смена настроения в зависимости от погоды, биржевых сводок, новостей спорта, дурного сна, плохого аппетита и кучи других факторов. Как этого добивались программеры, для меня было загадкой. Да, можно предсказать реакцию на какое-то внешнее событие, благо информация о нем общедоступна, но то, что происходит у тебя с самим собой наедине… Если это все розыгрыш, то гениальный, ничего не скажешь. И очень реальный, потому что готовые аватары приятелей, навещавшие меня, были до жути похожи на своих хозяев.

Вот этот, например. Вадька Торопов, мой одноклассник, он же «Кардинал Сиз», заместитель клан-лидера из «Мира миров». Маячит в углу укоризненным напоминанием и хмурится гораздо выразительнее, чем во плоти.

Пару минут погодь, ладно? Пока с почтой не справлюсь.

М-да, снова пусто. Рекламный спам не в счет, хотя и его непривычно мало. Верный признак снижения моей сетевой активности, кстати. Но пара недель после похорон Зои Аркадьевны выдалась слишком нервной и мутной, чтобы подолгу зависать за компом. Сначала инвентаризация имущества, потом перепланировка помещений и ремонт — одни дизайнеры чего стоили со своими выкрутасами на тему инженерных коммуникаций! Про рабочих вообще молчу. Шамшата с бригадой до такого тонкого дела, как бывшие господские комнаты, не допустили, но «приглашенные специалисты» по факту свинячили ничуть не меньше и, что особенно пикантно, как начальнику, подчинялись не мне. Да-да, все тому же Пургену. Вот и приходилось тратить силы на самое бесполезное на свете занятие: слежку за дюжиной проказников, норовивших одновременно устроить потоп, пожар и обрушение несущих конструкций. Какая уж тут Сеть?

Ответов на резюме нет. Ни одного. Не говоря уж о приглашениях на собеседование. В принципе вполне ожидаемо. Последним текущим местом работы я что указываю? Правильно, владения Фани. А кто из разумных людей рискнет нанять специалиста по эксплуатации, имевшего дело с господином Семеновым? И нет никакой разницы, уволюсь я по собственному желанию или буду выдворен за порог по хозяйскому капризу: трудовое сотрудничество с Афанасием Аристарховичем всегда выглядит подозрительно. И во время, и по завершении. Соврать? А толку? Проверят, и будет только хуже. Так что придется искать другую сферу применения знаний и умений.

— Тук-тук-тук!

О, Вадька, похоже, появился самолично: аватар засиял ярче прежнего, и картинка, если так можно сказать, углубилась, становясь… Это не видео, просто не может им быть, но эффект стопроцентный. И почему-то слегка пугающий.

— Стас, где брюква?

На грядках, где же еще. В огороде.

— Не молчи, я знаю, что ты в доступе!

Еще одно милое свойство той же программы: после первого запуска отключить ее оказалось невозможно. Только вместе с компом.

Всего лишь еще один мессенджер, правда, интегрированный везде и всюду. И как в один голос твердят все знакомые, очень удобный. Вот не хочешь ты разговаривать с человеком… не важно почему, хоть из вредности, хоть из стыда. Тогда и запускаешь своего аватара в автоматическом режиме, и чудо программерской мысли все делает за тебя. Как двое из ларца, те, что одинаковы с лица. А твой собеседник пребывает в полной уверенности, что на связи именно ты.

У меня, конечно, нет такого количества контактов, чтобы подсовывать вместо себя электронную копию, но немного обидно думать, что у других игрушка есть, а у…

Честно пытался справиться с этим тамагочи. Даже ответил на первый десяток вопросов. Но когда начались задания типа: «Вы — на пороге комнаты, заполненной людьми. Ваши непроизвольные действия: а) осмотреться, б) остановиться, в) занять свободный стул, г) найти себе пару, д) пройти дальше, е) захлопнуть дверь», пришлось сдаться.

Не люблю тесты, хоть текстовые, хоть анимированные. Потому что понятия не имею, как поступлю, случись нечто подобное в реальной жизни. А играть в театр одного актера — идиотизм. Зачем представлять себя в ситуациях, которые вот прямо сейчас, в эту самую минуту, не происходят? Добро бы было что-то полезное, тренирующее, задающее шаблон поведения на вполне определенную жизненную коллизию…

Шаблон, ага. Опять же конструктор. Если, то, иначе, и ни шагу в сторону. Удобно, наверное. Особенно для того, кто шаблоны эти кропает у себя в лаборатории.

— Стас!

Я громкость динамиков не повышал, откуда же такой ор? Или Вадькин аватарчик шалит? Не удивлюсь, если электронное чудо добралось до настроек: удаленный доступ еще никто не отменял.

«Тут я, тут».

— Гарнитуру так и не поменял?

Не слышит моего голоса и бесится. Каждый раз одно и то же.

«Некогда было».

— Ну конечно, ты ж у нас самый занятой на свете человек!

Ему хорошо говорить: сидит в офисе дни напролет и всегда на связи, что называется. Правда, иначе не выбился бы в руководители. Главное в игре ведь что? Контроль над игроками. Постоянный и неусыпный.

— Так что там с брюквой?

А я откуда знаю? Вчера вроде сажал. Или позавчера? А убрать надо было…

Ой-ой-ой.

«Извини».

— Засушил?!

«Вадик, у меня сейчас такая ситуация…»

— У нас у всех сейчас ситуация будет! Рейд на носу, а тоников не наварено!

Вообще-то купить все это можно. На свободном рынке. Но, естественно, не за копейки. И хотя у того же Вадьки игровой валюты полны закрома, он удавится потратить хоть монетку, если можно получить искомое бесплатно. За мой счет то есть.

— Я только-только уговорил парней взять тебя в пати, вешал всем на уши, какой ты полезный член клана…

Что, правда? Не верю. Еще один крючок с наживкой, только и всего. После провала с предыдущим сорванным рейдом мне рассчитывать не на что. А сколько было ожиданий! Гордости даже. Но на середине боя с первым же боссом в западном флигеле лопнула труба с горячей водой, и вместо рисованных монстров Стасику выпал квест с аварийкой и скорой помощью.

«Извини».

— У тебя это слово в буфере забито на любой случай?

Нет, одним пальцем настукиваю, если понадобится. Мне не трудно.

— Ладно, сегодня прикрою твое разгильдяйство… но к завтрашнему вечеру чтобы брюква была в двойном размере!

Хороший срок. Как раз для меня.

«Вадик, я завтра не смогу. Особенно вечером».

— Это еще почему?!

«Говорил же: ситуация. И вообще, наверное, выйду из клана».

— Ты чего это удумал?! А ну не смей!

О, забеспокоился. Ну конечно, чем больше игроков, которых привел он лично, тем выше его вес. Даже такая никчемная единица, как я, все равно стоит голоса.

— Стас, не дури!

Сейчас, одну минуту, только загрузка завершится.

Где там кнопка «Выйти?» А, вот она. И тут же стоит нажать следующую по смыслу. Ага, «Завершить работу», потому что слушать Вадькины вопли нет никакого желания.

На что я могу рассчитывать реально? На одно из общежитий, тех, где сутки обходятся рублей в двести, не больше. В такое место брать с собой что-то, кроме смены белья, опасно, значит, зимние шмотки отправятся в камеру хранения. Техника? Слишком древняя, чтобы ее куда-то пристроить. Оставлю Пургену на память. Личные вещи? Все поместится в сумку через плечо. Вот как получается: и собираться толком не надо.

Хотя так жить проще. Налегке. Никогда не понимал людей, тащащих за собой гору всяких сувениров и памятных мелочей. Вы же сами, глядя на какой-нибудь магнитик или открытку, зачастую не можете сообразить, где и когда все это было. Да и с вами ли? Прошедшее быстро забывается, особенно если есть чем занять свою оперативную память. Вон, бабушки года полтора как нет, разве это срок? А подробностей уже не помню. Осталось только что-то светлое и теплое. А детали, черточки… другим голова забита. Была.

Правда, и теперь свободного места не предвидится: все пойдет под думы о будущем. Забрать расчетные документы, приказ об увольнении опять же. Но это как раз не раньше полудня случится: Фанин главбух из утреннего бассейна, дай бог, только к десяти выплывет, потом у нее спа, парикмахер, маникюр… Да, торопиться некуда. Только вот чем заняться, пока не пришло время убираться отсюда восвояси?

Нет, комп включать не буду, там Вадька со своей истерикой меня ждет не дождется. Лучше поболтаюсь по дому. Все-таки сколько лет и нервов на него угробил, что расставаться жалко.

Да и он тоже… грустит. Правда, не по мне, а по приближающейся судьбе. Вон маячки на штукатурке снова потрескались, значит, есть повод составить акт о пришествии в негодность и все такое. Генеральский особняк, может, и не снесут полностью, но флигели порушат сто процентов. А ведь отреставрировать — легче легкого. Ну да, средства понадобятся, но не особо огромные. Шамшатовы воробьи, вон, каждую неделю аккумуляторы на дрелях сажают до ниже пола, и новые комплектующие уже обошлись в сумму, которой с лихвой хватило бы на ремонт всего уличного фасада. Если, конечно, нанимать рабочих, умеющих обращаться со сложными инструментами. Да и вообще хоть что-то умеющих.

Тихо тут с утра. Всегда так. Когда хозяева спят допоздна — и прислуга вставать не торопится. Со двора только доносятся сонные голоса. Ну да, выслуживается же табор наш среднеазиатский перед новым начальником.

Коридор, конечно, не метен с вечера. Не моя забота теперь, но все равно противно. Трудно оторваться от телефона на пару минут и помахать шваброй? Хотя что я говорю? Пылесосом и то не заставишь пройтись, а с ним даже напрягаться не надо: сам тебя за собой тащит.

Ворс у ковра не взбит, можно сосчитать все шаги и определить, кто, куда и откуда вчера ходил. К Анжелкиным апартаментам, например, два следа ведут. Туфли на шпильках и ботинки остроносые. У двери вообще целая поляна вытоптана. Странно. Разговаривали, что ли? Такое впечатление, что заходить Пурген не стал. Гордость горская взыграла? Тоже мне, нашел соперника в моем лице! Только девушку расстроил: вон до сих пор глаза на мокром…

Нет, просто влажные. Загадочно поблескивающие.

Всем хороши ковровые покрытия, кроме одного, не считая технологии уборки: позволяют подкрасться незаметно. Ни одного ведь шороха не услышал, а дверь уже распахнута и Анжелка стоит прямо посреди проема, сонная вся такая, домашняя, как в благородных домах говорят, в неглиже. То есть в одном халатике, под которым…

— Мм?

Обычно в ее взгляде куда меньше осмысленности — одна загадочная рассеянность, но сейчас все наоборот, устремлено к цели. Как и язычок, облизнувший верхнюю губу.

— Мм.

Если она спит без ночнушки, ее дело. Личное. Но сверкать голыми грудями и всем остальным в коридоре, пусть даже если смотреть, кроме меня, некому… Вот это точно не дело.

— Анжела Афанасьевна, ну как же вы так?

— Ммм!

Затолкать ее обратно в комнату удалось достаточно легко, а вот выпутался из цепких объятий я далеко не сразу. Минуты через две и с большими усилиями, что, прямо скажем, удивляло. Памятуя о вчерашней гримасе Пургена, Анжелка должна была шарахаться от меня, как от огня, а не обвиваться всеми четырьмя конечностями сразу и лезть язычком в рот. Если только после ссоры не последовало примирение с кучей подарков, а дочка Фани была девушкой вполне материальной и могла сделать только один вывод. По принципу подобия. И это значит, что вот-вот где-то рядом возникнет…

— Да успокойтесь вы, Анжела Афанасьевна!

Нет, вроде никого вокруг. Уфф! Камер наблюдения в этих комнатах точно нет, потому что личная жизнь госпожи Семеновой — вещь неприкосновенная, а кроме того, слишком однообразная, чтобы имело смысл вести запись. Значит, у меня все еще есть шанс уволиться не ногами вперед, что весьма отрадно. Осталось только избавиться от атакующей самки павиана и убраться подальше.

Попытка отстранить настырную девицу от себя обернулась толчком: Анжелка плюхнулась на постель. Но вместо того, чтобы обидеться или позвать кого-нибудь вроде своего извечного заступника, извернулась всем телом, проявив гибкость, больше свойственную животным, и посмотрела на меня. Призывно.

— Мм?

Ну точно. Самка. Может, я, конечно, совсем перестал что-либо понимать, но не смотрят так женщины. Разве только в тяжелой степени подпития, но здесь даже не пахнет ничем, кроме духов. Парфюмерии, что ли, нажралась? Нет. Когда лезла целоваться, никакого амбре изо рта не чувствовалось.

— Мм!

Не надо так по кровати елозить! А то не дай бог, что… или кто. Меня Анжелка в таком виде пугает не на шутку, но у того же Сереги представления о приличиях как пить дать другие. Не преминет приступить к активным действиям, если нарвется на это непристойное предложение.

— Анжела Афанасьевна, вы, наверное, не выспались?

Ну да, как же! Полна сил и желания, понятного даже незрячему. По глубокому грудному стону, переходящему то ли в рычание, то ли в мурчание.

— Не поднимайтесь, не поднимайтесь!

Она, правда, и не собиралась: по атласным простыням скатилась с постели и растянулась на ковре, аки львица в разгар течки.

— Мррр…

Что-то Фанина дочурка все-таки выпила. Или съела. Колоться точно не колется: видно ее сейчас всю прекрасно, от пяточек до затылка, чистую и гладенькую. Максимум понюхала. Правда, сама вряд ли решила побаловаться, но вокруг ведь полно щедрых душ…

— Мрр!

Не надо хватать меня за штанину!

Успокоить бы Анжелку. Хоть чем-нибудь. Но не душить же подушкой, право слово. Нет, тут нужен врач. Семейный, видевший многое и молчаливый, как рыба. На какой он у меня быстрой клавише?

А, нашел.

— Вы только не нервничайте, Анжела Афанасьевна, я сейчас позвоню Георгию Христофоровичу, и он все-все уладит.

Гудок. Еще один. Не занято, слава богу!

Третий. Пятый. Двенадцатый. Двадцать второй.

Что за чертовщина? Он же всегда берет трубку не позже третьего.

Опа! Сбой вызова.

Даже так? Быть не может. Наверное, оставил телефон в пальто или еще где. Ну ладно, добегу до его дома, благо тут рядом, через квартал.

— Я на минутку, Анжела Афанасьевна! Никуда не уходите!

Особенно если сможете открыть запертую снаружи дверь.

Не нравится мне все это. Очень не нравится.

Была она всегда дурой, временами — похотливой, чего греха таить. Но не настолько же, чтобы лезть под первого встречного? А тем более под меня, на которого у Анжелки и всей ее семьи давно вырос большой зуб по причине проведенного в непосредственной близости детства. Из других одноклассников одних уж нет, как говорится, а те далече, зато я — прежнее бельмо на глазу. Зоя Аркадьевна, земля ей пухом, отменно выполняла функции ангела-хранителя, но Фаня на память еще не жаловался, и стоит мне хоть где-то и как-то рыпнуться…

Прохладно сегодня. Накинуть на себя что-нибудь не помешало бы. Правда, в комнату возвращаться неохота. Далеко: целый круг по флигелям надо дать. Вот что, загляну-ка я к Шамшату, у него в подсобке должна найтись пара курток. Не зря же закупали перед осенне-зимним сезоном новую рабочую униформу.

Надо же, и тут тихо. Но что еще загадочнее, запахи кружатся в воздухе только ремонтно-строительные и чуть масляные, а должно пахнуть шурпой, тушеным луком и специями. Потому что самое время для завтрака. Это только я на голодный желудок играю в мороза-воеводу, шляясь по владениям, а местные работнички свой режим блюдут свято.

— Шамшат? Вы здесь?

Ничего не фырчит, ничего не шкварчит. Да еще и темновато. Ну это как раз неудивительно: на дворе погоды непогожие, утро едва отличается от позднего вечера, и тени… метутся. Может, даже злобные.

— Шамшат?

Он сконденсировался из сумерек, странно ссутулившийся, а потому кажущийся ниже обычного.

— Мне куртку накинуть, прогуляться надо. Где они тут у тебя?

Ни движения, ни дыхания, только какой-то скрип. Или шорох?

— Шамшат, вы меня слышите?

Хрясь!

Это было черенком лопаты. Когда-то. А сейчас дубиной пронеслось по тому месту, где я только что стоял. И взлетело снова.

— Шамшат!

Он сделал шаг вперед, попадая в узкую полосу оконного света, а я синхронно попятился. Потому что не узнавал человека, перехватывающего мозолистыми ладонями обломанный черенок…

Имел одной он думы власть, одну, но пламенную страсть. И совершенно противоположную Анжелкиной. У той любовь, у этого — война. И выражение смуглого морщинистого лица не сулило мне ни легкой, ни быстрой, ни вообще победы.

Шаг. Сначала его, потом мой.

Еще шаг.

Вот сейчас он бросится в атаку, и что делать? Отбиваться? Сначала нужно найти чем, а под руку, как назло, не попадается ни хре…

Нет, есть хрен. И не один, а в комплекте с хозяином, едва помещающимся в дверной проем.

Шамшат завопил что-то совершенно неразборчивое, среднее между волчьим воем и горловым пением, я шарахнулся в сторону, а Сереженька, любимый телохранитель Афанасия Аристарховича, шагнул навстречу врагу, вызвавшему его на бой. И краем глаза можно было заметить, что настроение у амбала ровно такое же, как и у старшины наших домремонтников. Воинственно-бессознательное.

Смотреть на поединок Пересвета с Челубеем у меня желания не возникло. Хотя бы потому, что слишком хорошо помнилось, чем он закончился исторически, а история, как правило, обожает повторяться.

В спину из оставленной позади подсобки неслись звуки настолько жуткие, что несколько поворотов коридора я несся на полном автопилоте, не вспоминая о куртке, Анжелке, враче и собственном имени. А когда, вылетев на свежий воздух, замедлил ход и сфокусировал зрение, подумал: нет, там, пожалуй, страшно не было. Вот здесь — будет. Страшно.

Бригада у Шамшата не особо многочисленная, с дюжину рыл, плюс-минус парочка. И вроде мирные были всегда с виду, но я чувствовал себя неуютно, даже просто проходя рядом, хотя улыбались, кивали, чуть ли не кланялись. И сейчас они тоже. Улыбались. Как улыбаются дикие звери. А еще смотрели на меня, не отрывая взгляда, сжатые пружинами напряжения.

Порвут. Точно порвут. Я перед ними беспомощнее, чем грелка перед Тузиком. И бежать некуда. Не назад же? В первый раз удалось улизнуть от поединщиков, но второй побег вряд ли прокатит. Тем более шум приближается, значит, бой постепенно перемещается из подсобки на двор.

Вот и все. Приехали. Были у Стасика планы, да вышли. Полностью и целиком.

Как в старой песне пелось?

Когда от близости спасенья уже кружилась голова, не то с небес, не то поближе раздались горькие слова…

— И все-таки, тебе нужна помощь.

Дежавю. Самое настоящее: та же блондинистая голова, выглядывающая из-за карниза крыши.

— Или снова скажешь, что справишься сам?

— Нет.

Говорить правду легко и приятно? А вот шиш. И вроде стыдиться нечего, силы ведь совершенно очевидно неравны, но как-то неуютно стало от собственного ответа.

Зато моего собеседника моральные категории волновали мало, потому что он сразу же задал следующий вопрос:

— Забраться сюда сможешь?

Я взял паузу. Секунд на пять. И ответил еще честнее, чем в предыдущий раз:

— Нет.

И причины снова объективны донельзя. Во-первых, скалолазание — не мой конек, а во-вторых, элементы внешнего декора не подойдут для опоры даже малолетнему пацанчику. Оборвутся. Потому что держатся только на соплях и честном слове. Вернее, куче слов, пропетых очередной ремонтной бригадой.

Хотелось бы все это объяснить блондину. Зачем? Ну, например, чтобы не считал меня совсем уж безнадежным. А с другой стороны, какая разница, как он обо мне подумает? Даже если скажет, что…

— Плохо.

Ага, это самое. Сказал. Что ж, согласен.

— Ладно, зайдем с фланга.

Флигели здесь не особо большие, этажа в два с половиной, но прыгать все равно высоковато. Для нормального человека. А этот просто взял и сиганул вниз. Солдатиком.

— Ты чего?

— Да вот, решил ноги размять.

В его приземлении был как минимум один позитивный момент: Шамшатовы подельники, все это время медленно продвигавшиеся в мою сторону, остановились. Но первоначальных намерений, похоже, не изменили.

— Надо забраться повыше.

Надо?

— Туда, — указал на крышу галереи палец блондина.

До места назначения можно было добраться двумя путями: по коридорам господского дома или напрямки через двор. И лично для меня оба пути были закрыты. Напрочь.

— Маршрут подскажешь?

Сейчас, когда он стоял рядом, в спецовке с логотипом «теле-еле-кома» на спине, вспомнилось, откуда мне знакома его фигура. И лицо, конечно. Видел, причем на крыше же, что характерно. Всю прошлую неделю парень копался в антеннах и проводах, отравляя жизнь местным интернет-серферам. Ну и мне отчасти.

— Внутри или снаружи?

Он оглянулся на дом, из которого доносилось все больше и больше шума:

— Нет, тут хотя бы видно, что к чему, а там…

Разумный вывод. Сереженька ведь не один амбал на службе у Афанасия Аристарховича. Много их. Очень.

— Тогда только вперед. До галереи, потом по ней и наверх.

— Отлично, с целью разобрались. А как насчет средств?

— Мм?

— Найдется поблизости что-нибудь, похожее на оружие?

Он что, драться собирается? Хотя больше ничего не остается: противник осмыслил неожиданное изменение расклада сил и снова начал движение, расходясь двумя крыльями.

Инструментов в подсобке — куча. Только эта «оружейная» до нас сама скоро докатится, вместе с оружейниками. А кроме нее…

Ну да!

— Там, в простенке.

Пожарный щит был, можно сказать, винтажным, оставшимся с далеких времен, когда генеральскую усадьбу занимало какое-то учреждение с непроизносимой аббревиатурой, но укомплектованное полностью, согласно всем утвержденным инструкциям.

— О, то, что надо!

С такими пропорциями тела можно было взять и багор, и топор, но блондин рванул из креплений пожарный рукав. А вот мне, пожалуй, понадобится что-то потяжелее. Ломик, к примеру.

— Держись сзади, но близко, на расстоянии шага. Сможешь?

Соблазн и в третий раз ответить «нет» был велик, каюсь. В качестве нелепой и несмешной шутки. Но в свое время меня даже на роль клоуна не взяли, поэтому я коротко пообещал:

— Постараюсь.

— И уклоняйся, если что.

Если — что?

— На старт! Внимание… Марш! — скомандовал блондин.

А дальше начался форменный шаолинь. Или показательные выступления по художественной гимнастике, только с брезентовой лентой.

Самым безопасным местом оказался блондинов тыл. Правда, двигаться мне приходилось спиной вперед, следя за посвистывающим наконечником пожарного рукава, описывающим широкие круги все быстрее и быстрее.

Не скажу, что нападающих импровизированный спортивный снаряд сильно отпугнул, даже когда проехался по паре физиономий. Оттолкнул и отбросил чуть подальше, это да. И почти не покалечил, если не считать ссадин и синяков, которые обязательно проявятся чуть погодя.

Гораздо проще, наверное, было бы их вырубить. Всех. Уверен, у моего «спасителя» хватило бы на это сил и умений, но он почему-то предпочел щадящий вариант. Пацифист, что ли? Ну, его дело. А вот я, обладай хотя бы толикой аналогичных возможностей, устроил бы во дворе…

Кровавую баню? Очень может быть. С того момента как тяжелое дыхание Шамшата долетело до моего лица, где-то внутри, глубоко-глубоко, проснулось нечто незнакомое.

Страх? Да. Но совсем не тот, который навещал меня при каждом разговоре с Афанасием Аристарховичем. Нет, это было чем-то глубоко древним, надежно забытым и пробудившимся к жизни только волей странных обстоятельств.

Страх смерти, он же — дикое желание выжить. Да, именно дикое. Нецивилизованное. Такое, что признает для врага только одно состояние: мертвый.

Хрясь!

Еще одна разбитая морда.

Хресь!

А теперь уже камень. Раскололся.

Красивая была нимфа. Из настоящего мрамора. Не реставрированная, конечно, вся пошедшая трещинами, но по-прежнему прекрасная, как и любое произведение искусства.

Шмяк!

Точный удар под колени, и очередной противник повержен. Прямо в незастывшую бетонную массу, что очень удачно: теперь нескоро вернется в строй.

До галереи от крыльца флигеля ровно пятьдесят шагов, и я их считаю. Вслух. А заодно веду учет оставшихся на ногах противников. Отсчет и там и тут обратный, но враги заканчиваются медленнее, чем шаги: когда мы добираемся до следующих ступенек, пятерка людей, потерявших человеческий облик, все еще идет за нами по пятам.

— Куда дальше?

— Налево и до упора.

Под крышей галереи крутить брезентовую ленту над головой уже невозможно, и мы с блондином меняемся позициями. С той только разницей, что ему не нужно держаться близко ко мне.

Я пускаюсь по галерее бегом, до самого конца. Блондин коротко оглядывается через плечо:

— Уверен, что нам туда? Там тупик.

Так оно и есть на первый взгляд. Но в реальности дела обстоят несколько иначе.

Лом пробивает оштукатуренный гипсокартон в два счета. Нет, даже в один. Куски отечественного ширпотреба летят на пол, обнажая кощунственное отношение к памяти предков.

Шикарные ведь двери, из дубового массива. Не нужны здесь, так снимите, не позорьтесь! Старье, старье… Такого больше не делают и делать не будут никогда: пластиковая теперь мода на все, начиная от безделушек и заканчивая межличностными отношениями.

Я просил Фаню. Приводил доводы. Бесполезно. Хранить негде (ну конечно, кладовок по флигелям, можно подумать, мало раскидано), антикварной ценности двери не представляют (малоизвестная столярная мастерская начала девятнадцатого века с собственным клеймом, разумеется, не в счет), в использовании неудобны (потому что о смазке петель местная прислуга не слышала ничего и никогда)… На каждое мое слово находилось с десяток возражений, и я перестал спорить. Раз и навсегда. Это был мой последний бой за культуру, искусство и историческое наследие.

Замок тоже пришлось ломать: штукатурки щедро налили и туда, прямо в скважину.

— Ты скоро?

— Уже!

Дверь распахнулась, открывая взгляду еще один слой гипсокартона.

Хрясь!

Ну вот, путь дальше свободен. До самой крыши.

Эту дверь мы подпирать и не пытались: нечем было. Но следующую заклинили надежно. Конечно, в нее тут же посыпались беспорядочные удары Шамшатовых зомби, но массивные бронзовые ручки должны выдержать натиск, лом им в помощь.

Узкие коридоры, свернутые угловатой спиралью, винтовые лестницы. С непривычки тут легко заблудиться, на себе пробовал, но когда наконец выбираешься на простор…

С высоты голубиного полета город вокруг был виден недалеко — до ближайших бизнес-центров, неуместными бастионами вздымающихся посреди старинной застройки, но и того, что открывалось взгляду, хватало, чтобы ужаснуться.

Над городскими кварталами поднимались дымы.

Дома не горели, и то слава богу. Горели машины, судя по характерному цвету дыма и запахам, доносящимся с улицы. Как будто все водители разом вдруг забыли, как управлять транспортными средствами, и устроили большой дружный бумсик.

А еще город шумел. Не оружейной пальбой, правда. По-простому: грохоты, лязги, трески. Крики, опять же, причем не слишком человеческие. То есть кричали, скорее всего, люди, но не слышалось в их голосах ничего осмысленного или хотя бы членоразборного.

Генеральская усадьба тоже погромыхивала. Местами. С крыши над галереей плохо было видно, что происходит во дворе: мешала вычурная балюстрада карниза, а подходить ближе как-то не хотелось. Гораздо практичнее дать немного воли воображению и представить, что Шамшат с Серегой, должно быть, выбрались на свет божий и мечутся сейчас меж оставшихся статуй и кустов, переворачивая по ходу и то и другое. Где-то поодаль Анжелка явно пробует выбраться из запертой комнаты, разнося вдребезги домашнюю утварь, а в новомодном интерьере из стекла и стали Афанасий Аристархович глазами снулого судака смотрит на дверь, поджидая новую жертву…

— О чем задумался?

Мы еще и болтать сейчас будем? А впрочем, почему бы и нет?

— Да так, о разном.

— Жалеешь?

— Кого?

Блондин пожал плечами:

— Тебе виднее. Но жалеешь, это точно.

Дом, превращающийся в руины? Ага. Печальное ведь зрелище. Хотя это началось не сегодня и не вчера, а давным-давно, может, еще до моего рождения. И то, что происходит сейчас, всего лишь закономерный итог естественного цивилизационного процесса.

— Здесь было здорово. Могло бы быть.

— Твоими стараниями?

Не хочу хвастаться, но всю свою жизнь… Ладно, всю свою сознательную «взрослую» жизнь я потратил на этот комплекс сооружений, чтобы привести его в порядок. И у меня даже получалось. Если не мешали.

— О них лучше забыть. Обо всем. И сразу.

— Почему?

Любопытный, зараза. И смотрит так заинтересованно, так искренне, что посылать — неудобно. Невежливо. Стасик же хороший мальчик, воспитанный.

— С полудня я здесь больше не работаю.

— Уволился?

— Уволили.

— За что?

Понимаю, делать нам все равно нечего, только ждать, как говорится, у моря погоды, но вопросы уж слишком настойчивые.

— Это имеет значение?

— Плохо работал?

Он меня подначивает, совершенно явно. Вот только на что? На откровенность? Так мне скрывать нечего.

— О качестве моей работы речи не было.

— А о чем — было?

Ааа, они все плохие, они меня обижали, не давали заниматься самоуправством… Тьфу. Хозяин у хозяйства есть? Есть. А значит, всегда и все решает только он.

— Перестал приходиться ко двору.

— Поругались?

Вот чего никогда со мной не происходило, так это ругани. С обеих сторон.

— Просто время пришло.

— Или соперник?

Называть Пургена таким красивым словом было бы нечестно. Нечестно — для меня. Какие мы соперники, если игра идет в одни ворота?

— Уступил ему?

И не пытался барахтаться. Зачем зря тратить силы?

— Тебе-то что?

— Да вот пробую понять, какой ты.

Ну и занятие он себе нашел… Лучше бы в города поиграли, право слово. Более продуктивно для мозгов было бы.

— Обыкновенный.

— Ага.

Что я слышу? Сомнение? Нет, снова подначивает, и я на это больше не куплюсь.

— Не веришь?

— Причин нет. Хотя… — Он посмотрел куда-то вдаль, потом снова повернулся ко мне лицом. — Ты с техникой вообще как, дружишь?

— С которой?

— Электронной, например.

— С компом, что ли?

— Ага.

— Внутрь лезть не стану, только в крайнем случае. А с программами обычно справляюсь.

Блондин прищурился:

— За новинками сетевыми следишь?

— По мере возможностей.

— Аватара делал?

Странный вопрос. Вернее, вся последовательность. И давно бы следовало дурацкий разговор прекратить, но я парню вроде как обязан. Да, жизнью, как бы громко это ни звучало.

— Начинал.

— О! А почему бросил?

Живой и непосредственный интерес. Можно подумать, занудная программа — его детище и любой, кто не проникся и не оценил… А собственно, откуда он уверен, что я именно бросил это занятие?

— Дела другие нашлись.

— Не выкроилось трех свободных часов за всю неделю?

Значит, я угадал. Откуда еще ему знать, сколько именно времени требуется для прохождения всех тестов?

— Представь себе.

— Я представляю. Только ты сейчас врешь.

Читает по лицу? Есть такие умельцы, видел. И да, вру. Но разве это не мое личное дело?

— Если знаешь, зачем спрашиваешь?

Улыбнулся:

— Давай договоримся? Ты отвечаешь на этот мой вопрос, а я или больше до тебя не докапываюсь…

— Или?

— Зависит от ответа.

Не слишком честная игра, верно? Но, пожалуй, со мной так играют впервые, когда прямо говорят: варианты возможны, а не молчат до последнего.

— Чего ты там спрашивал-то?

— Почему ты не сделал себе аватара. Все же вокруг сделали, да?

Да. У последнего уборщика в городе, наверное, было настроено это программерское чудо. А что касается Стасика…

— Вопросы. Тестовые.

— А что с ними не так?

— Скучно было отвечать.

— Скучно?! — Глаза блондина расширились и заблестели, словно он собрался то ли рассмеяться, то ли расплакаться. А может, сделать то и другое одновременно.

Я снова сморозил какую-то глупость? Что ж, не привыкать.

— Скучно, значит… А что представляется тебе веселым? На твой вкус?

— Задачи. Конкретные. Когда решение дает результат.

— Полезный?

— Не обязательно. Но лучше, чтобы да.

Замолчал. Задумался? Ну и славно, хоть оставит меня в покое на какое-то время. А город где-то под нашими ногами еще побулькивает. Не слишком бурно уже, правда. Значит, мир приходит в норму?

— Новое место работы есть на примете?

О, снова проснулся. С очередным вопросом в своем странном стиле.

— Нет. Не нашел еще.

— Можешь считать, что нашел.

Он поднял голову и гаркнул куда-то в небо:

— Адъютант!

Ответа, конечно, не последовало. Слышимого мне, по крайней мере, потому что сам блондин, через небольшую паузу, поинтересовался:

— Расчетное время до завершения?

И снова тишина, видимо, крайне познавательная для вопрошающего.

— Сворачиваемся.

Пауза.

— Да, прямо отсюда.

Пауза.

— Да, я помню правила.

Пауза.

— Это приказ.

Прошло еще несколько секунд, и он всплыл из пустоты прямо перед крышей, летательный аппарат, для которого в русском языке, да и во всех языках мира вряд ли имелось более подходящее название, чем «хреновина».

Глюки начались? Так вроде не с чего. Надышаться я мог только гипсовой пылью, но ее для такого прихода было маловато.

— Придется немного проехаться, — пояснил блондин, направляясь к зависшему у карниза железному монстру. — Ты не против?

Я? Против?!

Это ж звездные войны, натуральные, во плоти.

«Имперские крейсеры открыли по нам огонь! — Как открыли, так и закроют…»

«Я — твой отец, Люк…»

«Да пребудет с тобой Сила…»

Даже если мне чудится и через шаг от крыши в действительности ничего нет, не самый плохой финал. Отличный, скажем прямо. Все, как мне когда-то в детстве и воображалось.

Нет, я не мечтал сбежать. Я лишь хотел оказаться там, где буду хоть кому-нибудь нужен.

Ну что, красивая, поехали кататься?

Локация: маршевый коридор

Юрисдикция: транзитная зона

Объект: корабль

Класс: фрегат конвоя Третьей линии обороны

Режим: дрейф

Вивис Лан-Лорен гордилась своим ростом. Малорослая даже для женщины, она еще в детстве усвоила, что боец, не выглядящий опасным, уже получает преимущество, которое достаточно всего лишь подпитывать, чтобы использовать в нужный момент и одержать победу. Просчитанную, запланированную и гарантированную. Это не всегда оказывалось весело, чаще заставляло скучать, но разве разумно отказываться от шанса, идущего прямо в руки? Вот и Вивис, леди-советница Императорского дома, обычно тщательно подавляла в себе желание рисковать, не вступая в схватки, грозящие поражением. Благо, таковые жизнь предлагала ей… да, редко. Но весьма метко.

И очередная ожидала аудиенции прямо сейчас: высокая, светловолосая, торжественно-прямая в своем черном мундире.

Сама Вивис ненавидела цвет официальной униформы, потому что тот делал ее лицо болезненно-бледным. И хотя это, как говорится, добавляло пару лишних монет в копилку, леди-советница предпочла бы пожертвовать частью своих преимуществ ради того, чтобы…

— Ты мила как никогда, Вив. Или мне только кажется?

Лжец. Подлый, наглый, бесстыдный. Но поскольку даже гневный румянец, который просится на щеки, не исправит положение к лучшему, стоит не тратить силы на сдерживание, а вернуть удар:

— Лорд-претендент уже принимает поздравления?

Ее голос придворные льстецы сравнивали с хрустальными колокольчиками, а недруги — с мерзлой травой, хрустящей под ногами, и Вивис прекрасно знала, когда он звучит первыми тонами, а когда вторыми. Сейчас же… Нет, слишком много волнения, чтобы ледяная волна дошла до собеседника без потерь.

— С чем, позволь узнать?

— С достижением нового ранга. — Она выдержала необходимую паузу и добавила: — Десятого.

А предыдущий был одиннадцатым. На ступеньку выше.

Сколько их случилось в ее жизни, таких сообщений! Передаваемых только лично и никак иначе, лицом к лицу, глаза в глаза. И сколько всего она видела в ответ…

Удивление. Непонимание. Злость. Ярость. Растерянность. Стыд. Десятки оттенков, десятки интонаций. Кое-кто, впрочем, бывало, держался вполне достойно, принимая случившееся трепетнее, чем награду. Но, разумеется, на всеобщее правило должно было найтись исключение, и оно сейчас стояло прямо перед леди Лан-Лорен, погруженное в мир собственных раздумий.

О, Вивис многое бы отдала, лишь бы понять, что творится в голове ее давнего знакомого, родственника и почти друга! Но вынуждена была довольствоваться небрежным взмахом руки и ленивым:

— Ранги — дело наживное.

— Как бы то ни было, разбрасываться ими непростительно. Особенно сейчас, в ситуации, когда Империя и сам Его Непоко…

Он не стал слушать до конца. Оборвал нотацию, как поступал всякий раз, когда происходящее ничуть не занимало его мысли. И к глубокому сожалению леди-советницы, такое происходило слишком часто.

— А ситуация хоть однажды была иной? Каждое воспоминание, начиная с колыбели, приправлено такими же настроениями. И сильно сомневаюсь, что ко дню моей, искренне надеюсь, заслуженной отставки что-то способно измениться.

— Это политика, лорд-претендент. Внутренняя, что существенно осложняет принятие решений. Вы и сами ведь предпочитаете…

Вздох. Скучающе-усталый.

— Да, на линии фронта все намного проще.

Ох уж эти мальчишки, все бы им воевать! А кому прикажете заниматься тем, что творится дома? Снова и снова одним лишь женщинам?

— Ваши военные заслуги никто не сбрасывает со счетов, но тем не менее вы нужнее здесь, а не там. На другом поле боя. И то, что вы так упорно стремитесь увеличить расстояние между собой и…

Он услышал в ее словах то, что Вивис отчаянно старалась скрыть, и качнул головой:

— Не стремлюсь.

Честно? По крайней мере, похоже на что-то подобное. Но такого короткого ответа никому бы не хватило, вот и Вивис поспешила уточнить:

— Тогда как прикажете понимать последние события?

— Неудачное стечение обстоятельств.

— Вам ли не знать, лорд-претендент, что полагаться на удачу…

— Аналитика оказалась неполной, а сроки поджимали. И я рискнул.

Вечно так. Риск, риск, риск… И всегда под рукой находится оправдание дурацким поступкам. Правда, на этот раз одной беспечностью не оправдаться.

— Как ваш куратор я вынуждена составить соответствующий рапорт.

— А как мой друг?

— Айден…

Светлые-светлые глаза у него. Голубые, как обрывки атмосферы.

— Все ведь совсем не страшно, да, Вив?

— Высочайшее поручение выполнено, если ты об этом. Но детали… Они могут стать убийственными.

— Каким образом?

Неужели он все еще не понимает? Вряд ли. Зачем же тогда делает вид, будто удивлен? Раскручивает на дополнительную информацию?

— Зачем ты притащил с собой этого… аборигена?

Ни одного всплеска эмоций во взгляде, одна только ласковая доброжелательность:

— Чтобы сохранить ему жизнь. Ход операции мог привести к непредвиденным жертвам.

Да, лорду-претенденту точно нужны сведения, и чем больше, тем лучше. Знать бы еще, какие именно.

— А велика ли была угроза? Расчетное время заканчивалось, если я правильно помню отчет. Нужно было всего лишь немного подождать. И если тебя в самом деле занимала безопасность этой конкретной особи, мог просто оставаться рядом.

— Твои доводы, как всегда, безупречны.

— Но тебе не подходят.

Он улыбнулся чуть виновато:

— Я подумал, что ему там не место.

— В собственном мире?

— Его не использовали в соответствии с имеющимся потенциалом.

— А здесь применение найдется, ты это хочешь сказать?

— Возможно. В конце концов, среди всех слепков сознаний один ведь мог быть получен вместе с хозяином? Приборная погрешность, не более того.

— Формально. А фактически?

— Протокол не нарушен.

— О, тут я даже не стану спорить! Ты имеешь право на целую гору отступлений.

— И в чем же дело?

Он ведь давно уже перестал быть ребенком. Так почему до сих пор так удачно им притворяется, если захочет?

— Подумай вот о чем, Айден. То, что ты позволил себе личное вмешательство в чью-то жизнь, ее не сохраняет, а скорее наоборот. Представь только, какие разговоры пойдут при дворе! Если лорд-претендент кого-то приближает к себе, это может означать лишь одно: несчастный чем-то важен и для чего-то необходим. Думаю, его дальнейшую судьбу сможет себе представить и куда менее умный человек, чем ты.

Вивис смотрела пристально как только могла, но серо-голубой взгляд не дрогнул. Ни на мгновение.

— А теперь я должна вернуться к прочим моим обязанностям, лорд-претендент.

Ни слова в ответ. Ни вздоха в спину.

Совместная работа с кровными родственниками — сущее наказание. Куда как приятнее и эффективнее иметь дело с собственными вассалами, которые если и не станут беспрекословно выполнять каждый твой приказ, то к просьбам прислушиваются всегда. И почитают за честь исполнять их, даже снедаемые самым жестоким любопытством.

Тея А-Кере, ожидающая своего сюзерена, боролась с подобным чувством уже примерно пару часов, ровно с того мгновения, как в ее святая святых — личную лабораторию при корабельном медотсеке доставили… можно сказать, пациента. Хотя простейший визуальный осмотр показывал, что молодой человек вполне обыкновенной наружности не страдал в данный момент ничем, кроме отсутствия сознания. Но в этом была виновата отнюдь не болезнь, а ряд определенных действий, совершенных если не лично лордом Айденом, то по его повелению и под его же строжайшим контролем.

Да, он обычен, этот человек. Очень. Рост, мышечное развитие, цвет кожи и волос ничем не выделяют его из тысячи тысяч. И все же он сейчас находится именно здесь, на расстоянии руки, в стазисном поле, подготовленный к…

Шипение створок. Торопливые шаги.

— Милорд.

Кланяться нужно едва заметно, выказывая уважение, а не покорность, и это вовсе не так легко делать, как можно подумать. Особенно когда даже собственные волосы предательски стелются под ноги твоему господину. Хорошо, что сейчас он не обращает внимания на эту слабость, унизительную и постыдную. Хорошо, что он занят другими делами.

— Вы готовы приступать, любезная Тея?

— Ожидалось только ваше появление.

— Как видите, я уже здесь.

Мундир цвета закатного неба — лучший компаньон для солнечно-золотых локонов, это отмечают все, вольно или невольно. И наверное, лорд Айден тоже…

— То, что он не в сознании, критично для осмотра?

— Никак нет, милорд. В данном случае, возможно, даже полезно.

— Что ж, тогда не буду вас отвлекать. До окончания процедуры.

Если взять и сказать, что готова слушать его голос каждую секунду, до конца жизни, сколь бы долгой она ни была предначертана, что бы он ответил? Назвал дурочкой? Нет, никогда. Улыбнулся бы, как улыбается старший брат глупостям своей малолетней сестренки. А может, и вовсе пропустил бы ее слова мимо ушей, ведь на этого незнакомца он смотрит куда внимательнее, чем на покорную и вечно преданную…

Все, прочь нелепые мысли, которым не суждено стать действиями! Милорд желает получить результат, а значит, остальное несущественно.

Тея А-Кере смежила веки.

Иногда она сожалела, что так приходится поступать всегда, но это было издержками ее способностей сканера: закрывать глаза требовалось не столько чтобы видеть проекцию исследуемого объекта, сколько чтобы не слепнуть от света, рождающегося внутри и текущего по волосам.

Прикосновений не возникало: пряди парили вокруг неподвижного тела, лишь смыкаясь коконом, но не сливаясь с объектом воедино. Подобная практика считалась наиболее утонченной изо всех возможных, и обычно Тея действовала куда проще, но сейчас не могла удержаться от соблазна предстать в лучшем свете. Лучшем даже, чем густое золото, заливающее пустую комнату.

Глубже. Еще глубже. Тоньше. Еще тоньше. Совершеннее, чем возможно. Идеальнее, чем мечтается.

Процедура проста и безыскусна, ее мог бы выполнить сканер самого первого уровня, любой начинающий и с тем же успехом, но милорд доверился ей. Только и именно ей, что означает безусловную важность происходящего, граничащую, быть может, с…

Нет, только не это. Ошибка? Желание выслужиться сыграло злую шутку? Ничего, сил хватит еще не на один подход. Пусть не так изящно, как в первый раз, зато надежно.

Снова?! Нет. Такого просто не может быть.

Неужели это проверка? Неужели она успела чем-то провиниться и сейчас проходит испытание, итогом которого станет…

Третий раз, и все то же самое. С точностью до миллионных долей.

Экзамен провален?

Если так, остается только признать поражение. И надеяться на милость.

Пространство за веками темнеет. Медленно и траурно.

— Итак, что скажете, любезная Тея? Я жду хороших новостей.

Точно, экзамен. Последний в жизни, должно быть. И как выдержать его с честью?

— Их… не будет.

— Извольте объясниться.

Он сердится? Или еще нет? Чем-то уже насторожен, это видно. Но остановиться невозможно.

— Объект не подлежит модификации.

— Как прикажете это понимать?

Все годы упорного труда поставлены на кон. Но ты же уверена в своих выводах? Нет причин сомневаться. Тогда не трусь!

— Таков мой вердикт. И любой сканер, к которому вы обратитесь, скажет вам то же самое.

Не нужно было этого добавлять. Хвастовство ведь больше вредит, чем помогает… Но почему же он тогда ободряюще подтверждает:

— Вы — лучший. — Значит, она не ошиблась? Все правильно? Только почему его взгляд такой… такой… Растерянный? — И все же это не меняет действительности.

Нет, показалось. Зрение подводит, как часто бывает после долгого сканирования.

— Значит, не подлежит?

— Целиком и полностью.

— Причина?

— Степень развития нервной системы. Его раса еще не достигла уровня, с которого становится возможной биоинструментальная комбинаторика. Будь он старше даже на одно поколение, я бы, пожалуй, взялась провести ряд первичных модификаций. Но с определенным риском для конечного результата… Да, вероятность успеха вызывает сомнение даже при более подходящих исходных.

— И совсем ничего нельзя сделать?

— Милорд!

— Понял, понял, не надо так грозно сдвигать брови.

Грозно? Да тут впору расплакаться! Пусть в происходящем нет ничьей вины, ей бы больше всего на свете хотелось… Хоть прямо сейчас. Только это не приведет ни к чему, кроме неизбежной гибели субнормала, в котором лорд Айден почему-то столь очевидно нуждается. И все, что можно сказать:

— Мне очень жаль.

— Жаль?

— Поскольку этот субъект имеет для вас особое…

— Доктор, если вы произнесете еще хоть слово, я буду вынужден принять меры. Соответствующие ситуации.

— Как прикажете, милорд.

Вот теперь уж точно лучше промолчать и поклониться. Так низко, как получится.

— И конечно, итоги проведенного вами осмотра не должны стать доступными для широкого круга… Я понятно излагаю?

— Вне всяких сомнений, милорд.

— Можете быть свободны.

Не отлучение от двора, и это уже хорошо. Но он все-таки недоволен. Ею? Кем-то другим? Может быть… собой? Нет, прочь, прочь крамольные мысли! И скорее прочь с глаз милорда!

Вахта вторая

Кто над нами вверх ногами? Нет, не угадали. По потолку у нас ходит высокий блондин в черном…

Ну, строго говоря, ботинки у него оба черные. Как и другая одежка, напоминающая нечто среднее между камзолом, мундиром, плащом и чем-то там еще. Штаны точно есть: их хорошо видно, потому что полы верхнего длинного… Пусть будет сюртук, на том и порешим. И — да, полы отгибаются. Вниз. Примерно от середины бедер.

В чем фокус? Что-то элементарное. По меркам блондина, конечно. Пока корабль дрейфует, искусственная гравитация поддерживается на минимально необходимом узкопотоковом уровне. Вот когда двигатели переведут в маршевый режим, условия обитания придут в норму, необходимую для…

Всю эту бесспорно важную, но неудобоваримую информацию он вывалил сразу же, как появился в поле моего зрения. Поле, кстати, очень узком из-за крыльев подголовника лежанки, на которой меня расположили. Может, блондин лично постарался, может, кто-то другой подсобил. Хотя, вполне возможно, особой помощи и не понадобилось: если парень скачет между переборками, как кузнечик, значит, и мое тело сейчас почти ничего не весит.

Заманчиво было бы попробовать и самому попрыгать в невесомости, но увы, скован в возможностях. Вернее, связан. Ремнями, отдаленно напоминающими об автомобилях и гонках. Или о парашютах.

Зачем привязали? А шут его знает. Блондина положение вещей не смущает, значит, и я промолчу.

Хотя, если парень продолжит маячить под потолком вниз головой еще пару минут, за меня заговорит мой желудок. Полным быть он физически не может, но готов постараться. Выложиться, так сказать.

— Эй.

Ходит. Взад-вперед. По-профессорски заложив руки за спину.

— Ты можешь…

О, вот и первый спазм уже на подходе. Топчется где-то посередине позвоночника.

— Не мельтешить там, а?

Ффух! Остановился. Слава богу.

— Ты что-то хотел сказать?

— Э…

— А я как раз хочу. Или должен?

Все что угодно. Хоть еще одна лекция про двигатели и гравитацию, только бы не шлялся больше у меня над головой.

— У твоего народа такой запутанный язык… Трудно правильно подбирать слова.

Иностранцу-то? Почти невозможно. А он ведь чужой и формально, и неформально.

— Я должен извиниться. Хочу попросить прощения.

— А что-то одно нельзя выбрать?

Его волосы смешно торчат в разные стороны пушистым шариком. Этакий мальчик-одуванчик.

— Одно?

— Ну да.

— Это не полностью синонимичные идиомы?

Ой-ой-ой. Нет-нет-нет. Никаких терминов, умоляю! Папа-лингвист и мама-филолог — лучшая прививка от лишней учености.

— Больно? Где?

Беспокоится? Кто бы мог подумать.

— С чего ты взял?

— Твое лицо. Выражение стало таким, будто…

А, от воспоминаний? Бывает. Ты еще нервный тик в моем исполнении не видел!

— Дело прошлое. Забей.

— Если пояснишь, что и куда, непременно это сделаю, — пообещал блондин. — Немного позже. Нам нужно поговорить, пока мой транслятор еще работоспособен.

— А потом он гикнется?

Задумался. Перебрал что-то в мыслях, а может, даже передвинул: мозги скрипели почти ощутимо. Потом тряхнул головой, распушаясь еще больше:

— Времени мало. Слушай. Пожалуйста.

Когда меня так слезно просят, не могу отказать. Да и вообще не могу. Не умею. Но с речью у блондина и впрямь творится какая-то чертовщина: слова стали звучать резче, разрывая фразы на части, как если бы вместо человека со мной вдруг начал разговаривать плохо настроенный электронный переводчик.

— Мы не похожи друг на друга. Отличны. Различны. Один уровень. Этаж. Надстройка. Сопроцессор. У меня. У тебя — нет.

Мог бы сэкономить силы, дружище. Конечно, мы разные! Ты бороздишь космические просторы, я за всю свою жизнь самолет живьем от силы пару раз видел.

— Это проблема. Не беда. Есть решение.

Он так меня успокаивает? Мило. Только ничуточки не успокоительно.

— Техника не сможет. Не состыковать интерфейсы. Надо влиять на материю. Органику. Плоть.

Наверное, мне стоило бы уже забеспокоиться и сделать ноги. Если бы они тоже не были пристегнуты к этому долбаному креслу-кровати.

— Не больно. Не страшно. Временная мера. Средство коммуникации.

Я, конечно, согласился слушать, не перебивая, но язык так и чешется спро…

По лежанке прошла волна дрожи. Ну прям массажное кресло, ни дать ни взять! Только кто на кнопку нажал?

Фррр!

Блондин спикировал строго вниз, переворачиваясь и приземляясь на ноги в сто раз точнее, чем гимнаст после опорного прыжка.

— Готово. Сейчас. Жди.

А что мне еще остается, спрашивается?

Ощущения изменились. Если до визита моего, скажем так, работодателя-похитителя дышать было удивительно легко, несмотря на ремни, то теперь тело обрело прежний вес, а кресло — кучу выпуклостей где надо и где не надо. Нет, лежать было по-прежнему вполне уютно, но мягкость перины канула в прошлое безвозвратно.

Сон разума рождает чудовищ, а тишина и одиночество обостряют воображение. В ненужном направлении, что особенно неприятно. В голову полезли многочисленные желтопрессные истории о похищении людей инопланетянами, и почему-то память стыдливо умолкала всякий раз на вопросе без ответа: если кого-то куда-то забрали для опытов, а он вернулся и рассказал о своих приключениях, то может, все не так уж и страшно?

Хотя бояться уже поздно. Раньше надо было. Например, за шаг до стальной громадины, вспоровшей пространство над Фаниным имением. А ты что сделал? Воодушевился, ага. В состоянии душевного подъема мозги всегда отказывают, это факт, с которым не поспоришь. И кстати, очень может быть, что я все-таки успешно свихнулся на почве расстройства карьеры, потому окружающие события — не более чем бред умалишенного, а значит, совсем скоро явится медбрат с душеспасительным укольчиком, и Стасик благополучно…

Странный звук какой-то за головой. То ли шорох, то ли свист. Надеюсь, змеи тут не водятся?

— Хочешь лежать?

О, это ж блондин. Вернулся. С очередным нелепым вопросом и каким-то кульком под мышкой.

— Лежать дальше?

— Да нет, пора бы уже размяться, а то всю задницу…

Его пальцы вздрогнули, словно стряхивали капельки воды, а следом раздался звонкий щелчок, и свободы у меня стало больше. Настолько, что пятая точка съехала ниже, и я рефлекторно дернулся, пытаясь удержаться на ранее нагретых позициях.

Хлоп! Спинка кресла рванулась за мной как приклеенная, и через секунду я уже не лежал, а сидел. Так прямо, что мышцы тут же начали ныть.

— Не резко. Плавно. Время реакции, — немногословно пояснил блондин, разворачивая то, что притащил с собой.

Ну спасибочки! Может, в следующий раз будем предупреждать заблаговременно? А то до какого-нибудь из очередных экскурсов в повадки здешней мебели я могу и не дожить.

— Транслятор.

На своей ладони он держал нечто, больше всего напоминающее стеклянный шар. Из тех, сувенирных, которыми торгуют во всех уголках мира. Правда, подставки — две, снизу и сверху. Нет, не подставки. Два тонких ободка, явно неспособных удержать шарик неподвижно на плоской поверхности.

— Не механика. Живой. Живые.

Внутри определенно что-то плавало. Радужные полупрозрачные сгустки вроде кусков слизи или детенышей медуз.

— Знакомиться. Мистер и миссис… — Из произнесенной фамилии я не разобрал ни единого звука. — Месье и мадам. Сударь и сударыня. Супруги.

Вот эти моллюски? Нет, я допускаю, что у морских обитателей тоже могут быть семьи, но какое это имеет значение?

— Помогать. Понимать других.

Интересно, каким макаром?

— Нужен резонанс. Согласие. Договор.

— Кого с кем?

— Ты. Они. Они решают. Есть доверие — есть договор.

— И как его заслужить?

Блондин устало нахмурился, видимо, собирая в кучку последние слова, которые еще оставались у него в запасе.

— Доверие. Дружба. Симпатия.

Час от часу не легче! Я должен понравиться медузам?

— Держать.

Шар опустился мне в руки.

— Беречь.

И кажется, понимаю почему. Нет тут никакого стекла, одна видимость. Вообще ничего нет, пальцем насквозь проткнуть можно. Что, собственно, я первым делом и попробовал.

— Беречь, — повторил блондин, пряча улыбку.

Да понял уже, понял! Если они живые, то эта непонятная среда — их дом. Временный. Гостиничный номер, так сказать.

А на пальце, кстати, следы остались. От импровизированного взлома с проникновением. Чуть влажный налет с едва уловимым ароматом… Неужели море? На самом деле?

— Время. Покой.

Намекает на то, что мне с моими медузами непросто будет прийти к взаимопониманию? Даже не сомневаюсь.

— Они меня слышат? В смысле, нас?

— Всех.

— А разговаривать умеют?

— Говорить — тебе. Слушать — им.

Предлагает произнести речь? Как при приеме на работу? Постойте-ка! Разве не я их нанимаю? Они ведь должны переводить для меня. Ну и запутки…

— Просто говорить.

А я-то думал, булькать придется. Прямо туда, в шарик.

— Но они поймут?

Вместо ответа блондин улыбнулся и указал рукой на хрупкий презент, а потом — на меня, что могло означать только одно.

— Слова закончились?

Улыбка стала еще шире.

Вот это точно засада. Ладно, оказаться шут знает где, но остаться без коммуникации с местным населением?

Снова тот же звук. Шелестящий. Теперь я могу оглянуться, ремни не мешают. И могу убедиться, что в комнате-каюте больше нет ни одной живой души.

Нет, конечно, они тоже живые. Наверняка. Медузки, контуры которых все время расплываются перед глазами. А шарик — теплый. Как и поверхность лежанки. Притом, что вообще-то отопление здесь или отключили за неуплату, или трубы давно никто не промывал.

Бррр. Пока не двигался, прижимаясь к креслу, прохлада была не так заметна. Вернуться обратно, что ли? И плавно, плавно, еще плавнее…

Шлеп!

Снова не рассчитал силы и траекторию. Чуть аквариум не выронил, а это, можно сказать, моя последняя надежда на контакт.

О чем пытался сказать блондин? О какой-то разности. То есть разнице. Различии. Тьфу, начинаю изъясняться, как он! Вот правду говорят, дурной пример заразителен…

У него, стало быть, механика, в смысле, электроника, у меня — органика? Интерфейсы не стыкуются? А неудивительно. Если у земных мобильников штекеры зарядных устройств — всех форм и размеров встречаются, что уж говорить о двух отдельно взятых цивилизациях?

Но вообще не до конца понятно. Даже если у меня нет нужного разъема для подключения их стандартного транслятора напрямую, почему просто не выдать переносной? Зачем городить огород с какими-то тварями, выловленными из ближайшей лужи?

Ой, простите, я не хотел вас обидеть, мистер и миссис…

Черт, мне же нужно с ними разговаривать, а не с самим собой. И с чего начать?

— Доброго времени суток, уважаемые.

А на той глубине, где они обычно плавают, в принципе происходит смена освещенности?

Идиотизм. Чистой воды. Примерно такой же мокрой, в которой медузки плещутся.

Рассказать о себе? Дурнее затеи не придумать.

— Мой знакомый, из-за которого… Благодаря которому я нахожусь здесь, сказал, что вы можете помочь. Поработать переводчиками для меня. Ну и, наверное, для тех, кто будет… Кто захочет со мной пообщаться.

Красивые переливы все-таки. Как на оперении павлина. И не повторяются. Возможно, это как раз их способ общения, но мне он, увы, не подходит.

— Не то чтобы я такой уж общительный… Обычный. И уж точно иногда лучше молчать, чем открывать рот, но…

Нет связи — нет понимания и поддержки. Если я не смогу даже с блондином перекинуться парой слов, проще найти ближайший иллюминатор и помахать ручкой с той стороны. Возможно, здешний язык можно освоить и традиционными методами, но долго ждать моих успехов на ниве самообразования здесь вряд ли будут. По крайней мере, о таком варианте речи даже не возникало; значит, либо нужно поступать в соответствии с пожеланиями радушного хозяина, либо… Ага. С глаз долой, из сердца вон.

— Да и не о чем мне говорить. Никогда не было о чем. Я больше люблю слушать, как вы. Но когда слушаешь и ни слова не понимаешь…

Как его держать, шарик этот? Двумя пальцами — страшно, вдруг уронишь. Обеими руками — неудобно, локти некуда пристроить. На живот положить? Скатится. Опять же далеко от лица тогда будет. А надо, наверное, поближе держать. К голове. Ну или над ней. Тем более, из такого положения можно попробовать разглядеть медузок поподробнее.

О, а они затихли. Замерли. Притаились. И ни шороха, ни всплеска. Хотя нет, вроде был только что какой-то звучок. Или послышалось?

Потрясти их, что ли? Чтобы заплавали?

Ага, а потом тебя встряхнут. За шкирку. Это же почтенная супружеская пара как-никак, соблаговолившая…

Или простой и примитивный розыгрыш. Шутка юмора. Правда, не знаю, что может быть забавного в моем монологе, обращенном к аквариуму. Но кто ж их поймет, чужеземцев? Вдруг для них пьеса под названием «Страдания молодого Стасика» — изысканнейшее зрелище?

В любом случае, действовать наперекор полученным инструкциям как-то нехорошо. Невежливо. Тебя в другом доме приютили? Приютили. Спать уложили? Еще бы. Не помню, чтобы давал на это согласие, но если чем-то напичкали, побочных явлений после себя лекарственное средство не оставило. Гостеприимство налицо, в общем. Значит, если я обязан после всего этого понравиться хоть медузам, хоть тараканам, хоть блохам — на выбор блондина, нужно постараться. Правда, убей меня бог, не знаю как.

Колышущееся облачко между ладонями. Прозрачное, но надежно скрадывающее очертания. Линза, в толще которой поблескивают два радужных тельца и один…

Глаз?!

Уши заложило.

Я что, натурально, во весь голос заорал, а не только мысленно? Нет, быть того не может. Это же непристойно, неприлично и вообще невежливо, особенно в присутствии…

Да и было бы чего пугаться! Всего лишь лицо. Бледное, как смерть, это да. Но остальное — в норме, можно даже сказать, в человеческой. Черты обычные. Разве что несколько удивляет отсутствие следов любимой женской забавы. Анжелка, к примеру, без часового урока рисования на своей мордашке из комнаты никогда не появлялась. Младший горничный персонал тоже сурьмился и карминился на совесть: пожалуй, я уже даже начал забывать, как выглядит женское лицо без росписи по слоям штукатурки. Наверное, именно поэтому и слегка растерялся, увидев над собой…

— Динь-динь?

Девочка-колокольчик, значит? Что ж, звучит ничуть не хуже, чем покинутый мной домашний курятник. Самое печальное, настолько же непонятно. И пока не начнут работать переводчики, ситуация будет оставаться… Черт. Черт-черт-черт!

На рубашке ощущаются пятна. Чуть влажные. Совсем небольшие, стало быть, основная часть аквариума расплескалась по сторонам, когда я… Ну да, взбрыкнул руками и ногами от неожиданности.

Поздравляю тебя, Стасик, ты — кретин. Провалил первое же полученное задание. Простейшее, доступное, казалось бы, человеку с любым уровнем развития. И что теперь делать?

На полу много лужиц. Поблескивающих. Подсыхающих.

Быстро же они! Надеюсь, медузки смогут продержаться без воды какое-то время, только бы успеть найти их и… Да, еще нужен способ позвать на помощь. Уж блондин-то поймет, что случилось, и сообразит, как надо действовать.

— Цыпа-цыпа-цыпа… Ну где же вы прячетесь? Я вас не обижу. Я помочь хочу. А что с аквариумом так получилось… Искуплю. Всем, чем пожелаете.

Гиблый номер, конечно. Слышать они меня, может, и слышат, но ответ какой могут предложить? Переливы свои радужные? Ага. Допустим. Только эти всполохи и в воде не особо заметны были.

— Цыпа-цыпа-цыпа…

Как далеко медузки могли отлететь? Вряд ли дальше пролившейся жидкости, которая уже застыла на полу пленкой. Ровнехонькой: ничего нашарить не удается, как ни пытаюсь. Более того, есть немаленький шанс, что, пока ползал на четвереньках, раздавил всех, к чертовой матери.

— Динь-динь.

Они же живые. Были. И разумные, судя по тому, как блондин о них отзывался. Равноправные граждане местного государства. Или все-таки иностранцы? Еще хуже тогда, хотя хуже уже некуда. Я ведь их убил. По неосторожности, случайности, общей неуклюжести организма, но — убил. Двоих сразу. А законы на этот счет, думаю, везде одинаковы, и ждет тебя, Стасик, в скорейшем будущем…

— Динь?

— Ну вот что ты стоишь и пялишься? Помогала бы лучше!

Нет, эта с места не сдвинется. А уж чтобы поелозила коленками по полу, и надеяться не стоит: гордая слишком. Невысокая, щуплая, белесая, зато мордочку держит так, что не подходи. Какая-нибудь подручная блондина? По крайней мере, руки за спиной сложила очень похоже. А может, у них тут просто мода такая. Любимая поза фюрера, например.

— Что тебе вообще от меня понадобилось? Зачем приперлась? Только испортила все напрочь и окончательно!

Еще и смотрит как-то зловеще, то ли с ухмылкой, то ли с издевкой. Нарочно меня напугала небось? А что, с нее станется. По лицу видно: стерва с самомнением. А на самом деле всего лишь…

— Мышь белая!

Быстрая зато, ничего не скажешь. Секунду назад стояла шагах в пяти от меня, и вдруг оказалась рядом, на расстоянии всего лишь…

Шлеп!

Ага, пощечины. И хоть ладошка вроде бы невеликой силы, ощущения малоприятные. Обидные даже. Я же еще и виноват в чем-то, получается? А мы гордо повернемся и уйдем в голубую даль? Ну уж нет. На коленях бегать не умею, но рука у меня подлиннее твоей, мышка. И ее как раз хватит, чтобы…

Хлоп!

А задница славная. Упругая. Аж зазвенела.

— Теперь — в расчете.

Вообще, фигурка у нее вся ладная, со спины это особенно хорошо заметно. И одежда скроена удачно, хотя, скорее всего, это что-то военно-форменное. Цвет мрачноват? Так достаточно вспомнить родную армию в оттенках гниющей зелени. Тем более, приложить эти самые оттенки к бледной остроносой мордочке…

Обернулась? А я уж и не надеялся. Впрочем, лучше бы не оборачивалась, с таким-то выражением лица. Если раньше просто выглядела чахоточной, то сейчас последние краски потеряла. Обесцветилась полностью. Или мне так только кажется из-за того, что где-то глубоко под кожей мечутся светлые пятнышки?

Точно. Как будто лучом фонарика изнутри водят. Нет, не меньше чем сотней лучей. И они все ближе и ближе к поверхности. А что потом случится? Свет прорвет кожу и выльется вон?

Зато глаза какие на меня в упор смотрят! Темные. И темнеют с каждым мгновением. Вот, уже почти черные стали, но процесс, если так можно выразиться, продолжается. И весьма бодро. Наверное, всего через несколько секунд от девицы вообще останется один лишь черный взгляд…

Но красивое зрелище, да: крошечные искорки, выступившие на коже, бегающие, как огоньки елочной гирлянды. Прекрасно-опасное. Только мне почему-то совсем не страшно.

В конце концов, если умирать, то уж лучше так, от руки разъяренной женщины, чем сложить голову на плахе. И пусть мы даже не представлены…

— Вив?

Пора прекращать эту порочную практику вечно оказываться спиной к двери: в первый раз бледная поганка застала врасплох, теперь блондин чуть до инфаркта не довел своим тихим голосом!

— Нашла повод для разрядки? Поделись какой; может, мне он тоже подойдет.

Огоньки на мертвенно-белой коже потускнели, вспыхнули в последний раз, юркнули обратно, туда, откуда пришли, и ситуация вернулась к исходной. За исключением того, что теперь мы могли соображать уже не на двоих, а на троих.

— Он назвал меня… — Глаза, сменившие цвет с черного на пепельно-серый, прежнего бешенства не утратили, но теперь, как ни странно, пугали гораздо больше, чем еще минуту назад. — Мышью. Белой!

— Именно так? Слово в слово?

— Ты подвергаешь сомнению мои…

— Вив. Этого просто не могло быть. — Блондин наконец-то появился в поле моего зрения и примирительно коснулся девичьего плеча. — Тебе показалось.

— Мне никогда и ничего не…

— Как и мне показалось, что, зайдя в собственную каюту, я обнаружил там тебя. Напомнить правила разграничения личного пространства?

Мышка поджала губу.

— Не разумнее ли нам обоим сделать один и тот же вид? Ты знаешь, какой именно.

Кивнула. Нехотя, еле заметно, но согласилась с предложенным условием и двинулась к выходу. Правда, не осталась без последнего слова:

— Приструни свое животное, пока не стало слишком поздно.

— Он не животное.

— Зверь должен сидеть в клетке — такое правило тоже есть, и его вряд ли когда-нибудь отменят.

Несколько шагов, шелест-шорох и — тишина. А следом, не то чтобы вдогонку, а неким финальным аккордом прозвучало отрешенное:

— И слезы счастья душат грудь перед явленьем Карменситы…

Вот тут я окончательно сообразил, что не только слушал весь диалог, от слова до слова.

Я.

Всё.

Понимал.

За исключением последней фразы, хотя и ее знал наизусть благодаря папиному увлечению стихами. В данном случае, творчеством Блока.

— Повезло тебе. А ведь мог получить отлуп, который никому не показался бы хилым. Даже мне.

Смена ритма с поэтического на улично-бытовой тоже удивляла. Но уже намного-намного меньше.

— Что ты сейчас сказал?

Блондин соображал куда быстрее меня: повернулся на первый же звук моего голоса.

— Ты… Слышал?

— Трудно было бы этого не делать: тут тишина, как в склепе, только вздохни, и уже эхо гуляет.

Он пробежал взглядом по мне, с ног до головы:

— Не вижу. Не понимаю.

— Ты про аквариум? А он того… Был, да весь вышел.

— Мм?

— Разбился. Наверное. Я его уронил.

— Уронил?!

Блондин не стал присматриваться к пятнам на полу, хотя это было бы вполне естественно для сложившихся обстоятельств. Наоборот, уставился на меня. В упор. И серо-голубые глаза глядели, мягко говоря, напряженно.

— Это плохо, да?

— Порча чужого имущества? Не слишком хорошо.

— Я оплачу. Когда будет чем. Ну, в крайнем случае, почку продам. Здесь ведь где-нибудь наверняка торгуют органами?

— Что? Органами? Ну да, приторговывают. По случаю, — на автомате ответил блондин, но тут же опомнился: — Ты о чем вообще думаешь?

— О возмещении ущерба, в первую очередь. Не знаю, как у вас, а у меня дома с этим строго. Было.

— О-хо-хонюшки, как все запущено, — резюмировал мой собеседник. Любимой фразой сантехника Толяна, которой тот всякий раз предварял очередной развод на дорогую фурнитуру.

Вот это уже точно ни в какие ворота не лезет! Вернее, вылезло из одних и тех же, вместе с Блоком. Ну не мог блондин все это знать заранее или вообще узнать. Не мог! Ладно Толян, с ним еще был шанс пересечься, хоть и мизерный, но стихи? С какой стати инопланетянин вдруг начал бы ими интересоваться? Да и вообще, если вспомнить, что перед тем, как уйти, он изъяснялся отдельными словами, на ходу их забывая, откуда вдруг сейчас…

— Тея, свет очей моих. Подь сюды.

Еще лучше! Вариант только один: во время своего отсутствия он ходил на профилактику, и словарь в его трансляторе случайно сменили. На странную смесь всего и вся, и от этого у меня… Да, аж мурашки по коже.

— Здесь всегда так холодно?

— Холодно?

Он удивился. Искренне. Я опять ляпнул что-то не то? Наверное, пора привыкнуть.

— Ну да, у меня уже зуб на зуб не попадает.

— О!

Молниеносное движение руки вдоль… Назовем это застежкой.

— Так лучше?

Ткань тонкая, совсем не шинельная, даже не пальтовая, но лучше чем ничего. Хотя бы потому, что еще помнит тепло другого тела.

— Да, спасибо.

Блондин снова смотрит. Пристально, но уже не так напряженно, а скорее с интересом. Вроде того, что обычно называют «научным».

— Сам-то не замерзнешь?

— Мне не будет холодно.

Конечно. Потому что под первым сюртуком у него второй. Такой же. Только покороче.

— Так вот, про ущерб…

— Забей.

Быстро же он перенимает чужие манеры! По принципу: дурной пример заразителен?

— Но мне…

На этот раз я предусмотрительно стоял к двери лицом, но все осталось по-прежнему: когда створки раздвинулись, меня снова кратковременно посетило нечто вроде шока.

Вошедшая была настоящей женщиной. Фигурально выражаясь. В смысле, обладала фигурой, которую нужно выставлять в музеях. Или наоборот, нельзя ни в коем случае, потому что признанные красавицы всех времен и народов померкнут рядом с ней в два счета. Нет, даже в один. Конечно, комбинезончик в обтяжку тоже вносил свою лепту, но фактура и без него была сногсшибательной.

Лицо тоже не подкачало, разве что немного терялось на фоне всего остального, особенно волос, длинных до невозможности. Они должны были волочиться по полу, если бы распрямились на всю длину, но вместо этого свивались тугими локонами, напоминающими клубок змей, свисающих с головы Горгоны. Этаких золотистых полозов.

— Как ваш лечащий врач и ваша покорная слуга, я обязана указать на крайне нестабильное душевное состояние леди Вивис, с которой мне только что посчастливилось встретиться, милорд. Если вам известна причина, повлиявшая на…

В самом начале проникновенной речи взгляд длинноволосой незнакомки был устремлен исключительно на блондина, но по мере течения времени и слов смещался в мою сторону, пока не остановился полностью и не вспыхнул огнем:

— Ваш китель, милорд!

— Это мой китель.

Если бы не небрежно подчеркнутое «мой», она бы на меня набросилась, совершенно точно. И разорвала бы в клочки.

— Милорд…

— Сейчас мне нужны ваши профессиональные навыки, любезная Тея. Демонстрацию вассальной преданности оставим для более уместных обстоятельств.

— Как пожелаете.

Она поклонилась. И волосы — тоже.

— Ориентируясь на поставленный вами диагноз, я решил использовать внешний транслятор для обеспечения коммуникации, однако…

— Его развитие оказалось недостаточным даже для такого варианта?

О, красотка тоже умеет подчеркивать слова! Правда, со смесью зависти и ненависти, но не менее выразительно.

— Не уверен. В любом случае, проверить это сейчас будет крайне затруднительно.

— Милорд?

— Вы в своей практике сталкивались с симбиотическими слияниями?

Женщина задумалась. Вместе с волосами: пряди начали синхронно отбивать такт по воздуху.

— Этот способ сосуществования видов встречается редко, — признала она после минутной паузы. — В основном среди суборганизмов. Уровень эволюции большинства существ позволяет избегать подобного взаимопроникновения. Только в условиях крайней необходимости…

— Таковая возникла, насколько понимаю. И я хочу знать о возможных последствиях.

— Простите, я не совсем…

Блондин вздохнул, кивая в мою сторону:

— Он приютил ту пару пересмешников.

Огонь из глаз красотки пропал, как по щелчку выключателя, уступая место чему-то холодному и непоколебимому. Видимо, профессиональному подходу.

— Вы уверены, милорд?

— У меня нет другого объяснения тому, что случилось.

— Вы позволите?

— Разумеется.

Речь явно шла обо мне, и вовсе не в том ключе, в котором бы мне этого хотелось. Поэтому я даже попятился. Рефлекторно.

— Стоять!

Ну и рявкнула. Прямо как на собаку. Хотя…

Ее предшественница тоже говорила что-то о животном. Вернее, звере.

Эй, а это еще что за представление?!

Ее волосы, взметнувшиеся к потолку и мигом заполнившие собой почти всю каюту, помедлили совсем немного, застыв в миллиметре от кителя, наброшенного блондином мне на плечи, — наверное, исполняясь благоговейности перед тем, как прикоснуться к святыне, а потом обвились вокруг и… вздернули меня в воздух.

— Хочу напомнить вам, любезная Тея, о необходимой осторожности при проведении…

— Милорд, как можно? Я и помыслить о подобном не могу!

Видеть я уже толком ничего не видел, закутанный в шелковистые пряди, не желающие останавливать свое движение: то они на мгновение расступались, пропуская капли света, то сами начинали играть в «северное сияние». А потом дружно взяли и влезли. В рот, в нос, в уши — куда достали. По-моему, даже в глаза, хотя я и зажмуривался изо всех сил.

Фррр!

Убрались. Все и одновременно, роняя меня… Хорошо хоть на лежанку. Единственный, пожалуй, субъективный объект в каюте, который не строил на мой счет никаких планов.

В ушах звенело, как и во всем теле, но вердикт я все-таки расслышал:

— Вы совершенно правы в своих предположениях, милорд.

Шушукались они в углу недолго, меньше минуты. Обменялись серией взглядов и распрощались: красотка вышла вон, на каждом шаге мучительно определяясь, как лучше выглядеть — гордо или смиренно, а блондин повернулся ко мне:

— У тебя должно быть много вопросов.

Да неужели? В отличие от родителей, увлекавшихся исключительно классической литературой, я почитывал всякую. Так что все эти шуточки с гравитацией, живыми волосами, медузами-переводчиками и прочим мне если и непонятны физически, то морально вполне приемлемы. Ну, конечно, момент знакомства всякий раз слегка выбивает из колеи: все-таки невозможно быть готовым одновременно ко всему на свете. А может, и не нужно.

— С чего мне начать?

Не дождался инициативы с моей стороны и начал действовать? Как это о нем говорит? Человек привык командовать. Распоряжаться. Управлять. А еще привык к тому, что его слушаются, иначе не был бы так уверен в каждом своем… безрассудстве, другого слова, пожалуй, не подберешь.

Всего две короткие беседы, и уже предельно ясно, что мое присутствие здесь — камешек в сапоге. Досаждаю всем и сразу. И кстати, блондину — не меньше остальных. Его это развлекает? Ладушки. Но ведь ни одно цирковое представление не может длиться вечно.

— Начни с главного.

— А именно?

— Что будет дальше?

Улыбнулся, довольно щурясь:

— А что же дальше? Дальше — тишина.

Переходим к Вильяму-нашему-Шекспиру? Отлично.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Подошел и присел на край лежанки.

— У меня был готов план мероприятий. Но на настоящий момент его стоит… выкрасить и выбросить.

Вот это, пожалуй, портит все впечатление. Нет, не признание блондина в полной неопределенности моего будущего, а то, в каких выражениях я получаю очередную порцию информации.

Должно быть иначе. Переводчик, каким бы классным он ни был, всегда опирается на собственный разговорный опыт. На свой личный словарь то есть. А что в моем случае? Задом наперед, совсем наоборот.

— Я все-таки спрошу?

— Валяй.

— Почему ты так говоришь? В смысле, почему использовал именно такое слово сейчас? Мог ведь сказать: давай, спрашивай, пожалуйста, слушаю… Да мало ли как еще! Раньше ты… подбирал слова. Не мог сразу взять одно-единственное. Что изменилось?

Снова улыбнулся.

— Я ничего не выбираю. Выбираешь ты.

Час от часу не легче. Кое-что это, конечно, объясняет, но…

— Как так?

— Помнишь пересмешников, которых я тебе вручил?

— Медуз в аквариуме?

— Их самых.

— Ну… Да.

Хотя лучше бы этот позор забыть, раз и навсегда.

— Предполагалось, что ты будешь пользоваться их услугами в обычном порядке. Как все.

— То есть?

— Сфера-резонатор, в которой они находились, отлично модулирует звуковые колебания. Требовалось только наговорить вслух побольше, для первичного набора слов, и мы уже смогли бы осмысленно общаться.

— А сейчас чем занимаемся, по-твоему?

То ли фыркнул, то ли хмыкнул.

— Сейчас все чуточку иначе.

Ой, что-то я в «чуточке» совсем не уверен!

— Объяснишь?

Почесал переносицу:

— Тея сделала бы это лучше.

— Та пышнотелая Горгона?

Сдвинул брови и тут же расхохотался:

— Хорошее сравнение! Нет, правда. Ей подходит.

Только не говорите мне, что греческие мифы он тоже читал.

Не поверю.

— Проблема только в том, что с тобой она беседовать не станет.

— Даже если получит прямой приказ?

Веселье мигом куда-то испарилось:

— Думаешь, я люблю приказывать?

— Честно?

— Честно.

— Понятия не имею. Но у тебя это получается.

Как и все остальное, по-видимому. Потому что больше всего блондин походит на человека, которому под силу любое… ну да, чудо. Почему бы нет?

— Приказы — слишком большое бремя. Для обеих участвующих сторон. Я предпочитаю действовать добрым словом.

— И пистолетом?

— Что? А, понял. Шутка такая. Извини, процесс трансляции пока еще не вышел на стандартную частоту. Может зависать на отдельных идиомах.

Какой процесс? Какие зависания?

— Да, Тея рассказала бы лучше, но за неимением гербовой…

Подтираемся простой?

— Вы теперь составляете одно целое. Комплекс.

— Кто — мы?

— Ты и пересмешники.

Ничего не понимаю. И как-то не шибко хочу понимать.

— Кстати, без сферы они не погибли бы: могут жить в любой среде. Предпочитают влажную, но это вовсе не обязательно.

Значит, я никого не убил? Ну хоть какой-то позитив обнаружился.

— А где они тогда?

Вместо ответа блондин наклонился и щелкнул меня по лбу:

— Где-то здесь. Не буквально, конечно; скорее ближе к височным долям.

Височным?

— Хочешь сказать, что медузы эти сейчас… плавают у меня в голове?!

— Скорее ползают. Эй, эй, ты чего? Это совсем не опасно.

Но очень-очень… Противно. До тошноты.

— Не волнуйся.

Да куда уж? Поздняк метаться.

— Их можно… вынуть?

— Нежелательно.

— Почему?

— Во-первых, подобное решение вернет нас к тем же баранам, что и раньше. А во-вторых… Симбиотическую связь можно безболезненно разорвать только по взаимному согласию.

— За мной дело не станет.

— А речь вовсе не о тебе.

Медузы тоже имеют право голоса? Похоже на то.

— Не знаю, почему они так поступили. Могу предположить, что испытали определенный стресс и… на какое-то время потеряли ориентацию в пространстве, а потому действовали бессознательно. Инстинктивно. В конце концов, их дальние предки путешествовали по Вселенной именно в качестве компаньонов.

— Да кто они вообще такие?

— Пересмешники. Если бы их не существовало, галактические альянсы начали бы возникать на целое тысячелетие позже. Как минимум. Что самое главное во взаимоотношениях? Найти общий язык. А это как раз естественный образ жизни пересмешников.

Чудны дела твои, Господи…

— Сами они звуков издавать не могут, зато мастерски оперируют колебаниями. Проще говоря, сопоставляют твоей речи определенный набор частот.

— Я теперь что-то излучаю?

— Да.

— Ну хорошо. Допустим. Медузы, стало быть, кодируют сигнал. В обе стороны?

— Разумеется.

Принцип понятен. А вот детали все еще мутноваты.

— А слова откуда берут?

— Слова…

Он что, смутился? Быть того не может.

— Видишь ли, со словами как раз есть определенная сложность.

Мне вряд ли понравится то, что я сейчас услышу, да?

— Я ведь уже говорил, что мы отличаемся друг от друга?

Ага. Говорил. Невнятно и путано.

— Первичные генетические матрицы наших рас тождественны и, судя по отдельным показателям, промежуточные итоги вашего эволюционного процесса окажутся схожими с нашими. На очередном этапе. Витке спирали. А пока вы просто…

— Не доросли?

— Да, можно так сказать.

— И до чего? Не доросли, в смысле?

Блондин вздохнул.

— Примерно пять поколений назад мы начали изменяться. Научились оперировать внутренней энергией. Собственной. Той, что содержится в любой живой материи.

Ну, это ж разве открытие? У нас куча таких практик известна. Йоги те же, к примеру. Правда, хрен поймешь, на самом деле они чудеса творят или только прикидываются.

— Вы тоже к этому придете. Массово. В скором будущем. И тогда границы вашего мира раздвинутся, как однажды раздвинулись наши.

— Скоро?

— Возможно, всего одно поколение. То, которое придет на смену твоему, уже сможет больше. Намного.

За потомков, конечно, радостно. А я? Со мной-то что и как теперь?

— Новые возможности позволили избавиться от сложных технических решений, искусственных надстроек, непосредственной зависимости от чужой воли… В частности, исчезла проблема коммуникаций.

По-прежнему мало что понятно. Кроме того, что будущее будет светлым.

— Условно говоря, каждый из нас самостоятельно формирует внутри себя своего личного переводчика. Энергетически.

— Но общаетесь-то вы все-таки словами, а не мыслями?

— Можем и мыслями. Процесс идентичный.

— Так почему же…

— Эстетика ощущений. Голоса. Звуки. Мелодии.

Опять начались отрывки? Это ведь что-то означает. Что-то очень существенное.

— Но вернемся к словам. Прием и передача информации идут непрерывно, если мозг работоспособен. Пространство заполняется сигналами, и вокруг любой группы мыслящих существ формируется информационное поле, доступное для чтения. Но мы не только читаем, а еще и пишем. Обмениваемся знаниями. Сопоставляем термины. И в результате…

Местный радиоэфир забивается миллионами трансляций?

— Создается общая база. Объединенный словарь, которым свободно могут пользоваться все. Это позволяет обмениваться информацией с предельно возможной точностью: выбираешь единственно подходящее слово.

— Но вариантов же куча?

— Да. И все они доступны собеседникам. Поэтому непонимания не бывает.

— И никто никогда нарочно не подменяет одно слово другим?

— Почему? Такое происходит сплошь и рядом. Иначе ведь было бы неинтересно жить, правда?

Уфф. Совсем запутал. Сначала нарисовал радужную картину всеобщего равенства и братства, и тут же загадил меддегтем.

— Правила, какими бы разумными они ни были, все равно являются ограничителями. Устанавливают пределы. И часть людей всегда будет стараться их нарушить. У вас разве такого не бывает?

Еще как бывает! Сплошь и рядом.

Тьфу! Повторяю за ним? Нет, тут что-то другое.

— Если это все верно, про единственные слова и прочее… Почему они такие странные? Ну не всегда, конечно. Но часто.

— Странные?

— Ты несколько раз выразился так, как… В общем, не мог. Ни за что. Да и я так не выражаюсь. Обычно, по крайней мере. Вокруг слышал часто, но чтобы сам… Нет. Почти никогда. Это твое информационное поле шутки шутит?

Качнул головой:

— Нет. Совсем не оно. По правде говоря, между нами его попросту нет.

— А… Э…

Ну да, он же говорил. Не доросли. В следующем поколении, не раньше.

— Пересмешники естественно к нему подключены. В силу своей природы. Поэтому я понимаю, о чем ты говоришь, а ты понимаешь меня. Есть только один нюанс. Большой и толстый.

Еще ложечку дегтя плеснем?

— Множества не пересекаются. Я пользуюсь своим, ты — своим. Привычными понятиями. Родными.

Это значит, что мне никогда не суждено прикоснуться…

Ой, голова совсем поплыла.

— Так я и знал. Передоз новостей. Тебе стоит отдохнуть. Нужно что-нибудь? Успокоительное? Расслабляющее?

— Не надо.

Еще одной встречи с золотоволосой Горгоной сейчас не переживу.

— Я…

Как много сказано, и все — ни о чем. Главного-то не прозвучало. Имя, сестра, имя!

— Сам…

Слова. Стена. Клетка. Ловушка. Свежая надпись краской. По трафарету. «Выхода нет».

— Отрублюсь.

Локация: маршевый коридор

Юрисдикция: транзитная зона

Объект: корабль

Класс: фрегат конвоя Третьей линии обороны

Режим: предпоходное маневрирование

— Что вы считаете возможным сообщить мне о вашем самочувствии?

На самом деле Тее А-Кере было ничуточки не интересно знать, по какой причине у леди Лан-Лорен в данную минуту, как, впрочем, и некоторое время назад, наблюдаются явные межконтурные бури, вносящие сумятицу не только в работу корабельной электроники, но и команды. Не всей, конечно: неудачников, повстречавших на своем пути разъяренную Вивис, по счастью, оказалось слишком мало, чтобы корабельные уставы и регламенты пошли прахом из-за нехватки исполнителей. Однако любое возмущение любого пространства — материального, энергетического, духовного или социального — несло в себе опасность нарушения равновесия системы, а этого Тея, как профессиональный сканер, боялась больше всего на свете.

— Я должна представить милорду рапорт. Насколько подробный, решать вам.

Ирония мироздания, направо и налево раздававшего возможности, не была ни злой, ни доброй, но в том, что вселенная улыбнулась, придумав сканеров, Тея не сомневалась никогда.

Они живут тем, что читают вокруг себя изменения. Состояние покоя? Его не бывает. Так или иначе, в ничтожных деталях, в мелочах, не имеющих ни названия, ни цены, все время что-нибудь да меняется. Пусть не бесповоротно, а спустя всего лишь миг возвращаясь к изначальному положению, но важен именно переход.

Волны. Иногда тихие и ласковые, иногда бурные, рассыпающиеся брызгами, а чаще — обрывки, миражи, отголоски эха. Такова она, пища сканера. Но даже обойденный талантами человек отличает острое от пресного и постепенно находит для себя любимые вкусы и ароматы. Вот и странник по пути изменений быстро понимает, что можно безболезненно срыгнуть, чуть распробовав, а что хочется поглощать снова и снова, не останавливаясь.

— Я буду ждать ответ столько, сколько потребуется.

Буря. Столкновение сияний. И его сполохи весьма зримы.

Нестабильность контуров — самый лакомый кусочек для сканера. Хотя по природе своего происхождения второе сознание и не может полностью мирно сосуществовать с первым, случаются моменты, когда они вовсе начинают работать враздрай.

Виновато обычно влияние извне. Правда, нередки и случаи зарождения бури глубоко внутри, там, куда почти невозможно проникнуть ни собственным разумом, ни услугами специалиста.

Тея трусливо надеялась, что проблемы, настигшие леди Лан-Лорен, пришли откуда-то издалека, но чем дальше она погружалась в инфополе, тем вероятнее становилось обратное.

— Если вы позволите, я лично окажу необходимую помощь и…

— Животное.

Это слово было не произнесено. Процежено. Протянуто сквозь стиснутые зубы. И разумеется, относилось вовсе не к смиренно предлагающему свои услуги сканеру.

— Леди Вивис?

— Убогое, недоразвитое, недоделанное животное.

О чем, вернее, о ком идет речь, можно было догадаться без особого труда. А если присовокупить к этому выводу следующий — о наиболее вероятном маршруте леди-советницы, итог получается однозначным: в каюте милорда что-то произошло. Что-то способное вывести из себя саму Ледяную Леди.

— Ничтожное, бесполезное, тупое…

Буря не нарастала, но и не желала сдавать позиции. Оставалось лишь тяжело вздохнуть, облизнуться, представляя себе, насколько вкусным могло бы оказаться это блюдо, и разрядить обстановку. В прямом смысле слова: добавить к бушующим волнам еще одну, смоделированную искусственно, целенаправленно и беспристрастно.

Беловолосая леди не повела и бровью, почувствовав вмешательство в свое личное пространство, только перевела взгляд на сканера. Темный, как сам грех.

— Нижайше прошу прощения, но другого выхода не было.

Тея слегка лукавила. У любой палки всегда два конца: либо пробуешь взять чужую бурю под контроль, либо позволяешь ей созреть и выплеснуться наружу. Но второй вариант для опытного сканера сродни самоубийству. Сладостному, блаженному, желанному, однако слишком уж преждевременному.

Тея А-Кере не собиралась умирать ни сегодня, ни в обозримом будущем. Пока жива надежда на то, что милорд однажды заметит свою покорную слугу и отметит ее старания…

— Я достаточно крепко держала себя в руках.

— О, конечно, леди! Никто не посмел бы усомниться в вашей стойкости.

— Кроме вас?

Что ж, можно констатировать: буря стихла. Разлилась штилем по всей округе. Правда, дурное настроение леди-советницы никуда не делось, и теперь его прицел норовил сместиться на первого попавшегося.

— Я отвечаю за безопасность здоровья экипажа — телесную и все прочие. С меня будет спрос в любом случае, что бы ни случилось, а потому нет особой разницы, какой способ действий выбрать.

Главное, спрашивать вправе лишь милорд. Окажется ли он снисходительным или, напротив, будет крайне суров, из его рук можно принять все что угодно.

— Что вы прочитали?

— Леди?

— Не отпирайтесь. Полагаю, вы вели себя деликатно, но остаться глухой и слепой не могли. Итак?

Тея и не рассчитывала отделаться легким испугом. С другой стороны, ее совесть была совершенно чиста: любой приглашенный эксперт подтвердит, что сканер не зашел дальше необходимого в своих изысканиях.

— Ваши контуры находились в отчетливо нестабильном состоянии.

— По причине?

— Я могу только предполагать, леди.

— Так предположите.

Чтобы сложить два и два, талантов сканера не нужно. Как и многого другого. Но очевидные решения всегда опасны именно своей доступной простотой, ведь, выбирая между черным и белым, нельзя ни ошибиться, ни оказаться правым.

— Вас расстроило нечто, произошедшее в каюте милорда.

По бледным губам леди Лан-Лорен пробежал еще один всполох. К счастью, последний.

— Нечто? Пусть будет так. Нечто, произошедшее в присутствии лорда Айдена. Больших подробностей не требуется. Ни мне, ни вам. Мы поняли друг друга?

Тея поспешила поклониться. Почти с той же услужливостью, что и перед своим сюзереном.

— Можете идти.

Строго говоря, это старший сканер семьи Кер-Кален мог разбрасываться подобными разрешениями в пределах корабля, на котором поднято личное знамя лорда, а не чужак, хоть и высокопоставленный, но Тея предпочла пропустить нахальный укол мимо. По двум весомым причинам.

Во-первых, милорд безупречен в обращении с женщинами, не важно, каким статусом они наделены, а значит, во вспышке гнева леди-советницы виноват кто-то другой, из чего вытекает загадочное и вопросительное «во-вторых».

Что и как ухитрился проделать тот безобидный субнормал, если броня Ледяной Леди не просто дала трещину, а почти раскололась?

Любой другой на ее месте не преминул бы расспросить сканера о результатах недавно проведенного приватного исследования. Любой, но только не Вивис. И вовсе не потому, что подобный интерес мог быть превратно истолкован, мог вызвать ненужные вопросы, а также массу других побочных эффектов.

Она бы ничего не сказала, эта пышногрудая Тея, бесконечно преданная своему господину. Сослалась на вассальную клятву или просто промолчала бы. Впрочем, кому нужны ее выводы? То, что субнормал, которого Айден притащил с собой из какой-то захудалой дыры, ни на что не годен, видно невооруженным взглядом.

Он ведь не откликнулся. Даже на самый сильный из уровней напряжения, а значит, обладал всего одним контуром. Единственным. Природным. И не подлежащим модификации, иначе эта процедура была бы произведена в первую очередь, сразу по прибытии.

Так почему он все еще остается здесь? И почему Айден носится с ним как с невиданным сокровищем?

Существенную для дела информацию следует получать только из первых рук — этот закон леди Лан-Лорен чтила свято и исполняла при любой возможности. Но поскольку доступных свидетелей-участников-очевидцев было всего лишь двое, и первый уже дал понять, что не станет откровенничать, оставалось попробовать приложить усилия ко второму.

Вивис никогда не ладила с младшей сестрой лорда-претендента, и вполне взаимно. При том, что в них находили определенное сходство, две блондинки лишь вынужденно терпели друг друга, но не более того. Могло ли дело в итоге дойти до открытого противостояния? Об этом Ледяная Леди старалась не думать раньше времени. Хотя бы потому, что Айзе Кер-Кален выбрала своей стезей военную службу. Позволявшую ей, кстати, беспрепятственно следовать за Айденом по всей доступной вселенной, тогда как леди-советница должна была довольствоваться для редких встреч с другом детства лишь официальными поводами.

— Счастлива тебя видеть, милая Айзе!

— Ах-ха.

Ей, как и брату, черный цвет идет, прямо-таки, дьявольски. И наверняка оделась не по полной форме, чтобы демонстрировать свою стать. А еще вечная эта поза, с ногами, закинутыми на любой предмет, который окажется достаточно близко к креслу… Поза, из которой адъютант Кер-Кален способна перейти в боевую стойку за считаные мгновения.

— Можно отнять немного драгоценных минут твоего отдыха?

Взгляды у них совсем разные. И как так получается? Разрез глаз, размер, цвет, длина ресниц практически идентичны, но спутать невозможно.

— Попробуй.

Этикет, пиетет, устав… Для Айзе Кер-Кален эти понятия имели весьма ограниченный смысл и относились преимущественно к брату, благо последний присвоенный чин легко позволял отступать от многих правил.

— Сразу занимаешь оборону?

— Не помешает.

— Милая Айзе… — Вивис сделала ровно три шага по направлению к кушетке, на которой вольготно расположилась леди-адъютант. — Возможно, нам придется провести и официальную беседу, но я предпочла бы прояснить отдельные вопросы без протокола.

— Рискни.

Односложность ответов, многими принятая бы за явный признак враждебности, напротив, несколько приободрила Ледяную Леди. Вот если бы собеседница промолчала хотя бы один-единственный раз, тогда можно было бы отправляться восвояси.

— Твои впечатления — вот и все, что мне нужно. Технические подробности я увижу в рапорте.

— И что именно должно было меня впечатлить?

Фразы стали длиннее? Значит, Айзе насторожилась. Значит, что-то из происшедшего и происходящего все-таки не укладывается в нормальный ход событий.

— Тебе виднее. При проведении боевых действий эмоциональной окраске происходящего почти никогда не придают значения, но мы же с тобой сейчас не на войне?

— А жаль. Не находишь?

Вивис изобразила в ответ улыбку, хотя правильнее всего сейчас было бы оскалиться.

Тяжело иметь дело с людьми, во всех жизненных ситуациях предпочитающими применять силовые решения. Даже если ты способна ответить вполне адекватно, опускаться до общения «на кулачках» неприемлемо. Неподобающе. Это возвращение к прошлому твоего рода, к атавистическому, животному…

Опять этот звон по всему телу! Почему? Откуда? Было ведь не слишком больно. Совсем не больно. Возмутительно, и только.

— Милая Вивис?

— Прости, отвлеклась.

— Неужели нашелся кто-то, способный тебя отвлекать?

— Кто-то?

Вот сейчас взгляды брата и сестры, пожалуй, чуточку походят друг на друга. Выражением снисходительного превосходства.

— Тебе виднее. Но поверь, заметят и остальные.

Заметят? Что?

Спросить? Уточнить? Выяснить детали? Нет, это лишь подтвердит догадку Айзе. О чем бы она ни догадывалась.

— Вернемся к теме беседы?

— Как пожелаешь.

— Почему Айден выбрал именно ту планету? На основании анализа? Или повлияло что-то личное, неосознанное? Может быть, случайный перепад настроения?

— Мы имеем в виду одного и того же человека?

Отлично. Значит, все-таки каприза не было. Это облегчает задачу, хотя и не объясняет причин.

— В ходе проведения операции возникали какие-нибудь непредвиденные трудности?

— Не больше чем обычно.

— Включая финальную стадию?

Молчание.

— Изменение цели предполагалось изначально?

Ни звука.

— Милая Айзе, не думай, что я пытаюсь тебя в чем-то обвинить или…

— Я вообще предпочитаю не думать. На это есть командир.

Они разошлись во мнениях, это точно! Возможно, даже поспорили. Вот она, крохотная трещина, в которую можно забить клин и попытаться…

Вивис поспешила выровнять дыхание.

Удачный день. Многообещающий. Несмотря на то, как начался. Или именно благодаря своему началу?

— Я исполняю приказы.

— Разумеется. Но исполнительность не отменяет наличия собственного мнения. Оно ведь имеется?

— Спроси прямо, получишь прямой ответ.

Это совет? Нет, больше похоже на разрешение. Интересно, с чего бы вдруг Айзе смилостивилась? Даже, можно сказать, снизошла?

— Субнормал. Почему?

Небрежное пожатие плечами.

— Или он — что-то другое? След Потерянного Поколения, например?

Взгляд адъютанта остановился. Но не так, будто наткнулся на невидимую преграду, а замер. Словно перед броском.

— Об этом ты тоже не думала, милая Айзе?

Все еще неподвижный. И совершенно бесстрастный.

— Тебя не поставили в известность. Как обидно… Но это право командира, не так ли?

Вивис торжествовала. Разумеется, глубоко внутри, тщательно контролируя выход эмоций.

Истина не стала ближе. Ни на волосок. Первое попавшееся на язык предположение не окажется верным просто потому, что не может быть таковым, и все же… Сомнение посеяно. Да-да, в ту самую трещину!

— Ты верно подметила, Айден никогда ничего не делает без веской причины и обстоятельного обдумывания. У него ведь было достаточно времени?

Губы леди-адъютанта шевельнулись, еле заметно кривясь, но не проронили ни звука.

— Он проводил операцию лично. И большую часть времени был предоставлен самому себе. Сколько часов? Дней? План Острийского переворота был составлен между полуднем и началом сумерек, и это еще не самый «быстрый» пример из истории. Так что, милая Айзе, при всей твоей нелюбви к размышлениям, пора начинать. Не находишь?

Светлые ресницы дрогнули, на мгновение скрывая взгляд, а потом в глаза леди-адъютанта вернулась прежняя ленивая скука. Как раз вовремя, потому что дверь кают-компании прошелестела, разбавляя женское общество появлением мужчины.

— Мои любимые кружевницы плетут очередной заговор?

Он всегда улавливал суть происходящего с предельной точностью, хотя в генетической линии семьи Кер-Кален не было ни одного обладающего способностями сканера, даже в зачаточном состоянии. Ледяная Леди не могла пожаловаться на собственную проницательность, но соревноваться с Айденом было бессмысленно и бесполезно. Оставалось только молча позавидовать лорду-претенденту десятого ранга и беззаботно улыбнуться:

— Чем же еще заниматься женщинам?

Всего два взгляда. Один, короткий, в сторону Айзе. Второй, намного более церемонный и многозначительный, прямо в глаза Вивис.

— Рапорт будет представлен вам в скором времени, леди.

— Почему не сейчас?

— Я должен закончить одно дело. А после этого предстану в ваше полное распоряжение.

То есть на какое-то время займется тотальным контролем ситуации и не позволит совать нос в свои планы? Это так прозрачно… Но он откровенен, а значит, настроен решительно и перечить не стоит. Пока, по крайней мере.

— Я подожду.

С другой стороны, все складывается как нельзя более удачно. Если Айден будет отвлечен «своим» делом, ничто не помешает заняться сомнениями Айзе еще тщательнее и…

— Адъютант, вы мне нужны.

Вот так всегда! Только построишь далеко идущие планы, кто-нибудь разрушит их еще в зародыше.

Но да, он не мог не уловить возникшую слабину, иначе не назывался бы лордом-претендентом. И если судить совсем уж строго, ранг значения не имеет. Потому что Айден Кер-Кален — единственный идеальный кандидат. И его счастье, что остальные этого пока не признают.

— С вашего позволения, леди.

Это наверняка хитроумное многоходовое построение, просчитанное по меньшей мере на три варианта развития каждой ситуации, как и полагается по классике. Партия, в которой любой фигуре, независимо от ее возможностей и положения, предписана своя роль, четкая, не обсуждающаяся и эффективная. Да, именно так. Разве может быть иначе?

С Айденом? Нет, никогда. Однако больше всего прочего Вивис опасалась совсем другого объяснения творящемуся безумию.

Что, если все поступки лорда-претендента на самом деле вытекают из мимолетной прихоти? Тогда о последствиях можно только тревожиться.

Вахта третья

Он разноцветный. Космос.

Сначала кажется, что там, за панорамным окном, одна только темень, но стоит присмотреться, и красок оказывается больше, чем можно было ожидать. Разноцветные облака парят везде и всюду, даже звезды через них можно рассмотреть с трудом.

— Что Иванушка не весел, что головушку повесил?

— Ыыы.

Это не стекло. Слишком мягкое. Пружинящее. Прогибающееся, когда я бухаюсь в него лбом. Так даже шишку не заработаешь.

— У тебя такой вид, как будто ты хочешь выйти вон. И немедленно.

— А это возможно?

— Технически? Да. Но я вынужден запретить тебе подобные действия. Запретил бы и мысли, но…

Он стоит, прислонившись к стене, скрестив руки на груди и глядя на меня. Неотрывно. Стекло отражает обстановку у меня за спиной неясно, смазанно, но за все время полета, с той минуты, как блондин поднялся сюда, в бельэтаж над местом пилота, поза не изменилась ни на йоту.

— Снова нестыковка интерфейсов?

— Она самая.

— А иначе, действительно? Запрещал бы думать?

— Иногда это полезно.

Пожалуй, соглашусь. Мне было бы сейчас проще, если бы голова опустела. Не то чтобы в ней присутствует много мыслей, но и то, что есть, нервирует будь здоров.

— Тогда, наверное, стоит пожалеть, что я… не дорос.

Хорошо быть генералом. Или адмиралом. Или начальником, понятия не имею, какого чина, но явно высокого: и тебя самого, что называется, едят глазами, и отводят взгляды от того, что видеть не положено.

Почетный караул не соорудили, конечно. Не то событие. Но по стеночке люди стояли. На всем протяжении коридора, ведущего в ангар к местной взлетной полосе. И тщательно делали вид, что им нет никакого дела до Стасика, плетущегося в арьергарде высокого блондина.

На затылке у меня глаз отродясь не было, но положения это не меняло: спина аж взмокла под одолженным кителем, хотя жары вокруг по-прежнему не наступало. Пот был холодным и прошиб по полной программе, потому что все они…

Смотрели вслед. Поворачивая головы, как по команде. А может, им так и полагалось? Местные правила, традиции, все такое?

Каждый взгляд словно впивался в спину. И не отцеплялся, пока нас не разделила стальная дверь. Ну, может, и не совсем стальная, но массивная и надежная.

— Если что-то беспокоит, скажи.

А что меня может беспокоить? Выспан. Накормлен. Естественные надобности удовлетворены. Хотя да, туалет здешний, это что-то с чем-то… В процессе практически не участвуешь, умная техника все делает за тебя. Деликатности, конечно, кот наплакал, удовольствия еще меньше, зато быстро, чисто, эффективно. Ну почувствуешь себя марионеткой несколько секунд, разве проблема? Тем более, я — она и есть. Кукла, которую вынули из одной коробки, положили в другую и куда-то повезли.

— Если чего-то не понимаешь, спроси.

Вопрос всего один: что я здесь забыл? Но шиш мне кто-нибудь на него ответит. А вот чего я на самом деле не понимаю…

— Пилот. Это же пилот, правда? Ой управляет сейчас хоть чем-то? И вообще, бодрствует?

Да, мне уровень местных технологий не оценить, даже не пытаюсь. Только все когда-либо увиденное и услышанное, а также основанное на собственном опыте, говорит о том, что за рулем надо сохранять сосредоточенность. Хотя бы мизерную. А тот товарищ внизу…

Сидит в кресле наискосок? Ладно. Положив ноги на приборную доску? И такие уникумы бывают, наверное. Но поза, положение каждой части тела — все вместе выглядит вопиюще расслабленным. Расхристанным, как любила выражаться бабушка. И доверия не внушает.

— Есть сомнения?

— Э… Да.

— Адъютант!

Голос он повысил совсем чуть-чуть, а показалось, что по кабине загуляло эхо. Но это было куда меньшим чудом, чем то, которое произошло внизу, у нас, можно сказать, под ногами.

Пилот, еще мгновение назад валявший дурака, стоял рядом с креслом, вытянувшись по стойке «смирно» или очень на это похоже. Причем стоял вовсе не с той стороны, куда до этого были направлены носки его сапог.

Или мне глючится, или он сделал сальто? Реально?

— А еще раз можно? Я не рассмотрел.

— На бис?

Внизу мрачно буркнули:

— Я ему что, цирковая лошадь?

Блондин хмыкнул:

— Лучше не стоит. Потом как-нибудь.

Пальцы правой руки пилота, все еще прижатой к боку, изобразили жест, в значении которого можно было не сомневаться.

— Вольно, адъютант.

И снова все то же самое: поза, ноги, полное безразличие.

— Теперь чувствуешь себя увереннее?

— Немного.

— Мы в надежных руках, поверь.

Верю. Реакция молниеносная. Готовность — стопроцентная. Может, даже больше.

— И мы… Да, уже почти на месте. Что скажешь?

О комке металлолома, наплывающем на нас с неотвратимостью столкновения?

Пять секунд. Полет нормальный.

— Большой.

Десять секунд. То ли мы ускорились, то ли зрение шалит.

— Очень большой.

Корабля, с которого стартовал наш катер, я не видел: пилот обошелся без почетного круга. Подозреваю, что там тоже внушительная была посудина, но эта…

И да, чем ближе мы подлетали, тем яснее становилось, что у неизвестного скульптора по металлу был вполне определенный замысел. А вот воплотился ли он в жизнь?

Громадина, закрывшая собой звезды, казалась однотонно темной лишь поначалу. Когда глаза попривыкли, начал проступать тонкий рельеф соединительных швов, ребер и прочих конструктивных элементов. Правда, изящества сооружению это не прибавило.

Неужели оно летает? А где же стремительные обводы, обтекаемые формы, хищные линии? Хотя…

Говорят, не нужны такие изыски посреди безвоздушного пространства. Мешать не будет, но и помогать не станет, значит, лишнее это. Суета и тщета.

— Швартуемся, — приказал блондин.

Катер послушно скользнул вдоль одного из странно свитых металлических жгутов, юркнул внутрь, понесся по ажурному коридору.

Просторно здесь. Наверное, еще с десяток таких же машинок поместилось бы, причем в одну линию. Что же за гиганты отстроили все это? И для чего?

— Уже скоро.

Охотно верю. Тем более на горизонте замаячило нечто похожее на дверь. То есть ворота.

— Основная палуба закрыта для посадки, так что идем в обход.

Он поясняет или извиняется?

Створки поехали в стороны, когда до них оставалось метров… А, да что я себя обманываю? Понятия не имею о здешних размерах.

Катер остановился. Повис, словно чего-то ожидая. И ожидание оправдалось: с шипением и скрежетом, которые были слышны даже в кабине, из стены начали выдвигаться… Скажем, железяки. Может, балки, может, стапели. Парковочные приспособления, в общем. На ходу раскладывающиеся и раскрывающиеся.

Не знаю, сколько минут я стоял на полу ангара, разглядывая стальной гамак, принявший в свои объятия катер. Пялился, и все тут. Красиво же. Грандиозно. Главное, совершенно непонятно на первый взгляд, что откуда выросло, но если присмотреться повнимательнее…

— Еще успеешь налюбоваться, — пообещал блондин. — Будет время.

И бодро направился к дальней стене, на которой вырисовывались контуры дверей, явно предназначенных не для машин, а для тех, кто ими управляет.

Потолок маячил где-то высоко-высоко над головой, пол отзывался гулко, но коротко, глотая эхо шагов. Центральное освещение наверняка имелось, но сейчас призрачный свет давали только огоньки, рассыпанные под ногами и складывающиеся в узор прямых или плавно изогнутых линий.

А вот за створками, открывшими проход в коридор, картина оказалась другой. Правда, стоило миновать очередную переборку, сзади все снова погружалось во мрак, зато еще не пройденный путь был залит светом. Даже чересчур. И уже через пару минут марша мне отчаянно захотелось сменить его мертвенно-белый оттенок на что-нибудь другое.

По левую и правую руку часто возникали очередные дверные контуры, похожие друг на друга как две капли воды и никак не реагировавшие на наше приближение. Вообще складывалось впечатление, что вокруг нет ни одной живой души, только мы двое, затерянные в нагромождении металла, углубляемся все дальше и дальше, чтобы…

Топ-топ-топ.

Откуда этот звук? Сзади? Ни черта не разглядеть.

— Ты слышал?

— Не обращай внимания.

Хорошо ему говорить! А меня тени в темноте всегда заставляли нервничать.

— Здесь есть кто-то еще, кроме нас?

— Не столько, сколько нужно.

Невнятный ответ. Или медузы халтурят, что тоже очень возможно. Но так лучше, чем получить очередную цитату и мучительно пытаться ее истолковать.

Удружил мне блондин, нечего сказать! Если бы я заранее знал, что всю оставшуюся жизнь придется пользоваться лишь собственным словарным запасом, не стал бы запоминать все подряд, что влетало в уши. Нет, даже слушать бы не стал. «Если», «то», «иначе» — и ни шага в сторону. Чтобы описать суть любой ситуации, достаточно небольшого набора простых слов, а красоты, многозначности, синонимы… это все от лукавого.

— Пришли.

Странно было, пройдя не меньше километра и не встретив на своем пути ни одного препятствия, в итоге уткнуться носом в наглухо закрытую дверь.

— Нам точно сюда?

— Больше некуда.

И то верно. Если только вернуться обратно, к катеру.

— И нам здесь рады?

— Поживем — увидим.

Блондин поднес ладонь к панели, по которой лениво ползли разноцветные огоньки. Не дотронулся, просто провел мимо, по воздуху, но светлячки застыли, мигнули, поменяли строй, и створка медленно поползла вправо.

Первая.

За ней оказалась еще одна. И еще. Розовый бутон какой-то.

То, что внутри, явно защищено на совесть. Так куда же мы пришли? И зачем?

Последний стальной лепесток с шелестом убрался в свой паз, но вместо восторга наступило разочарование. У меня лично.

Комната была сплошь забита странной мебелью, и после просторного ангара это особенно бросалось в глаза. Лабиринт инструментальных шкафов, стоек от пола до потолка и кабель-каналов. Ну или чего-то очень похожего. В неясном сумеречном свете.

— Идем.

Блондин легко ориентировался в этом мертвом лесу, а вот мне не удалось без потерь добраться до места назначения: наставил об углы синяков, ушиб палец на ноге и заработал россыпь царапин от знакомства с клубком каких-то проводов.

— Вот оно, сердце мира.

— Какого еще мира?

— Твоего.

Одинокая стойка примерно посередине комнаты, если верить ощущениям. Высотой примерно до пояса. Поверхность, изрезанная ломаными линиями, и отверстие посередине. Пустое, в глубине которого перемигиваются алые огоньки.

— Осталось только ребутнуть.

В смысле, перезагрузить? Что? Как?

Не знаю, откуда он вытащил ту палку. Где хранил все это время? Прятал под новым кителем? Или нашарил уже где-то здесь, в темном углу?

— Рестарт системы. Минутная готовность!

Кому он крикнул? Кто его может слышать в этой клетушке, кроме меня?

А вот минута его явно не такая, как моя, родная. Подлиннее. Секунд сто, не меньше.

— Всем сидеть на попе ровно!

Размахнулся. Воткнул. Вдавил до середины, не меньше. И наступила настоящая тишина.

Звуков вокруг было много. Раньше. До этого мгновения. Что-то гудело, что-то шуршало, что-то где-то топало. Да, они казались еле слышными, почти незаметными, но теперь, на фоне истинного безмолвия…

И даже собственное сердце затихло.

— Теперь ты.

— Что — я?

— Принимай вахту.

— Какую еще…

— Просто возьмись за него и вытащи.

Он об этой штуке, торчащей мечом в камне?

— И не тяни время.

— Да ничего я не…

Улыбнулся. Поощрительно. Мол, не бойся, все в норме. Так надо.

Поверить? Нет в происходящем ничего нормального, даже мне это понятно.

Довериться? Так я того. Уже. Когда шагнул с крыши.

Послушаться? Но меня не уговаривают. Просто ставят перед фактом.

Подчиниться? А другого, похоже, и не остается.

— Смотри, еще пожалеешь. И я тоже.

Улыбка стала еще шире.

Она неровная, палка эта. И не гладкая совсем: под пальцами что-то елозит, шебуршит, перетекает из стороны в сторону. Теплая, словно живая.

Как же ее вытянуть? Стоит в гнезде намертво. Вроде.

Кррак.

Ой, неужели я ее сломал? И дернул ведь несильно: так, на пробу.

А легко пошла, как будто что-то снизу подталкивает. Рвется вверх сама собой.

Эй, не так быстро!

Уфф, еле удержал.

Но руки трясутся, это факт. Да и все остальное…

Наверное, что-то похожее чувствует ребенок. Рождающийся. Когда уютная темная тишина вдруг сменяется ярким светом и какофонией звуков.

— Капитан на мостике!

Это он обо мне? Глупость какая-то.

Хотя, стоит рядом довольный, как кот, объевшийся сметаны.

— Что все это значит?

— Что все встало на свои места.

— И какое же место — мое?

Блондин театрально обвел рукой пространство, составленное из шкафов, по поверхности которых теперь бежали целые ручейки огоньков.

— Не понимаю.

— Тебя только что помазали на царство.

Нет, только не это!

— Можешь подбирать слова попроще? Вот как ты с детьми разговариваешь? Или с дебилами, что тоже подходит.

— Я крайне редко разговариваю с… А в чем проблема?

Ну вот, теперь мне придется делать то же самое, что ему насоветовал.

— Видишь ли, твои пересмешники… Время от времени шалят. Подбирают для перевода слова и фразы, которые в моем языке имеют слишком много переносных значений.

— Они не ошибаются в выборе. Почти никогда.

— Верю, верю! Но я не хочу домысливать, понимаешь? Мне нужно совершенно точно знать, о чем ты говоришь.

— Кажется, я понял. Хочешь получить подробную инструкцию?

— Да-да, именно!

— Это скучно.

Ну конечно, сыпать жаргоном и фразеологизмами куда как интереснее!

— Я думал, что будет полезнее понизить градус серьезности, а не…

— Петух тоже думал, да в суп попал.

— Петух? В суп? Зачем?

Так, ясно. Не для всего адекватный перевод найдется. Что ж, учтем на будущее.

— Теперь можешь представить, что и как? Для меня половина твоих слов примерно такая же белиберда. То есть я сердцем понимаю, о чем идет речь, но умом — нет. Вернее, не могу выбрать из множества значений единственное. Самое подходящее.

Кажется, его пробрало только сейчас. Задумался. Можно сказать, помрачнел. Правда, ненадолго: не прошло и минуты, как на лицо вновь вернулась доброжелательная улыбка.

— Постараюсь облегчить твою участь.

— Еще проще! Пожалуйста!

— О'кей.

Я с ума сойду от всего этого. И скорее, чем может показаться.

— То, что ты держишь в руках, — комендантский жезл. Ключ от всех дверей, которые здесь имеются. И не только от них.

Эта шершавая палка, по поверхности которой «пятнашками» постоянно перемещаются какие-то кубики? Железяка, отчасти похожая на разводной ключ?

— И что мне с ним делать?

— Управлять.

— Чем?

— Всем этим. — Второй раз он размахивать руками не стал, ограничился взглядом. Панорамным, так сказать.

— А что это все такое?

Блондин дернул губами, видимо, поймав себя на намерении выдать очередную поэтическую красивость.

— Мобильная база тактической поддержки. Основной регистровый класс — «Дебаркадер».

Остается только гадать, что он сказал на самом деле. Но и понятого мной достаточно, чтобы…

— База?

— Можешь называть ее домом, это тоже будет правильно. Тем более, какое-то время тебе придется здесь жить.

— Придется?

— Помнишь, я говорил, что должен извиниться?

Да, еще в самый первый раз.

— Я собирался предложить тебе работу.

И я очень на это надеялся. Как всегда зря.

— Но, учитывая открывшиеся обстоятельства, мне потребовалось пересмотреть планы.

Значит, работы не будет? Или я снова чего-то не догоняю?

— Зато здесь условия вполне подходящие.

— Для чего?

— Для адаптации. Скорее всего тебе не нужно долго привыкать к нашему миру, но это процесс обоюдный. Мир тоже должен привыкнуть к тебе.

Изо всего, что блондин говорит, можно заключить только одно…

Это всерьез и надолго.

— Здесь тебя никто не потревожит. А у меня появится время для составления нового плана.

Дом, говоришь? Точно не тюрьма и не ссылка?

— Скучать не будешь: хозяйство большое. Пока примешь его по-настоящему, как раз во всем и разберешься.

И видимо, без подсказок? А я разве нанимался решать ребусы, ответов на которые физически не могу знать?

— Адъютант, загляните в аппаратную!

Пилот же не шел вслед за нами по коридору, как же смог возникнуть в дверях, едва отзвучало последнее слово?

Вернее, смогла.

Она.

Со спины, да еще в одинаковой форме, фигуры и затылки у них с блондином похожи, а вот теперь, когда к тылу прибавился фронт, различия очевидны. Не бросаются в глаза, правда, а скорее деликатно детализируют.

И в лицах много общего. Словно родственники. Брат и сестра.

— Ваше новое место службы. Располагайтесь.

— Коммандер?

Ага, ей услышанное явно не понравилось, тут и к гадалке ходить не надо.

— Ввиду неполной укомплектованности официальный статус консультанта не имеет смысла, но круг обязанностей можете считать тем же. До следующего назначения.

— Это решение?

— Это приказ.

На лице блондинки не дрогнул ни один мускул, и вместе с тем отразилось глубокое презрение. Причем не в отношении того, кто приказывал.

— Разрешите идти?

Ответа дожидаться не стала: повернулась и загрохотала шагами по коридору. Сапоги у нее с подковами, что ли? Так в первый-то раз появилась совершенно бесшумно.

— Обязательно было приказывать?

— Так полагается.

— Как-то рвения у нее маловато… Вообще нет. Ни капельки.

Вздохнул:

— Об этом не беспокойся. Приказы не обсуждаются и не подвергаются сомнению.

— Твои?

— Почему? Любые.

— Даже дурацкие?

— Поясни.

А тут-то что непонятного? Ну с петухом ладно, есть трудности. Но армия разве не везде одинакова?

— Командир ведь тоже человек. И может чудить. Съел что-то не то, выспался плохо… Да мало ли причин? Из-за ерунды иногда кучу дров наломать можно.

— Подчиненные это знают.

— И все равно слушаются?

Задумался. Потер подбородок.

— Разница в основных принципах. Да, точно.

— Я чего-то не понимаю?

— Наш мир давно прошел тот этап, когда командир назначался. Все стало немного иначе. Подчиненные решают, кому делегировать полномочия управления.

— А бардака не получается? Выбрать ведь могут кого угодно.

— Если выбрали путь, идут по нему без колебаний. Ты поступил точно так же. И это еще раз доказывает, что до будущего вашему миру осталось совсем немного времени.

— Не все у нас такие, как я.

— Процесс запущен, вот что главное.

Да, но в какую сторону? Мне с моей болотной кочки видно другое: Стасики вымирают, а не множатся.

— Последняя необходимая формальность. — Из пальцев блондина прямо по воздуху потянулись лучики света, сплетаясь в подобие клавиатуры. — Авторизация. Имя.

— Мое?

Улыбка в ответ.

— Стас.

— И все?

Нет, конечно. Но собственное полное имя меня никогда не вдохновляло.

— Нужно что-то подлиннее.

Эх…

— Станислав Валерьевич.

— О, теперь достаточно.

И слава богу. Потому что про фамилию лучше не вспоминать.

— Лерыч. Хорошо звучит.

Не-ет! Ненавижу. Со школы.

— Что-то не так?

— Мм… Мне не нравится, когда меня так называют.

— Почему? Вполне благозвучно.

— Ну, знаешь ли, у нас с тобой разные понятия о…

— Стоп! Все. Понял. Моя вина.

О чем это он?

— Они ведь все подряд переводят.

Медузки-то? Видимо, да.

— И оригинальное звучание тоже замещается. Как я сразу не сообразил… Ну ничего, это поправимо.

Ага. К примеру, есть такая штука, гильотиной называется. Она вообще лечит сразу и от всех болезней.

— Ты слышишь результат трансляции, без оригинала. Можно было бы настроить в параллель, но тогда у тебя в голове постоянно будет фонить, а это не очень приятно.

Белый шум с утра до ночи? Еще бы.

— Есть другой способ. Если тебе нужно узнать, как то или другое слово звучит на самом деле, сообщи об этом пересмешникам, и они отключатся.

— Как?

— Снизят мощность нейронных связей.

— Да я не об этом! Как сообщать?

— За ухом.

— Что?

— Потрогай.

Небольшая припухлость. Шишечка.

— Надавишь на нее, и все.

— А потом?

— Еще раз надавишь. Простейшая кодировка.

Да, куда уж проще.

— Ну как? Хочешь услышать свое имя так, как его слышу я?

Страшновато что-то. Но хуже ведь получиться не может?

— Готов?

Не раздавить бы их только…

— Валяй.

— Таас. Вэл-Ирч.

Никогда не чувствовал себя одиноким, хотя родителям было, в сущности, чихать на мои детские развлечения и проблемы: вечно в высоком, духовном и словесном — такое вот жизненное кредо. Главное, они присутствовали рядом. Всегда кто-то присутствовал. Не стало предков? Их место заняла бабушка. И переход произошел настолько плавно, что ни сознание, ни подсознание не задавались на эту тему вопросами. Ни разу.

Да даже последние похороны… Прощание с останками всего значимого и важного для меня, и то не принесло тревогу. Пустоту? Пожалуй. Но та, домашняя, не напрягала. Не душила так, как нынешняя.

Провожать не надо, сказал он, плохая примета.

Соврал? Конечно. Наверняка испугался, что я не найду дорогу обратно. А может, просто не любит прощаний у трапа. Его право, в конце концов. Только когда все звуки, кроме тех, что отмечают жизнедеятельность приборов, стихли, наступила моя очередь бояться.

У тебя есть все, что нужно, сказал он.

Ага, так я и поверил! Хотя, если сказать по правде…

Встречались мне люди, похожие на блондина. Редко, мимолетно, зато ощущение оставляли — один в один.

Властные? Нет, просто уверенные. Например, в том, что любое их действие необходимо и достаточно. Отвечающие за каждое слово. Впрямую все это, конечно, не декларировалось, не лезло на рожон, как говорится, но чувствовалось прямо-таки кожей.

За такими людьми хочется идти. Неудержимо. Наверное, потому что и сам автоматически становишься частью чего-то намного более хорошего, правильного и достойного, чем ты есть в действительности. И пусть это чувство заемное, взятое напрокат или тайком стыренное, тяга с каждой минутой только усиливается.

Лидерство, как оно есть…

Не стоит беспокоиться, сказал он.

Ну конечно! А о чем тут вообще беспокоиться?

Ни одного знакомого. Ни единого представления о том, где нахожусь. Никаких знаний о мире, в который меня притащили. Ничего под руками, кроме…

Он все время шевелится, ключ этот разводной. Дрожит. Вибрирует. Гоняет по себе взад и вперед металлических мурашей, щекоча ладони. Живет полной жизнью, в общем. Своей собственной. И если долго и пристально смотреть на крохотных таракашек…

Нет, лучше зажмуриться. Представить, что все в порядке. Что холодная сталь под задницей и за спиной — это норма. Что мерный гул, заметный скорее на ощупь, чем на слух, — изысканная мелодия. Что самый последний винтик в любом механизме все равно выполняет какую-то функцию, без которой не получается целостности. Цельности. Общности. Единения.

— Не спи.

Они все-таки удивительно похожи. Родственники, наверное. Брат и сестра.

Только ее губы, похоже, неспособны улыбаться вовсе. Двигаются, но не более того. И во взгляде — полнейшее безразличие. Остается лишь надеяться, что оно относится не ко мне. То есть не ко мне одному, а вообще. К миру, к жизни, к полученному приказу.

— Замерзнешь.

Она права: пальцы коченеют. Даже сжимаясь на подаренной палке, которая намного теплее здешних стен. Перчатки раздобыть надо. Или варежки. Если, конечно, этот предмет одежды знаком местной публике. А в этом возникают определенные сомнения, стоит взглянуть на наряд блондинки.

Нет, конечно, можно предположить, что ткань комбеза, при всей ее тонкости, обладает некими микро-нано-чудо-свойствами, дарящими тепло и комфорт… Ага, если на тебе не надет точно такой же, и ты дрожишь в нем, как осиновый лист.

Ей-то точно не холодно, вон, даже ворот не застегнут до конца. Такое впечатление, что выкини блондинку в открытый космос, она бы даже не поежилась.

— Почему здесь так холодно?

— На строевом корабле холодно. Здесь — курорт.

Какие воодушевляющие подробности, право слово!

Ничего, вот найду местный кондиционер, и курорт устрою на самом деле. Я же теперь вроде как начальник над этим гробом железным?

Будем считать, что да. А в дверях стоит моя, э-э-э, первая подчиненная.

— Как вас зовут?

— Адъютант.

Формальность, конечно, хороша. Когда приказывают и исполняют. Но жизнь обычно состоит из кучи других отношений, которые требуют, скажем так, куда большей интимности.

— Наверное, я выразился недостаточно ясно. Как к вам обращаться?

— Адъютант.

— И все?

— С тебя хватит.

Ой, беда-беда, огорчение.

Не о чем беспокоиться, да? Уже вижу первую проблему. Воочию.

С самого начала было ясно, что между нами ничего теплого не намечается, но чтобы настолько…

И очаровать ее не получится. Не тот типаж. Правда, признаться, и из меня чаровник аховый: на что-то положительное надеяться бесполезно. Ну разве только, что на меня и правда, положат.

Хорошо, давайте тогда расставим все точки, хоть над «i», хоть над «ё».

— Вам вменены обязанности в моем отношении. Какие?

Она ответила через паузу, сухо плюнув:

— Служить и защищать.

И как именно я должен понимать этот лозунг в применении к себе самому? Краткость, конечно, сестра таланта, но лучше бы блондинка разразилась красочной речью минуты эдак на три.

Эх, мечты, мечты…

— А помогать?

— Комендант распоряжается. Не просит.

Ну да, ну да. Именно поэтому и не падаю в ножки: бесполезно. Фигуры расставлены, ходы предписаны. У нее одни клеточки, у меня — другие.

— Тогда — ведите.

— Место назначения?

Вот тут мы реагируем мгновенно и даже с готовностью. Видимо, потому что так полагается по уставу. Что ж, примем за данность: дружеской поддержки с этой стороны ждать не приходится. А других сторон в пределах видимости…

Да и ладно. На повестке дня совсем другой вопрос: куда отправиться?

Наверняка должна быть личная комната. Каюта. Апартаменты. Впрочем, успеется. Когда начальника нового назначают, он не с заселения начинает. Надо прийти, осмотреться, представиться, наконец, всем заинтересованным и причастным. Застолбить территорию, в общем.

— Рабочее. Мое рабочее место. Где я должен официально присутствовать?

Двинула бровями. Повернулась, только что каблуками не щелкнула.

— За мной.

И кто из нас командир? В лучшем случае налицо паритет отношений.

Но поторопиться стоит: если убежит за ближайший поворот коридора, черта лысого я ее потом догоню.

Ну надо же, стоит на месте. Ждет?

— Уходя, гасите свет.

— А?

— В аппаратную посторонним вход воспрещен.

Дверь надо закрыть за собой? Так бы прямо и сказала. Да я с радостью. Вот только…

А как это сделать?

Блондин просто повел рукой, и сим-сим открылся. Моей ладони на это хватит?

Не-а, никакого эффекта.

— Скважина.

Да, есть какое-то отверстие под панелью с огоньками. Причудливое.

— И что я туда должен вставить?

Дернула головой, словно хотела обернуться, но в последний момент передумала.

— Ключ.

Какой? Дубину, которую мне всучили? Так она ни одним концом сюда не проле…

Металлические мураши взвились вихрем и застыли. Сложив из себя, как из конструктора Лего, фигурку на конце жезла. Странноватую, но контурами точно соответствующую скважине.

Шурх. Крак. Шшш. Лепестки начали схлопываться один за другим.

И правда, ключ от всех дверей получается. Отмычка, вернее. Универсальная.

Ну что ж, теперь можно и идти, если все правила выполнены…

Только куда? Все-таки убежала. Не уследил: коридор девственно пуст и тих.

— Адъютант?

— Сюда.

Ну точно, она уже за поворотом.

А вот этой ниши здесь не было. Мы же мимо проходили, и переборка выглядела как переборка. Со швами, но и только. Откуда же все взялось?

Да и… Дыра что, сквозная?

— Это лифт?

Мне не ответили. Посмотрели. Шагнули. Пропали.

Ага, именно так: была, да сплыла. Вернее, сгинула.

Никакой кабины, даже намека. Шахта, бесконечно уходящая вверх и вниз. Оконтуренная световодами и жгутами кабелей.

— Чего стоим, кого ждем? — глухо прозвучало откуда-то издалека.

— Я не совсем…

— Два шага вперед.

Это как раз будет где-то между порогом и центром шахты. В полнейшей пустоте. А я не умею шагать по воздуху.

— Марш!

Окрик стегнул по ушам больнее, чем по заднице, подтолкнув…

А, была не была!

Впрочем, шаг удалось сделать всего один: едва центр тяжести тела оказался за порогом, от моей воли перестало зависеть что бы то ни было. Потому что шахта без лифта, как и разводной ключ, тоже жила своей жизнью.

Он был плотным, здешний воздух, бесцеремонно тащивший меня в неизвестном направлении с неизвестной, но весьма значительной скоростью. По крайней мере, метки этажей или что-то вроде того, пролетали перед глазами, почти сливаясь в непрерывную линию.

А еще болтало. Натурально, от стенки к стенке, всякий раз отталкивая обратно, когда между моим носом и сплетением кабель-каналов оставалось не больше длины ладони.

Но испугаться по-настоящему я не успел.

Хрясь!

Бамс.

Твердый пол под ногами? Какое счастье!

— Сказано было: два шага.

— А…

Там было все-таки лучше. В шахте. Четко заданное направление движения имеет свои преимущества. А свобода почему-то первым делом заставила голову пойти в пляс.

— Иначе дребезг стихнет только через два оборота.

— Э…

Оборота вокруг чего?

— Отпускаю. Готов?

О чем это она? А, разжала пальцы на моем поясе, за который, собственно, и вытянула меня из шахты.

Ой… Зря.

Бум-м-м.

Хорошо, что за спиной стена — дальше не упадешь. Хотя…

Всегда можно сползти по ней на пол.

Вот только не надо на меня так смотреть! Укоризненно и уничижительно. Сам знаю, что олух и бездарь и с первого раза никогда ничего не мог сделать как надо.

— Отдохнул?

Ни капельки. Мне, может, чтобы прийти в себя, не минута понадобится, а целая жизнь. Вся, которая осталась.

— Подъем!

А из шахты ее голос приятнее звучал. Тише, по крайней мере.

— Сейчас…

Не, руки-ноги двигаются, уже хорошо. Вразнобой, правда, немного, но хоть не падаю.

— Далеко еще?

— Здесь.

Ничего, как с дверьми управляться, мы теперь знаем. Ученые. А вот что делать со всем тем, что за ними прячется?

Больше всего открывшееся помещение походило на ангар, в котором пришвартовался наш катер, только потолок был пониже: метр свободного пространства над головой, не больше. Но высота — всего лишь одно из измерений. Что же касается длины и ширины…

Нет, правильнее будет сказать, радиуса. Потому что комната — круглая. Может быть, не абсолютно, но первое впечатление именно такое. А второе еще занимательнее.

Пустота.

Ни одного предмета мебели вокруг. Стены голые, потолок голый, пол… Если бы не швы, видимо необходимые в силу конструктивных особенностей, глазу и вовсе не за что было бы зацепиться. Только впереди, на другом конце диаметра, смутно маячит что-то вроде нароста на стволе дерева.

— И куда мы пришли?

Горький опыт подсказывал: избыточной информации со стороны адъютанта не поступит ни в коем случае. Так и получилось. Вместо ответа, хотя бы односложного, если уж на то пошло, блондинка взмахнула рукой, как дирижер, только что без палочки. И представление началось. Точнее, светопреставление.

Все пространство комнаты прорезали лучи. Яркие и прозрачные, мутные и размытые, стерильно-белые и радужно-многоцветные, прямые и изгибающиеся под немыслимыми углами. Пару секунд они крутились как в калейдоскопе, потом застыли, словно получив на это особую команду.

Десятки, может быть, сотни… Проекций? Нет. Понадобилось бы огромное количество источников света, а стены как были, так и остались голыми. Да и, если поднести руку, поставить ладонь на пути… Картинка не реагирует. Лучик входит и выходит, не искажаясь, не изменяя направление.

Все они существуют сами по себе? Автономно? А откуда вообще берутся?

Второй взмах руки, и переплетения света меркнут, то ли растворяясь в воздухе, то ли схлопываясь, каждый исключительно в своей точке.

А я еще толком ничего не успел рассмотреть. Попросить повторить, что ли?

— В «Елочка, зажгись!» играть не буду.

— Э… — Ну вот, опять обломала. Ей что, трудно? Вредничает, вот и все. — Тогда научите.

Что-то мелькнуло во взгляде, доселе мной не замеченное. Непривычное. Но слишком стремительно, чтобы распознать.

— На фига козе баян?

— Простите?

Она прошла мимо, пересекая комнату.

— Адъютант?

— Другой уровень. Этому не научишь.

А, ясно. Опять пресловутое различие в развитии? Так не надо было дразнить лишний раз. Дистанционное управление здешними ресурсами мне недоступно? Хорошо. Тогда зачем я здесь нахожусь? В качестве предмета интерьера?

— Твой способ — дедовский.

Остановилась у того самого нароста. А он, оказывается, большой: теперь стало заметно, в сравнении с человеком. Можно сказать, громоздкий.

— Чего ждем?

Вот такие у нас милые приглашения к действию… Да ладно, уже бегу. Заодно согреюсь.

Он что, еще и не цельный? Сплошные выступы и впадины, гармошкой.

— Жать здесь.

Клавиша. Нет, педаль: удобнее воспользоваться ногой. Тугая, как сволочь.

Ф-ш-ш…

Дырк. Тресь. Крак. Шурх-шурх-шурх.

Елки-палки, лес густой, вот на что это похоже. Или на скелет динозавра, только не когда он в центре зала, на постаменте, а когда ты — внутри него. Ага, прямо посреди грудной клетки.

— Пользуйся.

Как? Кнопки «пуск» нигде не наблюдается. Только гудит что-то. Или жужжит?

— Что. Новый хозяин. Надо?

Пугать меня не надо, вот что. А то чуть на задницу не сел от неожиданности.

Двое из ларца, одинаковы с лица? Ларец вижу. А больше — никого. Ни двоих, ни одного.

Голосовое управление? Только этого мне и не хватало, с моей-то везучестью. Ну положим, я еще смогу понять, о чем стрекочет невидимый собеседник, но какие слова подобрать, чтобы диалог получился осмысленным?

Что у нас? База. Поддержки. Поддерживают обычно кого-то. В процессе. А когда вокруг люди в форме, процесс может быть только одного рода. Военный. Но, как говорится, где я и где армия? Эх…

— Рапорт.

Блондинка снизошла до подсказки? Вот уж не ожидал. Но спасибо.

— Рапорт. По форме. Полный!

Гудение усилилось, словно через комнату потянулись высоковольтные провода. А потом в скелетных переплетениях один за другим начали зажигаться экраны.

Отдаленно они напоминали тот танец света и тени, что устроила блондинка, только легкости и воздушности не было: мой палец не прошел сквозь изображение, а завяз, как в густом киселе.

Линии, цифры, буквы. Много. Очень много. Но какой в них смысл, если читать я все равно не…

Мир мигнул. Еще раз. И еще. Задребезжал. Снова замер.

«Первая палуба. Состояние: консервация. Уровень энергоснабжения: два/десять. Расчетное время активации: три минуты. Команда на старт…»

Изображение плыло, как в тумане, но поверх надписей на языке, которого я не мог знать, мерцали слова родные, знакомые и… Условно говоря, понятные. По крайней мере, теперь догадаться что к чему представлялось хотя бы возможным.

Несколько сотен экранов, заполненных информацией, и это только рапорт. То есть основные сведения, важные для определения жизнеспособности. А сколько всего остается за кадром? Подумать страшно.

Вторая палуба. Третья. Четвертая. В каждой — ярусы, отсеки… Матрешки в матрешках.

М-да, это вам не Фанино «имение». Это две большие разницы.

Хотя…

— Адъютант. Каково назначение базы?

— Перевалочный пункт. Гостиница. Дом.

А значит, разница только в масштабах. Правда, огромная. И если раньше у меня в подчинении находилось всего десятка два человек, то здесь…

— Наверное, я должен представиться персоналу?

Пауза. А потом зычное:

— Слушать в отсеках!

Хорошо ей, напрямую подключается к общей трансляции одним движением бровей. А я пока даже не знаю, за что хвататься.

— Мостик. Минута готовности. Минута на марш-бросок. Время пошло!

И что теперь? Вся толпа, которая должна обслуживать здешний металлолом, сейчас набьется в эту комнату?

— Может, стоило выбрать помещение… э… побольше?

Нет, минута слабости явно прошла безвозвратно, и блондинка снова превратилась в надменную статую со скрещенными на груди руками.

Сколько их сюда набьется? Сотня? Две? Должен быть перечень должностей, где-то в мешанине экранов…

Нашел. «Список персонала. 1251 позиция».

Сколько?!

Затопчут. Как пить дать, затопчут.

— А можно… Отменить?

Ни один мускул на лице не дрогнул.

— Время.

Тишина. Пустота в дверном проеме. Презрительное:

— Разгильдяи.

Какое-то шебуршение, больше видимое, чем слышное. Хотя звуки тоже присутствуют. Пререкающиеся голоса.

— Вперед иди, однако! По старшинству!

— Смею заметить, уважаемый, что относительно табели о рангах наше положение в иерархии управления…

Порог они переступили вместе, пихая друг друга в бок. Вернее, ступал, торжественно и церемонно, только один, высокий, тощий, как богомол, а второй — круглый, похожий на медвежонка, скорее катился.

Оба сделали еще несколько шагов, остановились и изобразили внимание. У первого, флегматичного, как дохлый лев, это получилось намного лучше, а низенький толстяк нервно шарил взглядом по сторонам.

— Персонал, — резюмировала блондинка.

Дылда с выражением лица не от мира сего. Колобок, лихорадочно дожевывающий нечто истекающее соком из уголка рта по подбородку на… Форменным комбинезоном оно не было никогда, совершенно точно.

Меня хватило только на разочарованный выдох:

— И это — все?

— С тебя хватит.

Локация: планетная агломерация общего типа

Сектор: Террана

Юрисдикция: ленный домен семьи Кер-Кален

В домах, придерживающихся вековечных традиций, восход первой Солы полагается встречать благодарственным словом, обращенным к Создателю, Творцу, Разрушителю, Низвергателю и еще ста двадцати двум персонализированным ипостасям Вселенной, либо к жизни, которая не оставила тебя по наступлении нового дня.

Восход второй Солы отмечает начало краткого времени, отведенного на достойное исполнение дел домашних и личных, о которых не следует распространяться за пределами фамильных владений.

Восход третьей Солы знаменует готовность верноподданного Империи к делам государственной важности, буде он наделен соответствующими обязанностями, а при более скромном положении в обществе — попросту к труду, созидающему будущее.

Айден Кер-Кален глубоко чтил суеверия и дурные привычки предков, но сам, ночуя дома, всегда благополучно пропускал все подряд восходы мимо, и причина на это была самой что ни на есть банальной: смена режима.

Корабельная жизнь предполагает совсем другой ритм, нежели планетарная, к тому же нет никакой возможности подстроиться под суточные нормы членов экипажа, обычно весьма разномастных в плане своего происхождения — гораздо проще и практичнее установить единый порядок для всех. Но увы, то, что кажется естественным в одних условиях, отчаянно конфликтует с другими, и остается полагаться лишь на долготерпение и понимание как со стороны начальства и коллег, так и со стороны…

— Как скоро милорд намерен приступить к завтраку?

Айден зажмурился в последний раз, крепко-накрепко, и открыл глаза.

Управляющему вовсе не обязательно было прислуживать лично: сгодился бы любой понятливый слуга или, что было бы совсем уж замечательно, служанка. Однако Тейг А-Кере полагал заботу о сюзерене и господине своей первейшей обязанностью, несмотря на сравнительно юный возраст и постоянную неуверенность в правильности соблюдения каждой буквы этикета.

— Думаю обойтись сегодня без него.

Как и всегда, ответ за рамками инструкций поверг Тейга в состояние мрачной задумчивости. Некоторое время назад этот ступор даже отчасти развлекал лорда Кер-Кален, но постепенно начал надоедать, утомлять и раздражать. Особенно теперь, после знакомства…

— Ваш костюм, милорд.

Держит двумя пальцами, чуть ли не затаив дыхание, но с такой миной на лице, что ни за что не угадаешь: благоговеет или еле сдерживает отвращение. Впрочем, зачем гадать, если точно знаешь, что к чему? Остается только вздохнуть и позволить себе побыть куклой, которую одевают.

— Если милорд все же решит…

— Я немного выпью.

— Как пожелаете. Куда прикажете подать?

— На балкон.

Первый день на твердой земле после вечного мрака космоса всегда ослепляет чувства. И добро бы основной удар приходился только на зрение или слух, но даже каждый крохотный участок кожи, по которому норовит скользнуть ветер, отзывается взрывом ощущений. И не важно, сколько солнц и лун ходит над головой, какого цвета листья на деревьях и что за птицы щебечут или ухают где-то в глубине сада — это снова начало. Прекрасное и удивительное.

Поэтому Айден никогда не задумывался о том, чтобы однажды осесть на одном месте. Променять болезненно-восхитительную смену многих миров на незыблемость единственного? Оказаться привязанным, пусть и к лучшей планете Вселенной и навсегда заполучить на свое лицо гримасу, как у Тейга? Ну уж нет.

Хотя временами его даже становится жаль. Притом, что у парня, в сущности, не было иного выбора: поколения его предков служили семье Кер-Кален именно на поприще управления домашним хозяйством.

Правда, сегодня он, пожалуй, не просто мрачен, а и несколько… расстроен?

— Какие-то проблемы с домом?

— Ни в коем случае, милорд.

А теперь окончательно растерялся. Вспомнил о чем-то недоделанном? Нет, скорее решил, что приложенные усилия господин счел недостаточными, а потому…

Айден подавил очередной вздох, уже с большим усилием.

Скука? Раздражение? О них можно благополучно забыть, ведь то, что происходит, начинает становиться попросту невыносимым.

Окончательно лорд Кер-Кален понял причины своих недавних поступков вчера ввечеру, переступив порог семейной твердыни и попав под душную опеку управляющего. Понял, когда представил, как его встречал бы — если бы вообще встречал, а не внушал бы в этот момент что-то прислуге, не проводил инвентаризацию или просто о чем-нибудь не мечтал в тихом закутке — один хороший человек.

Справедливо ли мироздание? Философы и богомольцы твердят, что да и что справедливость эта лежит за границами добра и зла, а значит, не может быть подвергнута сомнению. Но разве есть правильность и разумность в факте, что люди рождаются не в том месте и не в то время?

Вердикт Теи оказался ледяным душем, но не помог протрезветь, а наоборот, заставил упрямо стиснуть зубы. Встретить того, кто как нельзя лучше тебе подходит, и тут же от него отказаться? Это не в правилах семьи Кален. И не в привычках ее старшего наследника.

Нет никакого способа приставить Тааса к выбранной должности? Ничего! Найдется другая. И найдется уже тогда, когда парень будет к ней готов. А пока пусть осваивается, играет, глупит и чудит там, где ему ничто не угрожает.

— Милорд позволит спросить?

— Спрашивай. — Айден поставил опустевший бокал на поднос.

— На базу «Эйдж-Ара» в самом деле назначен новый комендант?

Самое надежное средство распространения информации — слухи. Получить доступ к официальным реестрам не так сложно, как кажется, но раздобыть в них необходимые сведения обычным путем получается далеко не у каждого. А чтобы оказаться в курсе последних новостей, достаточно быть знакомым с парочкой околоштабных болтушек, которые охотно шепчутся обо всем на свете.

— Да. Это имеет значение?

— Ни в коем случае, милорд.

Зачем врать, если не умеешь этого делать, если степень мрачности тут же повышается от переменной облачности до преддверия грозы и твой собеседник, даже не обладая схожими способностями, прекрасно все понимает?

Родственные связи семей Теи и Тейга были слишком длинными и запутанными, чтобы последний заполучил способности сканера и вообще какую-либо подобную, хорошо оформленную особенность организма, но в его случае природа, можно сказать, не удержалась от шутки. Как можно было смешать гены, чтобы сотворить двустороннего недоэмпата? И почему именно Айден теперь должен мучиться с ним до конца времен?

— Тебя что-то беспокоит? Тебя лично?

Самое поразительное, Тейг до сих пор не догадывался о том, что транслирует свое внутреннее состояние наружу так же постоянно и тщательно, как воспринимает эмоции окружающих. Ввиду чего с ним, например, было совершенно невозможно блефовать или жульничать.

Довольно удобное свойство для того, кто плотно работает с персоналом: и ты понимаешь, что гложет сердца твоих подчиненных и начальников, и они в свою очередь без слов способны понять, какие тени мечутся в твоей душе. Но все же…

Быть чуточку в этом смысле толстокожим тоже неплохо. И Айден без раздумий поменял бы предупредительность Тейга на доверчивость Тааса.

Хотя нет, не доверчивость. Доверие.

Имперский вассалитет изжил это чувство давным-давно. Отдавая право управления, перестаешь думать о том, верить или нет: сюзерен прав всегда, если ты назначил его на означенное место в твоей жизни. Ты принял предписанную модель поведения. Ее рамки бывают достаточно широки: так широки, что порой кажутся размытыми, но принципы не подлежат изменению. Мы — не слуга и господин. Мы — младший и старший, слабый и сильный, послушный и берущий ответственность на себя.

Да, что-то было потеряно, но приобретено гораздо большее. Слаженность, точность, надежность, эффективность — все то, на чем взросла Империя. Так почему же…

Таас не мог не понять истинный статус Айдена: даже слепец не остался бы в неведении. И тем не менее разве хоть что-то изменилось? Во взглядах, жестах, словах?

Может быть, появилось чуть больше осторожности, но вовсе не боязливой, а уважительной. Зато без изменений осталось другое. Главное.

Парень открыт миру. Пусть у этого свойства есть оборотная сторона — неопределенность, неясность, мутное пятно там, где должен находиться Таас, — не страшно. Когда-нибудь все прояснится, и, похоже, скорее, чем можно надеяться.

Сожалеть приходится лишь о том, что это пройдет стороной, вне поля зрения. А было бы так заманчиво бросить все, рвануть на базу и…

— Леди Лан-Лорен ожидает в саду.

Дела не позволят, да.

Вивис справедливо полагала, что действует эффективно вне зависимости от обстановки, окружения и прочих объективных факторов, но конечно же не пренебрегала возможностью обратить их влияние в свою пользу. И сейчас любой сторонний наблюдатель решил бы, что Ледяная Леди непременно воспользуется представившимся случаем, ведя беседу с лордом Кер-Кален в его родовом гнезде — месте, где Айден должен чувствовать себя наиболее умиротворенно и расслабленно. Однако…

С лордом-претендентом все и всегда получалось наоборот.

Стены дома, прячущегося от взгляда в кружеве густой листвы, помнили многое. Как водится, и хорошее, и дурное: без второго не появлялось бы смысла устремляться вперед, в будущее, без первого не было бы стартовой площадки для взлета. Воистину счастливы те, у кого этого оказалось поровну, потому что обычно одна из чаш весов оказывается тяжелее.

Свою жизнь Вивис назвала бы размеренной и совершенно ничем не потрясающей. Завидной для большинства? Да, несомненно. Ровной? Даже лучше: расписанной от рождения до смерти. Учеба, карьера, служба, замужество, воспитание наследников — либо по порядку, либо одновременно, но без пропуска хотя бы одного этапа. Потому что долг перед семьей и обществом должен быть выплачен полностью. Обычно это занимает всю жизнь, но лучше так, чем иначе. Лучше действовать, чем терзать себя опасными размышлениями каждую свободную минуту.

У настоящей леди не бывает друзей, только враги и слуги, и всякий, кто оказывается на пути, сразу попадает в тот или иной лагерь. Встречались определенные исключения, но все в итоге сводилось к времени, требовавшемуся для принятия решения. Даже те немногие, подающие надежды на что-то иное, непредсказуемое, отличное от чистого света и непроглядной тьмы, не справились с соблазном пойти по одной из двух проторенных дорожек. И самым жутким страхом Вивис, самым безысходным из ночных кошмаров было предчувствие, что однажды и Айден, которому пока удавалось балансировать между, шагнет с сорной травы на исхоженные каменные плиты.

Слугой лорд Кер-Кален стать неспособен, тогда как врагом может оказаться просто превосходным и заманчивым. Да, скорее всего, так и случится. Это будет нервно, кроваво, отчаянно весело, но…

Пусть все остается как есть. На перекрестке.

— Вы точны, леди Лан-Лорен. Впрочем, как и всегда.

Можно не подниматься со стула, пока этикет позволяет так делать. Не рисковать запутаться в складках платья, изображая церемониальный поклон, а просто повести подбородком, обозначая приветствие. И все же там, за пределами атмосферы, почему-то дышится легче, чем дома.

— Вы уже ознакомились с моим рапортом?

Ветер. Слабый-слабый, утренний, обещающий окрепнуть только после обеда, он играет листьями, заставляя их что-то шептать друг другу. И кажется: если хорошенько прислушаться, обязательно поймешь эту шелестящую речь. Но так ли необходимо точное знание? Те слова, первые, еще неразборчивые, не подвергшиеся переводу, могли звучать как угодно. Не они были главным. Потому что его глаза… Да нет, все вместе: лицо, руки, ноги, тело — все было полно значения. Не смысла, но…

Чувства. Вернее, чувств, смешивающихся друг с другом и снова распадающихся.

Широкий спектр эмоций всегда был отличительным свойством гуманоидных рас, по сравнению с теми же инсектами или кристерами. Вивис даже за собой знала куда более разрушительные вспышки страстей, однако сам способ их выражения, продемонстрированный субнормалом, повергал в шок.

Это было дико. Безумно. Бессильно. Беспомощно. Бессмысленно. Энергию всегда следует использовать рационально, вкладывать в действие, а не выпускать вот так, расходуя безо всякого расчета на результат.

— Вив?

Он злился в тот момент. И просил о помощи. А еще был испуган, но… Не боялся. Как такое вообще возможно?

— Я бы посоветовал тебе поспать подольше, но ты ведь по-прежнему не пропускаешь ни единого восхода?

Светлый взгляд — светлые чувства? Отнюдь. В случае Айдена они почти прозрачны, следовательно, не поддаются расшифровке.

— Извини, я размышляла. Немного.

— Это полезно делать и чуточку побольше.

Сел напротив, расплескав по траве многослойные полы своей мантии.

— Так что насчет рапорта? Хоть заглянула в него? Я старался. И не хотелось бы узнать, что зря.

— Я прочитала, не волнуйся.

— Но все-таки пришла? Появились новые вопросы или замучили старые?

Спокоен и доброжелателен как всегда. На грани услужливости, можно сказать. И отвратительно проницателен.

— А ты настроен отвечать?

Легкое движение плечами, не означающее ни да ни нет, но вполне сходящее за приглашение.

— Почему, Айден?

— Это должно было быть легко.

Они оба знают, о чем идет речь: первое приближение — выбор места и способа действия.

— Плантаций много. Куда более досягаемых.

— И куда более легко просматриваемых.

— Твои перемещения вряд ли остались тайной.

— Зато время было выиграно.

Да, верно. Первые наблюдатели противника появились на месте уже по окончании операции. Конечно, по последствиям определить, что именно произошло, не составляло труда для аналитика даже среднего ранга, однако…

Подозрительность, плавно переходящая в паранойю, — слабость всех разведок. Особенно когда все внешние признаки уверяют в единственно возможном варианте развития событий.

— К тому же теперь они гадают, зачем было воровать то, что можно и нужно покупать.

Если бы Вивис спросили о личном заключении по поводу выбора лордом Кер-Кален цели и средств, она бы ответила просто: ребячество. Мальчишество в самом естественном его проявлении. Лорду было скучно, вот он и решил разнообразить жизнь. Причем не только собственную, но это уже не случайность. Это талант. Мерзкий, гадкий и непостижимый.

Айдену всегда удавалось сначала натворить дел, а потом найти шикарное применение результатам капризов своего «бессознательного». Неправильно было бы говорить, что он пренебрегает планированием, однако если какие-то расчеты и выполняются в этой светловолосой голове, то идут неразличимым фоном, так, будто бы их на самом деле и нет.

А еще все это называется — везучий сукин сын.

— Кстати, заключение по слепкам уже есть?

— Да.

— Качество подтверждено?

— Как ни странно.

Улыбнулся. Чуточку делано, будто все-таки до последнего момента сомневался в успехе? О, это совсем нехорошо. Это означает, что мальчик взрослеет.

— Они несколько сложнее структурированы, чем обычно используемые, но вполне подходят. Похоже, есть возможность выделить несколько уровней взаимодействия.

— Перестарался? Надеюсь, хоть польза будет.

Если верить техникам — огромная, потому что на полученных слепках сознания можно вырастить исполнителей не младшего, а среднего звена. Очень редкий случай в современном потоковом клонировании. Почти невероятный.

— Надо было потоньше играть с мощностью сигнала, каюсь. Но в тех мозгах столько всего было наворочено… Не расплести.

— Цель можно считать достигнутой.

— Успокоила. Спасибо.

И все-таки он волновался. Из-за чего? Только ли добыча виновата, пиратская в полном смысле этого слова?

Нет. Она дана на откуп. А значит, настало время для второго приближения — непредвиденных изменений в ходе процесса.

Лорд-претендент может просто снова пожать плечами и невинно улыбнуться. Мол, ты же знаешь, я такой. А какой, в самом-то деле?

Неряшливый? Ни за что на свете. Рассеянный? Не в этой жизни. Поэтому нужно спросить, даже если нет надежды получить ответ:

— Почему, Айден?

Длинные пальцы на кромке полупустого бокала. Оборот. Еще один.

— Я не понимал, Вив. Правда. Это было словно…

Очередное безрассудное наитие? Верится легко и сразу.

А кроме того, если учесть прошедшее время одного весьма показательного слова…

Теперь-то он точно знает что к чему. И не собирается отступать. И остается только третье приближение — закрепление полученного результата.

— Почему, Айден?

Ну же, ответь! Скажи, что придумал, как его использовать. Соври, что решил поиграть в игрушки. Признай, что зашел слишком далеко, чтобы возвращать все на свои места. Любой вариант, на выбор. Только не молчи!

И все же, когда Вивис услышала ответ, она пожалела о том, что ее мольбы долетели до какого-то из небожителей, существующих на самом деле или придуманных поколениями суеверных дикарей, и этот безымянный бог погладил Айдена по голове, поощряя сказать:

— Потому что он такой один.

Ледяная Леди могла повторить то же самое. Слово в слово.

Она допускала, что на одной далекой планете все люди брызжут чувствами по сторонам, просто не умея еще поступать иначе, не научившись обращаться с внутренними источниками энергии должным образом. Но Вивис совершенно не нужно знать, как та или иная эмоция выглядит на сотнях и тысячах лиц где-то там, на задворках вселенной.

Во-первых, одного лица более чем достаточно.

А во-вторых…

Помимо злости, гнева и страха есть кое-что еще. Чувство, которое Вивис хотела бы увидеть не в своем сознании, не в колебаниях энергетических и информационных полей, а, как говорили предки, воочию.

Вовне. В пространстве. Бездумно, по-императорски щедро выплеснутое наружу, но предназначенное не всем вокруг, а только…

— Тебе следует больше отдыхать, Вив.

Да, чтобы не мерещились разные глупости.

Вахта четвертая

4 часа 07 минут от перезагрузки системы

Форма у нее скольки-то там гранная, причем не на всем протяжении, а отрезками: то по шесть, то по восемь, а то и больше стенок, смыкающихся под разными углами. Но в общем виде, конечно, тоннель. С четко определяемым центром, одноствольный и замкнутый. Один из…

Пожалуй, сотен. Может, на самом деле их и больше, но я устал считать примерно на сто пятидесятом, минут десять спустя после того, как вообще догадался, что и где искать.

Чертежей базы было сравнительно немного. Конструктивы, энергообеспечение, коммуникации — набор обычный. Ни черта не понятный, но это уже детали. Проблема состояла в том, что ни на одном из них невозможно было разобрать, куда и откуда ведет та шахта, по которой блондинка притащила меня на мостик. Да и вообще, существует ли этот проход в действительности.

Понять суть вещей, как всегда, помогли случайность и лень. Вернее, сначала лень, а потом — случайность.

Навернув не один круг вдоль экранов, переходя от одной схемы к другой, я банально устал. Даже вспотел. С точки зрения согрева такие упражнения подходили как нельзя лучше, но играть в хомячка в колесе быстро надоело.

И кто, скажите на милость, придумал так распределять информацию? Куда удобнее было бы вот этот, скажем, экран поставить рядом с тем, потом добавить к нему тот, что справа по диагонали, придвинуть задний…

Эх!

Ладонь, в сердцах шлепнутая о раму, должна была отскочить, как предписывают законы физики, но вместо этого провалилась вниз. Вместе с экраном. А ударь я сильнее, вся конструкция, наверное, впечаталась бы в пол, если здешняя система не предусматривает «защиту от дурака». Надо вернуть все обратно, пока никто не застукал и не пристыдил. Так, потянем…

Вверх рама пошла с той же легкостью, причем ровнехонько, как по направляющим, что навело на мысль освоить и другие степени свободы. Их оказалось не особо много, но вполне достаточно, чтобы вместо панорамы получить голограмму. Ну, по крайней мере, изображение выглядело именно так, когда все слои совместились. И сразу стало понятно, что лифты без кабин — вовсе не местный конструктивный элемент. Фактически это было просто пустое место. Оконтуренное, свободное, существующее, но…

Я по-прежнему не знал, что искать.

Если шахты используют для перемещения по базе, где-то должна найтись и инструкция по эксплуатации. Правила дорожного движения, на худой конец. Хоть какой-нибудь мануал для чайников вроде меня. Если, конечно, такой олух, как я, сможет им воспользоваться. Адъютант-то, похоже, подключается к местной базе данных напрямую, силой мысли или еще чего-то в этом роде и управляет механизмами соответственно, не прикладывая рук. Но у меня так не получится.

Дедовский метод, значит?

И где же здесь кнопка?

То, что задача окажется сложнее, чем представлялось, я не сомневался. Но к финалу поисков готов был проклясть всех и вся, начиная с себя самого.

Какое слово выбрали медузы для обозначения искомого?

Руководство?

Инструкция?

Регламент?

Правила?

Не-а. Азбука.

В каком-то смысле это было самым правильным, учитывая, что мне надо начинать с нуля, но пока доперло… Потом, конечно, дело пошло веселее. Особенно когда я добрался до раздела «Волшебная палочка», как в извращенном словаре инопланетных моллюсков именовался мой ключ от всех дверей. Еще минуты через три в тексте всплыло слово «эвакуация», и все стало намного понятнее.

Эвакуационные тоннели. Открыты все время рабочего функционирования базы. Отмечены соответствующими знаками и указателями. Допускаются к использованию в обычном режиме. Рекомендуются для наиболее эффективного перемещения обслуживающего персонала между палубами, а значит, должны быть доступны и смотрящему за всем этим персоналом. То есть мне.

Двери палка-ковырялка открывала сама, но видимо, это была функция, встроенная по умолчанию, а вот все остальные требовалось программировать. Собственноручно.

Никогда не любил ни кубик Рубика, ни похожие головоломки, поэтому тупил долго. Тем более, рисунков в инструкции было мало: все больше словесные описания, принимающие стараниями моих переводчиков слишком причудливые формы.

Можно было выбрать что-нибудь нейтральное для начала знакомства с вверенным имуществом, но, как говаривал наставник по технике безопасности, Захар Захарыч, главное в нашем деле — сделать две вещи: ноги и вовремя. А значит, план эвакуации подлежал изучению перво-наперво.

Поэтому, не прошло и полгода, как я стоял на пороге шахты, вооруженный. Хотелось бы верить, что знаниями. Но уж точно с волшебной палочкой наперевес.

Два шага вперед? Знать бы еще, с какой именно отметки.

Жаль, что в инструкции не нашлось ничего насчет действий собственно оператора ключа. Метод проб и ошибок, конечно, хорош, в силу своей доступности, но уж больно затратен по ресурсам. Хотя… Я что, тороплюсь куда-то?

Два шага, стало быть. В прошлый раз пройденного расстояния не хватило. Попробуем прибавить.

Марш!

Влево. Вправо. Влево. Вправо.

Опять не попал в центр, ну да ладно.

Влево. Вправо.

Главное, палку не уронить.

Один ярус. Еще один. И еще. Похожие друг на друга как близнецы. А ведь должны быть опознавательные знаки.

Ага, теперь, когда подумал об этом, увидел. То ли цифры, то ли буквы: на такой скорости медузы даже не пытаются заниматься переводом. А как насчет цветовой индикации?

Должно быть размечено три зоны, одна длиннее другой, обратным светофором: зеленый, желтый, красный. Силовая ловушка включается только в последней, и на все про все у меня… несколько секунд.

Это реально. Это должно быть реальным. В конце концов, тетрис и то более требователен к скоростям пальцев. Главное, уловить нужный момент.

Нет, не сейчас.

Мимо.

Еще раз мимо.

На следующем буду пробовать.

Раз. Два. Три!

Больше всего похоже на пинок под зад: пошел вон отсюда, и все. В проем между переборками, за которым…

Нет, нет, нет! Там же коридор поворачивает!

Волейбольная память скрутила тело пружиной, и это помогло. Частично.

Да, давненько я не кувыркался.

Через левое плечо.

Ай.

Через правое плечо.

Уфф.

Спиной назад.

Ой-ей-ей. Но, пожалуй, лучше, чем можно было ожидать. Поболит и перестанет.

Так, принцип действий понятен, теперь надо к нему приноровиться.

В предыдущую попытку я шагал отсюда, значит…

Попробовать прыгнуть? С разбега? Почему бы и нет.

Марш!

Ууу…

Перелет. Значительный.

Бум. Бам.

Кто сказал, что воздух мягкий? Черта с два, об него тоже можно разбиться. И на этот раз, похоже, придется ждать стабилизации положения гораздо дольше. Ну ничего, зато у меня будет время на считалочки.

Раз. Два. Три.

Раз. Два. Тррр…

Хрясь!

Все-таки самому как-то сподручнее выныривать из шахты. Наверное, потому что головой готов к этому. А когда тебя хватают в самый неожиданный момент, все тут же начинает дрожать и кружиться.

— Адъютант…

— Хорошенького понемножку.

— Я занят, если вы не заметили.

— Ах-ха. Лепкой ледяных скульптур?

— Чего?

Щелчок по носу. Реальный: вижу, как двигаются ее пальцы, но почему-то… Ничего не чувствую?

Нет, немного покалывает. И не слишком-то приятно. А в ушах снова звенит ехидное:

— Понемножку.

Повторение — мать учения? Ну хорошо, хорошо, понял уже! А ведь не ощущается в шахте холода. Не дышит оттуда зимой. Наверное, эффект обморожения возникает именно в процессе полета.

Что же получается? Сделай я еще пару оборотов, и можно было бы отламывать уши? Вернее, они бы сами отвалились. С хрустом.

— Спасибо.

На благодарность мою она реагировать не собирается? Ладно, хоть глупости не пропускает.

— Дальше — ногами.

— Куда это дальше?

Вместо ответа — взгляд. Скучающий. Направленный на…

М-да, не только нос пострадал, оказывается. Пальцы тоже сиреневые. Правда, они больше от напряжения такими стали, я же за палку-ковырялку держался изо всех сил, но… холодно. И там, и тут: постоял на месте с минуту и начал застывать.

И как только блондинка ни капельки не мерзнет?

— Пятый пакгауз.

Склад то бишь? Ага, буквы сложились в слова, теперь сам вижу.

— И что тут хранится?

Молчание. Понял, сам прочитаю. Если найду, что и где.

Ого!

Тут вполне можно заблудиться: целый лес стеллажей, заставленных контейнерами. И нет чтобы прозрачными! Тьфу. А еще номера, номера, номера…

— Пульт — здесь.

А сама-то ты где? Думаешь, я на голос сориентируюсь? К тому же, эхо шагов мешает. Многократное, хоть и тихое.

Ладно, просто пойду вперед, благо проходы вроде параллельны и перпендикулярны друг другу: куда-то да прибреду.

Что бы здесь ни хранилось, этого много. Очень много. И совершенно непонятно, как оно все используется. А еще непонятно, как достается: полки идут до самого потолка, но никаких устройств типа пневмопочты или конвейера не видно. Просто стеллажи. Или тут работают сплошь великаны, или…

— Долго. Норматив превышен вдвое.

Да ты радуйся, что я вообще до тебя добрался!

— Какой норматив?

— Занять рабочее место.

Еще чего не хватало.

— Я и здесь должен работать?

— Контролировать.

Замечательно! Весь вопрос — кого? Что-то я не вижу ни одного работника вокруг.

Пальчиками в воздухе картинки рисовать не будем? Будем стоять и ждать, пока Стасик в очередной раз опозорится?

Хотя, после мостика местная компьютерная техника пугает гораздо меньше. Тем более складские программы везде одинаковы, главное — в артикулах разобраться. Так-с, и что тут у нас?

Подштанники.

Портянки.

Шинели.

Тельняшки.

Испод…

Ясно.

— Размер Б-12.

— А?

— Б. Размер.

А ведь начинаю привыкать, чтоб ее. К этой снисходительной лаконичности.

— Ну тогда я тут поковыряюсь?

Ничего не выражающий взгляд, разворот кругом через левое плечо, несколько шагов вдоль стеллажей, и я снова полностью предоставлен самому себе.

Итак, что предлагается нам в коллекции «осень-зима»?

Под тяжестью этого сдохну раньше, чем согреюсь.

А это больше всего похоже на нижнее белье из секс-шопа.

Это просто не сгибается, даже по швам.

Это…

Топ-топ-топ.

Блондинка вернулась? Заподозрила, что отлыниваю от порученного задания, и решила сделать очередное немногословное внушение?

Топ-топ-топ.

Нет, она так не ходит. Собственно говоря, я вообще не слышу, как она это делает, только вижу. Когда удается подглядеть.

Топ-топ-топ.

Мелкие и легкие шажки. Кто бы это ни был, он явно не моих габаритов.

Топ-топ-топ.

Совсем близко. Вот только где? Сначала звук шел вроде бы справа, а сейчас явно переместился в противоположную сторону. Впрочем, учитывая местный лабиринт, не удивлюсь, если этот невидимый «кто-то» меня уже кругом обошел не по одному разу.

Топ-топ-топ.

В списке персонала активных позиций было высвечено всего три. Двоих подчиненных я уже видел в лицо, третий пребывал то ли в увольнительной, то ли в самоволке. Кто же тут шастает? Крысы, что ли? Нет, они бы цокали. Когтями. Хотя кто их знает, инопланетная же фауна.

Топ-топ-топ.

Так, тихонько, плавненько… Палка пусть здесь полежит: бегать с ней еще менее удобно, чем летать.

Топ-топ-топ.

Ага, слева и удаляется. Пошел на второй круг? А мы двинемся навстречу.

Ближе. Ближе. Еще ближе.

Попался!

Шурх!

Вот это скорости… И э-э-э, постойте-ка! Куда он делся? Свернуть не мог, потому что я закрываю перекресток, назад вроде бы тоже не отступал.

Топ-топ-топ.

Ах ты ж, сволочь. Верхом ушел. По стеллажам.

Нет, это не крыса. Это обезьяна в лучшем случае. Чей-то домашний питомец, наверное. Надо будет спросить при личной встрече с персоналом, которая у меня запланирована на…

— Закончил?

Да практически и не начинал. Чтобы изучить предлагаемый ассортимент, и недели не хватит.

— Олух.

Согласен. Вместо решения насущных проблем погнался за каким-то призраком.

— Так делать не надо.

Да я и не буду. Постараюсь, по крайней мере. А куда она смотрит, собственно? Снова на мои пальцы? Так к ним уже вернулся нормальный цвет, беспокоиться не о чем.

— Расчетное время — пять…

— Адъютант?

— Четыре.

Ни черта не понимаю.

— Три.

Она что, ухмыляется?

— Два.

То ли злорадно, то ли зловеще. В любом случае, пугающе.

— Один.

Шмяк!

И отступила ведь в сторону в последний момент, чтобы освободить дорогу…

Ай. Уй. Ой-ей.

Прямо под ребра. А ведь мог и пониже ткнуться, для пущего эффекта.

— Какого…

— Автопоиск. Срабатывает через двести метров и три минуты.

Значит, палка-ковырялка умеет летать?

О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух…

— Марш в примерочную!

8 часов 27 минут от перезагрузки системы

Дорогой дневник!

Да, я знаю, что на самом деле ты должен носить красивое и звучное имя «бортжурнал», но под таким позывным мне не удалось бы обнаружить тебя до скончания времен.

Вариант первый: мои переводчики надо мной глумятся. Вопрос: постоянно или периодически? Хотя, итог плачевный в обоих случаях.

Вариант второй: слова подбираются произвольно, по принципу «куда щупальце дотянулось». Или ложноножка. А может, даже ложноручка…

Ладно, с этим все равно ничего нельзя поделать, поэтому отставим трудности перевода в сторону. Будет оказия, спрошу у блондина. В конце концов, склизкую фауну где-то раздобыл именно он, значит, может найти и дрессировщика. А пока придется решать шарады самостоятельно.

С проблемами борюсь, как и полагается, по мере их возникновения.

Обновил гардероб. Похож теперь на Папанина, совершающего ледовый круиз, разве что только лицо не кутаю. Но без перчаток и шапки гулять не выхожу.

С размером адъютант не ошиблась, правда, сидят на мне мои семеро одежек не так, как положено по уставу. Судя по отрывистым замечаниям блондинки, подгонка по фигуре происходит автоматически, то есть костюм сам считывает необходимую информацию и подтягивается-растягивается. Не мой случай, в общем. Найду в этом бедламе подходящие инструменты, устрою курсы кройки и шитья. А пока хожу бродягой с Сахалина.

С тоннелями разобрался почти полностью, теперь осталось окончательно победить соблазн пользоваться ими при любом удобном случае. Новая экипировка, как оказалось, ничего не решала: мне скупо объяснили, что коменданту негоже скакать по своим владениям кузнечиком. Передвигаться положено чинно, степенно и размеренно, уделяя пристальное внимание каждому метру маршрута. Ну раз положено, значит, положено. Тренируюсь. Срываясь на перебежки, когда думаю, что меня не видят.

Рабочей документации в местной базе данных полно. Разной степени подробности. Возможно, в конце концов запомню, что откуда вытекает и куда впадает. Огорчает другое: дополнительных справок нет, не говоря уже о завалящем аналоге энциклопедического словаря. Ничего лишнего, никаких сношений с внешним миром. Не погуглить даже на предмет простейших знаний о здешнем мироустройстве и народных традициях. Допускаю, что на все есть ответы в пресловутом информационном поле, к которому я не подключен. А может, оно сюда вообще не долетает. Физически.

Персонал, в количестве двух чело… Да ладно, все равно не знаю, как называются их расы, потому что в личных делах, составленных, по всей видимости, не меньшим фанатом кратких высказываний, чем адъютант, нашлись только заковыристые строчки букво-цифр. Так что пусть будут человеки. Два. И знакомиться с ними придется единственно доступным мне способом. Ага, по старинке. Путем личной беседы.

К чему пока не могу привыкнуть, так это к тишине. Нет, кое-какие звуки присутствуют. Механические. Машинные. Еще вечный топоток в слепой зоне. Но не хватает жизни, обыкновенных голосов, хоть человеческих, хоть звериных. Ходишь по железному погосту, а вокруг даже мертвецов с косами, и то…

Работает все исправно, если верить индикаторной схеме на одном из основных экранов. С другой стороны, большая часть базы законсервирована и какой-то особой заботы о себе не требует. Жилые отсеки, например. Закрыты и опечатаны до лучших времен. Правда, не хотелось бы увидеть времена эти, учитывая общее доступное количество «посадочных мест».

Система управления здесь, можно сказать, снисходительная к пользователю. Хочешь — с мостика играйся, хочешь — гуляй ножками от отсека к отсеку, работая с локальными пультами. Вот дружелюбия нет, увы. Все строго, четко, формально. Особенно в том, что касается набора текста.

Клавиатура имеется. Виртуально-кисельная, в которой вязнут пальцы. В своем оригинальном виде она выглядит вполне симпатично, но стоит дать медузам сигнал к началу трансляции, и картина конечно же меняется.

Не знаю, на что похож этот язык. Наверное, плод соития клинописи, иероглифики и еще черт знает чего. Для меня на клавишах вспыхивают обозначения не отдельных букв, а слогов. Согласные всегда на одном и том же месте, гласные переключаются. Мягких-твердых знаков в наличии нет. Возможности стереть одну букву из набранной пары — тоже. Поэтому получаются не записи, а сущее издевательство. Надо мной в первую очередь.

До. Ро. Го.

Смена регистра.

Ии. Ди.

Смена регистра.

Не. Ве. Не. Ке.

Ме-е-е-е…

Чувствую себя козлом.

13 часов от перезагрузки системы

Лёлик у нас слесарь, согласно табели о рангах. Как в медузкином переводе именуется моя должность, я смотреть зарекся, тем более…

— Нашальник пришел, однако!

На самом деле он не шепелявит, я проверял. Специально отключал транслятор. В лучшем случае булькает и щелкает. А может, булькает что-то из предметов мебели или другой утвари, в которой и на которой колобок по имени Лол-Йек постоянно что-то готовит и тут же поедает. Без отрыва от производства, так сказать.

Пахнет в техническом отсеке премерзостно, причем неизвестно, машинным маслом или пищевым, но изрядно подгоревшим. И пятна на халате главного слесаря вполне соответствуют ароматам, носящимся в воздухе.

— Как поживаете?

— Хорошо поживаем, нашальник. Очень хорошо. И плохо тоже. Всяко-разно поживаем.

Пытаться понять, как спроектирована база, бессмысленно. Даже если бы выучил наизусть туеву хучу названий, головоломка все равно не сложилась бы. Но мне и не надо. Мое дело следить за порядком, а не наводить его.

— Товарищ Лол-Йек, помните наш разговор об экскурсии по местным достопримечательностям?

Когда он кивает, то трясется. Весь. Полностью. Можно даже подумать, что от страха, хотя я боюсь куда больше. Так мы и отправляемся на обход: отойдя друг от друга на максимальное расстояние, которое позволяет коридор.

Круг обязанностей Лёлика включает в себя заботу о конструкциях и механизмах — обо всем железе и прочих материалах по бокам, под ногами и над головой. Подвернуть, затянуть, приварить, отшкурить, законопатить, смазать и далее, со всеми остановками. Как не одну сотню разнообразных, в том числе и практически ювелирных операций может выполнять жирный коротышка с короткими толстыми пальчиками, ума не приложу. Но судя по тому, что база пока не развалилась на части, справляется.

Хотя замечания есть, куда же без них. К примеру, вот это соединение. Я, конечно, не знаю, как оно должно выглядеть в эталонном варианте, но даже простое сравнение с соседними аналогичными позволяет заключить: халтура. Самая настоящая.

— У того, кто это делал… У него что, руки из задницы, прости господи, растут?

— Растут, растут! — радостно кивает Лёлик. — Еще как растут!

Вот пойми: шутит он, говорит чистую правду или медузы в очередной раз шалят? И что лично мне делать, не знаю. Оставлять без реакции нельзя, это и ежу понятно: один раз потрафишь, станет неписаной традицией. А стыдить специалиста, явно старше меня по возрасту и намного подробнее знающего вверенный ему участок, язык не поворачивается.

— Аккуратнее надо, товарищ. Наверное. Можно же аккуратнее?

Чешет затылок. Вернее, складки вязаной шапки, нахлобученной на него.

— Так это, нашальник… Чушка ж ношеная. И планка тоже. Два раза ровно не встать. Никак не встать.

Детали пользованные, значит? Нехорошо.

— Почему не поставили новые?

— Новые не давать никто.

— А запрос сделать?

— Нашальник спрашивать. Только он, однако.

Ну да, виза директора и все такое. Обычное дело.

— Я запрошу, как появится возможность. Составьте список, пожалуйста. Все, что вам необходимо для поддержания… Запасные детали, комплектующие, горюче-смазочные. Сколько вам понадобится на это времени?

— Это Лоли мигом, нашальник. Здесь одна нога, там — другие.

— Одна нога здесь, другая там?

Хлопает глазками. Растерянно.

— Другие. Много нога. Много-много.

Мы друг друга не понимаем. Это нормально, ожидаемо, предсказуемо. Только радости не прибавляет. Остается только покорно вздохнуть:

— Хорошо, пусть будет много.

Коротышка долго копается в многочисленных карманах, наконец извлекает маленькую блестящую штуковину и сует ее одним концом в рот. Раздается заливистая трель. Боцманская дудка, что ли?

— Сейчас все будет, нашальник. Лоли сделает.

И он уходит в нирвану. Натурально. Закатывает глаза, демонстрируя янтарно-желтые белки. Замирает все, кроме складок на круглом лице, образовавшихся то ли от старости, то ли от избыточного подкожного жира: вот они двигаются без остановки, иногда в такт губам, иногда в противофазе.

Я жду. Считая заклепки на переборках.

Возвращение слесаря к реальности происходит резко, рывком, который отзывается крупной дрожью на всем, от подметок шлепанцев до кисточек на шапке.

— Однако, готово, нашальник.

Что? Где? Не вижу.

— Лоли не справился?

Испуганно смотрит, но не в глаза, а куда-то чуть пониже. Наверное, на кончик моего носа.

— Лоли напутал? Другая папка, однако?

Папка, мамка… Да что вообще происходит?

Пока я пытаюсь сообразить, как поступить, коротышка снова ныряет в свое бессознательное, шевеля лицом еще старательнее. А когда возвращается, начинает озадаченно стукать указательными пальцами друг о друга.

— Нашальник требовательный, однако… Лоли все делать, как раньше было. Как теперь надо, Лоли не знает.

Вот она и пришла, очередная минута славы моей позорной.

— Товарищ Лол-Йек, не могли бы вы пояснить, чем только что занимались?

— Отчет давать, однако. Как нашальник сказал.

Ага. Муть потихоньку рассеивается.

— И где именно находится этот отчет в настоящую минуту?

На меня смотрят. Долго и мучительно. Потом, в прямом смысле, разводят руками, описывая полукруг, и воздух между мной и слесарем заполняется светлячками букв и цифр.

— Спасибо, товарищ Лол-Йек. Я понял.

Он ведь тоже подключается к базе напрямую. Даже странный, замусоленный, коряво изъясняющийся коротышка способен оперировать данными-невидимками. А мне придется возвращаться обратно на мостик и ковыряться в интерфейсе, гадая, каким новым невероятным словом медузы обзовут творчество Лёлика.

— Нашальник строгий, однако! — Голова слесаря качается из стороны в сторону, как у китайского болванчика. — Проверять — не доверять!

15 часов 12 минут от перезагрузки системы

Сухопарая фигура, закутанная в подобие мантии звездочета, встречает меня ровно на третьей отметке от порога. И ровно посередине разметочной линии, нанесенной на пол невесть за какой надобностью.

— Счастлив приветствовать маэстро в своих скромных владениях.

Хорошо, что он не кланяется, а остается прямым, как стержень. Жаль только, что таким же бесстрастным: если по лицу Лёлика еще можно угадать смену настроения, то в Болеке страстей меньше, чем в камне. Унылый богомол, вот на кого похож главный кочегар базы.

Здесь стерильно чисто, в предбаннике реакторной камеры, и все вокруг если не сияет, то скромно поблескивает. Нарочно драил? Нет, вряд ли. Он ведь и сам такой с ног до головы… Аккуратный.

— Желаете проследовать? — Отходит в сторону. На шаг с четвертью.

— Да, хотелось бы взглянуть на… А спецсредств никаких с собой брать не надо?

Мутный взгляд останавливается в дюйме от моего лица:

— Прошу прощения, маэстро, мне, в силу недостаточной подготовленности, не дано проникнуть в глубины вашего…

— Пойдемте, товарищ Боллог. Я… э-э-э, пошутил.

— Ха-ха.

Открывается только рот, вернее, губы скупо раздвигаются, выпуская наружу звуки, напрочь лишенные эмоциональной окраски.

— Таковой ответной реакции достаточно, маэстро?

Он издевается? С вероятностью пятьдесят на пятьдесят, как со мной это теперь всегда бывает. А может, от природы не обладает чувством юмора. И в какой-то мере это намного лучше, чем зацикленность на шутках туалетного или полового свойства. Вот помню, хулиганила однажды в Фанином имении бригада любителей… Нет, пожалуй, все-таки профессионалов. Стены краснели без сурика.

— Да, благодарю вас.

Болек поворачивается и величественно плывет к задней стене, подметая пол широкими лентами, свисающими с обоих плеч.

Здесь не основной источник энергии, насколько я смог определить по чертежам. Скорее что-то вроде запасного генератора, маломощного и мобильного. С другой стороны, судя по индикаторам, он с лихвой покрывает потребности законсервированной базы.

Короткий взмах руки, и створки низкой двери разъезжаются. Открывшийся проем мерцает всполохами северного сияния.

— Прошу, маэстро.

Приглашение вполне любезное, но я не тороплюсь. Страшно же. Вдруг там радиация, еще какая-нибудь пакость? Ну да, кочегар не обременен защитными предметами гардероба, только это ничего не значит: есть еще всякие иммунитеты, врожденные и приобретенные. И вполне может статься, что там, за порогом, меня ждет…

— О, это честь для меня. Благодарю.

Право пройти первым на верную смерть? Странные у вас тут понятия, ребята.

Но он в самом деле идет. И со спины выглядит еще торжественнее, чем прежде.

Что ж, после такой наглядной демонстрации хочешь не хочешь, а придется играть по предложенным правилам.

На стенах реакторной нет ни одного ровного участка: сплошь выемки с острыми гранями. Параллельны друг другу лишь потолок и пол, между которыми…

Два пушистых шарика. Вернее, шаровые молнии, топорщащиеся во все стороны коронами разрядов. Один белый, другой серый… Вернее, серебристый. А белизна первого, пожалуй, с уклоном в золото, если хорошенько присмотреться.

Они парят в воздухе, то чуть приближаясь друг к другу, то словно отталкиваясь. И пускают вокруг зайчиков.

— Товарищ Боллог, не могли бы вы вкратце описать процесс?

— Если маэстро позволит, мне хотелось бы воспользоваться плодами многовековых эмпирических изысканий, характерных для любой расы, и использовать для исполнения ваших пожеланий скорее визуальную, чем аудиальную составляющую.

Лучше один раз увидеть, так, что ли? Хотя, учитывая последний фортель медуз с нагромождением слов, мне и правда полезнее смотреть, чем слушать.

— Как вам удобнее, так и делайте.

Кивнул. Вернее, двинул головой. Сантиметра на два.

Здесь нет ни одного прибора, впрочем, как и в предбаннике. Как же кочегар собирается…

Длиннопалые ладони сомкнулись в жесте, как если бы Болек собирался слепить из воздуха снежок, а потом начали раздвигаться, вытягивая друг из друга… Свет.

По мере движения он превращается из бесформенного комка в нить, трепещущую на невидимом ветру. Истончается до полного разрыва, и в руках кочегара остаются два прутика, сотканных из сияния, подозрительно похожего своими цветами на шарики.

Один серый, другой белый…

Взмах. Почти дирижерский. Но это вовсе не палочки, потому что Болек вдруг пристраивает бело-золотую на левое плечо, совсем как скрипку.

Звуков нет. Ни единого. И все-таки она льется. Музыка. Иначе почему шарики пускаются в пляс?

Впрочем, я смотрю не на них. Не на вихрь искр, закручивающийся по центру реакторной. Не на разряды, пронизывающие воздух от стены до стены. У меня есть зрелище куда более достойное и восхитительное.

Наверное, так выглядел Паганини, пустивший ад в кончики своих пальцев.

Куда делись бесстрастие и флегма? Я не узнавал унылого богомола в человеке, который жил сейчас в такт резкой, отрывистой, сумасшедшей и совершенно непостижимой мелодии.

А когда начало казаться, что еще немного и смогу распознать хотя бы несколько нот, все закончилось и вернулось на круги своя.

— Маэстро сочтет достаточной проведенную демонстрацию?

Маэстро? Вот теперь он точно издевается. Или просто не знает цены ни себе, ни этому слову.

32 часа 22 минуты от перезагрузки системы

Бортпаек — это хорошо. Удобно. Всегда под рукой: только изымешь один из соответствующей камеры, на его место тут же прибывает новый. Такой же. Отвратительно одинаково безвкусный.

— Вы все время так питаетесь?

Адъютант меланхолично сдергивает обертку с чего-то, похожего на шоколадный батончик.

— Экономия.

Ну да, времени, денег, всего остального.

— А когда все номера заполнены? Постояльцы тоже жрут эти… Консервы?

— Не консервы. Отложенная фаза.

— Чего?

— Жидкости.

Можно подумать, стало понятнее.

— Что за фаза такая?

На меня смотрят. Без выражения, как обычно. Потом взгляд отводится в сторону, и я успеваю прочитать в нем нечто подозрительно похожее на скуку.

— Это слишком сложно для вас, адъютант? Просто взять и ответить на вопрос? Поверьте, если бы у меня был другой источник информации, я бы ни за что на свете…

Вздох. Негромкий, невесомый, но вполне очевидный.

— Средняя палуба.

Вместе со мной блондинка по шахтам не прыгает: пользуется исключительно ногами и стандартными лифтами, которыми база тоже оснащена. Скорость у этих громадин черепашья, пока доберешься куда-нибудь, можно выспаться.

— Направо.

Коридор закручивается спиралью, заставляя нас повернуть, наверное, больше дюжины раз, прежде чем закончиться очередной закрытой дверью. Я уже успел выучить, что если проход закрыт, значит, помещение, куда он ведет, находится в состоянии консервации либо имеет особый статус. Закрываются, к примеру, аппаратная и реакторный отсек, а тот же мостик доступен в любой момент любому желающему. Правда, он никому и не нужен, кроме меня, но это детали.

Так что закрытые двери здесь признак нормы. И наоборот, в экстренных ситуациях начинается открывание всего подряд. Запомнить — легко, привыкнуть…

— Замок.

А самой слабо руками поводить?

Освещение включается автоматически, разбегаясь светлячками от порога, едва створки начинают разъезжаться.

— На том конце.

И конец не близок, я вам скажу: перед нами простирается пустынная равнина совершенно необъятного зала. Хотя не такая уж она и ровная. Ступенька, спуск. Ступенька, спуск. Наплывы какие-то на полу. Или заплатки? Однотипные, оконтуренные еле различимыми прорезями. И справа от каждой — квадратик, на который так и просится надпись: «Нажми меня».

— Трогать не…

Вжжж!

Она высокого роста, мой адъютант, но сейчас смотрит на меня снизу вверх. С пола. А я стою на…

Это своего рода книжка-раскладушка: одним движением конструкция, упрятанная в пол, выдвинулась, на ходу превращаясь в стол и две лавки по его сторонам.

Так вот где мы находимся! Столовая как пить дать. И посадочных мест тут… Мама дорогая.

— Наигрался?

Даже не начинал. И вообще, можно же заранее предупреждать, а не ждать, пока опозорюсь.

Стол уходит из-под ног так же стремительно, как вырастал, и уровень пола я встречаю на четвереньках.

— Нам туда, — командует блондинка уже издалека, надменная и равнодушная одновременно.

Просторы столовой заканчиваются тем, чем и положено. Кухней. С тем же минимумом мебели, правда, но я теперь знаю, как и откуда ее выдвинуть.

— Вода.

В руке адъютанта — продолговатая коробочка, наполненная…

— Это шутка?

То ли крупинки, то ли песчинки, бесцветные, но почти непрозрачные.

— Это фаза. Отложенная.

Блондинка вытряхивает себе на ладонь несколько пылинок, сжимает пальцы, разжимает.

— Понятно?

В ложбинке разлилась лужица.

— Она настоящая?

Вместо ответа комок воды, пущенный умелой рукой, подлетает к потолку и осыпается мне на голову. Крупными каплями.

Ну мокрая, уж это точно.

— Сжимается один к ста.

Действительно приличная экономия.

Указующий перст блондинки обводит стенные шкафы:

— Без воды. Смешивать по рецептуре.

Значит, там у нас продукты?

33 часа 11 минут от перезагрузки системы

Кухня — она и есть кухня. Разделочные столы, варочные поверхности и все остальное. Непривычно компактное, мгновенно раскладывающееся и убирающееся, но вполне понятное оборудование. А вот со съестными припасами сложнее.

По цвету и виду они все одинаковые, несмотря на надписи на контейнерах. И конечно, малость сбивает с толку, что даже в муку нужно добавить воды, чтобы она стала сначала именно мукой. Нежно-розового цвета.

Пинцет и аптекарские весы мне не выдали, поэтому теста замесилась сразу целая миска. Густого, как сметана, с радужными разводами и привкусом карамели.

Сковородки не нашлось, но плита или то, что ее заменяло, нагрелась мгновенно, и уроненная капля, зашкварчав, быстро зазолотилась, распространив вокруг запах…

Да, дома. Оладушки, которые пекла бабуля, пахли примерно так же. Сладко, сытно, умиротворяюще.

Первый блин, наперекор традициям, получился совершенно нормальным, разве только чуть перепеченным, а со второго началась настоящая сказка. М-да, это вам не электроплита с кривыми спиралями, это…

Топ-топ-топ.

Когда я поднял голову, мы встретились взглядами. Хотя как одна пара глаз может смотреться в десяток?

— Мя?

Оно еще и говорит?

— Мя-мя?

Из-за края стола торчала только голова с мордашкой, похожей сразу на обезьянью, кошачью и стрекозиную. С хохолками коротких волос по всей макушке. Маленькая, чуть больше моего кулака.

— Ты кто?

— Мя!

Я разве отключал медуз? Не припоминаю такого. Значит ли это, что диалект крохи, пялящейся на меня, не подлежит переводу?

Тем временем неопознанный зверек переместился повыше, являя миру крепенькое тело, из которого во все стороны росли… Допустим, ноги. Правда, одна из них довольно ловко потянулась к тарелке с оладьями.

— Мя?

Спрашивает разрешения, что ли?

— Бери. Я еще напеку.

Лапка цапнула оладушку из тех, что лежали на самом краю, потянула, скомкала и затолкала в рот, раскрывшийся где-то ближе ко лбу, чем к подбородку. Если я, конечно, правильно определил пропорции и точку отсчета.

— Вкусно?

На меня снова посмотрели, мигнули и скрылись из виду.

Ладно, по крайней мере, оно, кем бы ни было, разумно. Жесты точно понимает, если не слова. И в случае чего можно будет его просто-напросто отогна…

— Мя?

Из-за края стола торчали теперь уже целых три головы, причем одна — в масляных разводах.

Я перестал их считать сразу же, как они перестали помещаться вокруг стола и начали громоздиться друг на друга художественной пирамидой. Да, собственно, и некогда было заниматься такими глупостями, потому что тарелка пустела прежде, чем я успевал вылить на плиту свежую порцию теста.

Пауки-переростки были повсюду. Под ногами, обтирая голени. Под руками, толкая локти. Над головой, периодически свешиваясь и преданно заглядывая в глаза. А еще они голосили, причем на разные лады, потому что и сами оказались… Разными.

Одни — покрупнее, рыжей масти. Другие — пегие стройняшки, на мгновение замирающие всякий раз, когда перед ними ставят тарелку. Третьи, вороные — самые неугомонные, снующие по кухне взад и вперед вместе с оладьями и, кажется, играющие ими в…

— Не швыряться едой!

Стоп-кадр. Немая сцена. Вдох, выдох — и все по новой.

— Я кому сказал?

Фунт презрения.

— Ах так? Тогда брысь отсюда!

Ну да, как же, послушаются они. Хотя, если начать с заводилы… Только где ж его теперь найдешь, в этом муравейнике?

И не надо на меня с ногами забираться!

Тррринь-тинь-тинь.

Еще один стоп-кадр. Кромешная тишина, в которой раздаются шаги. Приближающиеся.

— Ай, горит-горит-горит!

И верно. Последняя партия оладушек испорчена. Негритята, годящиеся только на выкидыш.

— Где горит, многоуважаемый?

Вдвоем они смотрятся просто замечательно. Я, наверное, тоже представляю собой занимательное зрелище, потому что слесарь и кочегар, увидев меня, синхронно замирают, вливаясь в общую скульптурную группу.

Так мы и стоим, таращась друг на друга, пока взгляд Лёлика не ухватывает оладушек в лапе одного из пауков-переростков.

— Где взять?

Паук что-то верещит в ответ и нехотя протягивает свою добычу кочегару. Тот берет печеное тесто двумя пальцами, просматривает на свет, принюхивается.

— Ай, шайтан…

Рот у него гораздо большего размера, чем у многоногих коротышей, поэтому оладушек не просто исчезает, а проваливается внутрь, как в бездонную пропасть.

— Ай, шайтан!

— Смею предположить, многоуважаемый, что подобная реакция означает…

Коротыши, те, у кого в лапках еще оставались плоды моего кухонного труда, как по команде запихнули еду в себя и быстро-быстро задвигали челюстями.

— Товарищ Боллог, вас не затруднит дать некоторые разъяснения? И пожалуйста, на этот раз словами. Если можно.

— Как пожелает маэстро.

— Эти… — мохнатые затылки, шевелящиеся у меня под коленями. — Это… Они вообще кто?

— Твинчи.

— А что они здесь делают?

— Всё.

Потрясающе исчерпывающая информация. В фирменном стиле адъютанта.

— Товарищ Боллог…

— Обслуга. Чернорабочие. Гайки в ведре.

О, а вот и она, легка на помине!

— Вы, наверное, догадываетесь, что ваши слова мне ровным счетом ничего не…

В присутствии блондинки почему-то никто не хочет задерживаться: бочком к выходу отступают и Лёлик с Болеком, и пауки-переростки, да так ловко и быстро, что через полминуты в кухне не остается никого, кроме меня и моей надсмотрщицы.

— Не догадываюсь. Знаю.

Это называется «злой умысел». С которым я ни черта не могу поделать.

Она проходит, устраивается за столом, прямо напротив. Смотрит на плиту и невинно интересуется:

— В этом доме кормят всех?

Ну и что прикажете делать? Только вздохнуть и спросить:

— Оладушку?

62 часа 08 минут от перезагрузки системы

Любезная моя Катерина Матвеевна…

Тьфу.

Дорогой дневник!

Народная мудрость оказалась права. Как всегда. Чем дальше я углубляюсь в здешний лес, тем толще партизаны, которые попадаются на моем пути. То есть объективные обстоятельства.

Общение с адъютантом напоминает рыбалку в самом нудном ее воплощении, когда сначала на хлеб и все, что завалялось в карманах, выуживаешь разную мелочь, а потом насаживаешь уже ее на крючок в надежде поймать рыбку покрупнее. Одна только разница: с ихтиофауной такой метод чаще всего срабатывает, а в моем случае…

Нет, кое-какие результаты достигнуты.

Например, удалось узнать, что твинчи — побочная ветвь развития расы инчей. Правда, все стало не в пример понятнее? Вот и я о том же.

Инчи построили базу, на которой я сейчас обретаюсь. Они вообще много чего построили, лет так примерно за триста двадцать до моего рождения. А потом им то ли надоело, то ли ударились в собственный аналог буддизма и забросили производство предметов, предназначенных для военных действий. Вот тут на сцену вышли их младшие родственники, твинчи. Половинчики.

С самого начала их было слишком мало для того, чтобы заниматься хоть строительством, хоть обслуживанием всего, что уже построено, и малыши, видимо, в погоне за наживой и славой, решились на зловещий эксперимент по совершенствованию процесса размножения.

Что можно сказать? У них получилось. Но, как водится, не совсем и не во всем то, что задумывалось.

Вылупляться они стали целыми группами, от дюжины до трех, а то и пяти, только одновременное развитие наложило свои ограничения: мозг тоже разделился на всех. Поровну.

Так и вышло, что каждый твинч по отдельности не стоил практически ничего. Правда, и вместе они не становились умнее, потому что комочки серого вещества в их головах нельзя было скоммутировать напрямую. Пока не обнаружилось…

В каком-то смысле им повезло гораздо больше, чем мне, поскольку по уровню эволюционного развития твинчи вошли в общее информационное поле давным-давно, задолго до проведения генетических изысканий. И совершенно случайно выяснилось, что каждая группа может быть замкнута на своего рода оператора, становясь в прямом смысле слова коллективным разумом, к тому же многоногим и многоруким.

На базе таких операторов трое: Лёлик, Болек и Жорик. Правда, последний пока отсутствует, поэтому его подопечные шатаются где ни попадя, ведя себя, прямо скажем, бездумно. Кочегар со слесарем, конечно, пытаются присматривать за брошенными на произвол судьбы зверушками, но выходит это не всегда. Вот, скажем, намедни…

Я всего лишь захотел принять ванну.

Если есть вода, почему бы ей не воспользоваться в полной мере? А то стандартный душ хоть и выполняет свою функцию, но чувствуешь себя в нем машиной на автомойке, а не человеком.

Найти подходящую емкость стоило отдельных трудов. В конце концов нечто похожее обнаружилось в пищеблоке, и я мужественно пропустил мимо ушей пояснения адъютанта на тему того, как в действительности используется углубление, открывающееся в полу.

Но понежиться долго не получилось: едва я растянулся во весь рост, пожаловали гости. Была маленькая надежда, что чистая вода, в отличие от еды, их не заинтересует… Ага. Зря губы раскатывал.

Сначала бесхозные половинчики выстроились вокруг моего импровизированного бассейна и загалдели друг с другом, видимо, обсуждая невиданное доселе действие. Потом самый заводной из них потрогал лапкой воду, обнаружил, что ей можно брызгаться, и — понеслась…

Последний вдрызг мокрый твинч был пойман только пару часов спустя, и то удалось это сделать лишь на приманку в виде печенек. С другой стороны, тренировку кулинарных навыков вкупе с очередной экскурсией по вверенной территории можно записать в актив, благо есть чем и на чем это сделать.

Конечно, таскать с собой планшет суперкарго не очень удобно: все-таки еще лишних килограмма три в довесок к палке-ковырялке, но роскошь делать пометки на ходу искупает неудобство. Правда, исчирканными пленками завешена уже половина стен на мостике, и когда они закончатся… Стены, имею в виду.

Ой, что-то я отвлекся на лирику. Нехорошо. Нужно срочно возвращаться в рабочее русло.

Дорогой дневник!..

88 часов 25 минут от перезагрузки системы

— Нашальник! Нашальник! Вставать надо, однако!

Когда над тобой кто-то нависает, это по меньшей мере неприятно. Когда подобное упражнение проделывает Лёлик, это еще и опасно, потому что не знаешь, какая гадость прольется или просыплется на тебя из карманов, отродясь не застегивающихся даже на пуговицу.

— Мы не взяли бы на себя дерзость нарушать уединение маэстро, если бы не чрезвычайные обстоятельства, настоятельно требующие вашего личного участия в…

Впрочем, неизвестно, кто из них хуже: замусоленный слесарь или кочегар с его многословными конструкциями. Подозреваю, что на самом деле Болек изъясняется еще более витиевато, и медузы передают его речь лишь в первом приближении.

Придется справиться о происходящем у того, кто хотя бы всегда отвечает по существу.

— Адъютант…

— Идти надо.

— Куда? Зачем?

Она не имеет привычки снисходить до объяснений и просто поднимает меня на ноги. За шиворот. Демонстрируя физическую силу, явно чрезмерную для женщины ее роста и комплекции. И в каком-то смысле это тоже опыт. Обидный, но полезный. Если уж она таскает меня, как котенка, страшно подумать, на что способен кто-нибудь более внушительных габаритов.

— Марш!

Первый километр уходит у меня на то, чтобы проснуться, и этому в значительной мере помогает эхо шагов, мечущееся по коридору. Моих, блондинки, Лёлика, Болека и тучи половинчиков, топающих вслед за нами.

— А можно все-таки узнать, куда мы всем составом направляемся?

— Причал.

Это не близко. Еще километр зигзагов как минимум.

— И что мы забыли на причале?

— Эффективное управление.

Брр. Камень в мой огород, это единственное, что можно понять по тону адъютанта.

— А не могли бы вы несколько расширить и углубить…

— Ворота открыть надо, однако!

В качестве источника полезной информации слесарь в моем личном рейтинге не котируется, но на безрыбье…

— Какие еще ворота?

— Войти надо, однако. Ворота закрыты — никак нельзя.

Странно. Когда меня сюда привезли, вроде ничего открывать не требовалось.

— Рестарт системы.

Спасибо за подсказку! Правда, знание причины и борьба с последствиями — две большие разницы.

Значит, причальные шлюзы автоматически закрылись после перезагрузки? А как тогда блондин улизнул? Хотя… Этот может. И явно намного больше, чем я способен вообразить.

— Так что именно от меня требуется?

— Разрешение. Приказ.

— Пожалуйста, определитесь, адъютант, первое или второе. Потому что значения этих слов…

— Кораблю — разрешение. Системе — приказ.

— Э…

Можно подумать, если шлюз останется закрытым, выданное разрешение что-то изменит. Как все запутано, мать их!

— Две стороны.

Надеюсь, одной монеты?

— Две пары. Командир — подчиненный. Командир — полномочия.

Опять придется рисовать схемы. Правда, все, что у меня есть на текущий момент — странная развилка.

— То есть я должен разрешить и решить? А если разрешу, но решу не решать?

— Открывать, открывать, открывать!

А вот дергаться так, приплясывая, не надо. Халат у Лёлика, конечно, просторный, но когда норовит распахнуться…

— Товарищ Лол-Йек, успокойтесь уже! Что вы так нервничаете?

— Лоли нервничать? Нет-нет-нет. Джори нервничать. Ой-ой-ой, как нервничать!

Ему-то откуда известно? Или же…

— У вас есть связь с кораблем?

Глаза, глядящие на меня, растерянно округляются. Все, считая те, что у половинчиков. Ничего не могу сказать только про взгляд блондинки, стоящей ко мне вполоборота. Хотя она вряд ли удивлена. Если вообще умеет удивляться.

— Нашальник не слышать, однако?

— Адъютант, вы можете включить общую трансляцию?

Пожатие плеч.

— Так включите!

Нет, маловато для достижения результата: на просьбы мы не реагируем изначально.

— Это приказ.

На сей раз она обходится без рук. В смысле, без жестов. И по витой раковине причального дока летит раздраженное:

— Эй, там, на «Азохенвее»! Долго мне еще порог обивать?

Простите, что?

— Он так назвал… базу? То есть база именно так называется?

— Позывной по регистру — «Шалтай-Болтай».

Час от часу не легче!

— Нет, серьезно?

— Открывать, открывать! — тянет меня за рукав Лёлик.

— Вы там что, упились и заснули? А какого лешего заперлись? — надрываются динамики или какая-то другая неведомая мне конструкция, выполняющая их функцию.

— Если мне будет дозволено предъявить личное мнение… — начинает закручивать руладу Болек.

Твинчи водят вокруг хороводы. В трех измерениях. И только блондинка меланхолично смотрит вдаль, скрестив на груди руки.

— Открывать, открывать!

— Вот я сейчас выгружусь, вы у меня таких люлей…

— Выражения в неофициальной тональности, как правило, свидетельствуют о крайнем…

Я сейчас сойду с ума. И наверное, это будет наилучшим выходом. Сразу и совсем.

— Молчать! Стоять смирно! Слушать сюда!

Все звуки оборвались. На взлете.

Панель управления шлюзом проста до неприличия: сведена к двум положениям одного-единственного переключателя, поддающегося пальцам с первого же касания.

— Вы, там, на рейде! Хватит портить воздух! Семнадцатый док, время пошло!

Когда я истерю, это страшно. Мне самому — больше всех. И хорошо, что никто не порывается двинуться с места или заговорить, пока на стапелях не повисает уродливая громадина, ведомая, судя по всему, очень рассерженным мужчиной.

Хотя, спрыгивая на пол, он прежде всего внимательно оглядывает встречающую делегацию. И только потом, видимо не обнаружив прямой угрозы, хмуро спрашивает:

— Что это у нас тут вдруг огни, гирлянды, все дела? Без присмотра оставить нельзя ни на минуту, сразу дрова ломать начинаете…

Зовут его Джорег как-то-там. Должность — радист. В переложении с медузового на человеческий это означает, что здоровенный детина, возвышающийся надо мной на голову, отвечает за связь и прочие управляющие коммуникации.

— Новые лица? Какими судьбами? Да к тому же еще и дама? Неужели и на нашу улицу наконец-то приполз праздник?

Блондинка уделяет осмотру вновь прибывшего несколько секунд, потом снова устремляет взгляд куда-то в стену. Далеко-далеко.

Детина, хоть по виду и не блещет умом, намек понимает: проходит мимо.

— А этот пионэр что здесь делает? Собирает металлолом? Так пинайте его на нижние палубы, чтобы под ногами не путался.

Он большой. И горячий: на внушительном торсе — одна майка. Верх комбинезона спущен и скомкан складками на поясе или около него. Незнакомец мордатый, гривастый, с пучками волос на скулах. Для завершения картины не хватает только…

Так и вижу сигару, свешивающуюся изо рта. С правой стороны. Или лучше с левой?

— Вы курите?

— Ну и дети пошли… Из пеленок выползти не успел, а уже курево цыганит!

— Извините, вы не совсем правильно поняли. Я только хотел узнать, употребляете ли вы…

— Не твое дохлячье дело.

Наверное, не мое. Чисто по-человечески. Но мы с этим непосредственным товарищем не друзья, побратимы или соседи, а руководитель и подчиненный. К моему искреннему ужасу.

— Как ваш непосредственный начальник…

— Откуда этот комик вообще взялся?

Изо рта у него пахнет. Не плохо, не хорошо. Просто — пахнет. Хочется зажмуриться и потрясти головой, чтобы, когда глаза снова откроются…

А остальные, сволочи, молчат, будто воды в рот набрали. Положим, от адъютанта такой подлянки я жду всегда, но эти-то два охламона? Не могут расставить все по местам?

— Я тебе сейчас расскажу. Я тебе сейчас про все расскажу. Картина маслом будет!

Он совсем близко. Так близко, что пора уже ставить заграждения, но у меня под рукой нет ничего, кроме…

Детина сам втыкается в жезл, выставленный ему навстречу. Переводит взгляд на уровень живота, недоуменно раздвигает брови, а потом отлетает метров на пять назад, в искрах и треске чего-то, подозрительно похожего на электрический разряд. Лежит около минуты неподвижно, медленно садится, чешет кадык.

— Так это… Того… Без шуток?

Адъютант склоняется над ним и ласково советует:

— Доложить. По форме.

На ногах грубиян оказывается мгновенно, еще раз подтверждая мои наблюдения касательно парадоксальной местной связи мышечной массы, силовых и скоростных характеристик. Вернее, ее полного отсутствия.

— Джорег Джотто! Сержант первой главы! К несению службы готов!

Кому здесь люли не помешали бы, так это блондинке, только сомневаюсь, что найдется человек, не просто смелый и отчаянный, а способный нечто подобное проделать.

В одно мгновение, легким движением руки… А точнее, полным и нарочитым бездействием, она похоронила последнюю мою надежду на налаживание отношений с персоналом. Никакие оладушки не помогут.

Нельзя было заранее сказать, что палка-ковырялка умеет не только открывать замки и летать, а еще и током бьет? Причем сама по себе. Видимо, сочла сближение недопустимым и жахнула. Искусственный интеллект, будь он проклят!

А детина будет теперь стоять по стойке «смирно» до второго пришествия. То бишь до нового прямого приказа. И есть начальство взглядом. Как заведено и положено.

Обнадеживает, можно сказать, даже радует только одно: дальше портить сложившуюся ситуацию невозможно. Финиш.

Эта радость, со слезами на глазах…

М-да.

99 часов 17 минут от перезагрузки системы

В серверной витают клубы дыма и светлячки пиктограмм.

— Есть успехи, товарищ Джорег?

— Все сделано как приказано, вашбродие!

Лучи света, торчащие прямо из стен, сходятся друг с другом в нескольких точках, переплетаясь пучками, а потом снова разбегаются в стороны. И если эту цветомузыку погасить, в просторном помещении станет темно и огорчительно пусто.

— И я всегда смогу быть… э-э-э… на связи?

— Не извольте беспокоиться!

Причудливая фиговина, отдаленно напоминающая одинокий наушник, тонет в огромной ладони Жорика.

— Позволите, вашбродие?

Садится она по месту точно, почти уютно. Но комфорт это одно, а функциональное назначение — совсем…

Звуки-то где? Ау!

— В эфире сейчас тихо?

Радист озадаченно прислушивается, переводит взгляд с меня на стенку и обратно.

— Никак нет, вашбродие!

— Тогда почему…

— Виноват! Сейчас поправлю!

Его пальцы больше всего подошли бы для закручивания гаек, но и с тонкой техникой справляются на удивление ловко: пасс здесь, пасс там, касание, которое я замечаю только по сквозняку, пронесшемуся у виска, и мое личное пространство обретает еще одно измерение.

Кто-то где-то стучит. Кто-то чавкает. Кто-то дышит. Кто-то стонет. А может быть, что-то?

Свистит дудка Лёлика. Пиликают скрипочки Болековых помощников. Шелестят пиктограммы прямо у меня над головой…

— Подходит, вашбродие?

— Да, вполне. Насколько понимаю, это регулятор громкости?

Он не удивился, услышав, что мне требуется. Вообще никак не выразил свое отношение к тому, что командовать базой назначен совершенно неподходящий для этого человек. Австралопитек по местным понятиям.

Нет, Жорик не стал даже уточнять детали, только отчеканил: «Будет сделано!» И сделал. И вручил, всем своим видом изображая готовность к исполнению любого приказа.

Обрывочные сведения из личного дела утверждали, что радистом мой подчиненный стал уже после того, как попробовал себя на других поприщах, по большей части связанных с военной службой. И он наверняка мог бы многое рассказать, стоило только попросить.

Попросить…

Увы, мне такая роскошь теперь недоступна.

Приказать. И никак иначе. К вящему удовольствию адъютанта.

Правда, если предположить, что эта троица, по мнению блондинки, тоже своего рода твинчи, разве только на уровень выше… Да, так все становится чуточку понятнее. Но получится ли у меня когда-нибудь стать их «оператором»?

— А как вы тут отдыхаете, товарищ Джорег? Играете, быть может?

Замялся? Все понятно.

— Так играете? И во что же?

— В дочки-матери на деньги, вашбродие!

Ох…

Даже если то, что он имеет в виду, вполне прилично и достойно, термины убьют меня раньше, чем докопаюсь до сути. Нет, азартные игры придется отложить на потом. На очень далекое «потом».

— Что насчет спорта, товарищ Джорег?

— Не понял, вашбродие!

— Бегать, прыгать, мячи пинать, в конце концов… Неужели ничего похожего никогда не делали? Для разминки хотя бы?

— А, мячи!

Ну, слава богу, нашли точку соприкосновения.

— Есть такое, вашбродие.

— Покажете?

Снова застыл в недоумении.

— Какие-то проблемы?

— Так, вашбродие, там показывать нечего: берешь и гоняешь.

— И все же, товарищ Джорег. Как коменданту, мне необходимо знать…

— Понял, вашбродие! Сделаем!

Его губы не шевельнулись ни разу, но в моей голове отчетливо, со всеми интонациями, присущими радисту, прозвучало:

— Лоли, ты как, жиром по макушку еще не заплыл? Руки в ноги — и бегом на пятую, порезвимся малость!

100 часов 12 минут от перезагрузки системы

Удар. Отбивающий.

Удар. Подкидывающий.

Выпад. Протыкающий.

Сгусток света рассыпается во все стороны быстро гаснущими искрами.

— Ай-ай, Джори, нечестно, однако!

— В одно касание можно. Правила забыл?

— А красота где? Где красота, однако?

Из уст слесаря такие слова должны бы звучать забавно, но стоит только перевести взгляд на игровое поле…

Вбрасывание.

Мяч в игре.

Жорик снова жульничает, отступая на шаг и вынуждая Лёлика пасовать, а не отбивать.

Эфир взрывается непереводимой игрой слов. А потом взрывается и слесарь. Вихрем движений.

Он сам немного похож на мячик, упруго прыгающий по площадке, но ощетинившийся по меньшей мере дюжиной рук. Мне за всем происходящим не уследить, ясно могу только различать вспышки, то там, то тут отмечающие удачные выпады. И судя по тому, что большая их часть окрашена лиловыми тонами, в счете ведет все-таки Лёлик.

Слова, которыми обмениваются противники на площадке, тоже коротки, отрывисты и резки. В каком-то смысле даже злы. По-спортивному.

Не знаю, как точно называется эта игра: в родном словаре аналогов не нашлось, а выговорить смесь шипяще-звенящих звуков мне не по силам. Язык не заточен нужным образом. Понятно только, что она популярная.

Площадка принимает разные очертания, по количеству противников. Сейчас это ромб, из которого на каждого играющего приходится ровно по половине. Заступать на чужую территорию можно и нужно, тогда за забитый мяч получаешь больше очков. Вернее, уничтоженный, ведь всего существует два приема обращения с игровым снарядом: уничтожающий выпад-укол и отбивающий удар, если уколоть не получается.

На четверых контур будет уже звездообразный. Но это лишь в том случае, если каждый играет за себя. Если пара на пару, то — обычный квадрат. И, как утверждает Жорик, такая игра намного интереснее, потому что к ударам добавляются пасы.

Два, четыре, восемь, шестнадцать… Теоретически количество игроков может быть сколь угодно большим, нашлось бы подходящее свободное место. В официальных соревнованиях команды чаще всего по пять человек. Ага, именно по пять, и пятый как раз выполняет роль распасовщика. Любительские команды обычно не могут потянуть такого сугубо дополнительного игрока, потому что на его тренировки требуется гораздо больше времени плюс непременное участие всего остального состава, ведь это «пятое колесо» должно уметь ориентироваться на поле не то что с закрытыми глазами, а практически с полностью отключенными чувствами, сосредоточенное только…

Спортивные журналисты, конечно, преувеличивают. Всегда и везде, хоть на Земле, хоть на другой стороне галактики. Но читать, даже деля информацию на десять, все равно увлекательно. Хорошо, что Жорик у нас большой фанат местной игры с мячом и таскает из любой увольнительной свежую прессу: хоть одно окно в мир приоткрылось.

А вообще это не совсем спорт. Вернее, не только он. Определенные вопросы решают именно путем состязаний, причем вопросы вполне себе политические и зачастую — международные. Зрелище, наверное, просто восхитительное.

Отбивается или протыкается световой мяч чем-то вроде палки, для чего на одном из ее концов есть расширение по типу клюшки, а на другом соответственно сужение. У радиста палка длинная, цельная. Слесарь предпочитает две сразу, половинного размера, из которых одна предназначена исключительно для уничтожения мяча, а вторая к обоим концам расширяется.

То, на что я смотрю, представляет собой адскую смесь волейбола, тенниса и фехтования. Но крайне захватывающую, да. Такую азартную, что самому хочется попробовать.

И я пробую. Когда демонстрационный поединок заканчивается, разгоряченно-усталые соперники жмут друг другу руки и удаляются восвояси, продолжая обсуждать отдельные моменты игры: в наушнике их разговор, приглушенный до минимума, слышен еще очень долго.

Одному тоже можно играть. С компьютером. Не думаю, что мне отказали бы в живом партнере, но, во-первых, надолго отрывать персонал от выполнения служебных обязанностей нехорошо, а во-вторых…

Шарик, скомканный из света, повисает в воздухе. Так, теперь я должен сделать удар?

Палка скользит в пальцах. От влаги. О, уже вспотел. От волнения? Ну да, ведь это, прямо скажем, проверка на вшивость: смогу или нет.

Шш!

Мяч отлетает к противоположной стене. Хотя какая стена, в самом деле? Только видимость. Прозрачная сетка, переплетение лучиков все того же света.

Возвращается. Ой, под каким неудачным углом…

Шш.

И вообще, двигаться тоже надо. В конце концов, он не станет летать так, как удобно мне.

Шш.

Уже лучше. Почти дотянулся, почти спрямил траекторию.

Шш.

Чтобы колоть, придется перехватывать клюшку наоборот? Трудновато. Или логичнее менять не захват, а позицию, тогда…

Ну вот, пока думал, мяч просквозил мимо и ударился о сетку уже у меня за спиной. Один — ноль в пользу тренажера.

Возвращается, просвистев совсем рядом с ухом. И… мне чудится, или он в самом деле стал крупнее?

Хотя, так даже проще. Чем больше мишень, тем легче в нее попасть, верно?

Шш!

Да, пожалуй, стало удобнее. Правда, при ударе появилась отдача. Надо все-таки изловчиться и проткнуть его хотя бы один раз… Может, еще укрупнить?

О да, отлично получилось! Уже не яблоко, а целый арбуз.

Шшш…

Он по ходу разгоняется? Любопытно. Отбивание тормозит, пройденное расстояние — ускоряет. Представляю, как нелегко распасовщику дирижировать всем этим.

В любом случае, для укола надо идти вперед, на мяч: только тогда есть шанс совладать с летящей на тебя шаровой молнией. К тому же за два метра до тебя она и движется еще немного медленнее… Ну да, на те же два метра в секунду.

Шшшш.

Отбить в сетку, одновременно подвигаясь как можно ближе, чтобы на обратном ходу…

Ай, шайтан! Увернулся!

Ну ничего, сейчас стукнется о ту стенку, полетит назад, тут-то я его и…

— Совсем дурак?

Она вырастает у меня на пути, словно из ниоткуда. С потолка упала, что ли?

— Стоять смирно!

А сама — двигается. Навстречу. И делает это намного быстрее зарева, разрастающегося у нее за спиной.

— Подбородок к груди!

Но я же так ничего не увижу…

Ее руки сжимают меня. Хотелось бы сказать: в объятиях, но больше похоже на тиски. А потом приходит волна.

Бьет в спину адъютанта и разлетается ослепительными брызгами фейерверка: многого мне не видно, потому что гляжу практически из-под мышки, но зрелище завораживающее. Впрочем, как и…

Она смотрит мимо меня, но это, наверное, к лучшему, ведь сейчас блондинка, наверное, настоящая. Впервые с того момента, как мы узнали о существовании друг друга.

Устремленная в единственную цель. Бесстрастная и одновременно почти звенящая от напряжения. Надежная.

А еще ей…

Больно?

Уголок рта кривится пару секунд, потом все, в том числе и снисходительная надменность, возвращается на свои места.

Объятия размыкаются.

Мановение руки, и огни тренажера гаснут, а мне достается назидательное:

— Спички детям не игрушка.

106 часов 34 минуты от перезагрузки системы

Она прячет свое лицо всюду, где только может.

В тенях, частым гребнем рассекающих крошечное пространство каюты.

В калейдоскопе текучих движений.

В словах, которые шепчет мне на ухо.

В обжигающих прикосновениях.

Она прячет свое лицо, бесстыдно выставляя напоказ все остальное.

Я знаю ее тело наизусть, от шаловливых пальцев ног до завитка волос на затылке, выглядящего странно и неуместно между совершенно прямыми прядями.

Я совершенно ее не знаю.

Никто в моей прежней жизни не умел так тихо и невинно смеяться от удовольствия. Никто не бывал так настойчив и послушен одновременно. И никто не мог снова и снова, раз за разом, не снижая остроты ощущений…

Ох.

Это был всего лишь сон?

Увы. Но сменить белье все равно придется.

Странно. Обычно подобные фантазии меня не посещают. В смысле, снится всякое, но чтобы настолько красочно и в мельчайших подробностях… Вот только существует ли эта женщина на самом деле?

Проще было бы думать, что я сконструировал ее сам, из фотомоделей, актрис определенного жанра и бессознательных предпочтений, но… Мог и покрасивше навоображать, право слово. Повнушительнее. Так нет же, держал в руках совершенно обычную девчонку.

С чего же это все мне вдруг привиделось?

А, знаю. Близость комиссарского… э-э-э, адъютантского тела сыграла свою роль. Не надо было намедни обниматься. Хотя…

Я бы не отказался повторить. Сон. Все остальное не обязательно. Ну разве только исключительно в порядке закрепления результатов эксперимента, потому что бока блондинка мне намяла порядочно.

А еще на повестке дня появился очень важный вопрос личного характера, ответить на который мне, наверное, лучше всех сможет…

— Куда собрался?

Нет, вовсе не она, караулящая меня у двери. А кстати, зачем?

— Вам не спится, адъютант?

— К заутрене уже прозвонили.

Ага, имеются в виду местные склянки или как их там.

Никакого разделения на время суток здесь конечно же нет: отсчитываем жизнь по часам, которые, в свою очередь, то ли делятся на группы, то ли в них объединяются. Причем, если я правильно все понимаю, для каждого отсека эти группы свои, строго определенные и выверенные.

И все равно даже распорядок дня не объясняет, какого черта блондинка сейчас делает у моего порога.

— Что-то случилось?

— Нет. И больше не случится.

— Ну и славно. Позволите пройти?

Сдвинулась в сторону. Ровно на шаг. Но никуда не делась: отправилась следом за мной, держа дистанцию. Слишком короткую, чтобы не напрягать.

— Придумать вам занятие, адъютант?

— Главное, себе не придумывай.

Это что, наезд? В смысле, угроза? С какой стати?

— Объяснитесь.

Ничего не выражающий взгляд.

— Почему вы идете за мной?

— Ты идешь. Я иду.

— Хотите сказать, нам по пути?

Молчание.

— У меня есть дела, адъютант.

— Это-то и страшно.

Издевается, что ли? Нет, не похоже. Издевки у блондинки совсем другие, и в такие моменты она чаще всего немного щурится. Видимо, наслаждаясь собственным превосходством.

— Объяснитесь, в конце концов!

Не то чтобы ее общество мне сильно мешало или смущало. Просто как-то все это неожиданно. И совершенно непонятно.

— Вы ответите сами или только по приказу?

На самом деле я не верю, что когда-нибудь по-настоящему смогу ей что-то приказать. И еще меньше верю, что она послушается.

— Прикажи.

Это стало бы самым простым решением, да? Уверен, она именно так и думает. А на моей стороне создается устойчивое впечатление, что меня ломают. Об стенку, об коленку — как придется, выпал бы удобный момент.

Нет, душечка, хотел бы я командовать, пошел бы в училище. Ага, военное. И всю оставшуюся жизнь бы только и занимался приказами. Отдавал бы и выполнял. Мечта!

Тьфу.

Хочешь ходить за мной хвостом? Да пожалуйста. Переживу. Тебе это наскучит быстрее, чем мне, обещаю.

Поворачиваюсь и успеваю сделать почти пять шагов, прежде чем ловлю спиной бесстрастное:

— Слабак.

Интересно, а могла ли ситуация получить другое продолжение? В принципе? Вот представить себе, что случилось чудо и…

Нет, все логично и предсказуемо наперед. Ходов эдак на пять: больше мне не протянуть против блондинки ни в какой игре.

Что ж, не буду расстраивать ожидания.

— Вы что-то сказали, адъютант?

— Если я говорю, меня слышат.

Дурацкое ощущение — чувствовать, что разговор необходим обоим собеседникам, и не находить правильных слов.

Она ведь явно настроена пообщаться, но в своем стиле. Потому что иначе не умеет? Ой, вряд ли. Просто не хочет. А чего хочу я?

Э…

Вот так всегда! Чуть не забыл, куда собирался.

Надеюсь, внутрь она за мной не пойдет?

Уфф! Слава тебе, господи: осталась за дверью. Видимо, считает компанию Жорика для меня приемлемой.

Вообще-то не так это и странно. В конце концов, они оба у нас кто? Военные. Со званиями, регалиями, уставными взаимоотношениями и прочими условностями. На одной волне, проще говоря. Хотя такое единообразие в мыслях…

— Вашбродие!

Наверное, стойка «смирно» выглядит эффектно, особенно рьяно исполненная, но только не когда майка, припорошенная сигарным пеплом, опасно натягивается на густоволосатой груди.

— Вы сидите, сидите, товарищ Джорег. Я к вам, можно сказать, с неофициальным визитом.

Твинчи, при моем появлении изобразившие пирамидки мусора по углам, расслабились заметнее, чем их оператор: снова разбрелись по всему пространству отсека, дергая то одну, то другую световую линию коммутационной схемы.

Пробовал я в ней разобраться. Хотя бы поблочно. Не свезло. Потому что кое-кто, ответственный за функционирование систем связи, не удосужился, внося изменения, оповещать об этом командный пункт. И этого кое-кого непременно надо было бы отругать, но…

Не сейчас. Сейчас мне требуется полное и безоговорочное сотрудничество.

— Товарищ Джорег, можно задать вам личный вопрос?

Радист задумался. На самом деле. Чем подтвердил догадку о том, что я явно выбрал не те слова.

— Простите, перефразирую… О вашей личной жизни. Как мужчины.

Теперь Жорик напрягся. А твинчи замерли на своих местах. Кажется, даже дышать перестали.

По-хорошему, такую тему следует обсуждать с другом. На крайний случай с тем, кто относится к тебе равнодушно. Но в моем распоряжении только и исключительно подчиненные, причем выбор небогат. Лёлик и Болек в вопросах интима, может, и сведущи, но чисто визуально у меня все-таки больше общего с радистом. И адъютантом, конечно. Только обсуждать ночные приключения с блондинкой…

Нет, я еще не настолько сошел с ума!

Хотя пора бы.

— Вашбродие?

О, вышел из ступора, наконец-то.

— Я снова плохо выразился?

— Никак нет! Как выражаются, да еще плохо, это всем понятно. Так чтобы вы, вашбродие, да никогда…

Не отказывается говорить — уже хорошо. Хуже, что топчемся пока все там же и все в том же.

— Товарищ Джорег, это важно. Для меня. Очень.

— Как прикажете, вашбродие!

Жаргоном пользоваться нельзя: черт его знает, как медузы переведут мои скромные познания. Завуалированные понятия тоже не подойдут. Стало быть…

— Как вы занимаетесь сексом?

Если бы глаза у Жорика росли на стебельках, как у краба, то они сейчас болтались бы где-то в области затылка.

— В-ваш… б-бродие?

Опять не попал? Ну что ж ты будешь делать!

— У вас ведь есть женщины?

Сигара повисла в уголке рта.

— Так это… Я не злоупотребляю, вашбродие! Все честь по чести, по договоренности и согласию. И только в специально отведенных местах!

— Товарищ Джорег… Речь не идет о вашем целомудрии. Я имел в виду, в вашей расе ведь есть деление на мужчин и женщин? Потому что в какой-то другой может и не быть, а где-то наверняка не два пола, а даже больше.

— Есть, как не быть, вашбродие.

— И вы время от времени…

Совокупляетесь.

Тьфу. Плохое слово.

— Друг с другом…

Спите? Бываете близки? Занимаетесь продолжением рода?

Да нужного слова вообще нет!

— Когда чувствуете потребность…

— Понял, вашбродие! Так точно!

— Что «так точно»?

— Сношаемся!

Где тут ближайшая стена, чтобы ее боднуть?

107 часов 15 минут от перезагрузки системы

— Вот по этому поводу, товарищ Джорег, я и хотел с вами поговорить. Когда вы находитесь в увольнительной, трудностей, думаю, не возникает?

— Тут уж как подвезет, вашбродие. Но мне почти завсегда…

— Не сомневаюсь. Вы у нас мужчина видный. Так вот, как я уже говорил, в свободное от службы время, в соответствующих условиях проблем нет. А здесь, на базе? Ведь вполне может случиться… В смысле, потребоваться.

Будь они прокляты, переводчики эти! Страшно представить, сколько конфликтов в истории мира произошло из-за того, что кто-то и когда-то подставил в предложение не то единственное слово, которое должно было там оказаться.

— Захотеться.

— А-а-а! — Жорик просиял лицом и замахал руками не хуже, чем дирижер симфонического оркестра. — Для такого все, что нужно, имеется, вашбродие!

Коммутационная схема сменилась лабиринтом других линий. Радист немного поиграл на них, как арфист, потом довольно повернулся ко мне:

— Изволите убедиться, вашбродие?

Что, вот так прямо? Здесь? Может, лучше попросить обслуживание в номер?

Ну уж нет. Разбираться, так со всем и сразу.

— Не откажусь.

Жорик кивнул и дернул за какую-то из световых струн.

Я даже не пытался воображать, что именно произойдет. И, как оказалось, поступал правильно.

Потому что ничего и не произошло. Разве только облака света, колышущиеся перед нами, стали чуть плотнее.

— Как вам, вашбродие? Хороша?

Что он имеет в виду? Беспорядочный набор мерцающих пикселей?

— Это еще заставка, а уж дальше…

Судя по удовольствию, посетившему лицо радиста, и не только лицо, что-то все-таки случилось. И продолжало случаться в эту самую минуту.

— Товарищ Джорег!

Радист дернулся, сбрасывая свое наваждение:

— Вашбродие?

— Я понял, что вы мне только что продемонстрировали… способ снятия определенного напряжения. А теперь объясните, как он работает. Пожалуйста.

— Так это… Все как и в жизни, только наполовину. И слухи ходят, что чем круги выше, тем половина такая больше ценится даже. Нам еще по старинке можно, а большим господам никак нельзя. Правда, у них и аппаратура — не чета нашей. С проникновением до седьмого уровня, не меньше. Наша, если рассудить, баловство одно. Но на безрыбье…

Он все говорил, говорил и говорил, то сетуя, то негодуя, то извиняясь, а я с каждым словом понимал все меньше и меньше. Кроме одного: свои потребности определенного характера в ближайшее время цивилизованно удовлетворить не смогу.

— Спасибо за сотрудничество, товарищ Джорег.

— Вашбродие? Да вы ж ничего толком еще не…

— Как-нибудь в другой раз. Можете возвращаться к работе. Или чем вы там занимались, не важно. Прошу прощения за беспокойство.

Кажется, моя тирада озадачила радиста больше, чем все предыдущие вопросы вместе взятые, но ответа или вообще какой-то реакции не последовало. Дисциплина, мать ее. Когда начальник говорит, задача подчиненного — внимать. Или оставаться на месте до получения дальнейших распоряжений, как некоторые и делают. С той лишь разницей, что мне доподлинно неизвестно, какие распоряжения адъютант принимает к сведению, а какие игнорирует самым наглым образом.

Хотя, учитывая вновь поступившие сведения, даже хорошо, что блондинка здесь, под боком. Вернее, прямо за порогом.

Вот он, шанс прояснить ситуацию, получив информацию из первых рук. Потому что, если выбирать между косноязычием и лаконичностью…

— Мне нужна ваша помощь, адъютант.

Не повела и бровью, намекая, что я снова выбрал неправильный тон? Да и ладно. Устал следить за словами, тем более усилия все равно идут прахом.

— Я хочу знать о вас все.

Кулак врезался в переборку, пройдя совсем рядышком с моей левой скулой, а дыхание блондинки, на редкость холодное, почти ледяное, заставило моргнуть.

— Жалкий. Слабый. Тупой. Бесполезный.

Спасибо за характеристику. Ничего неожиданного, но да, спасибо. Теперь все наконец-то расставлено по полочкам.

— Последний глупец, будь он даже адмиралом, не…

Ого, фразы стали длиннее. Не содержательнее — это было бы чудом, но пространнее и заметно чувственнее. В смысле, начали отражать то, что творится где-то глубоко-глубоко под броней.

— Да будь ты хоть в каком-нибудь звании!

Еще один удар рядом с моим ухом. Послабее, чем первый. Поглуше. Но такой же многообещающий, как и первый.

— Какие-то проблемы, адъютант?

Все это время она смотрела мне прямо в глаза, уж не знаю зачем. Может, искала что-то. И пожалуй, я был бы рад, если бы эти поиски увенчались успехом. Если бы она нашла…

Страх, злость, ненависть, отчаяние — на выбор. Но только не то, что заставило блондинку звонко отчеканить:

— Никак нет.

И добавить, с тщательно выдержанной паузой:

— Сэр.

169 часов 07 минут от перезагрузки системы

Еще одно, последнее сказанье, и…

Хотя куда уж там. Моим летописям еще долго не будет видно конца и края.

Не то чтобы я не доверял, скажем, Лёлику, в том, что касается списка комплектующих, но проверить все равно был должен. В силу служебных обязанностей, о которых, кстати, пока не имел ни малейшего представления.

Вот все имеется в наличии: инструкции на каждый чих персонала, регламенты по обслуживанию, графики профилактических работ, своды правил по приему и отправлению «гостей базы», многостраничные талмуды проведения каких-то церемоний — видимо, крайне важных для каждого конкретного сословия местных граждан, и еще куча всякой всячины. А памятки собственно для коменданта, что и к чему, не нашлось.

Я искал долго. Терпеливо просматривая документ за документом. Просто тыкая наугад. Черта лысого, и то не нашел.

Спрашивать? Пробовал. Осторожно, чтобы не вызывать дополнительных подозрений в собственной профнепригодности. Что получал в ответ? Растерянные гримасы, невнятное бормотание или, в лучшем случае, встречные уточняющие вопросы.

Конечно, всегда есть адъютант, который… Которая знает все. Или удачно делает вид, что знает. Но с той минуты, как ее функции свелись к неотступному следованию за мной по территории всей базы, разговаривать по душам хочется все меньше и меньше.

Вот сейчас она наверняка подпирает стену у входа на мостик, ожидая либо меня, либо моего распоряжения. Почему не заходит внутрь? Видимо, так положено. Кем или чем? Правилами внутреннего распорядка. Ее внутреннего.

Хотя пусть и стоит там. Все равно в спецификациях здешних скобяных изделий она вряд ли разбирается настолько хорошо, чтобы дать дельный совет.

«Крепежный комплект для нагревателя охладителя, двенадцать штук». Хорошо, пусть будет.

«Крепежный комплект для охладителя нагревателя, двенадцать штук»…

Это ведь не одно и то же? А обозначение составляющих похоже. До последней цифры. Так почему сразу было не написать: вот этой хрени отсыпать две дюжины?

С Болеком все оказалось гораздо проще. Поскольку основная двигательная пара временно находится в состоянии глубокой консервации, а для обеспечения энергоснабжения используется источник питания, территориально и функционально базирующийся в отделяемом модуле…

В общем, не надо ему ничего. Ага, пока основной движок не попробует запустить и не выяснит, дышит тот или уже нет. А запуск может быть осуществлен только и исключительно по получении прямого приказа из порта или с борта приписки. Если я, конечно, правильно понял мучительно долгие объяснения нашего кочегара.

Жорик заявил, что все необходимое у него имеется. Мол, не извольте беспокоиться, вашбродие. И в принципе, памятуя о подробностях нашего знакомства, ему вполне можно поверить: не стал бы нарываться без причины. Поэтому на повестке дня у меня оставались лишь нужды слесаря.

А впрочем, есть еще кое-что, одинаково относящееся ко всем троим.

Твинчи.

Вернее, их вопиюще неухоженный вид.

Они как-никак тоже входят в состав персонала базы, являются существами разумными, осуществляют определенные действия в соответствии с командами своих операторов. То есть, строго говоря, хоть и подсобные, но все-таки рабочие. Так где же их спецодежда?

— Мэйдэй, мэйдэй…

С другой стороны, что на них можно нацепить? Не комбинезоны же. Маечки-трусики? Ага, если для половинчиков вообще употребимо разделение конечностей на руки и ноги. Нет, тут нужно что-то вроде попонки. Вот только как ее описать в рапорте, чтобы читающим было понятно? Может, нарисовать?

— Мэйдэй, мэйдэй…

В наушнике на самом деле кто-то стонет, или мне чудится? Ну-ка, увеличу громкость.

Пять секунд тишины. Десять секунд тишины. Двадцать.

— Всем, кто нас слышит…

Что за чертовщина? Голос идет на фоне помех, но слова различаются вполне четко. И не означают ничего хорошего.

— Просим помощи…

Это я уже понял. А если судить по кодовому слову, тем, кто попал в неизвестные неприятности, помощь пригодится любая. Если, конечно, медузы не схалтурили или не решили надо мной подшутить. В очередной раз.

— Степень повреждений: «феникс»…

А вот тут моих познаний уже явно не хватит, придется просить помощь зала.

— Общий сбор на мостике. Расчетное время — три минуты.

169 часов 27 минут от перезагрузки системы

— Товарищ Джорег, можете сделать общим достоянием трансляцию, которую я получаю вот сюда? — Стучу указательным пальцем по наушнику.

— Никак нет, вашбродие!

Ответ быстрый, четкий, в своем роде исчерпывающий. Но совершенно меня не устраивающий.

— Почему?

— Частота командного состава, вашбродие! Не положено!

Просто прекрасно. Кто-то где-то погибает, а знаю об этом только я? Нет, так мы не договаривались!

— Хорошо, тогда перескажу своими словами.

— Сэр!

Что я вижу? Сомнение на лице адъютанта? Ах да, вопиющее нарушение правил и все такое… Но другого выхода у меня нет. Разве только отправиться спать, предварительно зашвырнув наушник куда подальше.

— Вы потом мне доложите, сколько пунктов вашего устава я послал лесом, хорошо? Сейчас важнее другое.

Они, конечно, ни в чем не виноваты. Особенно в моей некомпетентности. Но наверняка знают, как надо действовать. А я — понятия не имею.

— Нас просят о помощи. Точнее, не совсем и не только нас. Любого, кто слышит. И я рад бы не посвящать вас всех в подробности, тем более секретные…

Стоят. Смотрят. Каждый вроде бы со своим обычным выражением лица, но появилось и нечто общее. Объединяющее.

— Кто-то терпит бедствие. Понятия не имею, кто и где: все, что могу — повторить сообщение. И надеюсь, вместе мы разберемся, что происходит.

Первой реагирует адъютант. Предельно официально и бесстрастно:

— Прошу санкцию на доступ к диапазону закрытых частот.

Все бы хорошо, но ни черта не понимаю.

— Я что-то конкретное должен сделать?

— Дать согласие.

— Каким образом?

Хоть бы раз ее светлые глаза моргнули…

— Ваше слово.

Вот так просто? А без нудного ритуала обойтись нельзя?

— Разрешаю.

— Сержант!

Жорик разводит руками, и пространство мостика заполняется паучьими сетями информации. Блондинка ныряет в хаос светящихся линий и символов, останавливаясь примерно посередине.

— Местоположение?

Радист ненадолго скрывается за сполохами молний и рапортует:

— Объект в четвертом коридоре!

— Вижу, — подтверждает адъютант, то ускоряя, то замедляя карусель данных вокруг себя. — Шаг пеленга?

— Двадцать кабельтовых!

— Следующая точка склонения?

— Две минуты!

— Выход из канала?

— Через пять… шесть арок — самое большее.

Даже не пытаюсь догадываться, о чем они говорят. Поэтому не сразу понимаю, что следующий вопрос блондинка адресует мне:

— Уровень поражения?

— А?

— Они должны были указать.

Степень повреждений, что ли?

— «Феникс».

— Вы уверены?

— Да.

Повисает тишина, и калейдоскоп светлячков замирает на месте.

— Это плохо?

— Такой уровень поражения означает, что объект равновероятно способен спастись или погибнуть.

Обычное дело. Пятьдесят на пятьдесят: либо будет, либо нет. Зачем же делать из закона жизни трагедию?

— Это что-то меняет?

— Решение.

— И каким же образом?

— Нет регламента. Нет правила. Все действия — на страх и риск.

То есть можно помочь, но точно так же можно и не помогать? С чистой совестью?

Нет, не получится. Голос в наушнике все еще звучит. И я буду продолжать слушать его до… Конца, каким бы он ни получился.

— Они еще живы, адъютант.

— Сэр?

— Мы можем оказать им помощь? Технически.

Кивает:

— Тактическим модулем.

— Отлично. Что для этого требуется?

— Приказ.

— Считайте, он у вас уже есть. Еще что-то?

На лице блондинки по-прежнему нет и следа эмоций.

— Некомплект спасательной команды.

— Обойдемся теми, кто на борту. Основные функции они исполнить смогут?

— Да, сэр.

— И почему тогда вы все еще здесь? За работу! Выдвигаемся… или как там это называется?

Лёлика и Болека сдувает с мостика молниеносно. Жорик уходит минутой спустя, волоча за собой весь световой мусор и по дороге, похоже, продолжая уточнять и перепроверять полученную информацию. Только адъютант остается на своем месте.

— А вам ничего не нужно делать? Готовиться к полету или что-то в этом духе?

— Я готова, сэр.

— Ну тогда… Не знаю. Расслабьтесь, что ли.

Не сдвинулась ни на миллиметр.

— Что-то еще, адъютант?

— Меня беспокоит полученный приказ.

— Не хотите никого спасать?

— База.

— Что — база?

— Без питания. Без персонала.

— Но она же от этого не развалится?

— Нет, сэр.

— Так в чем проблема?

— В вас, сэр.

Наверное, такого ответа следовало ожидать. В конце концов, я ведь лишний элемент существующей реальности.

— Поясните.

— Команду на отстыковку модуля отдает комендант. Лично.

Какое оригинальное уточнение… И не очень-то приятно звучащее.

— Я не могу это сделать?

— Можете.

— Хорошо. Так в чем же трудность?

— Лично, сэр. Прямым участием.

Очередной нюанс местных правил? Хотя, если дело серьезное, вполне логично, что им должен руководить самый главный начальник.

— Не понимаю.

— По управляющей сети или собственноручно.

Еще одно уточнение, не проливающее ни капли света на суть происходящего. Вот почему бы не сказать прямым текстом, что я делаю не так?

— Все равно не понимаю.

Кажется, она хотела вздохнуть, но передумала.

— Вы не подключены.

А, имеет в виду своих любимых светлячков? Конечно. И никогда не буду подключен. Но у меня же всегда есть в запасе второй способ, верно? Дедовский.

— Значит, поработаю руками.

Пауза.

Ну да, да, тугодум я! Не улавливаю намеки, особенно если они относятся к области знаний, в которую меня не посвящали.

— Хватит тянуть кота за хвост, адъютант! Я могу отдать команду на отстыковку, и я ее отдам.

Опустила взгляд. На мгновение.

— Ручное управление осуществляется из базового модуля.

Так-так-так. Если правильно предполагаю, то…

— Вы должны будете остаться.

170 часов 03 минуты от перезагрузки системы

Не все так страшно, как кажется.

У меня есть аккумуляторы, запаса энергии в которых хватит аж до Судного дня, если, конечно, расходовать ее разумно.

У меня есть волшебная палочка, способная нагнать сон на все мое несчастное королевство не хуже веретена одной приснопамятной колдуньи.

У меня есть батарея фляг со спиртным из запасов Жорика.

У меня есть куча одежды, успешно сохраняющей тепло тела.

Переживу.

— Готовность — пять!

Корпус ощутимо дрожит, распадаясь надвое. Да, он сборный и, строго говоря, включает в себя кучу модулей, похожих на тот, что сейчас отсоединяется, но все равно такое ощущение, что у тебя отрывают руку или ногу. А может быть, даже сердце.

— Четыре!

Штифты и пазы, или как они там называются, расходятся в противоположные стороны.

— Три!

Когда все будет закончено, мне нужно будет пройти в аппаратную и вернуть «меч» в «камень», задав программу служебной консервации. А потом — только ждать. Возвращения.

— Два!

Конечно, они вернутся. На месте, по обстановке, как говорится, принимает решения старший офицер, а адъютант глупить не станет. И если ситуация не позволит действовать наверняка, никто не пострадает. На нашей стороне, по крайней мере.

— Один!

Нехватка энергии ощущается с самого начала процедуры отстыковки: как только процесс пошел, рабочее освещение сменилось аварийным, и база превратилась в призрак, сотканный из мутных болотных огоньков.

— Запрашиваю разрешение на вылет!

Много-много лишних слов. Трата времени. А на что? Это же всего лишь формальность. Дань традициям. Явный пережиток прошлого. Зачем так упорно держаться за него? Но раз уж просят…

— Разрешаю.

Отсюда не видно, что происходит снаружи. Не видно, как модуль отплывает подальше в пустоту, разворачивается, набирает ход и… А может, все происходит совсем не так: мне остается только фантазировать.

— Удачи.

Наверное, они меня уже не слышат. И я тоже не слышу больше ничего, кроме собственного дыхания.

172 часа 23 минуты от перезагрузки системы

Дорогой дневник!

Эта запись в тебе не появится никогда. Хотя бы потому, что, когда модуль вернется, мне будет лень вспоминать все, о чем успел подумать. И потому, что чем больше проходит времени, тем думать мне становится тяже…

Забористое питье гонит Жорик. Оно согревает, это точно, но сознание от него плывет — мама не горюй. И мысли в голову лезут странные.

Они похожи на нас. Не мысли, конечно. Люди. Инопланетные. Например, молятся богу. То есть богам, причем каждая раса — своему. И на этот случай даже имеется специальное помещение, где я сейчас и обретаюсь. Не с целью общения с небожителями, правда, а в силу того, что энергоснабжение часовни автономное. От отдельного аккумулятора.

Ничего особенного вроде: небольшая комната с лавками, выдвигающимися из пола, если захочется посидеть. Никаких икон, идолов, прочей ритуальной атрибутики. Пусто. Только окно во всю стену, треугольное, вершиной упирающееся в потолок. И когда подходишь близко-близко, кажется, что под ногами у тебя остаются только звезды. Целое море звезд. Но еще больше их там, наверху, куда твой взгляд не достает и достать не может. Все заканчивается наконечником стрелы, нацеленной в неизвестность. Или начинается?

Я им не нужен. Трем парням, одной девушке и толпе половинчиков. Шлюз откроется по любому требованию извне.

Я им…

Не нужен.

Они подыгрывают либо искренне считают меня начальником, и их это почему-то устраивает. Наверное, потому что так заведено и положено, чтобы во главе всякого бардака непременно находился кто-то один.

Я могу приказать любую глупость, и она будет благоговейно исполнена. Могу вообще ничего не приказывать, и мир не рухнет. Система отлажена, механизм работает как часы, независимо от того, какой олух волей случая окажется на вершине этой пирамидки.

Зачем я здесь? Веселить окружающих своей неосведомленностью? Что ж, раньше удавалось забавлять хотя бы адъютанта, а теперь и блондинка относится ко мне предельно серьезно. Что еще раз подтверждает непреложную истину: они вернутся.

И все начнется… Нет, продолжится с того места, на котором остановилось. Колесо снова закрутится в прежнем ритме.

Закру…

Наверное, надо немного погодить с выпивкой, а то голову заметно ведет. Так, что звезды, одна за другой…

Гаснут?

Локация: межпространственный канал

Юрисдикция: зона общего пользования

Объект: корабль

Класс: большой охотник

Режим: свободный поиск

Ожидание бывает долгим. Но всегда чем-то заканчивается.

Крупица будущего, что вот-вот вонзится в тебя, может принести многое. Может перечеркнуть планы или воплотить их в жизнь в точности до последней буквы. Может одарить счастьем или ввергнуть в бездну горя. Может убить, в конце концов, или вернуть к жизни. Но гораздо хуже, когда мгновения просто пролетают мимо, не оставляя в твоей судьбе ни малейшего следа, и начинает казаться, что на последнем перекрестке мир свернул в сторону, а ты все еще продолжаешь двигаться прямо вперед, хотя там ничего уже…

— Есть пеленг!

Ну наконец-то! Теперь можно выдохнуть.

С раннего детства Айден с неизменным успехом производил на окружающих одно и то же впечатление. Уверенный, расчетливый, хладнокровный, целеустремленный и, конечно, добивающийся успеха в любом начинании — вот что видели окружающие, считая даже самых близких и посвященных. А в действительности все было ровно наоборот.

Он считал недостатком то, чем другие мечтали бы обладать: полный и вечный штиль моря эмоций. Даже лучшие эмпаты Империи могли уловить в инфофоне лорда Кер-Кален только неразборчивое эхо, а перед прочими людьми, не приспособленными тщательно читать чужие чувства, и вовсе вставала глухая стена.

Общеизвестно, что у тех, кто слишком часто пользуется инфополем для общения с внешним миром, язык тела постепенно отмирает. За ненадобностью. Он не настолько многогранен и точен, чтобы быть полезным, а значит, самой природой должен быть отставлен в сторону, потому что эффективность — самая дорогая вещь на свете. Всего один коммуникативный квант расскажет о собеседнике больше, чем можно увидеть и услышать за целую жизнь. А заодно передаст всю гамму чувств, не требуя движений даже самой ничтожной мышцы.

Удобно.

Практично.

Доступно?

Только не лорду Кер-Кален.

Генетический сбой, пропущенный медикусами, или посттравматическое влияние бурного выяснения семейных взаимоотношений — причина могла быть любой, но не имела никакого значения, потому что результат не поддавался исправлению. Айден не мог выражать свои чувства способом, привычным для всех вокруг.

Вот и на протяжении нескольких последних часов в глазах экипажа он выглядел настоящим командиром, не сомневающимся в исходе задуманной операции, тогда как на самом деле…

Сейчас, к примеру, лучше всего его внутреннее состояние выразилось бы в прыжке до потолка или залихватском свисте. Если бы лорд Кер-Кален знал, что люди иногда так поступают. От избытка чувств.

— Габарит объекта?

— Одиннадцать. Максимум — двенадцать.

Для «падальщика» размеры великоваты. Должно быть семь-восемь.

— Отклонение?

— За пределами трех сигм.

Значит, ошибки нет. Но неужели все усилия — впустую?

— Местоположение?

— Третий коридор.

Да, это явно кто-то другой. Просто случайный прохожий, который скоро сгинет из вида в ближайшей арке.

— Продолжайте транслировать сообщение. Курс прежний.

Айден отдавал себе отчет в том, что вся затея могла благополучно провалиться. Например, если наживка покажется хищнику больше опасной, чем лакомой.

Дальний сектор, отсутствие постоянных патрулей, одиночная цель, уровень поражения, удерживающий искателей приключений от неразумного риска… Это выглядело привлекательным и одновременно настораживающим. Решающую роль должны были сыграть неуемная жажда наживы и самонадеянность: качества, которыми коркусы страдали и гордились в равной мере.

— Точка склонения пройдена.

Что ж, осталось совсем мало времени. Заданный курс выведет корабль из канала на третьей арке, и операцию можно будет сворачивать. Как безрезультатную.

— Есть пеленг!

— Габарит?

— Одиннадцать.

Все еще тот самый прохожий?

— Курс?

— Идет навстречу.

Это начинает становиться интересным. Кто-то другой решил попытать счастья, поиграв в пирата? Жаль, что опознать противника удастся только после выхода из канала. Что ж, тем больше веселья предстоит.

— Скорость сближения?

— Семь узлов.

Не слишком-то он быстр. Чей-то дредноут? Нет, тогда вдалеке непременно маячили бы корабли охранения. Крейсер?

— Цель меняет курс!

Передумал? Ай-ай-ай. Впрочем, как можно осуждать кого-то за инстинкт самосохранения?

— Идет на перехват. Скорость сближения: четырнадцать узлов.

Айден почувствовал, что моргает. Правым глазом. Нервно и неожиданно.

— Периметр выхода?

— Не дальше сотни пунктов от арки.

Кто бы ни командовал этим кораблем, он знает, что делает. Оставляет слишком короткую дистанцию, чтобы позволить противнику сбежать обратно в канал или успеть сделать боевой разворот. Блокирует все возможные действия, хотя и сам при этом существенно теряет в маневренности. Что в итоге? Слишком большой риск, особенно если есть вероятность засады. Либо тот капитан собирается прыгнуть выше собственной головы, либо…

— Орудийный контур: аккумуляция. Контур захвата: минутная готовность.

Это ведь может оказаться кто-то из «своих». Кто-то, решивший проверить лорда-претендента на прочность. Что проку в строжайших указах, запрещающих посягательства одного высокопоставленного гражданина Империи на жизнь другого? Правым окажется тот, кто выживет. Тем более при отсутствии свидетелей.

— Скорость сближения: двадцать два узла.

Уже вторым темпом гонит? Уверенности этому парню не занимать. Теперь точно выйдет из арки раньше, чем «охотник», и успеет занять позицию. Не любую, конечно, но наиболее удобную из доступных.

Самым логичным и безопасным было бы сменить курс и рывком уйти с субнулевого на третий темп, оставив рискового незнакомца с носом, но…

Айден всегда предпочитал придерживаться правила: начал маневр — выполняй. С одной стороны, это делало его поступки предсказуемыми в том смысле, что лорд-претендент всегда доводит начатое до конца. С другой — экономило ресурсы.

Можно бросить энергию на бегство и выйти через соседнюю арку в полную неизвестность, а можно продолжить действовать по плану, который учитывает вероятность боестолкновения и, что самое главное, дает неплохие шансы на победу. Выбор очевиден, не так ли? Особенно если принять во внимание настрой экипажа, уставшего от ожидания не меньше, чем командир.

— Объект прошел арку!

Момент истины уже скоро. За следующим поворотом.

— Активация контуров завершена.

Преимущество все равно будет на стороне Айдена. Кем бы ни оказался противник, он захочет рассмотреть свою добычу, а значит, замешкается. Как раз настолько, чтобы успеть атаковать.

— Входим в рабочий периметр.

Сейчас поле арки подхватит корабль и понесет наружу.

— Начинаю отсчет.

Устное общение постепенно становилось пережитком прошлого почти повсеместно, но только не в армии. Там традиция отдавать приказы и рапортовать голосом сохранялась свято и бережно. Казалось бы, надо убирать все слова куда подальше, ведь они только напрасно тратят время — немаловажный ресурс, особенно в условиях боевых действий. Однако…

— Пять.

Айден и сам так думал. Поначалу, когда увлеченный технологическими достижениями и окрыленный верой в исключительность собственных возможностей, только-только учился быть командиром. И когда бессильно злился на старших офицеров, пользующихся «устаревшими» способами общения. Но однажды все изменилось. Раз и навсегда, как это обычно и происходит.

— Четыре.

Он прочувствовал это лично и, наверное, не захотел бы больше испытывать что-либо подобное. Хотя бы потому, что было больно. Слишком больно, чтобы думать. А уж делать это связно и понятно для окружающих…

— Три.

Вот тогда голос пригодился в полной мере. И пусть казалось, что время течет мучительно долго, он успел сказать все, что требовалось. Успел отдать приказы, спасшие много-много жизней. А потом с чувством выполненного долга провалился в небытие.

— Два.

Это было непривычно трудно тогда, в первый раз. Словно просеивать песок, в котором, по слухам, вроде бы должны водиться золотые самородки, но никто их еще не находил. И цена ошибки была высока. Практически неподъемна.

— Один.

А на самом деле слов, решающих судьбы, совсем немного. Так мало, что запомнить их все легко можно за один раз. Крохотный мешочек с костями. Только вытягивать их наугад нельзя ни в коем случае.

Но если уверен…

— К бою!

Левый глаз, оказывается, тоже умел дергаться в нервном тике, что и продемонстрировал, когда экраны наведения сфокусировались на объекте, дрейфующем за рабочим периметром арки.

— Коммандер?

Способность удивляться свойственна всем разумным существам, если они добрались до той ступени развития, на которой приходит понимание очень простой истины: пусть ты знаешь многое, но еще большее тебе только предстоит узнать. Если повезет.

Айден не сомневался в мудрости предков. Правда, относил ее именно на счет чего-то незнакомого и неизведанного, тогда как область хорошо и давно изученную…

Этого просто не могло быть. Происходящего. Случившегося и случающегося в эти самые мгновения.

— Тактический модуль базы «Эйдж-Ара» просит разрешения на стыковку. Для оказания помощи.

Наверное, оператор связи был ошарашен не меньше своего командира, но голосом этого не выдал. Зато в инфополе по всему кораблю сейчас молниями метались многочисленные копии одного-единственного вопроса, ответ на который Айдену хотелось получить, наверное, больше всех членов экипажа вместе взятых.

— Разрешаю.

Он не догадывался, а знал. Почти точно. И все же некая смутная деталь маячила на границе сознания, не желая принимать четкую форму.

— Я сам встречу их в шлюзе.

Ему хотелось бежать. Хотелось как можно скорее увидеть… Но что-то советовало не торопиться. Что-то подсказывало: силы еще понадобятся, и душевные не меньше физических.

— Стыковка завершена.

Значит, осталось ждать совсем недолго. Через мгновение створки разъедутся в стороны.

— Адъютант Кален и вверенный ей экипаж прибыли для…

Айден редко позволял себе театральные жесты, но сейчас все вышло само собой. Он стоял спиной к дверям шлюза лишь потому, что знал, кто из них появится. И знал, что вошедшей потребуется не более пары секунд, чтобы оценить обстановку. А вот потом можно повернуться и сказать:

— Добро пожаловать на борт.

Если для брата минимум эмоций, отражающихся вовне, стал непреодолимым недостатком, то сестра занималась чистым подражанием. Правда, достигла в этом значительных успехов: лицо Айзе осталось деловито спокойным. Зато инфополе ближнего радиуса буквально взорвалось. Здесь было все: и удивление, и восторг, и запоздалый страх, и гордость, и…

Это могло продолжаться еще очень долго, но от чувств мало толку там, где нужны точные данные.

— Что вы здесь делаете?

Бесстрастный вопрос помог выдернуть адъютанта из коммуникационной реальности, однако только усугубил ситуацию, потому что в ответ прозвучало:

— Выполняю приказ.

Айден чуть было не спросил: «Чей?», но тут части головоломки наконец-то начали складываться в нужном порядке.

Приказать мог только один человек. Тот, кого лорд Кер-Кален лично наделил такими полномочиями. Конечно, это было несколько несвоевременно, неожиданно и, наверное, излишне легкомысленно, но…

— Он отдавал себе отчет в том, что делает?

— Он — комендант.

Слово резануло слух. Не потому, что выглядело неуместным, а совсем наоборот. Если Айзе, относившаяся к капризу брата, мягко говоря, скептически, назвала должность, а не употребила для уточнения вопроса пару-тройку уничижительных эпитетов, значит, что-то произошло. Между и вообще.

— Так отдавал или нет?

— Полагаю, вполне.

И снова слишком осторожно! Почему? С чего вдруг? Так обычно говорят о действиях того, кого не положено обсуждать. Не по рангу.

— Надеюсь, вы все ему объяснили прежде, чем приказ был отдан?

А, отвела-таки взгляд. На мгновение, но попалась.

— Адъютант?

— Информация была предоставлена.

— В полном объеме?

— В необходимом и достаточном.

Конечно, она не обязана любить странную игрушку своего брата. Вольна испытывать любые чувства по этому поводу. Но умышленно вредить? Нет, только не Айзе.

— Адъютант, вы сделали опасное заявление. Если будет установлено обратное вашим словам…

— Я понимаю всю степень ответственности.

Уверена в себе, а это значит многое. Слишком многое, чтобы успокоиться.

— Айзе, он не мог быть готов.

— Позволь мне судить. Хотя бы на этот раз.

Она права. Как бы мало ни прошло времени, все оно прошло в их общем пространстве, замкнутом и сконцентрированном.

— Ты же хотел научить его командовать?

Этому не учат. Особенно того, кто уже умеет принимать на себя груз решений. Требовалось лишь очертить границы и расставить приоритеты. Но Айден планировал заняться этим намного позже, когда новое окружение станет для Тааса хоть немного понятнее и привычнее. И, честно говоря, собирался ограничить полномочия последнего куда более скромными пределами.

— Он справился.

Да, несомненно. Подтверждение находится прямо перед глазами. Если бы не один нюанс.

— Насколько я помню, база не укомплектована персоналом в должной мере?

— Так точно.

— Даже для обслуживания модуля, верно?

— Так точно.

— И если вы смогли его запустить, это означает, что база…

— В настоящее время не функционирует.

Айден сощурился, и это было не самым удачным внешним выражением обуревающих его чувств, скорее наоборот, потому что внутри у лорда Кер-Кален все дребезжало и сталкивалось.

Объяснений поступку Тааса может найтись много, от вызывающих гордость до клеймящих позором, но где-то среди них есть еще одно, очень неприятное. И очень опасное.

Он мог искренне считать, что бесполезен. Что его существование — ничтожно, а потому нет ни риска, ни страха, только отчаянное желание коснуться чего-то важного и стоящего.

Айден сам никогда не испытывал ничего подобного, но несколько раз наблюдал, как такие нелепые заблуждения гнут, ломают и калечат людей, на самом деле заслуживающих уважения, но не получивших его в нужное время и в нужном месте. Казалось бы, что значит день, час, даже минута опоздания? А ведь иногда одного мига хватает, чтобы мир рухнул.

И если именно сейчас задержаться больше необходимого…

— Стартовая готовность, отсчет пошел!

Ясная голова? Обычно подразумевают: чистая. Возможно, даже пустая. Но только если речь не идет о двухполюсном коммуникаторе. Вот там под ясностью понимается особое построение мыслей. Прямое, ровное и упорядоченное настолько, насколько ты в силах подчинять своей воле собственный разум.

Только кажется, что все происходящее в голове послушно ее хозяину. А в действительности клочки информации, почерпнутой извне и синтезированной внутри, снуют в недрах черепной коробки из стороны в сторону, закручиваясь вихрями. И чтобы распрямить если не каждый, то хотя бы большинство, требуется немало сил. Духовных, как их обычно называют.

Айден давно научился направлять свои мысли в нужное русло, но в этот раз все шло наперекосяк, с самого начала. И ничего удивительного не было в том, что привычная, с детства оттренированная процедура заняла вдвое больше времени против обычного. Но в конце концов беспорядочные вопросы и бесполезные ответы все же выстроились взлетной полосой, по которой в невидимую и неведомую даль промчался…

Слепок взаимных воспоминаний. Его поймает только тот, кто принимал в них участие. И если согласится на разговор, то отправит в полет уже свою посылку, устанавливая контакт.

Но первым не заговорит, нет. Субординация не позволит.

— Слышишь меня?

Ответить постарается тоже только в самом крайнем случае. После того как убедится в безграничном терпении вызывающего.

— Да, милорд.

— Твой отдых откладывается.

— Снова? Я даже не успел еще к нему приступить.

— Тем лучше. Значит, ты готов?

— Ко всему, чего пожелает милорд.

Многократно отраженное, потерянное и восстановленное эхо сигнала не могло передавать интонации в их оригинальном виде, но Айден достаточно хорошо знал своего собеседника. И не обманывался насчет показной покорности последней фразы.

— Есть поручение.

— Того рода, на который добровольных исполнителей не находится?

Собственно, что-либо другое лорд Кер-Кален никому и не поручал лично. Как и любой лорд Империи. За повседневными делами следят вассалы и подчиненные, досконально знающие свои обязанности. От сюзерена требуется присутствие, одобрение, ободрение — по мере необходимости. И общая стратегия действий. А мелкие тактические ходы свита распределяет внутри себя совершенно самостоятельно.

— Личное поручение.

— Смахиваю слезу.

— Находишь это забавным?

— Да нет же, милорд. Как можно? Просто рыдаю.

Айдену тоже за последние часы часто хотелось всплакнуть.

Над собственной глупостью и самонадеянностью.

Устроить ловушку и тут же самому попасться в нее? Обычное дело. Будничное. Случающееся в жизни каждого не по десятку и даже не по сотне раз. Так с чего же лорд-претендент вдруг начал относить себя к категории неприкасаемых? Из-за удачи, сопровождавшей его слишком долго? Настолько долго, что она вошла в привычку?

Все предварительные расчеты говорили о высоких шансах на успех. Все типовые модели поведения противника были учтены. Но Айден забыл самое главное. Забыл, что помимо врагов рядом может оказаться и кое-кто еще.

Друг.

Это странно ощущать и больно чувствовать. Особенно если последний твой приятель остался где-то в далеком прошлом, в детстве, еще не расставившем вас по разные стороны от линии фронта.

Конечно, Таас не мог знать, кому направляет помощь. Но разве это имело для него значение? Есть ресурсы, есть возможности, есть воля? Значит, должно быть и действие. Поступок.

Разумный?

В объеме имеющейся информации — да. Кто же мог предположить, что «падальщик» подойдет к каналу позже, чем модуль? А разобрать сложившуюся диспозицию удалось бы и курсанту первого года обучения.

Айден поступил бы точно так же. Не погнался бы за туманной целью, обнаружив под боком другую добычу, лакомую и беззащитную.

— Рыдать будешь потом.

— Как прикажете, милорд.

— Я потерял кое-что ценное. Вернее, допустил кражу.

— Кто посмел?

— Один из королевских корсаров.

— Коркусы? Пакость какая…

— Их никто не любит.

— Презрение ничего не меняет. А вот тяжелая эскадра…

— Война тоже мало что может изменить.

— Разве я говорил о войне? Только истребление. Тотальное и безжалостное.

Такие настроения ходили по Империи всегда. Наверное, с самого основания. И уж точно, с того дня, как первый дредноут коркусов проявился на радарном экране.

Айден старался придерживаться нейтралитета в политических взглядах. По крайней мере, пока это позволял ранг лорда-претендента. Но сейчас, пожалуй, искренне поддержал бы радикалов в их стремлении…

— Когда-нибудь. Обязательно.

— В далеком и светлом будущем?

— Обострение конфликта пользы не принесет. Все должно быть сделано тихо. И очень аккуратно.

— Чтобы вор не осознал всю ценность украденного?

— Как всегда, схватываешь на лету.

— Милорд полагает, что этого еще не произошло? Сколько часов назад…

— У тебя будет фора.

— Большая?

— Достаточная для поисков.

Недостаток иногда становится достоинством. А если повезет, то и преимуществом.

«Падальщик» прыгнул в канал сразу же, торопясь вернуться с добычей, значит, случилось то, что и должно было случиться. То, что в первый раз заставило Айдена изрядно поволноваться.

Отсутствие механизма энергетической адаптации. Смертельный вред это причинить не может, но при смене характеристик пространства происходит массированный удар по нервной системе, не достигшей нужного уровня развития, и человек… Отключается.

Таас на переходе терял сознание плавно, а не одним рывком, зато и возвращался обратно тоже постепенно. И очень медленно, если не контролировать процесс искусственно. Коркусы, с их высокомерием, вряд ли занимались изучением «низших рас», и уж тем более, побрезговали бы применить к субнормалу свои технологии, а значит, в запасе есть по меньшей мере…

— Результат поисков может оказаться любым.

Увы. Айден не исключал даже самого печального итога. Но это не мешало ему надеяться и верить.

— Знаю. Но он должен быть.

Просто должен. А плакать или смеяться — можно будет решить потом.

Вахта пятая

Темно.

Потому что глаза закрыты. Кажется, что ресницы намертво сплелись между собой.

Сон ушел, но бодрости не прибавилось. Даже наоборот, тело ощущается совершенно разбитым и непослушным. С чего бы вдруг? Чем я вчера занимался? Опять пришлось срочно эвакуировать мешки с цементом из-под прорванных труб центрального отопления?

Тепло.

Ну точно, котельную запустили. То есть запустили-то ее еще с весны, а сейчас попробовали раскочегарить, в связи с чем и… Неужели без меня было не обойтись? Я не ломовая лошадь, чтобы грузы таскать туда-сюда, бессмысленно и бесполезно. Хотя, с другой стороны, оставлять все на божий промысел тоже нельзя. Чтобы потом не заниматься художественной рубкой бетонного массива.

Удушливо пахнет цветами.

Сирень? Жасмин? Адское какое-то сочетание. Новый любимый аромат Наины Федоровны, что ли? С нее станется. Вечно раскопает на цыганских лотках гадость, которую ни одно нормальное воображение даже представить не в силах. А потом обольется с ног до головы и дефилирует, пропитывая жутким запахом кухню и всю готовящуюся еду. Я бы еще понял, если бы этот одеколон предлагали пить, но есть…

— Мы категорически, всецело и неподдельно недовольны, Рихе.

Незнакомый голос. Женский. С визгливыми нотками. И что это за имя такое? А, наверное, в ушах до сих пор шумит водяное эхо, и зовут его… То есть того, с кем женщина разговаривает, наверняка зовут Гришей.

— Мы снисходительны и щедры, но аванс выдаем лишь однажды.

Новая экономка, так и знал. Тянет Фаню периодически на персонал, как будто только что уволенный из общеобразовательной школы по сокращению. И что он находит в этом стервозном апломбе?

— Мы терпеливы. Мы ждали. И чем ты оправдаешь наше ожидание?

А вот читать нотации можно было где-нибудь в другом месте. Если только я легкомысленно не склеил от усталости ласты на середине пути к себе в комнату. Бывало такое. Хорошо, что не часто.

И в какую же нору удалось забиться на этот раз? Лежать вроде просторно. Жестковато, правда. Ну ничего, всегда можно подложить руку под голову.

— Смею обратить ваше дражайшее внимание…

Реплика Гриши? Нормальный голос. Серьезный. Только можно было и посуровее тон сделать, а придыхание убрать. Тем более, что оно насквозь фальшивое.

— Мы видим.

Шурх. Шлеп-шлеп-шлеп.

Лучше надо было мне прятаться, однако. Такое ощущение, что кто-то прошелся прямо по уху. Вернее, прошелестел.

— Рихе, подними его.

— Как пожелаете, моя королева.

На мгновение стало трудно дышать, потому что воротник, скомканный чьей-то сильной рукой, впился в горло, вздымая меня вверх. А потом хватка исчезла, и я снова начал оплывать студнем. Ноги смирно стоять не захотели: разъехались в стороны, подогнулись и стукнулись коленями об пол. Зато падать, при случае, стало намного ближе.

— Он все еще спит?

Ну что ж вам неймется-то, а? Меня ж вроде вовсе уволить собирались, так зачем напоследок нервы мотать? Вместо выходного пособия?

— Не думаю, моя королева.

— Это так на тебя похоже, Рихе.

Стерва — она и есть стерва. А мужик-то куда смотрит? Или он из тех, кто любит вечно оставаться снизу?

Ай-й-й!

Больно же, хотя и похоже, что по щеке хлестнула всего лишь мокрая тряпка.

Совсем стыд потеряли, сволочи! Вот подождите у меня, сейчас продеру глаза и…

Нет, не сиренью это пахнет. И не жасмином. По виду вообще больше похоже на фиалки. Только их же вроде в горшках разводят, а не на шпалерах. Или я снова что-то путаю?

— Пленный в сознании, моя королева.

— Значит, его затылок выглядит умнее, чем лицо.

Цветы повсюду. Обои в цветочек. Потолок в цветочек. Платье в…

Много, должно быть, ситчика на него пошло. На нее то есть. Это даже не корова и не бочка, а что-то пострашнее. Метра четыре в обхвате, а то и все пять.

Подбородков, кстати, столько же. И морда рябая. Видел я уродливых женщин, но эта, пожалуй, займет первое место в моем топе.

— Моя королева должна сделать скидку на…

— Осторожнее обращайтесь со словами, Рихе. Особенно с теми, которые намекают на долг.

А ростом она маленькая. Я стою на коленях, даже можно сказать, сижу на них, и все равно мы смотрим друг другу почти глаза в глаза.

— Зачем он здесь?

Хороший вопрос. Просто отличный. Но лучше бы вы оба сначала представились, ты и твой…

Ого.

О-го-го.

Мужчина, стоящий слева от меня, выглядел не менее внушительно, чем женщина. Только у него мышечная масса была гораздо удачнее распределена под многослойным чернобурым костюмом.

Высокий: я ему под мышкой пройду не сгибаясь. Бритоголовый, с симметричными татуировками по обоим вискам. Широкоплечий, иначе у него на загривке не смог бы вольготно расположиться то ли гигантский кальмар, то ли осьминог, свешивая щупальца во все стороны.

А еще громила — равнодушный.

Видал я такое выражение лица несколько раз. Когда Фаня телохранителей себе набирал. Вернее, когда кандидаты в охрану оценивали своего возможного работодателя. Что характерно, уходили такие люди до окончания собеседования. Задолго и не утруждая себя объяснениями. Но останавливать их никто не рисковал.

— Это ведь весь твой трофей, Рихе?

— Да, моя королева.

Женщина-колобок перекатилась на пару метров влево, подрагивая цветками, покрывающими ее с ног до головы.

Сначала я думал, что это ткань с таким рисунком, набивная, как говорится, но теперь можно было разглядеть лепестки, стебельки и листочки, трепещущие в воздухе. Прямо клумба ходячая, а не человек. Или вообще не чело…

У меня ведь под ногами не паркет. Да, что-то напоминающее дерево, но не подогнанные друг к другу плашки, а тысячи тонких прутиков или корешков, сплетенных в упругий ковер. И на плечах у лысого мужика действительно сидит какое-то животное, время от времени шевелящее щупальцами. А прическа визгливой бабы вовсе не украшена мелкими бело-лиловыми цветочками: они и есть то, что покрывает всю голову и плавно переходит в…

Это не сон.

Это объективная реальность. Данная в ощущениях. Спутанных, растерянных, разрозненных, но несомненно моих.

Я тогда сидел и смотрел на звезды, мерцавшие в проеме причудливо вырезанного окна. И мне было не то чтобы хорошо, но и не плохо. В руке у меня была фляжка с самогоном сколько-то там кратной перегонки, что тоже вносило свою лепту в умиротворенное состояние духа. А потом явились зеленые человеч…

Они точно были зелеными. Правда, слишком крупными для галлюцинаций. И бесцеремонными. Подхватили, потащили куда-то. А дальше — провал. Полный. Темень и пустота, подозрительно похожие на те, что посещали меня еще в первом совместном путешествии с блондином. Но в тот раз пробуждение было если не особо приятным, то вполне приемлемым. Теперь же…

— Что в нем такого ценного, Рихе?

Когда она говорит, ее щеки, свисающие вниз, отвратительно колышутся. Да еще и в раздрай с цветами, от чего, если присматриваться, голова начинает кружиться. Моя, конечно, а не ее.

— Мне показалось…

— Кажется — креститься надо.

Мужик с осьминогом неопределенно кивнул, но продолжил:

— Мне показалось подозрительным, что на законсервированной базе кто-то оставался. Процедура консервации как раз и проводится для того, чтобы исключить необходимость присутствия кого-то из членов экипажа.

— Хочешь сказать, все это неспроста?

— Именно так, моя королева.

Толстуха покатилась обратно, распространяя в воздухе приторный цветочный аромат.

— Еще причины есть?

— Его одежда.

— А что с ней? — Глазки-бусинки уставились куда-то в область моей груди или чуть ниже.

— Комплектация. Каждый предмет относится к разным сферам применения. Они просто не должны были собраться вместе.

Наблюдательный, гад. И похоже, неплохо осведомлен. Я вот до сих пор не выучил, для какого рода войск предназначена модель моих штанов, а для какого — фуфайки.

— И тот отсек, где он находился в момент обнаружения, не вписывается в общую систему.

— Уж не хочешь ли ты сказать…

— Часовня.

Женщина-колобок сузила глаза, хотя раньше это казалось мне совершено невозможным. Как говорится, куда ж дальше-то?

— И еще — поведение.

А я разве что-то ухитрился натворить? Вроде бы был тише воды и ниже травы. Пока не вырубился.

— Он нанес урон?

— Ни малейшего, моя королева. Напротив, не оказал ни одной попытки сопротивления.

— Да, это странно, — согласилась толстуха.

Странно? Я что, должен был брыкаться, пинаться и кусаться? Только не после литра Жорикового напитка. Наверное, и на ноги самостоятельно встать бы не смог, так что кроме благодарности к тем, кто подхватил меня под руки, в тот момент ничего не испытывал.

— Все перечисленное свидетельствует о достижении некой определенной цели, моя королева.

— Пожалуй, на сегодня мы простим тебя, Рихе. Но только после того, как эта самая цель станет ясна.

Интересно, как далеко я нахожусь от базы? И вообще где я? Убранство местных апартаментов слишком уж разнится с тамошними интерьерами. По крайней мере, оранжереи в моих владениях не было. Или мне просто не хватило времени ее отыскать.

Елки-палки, лес густой. Причем натурально: за спиной толстухи перспектива просматривается метров на пять, не больше, а потом напрочь теряется в занавесях лиан. Наверное, среди них удобно прятаться, и если выбрать момент и рвануть туда…

Вот ведь дурость лезет в голову! Это же не джунгли, и они не простираются бесконечно во все стороны. Ковер под ногами подрагивает, но вовсе не от ветра, а в ритме, подозрительно похожем на машинный. А еще он тихонько гудит. Скорее всего я нахожусь на каком-то очередном летальном… в смысле, летательном аппарате, о котором не знаю ровным счетом ни хрена. Если на изучение основных чертежей базы мне понадобилась уйма времени, то здесь ловить точно нечего. То есть бежать некуда.

— Интересно, он будет хорошим мальчиком или плохим? Второе доставит нам куда больше удовольствия.

Никогда бы не подумал, что колобок способен хищно ухмыляться. Похоже, сказки все врали насчет этого куска теста.

— Боюсь, моя королева, действовать придется иначе.

— С чего вдруг?

— В его организме отсутствует второй контур.

Толстуха перевела взгляд с меня на своего подручного. Долгий и недобрый.

— Я обнаружил это уже после захвата. На обратном пути, когда менять курс было поздно.

Забавно, но он вовсе не оправдывается. Бесстрастно поясняет свои действия, не более того. И даже если «их величества» начнут метать молнии, по челу лысого воина вряд ли пробежит хоть одна тучка.

— Ты понимаешь, о чем говоришь, Рихе?

— Нет, моя королева. Моей компетенции недостаточно для принятия решения на сей счет.

А теперь, похоже, насмешничает. Так, чуточку. Но это могу заметить только я, потому что сейчас он смотрит не на женщину, а на меня. Глаза в глаза.

А органы зрения у мужика, кстати, обыкновенные. Зрачки, радужки, белки — все как у людей. Вот с осьминогом разобраться куда сложнее. Но чем-то эта тварь определенно мигает. Когда не шевелится.

— Изъят?

— Крайне маловероятно. При изъятии остались бы следы, а их… Не найдено. Ни естественного, ни искусственного.

Женщина-колобок качнулась из стороны в сторону:

— Мы терпеливы, Рихе?

— Несказанно, моя королева.

— Нам думается, ты об этом забываешь.

Мужчина опустил подбородок. Видимо, обозначая таким образом покорность и смирение, которых нет и в помине.

— Разве в сорняке есть иной прок, чем быть пущенным на удобрения?

— Вы правы, моя королева. Однако…

— Однако? — Толстуха подошла ближе и уставилась на своего подручного снизу вверх.

— Возможно, весь расчет построен именно на бесполезности.

— Расчет чего?

— Задуманного плана.

Помолчала. Качнулась назад и снова вперед. Как ванька-встанька.

— Ты слишком сложно думаешь, Рихе. Нами была указана цель. А что корсар наших величеств должен делать с целью?

— Ловить и хватать.

Женщина удовлетворенно кивнула. Наверное, потому что авторство незамысловатого девиза принадлежало лично ей.

— Ты поступил иначе.

— У цели обнаружился союзник, моя королева, и я…

— Убежал.

— Отступил.

Если у кого из них и адово терпение, то явно у мужика: другой на его месте либо давно послал разговор вместе с собеседницей к черту, либо включил режим идиота. А он все еще что-то пытается донести до жирной коровы с газоном на голове.

— Отсюда разница не так уж и заметна.

— Это была ловушка, моя королева. Затрудняюсь лишь сказать, в какой части.

— Ты всегда был мастером оправданий, Рихе. Но сегодня ошибся в выборе того, что может загладить твою вину.

Явно намекает на меня. И я ее понимаю. Надо было для дамы конфеты-букеты с собой тащить, а не… Как там меня назвали? Сорняк?

— У каждой фигуры на доске свое назначение. И если одна из них пропадает, стратегия рушится.

— Нам нет дела до стратегии этих имперских выскочек. Сейчас нет дела. Они еще долго не станут воевать, а брать то, что плохо лежит, можно и просто так. Без долгих размышлений.

Она, конечно, страшна, как черт, и дурковата, но расчетлива. В самом деле, если глобальной угрозы нет, почему бы не хулиганить помаленьку?

— Ты слишком высоко себя ставишь, Рихе. Ты — корсар наших величеств. Мы говорим, ты слушаешь. — Женщина прокатилась еще разок налево-направо, остановилась, снова посмотрела на меня и добавила: — А когда требуется, мы спрашиваем.

— Моя королева желает допросить пленного?

— Мы должны принимать все, что ты приносишь в зубах.

Как-то уныло это прозвучало. Даже обреченно.

Странные у них тут порядки. Взаимозависимость, мучительная и давным-давно опостылевшая. Вроде и видеть друг друга не могут, но то и дело расшаркиваются. Стараясь, правда, побольнее наступить на чужую ногу.

— Ой ты, гой еси, добрый молодец!

Это еще что за фольклорные мотивы? Я для нее настолько допотопный организм?

— Ты какого роду-племени? Из какой бредешь сторонушки?

Стоило бы обидеться, право слово. И выдать какой-нибудь симметричный ответ. Жаль, ничего остроумного в голову не приходит. А с другой стороны, нам не дано предугадать, чем наше слово отзовется: я-то пошучу, а что услышит толстуха? Вот-вот. Нет, лучше вести себя адекватно и на вопросы отвечать безыскусно и по существу.

О чем речь шла? Место рождения и адрес регистрации. Так это мы запросто. Это мы лег…

Противно ощущать, как по спине течет струйка холодного пота. Особенно если причина страха проста и тупа до идиотизма.

Я ведь не могу ответить.

Я не знаю, что говорить.

— Сорняки все такие молчаливые? Или тебе повезло добыть особо редкий экземпляр, Рихе?

Да, я бы, наверное, тоже сейчас веселился от души. Если бы был зрителем, а не участником.

— И почему мы не можем поболтать с ним, как заведено между цивилизованными людьми?

Имейся у меня тот пресловутый «второй контур», беседа явно была бы уже в самом разгаре. Правда, сомневаюсь, что добровольная. В конце концов, если вспомнить формы и методы действий моей родной земной цивилизации…

— Думаю, это всего лишь робость, моя королева. Перед несомненным величием ваших величеств.

Корсар, значит? Он сделал вид, что лизнул. Она — что проглотила. И никто никому не поверил.

— Пощипать ему листочки?

— Как пожелаете, моя королева. Однако…

— Ты снова начинаешь слишком сложно думать.

— Он может чего-то стоить.

— Не слишком многого.

— И все же, моя королева. Невыгодно портить товар до того, как он попадет на прилавок.

О, меня подняли в статусе до предмета купли-продажи? Так и загордиться недолго. И я бы с радостью рассказал, кто может захотеть меня приобрести, но…

Черт, даже имени блондина не знаю! И блондинки — тоже. Есть, конечно, еще Лёлик, Болек и Жорик, вот только они решений не принимают и принимать не станут. Есть база, о которой мне известно вроде бы многое, но только не где и как ее искать. Карт никаких ни разу в глаза не видел. Названий планет не слышал. На какой номер звонить при пожаре, понятия не имею.

Аут. Полный. Если не сказать хуже.

— Ты чересчур заботлив, Рихе. Глаз на него положил?

Уж не знаю, что там на кого покладено, но мужик и бровью не повел. Ни одной.

— Моя королева всегда весьма изысканно шутит.

— Мы не ревнуем. Нас удивляет твоя щепетильность.

А вдруг душа у него такая? Добрая?

— Боль сожмет разум еще сильнее, а это дурно отразится на информации.

Понятно. Только бизнес, ничего личного. Выжать все до капельки, а потом выгодно толкнуть еще и жмых, вот в чем состоит главное жизненное кредо мужика с осьминогом.

— Есть другой способ развязывать языки.

— Мы не хотим знать какой, — хихикнула толстуха, — мы хотим видеть результат.

— Как прикажете, моя королева.

Мужик плавно переместился с того места, где стоял, мне за спину, и я почувствовал на шее что-то холодно-жгучее. Прикасалось к коже оно недолго, всего пару секунд, а потом убралось восвояси, оставив после себя легкое покалывание.

Местный аналог «сыворотки правды»? Если резать и колоть меня никто не собирается, вполне ожидаемая альтернатива. И через энное количество времени я начну метать словами, аки бисером. Ага, перед свиньями. Перед одной безобразно толстой, заплывшей жиром и извалявшейся на клумбе сви…

— Где ты родился?

Какая ему разница? Что это решает? Точка на карте, только и всего.

Где родился, там и пригодился — говорит народ. Говорил. Раньше. Давным-давно, когда переезд из одного города в другой становился целым кругосветным путешествием. Сейчас все не так, все проще и обыденнее.

Она сегодня тут, а завтра будет в Осло…

Нет, Осло — это чужое. Чужбина.

— Где ты родился?

А и правда, где? Название ускользает. Зато память подсовывает охапку всего остального, казалось, благополучно забытого. Как любила говорить бабушка?

— В городе, которого нет.

Переименовали. В который раз подряд. Через год или два, как я появился на свет. Память осталась лишь в документах.

— В колыбели трех революций.

Лихорадило его всегда знатно. Может, потому что с самого начала был экспериментом? Лабораторией. Полигоном. Моделью, чуткой к любым влияниям.

— В северной столице.

Но и это уже в прошлом. Где-то далеко-далеко, запорошенное пылью.

Имперские амбиции могут возникнуть только у того, кто чувствует себя гражданином империи. Провинциальные чинуши, правдами и неправдами прокладывающие себе дорогу наверх, не думают о величии.

Все начинается с детства. Все начинается с места. Наверное, потому меня и спрашивают о…

— Твоя семья велика?

Семья-то большая, да два человека всего мужиков-то…

Нет, это не про меня. Давно уже не про меня.

Отец. Было ли в нем вообще хоть что-то отцовское? Мы не сидели с удочками на берегу реки. Не гоняли мяч во дворе. Не гуляли по набережной и не разглядывали хищные контуры кораблей.

Он вечно витал в словах. Своих, чужих, только что написанных и похороненных в архивах. Но он никогда не бывал одинок: жена разделяла каждую минуту его жизни. Идеальная пара. Самодостаточная. Не нуждающаяся ни в чем, кроме друг друга.

Семья, говоришь?

— Ее нет.

Я ничего особого тогда не почувствовал. Да и потом тоже. Даже удивления. Авария, и все. Водитель заснул за рулем. Двадцать два пассажира погибли почти мгновенно. Обычное дело, в новостях и то не сообщали.

— У меня никого нет.

Камень на кладбище. Камень стены крематория.

Понятно, что это должно было произойти, рано или поздно. Слава богу, между преждевременной гибелью родителей и закономерной кончиной бабушки успело пройти несколько лет, иначе меня бы разорвало на части. А так… притерпелся.

— Я совсем один.

Наверное, это плохо. Но может быть, и хорошо — тоже?

Не нужно тревожиться. Не нужно заботиться. Вокруг пусто? Зато свободно. Просторно. Как в детстве, когда любая лужайка казалась огромным миром.

Лужайка?

Она ведь совсем рядом, зеленая и цветная. Достаточно протянуть руку. И да, лучше протянуть и пощупать, потому что перед глазами всё плывет.

Тонкие нежные лепестки. Пушистые. Совсем как у…

— Ромашка-ромашка, дай погадаю?

Цветок не хочет отрываться, но я настойчив. Тяну изо всех сил, пока что-то не лопается с противным «чпоком».

— Рихе!

Кто-то кричит? Ну и пусть. У меня сейчас есть дело поважнее.

— Любит. Не любит. Любит. Не любит…

Лепестки закончились. Как-то слишком рано и неутешительно. Неужели она права? Неужели меня никто не любит?

Нет, быть такого не может. Не помню ни одного лица или имени, но совершенно точно должен найтись хоть кто-то. Обязательно должен. Иначе зачем я вообще затеял это гадание?

Нужна еще одна. Вон та, которая выглядит пожирнее.

— Рихе, хватит стоять столбом! Сделай что-нибудь!

Пальцы запутываются в зелени. Она какая-то слишком скользкая, с первого раза не ухватить. И живая. Натурально живая: цветки все время разбегаются в стороны. Или это сама клумба от меня уворачивается?

Врешь, не уйдешь!

— Рихе!

Что-то захлестывает шею.

Лента.

Широкая. Холодная. Мокрая.

Затягивается. А потом давит-давит-давит…

Пол здесь явно неровный: спина чувствует себя неуютно. Ямки какие-то, бугорки. Дырки? Да, пальцы за что-то цепляются. И проваливаются.

Решетка. По крайней мере, вокруг именно она: прутья уходят прямо в потолок. Слева, справа, за головой.

Клетка.

Зачем? Почему? Какого черта? Кто-то захотел пошутить? Не припомню, чтобы среди моих знакомых были весельчаки такого рода. Избить могли запросто. Если не повезет, даже убить. Но чтобы запирать? Нет, у нас сажают под замок только того, с кого можно получить деньги, а я в этом смысле более чем бесполезен.

Наверное, ошиблись. Спутали. Ну ничего, стоит только появиться местному надзирателю, все выяснится. Правда, как только это произойдет, ошибка будет исправлена. Единственно возможным и совсем не радостным для меня образом.

Так может, лучше пока и не трепыхаться?

Нет, поздно. Уже идут.

Шаги неторопливые, размеренные. Останавливающиеся ровно напротив.

— Это или невероятное стечение обстоятельств, или лучшее представление, которое я видел в своей жизни.

Голос мужской и даже как бы знакомый. Слышанный совсем недавно. Звучит не враждебно, а почти по-приятельски.

— Но ты же не дашь верный ответ?

А меня разве о чем-то спросили? Или спрашивали?

Все очень смутно. Разговор какой-то был, помню. Невнятный и непонятный. И я в нем участия вроде бы не принимал, потому что…

Ну да. Не знал, что говорить.

Не… знал?

Все лицо в поту: ладони сразу становятся липкими. Тепло здесь. И душно. Так душно, что я мокрый весь, с головы до пяток. И совершенно…

Голый?

Ага. Ни клочка ткани. Нигде. И это не очень-то приятно осознавать. Хотя стесняться, наверное, нет смысла. В конце концов, тот, кто стоит у меня за спиной, тоже мужик и…

А мужик ли?

Голову я поворачивал медленно. Так медленно, как только мог, видимо надеясь, что все происходящее мне снится и вот-вот должно развеяться, как туман. Зря старался: высокая фигура по ту сторону решетки никуда и не думала деваться.

— Твое тело слишком долго адаптируется. Но не ты сам.

У него внимательный взгляд. И у его осьминога — тоже. Только, в отличие от человека, моргающе-мигающий.

— Не встречал таких раньше.

Знаешь, дядя, могу сказать ровно то же самое.

— Тебе будто все знакомо заранее.

Да неужели? Я в самом деле выгляжу невозмутимо? Что-то не верится. Хотя, в данном конкретном случае чему удивляться-то? Схватили, притащили куда-то, заперли, чтобы не сбежал, — вполне понятная схема, известная с доисторических времен. Куда интереснее причины и, конечно, последствия. Правда, и их довольно легко предположить.

Мужик пролетал мимо брошенной базы, решил посмотреть что к чему, пошарить по сусекам. Нашел меня — того, кого по определению там быть не могло. Задался вопросами на эту тему, а пока искал ответы, прихватил добычу с собой. Если и есть другие детали, то общую картину они изменят несущественно.

А последствия… Они, увы, тоже вполне очевидны.

Оптимистичный вариант: за меня потребуют и получат выкуп. Пессимистичный: пустят в расход. И если учесть, что я похитителям содействовать ничем не могу, второй путь развития событий пока намного вероятнее первого.

Так что да, дядя, мое нынешнее положение меня ничуть не удивляет.

— Возможно, я последовал твоему плану, доставив тебя сюда.

Как там говорила толстуха? Ты, дядя, слишком сложно думаешь.

— Но в чем именно он заключается? Что ты намереваешься сделать?

В данный момент? Ничего. Да и потом, похоже, буду делать точно то же самое. Единственный расчет, что меня хватятся и начнут искать. Надеюсь.

— В эфире царит молчание. Будто тебя никогда и не было.

О, значит, не хватились. И не ищут. Может, и вообще не станут. Спасибо, порадовал.

— Двенадцать стандартных суток, и никаких телодвижений со стороны Империи.

Это я столько был в отключке? Долго, ничего не скажешь. Контрольный срок прошел, как говорится.

— Напрашивается только один разумный вывод. Твоя миссия имеет значение государственной важности.

Зачем он всю эту чушь мне рассказывает? Хочет услышать подтверждение? Нет, скорее себя убеждает. Потому что лоханулся, а признавать не хочет. Вот и придумывает на ходу шпионские страсти там, где они и не ночевали.

— И ты ее исполнишь во что бы то ни было.

Дядя, ты в своем уме? Ой, вряд ли. Потому что все твои слова уж больно похожи на мантры. Ты говоришь о том, что хочешь видеть. И говоришь с такой уверенностью, будто нарочно программируешь события.

— И никто не сможет тебе помешать.

Как-то странно прозвучало. Не с огорчением, а наоборот. Можно подумать, что дядя с осьминогом чему-то искренне обрадовался.

— Моя королева сказала, что если из-за тебя случится еще хоть что-нибудь, она перестанет быть моей королевой.

Великая будет потеря? Не уверен. Особенно если вспомнить выражение лица бритоголового перед тем, как он повернулся, чтобы уйти и бросить напоследок:

— Ты уж не подведи.

Фантазеры они здесь все, поголовно. Выдумщики. Из мухи готовы сделать слона, а из такого олуха, как я…

Может, все от того, что им скучно живется? Научно-технический прогресс зашкаливает, технологии позволяют творить чудеса направо и налево, даже пальцами шевелить не нужно, только думать, вот и бесятся с жиру. Ищут себе игрушки подиковиннее, как мой знакомый блондин, например.

Он не знал, что делает? Может, в первые минуты и не знал, но потом уж точно все понял. И как бы нормальный человек поступил на его месте? Спустил бы ситуацию на тормозах. Вернул бы меня обратно или сдал в музей естественных наук, и было бы нам всем счастье. Но нет, потащил-таки с собой да еще и всучил бразды правления. Наверное, хотел позабавиться, наблюдая. Надеюсь, свою порцию веселья он получил, я ведь не мог не глупить, особенно в отсутствии информации.

Но бог с ним, с блондином. Эти двое тоже хороши. Даже лучше.

Баба еще заподозрила неладное поначалу, хотя и выглядела как дура, но поддалась убеждению. А мужик сразу построил целую теорию заговора на пустом месте, ни минуты не сомневаясь. И никому из них в голову не пришло, почему я молчу.

Ну да, это же продвинутое общество. Разговорчивое. Я из него выпадаю, а значит, могу таить черные мысли и строить коварные планы.

Тьфу!

Вот честное слово, уже хочется начать делать нечто подобное. Исключительно чтобы не обманывать чужие ожидания.

Достали. Как можно не допускать даже мысли, что человек просто ничего не знает? Неужели местная информатизация настолько широка и глубока? Может, они еще в утробе начинают наполнять свою базу знаний? Если так, мне здесь ловить нечего.

Я никогда не смогу шагать с ними в ногу.

Адъютант мгновенно узнает все необходимое. Бригадиры твинчей управляют своими подопечными, не задумываясь, почти на уровне инстинктов. А я сначала должен сообразить, что делать, а потом еще и подобрать правильные слова, чтобы меня поняли хотя бы приблизительно.

Это безумие.

Это бред.

Бессмысленный и беспощадный.

И меня точно следовало запереть. Пусть даже и здесь, в одной из этих клеток.

Их много, кстати. Могу досчитать до трех десятков прежде, чем прутья в перспективе начинают сливаться в единое целое.

Сравнительно небольшие, длиной чуть больше моего роста, шириной метра полтора, с трех сторон забранные решеткой. Четвертая сторона похожа на стену, но не цельную, а со швом, контур которого напоминает дверной проем.

Пол тоже решетчатый, только ячейки крохотные, едва можно палец просунуть. Но это только подо мной и в клетках через одну, а в соседних пол цельный и идет под уклон, в направлении стены.

Еще есть служебный коридор, тоже невеликих размеров, по которому, наверное, должны время от времени прогуливаться местные охранники, но никого и ничего не видно.

Здесь вообще как-то пустовато. Если это своего рода тюрьма, то где заключенные? Неурожайный год был, что ли?

И душно так, что спасу нет. Кажется, что все силы тратишь только на дыхание, заставляя грудную клетку расширяться и сжиматься. Пот льет уже просто ручьями, и понятно, почему забрали всю одежду: она через пару минут превратилась бы в насквозь мокрую тряпку.

Еще немного, и сам растекусь лужицей. Тут вообще вентиляция предусмотрена или как? Вы, господа хорошие, может, и умеете жить без воздуха, а я, уж простите, не научился. Если таким способом решили от меня избавиться, то, право слово, проще было задушить еще тогда, в первый раз.

Глаза аж щиплет от пота. И что протирай, что не протирай, не успеваешь капли стряхивать. Душегубка какая-то…

Крак. Чпок. Ш-ш-ш.

Это у меня глюки, или часть стены и впрямь поехала вверх?

Проход. Непонятно куда, но оттуда сквозит.

Воздухом.

Свежим.

Долго я не думал: встал и пошел. Прямо в полную неизвестность, которая оказалась весьма примечательной.

После той оранжереи, где меня пытались допрашивать, удивляться было уже почти нечему, но то, что находилось за дверью, куда меньше походило на привычные пейзажи. Передо мной расстилался… Ну да, в каком-то смысле лес, только скорее вид снизу. Словно кто-то вынул какие-то гигантские растения из горшков, отряхнул землю и повесил корни сушиться.

Они спускались сверху и тянулись вниз, свободно покачиваясь и напоминая китайские занавески из бамбуковых палочек или бусинок. Разве что это были не одиночные нити, а пучки, причем мохнатые, с отростками, торчащими во все стороны.

Белесые, желтоватые, серебристые, слегка фосфоресцирующие. И темная просека, проходящая сквозь них куда-то вдаль. Видимо, по ней мне и предлагалось идти.

Можно было вернуться обратно, потому что дверь и не думала пока закрываться, но, какая бы опасность ни таилась впереди, дышать там определенно было легче. И пожалуй, даже приятнее: чуть горьковатый аромат, похожий на запах листьев, но еще не прелых, а только-только упавших с дерева.

Под ногами оставалась все та же решетка, что и в клетке, только совершенно сухая, и идти по ней было одно удовольствие. Даже своего рода массаж ступней получался. Первые несколько шагов. А потом начался массаж всего организма целиком.

Они умели двигаться самостоятельно, корешки эти. И как по команде облепили меня, скользя по коже взад и вперед. Стряхнуть их удалось не сразу, но в следующей секции пучков все повторилось. Живые щетки проходились по мне снова и снова, на протяжении всего пути, вроде и не слишком долгого, но выматывающего. Хотя бы потому, что надо было не только продираться между корнями, а и…

В нормальной обстановке это называлось бы изнасилованием. Настойчивым, безжалостным и многократным. Когда я понял, что именно чувствую, в голове осталась только одна мысль: поскорее убраться отсюда. И когда впереди замаячил свет открытой двери, все оставшиеся силы ушли на то, чтобы сделать рывок из скользких объятий и ухватиться за решетку, чтобы не упасть.

Что-то мелькнуло справа. Тень в такой же клетке, как моя. Но я не успел ничего разглядеть, только услышать:

— Человечий дух…

А потом дверь за моей спиной закрылась, и все стихло.

Руки и ноги категорически отказывались двигаться. Каким чудом мне удалось сползти на пол, не разбив ничего, ума не приложу. Но еще битый час, не меньше, я морской звездой лежал и смотрел в потолок, пытаясь понять, что происходило в той странной просеке, а заодно решить для себя, чего от случившегося получил больше, удовольствия или отвращения.

В конце концов силы начали возвращаться, и, когда зашуршала дверь соседней клетки, теперь уже слева, я даже смог приподняться на локтях. Чтобы увидеть парня, вываливающегося из леса корней.

Был он длинный, поджарый, но явно не досуха выжатый, потому что падать никуда не стал, а прислонился к опустившейся дверной створке и, ухмыляясь, сказал:

— Ох, девчонки, какие вы сегодня шаловливые!

Речь наверняка шла о том же, что выпало и на мою долю, только парень, похоже, относился к этому процессу однозначно. То есть ничего против не имел, судя по довольной физиономии.

Незнакомец постоял еще с минуту, потом отлепился от двери и стек на пол, усаживаясь по-турецки и перекидывая из ладони в ладонь что-то вроде мяча.

Размером с апельсин, бугристый, темно-зеленого цвета… Где-то я это видел. Совсем недавно. А, вспомнил! Наросты на корнях. Попадались они мне нечасто, но примелькаться успели. Только зачем надо было тащить один из них с собой?

Ответ я получил очень скоро: когда парень распотрошил шкурку своего «мячика» и в душном воздухе разлился незнакомый, но явно съедобный аромат. Значит, здесь так питаются? Хорошо, возьмем на заметку. Но может, удастся узнать еще что-нибудь? Вроде сосед не выглядит ни букой, ни бякой.

Молодой, с лицом вполне человеческим. Легко бы сошел за моего одноклассника или постояльца одного из хостелов, раскиданных по подворотням в центре города. Если причесать, конечно. А то посмотришь на растрепанные волосы и поневоле задумаешься: горшок, под который его стригли, просто лопнул в процессе или все-таки взорвался?

Ну а для начала надо, наверное, поздороваться:

— Добрый день.

— По местному времени скорее вечер. И если мы здесь, какой он на фиг добрый?

— А где мы?

На меня посмотрели. Так, мельком.

Не понял вопроса? Попробую уточнить:

— Где мы находимся?

Парень впился зубами в принесенный овощ или фрукт, откусил, прожевал и только потом буркнул:

— Где нас найдут, там и найдемся.

М-да, доброжелательности — минимум. Но это, пожалуй, вполне нормально. Что ж, если поговорить не получится, то хоть знаю теперь, что не один застрял в очень странном месте, как говаривала Алиса. Жаль только, пояснительных записок вроде «съешь меня» нигде не видно.

А вкусно пахнет все же. И жрать начинает хотеться все сильнее.

Когда я последний раз ел? Мужик с осьминогом говорил что-то о двенадцати сутках, значит… Давненько, прямо скажем. Хотя оно и к лучшему, потому что от прикосновений шаловливых корней постоянно возникали отчаянные позывы к рвоте.

— Можешь не смотреть. Делиться не буду.

Мм? А, это он мне. Потому что пялюсь на его еду во все глаза.

— Извини.

Отвернусь, пожалуй. Разглядывать тут больше нечего, разве что прутья считать. А дышать снова становится трудновато, и если в ближайшее время сим-сим не откроется…

— Ты слишком сильно потеешь.

Открытие, можно подумать!

— Здесь душно. И жарко.

— Так задумано. Но это не повод поддаваться.

— Поддаваться?

— Ну можно хотя бы попробовать часть правил составить самому.

Он-то понимает, о чем говорит, а я? Какие еще правила? Мы что, с кем-то и во что-то играем?

— Нужно всего лишь взять себя в руки и вернуть контроль. Поначалу тут у всех расстроенные чувства, но это проходит.

Итак, предмет обсуждения — нечто само собой разумеющееся. Неужели опять тот пресловутый второй…

— В общем, просто взять и попробовать.

Охотно верю. Только ни черта не понимаю.

— А пот-то здесь при чем?

— Вкусный он. Трава по нему слюнями исходит, так зачем ее лишний раз баловать?

Трава? Может быть, корни? Значит, они питаются… скажем так, выделениями человеческого тела? Занятно.

— Пусть лучше голодает. Она когда голодная, дурынды кучу энергии не добирают.

— Дурынды?

Парень мотнул головой, отчего темные патлы растрепались еще больше:

— Ну друиды. Ботаники эти хреновы. У которых все построено на случке людей и растений.

Поэтому та толстуха вся цветочками была усыпана? Симбиоз, стало быть? Ладно, с ней понятно, а мужик? На нем никаких стебельков-веточек не было и в помине, только животина. Принадлежит к другой расе, что ли? А почему тогда они совместно со мной возились? Ох как все запутано…

— Варвары, одно слово.

Это если свысока смотреть. А если выражаться политкорректно — идут своим путем развития. Хотя приятного и достойного в том, чтобы служить пищей для плантации, конечно, мало.

— Не стоит им потакать.

Согласен. И если бы знал, как, наверное, даже попробовал бы навредить.

— А тебя уже хоть выжимай.

Что я могу поделать? Телу на моральные принципы наплевать: если душно — потеет.

— Не думай, выслужиться все равно не получится.

Решил, все это делаю нарочно? Вот дурак.

— Я не выслуживаюсь. Здесь жарко, и оно само собой получается.

— Жарко? Да не, вроде норма. Справиться можно.

— Как?!

Он посмотрел на меня. Очень долгим взглядом. Помолчал, то ли прислушиваясь, то ли принюхиваясь, потом заявил:

— С тобой что-то не в порядке. Контур не работает. Ты, часом, не стукался? Не расшибался?

Ага, так я и знал. Ларчик открывается очень просто.

— Нет у меня никакого контура. И не было никогда. Не дорос.

Глаза парня округлились:

— Так ты… Того?

— Чего?

— Из одноклеточных?

Наверное, не обязательно добиваться подробного объяснения: подтекст вполне понятен.

— Называй как хочешь.

Это даже не «животное», которым кидалась в мою сторону та белая мышь. Намного обиднее. У животного подразумевают хоть какие-то зачатки разума, а у амебы…

Вообще странно, что меня на базе хоть как-то воспринимали. Если я в их глазах — кто-то ниже плинтуса, задумки блондина не тянут даже на развлечение. Скорее все это — фарс. Глупый, пошлый и огорчительный.

— А как ты тогда сюда попал? Вы же не летаете. То есть вам же летать незачем вроде. А на друидов можно наткнуться только далеко от твердой земли.

О, это длинная и поучительная история, мой дорогой друг. Ее надлежало бы рассказывать у камина, долгими осенними вечерами, за рюмочкой-другой подогретого порто…

Тьфу.

— Так получилось.

Не думаю, что ему интересно знать мою версию. Сам нафантазирует, если захочет. Тем более, вряд ли та скудная информация, которой все-таки обладаю, подлежит разглашению в случайной компании. Я же, в конце концов, подписку давал. В смысле, принимал командование.

Парень явно собирался спросить еще что-то, может, по теме, может, просто так, но дверная створка поехала вверх, разевая пасть, и я снова вспомнил о собственном голоде.

— Человечий дух.

В этот раз не тень виднелась в соседней клетке, а вполне себе материальное существо. Человекообразное, но, мягко говоря, безобразное.

Если с лохматым парнем вполне можно было встретиться у нас «на районе», как любит говорить гопота, то мой второй коллега по плантации был похож на узника концлагеря.

Впалый во всех местах, состоящий словно из одних углов, длиннорукий и длинноногий, он сидел, скрутившись клубком и не отрывая от меня взгляда глубоко посаженных глаз. А еще время от времени скалился. Хотя, может, лично он считал, что улыбается?

— Человечий дух.

В этот раз, пробираясь между корней, я старался лишний раз не дергаться и уделял внимание поиску еды, а не похотливым прикосновениям, поэтому до конечной точки маршрута добрался уставшим, но не вымотанным.

Чистился плод, как апельсин, и внутри тоже оказался похож на что-то цитрусовое: сок брызнул во все стороны, когда я откусил кусочек.

Что можно сказать? Съедобно. Даже очень. По крайней мере, жидкости много, а значит, жажда мне не грозит. Надеюсь, и питательности будет достаточно. В конце концов, другими пайками тут, похоже, не снабжают, а тюремщики вряд ли заинтересованы в высоком уровне смертности заключенных. Если вспомнить слова бритоголового, то местных растениеводов прежде всего интересуют барыши, значит, все, кто здесь содержится, ждут, пока будут выкуплены.

— Человечий дух.

Вот ведь заладил! Хорошо хоть негромко: не помешает дремать. После сытного обеда, по закону Архимеда, и все такое.

Наверное, я всегда был лохом, еще с детства. Вот что мешало пойти по стопам родителей, тем более склонности были? А если бы и не хватило таланта, всегда смог бы добрать связями. Поступил бы на литературный, считал бы, сколько раз повторяется какое-нибудь слово в чьем-нибудь многотомном собрании сочинений, вел бы пространные исследования не пойми чего…

Нет, упрямился. Заваливал гуманитарные предметы назло непонятно кому. Неудивительно, что мама и папа быстро перестали видеть во мне продолжателя семейного ремесла, и мое существование занимало их постольку-поскольку. Мол, бегает по дому, и пусть бегает. Что было дальше? Добегался.

Он был уступкой обстоятельствам, тогдашний выбор профессии. Удачной, как тогда казалось. Мне предложили, а я и не сопротивлялся. Не мог больше. Истратил всю силу воли в юности, когда полагал, что многое могу решать сам. А в итоге вышло так, что с моими решениями никто и не думал считаться.

Но так стало проще, да. Главное, личной ответственности никакой. Тебе сказали, ты сделал. Не надо думать, с нами тот, кто все за нас решит…

Блондин ведь этим меня подкупил. Ну и харизмой тоже. Вкрадчиво-улыбчивой. Кто ж мог знать, во что все выльется?

И главное, ничуточки не жалко. Я ведь ничего и никого не бросал. Шагнуть с крыши? Не вопрос! Все равно хоронило бы государство, а не родственники.

Хотя надежды были. На сказку. Всегда ведь хочется верить в чудеса, чтобы щука, золотая рыбка, серый волк и молодильные яблоки, а потом непременно Василиса Прекрасная или Марья Искусница. Вот Премудрых точно не надо, с ними только дуракам хорошо.

Почему-то думалось: если цивилизация развитая, то способна поднять до своего уровня кого угодно. А в действительности калькулятор не рассчитан на применение его неандертальцем. И понятно, что под такого, как я, никто высокие технологии никогда не адаптировал и адаптировать не собирается. Стараться ради единичного и крайне случайного случая? Ха!

Надо было сразу почувствовать подвох и не рассчитывать на многое. А теперь как-то обидно и досадно. Это словно собеседование, на котором ты из кожи вон лез, чтобы себя показать, и интервьюер тобой совершенно доволен, но вот незадача: на ту вакансию, что тебе мила, берут только пышнотелых блондинок. Или одноногих пиратов. Или…

Кстати, о ноге. Затекла, сволочь. И зачем я ей о решетку оперся? Наверное, потому что так прохладнее. Сквознячок эдакий, легкий. Обдувает. Правда, только одно колено. И дует оттуда, где вроде бы никаких вентиляционных ходов нет.

Продирать глаза чертовски не хотелось, но открывшееся зрелище того стоило. Хотя бы потому, что неведение могло обойтись гораздо дороже.

Через всю промежуточную решетчатую камеру, ту, с покатым полом, ко мне была протянута костлявая жилистая рука. И длины этой конечности почти хватало на то, чтобы колыхать воздух аккурат у моей коленки. Изогнутыми, янтарно-желтыми когтями.

— Кушать.

Худосочный сосед, чуть ли не вдавившийся в решетку, скалился и причмокивал, а из уголков его рта обильно текла слюна.

— Кушать…

Это было отвратительно, но странно завораживающе, и я смог стряхнуть нежданно нахлынувшее наваждение, только когда открывшаяся дверь пригласила людоеда к прогулке между корней.

— Чего орешь?

— Ты видел? Ты его видел?

Лохматый парень лениво перевел взгляд в направлении, которое указывала моя рука. Дрожащая, как осиновый лист.

— Кого?

Там было пусто конечно же. Ни следа недавнего кошмара.

— В той каме… в клетке. Рядом со мной.

— Никого нет.

Сейчас-то? Сам вижу, не слепой.

— Он только что выскочил за дверь. Секунду назад.

Широкие плечи чуть заметно приподнялись и тут же опустились:

— Секунду назад я уже пришел.

— Ну две секунды!

На меня посмотрели. Сначала внимательно, потом сочувствующе.

— Ты сколько фруктов съел?

— Один. Нет, два. Или три? Не помню. А что?

— Да так. Доза, похоже, великовата получилась. Для тебя.

— Какая еще доза?

Парень сел, упираясь спиной в дверную створку, и принялся неспешно чистить свой «обед».

— Бывают места и похуже. Здесь настоящий курорт по сравнению с ними. Только к предписаниям лечащего врача нужно прислушиваться, тогда все будет тип-топ.

Ничего не понимаю. Сказать ему об этом? А впрочем, не надо: он наверняка и так все видит. По моему озадаченному лицу.

— Дурынды — те еще перцы, если дело доходит до драки. Злить не рекомендуется, в общем. Но обычно их куда больше интересуют барыши. А ты, я, еще десяток или два счастливчиков, подвернувшихся королевским корсарам, — это товар.

Спасибо, уже знаю. Получив информацию, так сказать, из первых уст.

— Главное в торговле что? Товар должен сохранять свою ценность для покупателя, пока есть шанс на продажу. Условия обеспечены: жри, спи, гуляй. А чтобы вдруг не возникло мысли оставить купцов с носом, к примеру, самоубившись, местное колесо для хомячков крутится не переставая.

И это, пожалуй, уже понятно. По крайней мере, дверь открывается с удивительно грамотно высчитанной периодичностью. В тот самый момент, когда чувствуешь, что почти не способен сделать новый вдох.

— Ты не можешь не жрать эту пакость. Вернее, можешь, конечно, воздерживаться, но… От первого раза никто не отказывается, а потом становится поздно проявлять стойкость.

— Хочешь сказать, эти корешки…

— Ага. Действуют весьма умиротворяюще.

Значит, нас накачивают наркотиком? А что, разумно. За буйными ведь надо следить, глаз да глаз нужен, тогда как тихих держать под замком — одно удовольствие.

— Они безобидные. Просто легкая травка. Правда, лучше за один присест много не употреблять: окосеешь.

Если поверить его словам, выходит, мне все привиделось? Хорошо бы.

— А их специально такие выращивают?

— Понятия не имею.

Что ж, по крайней мере, ответил честно. Хотя и несколько недовольно.

— А может померещиться такое, что…

— От фантазии зависит. Чем она больнее, тем вариантов больше.

Интересно, в какой части шкалы находится моя? Розовые слоники под потолком не летают — уже позитив. Но голодный людоед в соседней камере? Брр. Пусть местная наркота, как и любая другая, вытаскивает картинки из подсознания, почему именно эта попалась первой? Да и слишком уж реально все происходило. С ощущениями и даже запахами.

И все же попробую уточнить:

— А у вас принято есть друг друга?

— У нас?

Если бы не две решетки, я своим вопросом непременно огреб бы хороший шанс получить по физиономии. И был бы сам виноват, что характерно. Придется подбирать слова тщательнее. Впредь.

— Ну вообще. Космос же большой, да? И в нем живет куча всякого народа. И кто-то наверняка любит мясо. Очень любит.

— Вот ты о чем… — брезгливо скривил губы парень. — Было такое.

— Было?

Наверное, я переспросил слишком недоверчиво, потому что лохматый уточнил:

— Больше нет.

— Точно?

Он сделал глубокой вдох, подержал воздух в легких гораздо дольше, чем удалось бы мне, и медленно выдохнул:

— Это неприлично.

— Что?

— Каннибальствовать.

Да неужели? Я-то думал, что жрать людей — мерзко, отвратительно и преступно. А выходит, всего лишь «неприлично».

— С теми, кто не отучивается, не ведут дел. Никаких. И в инфосферу не допускают.

Сказано так пафосно, что, видимо, страшнее наказания нет. С другой стороны, быть отрезанным от всего, чем легко и удобно пользуются остальные…

Оставаться наедине с самим собой, всегда и везде, посреди самой плотной толпы самого общительного народа? Тонуть в собственных мыслях и задыхаться от скудости знаний? Знакомое ощущение. Даже чересчур.

Приговор, значит, за мясную диету грозит суровый? Допустим. Но есть ли от него прок?

— А дальше? Их уничтожают?

— Нет. С чего ты взял?

— А какой смысл сохранять им жизнь? Они же не станут резко добреть от того, как с ними поступили.

Парень наставительно процитировал:

— Право на выбор должно оставаться до самого конца.

Гениально. Благородно и донельзя гуманно.

— Их хотя бы изолируют?

— Ты какой-то агрессивный. Маленький, но злобный.

Когда на кону стоит моя жизнь? Да. Может, больше во всем этом страха, чем злости. Но она точно присутствует.

— И это считается нормальным, когда людоеды запросто ходят среди людей и в любое мгновение могут…

— А как иначе они будут перевоспитываться?

Ух ты, Макаренко местного розлива? Вот же мне повезло с соседями по камерам!

— Никак. Конечно. Ты совершенно прав.

Парень качнул головой, демонстрируя явное недоверие к моему внезапному согласию:

— Да не парься ты! От глюков еще никто не умирал. Здесь уж точно.

Ага-ага. Знаем, классика.

У вас несчастные случаи на стройке были?

Будут.

— Никто до тебя не доберется. Решетки же кругом, не забыл?

— Кругом?

Ну здесь-то я их вижу и могу пощупать. А там, в просеке?

— Говорю же, товар должен быть в целости и сохранности, когда за ним явится покупатель. Главное правило.

Хотелось бы в это верить столь же безоговорочно и искренне.

— И вообще, будешь так трястись, загонишь себя.

В этом он точно прав: снова начинаю покрываться влагой, и не холодным потом, как по выходе из дремоты, а вполне обычным.

— Лучше расслабься и поспи.

Легко сказать, да трудно сделать. Глаза закрыть не то что страшно, а невозможно. Отказываются. Напрочь.

— Я… не могу. Не получается.

Парень вздохнул. Тяжело-тяжело. И переместился к решетке вплотную.

— Дай пять.

— Зачем?

— Дай, говорю! Спать хочешь?

— Ну…

— Тогда давай! — приказал он, в свою очередь просовывая руку между прутьями.

В голове мелькнула шальная мысль: а что, если мой второй сосед тоже не прочь полакомиться мясом? На вегетарианской-то диете еще и не до такого можно додуматься.

Нет, вряд ли. Судя по выражению сердитого лица, я ему надоел. До чертиков. На пищу, тем более желанную, так не смотрят.

— Ну, не тяни время! Я, между прочим, тоже отдохнуть хочу.

Наши руки встретились не на середине, а ближе к его клетке. Но до самой решетки я, как ни старайся, дотянуться бы не смог.

— Ложись.

Пальцы парня оказались мозолистыми: слегка царапали кожу, когда он то ли ощупывал, то ли поглаживал мое запястье, невнятно бормоча что-то вроде:

— «Да будет свет!» — сказал монтер…

Будет, значит? А почему тогда у меня перед глазами он вдруг закончился?

То, что я заблаговременно принял положение лежа, явно уберегло меня от вывихов, растяжений и всего остального, что могла принести с собой рука, просунутая между прутьями. А так только слегка ссадил кожу, когда дернулся, просыпаясь.

Соседей вокруг не наблюдалось. Ни голодного людоеда, ни лохматого гуманиста. И это, пожалуй, радовало.

Вот честно: если я должен провести здесь остаток жизни, пусть лучше сделаю это в одиночестве. Можно будет ни на кого не отвлекаться и ни о чем не сожалеть.

Товар? Ха. Никто меня покупать не собирается. Сколько прошло времени? Достаточно, чтобы искать и найти. Ну ладно, я — лох, не знаю ничего полезного, кроме позывных базы, да и те вслух произносить стремно. Но остальной-то персонал?

Они должны были понять, что случилось, если даже для меня ситуация предельно ясна. В телеметрии причальных шлюзов наверняка остались записи о незваных гостях. Опознать судно, думаю, тоже возможно. Выяснить, куда оно отправилось? Да не вопрос. Вон как шустро адъютант с радистом работали! Так что окружающие тишина и покой объясняются одним-единственным образом: на фиг я никому не сдался.

Самое смешное, даже обижаться на это не могу. Совесть не позволяет.

А еще случившееся — хороший повод тактично замести следы. Блондин ведь явно совершил ошибку, притащив меня с собой, зато теперь может сделать вид, будто ничего и не было. И это…

Да, пожалуй, хорошо.

В конце концов, он был добр, заботлив, радушен, и ему должно за это воздаться. А я уж как-нибудь сам. Переживу.

О, а сим-сим, оказывается, уже открылся. И наверное, давно, судя по тому, что меня можно выжимать, как тряпку. Что ж, пойду пополдничаю.

Большой все-таки контраст между комнатой отдыха и оранжереей. Если первая — сплошной минималистический хай-тек из металла и пластика, то вторая… дышит древностью, что ли. Хотя, если вдуматься, по сути — гидропонная плантация или что-то вроде. И под ногами все тот же решетчатый пол. И по бокам…

А кстати. Лохматый говорил о безопасности. Мол, кругом заборы. Причин не доверять ему вроде бы нет, вон ни пальчика не отломал, когда усыпил, однако проверить не мешает. Даже если для этого придется углубляться в занавеси корней.

Они не холодные. Комнатной температуры. Но все равно их прикосновения заставляют вздрагивать. Одиночные. А вот там, где совсем густо, все ощущения сливаются вместе. Приятнее, конечно, вряд ли становится: вязнешь и путаешься, раздвигая нити, канаты и жгуты, пока не добираешься до…

И правда решетка. Не совсем такая, как в камере, но, пожалуй, сквозь нее тоже не просочиться. Ладушки, теперь можно совершенно спокойно идти дальше, любуясь местными красотами.

Ведь в самом деле красиво. Есть определенное очарование в беззвучно колышущихся разноцветных нитях. Эдакий сказочный заколдованный лес, в глубине которого вдруг может обнаружиться замок Спящей красавицы или избушка на курьих ножках. Причем второе было бы предпочтительнее: особа королевского рода обязательно потребует законного оформления отношений, а Баба-яга, как уверяет фольклор, вполне бескорыстно привечает добрых молодцев. Кормит, поит, спать укладывает. Скорее всего вместе с собой, о чем сказки, естественно, умалчивают, но если выбирать между озабоченными корнями и старой женщиной…

Хотя сейчас они какие-то вялые. В смысле, не пристают с обнимашками и целовашками, как в первый раз. Наелись мной, наверное. Если так, то это совершенно замечательно! Теперь и вовсе можно не волноваться ни о чем. Только жрать, спать и гулять, как завещал лохматый наследник Макаренко.

Хотя много брать еды не буду: на перекус, и все. Перспектива получить приход, конечно, заманчива, но хорошего — понемножку. Вот этот сорву, он аппетитный. И еще вон тот, с левой стороны, ближе к…

Было даже не больно, по крайней мере, в первые секунды. Но от искры, обжегшей мой бок, пал все-таки пошел. Наискосок, по нижним ребрам к животу.

Разглядеть когтистую руку я не успел, зато ясно видел оставленный ею след: три глубоких царапины, вспоровшие кожу. Три нити, на которых начали вспухать кровавые бусины.

Он дотянулся? Ну да, здесь же одиночная решетка, а я неосторожно приблизился. Буду иметь в виду в следующий раз.

Следующий?!

Осознание как всегда пришло много позже самого события: я качнулся назад, почти падая, и устоял на ногах только потому, что корни сжали меня в объятиях. Или правильнее сказать, спеленали?

А потом рука появилась вновь.

Она просунулась сквозь живую изгородь и зашарила в воздухе. В нескольких сантиметрах от моего кокона.

Когда я попытался шевельнуться, хватка корней стала только прочнее, и все, что оставалось, — смотреть, как когти тянутся и тянутся, теперь уже на уровне моей груди и, совершенно точно, приближаясь.

Он что, по запаху меня находит?

Рука замерла. Пощелкала пальцами и…

Рванулась вперед.

Я уже чувствовал когти вонзенными в грудь, но ожидания не оправдались. Потому что по пальцам людоеда стукнули. Жаль, не линейкой, что было бы, наверное, куда больнее. Правда, плетка корней тоже произвела эффект: было слышно, как он то ли выругался, то ли взвыл там, за забором. И, слава богу, убрал руку.

А в оранжерее тут же воцарился мир и покой. Прежний. За тем исключением, что меня из объятий не выпустили, а начали…

Ну да, передавать по цепочке.

Только витки одних корней ослабевали, их место занимали новые по ходу движения. Вот так, плавно, не позволяя сделать ни малейшего движения, меня и пронесли до самого выхода. А там осторожно сгрузили на пол, предоставляя сомнительную честь самому войти в камеру. Что я и сделал на совершенно негнущихся ногах.

Конечно, ни одного фрукта в моих пальцах не удержалось, но даже если бы случилось иначе, если бы мне удалось счастливо докушаться до глюков, три зализанные царапины на боку все равно не исчезли бы. Никуда.

— Это что, из-за меня? — спросил лохматый, кивком указывая на мой разодранный бок. — Тогда извини.

Думает, поцарапался о решетку, когда просыпался? Хотел бы я рассказать… Но после такого вывода уж точно не буду.

Правда, и раньше не собирался. Наверное, потому, что было во всей этой чехарде что-то сугубо личное. Интимное даже. Что-то не предназначенное ни для чужих глаз, ни для чужих ушей. Ну а раз уж сосед первым делом увидел причину происшествия в своих действиях, пусть и продолжает считать, как посчитал.

— Да ерунда. До свадьбы заживет.

— Планируешь? И скоро?

О чем он? Тьфу ты, черт! Опять забыл о контроле над словами. Может, стоит и вовсе перестать обращать внимание? Хотя досадно, конечно. Как же это, оказывается, хорошо и уютно — говорить с кем-то на одном языке…

— А невеста в курсе? — Судя по жесту парня, он имел в виду мое нынешнее положение.

— Нет.

— Не хотел расстраивать? Зря. Так скорее бы все вышло. Кто-кто, а женщина всех на уши поставит, только бы жениха вернуть.

— Нет у меня никакой невесты.

— А чего тогда про свадьбу говорил?

Глухой со слепым. Как обычно. Хоть вообще рта не раскрывай.

— Присказка такая. Означает, что дело — поправимое.

Кажется, объяснение ситуацию не улучшило: лохматый уставился на меня теперь уже откровенно непонимающим взглядом.

— Не важно. Это просто слова. Мусор. Белый шум.

— И вы все так… мусорите?

Мы? А, в смысле, одноклеточные?

— Ага.

Теперь в его взгляд добавилось что-то вроде сочувствия.

Вот только жалеть меня не надо, ясно? Я уже хорошо понял, что недоразвитый и не вписывающийся, спасибо. Да если бы заранее про эти ваши фишки знал, хрена с два бы с вами связался.

— А понимаете друг друга?

Любопытный он какой-то стал. Напрягающий. С другой стороны, тоскливо, когда не с кем и словом перемолвиться.

— Когда как.

— Зачем же тогда…

Громоздим фразы? Привычка, наверное. Природная. Хотя, если вспомнить Серегу… М-да.

— Иначе не умеем. Не научились еще.

— А.

Переходим на односложные ответы? Плохо. Мне сейчас информация нужна подробная. Обильная даже.

— Скажи, корни эти… да вся оранжерея — что она вообще такое?

— Источник.

— Источник чего?

— Всего, — пожал плечами лохматый.

— И как он работает?

— Да кто ж знает? Это главная государственная тайна дурынд.

— Тайна? В которую пускают всех подряд?

— Почему это пускают?

— Сам посуди. Ты, к примеру. Я. Еще люди там, дальше. Все, кого поймали. Если оранжерея — часть чего-то секретного, зачем нас туда пихают? Неужели не боятся, что кто-нибудь возьмет и…

— Украдет чертежи?

— Типа того.

Парень расхохотался. Звонко и весело.

— Ну ты придумал!

— Скажешь, такого не может случиться?

— Почему? Есть много, друг Горацио, на свете…

— А чего смеешься?

— Если бы можно было проделать то, о чем ты сказал, это давным-давно бы произошло. И дурынды не наводили бы сейчас ужас на свободные колонии. Не все так просто, в общем.

— А как?

Лохматый устало потер лоб над переносицей:

— Вот мы с тобой можем разговаривать. И еще с кучей разного народа. А с травой — нет. Она сама по себе. Если кого и привечает, то только своих. Отпочковавшихся.

— Хочешь сказать…

— Ну да. Они тоже травяные. Может, наполовину, может, на треть. Плоть от плоти. Говорят, когда-то, на заре времен, между ними не было такой связи. Потом появилась, когда начали искать убежище и защиту в джунглях. А теперь дурынды и их сады — не разлей вода, как говорится.

Значит, та женщина-клумба и в самом деле — клумба? Настоящая? Ничего себе! То-то мне чудилось, что за ней все время тянутся какие-то стебли. А вот мужик был вполне самодостаточен в этом смысле. Если не считать осьминога.

— А корсары их? Тоже дети местной кукурузы?

— Нет, конечно. Иначе не смогли бы таскать все, что плохо лежит. В корсары нанимаются. Если есть желание или нет другого выбора.

Сложная у них система получается. Но, видимо, работающая, раз живет и здравствует. И теперь поведение корней становится если не понятным, то хотя бы объяснимым.

Они не просто живые. Они — разумные.

Может, были таковыми изначально. Может, заполучили зачатки разума, когда начали телесно объединяться с будущими друидами. Главное, результат налицо: действуют согласованно и целенаправленно. И от этого, кстати, только страшнее снова переступать порог оранжереи.

А придется. Прямо как с корсарами: и желание кушать присутствует, и альтернативы нет. Но теперь-то я ученый. Ни шага в сторону людоеда. Даже сдвинусь правее центра, чтобы уж наверняка. Пусть руки тянет, пока не надоест.

Значит, вы — мыслящие?

Толстые, тонкие, голые и пушистые, вы не просто болтаетесь в воздухе. Вы тянетесь ко мне. Тычетесь в подставленные ладони. Скользите по плечам. Поглаживаете спину.

Всего лишь питаетесь? Пусть так. Но почему все происходящее куда больше похоже на какой-то ритуал, чем на плановую сельскохозяйственную операцию? Или мне просто отчаянно хочется праздника?

Ну да, до чертиков. Прозябать можно где угодно. Но куда как эпичнее делать это в космосе, среди всяких непоняток и странностей. Я ведь потому и пошел за блондином. Чтобы было что вспоминать на склоне лет. Не тупые физиономии домовладельцев и подсобных рабочих, а…

Звук, раздавшийся слева и чуть впереди, не походил на все ранее слышанные мной в пределах оранжереи. Металлический. Равномерный. Как будто что-то тянули или сдвигали. Всего несколько секунд. Но наступившая после тишина длилась еще меньше.

— Кушать.

Это больше не звучало ни вопросом, ни просьбой. Исключительно утверждением, уверенным и непоколебимым.

Он стоял шагах в десяти от меня. Целиком, во всей имеющейся плоти. Невесть как оказавшийся в моем загоне. Должно быть, кто-то сдвинул решетку и… Выпустил зверя.

— Кушать.

Зубы у него выглядели омерзительно, особенно в подобии улыбки. А вся фигура, которую я теперь мог рассмотреть подробно, подтверждала: у тебя, Стасик, нет ни единого шанса на побег.

Да и куда бежать? Понадеяться, что дверь успеет закрыться, отсекая преследователя? Хорошо, допустим, один раз мне повезет. А дальше? Сидеть и ждать нового захода? Оттягивать предсказуемый финал? Бессмысленно.

— Кушать.

Он делает шаг навстречу. Я пячусь, цепляясь за корни.

В прошлый раз они помогли. Движимые неясно чем, но уберегли от опасности. Так может, и сейчас? Вот только как их попросить?

Что тогда происходило, вспоминай!

Меня поцарапали. До крови. Трава учуяла новую жидкость и…

Снова дать себя порвать? Пойти на мяч, как когда-то?

Это будет рискованно и больно. Зато осознанно. По доброй воле и собственному желанию. И в конце концов, даже такая смерть грандиознее и достойнее, чем удар по затылку в подворотне.

Все, решено. Ни шага больше назад. Пусть приближается.

— Кушать.

С его худобой хорошо просачиваться между корнями: даже не шевелятся. Хотя это-то как раз и странно. Обычно невидимый ветер их раскачивает туда-сюда, не с шибко большой амплитудой, но заметно. А сейчас все вокруг словно замерло. В ожидании? В предвкушении?

Движется только людоед. Правда, и он почему-то замедлился. Растягивает удовольствие, наверное. Понимает, что я от него никуда не денусь, вот и жеманничает.

— Кушать.

Еще шага два, не больше. Слишком широких для меня, но очень даже средних для его длинных ног.

Это так страшно, всецело положиться на кого-то. Тем более на того, чей язык не понимаешь. Да и есть ли он вообще? Медузки перевели бы, найдись в движениях корней хоть намек на слово или образ, а так…

Последний шаг, и людоед нависает надо мной, облизывая тонкие губы.

— Кушать.

Звучит почти признанием в любви. А раз так, то непременно будет прелюдия. Должна быть.

Когтистые пальцы прокладывают дорожки царапин по моей шее, от уха до ключицы. Спускаются еще ниже. Останавливаются на груди и начинают ввинчиваться в кожу, выпуская наружу кровь.

Он смотрит мне прямо в глаза, и только поэтому я улавливаю это мгновение. Момент истины.

Корни приходят в движение одновременно. Десятки, может быть, сотни, копьями вонзаются в людоеда, протыкают насквозь и вздергивают под потолочную решетку.

Он дергается, распятый и растянутый на этой растительной дыбе, но совсем недолго, и в конце концов бессильно повисает, шевеля губами. Может, молится, может, посылает проклятия на мою голову, не знаю: тонкогубый рот уже забит корнями, и их становится все больше. Так много, что они раздирают людоеда на части. Очень-очень мелкие.

Брызги плоти разлетаются по сторонам, но на меня не попадает ни одной: корни ловят их, слизывая прямо из воздуха. Проходит всего минута, и вот уже ровным счетом ничего не напоминает о случившемся. Ни малейшего следа. Нигде.

Волны, колыхавшие лесное море, затихают.

Все кончено. Можно идти?

Ага, как же!

Корни смыкаются вокруг, колодцем, и упруго отталкивают мои пальцы, пресекая любую попытку раздвинуть завесу. А заодно заставляют задуматься, не ошибся ли я в своих умозаключениях. Может, меня тоже сожрут? Просто не прямо сейчас, а попозже? На десерт?

Но страха все равно нет. Ни капельки. И это чертовски странно, потому что лифтов и крохотных каморок без окон я боюсь с детства. До заикания.

Когда даже не знаешь, что делать, остается только ждать. У моря погоды. Дождичка в четверг. Любого события, которое вновь запустит ход жизни. Пусть это будет хоть снег посреди…

Снег?

Он вдруг начинает сыпаться сверху, сверкающий, будто в солнечных лучах. Только вот здесь-то нет ни одного источника света, так почему же…

Каждая холодная искорка колет и одновременно жжет кожу, в следующее мгновение бесследно тая. А потом тихая метель вдруг заканчивается, и корни расступаются, открывая вид на знакомую просеку.

Все стало прежним?

Похоже.

Но я — нет.

Мысли, в полном согласии с ощущениями, были ясными и простыми.

Нет ничего нового под солнцем, как доходчиво объяснил товарищ Экклезиаст. И не надо быть главным аналитиком ЦРУ, чтобы разобраться в ситуации.

Королева обиделась. Может, даже оскорбилась. Кто знает, вдруг я сорвал ее самый любимый цветочек? В любом случае, не мстят обидчику только святые: остальные ни за что не удержатся от соблазна. Особенно если обладают всей полнотой власти и бла-бла-бла.

Удивляет, что меня не прикончили еще там, на главной клумбе. Потому что не царское дело — руки марать? Наверное. Или присутствие Гриши сдержало порыв благородной ярости? А, не важно. Как любят талдычить в английских детективах, на злодея однозначно указывают три вещи: средство, мотив и возможность. И все они налицо.

Видимо, только в цивилизованной части Вселенной людоедов оставляют на свободе, а варварам-друидам такая педагогическая практика не указ. Был ли он тут один, вот в чем вопрос. Хотя, и это не важно. Что бы ни случилось в просеке оранжереи, там я в полной безопасности. А вот здесь, в веренице решеток…

— Опять что-то примерещилось?

О, лохматый закончил очередную прополку? Надо же, а я и не заметил. Потому что смотрел на дверь, но ни фига не видел.

— Нет. Все спокойно. В Багдаде теперь все будет спокойно.

— А чего тогда чешешься?

И вовсе не чешусь. Вытираю ладони. Бесперспективное занятие, конечно, потому что плечи давно уже стали скользкими от пота, и я всего лишь размазываю…

Сок. Желто-розовый, как сукровица. Он приобрел такой оттенок после расправы над людоедом. А еще стал чуть солоноватым на вкус и больше не собирался утолять жажду. А мне, как назло, чертовски хочется пить.

— Да все в порядке.

Он не поверил. А когда сосчитал сморщенные комочки, усеивавшие пол моей камеры, присвистнул:

— Ну ты даешь! Говорил же, не увлекайся.

Что можно сказать в свое оправдание?

— Я их не ел.

— Ага. Ел, пил… Те же яйца, только в профиль. Но если процесс пошел… Ты так долго не протянешь.

А зачем вообще что-то тянуть? Едва королева узнает о провале своего гениального плана отмщения, тут же придумает новый. Может, более изощренный, а может, наоборот, простой, как правда. И обязательно добьется поставленной цели.

— За тобой когда явятся?

Вот какая ему разница? Хотя догадываюсь. Есть порода людей, любящих давать советы, вмешиваться не в свое дело и управлять чужой жизнью, и лохматый, похоже, из их числа.

— Никогда.

— Шутить ты не умеешь.

— А я не шучу.

Он сел, лицом ко мне, и как-то странно сощурился:

— Отказались?

— Не знаю.

— А чего тогда раньше времени киснешь? Может, деньги еще не собрали, только и всего. Дурынды, конечно, обычно много не просят, но за такого, как ты…

Редкий экспонат. Раритет. Образец с витрины. Окаменелость.

— Никто ничего не просил.

— Да ну? У них с этим делом не ржавеет: только адрес назови.

— Нет никакого адреса.

Глаза лохматого окончательно превратились в узкие щелки:

— Не спрашивали? Быть того не может!

— Спрашивали.

— Ну и?

— А я не сказал.

Парень недоверчиво цокнул языком:

— Врешь. Дурынды умеют вести беседу. И если задают вопрос, всегда получают…

Возможно. Мне трудно оценивать мастерство, о котором идет речь. Зато я успел хорошо понять одну вещь:

— Иногда ответа просто не существует.

— Как так?

Должно быть стыдно признаваться в своей ограниченности. Должно же? А вот фиг. Мне все равно. Полная апатия в душе и теле. Видимо, и в самом деле переел. То есть перепил.

— Адрес. Я его не знаю.

— Бред! Тебя же откуда-то сюда притащили?

Если бы мысли не были настолько вязкими, я бы сейчас удивился. И наверное, насторожился. Зачем все это надо человеку, знающему меня без году неделя? Советы, волнения, посильная помощь… Прямо-таки добрый самаритянин. Нет, конечно, всякое бывает, но в благотворительность на пустом месте верится с трудом.

— Притащили.

— И ты не знаешь, где находился?

Субъективно? В общих чертах. Объективно — понятия не имею.

— Адреса мне не называли.

— Ну хорошо, допустим, ты и там был… несвободен. Но уж тот-то, кто тебя выкрал, должен знать место!

Я тоже об этом думал. Пару минут. Пока из разговора королевы и ее корсара не стало ясно, что их сторона первый шаг делать не собирается.

— Наверное.

— Так почему…

Рассказать? Не военная же тайна.

Хотя в каком-то смысле именно она. Тайна. И очень даже интимная. А лохматый сосед вполне может оказаться засланным казачком, поэтому не стоит упоминать имена и даты. Но все остальное — вполне.

— Вот ты удивился, встретив меня здесь? В смысле, одноклеточного?

— Ага.

— И они удивились.

— Значит, пока дурынды не узнают то, что хотят…

— Будут сидеть на попе ровно и ждать звонка.

— Которого не будет?

— Ну раз не было до сих пор, чудо вряд ли случится.

— И что же получается?

Замкнутый круг, конечно.

— Играть в «кто кого переупрямит» можно бесконечно.

Справедливое замечание. За одним только нюансом:

— Это у них не получится.

— Почему?

— Я столько не проживу.

— Вот же бред! — Лохматый уперся затылком в дверную створку. — Обе стороны в глухой обороне, а на линии фронта всего один…

Сильно сомневаюсь, что мою участь можно изменить. Даже если королева получит весточку от блондина, вряд ли жажда наживы окажется сильнее обиды. Только в случае уж очень щедрого предложения, которое попросту невозможно.

— Не парься.

— А?

— Не твоя же проблема.

— Ну, в общем…

Да и не проблема вовсе. Ходы расписаны вперед до победного конца, и остается только дождаться, когда первая из фигур начнет движение.

— А тебя самого все это не волнует?

— Я тут ничего не могу поделать, так что, да.

Стасик у нас кто? Переходящий приз. Вымпел, кочующий со столика на столик. Что, где, когда, зачем? Знать — не знаю. Понять — не могу. Подрыгался немного на ниточках, и хватит. Теперь буду просто наблюдать, как завещали мудрые китайцы. Ну да, в том самом пассаже про реку и трупы врагов. Один, кстати, уже благополучно проплыл мимо. И если даже второй будет моим, можно считать, что жизнь прожита не зря.

— Но должен же быть какой-то выход.

Он когда-нибудь успокоится? Хотя пусть его развлекается. У меня скоро свидание с корнями, а там, глядишь, все и рассосется.

— А если тебе…

Лохматый явно собирался погнать очередную волну бесполезных теорий, но заткнулся на полуслове, потому что в тишине служебного коридора раздались шаги.

Наверное, это было событием из ряда вон, но апатия, продолжавшая нарастать, не позволила мне даже повернуть голову в сторону нежданных визитеров. И только когда они остановились, причем совсем близко, любопытство наконец пересилило лень.

— Этот? — спросил мужчина с одутловатым лицом.

— Он самый, — процедила остроносая женщина.

Речь шла не обо мне, слава богу, потому что парочка эта выглядела, прямо скажем, подозрительно.

Общая округлость мужской фигуры сильно напоминала формы королевы, а стебельки, которыми бурно порос зеленый мундир, и цветок, корнями оплетающий шишковатую голову, однозначно свидетельствовали: та же порода. Друид то есть. Скорее всего местный охранник. Ну, в крайнем случае, начальник охранников.

Женщина, напротив, выглядела его полной противоположностью. Высокая, сухая, смуглая и темноглазая, она чем-то напоминала индианку, и эффект многократно усиливался одеждой. Цветастым пончо, воскрешающим в памяти горы Южной Америки, мохнатых лам и прочие аналогичные достопримечательности. Под ним, конечно, было надето что-то еще, но переплетение узоров притягивало взгляд, мешая рассматривать другие детали. Заметно было лишь то, что в руке посетительница держала скатку из такой же пестрой ткани.

— Ласточка моя! — расцвел лохматый, мигом оказываясь на ногах. — Не прошло и полгода!

Стало быть, по его душу прибыли? Счастливчик.

— Следовало бы дольше тебя тут помурыжить, — хмуро заметила остроносая, — на пользу бы пошло.

— И все-таки ты примчалась по первому…

— Могу и передумать.

— Все, молчу, молчу! Я же знаю, как ты меня любишь.

Женщина скривилась, отчего ее лицо стало совсем некрасивым, но вместо адекватного ответа только молча кивнула тюремщику, и решетка пошла вниз.

— Выметайся.

Второй раз лохматый себя просить не заставил: убрался из клетки, кажется, даже перепрыгнув через не успевшие еще исчезнуть в полу прутья.

— Уф! Как же я рад тебя видеть!

Наверное, он собирался подкатить к своей спасительнице с объятиями или чем-то еще, но взамен получил скаткой в грудь:

— Прикройся, бесстыдник.

Пока парень распускал ремешки и разворачивал яркое полотнище, женщина повернулась, собираясь уходить. Но не тут-то было.

— Ласточка моя, погоди хлопать крылышками!

— Чего еще?

— Ты сегодня при деньгах?

Я бы от такого взгляда шарахался, как от огня, а лохматый ничего, выстоял. Даже глазом не моргнул, только улыбнулся еще шире:

— Так при деньгах или нет?

Женщина подошла к нему вплотную, так, что чуть не уткнулась своим носом в его.

— Варс, голубь шизокрылый, ты же знаешь: такие вопросы задавать неприлично.

Интересное замечание. Неужели финансовое положение для них — куда более интимная вещь, чем…

— А про возраст, значит, можно?

О, теперь и на меня посмотрели. Мрачно-мрачно. И не будь вокруг решеток, я бы уже бежал прочь со всех ног.

— Цирк уехал, а клоуны остались, — резюмировала остроносая. — В основной труппе что, пополнение?

— Ага-ага! — радостно закивал парень, который в моем каталоге знакомых теперь навсегда прописался как Вася. — Собственно, я потому и…

— Номер не пройдет.

— Ласточка моя!

— Он тебе кто?

— Э…

— И кто он вообще? — Женщина всмотрелась в мое лицо внимательнее, то сдвигая, то раздвигая брови. — Бескрылый?!

Еще одно название для меня? А что, звучит лучше «одноклеточного». Хотя тоже обидно. Вроде как прямо указывает на ущербность.

— Ласточка моя, это совершенно не важно!

— Ну да, ну да. Зная тебя и твои выкрутасы…

— Вот честно, положа руку на сердце! Не для себя прошу. Для доброго дела.

— С этого все будущие мошенники начинают.

— Ласточка моя!

— О, пардон, ты у нас мошенник уже состоявшийся. Только почему-то вдруг решил удариться в детство.

— Ты не поверишь.

— Конечно, не поверю.

Несмотря на мечущиеся громы и молнии, выглядели эти двое давними друзьями, которыми наверняка и являлись. В крайнем случае, коллегами или напарниками. И должны были рано или поздно прийти к компромиссу, поэтому разыгрываемый на импровизированной сцене спектакль был хорош именно в процессе: даже охранник наблюдал за парочкой с ленивым, но любопытством.

— Это может стать выгодным предприятием.

— Неужели? В прошлый раз, когда ты говорил нечто такое, помнишь, чем все закончилось?

— Ласточка моя, и на старуху бывает проруха.

— Тебя что-то очень часто рушит, старичок.

— Больше не буду!

— Кто ж тебе позволит?

— Но напоследок-то, а?

— Если он такой уж выгодный, что ж до сих пор тут обретается?

— Ты же знаешь ду… наших великодушных хозяев! Их высочайшее положение не позволяет тратить силы на всю эту мелкую суету с поисками покупателей.

Да уж. Сидеть и ждать, пока тебе все принесут на блюдечке, гораздо приятнее. И что характерно: сидят. Потому что остальные участники игры приняли предложенные правила. Нет чтобы дать отпор, оставить с носом, так сказать… А с другой стороны, кому охота окучивать оранжерею, пусть и из чувства протеста? Своя рубашка всегда ближе к телу.

— А ты покупателя найдешь?

— Всенепременно!

А парень-то загорелся. И откуда только это воодушевление взялось? Ни дать ни взять — торговый агент, пытающийся всучить несчастной домохозяйке абсолютно ненужную, зато крайне дорогую хрень.

— И я получу комиссионные?

— Даже не сомневайся.

Великий комбинатор какой-то. Доморощенный. Но судя по искренней уверенности, либо знает рынок, либо просто ему известно что-то такое…

— Ладно, закончим пока на этом. Сколько?

Лохматый повернулся к охраннику:

— Ландыш ты мой серебристый, озвучь прейскурант, будь ласка.

Я бы, наверное, не понял, чего от меня хотят, но друид оказался куда сообразительнее, хоть и тормозил с ответом секунд пятнадцать.

— Нет цены.

— Как это нет? Должна быть.

Мужик с цветком на голове снова задумался, явственно скрипя мозгами. Видимо, копался в местной базе данных, невидимой для всех остальных. Впрочем, проведенные изыскания результат не изменили:

— Нет цены.

Он еще немного помолчал и добавил:

— Не продается.

Для меня в таком ответе ничего удивительного не было, а вот лохматый изумленно расширил глаза.

— Совсем-совсем?

— Не продается.

Интересно, а на что он рассчитывал? Мог бы догадаться, что, пока выкупать некому, сумму выкупа определять не станут.

— Все продается и покупается. Кроме любви моей ласточки, конечно! Только бы продавец нашелся… Не знаешь такого на примете, клен ты мой опавший? А то покупатель — в наличии.

Думает, что друид на это клюнет? Уж слишком примитивная наживка. И даже если остроносая по знаку парня призывно звякнет связкой каких-то жетонов, неужели этого хватит, чтобы…

— И бакшиш хороший прилагается.

Нельзя сказать, что его глаза загорелись: два мутных кругляша вряд ли могли выражать какие-то сильные эмоции. Зато толстые пальцы рефлекторно сплелись и расплелись.

Смелость города берет. Наглость — второе счастье. А может, в рассказах парня было куда больше правды, чем я могу себе представить, и космические садовники в самом деле те еще варвары, во главу угла ставящие наживу. Только и исключительно.

— Ну так как? Сторгуемся?

Хотя вполне заманчиво эта местная валюта звякает. Звонко и многообещающе.

— Другого предложения может и не поступить.

Комично все это выглядит. Недавний пленник, все еще не нацепивший на себя полосатое пончо, а помахивающий им в воздухе, и тюремщик, взвешивающий в уме плюсы и минусы предложенной сделки. Покупатель и продавец. Как мало, оказывается, бывает нужно, чтобы сменить роли. Всего одно мгновение.

— Дюжина гиней. И шиллинг сверху.

Женщина снова скривилась, но отсчитала затребованную сумму. Жетоны растворились где-то в стебельках друидовского мундира, и решетка моей камеры тоже пошла вниз, легко скользя прутьями по мокрой коже.

Бам-с.

А это я выпал наружу. Не целиком, конечно, примерно по пояс.

С уровня пола остроносая смотрелась еще грознее, особенно когда заявила:

— Я его на себе не потащу.

— Ну как можно, ласточка моя? У меня и в мыслях не было!

Меня подхватили под мышки и поставили на ноги. Черт, а сидеть было гораздо удобнее… Лежать — тем более.

— Вот, возьми!

О, со мной даже поделились последней рубашкой?

— Да не тискай его, не девица же! Накинь, и все.

Что там требуют хорошие манеры? А, спросить в ответ:

— А тебе это не нужно?

— Нужно. Все ему нужно, — проворчала женщина, высвобождаясь из складок своего пончо и швыряя цветастый ковер Васе. — Пользуешься моей безграничной добротой на всю катушку.

— Ласточка моя, я, как всегда, перед тобой в неоплатном…

— И неоплаченном. Да держи ты его крепче!

Больно, кстати. Так ребра сжал, что аж хрустнули.

Ненавижу это состояние, когда голова ясная-ясная, а ноги ватные. И картинки перед глазами — красочные, контрастные, кажется, что можешь разглядеть каждую крохотную деталь.

Вот коридор, по которому мы идем. Он похож на корзинку. Длинную и вытянутую, без донышка. Потому что плетеный. В смысле, сплетенный из тысяч прутьев. Они и внизу, и над головой, и слева, и справа. А еще сквозь них что-то просвечивает. Или правильнее будет сказать — темнеет? И с каждым шагом мне становится все холоднее, словно откуда-то настойчиво тянет сквозняком.

Надо же, у корзины все-таки обнаруживается дно. Металлическое, во вмятинах и пятнах, изборожденное швами. Оно разъезжается в стороны створками и пропускает нас… внутрь. Во что-то тесное, загроможденное странной утварью и монотонно гудящее. Как пчела жужжит. Или две.

— Пердуперждение! Пердуперждение! — Истошный крик раздается сразу со всех сторон, вызывая в ушах колокольный звон. — Примитивная форма жизни!

— Эта рухлядь все еще работает? Вот уж не ожидала… Да хватит уже!

Женщина бьет ногой по стене, и громкоговоритель затыкается. Зато начинается обмен репликами:

— Стартуем через минуту.

— Сразу в прыжок?

— Предлагаешь подождать, пока тот кактус сообразит, что бакшиш можно было получить и побольше?

— Ты как всегда права, ласточка моя!

— А если права, не мельтеши. И второго клоуна придержи, чтобы под ногами не путался. Или лучше положи, он явно твоим объятиям пол предпочитает.

Это точно. На полу хорошо. Жестко и холодно, но устойчиво. Правда, он гудит все сильнее и сильнее, да еще дрожит, и мой пульс охотно вторит этому ритму.

А потом стихает все, разом. Останавливается. Я чувствую, что делаю вдох, но почему-то никак не могу его закончить. Воздух замирает где-то на подступах к легким, в глазах начинает темнеть, и последнее, что долетает до моего сознания, проваливающегося в беспросветный колодец, это возмущенный возглас остроносой:

— Ну не настолько же примитивная?!

Локация: Третья линия обороны

Юрисдикция: домен совместного доступа

Объект: межорбитальное базовое соединение

Сигнал вызова, как и положено, пришел не вовремя: зал высочайших аудиенций — далеко не лучшее место для личных переговоров. Хотя бы потому, что все входящие и исходящие импульсы фиксируются, невзирая на ранги собеседников, и при крайней необходимости могут быть расшифрованы с высокой степенью достоверности.

Выйти вон и уединиться стало бы лучшим решением возникшей проблемы, но, к сожалению, Айдена ожидала встреча, которую он не назначал, не испрашивал и, соответственно, не мог проигнорировать. И все же, промолчать… Нет, совершенно невозможно! Оставалось только скрестить пальцы на удачу и молиться, чтобы операторы наблюдения не заинтересовались сеансом связи, проходящим в нарушение нескольких параграфов внутреннего регламента.

— Поручение выполнено, милорд.

На этом, кстати, можно было бы и закончить: главная цель достигнута, а детали разумнее приберечь для беседы в более комфортных условиях. Стандартная формулировка содержала в себе всю необходимую информацию, и в другое время лорд Кер-Кален принял бы ее без каких-либо оговорок, но сейчас многократно слышанная прежде фраза казалась слишком скупой и настоятельно требовала уточнений. Даже учитывая риск взыскания за превышение полномочий.

— Состояние объекта?

На том конце линии возникла пауза. И судя по отсутствию шумов, вовсе не вынужденная.

— Сенсорная кома.

Не совсем то, что хотел бы услышать Айден, но, с другой стороны, вполне естественное развитие событий. Для поручителя. А вот исполнитель, как выяснилось мгновением позже, имел на сей счет другое мнение:

— Это было нечестно.

Любой лорд, получив подобный упрек, попросту оборвал бы связь. В качестве первичного метода воздействия на подчиненного, позволившего себе лишнее. Далее провинившегося ожидали бы наказания разной степени суровости, в зависимости от сиюминутного настроения оскорбленной стороны.

Неискушенному наблюдателю могло бы показаться, что это ерунда, не стоящая внимания, но табель о рангах, положениям которой Айден следовал всю свою жизнь, утверждала обратное. Действия командира не обсуждаются, и если подлежат оценке, то лишь вышестоящими начальниками и только в части полученного результата, но никак не промежуточных шагов к его достижению.

Выданной вводной было вполне достаточно для проведения операции, это мог бы подтвердить любой аналитик. Остальные подробности только множили количество возможных тактических ходов и уменьшали итоговую эффективность, и исполнитель, выбранный лордом Кер-Кален, знал это чуть ли не лучше поручителя, так почему же…

— Твое заявление требует объяснений.

— Просто нечестно, и все.

Айден вздохнул чуть спокойнее.

Нет, это не бунт, не умышленное нарушение субординации. Всего лишь эмоциональный всплеск. Правда, его истоки тоже могут иметь значение.

— Ты допустил промах по причине недостаточной информированности?

— Никаких промахов, милорд.

— Но?

Еще одна пауза, мучительная для обоих собеседников.

— Я говорил не о себе.

Нечто такое Айден и подозревал.

Вот он, второй шанс перестать множить опасные ответы. Всего-то и надо, что оборвать сеанс связи. Если собеседник хочет высказаться, он найдет другое время и место. Когда все разрешится ко всеобщему удовлетворению, например. Нет нужды торопить события, верно? Но растягивать ожидание было бы…

— Нечестно по отношению к… к объекту.

— Что именно?

— Информационный вакуум.

— Это было неизбежно.

— Это стало неизбежным. Вашей волей, милорд.

Смело, почти дерзко, но, пожалуй, справедливо. И хорошо, что хотя бы один из подчиненных нашел в себе силы для такого выговора. Разумеется, Айден сознавал всю степень ответственности и без напоминаний со стороны, но всегда полезно увидеть свое отражение в чужом взгляде.

— Я ищу решение, Варс.

— Не мне давать вам советы, милорд, но… не медлите дольше необходимого.

А вот теперь и впрямь следовало насторожиться:

— Что-то случилось?

— Не могу утверждать, милорд.

— И почему же тогда я должен торопиться?

— Потому что пока еще объект остается нестабильным.

Такая новость не могла не обнадеживать. Но она же заключала в себе и опасный смысл.

Нестабильность или, как ее называют мозгоправы, пластичность сознания. Непременное и обязательное качество, необходимое для эффективной адаптации в условиях изменчивой внешней среды, но, увы, не только. Еще это влияет и на внутренний кодекс поведения личности.

Разумное существо, как правило, неспособно развиваться непрерывно, поскольку ограничено не слишком-то большими сроками жизни. Поэтому рано или поздно любому внешнему фактору сопоставляется тот или иной код, что упрощает процесс взаимодействия, но резко сужает вариативность отношений. Да, не к каждой проблеме нужен гибкий подход, однако в определенных кругах и сферах…

— Смотри за ним.

— Можно было не упоминать об этом, милорд.

— Смотри внимательно.

— Он настолько важен?

На этот вопрос Айден не мог ответить даже себе самому.

Было слишком много разных чувств. Там, в причальном шлюзе базы. В то мгновение, когда стало понятно, что она пуста по-настоящему.

Ярость, страх, злость, отчаяние. Они прокатились по сознанию лорда Кер-Кален молниеносно, оставляя за собой глубокую борозду, которая медленно, но верно заполнялась чувством вины.

Он обязательно разберется что к чему. Позже. После того как исправит уже совершенные ошибки и постарается не наделать новых.

— А что скажешь ты?

— Милорд?

— Об объекте.

— Недостаточно данных, милорд.

Выкрутился? Пусть думает именно так. На самом деле, будь это правдой, той фразы про нечестность не прозвучало бы. Но каждое слово лжи углубляет яму, на краю которой стоит сам лжец, и об этом стоит напоминать при каждом удобном случае. Например, прямо сейчас.

— Так собирай их дальше.

На самом деле, инструкции должны были быть куда пространнее, но времени хватило только на эти несколько слов, потому что двери в глубине зала медленно и торжественно начали свое движение.

— Лорд-смотритель.

— Лорд-претендент.

Поклоны и прочие ритуальные расшаркивания при императорском дворе практиковались среди низших рангов, высшие же не тратили время на подобную ерунду, но в данный момент Айден предпочел бы опустить голову, а не встречаться взглядом с человеком, занимающим место по левую руку от трона вот уже… Да, куда поболее лет, чем пока прожил на этом свете наследник семьи Кер-Кален.

И все же лорд Вен-Верос был лишь чуть старше его отца. Почти однолетки, сокурсники, соратники и просто друзья. Судьба развела их в разные стороны слишком рано, слишком поспешно, но воспоминания юности и не думали стираться или хотя бы тускнеть, что вызывало неизменное уважение у всех посвященных в эту историю, но самому Айдену доставляло некоторые неудобства.

Например, стойкие слухи о том, что лорд-смотритель излишне снисходителен к одному юному лорду-претенденту. Они не имели под собой никакой почвы, но только крепли и множились, и неожиданная аудиенция все только усугубляла. На самом же деле такие встречи всегда назначались с одной-единственной целью: выпороть. Не буквально, разумеется, однако словесные нотации добивались схожего результата не менее эффективно. Благо поводов обычно находилось предостаточно.

Айден и в этот раз допускал за собой пару-другую грехов, но они были слишком мелки для очередной порки. Слишком несущественны. И все-таки статный мужчина с коротким ежиком давно поседевших волос стоял сейчас перед ним и всем своим видом, начиная от немигающего взгляда и заканчивая резко заложенными складками форменного кителя, выражал нечто очень похожее на крайнее неодобрение.

— Я ознакомился с вашим докладом относительно недавнего инцидента. И у меня появились вопросы.

Это заставляло насторожиться. Обычно лорд-смотритель не снисходил до таких мелочей, как штатные маневры и операции, просматривая лишь общие сводки. А уж если собирался спрашивать…

— Как давно вы устремили ваши интересы в сферу внутренней безопасности?

Только и всего? Тогда можно выдохнуть. Конфликт ведомств, конечно, неприятная штука, но не смертельная.

— Операция проходила по ведомству флота, милорд. Я не превышал полномочий.

— Формально — нет. А фактически? Или оперативные цели были для вас секретом?

«Захват корабля противника и обнаружение канала утечки информации», — так было записано в официальном плане. Но Айдена интересовала только первая часть поставленной задачи, о чем он сразу же известил куратора, назначенного штабом. Без выговора и часовой лекции о долге и чести, правда, не обошлось, но приличия были соблюдены в полном соответствии с каждой буквой устава.

— Я всегда выполняю то, что мне поручают.

— После того как сами устанавливаете рамки.

Они все думают об одном и том же: как бы расширить круг обязанностей лорда-претендента. И настаивают на этом при каждом удобном случае. Скучные люди, право слово! И глупые.

Айден в глубине души давно уже был готов принять на себя чуть больше полномочий, но всякий раз, едва подбирался к тому, чтобы огласить свое решение, ему тыкали в нос беспечностью и мальчишеством, заново будя только-только задремавшее упрямство. И все начиналось сначала.

Рано или поздно этот порочный круг разорвется, кто бы сомневался. Но пока держит крепко.

— Есть нарекания к исполняемой мной службе?

Сейчас лорд-смотритель, как всегда, возьмет долгую паузу, добавит взгляду еще больше суровости и, в конце концов, признает…

— Есть обвинение в государственной измене.

Айден почувствовал, что голова слегка клонится набок, что в его личной системе координат означало крайнее изумление, граничащее с паникой.

Измена? Как? Почему? Когда?

— Оно пока еще не вынесено, но не заставит себя ждать, если я не получу нужных мне ответов.

Самодеятельность лорда-смотрителя? С одной стороны, тогда все не так уж и страшно, однако, с другой…

В отличие от Высшего совета флота, лорду Вен-Верос не требовалось объяснять свои действия и прятаться за фактами и уликами: ранг позволял быть судьей и палачом в одном лице. Правда, Айден не слышал, чтобы такое упрощенное судопроизводство когда-либо случалось, но честь стать объектом первого прецедента уступил бы кому угодно и с превеликой радостью.

— Что вы хотите знать?

— Обстоятельства. Всего лишь обстоятельства.

В противовес прозвучавшей угрозе лорд-смотритель выглядел удивительно спокойным, а это пугало гораздо больше явного проявления неудовольствия или разочарования.

Но страшно или нет — все, что можно сказать в ответ, это правду:

— Они описаны в докладе. Мне нечего добавить.

— Об одном из них вы умолчали.

— Милорд?

— Давайте пройдемся по цепочке еще раз. Вы исполняли роль приманки. Насколько видно из последующих событий, вполне успешно. Но результатом операции стало вовсе не то, чего вы добивались.

— К сожалению, милорд. И все же в случившемся нет…

— Я еще не закончил.

Айден поборол желание кивнуть, потому что сейчас любая, даже неосознанная попытка отвести взгляд могла быть воспринята как признание вины.

— На запрос помощи откликнулись. Помните?

— Да, милорд.

— Это был модуль базы, входящей в ваш домен.

— Мне очень жаль, милорд. И я готов понести наказание за действия моих подчиненных, поставившие ход операции под…

Лорд-смотритель вздохнул:

— Их следовало бы наградить, Айден.

Как уверяла долгая практика официальных встреч, обращение по имени означало, что все опасности позади, но лорду Кер-Кален почему-то стало еще беспокойнее, чем раньше.

— Наградить?

— Они с блеском выполнили основную задачу: спасти и сохранить. Я правильно цитирую девиз?

— Милорд…

— Они могли действовать безрассудно, необдуманно, с нарушениями устава, но они следовали своему предназначению, не отклоняясь ни на шаг. В отличие от кое-кого другого. Догадываетесь, что я имею в виду?

Айден повел подбородком из стороны в сторону.

— Сколько баз поддержки находилось внутри периметра реагирования на период подачи сигнала?

Лорд Кер-Кален обреченно закрыл глаза. Теперь ему наконец-то стало совершенно понятно, что он наделал. И не только он.

— Две дюжины, Айден. Две! Вдумайтесь! Две дюжины баз, полностью укомплектованных и оснащенных гораздо лучше «Эйдж-Ара». Но модуль в точку встречи прибыл всего один.

Вообще не должно было быть модулей. Никаких. И лорд-претендент даже не отводил этому пункту особого места в условиях операции. Потому что был уверен: все стороны поступят предсказуемо.

Что тут скажешь? Виноват. Но, увы, вовсе не в случившемся.

— Это скандал. Даже больше, это позор. Самый настоящий позор, глубину которого вам по молодости лет вряд ли удастся осознать.

— Милорд, у действующих комендантов наверняка были причины, чтобы…

— Вот только не надо защищать тех, кто этого не заслуживает! Да, разумеется, причин будет представлена масса. И все исключительно весомые. Но меня куда больше интересует всего одна, которая касается не бездействия, а наоборот.

В этом Айден был совершенно солидарен с лордом-смотрителем. Потому что все еще не мог представить себе, какие именно шестеренки зацепились друг за друга в голове Тааса в тот момент.

— У него не было достаточных средств, верно? Да у него вообще ничего не было, кроме намерения исполнить свой долг! И этого, как ни странно, хватило.

— Милорд, я не ставил перед комендантом никаких…

— Айден, ваши кадровые решения всегда остаются на вашей же совести, и никто не вправе их обсуждать. Но как мне кажется, вы кое-что успели позабыть. Комендант базы сам ставит себе задачи. И сам выбирает способ их достижения. Если, конечно, находится на своем месте. А я думаю, в этот раз именно так все и получилось.

Это не похвала, а нечто гораздо большее. Признание заслуг, по сравнению с которым любая награда, пусть и врученная лично императором, будет выглядеть безделушкой. И можно только пожалеть, что слова лорда-смотрителя не слышит тот, кому они предназначены.

— Я не хочу давать ход разбирательству. А поскольку существует очень хорошая возможность замять случившееся, объяснив все отношениями вассала и…

Айден снова зажмурился.

— Что-то не так?

— Милорд…

— Вы ведь приводили его к присяге, не правда ли?

И почему пол не разверзается под ногами, когда это больше всего необходимо?

— Приводили?

— Нет, милорд. Я не успел это сделать.

Лорд-смотритель сцепил пальцы в замок:

— То есть вы хотите сказать, что риску добровольно подверг себя тот, кто даже не обязан был так поступить?

— Да, милорд.

Пауза длилась достаточно, чтобы Айден в красках представил себе грядущие кары, но закончилась всего лишь усталым:

— Вас следовало бы выпороть.

— Как пожелаете.

— Перед строем.

— Никаких возражений.

— А потом тоже наградить.

— Милорд?

— Мы еще вернемся к этому разговору, лорд-претендент четырнадцатого ранга.

Айден мог наделать глупостей, из упрямства или по недомыслию, мог вконец запутаться в происходящем и перевернуть все с ног на голову, но совершенно точно помнил, что за десятью идет одиннадцать, а вовсе не четырнадцать.

Вовсе не то число, от которого до титула, вожделенного всеми, кроме лорда Кер-Кален, оставался только один шаг.

Вахта шестая

Все это уже было.

Окружающая действительность снова темная, душная и ароматная.

Правда, темно вовсе не от того, что глаза закрыты: я как раз усиленно моргаю, но ресницы только беспомощно елозят по шершавой ткани, в которую зарыта моя голова. Собственно, и дышать трудновато по той же самой причине. А еще импровизированная подушка пахнет, но вовсе не так, как это должны делать спальные принадлежности: кислый аромат металла и едкие пары то ли смазки, то ли растворителя. Хорошо еще запахи недостаточно сильные, чтобы вызывать тошноту, иначе, вкупе с легкой качкой…

— Ласточка моя, что я вижу? Да неужели?

— Давно надо было избавиться от этого хлама.

— Ты даже не представляешь, сколько за него могут заплатить любители старины!

— Поиски хотя бы одного такого замшелого коллекционера обойдутся гораздо дороже. Не та овчинка, не та выделка.

— И я… могу?

— На здоровье.

— Ласточка моя, я перед тобой…

— В долгу, в долгу. И учти: у меня все ходы записаны.

Что-то очень знакомо шуршит. Дверь? Во всяком случае, после этого недолгого звука наступает тишина, а значит, остроносая и впрямь ушла. Вышла вон.

Шлеп! На голову и плечи падает еще один слой ткани, и становится уже непроглядно темно. Нет, так дело не пойдет. Надо собраться с силами. Надо выпутаться из этого кокона. Вот прямо сейчас возьму и…

Почувствую себя шашлыком?

Больно же, мать твою! Аж слезы брызнули. Ну кто так уколы делает, скажите?

Конечно, Вася: первое, что вижу, выбираясь на свет божий, это его лицо в обрамлении растрепанных лохм.

— С ума сошел?!

Задница не просто болит: полыхает от боли. И кажется, огонь потихоньку ползет к лопаткам.

— А чего? Это же просто витаминчики. Для тонуса.

— Едва насквозь не проткнул!

— Да не, иголки бы не хватило, — возразил лохматый, демонстрируя орудие медицинской пытки.

И правда, коротковата: в ягодице заблудится. Но это еще не повод, чтобы…

— Еще разок? Глядишь, и натренируюсь.

— А не пошел бы ты с твоими тренировками, коновал хренов!

— Кстати, очень подходящее слово. Правильное.

Какое? О, черт. Ну можно же было забыть? Хоть на минуточку?

— Хорошо, что у Виеты такая штука вообще нашлась. Иначе тебе пришлось бы туго.

Штука? Он об этой коробке в руках? Похожа на аптечку. Видимо, ею и является. Правда, скудноватый набор лекарств: всего два флакона, на одном из которых написано…

Ну да, «живая вода». А на втором, в полном соответствии народным сказкам — «мертвая».

— Сейчас их уже днем с огнем не сыщешь. Разве только на заказ добывать.

— Ты чем меня колол?

Хотя можно было и не спрашивать, потому что изрядного количества жидкости не хватает именно во втором флаконе.

— Этим. Точно по инструкции.

— Может, тут где-нибудь и молодильные яблочки завалялись?

Вася пожал плечами:

— Ласточка заикалась о каком-то контейнере с мусором, так что все может быть. А тебе-то они зачем?

Сожрать пару кило, счастливо впасть в детство и заставить кое-кого менять мне подгузники.

— Ладно, потом поищем, если хочешь. А пока извини: мне надо и собой заняться.

Он чуть нагнулся, ухватился за что-то, и моя лежанка плавно пошла вверх. К потолку, который оказался не таким уж и далеким.

— Эй, полегче!

— Да не дергайся ты, лафет выше стопора не уедет.

— Лафет?

— Ну да. Это же не отель пятизвездочный: скажи спасибо, что торпедный отсек пустой, а то пришлось бы в коридоре располагаться.

Торпеды? Может, мы еще и воевать с кем-то собираемся? Или уже отвоевали?

Но в одном он прав: на гостиницу точно не похоже. Комнатка маленькая, узкая, и стена напротив напоминает книжный стеллаж, только что полок немного, и все они… Ну да, парят в воздухе, как, собственно, и та, на которой лежу я. Дверь всего одна, в простенке справа, а левый — весь в шрамах каких-то сочленений. Наверное, люки или как их там? Крышки торпедных аппаратов.

— Ну что, действует сыворотка? Они вроде не портятся, но всякое бывает…

Захотелось его стукнуть. Изо всех сил. Увы, их оказалось мало: хватило только, чтобы подползти к краю лежанки и свесить голову.

— А раньше нельзя было разузнать? Насчет срока действия?

Лохматая макушка качнулась:

— Раз еще трепыхаешься, значит, все в норме.

Я бы, наверное, тоже так думал, если бы в половине тела не продолжал бушевать пожар, поэтому буркнул:

— Можно было и без членовредительства обойтись.

— Ну как знаешь. В следующий раз учту.

В следующий? О господи…

А он ведь будет. Обязательно. У них же тут все на полетах построено. В под-, над- или межпространстве. Каналы какие-то особые. И у меня с этими местными автобанами взаимная врожденная неприязнь.

— Если тебя это успокоит, мне тоже предстоит не самая приятная процедура, — сообщили с нижней койки.

— А?

Смотреть сверху было удобно: вся картинка — как на ладони. И содержимое небольшого футляра, который Вася положил рядом с собой, — тоже.

Шприцев там не оказалось, равно как и склянок с жидкостями: все больше ленточки какие-то, булавочки с цветными головками. Шкатулка для рукоделия, одно слово.

— Кружева плести собираешься?

Он задрал голову, рассеянно заглядывая мне в глаза:

— Ага, что-то вроде. Только под руку не лезь, ладно?

— Как скажешь.

Ленточек понадобилось две: одну Вася затянул над коленом, вторую — ближе к паху. Но вместо того, чтобы под кожей начали прорисовываться вены…

Это было похоже на елочную гирлянду. На десятки елочных гирлянд, протянутых, закрученных и завитых внутри тела. Множество огоньков, и мерцающих, и горящих очень ровно. К тому же еще и разноцветных.

Спросить, что это? Нет, мне ведь запретили мешаться. Да и нет особого смысла, так угадаю: второй контур во всей своей красе.

Похожие пятнышки света вспыхнули под кожей и у той барышни. Беловолосой. Когда она на меня обиделась. Но там искорки сновали туда-сюда, а Васина система освещения ни капли не шевелится. Так и должно быть?

Похоже, что нет: лохматый пошарил в коробке, выудил булавку и, примерившись, воткнул ее в бедро. В то место, где мерцал один из огоньков. Потом — рядом. Слева, справа, чуть поодаль. И только когда булавочных головок из ноги торчало уже не меньше пары дюжин, огоньки наконец-то начали двигаться, а Васины плечи заметно расслабились.

— На вот, покопайся. Может, что подойдет.

Целый куль одежды. Разной. Но при всем богатстве выбора… Половину все равно не знаю, как на себя напяливать, так что беру только то, что хотя бы кажется знакомым. Вот комбез, например. Или это брюки с лямками? А, без разницы. Главное, нет никаких лишних отверстий и ответвлений. И футболка тоже вполне понятная. Правда, широкая, как пелерина, но оно и к лучшему: будет хорошо проветриваться. А это немаловажно, потому что на ласточкином корабле очень даже тепло, особенно по сравнению с базой. И, строго говоря, вполне можно было…

— А накидку оставить нельзя?

— Можно. Только тело все равно надо прикрыть.

— Зачем?

— Затем, что оно голое.

— Так под пончо же не…

— Вот тебе что, сложно? — развернулся ко мне Вася, успевший за время моих раздумий не просто одеться, а практически завернуться в несколько слоев разномастных предметов гардероба.

— Нет.

— Тогда делай, а не спрашивай!

Похоже, он злится. Интересно почему. Хотя, в каждой избушке свои погремушки. Может, остроносая Света воспитана в строгих традициях, и полоска неприкрытой кожи для нее — смертный грех. Недаром сама наша хозяйка щеголяет в просторном пушистом полушубке, черном, как вороново крыло и, кажется, собранном из настоящих перьев.

— Делаю, делаю, успокойся.

После нудистского времяпровождения одежда ощущается чем-то лишним. Сковывающим и ограничивающим. А должно ведь быть наоборот, правда? Должно присутствовать чувство защищенности. Но там, среди корней, лично мне почему-то было куда как спокойнее.

— А кто сказал, что я волнуюсь?

Ага, еще морду кирпичом сострой. На всякий случай.

— Да все путем, не переживай.

— Каким еще путем?

— Хочешь угодить своей девушке? Ради бога.

— Девушке?

— Ну женщине. Она же твоя женщина, да?

На меня смотрят. Долго и внимательно. А потом сообщают:

— Никакая не женщина.

Упс. Ошибся? Странно. Я был уверен, что…

— А почему ты ее тогда все время ласточкой называешь? Она ведь по факту больше на ворону похожа.

Вася открывает рот, явно собираясь что-то сказать, но быстро передумывает и отворачивается, начиная складывать непригодившуюся одежду. Молча.

Что ж, этого следовало ожидать. Наверное, и мне стоит повесить на рот замок, во избежание, так сказать. А то ляпну еще что-нибудь, и дело дойдет до смертельной обиды, хотя я вовсе не хочу ссориться. Строго говоря, сейчас лохматый парень — мой единственный проводник в какое-никакое будущее. И если он решит, что я не стою затраченных усилий…

— Виета — друг.

Ну друг так друг. Не мое дело.

— Чего молчишь?

А на фига нужны слова? Они все равно окажутся неуместными. Искажающими смысл. Да вообще — вредными и опасными.

— Обиделся?

С чего бы вдруг? Кто из нас первый режим тишины включил, если уж на то пошло?

— Я отвлекся просто, потому и не ответил сразу.

Ага, отвлекся. Глядя на меня в упор. Так я и поверил.

— А, ты ж не слышишь… Все никак не привыкну.

Не слышу, не вижу, не знаю. И кстати, тоже не могу к этому привыкнуть, хотя очень стараюсь. Но почему-то всякий раз, как сталкиваюсь с вашими технологическими примочками, все начинается сначала.

И это вовсе не обида. Даже не боль. Что-то другое, мерзкое и отвратительное. А, вспомнил! Зависть. Вот только какого она цвета? Белая или черная?

Нет, серая. Мутная, как соленая зимняя лужа.

У друидов и впрямь было лучше. Справедливее. Там каждый сидел в своей клетке, на одинаковых правах со всеми остальными. А теперь все решетки сомкнулись вокруг меня. Одного.

— Эй, о чем задумался? Лицо такое, как будто хоронишь кого.

Давно надо было это сделать, кстати. Похоронить. Надежды и чаяния, а главное, нелепые ожидания. Вот есть у меня то, что есть, и большего дадено не будет. Остальное — забыть и закопать. И да, надгробный камень не ставить ни в коем случае: на кой черт мне нужны приступы ностальгии?

— Все должно блестеть, ясно?

В принципе, здесь и так не особо грязно. Ну паутины немного в углах и на коробках, из которых сложены корявые пирамиды. Еще пятна липкие на полу встречаются, но это только там, где можно найти место, чтобы поставить ногу.

— Расчистить и отдраить!

Хорошо быть командиром: раздал указания, и голова болит уже не у тебя, а у подчиненных.

— И чтобы не поломали ничего!

— Ласточка моя, я ни в коем случае не отказываюсь, но махать шваброй все же как-то…

Вася смотрит на фронт работ с явно выраженным сомнением. Мне проще, я еще и не такой бардак видел. А уж сколько раз принимал участие в ликвидации, и не сосчитать.

— Сам не хочешь, приятеля своего напряги. Он же тебе обязан не меньше, чем ты мне, вот и сочтетесь помаленьку.

Очень естественное развитие событий. Логичное и, пожалуй, не вызывающее возражений с моей стороны.

— И не тяни резину, это тебе не идет.

Друг, значит? Пока больше похоже на спонсора, который не упустит шанс получить процент за свое участие в предприятии. Но это, опять же, не мое дело.

Удаляется остроносая дергано, чуть подпрыгивая и приседая, то ли от возбуждения, то ли по причине проблем с опорно-двигательным аппаратом. И каждое перышко на ее полушубке колышется в такт движениям.

— А что именно надо делать?

Вася разворачивается в мою сторону, ехидно замечая:

— Надо же, снова голос прорезался! Я-то уж подумал: все, кранты.

Смеяться в каком месте надо?

— Так скажешь или нет? А то опять все испорчу.

— Звучит как угроза.

Ему в самом деле весело. Мне — наоборот.

— Хочешь убедиться?

— Ой, нет, не надо! Верю-верю-верю.

Вот почему каждое его слово кажется донельзя обидным? Он же не прилагает к этому специальных усилий. Или все-таки…

— Для начала надо всю эту тару сложить.

Оглядываюсь вокруг в поисках свободного места и уточняю:

— Куда?

— Не «куда». Просто — сложить.

Изображать непонимание даже не приходится: Вася, не тратя лишних слов, тянет на себя ближайший короб и начинает его… Скажем, тискать. Жулькать. Мять. Не в произвольном порядке, правда, а по какому-то непонятному мне, но явно существующему принципу. Мнет, пока из громоздкого многогранного предмета не получается маленький кубик.

— Понятно?

— Не-а.

Хмурится, морщится, вздыхает:

— Хорошо, подсвечу, но за это будешь должен. У меня батарейки почти сели.

Проводит рукой вдоль стенки очередного короба, и в воздухе загораются линии. Они очень тонкие, еле различимые, но свою задачу выполняют: обращают мое внимание на точно такие же нитевидные царапины, пролегающие по твердой поверхности.

— Складываешь поочередно, от глубоких к мелким. В общем, нащупаешь — поймешь.

Световой рисунок гаснет, и каждый из нас поворачивается к своей пирамиде.

Занятие не особо трудное, но занудное до невозможности и, хуже всего, не позволяющее мне параллельно думать хоть о чем-нибудь другом: приходится слишком внимательно осматривать швы. Особенно после того, как согнул что-то не так как надо, и вырвавшийся из рук короб секунд десять летал по отсеку, сигая от стенки к стенке. Вася его, конечно, поймал, но одарил меня взглядом, после которого захотелось провалиться сквозь землю.

Хотя изначально завалы казались огромными, закончились они вдруг и сразу, оставляя после себя только вереницу кубиков, которые отчаянно просились построить из них игрушечный замок. А потом выяснилось, что насчет «драить» Света ничуть не преувеличивала.

Чистить пол полагалось скребком, похожим на рубанок. Без всякого участия моющих средств или иных приспособлений, обычно здорово облегчающих долю уборщиков. И что самое занятное, грязь действительно отскребалась.

Стружка получалась неровная, где потоньше, где потолще, но прочная, сворачивающаяся серпантином, потому убирать плоды нашего труда было легче легкого: только подхватывай ворох завитков и сгружай в короб, оставшийся разложенным.

Блеск наводился тоже вполне привычно. Щетками и пастой, оседавшей на пальцах мерцающей пылью. Не знаю, зачем остроносой все это понадобилось, но когда фронт работ был исчерпан, отсек и впрямь заблестел как медный таз.

— А мы молодцы, — заключил Вася, усаживаясь по-турецки прямо посередине расчищенного пространства.

Сделал он намного больше, чем я, что неудивительно: на любое действие ему требовалось втрое меньше движений. И наверняка еще меньше усилий. Конечно, логично было бы думать о тренировке и сноровке, но…

Мне его не догнать. Ни за что на свете. И из-за этого тоже становится обидно до чертиков.

— Устал?

Да не так чтобы очень. Тем более витаминчики, или что он мне вколол, сделали свое дело, вернув ощущения в норму. В том числе и ясное понимание ограниченных возможностей собственного тела.

— Опять язык проглотил?

— Нет.

— А чего не отвечаешь? Между прочим, у нас это считается невежливым. У вас не так?

Ну вот зачем он все время ставит этот забор? Словно сам чего-то боится.

— По-всякому.

— Понятно.

А душевно-то как общаемся! Прямо-таки беседа двух людей, знающих друг друга с детства. А ведь на самом деле ни он, ни я ничегошеньки…

— Не рассиживаться! Марш за мебелью!

— Ласточка моя, о том ли я думаю, о чем думаешь ты? — спросил Вася, плюхаясь на диванную подушку.

— Не мни присутственное место! — огрызнулась остроносая. — Тут каждая вмятинка наперечет.

Они и правда оказались очень мягкими, но при этом до странности тяжелыми: мне в одиночку было бы не справиться. Одиннадцать объемистых пуфиков, выложенных полукругом. А еще — ровно столько же секций низенького стола, по секции на место.

— Торжественный прием намечается? — спросил я у лохматого.

— Не то слово!

Да уж, пыли в глаза пущено много: вон, до сих пор у потолка витает. Но выглядит все это роскошество как-то… убого, что ли. На уровне дворовой самодеятельности.

— И тот, кто сюда придет… Ему понравится?

Вася пожал плечами:

— Поживем — увидим.

— Но должно?

— Расчет на этом и строится. Первый шаг, дань традициям и все такое.

Знакомо. Накрыть стол, приготовить ценные подарки, подкатиться, подлизаться — обычная стратегия для ведения дел определенного толка. Значит, в ближайшее время сюда должна явиться некая важная персона, перед которой наша хозяйка будет стелиться ковром. Хотя этого добра на полу уже и так многовато: ноги вязнут по щиколотку.

— Чего хмуришься?

Потому что складывающаяся картинка происходящего мне не нравится. И никогда не нравилась.

— Эй, только не плюйся! Оттереть не успеем.

— Я и не собирался.

— А лицо сделал вполне подходящее.

У Фани все происходило точно так же. Он сам, правда, нечасто лебезил перед своими вышестоящими приятелями, зато караваны с дарами от тех, кто пониже, доставлялись в имение регулярно. И далеко не все предметы оказывались неодушевленными.

Я в такие моменты старался находиться подальше от места основного действия. В основном чтобы не видеть сальные рожи и умильно-преданные взгляды бесконечных просителей милости. Но не только.

— Не нравится?

Зачем допытывается? От скуки, наверное.

— Не важно. Это же не моя презентация.

— А сам делал их когда-нибудь?

Странный он человек. То болтает о какой-то нелепой ерунде так, что не остановишь, то из тысячи тем выуживает именно ту, которая побольнее, и начинает в ней ковыряться. Словно нарочно.

— Нет.

— А чего так?

И роет ведь, и роет…

— Случая подходящего не подворачивалось.

— Случаи самому надо готовить.

Он прав, конечно. По-житейски. Гибкость — очень полезное качество, и его стоит развивать с самого детства. Начинать практиковаться можно на учителях в школе, они это любят. А за десять лет опыта наберешься — мама не горюй, и дальше уже будет легче. Хоть в учении, хоть в бою. Но если гнуться не привык…

— Гордый, что ли?

Не по моему карману такое сокровище.

— Просто не умею.

— Просить и кланяться?

Ага. Если бы не бабуля и ее старинная подруга, должность в Фанином хозяйстве мне бы даже не приснилась.

— И учиться не хочешь.

Ох уж мне эти констатации очевидных фактов…

— Тебе-то что?

— Да ничего. — Вася сменил лежачее положение на сидячее и резюмировал: — Ты забавный.

— Да неужели?

— Еще какой.

Со своей точки зрения, я тоже. Того. Смех сквозь слезы.

— Вот согласись, у тебя сейчас главная задача — выжить. Любыми способами. А ты нос задираешь, как разборчивая невеста.

Зрит в корень, однако. Жить всегда хочется, хоть в королевском дворце, хоть в сточной канаве. Потому что в смертном сне сны вряд ли приснятся, даже товарищ Гамлет на этот счет сомневался. Но Стасику классики не указ. Стасик — мальчик упертый. В собственные дурацкие принципы, по большей части.

— А если нет?

— Как это «нет»?

Что, удивился? Я еще и не такое могу. Если поднатужусь.

— Вот ты сам ради чего живешь?

Вася задумался. Правда, ненадолго:

— Ради будущего.

— И каким оно тебе видится?

— Радужным.

Откровенничать не станем? Ну и ладно. Тем более, тут даже гадать не надо:

— Сколотить состояние, построить дом и обеспечить продолжение рода в веках?

— Почему бы и нет? Достойные цели.

— И ты к ним движешься?

— Когда получается.

— Ну бог в помощь.

— А сам? Скажешь, у тебя таких целей не было и нет?

Насчет состояния? Не думал. Все, что успел понять: честной службой капитал не заработать. Соответственно, и дом, и семья — перспективы мутные. Но если на родине, так сказать, они были хотя бы отчасти вероятными, то здесь…

— Теперь — нет.

— Это неправильно.

Снова ударяемся в педагогику?

— Это реальность.

— Твоя?

Наша. Общая.

Вот смотрю на него и никак не пойму, придуривается или действительно верит во что-то эдакое? Когда кажется, что Вася искренен, хочется заразиться его уверенностью. Но едва решишься и настроишься, он вдруг переводит тему туда, где гулять попросту страшновато. Потому что не знаешь, на что наткнешься.

— И твоя — тоже. Даже в большей степени.

— Пожалуй. — Он снова откинулся на подушки. — Но уж у меня-то цели на твой счет имеются!

Вот это как раз и пугает. По-настоящему.

— Пять минут до стыковки! — сообщил механический голос по корабельной трансляции, и сразу за ним раздался приказ остроносой:

— Брысь отсюда, оба! На камбуз, и не отсвечивать, пока не скажу!

— Ну хоть одним глазком-то можно глянуть? — заныл Вася.

— Двумя поглядишь. Я тебя по полной программе эксплуатировать буду.

— Да я не за себя, за него, — меня хлопнули по плечу, — он, может, такое зрелище больше нигде и никогда…

— А сам попросить — не? Религия не позволяет?

— Скромный слишком. Стыдливый и робкий. Рта раскрыть не смеет.

Темный взгляд Светы выразил на этот счет сомнение. Очень большое. Но либо спорить было уже некогда, либо Васе остроносая потакала чаще, чем согласилась бы это признать, высочайшее разрешение я получил. В виде тяжелого вздоха и кивка:

— Только ты за него отвечаешь, понял? И если что…

— Да как можно, ласточка моя? Все будет в полном ажуре!

Получив заверение, наша хозяйка двинулась в сторону рубки, а меня подхватили под локоть и потащили направо от входного шлюза — за ближайший угол, попутно сообщая:

— Отсюда обзор будет отличный.

— Обзор чего?

— Увидишь!

Честно говоря, меня куда больше занимало то, что уже и так было на виду: стол, заставленный тарелками, мисками, кастрюльками. Причем не пустыми, а весьма заманчиво пахнущими и просящимися…

— Печеньки!

От хлесткого шлепка мои пальцы аж зазвенели.

— Эй, только не трогай!

— Чего дерешься? Жрать хочется. А тут столько всего… С гостей не убудет.

— Нельзя, ясно?

Дразнить его все-таки забавно. Даже если учесть, что моих шуток он напрочь не понимает.

— Обычно говорят, что если очень хочется, то…

— Кому сказано? Не сметь!

Трехслойное канапе он отобрал у меня уже на подходе ко рту. Помахал спасенным трофеем в воздухе, встряхнул, осторожно положил обратно на тарелку и пообещал:

— В следующий раз стукну сильно.

— Жалко, что ли?

— Это же церемония! Це-ре-мо-ни-я, понимаешь? Ласточка готовилась все время, пока ты дрых. И не дай бог что-то сорвется!

— Шаг влево, шаг вправо — расстрел?

— Типа того. Так что держи свой аппетит при себе.

— Но пахнет же… вкусно.

— Ах пахнет?

Полотенце это было, салфетка или носовой платок, я так и не понял. Но узел Вася затянул на совесть: не то что сорвать, даже немного сдвинуть импровизированную повязку у меня не получилось.

— Теперь пахнуть не будет.

Точно, чувство юмора отсутствует. Установлено и доказано экспериментально.

— Я же задохнусь!

— А рот тебе на что?

Без ароматов и правда стало легче смотреть на еду. Чуточку. С другой стороны, попробовать одновременно жевать и дышать я бы точно не рискнул, так что оба зайца, на которых решил поохотиться лохматый, были убиты наповал.

— Не отвлекайся, сейчас начнется!

Шипение входных створок должно было, по логике вещей, смениться звуками шагов, но плавно перетекло в шуршание. Как будто тысячи песчинок вдруг покатились, пританцовывая, по стенкам стеклянной колбы. Потом к монотонной мелодии добавилось звяканье, слишком ритмичное, чтобы быть случайным. А еще парой секунд спустя в коридор ступила процессия.

Иначе ее назвать было нельзя: слишком уж торжественно и строго все выглядело. Две шеренги высоких фигур, закутанных в простыни. Ну или в покрывала, но с головы до пят. В результате получалось нечто среднее между выездным собранием ку-клукс-клана и прогулкой гарема падишаха. Каждая пара, оказывающаяся в свою очередь первой, расходилась в стороны, и ее участники занимали места у стен, друг напротив друга, изображая то ли почетный караул, то ли живую изгородь.

По меньшей мере десятка три белых призраков прошли мимо нас с Васей, выглядывающих из-за угла. И ни одна фигура не замедлила шаг и не повернулась в нашу сторону. А когда все они наконец замерли статуями, из шлюза вышел тот, кого, видимо, и готовилась принимать Света.

За время работы в имении я привык видеть много золотых зубов, колец, цепей и блесток сразу, но, пожалуй, этот человек смог бы легко переплюнуть всю мою знакомую домашнюю прислугу, вместе взятую.

Он сиял. Целиком и полностью. И сиял, если так можно выразиться, драгоценно. Полированные металлы, камни, прозрачные и налитые цветом, строчки шитья на тяжело спадающих складках покрывала — все это слепило глаза до рези, но завораживало так, что отвернуться сил не хватало.

Лицо его тоже нестерпимо сверкало. Маской, выточенной, похоже, из огромного алмаза, и усыпанной камушками поменьше. Но в отличие от своей свиты незнакомец не вел себя как истукан, и, краем глаза заметив присутствие зрителей, остановился, поворачивая голову в нашу сторону.

Правда, за мгновение до этого твердая рука Васи уже дернула меня за шиворот, втаскивая обратно на камбуз.

— Ну как, проникся?

Лохматый, кстати, тоже светился. Только вполне по-человечески, от восхищения. Как начищенный пятак.

— Это что еще за ряженый?

— У, самый важный человек в Протектории. Первый интендант.

Куча сведений, чуть менее чем бесполезных. Как всегда.

Впрочем, будь он хоть царем Салтаном, хоть калифом ар-Рашидом, без разницы. Мне с ним детей не крестить. А вот на что рассчитывала остроносая?

— Это смешно.

— Что именно? — уточнил Вася, продолжая периодически выглядывать за дверь.

— Все. И меблировка, и шведский стол.

— Почему?

— У того парня на одном пальце столько блестяшек, что наверняка хватит купить всех тут с потрохами. А потом с чистой душой выкинуть как ненужные вещи.

— Ну да, так и есть.

— И кой черт тогда надо было выпендриваться? Поговорили бы просто, по-деловому. Без всяких неуклюжих книксенов.

— Ничего ты не понимаешь, — закатил глаза лохматый, — это же искусство!

Переговоры? Согласен. Но тут-то совсем другая ситуация.

— Я бы на его месте только посмеялся.

— Вот окажешься на таком месте, тогда и посмотрим, кому будет веселее.

Тишину Вася слушал, наверное, минут пять кряду. Правда, не думаю, что это мешало ему параллельно разговаривать со мной: скорее демонстративно отмалчивался, делая вид, будто занят очень важным делом.

Можно было извиниться. Или даже покаяться, тем более мне, как организму примитивному, вполне позволительно не разбираться в хитросплетениях местной политики и экономики. Но проблема состояла в том, что я не чувствовал себя виноватым.

Всего-то — высказался начистоту. Излил душу, условно говоря. А что получил в ответ? Позу оскорбленной невинности, ноль внимания и фунт презрения. Из всего этого следовал только один вывод: личную и общественную жизнь ласточки Вася принимает весьма близко к сердцу, хотя вовсю пытается доказывать обратное.

И чего тут стесняться, право слово? Да будь между вами хоть какие отношения, мне-то что? Просто предупредите заранее. Очертите границы сферы влияния. Я понятливый, напролом не полезу. А так получается — куда ни кинь, всюду клин. Словно стоишь посреди болота на единственной твердой кочке, а вокруг сплошная зыбь.

— О, первая перемена блюд! Пора за работу!

Сколько блюд и тарелок можно унести в двух руках? Пяток? Десяток? Не угадал: две дюжины как минимум. Сосчитать точнее времени не нашлось, потому что Вася, едва соорудив пагоду из посуды, порулил в коридор. Со скоростью тяжелогруженой баржи.

Сначала я решил, что это из-за груза. Шутка ли, удерживать в равновесии столько хрупких штуковин сразу? Но у первой же пары белых балахонов лохматый остановился как вкопанный.

С моего места было плоховато видно, что именно происходит, но когда из складчатых покрывал к тарелкам потянулись руки, все стало совершенно ясно.

Вот почему понадобилось столько всякой снеди, да еще в строго определенном количестве: на пробу. Для того чтобы каждый из безликих телохранителей убедился в безопасности предложенного меню.

Ну и кто из нас больший дикарь, я или они? Неужели в обществе, члены которого летают между звездами, не нашлось технологии, позволяющей проводить анализ быстро и без участия кучи народа? Традиция? Хорошо. Но на кой черт она такая нужна? Таскать за собой взвод нахлебников, только и делающих, что пробующих еду и питье?

Хотя уж этот князек может себе позволить даже роту эскорта. Для подтверждения собственного величия. Правда, тогда остроносой пришлось бы торчать на кухне еще дольше. Интересно, сколько печенек в итоге доберется до золоченого идола? Мрачно подозреваю, что…

— А я тебя застукал!

И довольный-то какой… А если бы я от его вопля испугался? И свернул бы тарелки на пол?

— Просил же не трогать.

— Я и не трогал.

— А чего тогда навис над пироженками?

— Пересчитывал. Надо же мне было чем-то заняться? Баранов тут нет, слоников тоже.

Он не поверил. Снова исключительно демонстративно: подошел и вперил взгляд в стол.

— Ну как, убедился?

— Да вроде.

— Вроде — у дяди Володи.

— А?

— Бэ.

— Опять злишься.

Похоже на то. Вот только в чем причина? И сам себе не отвечу; по крайней мере сразу.

— Не переживай, потом все попробуешь, если захочешь.

— А разве что-то останется?

— Ты что, думал, интендант станет это есть?

Здрасьте! Столько хлопот было, беготни, и все впустую? Даже Фаня всегда щипал хотя бы по кусочку от халявного угощения. С выражением высочайшего презрения, но пробовал. Ради приличия. Стало быть, такие понятия у князька приглашенного? Обидно, однако, сознавать, что мой бывший хозяин оказался большим человеком, чем…

Хотя да, все время забываю: может, под шелками и бусами прячется ящерица какая-нибудь. А то и вовсе кобра.

— О, грядет вторая перемена… — рассеянно отметил Вася и повернулся ко мне: — Слушай, пока я хожу туда-сюда, сделаешь доброе дело?

— На тему?

— Чай завари. Сумеешь? Там просто все: засыпал, залил, закрыл.

— Справлюсь.

— Вот и ладушки! А я тогда — к гостям.

И он начал строить пагоду из оставшейся части тарелок, кстати сказать, большей, чем первая порция.

— Ну ты даешь…

— Это еще что! Вот когда я подрабатывал официантом в Харбине…

Сеанс воспоминаний оборвался, едва начавшись: словно повинуясь невидимому и неслышимому сигналу, Вася скользнул в коридор, оставляя меня наедине с порученным делом.

В заварке чая и впрямь не предвиделось ничего заковыристого, особенно учитывая научно-технический прогресс, позволяющий работать с местной водой на уровне алхимии. Дозатор с функцией установки температуры — что может быть удобнее? Но первую крупинку мы сделаем все-таки погорячее, чтобы паром опалила посудину, в самом деле напоминающую своей формой чайник. Только с двумя носиками по обоим бокам.

Сколько емкости в этой бадье? Литров пять? Тяжело тащить будет, да еще с остановками. Впрочем, это не моя забота. Мне бы ее подхватить и выплеснуть конденсат, чтобы не портил впечатление.

Чай, значит? Лакированная коробочка с затейливым рисунком? И правда, он. Сушеные листики и стебельки. Понюхать бы еще, для полной уверенности…

Засыпать, залить. Что может быть проще, да?

Шамшат тоже любил выпить чая. Правда, происходило это довольно редко, по праздникам, на которые к нему приезжал то ли брат, то ли дядя, то ли дедушка: определить возраст абсолютно лысого и выдубленного жарким солнцем Азамата было мне не по силам. А спрашивать — невежливо. Тем более чаем угощали и меня. Как начальника и вообще. За компанию.

Заваркой занимался сам дорогой гость. Не торопясь, прикрывая глаза после каждого размеренного движения, почти засыпая на ходу. Плескал водой на стенки чайника, хранящие следы прошлых возлияний, махал рукавом над кипятком, словно сгоняя лишний пар, ссыпал темную труху в ладонь и шептал ей…

Вот об этом я все же рискнул спросить. Родственники, помню, переглянулись, Азамат улыбнулся, что-то прокурлыкал, а Шамшат перевел мне его ответ. В котором тоже не оказалось ровным счетом никакой тайны.

Что же должно получиться в итоге? Цвет у сухих листьев темный, черно-багряный, значит, и чай будет таким или чуть светлее. И конечно, чайной ложки на ведро — недостаточно. Сколько у нас пробователей? Ну да, горстями сыпать придется, всю коробку подчистую. Но сначала…

Они колючие. И шелковисто шуршат в ладонях.

— Мир вашему дому. Процветания вашим семьям. И просто — всего самого доброго. От души и от сердца.

Подозреваю, что оригинальный заговор Азамата звучал несколько иначе, и мне передали только его общие черты, но хуже от такой самодеятельности точно не станет. Теперь остается только закрыть крышку и ждать Васиного пришествия, а потом наблюдать, как он фланирует с чайником и связкой пиал между белыми истуканами.

Значит, это всего лишь символ. Обычай, идущий из глубины веков. Старина, смысл которой в лучшем случае забыт, в худшем — искажен до неузнаваемости. Формальность, бесполезным грузом висящая на плечах потомков.

Почему бы тогда не отказаться от этого пережитка прошлого? И главное, зачем заставлять всех остальных, страдающих собственными дурными привычками, следовать занудному ритуалу? Он же не радует ни одну из сторон.

Не знаю, чем остроносая хочет прельстить своего гостя. Не своей готовкой, это точно. Об услугах каких-нибудь идет речь, не иначе. С ее стороны все понятно: ищет покровителя, в просторечии — крышу. А вот чего не хватает напыщенному князьку?

— Уфф, теперь можно и расслабиться!

Не сказал бы, что Вася выглядит по-настоящему усталым. Такое впечатление, что может еще марафон пробежать и не запыхаться.

— Все на сегодня?

— Ага.

— А я думал, ты еще перед ними танец живота исполнять будешь.

— Что за танец? Да и нет у меня никакого живота…

А взгляд все-таки вниз скосил. Опасливо. В очередной раз выставляя меня круглым дураком с моими безнадежными попытками пошутить.

Избавившись от груды тарелок, кухня стала выглядеть уныло и сиротливо. Единственным положительным свойством наступившей пустоты было то, что стало возможным примоститься на стол в ожидании окончания вельможных расшаркиваний.

Вася, проследив мой маневр, двинулся в ту же сторону, но вдруг застыл статуей. На целую минуту. А потом обернулся ураганом, который сгреб меня в охапку, швырнул к стене и прошипел:

— Ты что наделал, убогий?

Ощущение было такое, будто меня придавило бетонной плитой. И не вздохнуть даже: даром что чужой локоть упирается в мой кадык, собираясь его то ли раздавить, то ли выдавить.

А ты, оказывается, страшный, друг мой Вася. Грозный, беспощадный и неудержимый. И глаза твои, в обычном состоянии серо-буро-голубые, сейчас светлеют с каждым мгновением, наливаясь ослепительным…

Все, кажется, я поплыл. Что ж, семь футов мне под килем и…

Ёпть.

Конечно, после варварского укола предполагать что-то щадящее было нельзя, но делать искусственное дыхание путем встряски всего организма за грудки? Креативно, ничего не скажешь.

Хрясь! Это моя правая щека.

Хрясь! А теперь — левая.

— Очухался?

Скорее наоборот.

— Знаешь, как говорят? Были бы мозги, было бы сотрясение. Так что можешь считать, тебе повезло.

— Язык не отнялся, вижу. Значит, ответить сможешь.

Бешенство из него ушло быстрее, чем мне удалось бы протереть глаза, и трудно было поверить, что человек, минуту назад едва не задушивший меня насмерть, стоит и смотрит на свою неудавшуюся жертву совершенно бесстрастно.

— А был вопрос?

— Что ты сделал с чаем?

— Заварил.

— Так, как я сказал?

— Все манипуляции повторил, в точности: дунуть, плюнуть, растереть.

Пальцы на правой Васиной руке шевельнулись, словно намереваясь сложиться в кулак.

— А в чем проблема?

Он помолчал, слушая своего невидимого собеседника.

— Интендант требует прислать того, кто занимался чаем.

Это еще что за новость? Не ты ли, мой лохматый друг, совсем недавно уверял, что гость даже не притронется к угощению? Наверное, именно поэтому и поручил мне смешать зелье: мол, все равно, что получится.

Видимо, не получилось.

— Бить будут, да?

Васю передернуло, как от удара током, и перекосило. В области лица.

— Иди, — указующий перст вытянулся в сторону дверного проема, — и исправляй то, что натворил.

А и пойду. Пролетариату нечего терять, кроме своих цепей, как говорится. Еще бы пол под ногами не покачивался время от времени, совсем было бы славно. Тряпку снять тоже не помешало бы, но Васю сейчас лучше об этом не просить: точно задушит.

Впрочем, с другой стороны, может, оно и хорошо. Истуканы, выстроившиеся по стеночкам, закрыли себя от мира наглухо, господин их ряженый тоже недалеко ушел, так что на общем фоне я со своей повязкой особо не выделяюсь. Хотя басмача на этом детском утреннике согласился бы изображать в последнюю очередь.

Но чего Вася-то вдруг так взъелся? Словно я не чай заварил, а угробил всю делегацию плюс невинные детские мечты остроносой Светы о высокопоставленном заступнике. Ничего с дылдами в белых балахонах не случилось: стоят как миленькие. Не понравился чифирь? Сплюньте, и все дела. К тому же это их прямая обязанность — всякую гадость в рот тащить. Неужели нажаловались хозяину? Ну если беда только в этом, могу выпить все, что осталось, залпом. Может, кайф какой-никакой поймаю, а то после Васиного рукоприкладства и впрямь хочется уколоться и забыться.

Нет, я все понимаю. С ним мы не то что не друзья, даже не знакомые. Речи о дружелюбии, покладистости и прочих добрососедских отношениях не идет. Остроносая — другая песня. Судя по общей нервозности, ей стоило трудов заманить князька к себе в гости. Сколько сил было потрачено на соблюдение чужих правил, мне рассказывать не надо, я не слепой. Любому было бы обидно оступиться в шаге от цели, потому что кто-то сел не в свои сани и…

Увлекся. Но ведь совсем же слегка! Вспомнил молодость, и только.

А кстати, приятно это оказалось делать. Вспоминать. Как будто альбом с фотографиями перелистываешь, смотришь на самого себя и не узнаешь. Но главное, чай у Азамата всегда получался вкусным. Таким, что за уши не оттащишь. Одним ароматом завораживал, с самого порога.

Может, в этом все и дело? В обонянии? Я же не пробовал то, что намешал: бессмысленно языком работать без носа.

На зал торжественного приема телохранителей, видимо, не хватило: князек восседал среди подушек в гордом одиночестве, разметав полы своего одеяния по всем пуфикам, до которых смог дотянуться. Остроносая размещалась по левую руку от гостя и, судя по всему, сидела на собственных коленях. Хотелось надеяться, что коврик она вниз все-таки подложила, но гримаса на смуглом лице выражала не спокойствие и уверенность, а совершенно противоположные чувства. Мне даже почудилось, что перья на черном полушубке, плащ-палаткой окутывающем Светину фигуру, встопорщились.

Неужели все настолько плохо? Не верю. Снедь осталась нетронутой, по одной затейливой штучке на каждой тарелке, как и пророчил Вася, значит, в части еды ритуал соблюден. Что же касается питья…

Князек держал пиалу обеими руками, а поскольку она была крохотная, на глоток, не больше, то это ему удавалось делать только самыми кончиками пальцев. Сверкающих, как и все остальное. Но удивляло совсем другое.

Пиала находилась очень близко к лицу. То есть к маске. И создавалось впечатление, что чай, над которым вьется характерный парок, не просто внимательнейшим образом разглядывают, а еще и нюхают.

Мое появление словно бы ничего не изменило: никто не шевельнулся, даже не всколыхнул воздух. И не издал ни звука. Скульптурная группа, застывшая в пронзительной тишине. Такое могло продолжаться долго, наравне с гляделками и любимой русской забавой выяснять, кто первый сдрейфит. Единственное «но»: мне-то здесь бояться нечего.

Беспокоиться о дальнейшей судьбе Светы? А с какой стати? Остроносая была не рада меня ни видеть, ни принимать.

Чувствовать вину перед Васей? Ага, разбежался. Он меня сюда притащил, и вряд ли из бескорыстных побуждений. Должен был отдавать себе отчет в последствиях, раз уж заранее знал, что я — одноклеточный.

В общем, не подопечные они мне, чтобы рвать на груди тельняшку и бросаться на амбразуру. А если я и впрямь чего начудил, то без умысла. Или правильнее все же будет сказать — по недомыслию?

Так что каждый за себя, господа-товарищи. И моя очередь, видимо, первая:

— Я вас слушаю.

Света то ли поперхнулась, то ли закашлялась. От пыли, скопившейся в перьях? Нет, явно от вопиющего нарушения протокола. Наверное, я должен был упасть на колени еще у порога, ползти к столам по-пластунски и молчать в тряпочку, благо она у меня есть. В любом случае, предупреждать надо, а если упустили момент, пеняйте на себя.

Пиала плавно опустилась вниз, примерно на уровень груди, а маска наоборот, чуть приподнялась, обозначая взгляд.

— Расскажи мне свой секрет.

А он у меня есть? Все, что могу и хочу скрывать, больше никого и не касается. Но вряд ли князька интересуют подробности наших с блондином рабочих отношений. Речь идет конечно же о…

— Нет никакого секрета. — Я просто сделал все, как умел. Как учили и показывали, а если прятали, то удавалось подсмотреть. — Есть правила.

— Их много? — Голос из-под маски звучит глухо и шершаво, похоже на песок.

— Нет, всего одно.

— И каково оно?

— Не жалей, еврей, заварки.

Подумал я о сказанном, конечно, только потом. И честно говоря, слегка вспотел. Когда предположил, какую аналогию могут подобрать медузки к местным реалиям. Но вроде все обошлось: князек не изменил позу, а из коридора не раздались шаги янычар, спешащих покарать нечестивого варвара.

— И только-то?

— В основном да.

— А в частностях?

Тех самых, что избрал своим любимым прибежищем дьявол? Да куча всего есть. Вплоть до ноги, с которой встал утром. Про качество воды и вовсе заговаривать не стоит: слишком обширная тема. Моих знаний для нее недостаточно. Главное, чтобы нравилось, вкусно было и голова назавтра не болела — вот и все требования к жидкостям.

Но он ведь это знает и сам. Наверняка. Технические детали хороши тем, что их можно тасовать и калибровать, пока не найдешь нужную комбинацию. А князьку, похоже, нужен совсем другой ответ.

Ну да, нечто непознаваемое. Их общество держится на ритуалах, а те как раз есть отражение наивных представлений о природе вещей, как твердят экскурсоводы Музея религии. Значит, мистическая нотка придется кстати.

— Специя. Ее добавляют по вкусу.

Он подался вперед. Ненамного, наверное, градуса на три, но даже такое мимолетное движение стало заметным благодаря игре бликов света на гранях драгоценных украшений.

— Специя?

Я бы за то, что сейчас ляпну, себя бы прибил. За издевательство над чистыми чувствами доверчивого человека.

— Добрые пожелания.

Так, князек вернулся к прежнему положению. Даже чуть дальше откинулся на подушки. И ушел в себя окончательно, снова поднося пиалу к лицу.

Минута.

Две.

Три.

Насколько можно понять, аудиенция окончена. И раз уж я первым начал наш разговор, надо первым и откланиваться.

— Теперь я могу идти?

Сверкающая голова церемонно качнулась, и песчаный голос прошелестел:

— С самыми добрыми пожеланиями.

— И вам тоже не хворать.

Есть такая расхожая фраза, которой любят описывать сложные ситуации. Ага, про воздух, который искрит от напряжения. Я всегда считал ее не более чем фигурой речи, придуманной для пущей красоты, но, вернувшись на камбуз, еще раз убедился, что в каждой глупости есть доля истины.

Вася искрился. Совершенно натурально.

Правда, не как новогодняя елка в исполнении белой мыши. Скорее я видел что-то похожее на блестки, щедро рассыпанные по коже, как если бы мой лохматый друг вдруг собрался отправиться на праздничный карнавал. И они точно были снаружи, а не внутри, эти сверкающие пылинки.

Но, пожалуй, больше вопросов вызывало не странное светопреставление, а Васина поза. Я в каком состоянии духа его оставил? Мягко говоря, в угнетенном. Что обычно делает человек, когда злится и тревожится одновременно? Правильно. Места себе не находит. Например, слоняется из угла в угол. Или что-нибудь теребит. И уж точно ждет развития событий, но не…

Вася сидел на полу, закрыв глаза, сплетя ноги по-турецки, сцепив пальцы в замок и заложив ладони за голову: наверное, чтобы мягче было опираться о стену. Единственное, что портило явленную мне картинку из серии «повседневная жизнь йогов», это вздутые вены на висках, а в остальном царила полная безмятежность.

На мое появление он не прореагировал. Никак. Можно было ответить взаимностью, но на кончике Васиного носа так заманчиво висела одна искорка…

Она и в самом деле взлетела в воздух от моего щелчка. А вот потом произошло нечто непонятное.

Я видел, как лохматый словно вздергивает себя сам за шкирку, мгновенно оказываясь на ногах, и тянется в мою сторону, явно намереваясь предложить не рукопожатие, а совсем наоборот. И в то же самое время я видел происходящее в режиме обратной съемки, так что, когда моргнул, все вокруг было прежним. Кроме пустого места на Васином носу.

— Не делай так больше.

— Как «так»?

— Не подкрадывайся.

Он вообще в своем уме? В той пародии на сандалии, что достались мне в качестве сменной обуви, можно было даже не пытаться ходить тихо: подошва щелкала об пол на каждом шаге. Или в астрале второго контура такой мелочи, как звуковые волны, значения не придают?

— Когда в следующий раз медитировать соберешься, ищи местечко поудобнее.

Один глаз, слава богу, уже не налитый белизной, открылся и посмотрел на меня:

— Ты еще жива, моя старушка?

— Как видишь. А ты рассчитывал на пышные похороны? Ну извини. Я с людьми ссориться не умею.

— Да уж, да уж.

Лохматый заметно расслабился, вынул руки из-за головы, чуть встряхнулся и…

Могу поспорить, что двигался он примерно так же, как и блондинка, демонстрировавшая свою боевую готовность, но, пожалуй, в очном соревновании оказался бы победителем. Даже предоставив сопернице фору. А дальше возникал очень простой и естественный вопрос.

Они что, учились в одной и той же школе молодого бойца? Или просто от природы обладают схожими навыками? Пожалуй, первое вероятнее. Хотя и второе до конца исключать нельзя.

— Чего вылупился?

Ищу улетевшие искорки, вот чего. Вспорхнувшие и растворившиеся в воздухе.

— Ты по жизни чем вообще занимаешься?

Я бы, например, насторожился, спроси меня кто-нибудь об этом. Почувствовал бы подвох или угрозу, что было бы совершенно нормально между двумя незнакомыми людьми. А в глазах лохматого заплясали бесенята:

— Помогаю тому, кому делать нечего.

Это могло означать все что угодно, но прежде всего это было приглашением. Как минимум к разговору, как максимум — к продолжению знакомства. Расширению и углублению. Но прокладывать трубопровод дружбы дальше нам не пришлось, потому что из коридора снова раздалось шуршание: делегация покидала корабль.

Первым по коридору прошел, разумеется, князек, снова отметивший взглядом дверь камбуза, у которой стояли мы с Васей, а за ним потянулись и белые истуканы, позвякивая тем, что пряталось под покрывалами.

Чинная безмолвная процессия проплыла мимо, створки шлюза зашипели, смыкаясь, но тишины не наступило.

— Где?! — Пелерина развевалась за спиной остороносой, как крылья. — Где ты его откопал?!

А на пальцах, вцепившихся в Васину куртку, кажется, больше прежнего заострились ногти.

— Отвечай сейчас же!

— Ласточка моя, к чему такие нервы?

Их носы почти соприкоснулись друг с другом.

— Я хочу знать!

Еще минут десять назад мне бы, возможно, стало страшно за лохматого. Но теперь, после пары штрихов, подтверждающих: все не то, чем кажется, стоило просто расслабиться и смотреть на разыгрывающееся представление. Даже учитывая, что основным виновником Светиного взрыва был я сам.

— Ласточка моя, поверь…

— Ты за все в ответе, понятно?

— Как пожелаешь, я же не…

— Ты нарочно его сюда притащил, да?! Никак не можешь простить Кинару, вот и решил отыграться?

— Ласточка моя…

— Я не могла тогда остаться, и ты это прекрасно знал! Я рисковала больше!

Играл он хорошо. Втягивал голову в плечи, щурился, виновато отводил взгляд, в общем, делал все то, что должен был делать проштрафившийся коммивояжер перед лицом грозного начальника. Я бы, наверное, поверил. Остроносая верила уж точно, а потому хоть и ярилась, но одновременно немножечко стыдилась своего гнева.

— Ласточка моя…

— Он не сказал мне ни слова! Ни единого! А с этим… — крючковатый палец ткнулся в мою сторону, — с ним он болтал, как со старым приятелем! Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Я понимаю другое: стыковка все еще держится.

— И какое…

— Они не торопятся улетать, ласточка моя.

Видимо, в этой фразе был некий потаенный смысл, потому что Света ослабила натиск и позволила Васе выбраться из своих «объятий».

— Ты думаешь…

— Я думаю только за себя. А на других предпочитаю смотреть. И ждать.

Она почти успокоилась: даже перья пелерины легли ровнее. Но поскольку, в отличие от лохматого, волновалась так, как это делает подавляющее большинство нормальных людей, нашарила-таки взглядом коробку из-под чая. Девственно пустую.

— Это… — Пальцы сжались на лакированном дереве, и что-то хрустнуло. — Здесь же было…

— Сколько бы ни было, едва хватило на ваше ведро.

Ее глаза перестали выражать вообще что-либо, став непроглядно-черными.

— Весь запас… — Хрустнуло еще раз, и коробочка разлетелась на куски, а остороносая шагнула ко мне. — Весь драгоценный…

У Светы был такой вид, будто она сейчас и меня раздерет в клочья, но это не особо пугало, да и вообще не занимало мои мысли, потому что где-то на периферии зрения маячил Вася со своими непредсказуемыми реакциями. И следующий ход должен был сделать не я, не остроносая, а…

— Ласточка моя, стучат.

Света дернула головой, резко, как галка.

— Кто?

— К нам снова гости, если не ошибаюсь. И долг хозяина, а в твоем случае — хозяйки…

Она нахохлилась, что-то буркнула в пушистый ворот своей пелерины и направилась к шлюзу.

На этот раз не было никакой бесконечно прибывающей бабушки удава: все ограничилось единственной фигурой в белом балахоне, замершей посреди приемной площадки.

Из густых складок вынырнули ладони, на которых покоился небольшой ларец. Остроносая протянула руки, принимая ношу бережнее, чем, наверное, собственного ребенка, растерянно кивнула в ответ на глубокий поклон, отвешенный истуканом, и слегка отошла от ступора, только когда шлюз снова закрылся и раздалось гудение, видимо, сопровождающее работу стыковочных механизмов.

— Ну что там? — заглянул через ее плечо Вася.

Всего лишь пластинка, тонкая, полупрозрачная, с небольшим скоплением неразборчивых значков в правом верхнем углу. Но судя по тому, как Света держала ее двумя пальцами, едва дыша, стоила эта безделушка всех сокровищ мира. Ну, по крайней мере, личного мира остроносой.

— Это…

— Верительная грамота, будь я проклят! Поздравляю, ласточка моя! Отныне ты — официальный поставщик двора!

— Д-да…

— О, тут еще что-то есть. Слушай, а эта штука куда как круче любой грамоты! Неужели он сам писал?

Крохотный листочек размером с визитку оказался в руках у Васи быстрее, чем остроносая спохватилась, а потому содержание рукописного текста стало достоянием общественности:

— Той, которая и в самом деле способна добывать удивительные вещи.

Когда твои личные заслуги не только не ценят, но и попросту не замечают, это обидно. Но когда вся слава достается тому, кто вообще не должен был принимать участие в событиях, становится обидно вдвойне и хочется вернуть себе хоть немного утраченного достоинства. Особенно если имеется формальный, но вполне подходящий повод.

Кристаллики ударились о донышко кружки, и вверх брызнула уже настоящая вода. Безвкусная, стерильная, зато мокрая, что хоть немного уравновешивало мертвенную сухость галет.

«На хлебе и воде, до самого финиша!» — вынесла приговор Света, кое-как оправившись от двойного шока. В чем-то ее даже можно было понять: судя по кривой улыбке Васи, горсть сушеной травы, которой я так щедро распорядился, ценилась наравне с местным эквивалентом золота, а значит, на заварку было потрачено целое состояние. То, что взамен остроносая получила возможность существенно улучшить свое финансовое положение, приговор не смягчило, и теперь наша трехразовая трапеза состояла из…

— Интересно, они когда-нибудь были свежими? — спросил лохматый, вгрызаясь в серый бугристый обломок, выуженный из мятой пачки.

Я не хотел рисковать зубами, потому залил сухарики водой. Получившееся месиво выглядело неаппетитно, на вкус напоминало клейстер, но все же это было лучше чем ничего, учитывая постоянно урчащий желудок.

— Как ты это ешь?

— Я не ем. Я пью.

Вася заглянул мне в кружку, скривился и снова захрумкал галетой.

Участь деликатесов, так и не попробованных князьком, была печальна: Света демонстративно выбросила их в мусор. По штучке. Прямо у нас на глазах.

— А все-таки, что ты там начудил с чаем?

— Заварил просто. Я ведь уже говорил.

— Так-таки и просто?

Ну не повторять же ему ту лабуду, что была скормлена золоченому идолу? Если я все правильно понимаю, не тот Вася человек, чтобы поверить в нечто нематериальное.

— Сделал все, как делал бы для себя.

— Врешь.

— Это еще почему?

— Потому что ты сам себе — до фени. Будешь спорить?

А надо? Есть вообще хоть какой-то смысл объяснять ту путаную конструкцию, которую мне внушали с детства и, что самое грустное, успешно внушили?

Человек — животное общественное. И осознать себя он может только через отражение во внешней среде. Пока не натворил что-то, кругами расходящееся отсюда и в вечность, а потом вернувшееся и шлепнувшее прямо по морде, — нет тебя. И не будет.

Ты — то, что ты делаешь. Тебя принимают по поступкам, а не по намерениям, а значит, ты все и всегда делаешь в первую очередь для себя. Так, чтобы тебе было хорошо и сразу, и потом, когда увидишь свое отражение в чужих глазах.

Наверное, поэтому я и злюсь.

Потому что не могу понять, каким меня видят.

— Чего замолк?

Вот если его спросить напрямую, ответит? Было бы здорово. Но скорее — отшутится или снова напомнит мне об особенностях моего организма.

Честность и открытость здесь была только, пожалуй, в отношениях у нас с адъютантом. Правда, только до того момента, как блондинка начала притворяться тупым солдафоном. С остальными искренностью не пахло с самого начала. Да и откуда бы ей было взяться? Меня же поставили на строго определенную полочку, задавая правила игры. «Знакомься, Алиса, это — пудинг…»

А вот с Васей может получиться. Если, конечно, перестанем играть, причем обоюдно.

Мы все что-то скрываем, кто бы сомневался. Наверное, не стоит вытаскивать из шкафа каждый скелет по очереди, но сделать хотя бы шаг навстречу…

— Ты не думай, я не бессребреник.

М-да, только помечтал о честности, ею и получил. Прямо под дых.

— Если ты здесь очутился, значит, кому-то нужен.

Хотелось бы верить.

— На ближайшей базе, где есть вышки дальней связи, дам объявление. Глядишь, кто и отзовется.

Это должно меня успокоить или наоборот?

В сущности, он неплохой человек. Ну, условно говоря, человек. Тяжелый на руку? Ничего, со всеми бывает. Зато отходчивый. И трепетно относится к своим друзьям.

Темная личность? Так и мое происхождение для него — тайна за семью печатями. О каком доверии тут может идти речь?

Первого шага не сделает? Да и ладно. Буду щедрее. Он же сам сказал, что я себе «до фени»? Вот и продолжу в том же духе. Мне все равно, а ему приятно. Тем более официальный позывной я не забуду никогда в жизни, даже если очень постараюсь.

— Не может быть, чтобы вообще никто не…

— Если правильно позвать, точно отзовутся.

Локация: транзитный сектор

Объект: мобильная база тактической поддержки

Регистровое имя: Эйдж-Ара

Айден никогда еще не видел наследие своего деда по-настоящему мертвым.

До глубокой консервации дело обычно не доходило: в самом худшем случае требовалось заблокировать линии вспомогательного обеспечения и отрезать от питания отсеки и ярусы, на которые и так годами никто не заглядывал. Чаще всего — вариант, допускающий локальное управление всеми необходимыми системами. Разумеется, без возможности общего руководства. И все же решиться из обилия возможных протоколов применить именно первый? Это могло показаться сумасшествием даже опытному коменданту, не говоря уже о необстрелянном новичке. Если бы не одно «но».

Айден толкнул пальцем клавишу замка, и створки входного шлюза нехотя поползли в стороны.

У Тааса не было выбора. Нет возможности действовать на расстоянии, нет и степеней свободы. Всего два варианта решения: либо делать, либо нет. Подобное ограничение весьма упрощает жизнь как подчиненному, так и начальнику, однако кто сказал, что простота равнозначна правильности?

Коридор без ответвлений, прямой, как стрела. По нему можно идти лишь в одном направлении — до места назначения. До сердца базы.

Варс, конечно, позволил себе лишнее в разговоре. Опять же, из-за дистанции? А она, кстати, продолжает увеличиваться, причем обоюдными усилиями. И почему договоренности, в какой-то момент жизни кажущиеся разумными и эффективными, рано или поздно начинают тяготить? Хотя можно было сразу догадаться, к чему в итоге приведут горячее желание находиться поближе к предмету обожания и благородное намерение попустительствовать влюбленным. А ведь Айден предупреждал парочку еще в самом начале, у порога этого идиотского лабиринта… И на чем все сошлись? Само собой решится. Однажды. Когда-нибудь.

Настоящей темноты здесь нет: аварийное освещение разбавляет мрак до густоты вечерних сумерек, а маршрутные огни, выстроенные линиями, четко указывают путь. Зато вокруг висит бесконечно-глубокая тишина, и даже звуки шагов не помогают с ней справиться. Казалось, они стихают еще до того, как нога касается пола. Но самым жутким является все-таки кое-что другое. Пустота. Там, где раньше теснили друг друга схемы и сведения, сейчас не существует ровным счетом ничего.

Айден не предполагал, что ощущение окажется настолько гнетущим. Он, с детства привыкший быть в окружении многих слоев единого мира, только теперь, и то лишь отчасти, смог представить себе повседневное состояние…

Таасу ведь наверняка было страшно оставаться на безжизненной базе. Чем меньше чувств, тем больнее, когда они меркнут. Когда осознаешь, что на замену им ничего не найдется.

Нет смысла ускорять шаг, нет смысла ползти улиткой. Все случится в свое время, как и положено. И очередная часть бесконечности этого «всего» уже случилась.

В тишине. В темноте. В пустоте. Один, без помощи, без поддержки, он все сделал так, как было нужно. Так, как, наверное, не решился бы поступить больше никто. Айден хотел бы ошибаться, но после разговора с лордом-смотрителем любые сомнения отступали, поджав хвосты.

Ни единой попытки. Ни поползновения. Ни даже сиюминутного любопытства, не говоря уже о беспокойстве. И подтверждения — налицо. Бортовые журналы, к которым лорд Вен-Верос получил доступ, лениво продремали все то, роковое время.

Стоит удивляться? Ничуть.

Айден, планируя операцию, сделал соответствующее допущение еще на подсознательном уровне. Знал, как любили говорить предки, не умом, но сердцем, что сигнал пройдет мимо тех, кто обязан его принять.

Стоит пугаться? Нет. Слишком поздно.

Подобного следовало ожидать. Чем автономнее становились базы, тем больше ресурсов получали их коменданты. Энергия. Сила. Мощь. Что рождается от их союза? Право, основанное на древнем, как мир, принципе.

Когда-то, во времена многочисленных войн за передел сфер влияния, все это казалось разумным и естественным продолжением изначальной стратегии. Нормальным эволюционным процессом. А что получилось в результате? На благодатной почве взросли чудовища. Еще немного, и феодальная раздробленность, о которой пишут только в учебниках, явится в мир заново. Если уже сейчас коменданты спокойно пренебрегают неписаными правилами рыцарского содружества, то совсем скоро начнут писать свои собственные. И пусть, строго говоря, они никогда не были именно рыцарями, но безраздельное владение куском личного мира окончательно превратило их в…

Да, возможно, каждый комендант верен присяге, но это усугубляет ситуацию еще больше. Потому что вассал всегда продолжает политику своего сюзерена. А этого как раз и опасается лорд Вен-Верос.

Легкомыслие лордов? Ерунда. Своеволие комендантов? Чушь. Все они находятся в системе и, худо-бедно, будут поддерживать ее существование. Разлагаясь, как труп? Да. Надежно и неизбежно, пока все не рассыплется прахом. Снаружи — благолепная картинка, внутри — мутный сон, плавно переходящий в летаргию. И вдруг какая-то частичка этого приюта престарелых вздумала вырваться из установленных границ. Она действует по тем же самым правилам, разумеется, но читает-то их в оригинале, а не с тысячного по счету списка! Не скользит ленивым взглядом по расплывшимся строчкам копии копий, а следует изначальным истинам, рожденным в поту и крови давным-давно погибших поколений. Что случится дальше? Взрыв. По всем фронтам одновременно, а значит, то, что находится между локальными эпицентрами, окажется сжатым взрывной волной, напряжение достигнет своего пика и…

Порог аппаратной. Еще одна мертвая комната, посреди которой ждет хозяйской руки жезл коменданта. Ключ от всех дверей.

Раньше Айден считал это название глупым. Слишком нелепым для инструмента, управляющего базой как единым организмом. Но теперь, глядя на рукоять, третью своей длины выступающую из головного разъема, лорд Кер-Кален начинал понимать, чем именно руководствовались предки, раздавая вещам имена.

Это и правда ключ. Но не тот, что предназначен исключительно для замочных скважин. Он способен вскрыть все, до чего дотянется. Вернее, к чему его захочет приложить владелец.

Это сила. Не безраздельная, но достаточно могущественная. А главное, что сейчас она…

Да. Совершенно свободна.

Воздух вокруг рукояти вибрировал, щекоча ладонь. Звал дотронуться, обхватить, потянуть, принимая обратно отложенную на время власть. Наверное, никто и никогда не испытывал большего искушения, но Айден убрал руку прочь.

Волей случая, божественным провидением или четким планом Вселенной было так уготовано — не важно. Равновесие, представлявшееся всем наилучшим состоянием, на деле оказалось губительным. Смертельно опасным. И если есть хотя бы один шанс столкнуть камень системы с мертвой точки, его нельзя упускать.

Вивис Лан-Лорен всегда ненавидела срочные поручения. Как правило, на самом деле они не требуют вскакивать и бежать сломя голову, однако вышестоящему начальству почему-то всегда кажется наиболее подходящим именно такой порядок действий. Но гораздо хуже, когда только ты сам торопишь себя, а не кто-то другой.

Представление к новому рангу, прошедшее мимо той, которая и должна готовить все необходимые подтверждения, где это видано? Пусть воля лорда-смотрителя не может быть оспорена никем, кроме императора, да никто другой в здравом уме на подобное и не решится, но нарушение официального регламента — не шутка, а событие из ряда вон. Последний раз нечто похожее случалось накануне событий, упоминать о которых в приличном обществе до сих пор зазорно, а предпоследний послужил началом гражданской войны. Короткой и практически бескровной, но отбросившей Империю в сфере межгалактической политики по меньшей мере на десяток лет и сотню меморандумов назад. О том же, что творилось тогда внутри государства, вспоминали редко, неохотно и только в проверенной компании.

Что могло принести новое отступление от правил? Многое. А учитывая непосредственное участие лорда Кер-Кален во всем происходящем, Вивис опасалась строить даже самые приблизительные модели развития ситуации. Ясным для Ледяной Леди было только одно: если заварушка и впрямь намечается, нужно занимать место в первом ряду. Весь вопрос в том, по какую сторону от линии фронта.

Нарушить размеренный ход кабинетной службы, сорваться с места, прыгать из одного канала в другой, чтобы не терять ни минуты времени, ломать голову, пытаясь подготовить себя к неизвестности… Разве это великая плата за возможность заглянуть в будущее? Люди жертвовали и куда большим. Но лишь когда лорд-претендент четырнадцатого ранга переступил порог каюты, Вивис Лан-Лорен смогла вздохнуть спокойно и перейти от волнения к терпеливому ожиданию. Потому что Айден выглядел на редкость многообещающе.

Во-первых, он не улыбался, что само по себе было если не странным, то редким явлением, особенно при встрече с дамой. А во-вторых, воротник его кителя был расстегнут. На целых три пуговицы. Пренебречь хорошими манерами лорд Кер-Кален мог, но столь вольно отнестись к форменной одежде…

— Вы поистине молниеносны, леди-советница.

И начало беседы — в том же духе. Бунтарском. Подтверждающим: что-то случилось. А главное, что-то случится снова и неоднократно.

— Но мне все равно не угнаться за вами, лорд-претендент.

Коснулся рукой спинки кресла, сделал шаг, замер, словно наткнувшись на невидимую преграду. Передумал присаживаться? Еще один верный признак того, что мир перевернулся с ног на голову.

— Я не буду говорить долго, Вив.

Обращение по имени? Вот так сразу? Без увертюры из подшучиваний и уверток? Да, будущее ближе, чем можно было подумать. Оно уже здесь.

— Мы знаем друг друга с детства. И знаем, кто мы сейчас. То, что я хочу предложить, я предложил бы только тебе.

— Руку и сердце?

Возможно, шутить было вовсе не время и не место, но серьезный Айден почти пугал, а улыбка, пусть кривоватая и невеселая, заметно разрядила напряжение, повисшее между ними в каюте.

— Я предлагаю тебе быть рядом. Рядом со мной.

Что это? Вросшая в кожу привычка сбивать с толку подслушивающих? Или все-таки…

— Здесь много места, Вив. Слишком много для меня одного.

Ледяная Леди невольно задержала дыхание. Наверное, даже объяснение в любви не смогло бы заставить ее сердце так трепетать в клетке ребер. Даже известие о смерти самого дорогого человека.

Это больше, чем все, что мужчина обычно способен предложить женщине. Это союз равных друг другу. Союз, который заключается однажды и навсегда, но не повисает цепью на каждом из его участников, а наоборот, делает их настолько свободными, насколько это возможно. Потому что открывает весь мир перед твоими глазами и непробиваемой броней встает у тебя за спиной.

— Ты… ты же не собирался оставаться один?

Айден смотрел мимо. Но не потому, что боялся допустить кого-то к своим мыслям и чувствам. И не потому, что знал за своим взглядом неприятное качество смущать собеседника. Вивис догадывалась, что именно видят сейчас глаза лорда-претендента. И чувствовала, как внутри нее нарастает желание хоть немного побыть такой же дальнозоркой.

— Если потребуется.

Все это немного походило на сцену из старинного романа, в которой кавалер отрекается от любви к даме земной ради любви к даме вечной. Девчонки обычно смеялись либо хмурили брови над подобным поворотом сюжета, девушки вздыхали и втайне надеялись на счастливый финал, но Ледяная Леди давно переросла и первых, и вторых.

Она не смогла бы представить подходящую для Айдена пару, как бы ни пыталась. Что же касается идеи, которой друг детства был сейчас одержим…

А впрочем, какая разница? Они и впрямь знают друг друга. Знают достаточно, чтобы без колебаний либо пожать протянутую руку, либо оттолкнуть.

— Что ж… тогда подвинься!

После курьерской яхты коридоры тактического модуля кажутся слишком просторными, почти безразмерными. Эти громады вполне оправданны, и в обычном режиме работы здесь наверняка едва удается найти местечко, чтобы протиснуться между кейсами с аппаратурой и снаряжением, медицинскими капсулами, членами экипажа и вынужденными пассажирами, но когда в театре военных действий антракт…

Из всех возможных звуков только эхо собственных шагов нагоняло Вивис, пролетало мимо, отражаясь от стен, и умирало где-то вдалеке. Обычно тишину считают лучшей спутницей размышлений, однако сейчас Ледяная Леди предпочла бы лязганье металла, гомон толпы, гул сходящей лавины — хоть что-нибудь, способное оказаться громче мыслей.

Она должна была заранее догадаться, что поручение не будет простым. Даже самое первое, полученное ею в качестве союзника и соратника. Утешало лишь то, что перед лордом-претендентом тоже выстраивались в очередь отнюдь не легкие дела и решения. И все-таки…

Почему — он?

Идеальный кандидат — так сказал Айден и закрыл тему. Остальное Вивис предлагалось додумать самой, и она старалась. Каждую минуту, потраченную на путь от шлюзовой камеры до командного отсека модуля.

Объяснения лежали на поверхности, простые и естественные, и хотя опыт предлагал не обманываться видимостью, а копнуть глубже, делать это без анализа того, что только мерещится, было бы слишком беспечно.

Отсутствие прошлого? Не личного, но местного, навязывающего окружение, идеи и привычки? Это несомненный плюс. Влияние минимально, практически несущественно. Единственный недостаток — очевидная полярность мира, нового для субнормала. Фокус, установленный на лорде Кер-Кален. С одной стороны, он позволяет жестко контролировать действия, с другой — заведомо отсекает ряд решений, существенно обогащающих стратегию.

Отсутствие целей? И это тоже обоюдоострый меч. Да, в рамках сложившегося общества у новоиспеченного коменданта нет карьерных перспектив, которых он смог бы добиться сам, без вышестоящей помощи и воли, что обеспечивает строгое следование заданной траектории. Но как можно двигаться вперед, ничего не ожидая на финише?

Если внешних стимулов нет, остается рассчитывать только на внутренние. На чувство долга. На верность и преданность. На веру, в конце концов. Найдется ли хоть что-то из этого списка в сознании субнормала? Вивис не решилась бы дать ответ на этот вопрос, по крайней мере пока. И не особенно надеялась, что предстоящий разговор прояснит ситуацию, но не сбавляла шаг. Задержалась лишь у самой двери, чтобы поправить складки кителя и придать лицу выражение, которое Айзе Кер-Кален не сочла бы неуважительным даже на мгновение.

— Леди.

Не привычный черный мундир, а комбинезон пилота, но снова сидит как влитой. А вот сама блондинка явно покинула кресло прежде, чем встретить гостя.

— Коммандер.

Вивис лишь соблюдала правила, выбирая такое приветствие, но делано безразличный взгляд все-таки дрогнул, и последовало уточнение:

— Назначение — временное.

Сколько Ледяная Леди себя помнила, для Айзе командование всегда было чем-то вроде мечты и наказания одновременно. Захоти этого дочь семьи Кер-Кален, она давно бы уже заняла достойную должность в любой эскадре, но почему-то до сих пор предпочитала подчиняться старшему брату. И делала это, пожалуй, тщательнее, чем самый преданный из вассалов. Впрочем, учитывая обстоятельства, сейчас такое положение вещей было наиболее оптимальным.

— Но оно пока еще действует, не так ли?

— Я о нем не просила.

Зачем это подчеркивать? Чтобы лишний раз показать свою лояльность? Нет, сестра Айдена выше таких уловок. Значит, смысл зарыт глубже и придется браться за лопату.

— Есть время на беседу?

— Личную или служебную?

Вивис улыбнулась. Мысленно, но широко и довольно.

Как же они похожи! Правда, там, где брат дает противнику полную свободу предположений, сестра всегда намечает рамки. Как капитан, пусть и временный, она имеет много разных прав, в том числе и право отказывать кому угодно и в чем угодно, если дело происходит в пределах корабля. Но зачем же сразу бросаться в атаку?

— Я должна представить отчет.

— Как всегда.

Айзе ошибалась в своих нынешних предположениях, и это означало, что Айден еще не поставил в известность о своих планах никого, кроме…

Вивис даже позволила бы себе погордиться. Если бы времени было чуть больше, а необходимых действий хоть на одно меньше.

— Поскольку в инциденте принимали равноправное участие два субъекта, требуется составить характеристику на них обоих. С лордом Кер-Кален я уже закончила, теперь ваша очередь, коммандер.

— Вы обратились не по адресу, леди-советница.

— Неужели?

— Я лишь выполняла приказ.

— О, разумеется. Приказ коменданта, если не ошибаюсь?

Подтверждения не последовало, но это только указывало Вивис, что она находится на верном пути.

— Расскажите мне о нем, коммандер.

— О приказе?

— О том, кто его отдал.

— Подчиненный не вправе обсуждать своего начальника.

Такая отговорка прошла бы. В другое время. Но сейчас на кон было поставлено слишком многое.

— Как кстати вы вспомнили о формальностях, коммандер… В самом деле кстати. Ведь в настоящее время, до проведения стыковки, под вашим управлением находится автономная боевая единица, что ставит вас на сравнимый уровень. И несколько расширяет ваши изначальные возможности.

Взгляд Айзе заметно посветлел, словно покрываясь слоем льда, и Вивис поаплодировала себе. Разумеется, мысленно.

— Итак, комендант базы «Эйдж-Ара». Что вы можете сказать о его решении принять участие в инциденте? Оно было предопределено? Заранее спланировано?

Желание облегчить жизнь очень часто заканчивается трудным выбором. Вот и адъютант, временно исполняющий обязанности коммандера, попалась в такую ловушку. Отчасти по собственной воле, отчасти — стараниями собеседницы. Но теперь выхода не было: прятаться можно в тени, но не когда тебя вытащили на свет.

— Никак нет.

— Тогда будьте любезны подробнее описать события, ему предшествующие.

Вивис не требовалось изображать интерес: ей было любопытно на самом деле. Даже не считая того, что поручение Айдена прямо касалось сбора соответствующей информации.

— Был получен сигнал о помощи.

— Комендантом лично?

— Так, как полагается уставом.

— И что последовало далее?

— Общий сбор на мостике.

— С какой целью? Разве комендант не располагает достаточными…

— Не этот.

Вивис вопросительно приподняла бровь.

— Он…

— Вас что-то смущает, коммандер?

Немножко личной мести тут все же присутствовало, и Ледяная Леди не побоялась бы в этом признаться. Было почти сладко видеть в светлых глазах не только бешенство, но и то чувство, которое Айзе Кер-Кален не испытывала, наверное, ни разу в жизни.

Стыд. Такой нелепый и такой естественный.

— У коменданта нет полного доступа к инфосфере.

— Простите, но такое заявление требует дополнительных объяснений.

Ну же, скажи, наконец! Назови его так, как он того заслуживает. Это будет всего лишь правдой, не так ли?

— В силу особенностей организма.

— Он был травмирован? Как и когда? И почему продолжал занимать свой пост?

Как ни странно, именно скупые ответы выдавали адъютанта с головой. Слыша больше тишины, чем слов, Вивис медленно, но верно, по черточке рисовала портрет, который требовался для выполнения поставленной задачи.

Субнормал мог оказаться каким угодно как человек, но поведение Айзе ясно доказывало: характер у него имелся. Само по себе решение оказать помощь еще ни о чем не говорило, но то, что персонал базы беспрекословно выполнил приказ, а теперь — в лице назначенного коммандера — следовал букве присяги…

С ним не все просто. С этим пришельцем из прошлого.

— Он мог исполнять свои обязанности, и он их исполнил.

Браво. Более подходящего ответа трудно было ожидать.

— Вы не хотите оказать содействие?

Если бы не временно присвоенный чин, Айзе наверняка процедила бы сейчас сквозь зубы что-то вроде пожелания отправляться в далекий путь. Но ранг капитана корабля, расширяя полномочия, требовал особой четкости поступков, а Вивис знала, что ее давняя знакомая умеет держать оборону, поэтому бить в одну и ту же точку бессмысленно: нужно менять цели.

— Хорошо, я приму это к сведению. Теперь позвольте спросить, почему модуль все еще остается автономным? Согласно отданному приказу?

— Никак нет.

— Вы должны были вернуться на базу по завершении спасательной операции. И сдать командование, разумеется. Но я почему-то вижу обратное.

Это еще не было обвинением в неподчинении, но подбиралось достаточно близко, чтобы начать беспокоить любого, кто мог бы оказаться на месте Айзе. А главное, не давало выбора. Либо ты признаешься в том, что не выполнила прямой приказ, либо в том, что твой командир… Вивис и сама бы затруднилась решить, какой вариант предпочесть: оба одинаково больно ударяли по самолюбию офицера.

— Я заблуждаюсь?

— Никак нет.

— Вы решили устроить бунт? Или…

— Модуль не может быть пристыкован обратно без участия коменданта.

— Хотите сказать, вас не принимают? — Легко играть, когда у тебя все козыри на руках. Но не особенно приятно загонять в угол того, кто тебе вовсе не противник. — На это есть причина, коммандер?

— Да.

— И какая же?

— Отсутствие коменданта.

Теперь Вивис тщательно приподняла обе брови:

— Боюсь, мое воображение на этом исчерпало себя, и все дальнейшие ответы будут занесены в протокол в том виде, в котором вы их дадите. Итак, комендант отсутствует на базе. Причина?

— Захват. Предположительно насильственный.

— Кем?

— Кораблем одной из флотилий коркусов. Королевским корсаром.

— За ним, разумеется, отправлена погоня?

— Я не располагаю необходимыми средствами.

— Смею напомнить, что вы — не единственный солдат на поле этого боя. К тому же комендант был назначен на свою должность лицом, обладающим… скажем так, возможностями. В более чем достаточном количестве. Может быть, погоню отправил он?

— Никак нет.

— О-у.

Любой другой наблюдатель, тем более не связанный договором о сотрудничестве, уже откланялся бы и летел со всех ног ко двору, чтобы доложить о вопиющих нарушениях, проистекающих из попустительства лорда-претендента и халатности его подчиненных. Как минимум это грозило бы Айдену отлучением от ряда значимых привилегий, как максимум обещало бы трибунал, результат которого никто бы не взялся предсказать. Айзе должна была уже понять, что происходит, но Вивис требовалось нечто гораздо большее. Сотрудничество.

— Позволите подытожить, коммандер?

— Как пожелаете.

— Оставим в стороне обстоятельства самого назначения; хотя они и крайне любопытны, но все же меркнут перед…

Момент истины, так ведь это обычно называют?

— Айден Кер-Кален лично планирует, а потом принимает участие в операции, призванной определить место утечки информации из штаба флота. Ход операции оказывается сорван действиями коменданта базы, входящей в личный домен лорда-претендента. Более того, противник получает доступ на базу и похищает коменданта, который по каким-то непонятным причинам остается на ней в одиночестве и никоим образом не препятствует проникновению. Далее никто из заинтересованных лиц не предпринимает никаких действий по разрешению сложившейся ситуации. Какой вывод сделали бы вы, коммандер?

Вивис старалась выдерживать тон голоса на одной и той же ноте, в меру язвительной, в меру надменной, но это оказалось только лишней тратой сил: предел адъютанта был достигнут на мгновение раньше, чем отзвучала речь Ледяной Леди.

— Ты ничего этого не напишешь. Даже не будешь думать.

— В отличие от тебя, милая Айзе, я всегда готова к диалогу. Но на любое действие мне нужна причина. Она есть?

— Это была случайность. Стечение обстоятельств.

— Настолько выверенное и последовательное?

— Комендант исполнил свои обязанности. С честью.

— Подставляя под удар не только себя, но и объект линии обороны?

— У него не было другой возможности, кроме глубокой консервации.

— Почему?

— Потому что.

— Это не ответ.

Всего несколько слов. Вивис важно было их услышать, Айзе — неимоверно трудно произнести. Но огонь всегда оказывается несдержаннее льда, так случилось и на сей раз.

— Что тебе известно о коменданте?

— Ничего, кроме имени. И того, что в общем регистре ему не соответствует ни одной уточняющей записи.

— Ты ведь его видела, да? Еще тогда, в самом начале?

— Кого?

— Субнормала, которого Айден притащил с собой.

— Мельком.

— А я наблюдала за ним несколько суток подряд. Прямо здесь, на этой самой базе.

— Не понимаю, к чему ты клонишь.

— Он и был комендантом, Вив. Точнее, все еще остается. Он поступает как может, и иногда это… вызывает проблемы.

Ее стоило бы расцеловать. Прямо сейчас. В обе щеки. Но сначала все же нужно было покончить с делами.

— То, что ты говоришь, звучит еще хуже, чем моя версия. Легкомысленный и беспечный бред. Или Айден сошел наконец с ума от своей гениальности?

— Он не знал, что произойдет. Даже не предполагал.

— Уверена?

Айзе качнула головой, невесело усмехаясь:

— Ты не видела его в те минуты. Он редко злится, но тогда… Я думала, что меня ударят. Или убьют.

— А по возвращении на пустую базу?

— Мы не разговариваем. До сих пор.

Цель достигнута, подробности выяснены, акценты расставлены. Остаются сущие мелочи.

— Он важен для Айдена?

— Выходит, что так.

— Почему же не было погони или чего-то вроде? Можно ведь было послать диверсионную группу, если сохранение секретности настолько принципиально.

— Она и послана. Вернее, он.

— Один человек?

— Который стоит десятка, не меньше.

— И?

— Пропажа найдена.

— Но все еще не возвращена?

Вивис предполагала, зачем может понадобиться подобное промедление, однако сторонние версии еще никогда и никому не мешали.

— Варс не хочет светиться.

— Ах, так это…

— Да. А ты же его знаешь: если начал игру, будет соблюдать правила до самого конца.

— И как долго?

— Надеюсь, что не слишком. Но если протянет дольше необходимого, его ждет очень неприятный разговор.

Вивис разрешила себе улыбнуться, причем совсем уже не мысленно:

— И не только с тобой.

Впереди будет еще много недоумения, растерянности, может быть, злости и обиды: не надо быть пророком, чтобы это предсказать. Но пока в глазах Айзе только недоумение. И готовность слушать. А Ледяной Леди есть что сказать.

Вахта седьмая

Глубина социальной ямы, в которой находишься, очень хорошо ощущается, когда даже лягушка имеет право повышать на тебя голос.

Хотя, строго говоря, это вполне себе гуманоид, прямоходячий, с руками, растущими не как у некоторых моих знакомых — из задницы, а оттуда, откуда им и положено. Впечатление немного портили ноги, полусогнутые и отчаянно кривые, но в общем и целом субъект, брызжущий слюной по моему поводу, хорошо вписывался в толпу, снующую туда-сюда метрах в трех за его спиной.

Ну похож на лягушку, и что? Знавал я товарищей с куда более ужасной внешностью, таких гоблинов и троллей, после встреч с которыми по темным углам начинали мерещиться всякие нехорошие вещи.

А здесь все вроде в норме: в основном лягушки и ящерицы. Но что же случилось с природой, если та свела их вместе?

— Паса!

И ладонь у него — с перепонками между пальцев. Кажется. Нет, точно. Коротенькие, словно нарочно срезанные на две трети.

— Порте!

Я ведь должен понимать, чего от меня хотят. Просто обязан. И такое чувство, что вот-вот пойму, слова-то знакомые. Но в последнее мгновение смысл ускользает. Наверное, мешает рот, растянутый от уха до уха и выплевывающий мне в лицо:

— Паса!

А Вася все еще не показался на причале… Уж не знаю, почему его так сильно задержало прощание с остроносой, если, по его же собственным заверениям, они просто друзья-знакомые. Опять наврал с три короба? Очень похоже. Он вообще все время врет либо чего-то недоговаривает. Самое смешное, я веду себя аналогично, и обижаться нам друг на друга совершенно не за что.

— Порте!

Ноги мерзнут. Ну да, сандалики — не та обувь, чтобы греть, когда вокруг только металл и космос. А вот всему, что выше пояса, почти жарко: обдувает струями воздуха от корабликов, скользящих по причальным желобам.

Со стороны и с приличного расстояния метаорбитальная база, на которую нас, скрипя зубами, доставила Света, выглядела как еж, свернувшийся клубком. А при подлете впечатление только усилилось, особенно когда «иголки» начали превращаться в стрелы пирсов и молов здешнего порта.

— Паса!

Ну вот, теперь он еще и тыкать начал, прямо мне в нос. Какой-то загогулиной. Видимо, совсем рассердился.

— Что, Лерыч, затеваешь третью мировую?

Почему из всех возможных обращений Вася выбрал именно это? Природный сволочизм подсказал? Хотя не он виноват, конечно, а медузки, с маниакальным упорством не желающие переиначивать звучание моего имени на местный манер.

— От меня чего-то хотят. Наверное. Этот достойный… э-э-э, джентльмен.

— Квакша-то? Пропуск выписать тебе пытается. И, как вижу, безуспешно.

— Какой еще пропуск?

Вместо разъяснений Вася широко улыбнулся человеку-лягушке, заграбастал проволочную рамку, которой только что едва не истыкали мой нос, и заверил:

— Будет паса, сей момент!

А потом повернулся ко мне, орудуя странной фигулиной, как заправский турист своей фотомыльницей, и скомандовал:

— Улыбочку!

Птичка, кстати, не вылетела. Даже вспышки не было. Только пространство в границах рамки помутнело, заполнилось точками и черточками и еще спустя пару секунд — уже в перепончатых лапах квакши — схлынуло.

— Годится?

Человек-лягушка что-то пробурчал, но перестал загораживать дорогу: посеменил к следующей секции причала, где, судя по ветру, обжигающему мой загривок, начиналась швартовка очередного корабля.

— Всего и делов-то, а ты… — Вася качнул головой. Наверное, укоризненно: выражения его лица я рассмотреть не успел, потому что меня накрыло цветастым пончо. Одним из тех, Светкиных.

— Вот, выпросил. Так-то лучше. А то еще арестуют за бродяжничество.

В моем случае лишняя тряпка вряд ли существенно меняла ситуацию, разве только скрывала тот факт, что на мне не висело никаких сумок, сумочек, подсумков и тому подобной тары. В отличие от того же Васи.

— Теперь можно и в общество вливаться.

К лягушкам и крокодилам? Сомнительное удовольствие. Впрочем, кто меня спрашивал? Просто подхватили под локоть и потащили.

— Добро пожаловать на Сотбис! — провозгласил Вася, обводя рукой панораму, открывшуюся моему взгляду вместе с дверью лифта.

Больше всего то, что громоздилось вокруг, напоминало московскую «площадь трех вокзалов», несколько раз отзеркаленную вверх и вниз. Плюс многократно перечеркнутую проходами-переходами, протискивающимися между киосками, палатками и ларьками. А еще там было много-много народа. Причем весьма своеобразного.

В наличии имелись уже знакомые мне лягушки, в вариациях от головастиков до пупырчатых жаб, а также ящерицы всех степеней безобразности — этих представителей местного населения можно было разглядеть достаточно хорошо. Но больше чем наполовину толпа состояла из…

В обычном земном городе я бы решил, что пошел дождь, отчего большинство прохожих накинули на себя разноцветные плащи. Те, что покупают в ближайшем магазинчике, а потом выбрасывают в урну, едва непогода утихнет. Но с потолка не капало, а головы людей, сновавших вокруг, все же были прикрыты капюшонами. И кроме того…

Кое-что смущало.

Название.

Я уже смирился с тем, что всему оригинальному и незнакомому медузки подбирают аналогии из моей беспорядочной памяти. В каком-то смысле это было даже удобно: вместо труднопроизносимого сочетания звуков слышишь что-то вполне привычное и машинально сопоставляешь ему все, что помнишь на этот счет. Правда, иногда результат запутывает еще больше.

Сотбис, значит?

— А почему не Кристис?

— Потому что лететь в другую сторону пришлось бы. Скажи спасибо, что Виета сюда заглянула, а то могла держать нас на сухом пайке до самого Караванного пути.

Что в Васе есть по-настоящему замечательного, так это его перманентная забывчивость. Сначала наговорил с три короба и только потом, спохватившись, переспросил:

— А ты откуда про Кристис знаешь? Тебя там, что ли, торговали?

Ага. Медузки и на сей раз сработали качественно. Если речь идет о торговле, можно предположить, что место, где мы сейчас находимся, выполняет те же функции, что и его земной тезка.

— Так чего сразу не сказал? Здесь тех концов не найдешь, конкуренция, будь она неладна!

— Нигде меня не… торговали. Просто слышал эти названия. Вместе. Вот и подумал, что…

— Хм.

Лицо у Васи подвижное, способное изобразить все что угодно. Вот как сейчас, к примеру: недоверие и сомнение.

— Лучше бы экскурсию провел, чем рожи корчить.

— Все б тебе развлекаться! А дела когда делать будем?

Под делами, конечно, подразумевается поход в местное отделение связи, из которого можно отправить сообщение. Не то чтобы меня эта идея пугала, но…

— Работа не волк, в лес не убежит.

На меня посмотрели почти осуждающе и глубоко вздохнули.

— Да ладно, один день погоды не сделает!

— Трусишка зайка серенький… — пропел Вася тоненьким голоском.

Ну трушу, и что? А еще — не хочу навязываться.

Меня искали? Нет, насколько это понятно. Может, уже и забыли благополучно, а тут вдруг — здрасьте! Дедушка, забери меня отсюда? Да еще не забудь оплатить транспортные и прочие расходы вот этому милому человеку?

Правда, выбора у меня все равно нет. Придется просить. Прощения и вообще.

— Если передумал, в самом деле лотом тебя поставлю. Вдруг кто купит?

А потом сильно пожалеет, потому что не будет знать, как от меня избавиться? Проходили уже, много раз.

— Да шучу я, шучу! Хватит дуться! Это мне обижаться впору на то, что ты молчал про позывной. И кстати, чего вдруг решил признаться? Я бы тебя не кинул, не думай. На крайний случай — нашел бы к чему приспособить.

Добрый он все-таки. Дурашливый, насмешливый, временами непонятный, но добрый. Такого обманывать совсем не хочется. Даже если бы я умел это делать.

— Экскурсию, говоришь? Будет тебе экскурсия, но позже. Не знаю, как ты, а я бы сейчас быка сожрал. Целиком. С рогами, хвостом и копытами.

Да, было бы неплохо. Чтобы вывести изо рта привкус галет.

— Ты как насчет фастфуда? Не против?

Вася метнулся к рыночному ряду по правую руку от нас, нырнул в копошащийся у прилавков народ, бултыхался там несколько минут, а когда вынырнул, торжественно вручил мне нечто, свернутое кульком.

— Вот, попросил перца много не класть, но на всякий случай осторожнее кусай. Так, чтобы успеть выплюнуть.

Его самого острота, похоже, не заботила: впился зубами в похожий кулек, отхватывая за один присест почти половину.

— Эх, хорошо!

То, что оказалось у меня во рту, могло быть мясом, рыбой, овощным рагу и даже ватрушкой: на вкус все равно не ощущалось ничего, кроме специй. Перца и впрямь было немного, но всего остального…

Укроп, петрушка, лук, тимьян, розмарин и кинза, припорошенные мятой. Наверное, последняя как раз и спасала положение, насильно освежая слизистую.

— Нравится?

— Да ничего так.

— Ничего — это пустое место!

Любит же он декламировать прописные истины… просто спасу нет.

— Вообще, конечно, на улице есть не стоит. Червячка заморить, и только. Настоящую пищу надо вкушать! Где-то тут вроде были недорогие номера с обслуживанием…

Двигался Вася с одинаковой скоростью и через плотную толпу, и по свободному пространству, ухитряясь тащить меня за собой так, что я почти никого и ничего не задевал. В указатели и названия улиц мой лохматый друг не вчитывался — в лучшем случае скользил по табличкам взглядом, но нужных поворотов, похоже, не пропускал, следуя одному ему известным курсом. Мне не удавалось разобрать почти ни слова: вывески сливались в единое целое, переливающееся всеми цветами радуги, мерцающее и, кажется, даже шевелящееся.

Гостиница возникла словно из ниоткуда: еще секунду назад впереди толпились прохожие, а теперь разъезжались в сторону дверные створки.

— Комната свободная найдется?

Наверное, свой вопрос Вася задал даже не с порога, а до него, но местный портье оказался еще расторопнее, и когда мы были еще на полпути к стойке, уже жонглировал жетонами ключей, тараторя:

— С видом? Без вида? С удобствами? С соседями? Телевизор-холодильник-кипятильник предложить?

— Можно даже без кровати. Только чтобы было тихо и спокойно. И — да! Обед. Комплексный. Время — деньги.

Портье бросил ключ в Васину раскрытую ладонь, черканул пальцем, словно что-то рисуя, и перед нами повис рукотворный светлячок.

— Приятного отдыха, господа!

Технологии — великая штука. Не надо коридорных и прочих бездельников: огненный узелок летит, прижимаясь к стене и услужливо притормаживая перед поворотами. А у двери вашего номера рассыпается фейерверком, словно для пущей торжественности.

Вопреки моим ожиданиям в комнате обнаружилось окно, правда, выходящее не на рыночную площадь, а на задворки, где все выглядело привычно замызганным и захламленным. Зато сюда не долетал шум, создаваемый сотнями, если не тысячами голосов.

— Вот это называется — сервис! — довольно заключил Вася, устраиваясь на ковре: как и было обговорено, мебель в номере отсутствовала. — Просишь тишину — и получаешь. Благодать!

Не знаю, зачем ему так обязательно требовалось отсутствие лишних звуков. Наверное, чтобы в очередной раз помедитировать. А надо заметить, сеансы выхода в астрал лохматый устраивал с завидной регулярностью, выключаясь из реальности каждый раз не меньше чем на три минуты.

Вот и сейчас Вася, похоже, собирался проделать то же самое, благо обстановка способствовала. Или просто думал о чем-то хорошем, потому что, едва успел закрыть глаза, губы начали расплываться в улыбке. Мне, наоборот, радоваться было нечему. И причина примитивно проста: заминка на причале, быстро разрешившаяся к всеобщему удовлетворению, звенела, что называется, тревожным звоночком.

Раньше осечек с переводом не случалось. Да даже задержек, и тех не возникало, если только с печатным текстом: произнесенные слова я воспринимал в режиме реального времени, без отрыва от артикуляции. Так что же оказалось не в порядке с человеком-лягушкой? Или, что еще хуже, со мной?

У всего на свете есть свой предел, это несомненно. Но когда привыкаешь к хорошему, как-то упускаешь из виду, что оно тоже конечно.

— Почему я не понял, чего от меня хотел тот парень, на причале?

— Ась?

— Его слова звучали почти знакомо, но никак не складывались…

Вася приоткрыл один глаз:

— Тебя это так сильно напрягает?

— Заставляет задуматься.

Он вздохнул, стряхивая с себя умиротворение.

— Ты же не подключен к общей базе? Вот и ответ.

Как всегда ничего не объясняющий. Спасибо.

— Тебя же я понимаю? И понимал с самого начала.

— Да-а?

Опять издевается. Наверное, имеет право. Но у меня образовалась слишком серьезная проблема, чтобы поддаваться на глупую провокацию.

— Это были слова. Не отдельные звуки. И они имели определенный смысл. Я чувствовал, что вот-вот и…

— У тебя такая дурная привычка всегда была или только теперь появилась?

— Какая еще привычка?

Вася округлил спину, упершись локтями в колени:

— Забивать голову всякой ерундой.

— Это не ерунда.

— Да ну?

Ему легко говорить. А у меня единственное окно в мир — медузы, которые, как выясняется, далеко не универсальные переводчики.

— Опять дуться начинаешь… Не парься. С квакшами всегда сложно. Они же от тебя ушли всего на ступеньку вверх. Самое большее на пару. Базы данных еще не полностью сопрягаются.

— Можешь объяснить подробнее?

— Ну ты нашел у кого спрашивать! — Он взъерошил и без того растрепанные волосы. — Я в этом не спец, знаю только то, что знают все.

А мне и такой малости не рассказали. Вернее, блондин что-то упоминал, но уж слишком расплывчато. Может, потому, что мне и не нужно ничего знать? Не имеет смысла просвещать неандертальца?

— Ладно, попробую, — смилостивился вдруг Вася. — Только смотри, могу и наврать.

— Нестрашно. Поделю на десять, как и все остальное.

— Остальное?

— Все, что ты вообще говоришь.

Его глаза нехорошо сузились. На мгновение. Потом вернулись к обычному виду, под аккомпанемент условно-искреннего смешка:

— Слышал уже что-нибудь про инфополе?

— Совсем немного.

— Так вот, оно как бы двойное. И единое, и словно собранное из кучи таких же, но мелких. Тех, что генерирует каждый мозг в отдельности. Это первичные поля. Когда они друг с другом пересекаются, образуется общность большего размера, и так далее. В конце концов получается одно — на всех.

Занятно. Но пока не объясняет возникших трудностей.

— К которому я не подключен?

— Ага.

— Но пересмешники-то подключены?

Вася улыбнулся, не разжимая губ:

— Я недоговорил. Инфополе — двойное. Одна половина — это базы данных, вторая — связи между ними.

— Что за связи? Поля же и так пересекаются?

— Сами по себе они делают это беспорядочно. По принципу: вот и встретились два одиночества. Но напрямую выудить друг из друга нужное слово невозможно, пока не заработает второй уровень инфополя. Он как раз и приводит все в порядок.

— А откуда берется?

— Генерируется. Извне.

— Хочешь сказать…

Наверное, это как вышки мобильной связи, покрывающие территорию. И сигнал можно поймать далеко не повсюду.

— Ну да. Каждый участник кидает свои знания в общий котел. А черпает оттуда и раздает порции единственный обученный повар. Но все это существует и вместе, и одновременно порознь, понимаешь?

Любопытная система. В чем-то явно порочная.

— А пересмешники, с которыми ты… сожительствуешь, скажем так, они — только половина всего. Те самые, кто черпает.

— И где тогда находится котел?

— В головах. Например, прямо сейчас голов всего две, твоя и моя.

— Но…

— И я знаю побольше разных слов, чем квакша.

— Все равно не понимаю.

— Не надо было тебя уводить сразу, — вздохнул Вася, — тогда было бы проще объяснять.

— А ты постарайся.

— Мы что, на допросе? Не играй в следователя, тебе не идет.

А что мне вообще идет? Чем ни пытался заниматься, все пошло прахом. Нигде не удержался.

Я просто хочу понять. Не успею это сделать сегодня — потом запал пройдет, все станет неинтересным и будет отложено в сторону: знаю за собой такое свойство. Нельзя упускать момент.

А за окном то дождь, то снег… За каким-нибудь, далеко-далеко. У меня-то перед глазами — кружево из стали и проводов. Изнанка чужого мира.

— Если бы рядом стоял в тот момент еще кто-то, с большим словарным запасом, ты, наверное, понял бы лепет квакши. Может, не весь вообще, но хотя бы частично.

Потому что вместо одного поля в моем распоряжении… то есть в распоряжении медуз было бы два, три и так далее? Ну хоть что-то прояснилось. Но, с другой стороны, значит, есть шанс…

— Получается, однажды даже ты мне что-то скажешь, а я не смогу понять?

Он не ответил. Почему — стало понятно, когда я обернулся.

Вася больше не сидел по-турецки. Стоял на коленях, упираясь ладонями в ковер, и качался из стороны в сторону.

— Эй, ты чего?

А амплитуда все шире и шире. Так ведь недолго и…

Что и требовалось доказать: упал на бок.

— Варс, мне не смешно. Правда-правда.

— Аптечка…

Он прохрипел это так тихо, что я нагнулся и переспросил:

— Что?

— Аптечка… справа… на ноге…

В кармане брюк то есть. Да, она нашлась там, шкатулка для рукоделия с ленточками и булавками.

— Ты тогда видел… что я делал…

Это был ни в коем случае не вопрос, но мне показалось, что лучше все же подтвердить:

— Да, конечно.

Его пальцы шарили по ковру. Пытаясь найти что-то конкретное? Нет, скорее точку опоры. Или просто сориентироваться на местности, потому что Васины глаза явно сейчас не видели ни зги.

— Сделай… то же… самое…

— На ноге?

— Где сможешь… только быстрее…

Штаны снимать будет долго: одних ремней от сумок расстегнуть придется несколько дюжин. Надеюсь, предплечье подойдет не хуже, тем более нужно только закатать рукав.

Так, что дальше? Два жгута. Скажем, на запястье и над локтем. Сильно вроде затягивать не нужно, не кровь же я должен остановить, в самом деле?

— Что… там?

Видимо, не то, что должно быть. Никакого разноцветья: один мутно-белый рисунок, еле различимый под побледневшей кожей.

— Плохо видно. Все белое.

— Надо составить… фигуру…

В смысле, наколоть булавками, как он сам тогда делал? Ну допустим.

— Какую фигуру?

— Треугольник…

Это несложно. Наверное. Но вот куда именно тыкать?

— Первый укол — в линию… любую…

Хорошо. Попробую.

Нет, не так: сделаю.

Булавка лишь казалась обычной: пальцам удалось обхватить бусинку-навершие, а самого острия, как выяснилось, попросту не существовало. Одна видимость, качественная, но совершенно бесплотная. Как же я воткну в руку то, чего нет?

— Скорее…

А, была не была!

Надо же, держится на месте. А линия, в которую вошла, вроде стала почетче выглядеть? Нет, точно, налилась светом. И не только она: зайчики солнечные вокруг запрыгали, мелкие, но шустрые.

— Получилось?

— Похоже на то.

— Видишь… узлы?

— Те, которые снуют из стороны в сторону?

— Да…

— Вижу.

— Ты должен поймать… два…

Ничего себе задачка.

— Скорее…

Как говорят — спешка нужна только при ловле блох? Хотя именно это от меня ведь и требуется сейчас?

— Пожалуйста…

Наугад лучше не тыкать? Ага, так и есть: в чистое место булавка просто не входит. Отскакивает и все. Нет, нужно попадать. В точку, которая мельтешит… По заданному маршруту? Точно. Все они двигаются вроде одинаково быстро, но совсем не беспорядочно. И если выяснить траекторию, хотя бы приблизительно, можно будет прикинуть…

Есть!

От первой булавочной головки до второй протянулась линия. Новая. Раньше на нее даже намека не было.

Треугольник, значит? Подозреваю, что должен быть равносторонний. И чисто эстетически, и практически — фигура особая. Тогда последнюю блоху нужно ловить примерно…

Да, здесь!

Все-таки прицел у меня пока не сбился: ровненько получилось. Не идеально, но очень даже симпатично. Ладно, контур замкнулся. А дальше-то куда двигаться?

— Я сделал. Еще что-то нужно?

Тишина.

— Эй?

Вот сейчас он точно ничего не видит. И не слышит. А вообще, дышит ли?

Я наклонился, пытаясь ухом поймать хоть какой-нибудь шум, исходящий от неподвижного тела, и, кажется, что-то почти уловил, когда…

Треугольник вспыхнул. Не буквально, конечно: клочок кожи, очерченный линиями, засиял солнышком, слепя глаза, а потом брызнул этим самым светом в стороны. Не снаружи — под кожей. Растекся тысячами ручейков.

До лохматой головы они добрались в мгновение ока. Расчертили сеткой каждый клочок плоти, не спрятанный под одеждой, сверкнули нестерпимо ярко, так, что пришлось моргнуть, а потом…

За молнией обычно приходит гром, так получилось и здесь: Васино тело встряхнуло, как от разряда дефибриллятора, а в следующее мгновение мне показалось, что наступила ночь, потому что все линии погасли.

Одновременно.

Я испугался не сразу. Не в первый момент, а примерно парой минут спустя.

Отсутствие света представлялось естественным и правильным: почти все то время, которое мы с Васей вынужденно проводили вместе, мой лохматый друг выглядел вполне обычно. Следовательно, и теперешний его облик явно ближе к норме, чем к чему-то критическому и опасному. Беспокоило совсем другое.

Вася не шевелился.

Дышать — дышал. И пульс вполне себе прощупывался. Мелкий, редкий, но стабильный. То есть признаки жизни присутствовали. Не было только признаков того, что ситуация сдвинулась с мертвой…

Тьфу. Нехорошее слово.

Одна минута. Ноль реакции. Две минуты. Три. Время точно ведь идет, не останавливается, а кажется, что все вокруг замерло, прямо как в сказке о Спящей красавице. Правда, мне, в отличие от первоисточника, пришлось колоть трижды.

Может, в этом все и дело? Кто поручится за достоверность перевода? Только не я. Вася мог говорить одно, медузы слышали другое, а мне в ухо шептали вообще что-то третье. Испорченный телефон во всей своей красе. Но раньше дело хоть не касалось вопросов жизни и…

Глупо так думать. Трусливо и легкомысленно.

Каждое слово, мной услышанное и произнесенное, что-то решало, куда-то двигало события. Просто до нынешнего дня серьезность происходящего не чувствовалась в должной мере. А причина банальна: даже там, у друидов, я отвечал только за себя. Никто больше не мог пострадать от моей тупости или самонадеянности. Никто не вручал мне свою собственную…

Нужно сделать что-то еще. Наверняка.

Искусственное дыхание, массаж сердца и прочая реанимационная белиберда отпадают, потому что пациент жив. И вполне возможно, его просто не нужно трогать, позволяя организму справляться самостоятельно. А с другой стороны, в любое мгновение может случиться черт знает что.

Нужен врач. Хоть какой-нибудь. У них же всех здесь эти клятые контуры есть, верно? Значит, разберется любой местный эскулап, осталось только набрать «03» и…

Ну да, как же. Есть в номере аппаратура мобильной связи или нет — значения не имеет: не про меня она, вот и все. Мой метод — ноги в руки. Всего-то ведь и надо, что добраться до портье и попросить о помощи, чего проще? Выйду на минутку — и сразу же назад, присматривать за моим коматозником.

Как тут дверные замки работают? Приложить жетон? Провести мимо? Да, кажется, именно так: створка вздрогнула.

И это все, что ли? Нет, так дело не пойдет. Даже если придется махать ключом, как веером, ты у меня открое…

Шурх.

Щель, шириной в ладонь, это издевательство. Что там может заедать? Когда пришли, все работало как часы. А ну, давай, милая, поднатужься!

Вот только кричать не надо. Тебе больно быть не может, ты — дверь.

Еще ладошка. И еще один вскрик, как будто кому-то наступили на…

Это же из коридора доносится, вместе с топотом ног, хрустом и треском. Справа, со стороны лестницы.

Что тут за чертовщина творится? И как долго еще мне будет трепать нервы непослушная створка?

Шурх. Кррак.

Смогу просочиться? Другого выхода нет: окно закрыто, а на нем или рядом нет подобия замка, чтобы попробовать тот же фокус.

Уфф, пролез. Все горит, и на груди, и на спине, но главное, голова цела. А вот у прочих постояльцев гостиницы с этим, похоже, явные проблемы: криков слышится все больше. И что-то в них явно неправильно. Не так они должны звучать. Не настолько нечленораз…

Не может быть.

Они разные. Голоса, интонации, последовательности звуков. Они — осмысленные. Ну если не считать того, что общее настроение ощущается паническим. Гул и гомон, совсем как на той торговой площади, но теперь я…

Не понимаю ни слова.

Бред. Наваждение. Сплю, наверное.

Ай-й-й! Ну вот, даже щипать себя не пришлось: кто-то пробегал мимо и отбросил меня на стену. Не особо больно, но теперь хотя бы понятно, что бодрствую. И ничего мне не приснилось, особенно Вася, бревном лежащий посреди комнаты.

Вниз, быстрее. К стойке регистрации.

Которая совершенно пуста и одинока, как и вообще весь холл.

Куда они все вдруг подевались? Куча народа же толклась, по делу и без дела, еще четверть часа назад. Вымерли?

Нет, судя по тому, что эпицентр криков переместился на улицу, жизнь продолжается. Но мне-то что делать?

Вспоминай, Стасик, ну! Ты же видел много всяких вывесок, пока сюда шел. То есть пока тебя тащили. Должно было попадаться что-то вроде «красного креста» или, на худой конец, «полумесяца». Квартал наполовину торговый, наполовину гостевой, значит, доктора должны присутствовать. Частники с не особо дорогими и не всегда лицензированными услугами…

Точно. Была какая-то улочка с лавочками. Не товарными, а наподобие салонов. И я ее найду. Потому что ничего другого мне просто не остается.

За порогом гостиницы наблюдалось столпотворение. Как на перроне станции метро в час пик, с той лишь разницей, что никто из суетящихся прохожих не останавливался ни на мгновение. И не затыкался.

Звали друг друга. Звали на помощь. Сыпали проклятиями и ругательствами. Стенали, рыдали, истерили, злорадствовали. Странно было всему этому радоваться, но как только стало ясно, что смысл слов вернулся, от сердца, можно сказать, отлегло. Наполовину. И я поплыл на поиски врача.

Другим словом назвать способ моего перемещения было трудно: коснуться ступнями местного тротуара удавалось через два раза на третий, не чаще. С гребками тоже получалось не очень, больше приходилось отталкиваться от спин, уворачиваться от локтей и отбрыкиваться от коленей. А хуже всего пришлось, когда нужно было из попутного потока пробиваться в другой, как назло текущий по большей части встречным курсом. От неминуемой смерти в жерновах толпы меня спасла только близость переулка, оказавшегося на редкость неоживленным. И тем самым, который я искал.

«Услуги на любой вкус» — зазывала растяжка, трепыхающаяся над головой. Наверное, не врала, но вчитываться в вывески было некогда. Пошив, покрой, на заказ, оптом и в розницу, нужные вещи, мелочи, досуг, интим, прогнозы и предсказания, страхование, сопровождение, консультации… Я вообще правильно иду?

Как ни странно, да. Вот она, родимая. Без витрины, только окно. Занавешенное. И табличка «Семейный доктор» на двери. Остается лишь понадеяться на удачу и…

Постучать? Вряд ли это даст хоть какой-нибудь эффект: внутри звона, стука и причитаний куда больше, чем могу изобразить я. Наверное, потому что там исполнителей, по крайней мере, двое. Значит, надо вламываться без приглашения. И надеюсь, эта дверь податливее, чем гостиничная. Ручка у нее имеется, и, судя по форме и расположению…

Ну да, надо потянуть. В сторону. Как у стенного шкафа.

Я даже растерялся, когда все получилось. А вот два субъекта, нарезающие круги по помещению, даже не взглянули в мою сторону. Потому что были заняты очень важными делами: один, весьма похожий на козла, натурального, с рогами и бородой, сновал от шкафа к шкафу, кидая в большой баул склянки, тюбики и коробочки, а второй, щекастый, с носом, напоминающим пятачок, бегал за первым, истошно голося. Впрочем, козел тоже не хранил молчание, но его реплики почему-то не попадали ни в такт, ни в смысл истерики хряка.

— Все пропало! Все пропало! Столько лет, столько сил, а все ради чего?

— Я тебя вылечу. Обязательно. И себя вылечу.

— Дело всей моей жизни!

— Нужно собраться. Нужно успеть.

— Это заговор! Мамой клянусь!

— Брать только самое ценное. Остальное приложится.

— Они всегда желали нам погибели!

— Расписание рейсов. Надо было учить наизусть, но кто ж знал?

— Я не хочу умирать! Не так! Не здесь! Не сейчас!

Они словно говорили на разных языках. О совершенно разных вещах. Не слушая друг друга. Но меня-то услышат. Должны.

— Пожалуйста.

Карусель не стала двигаться медленнее.

— Пожалуйста!

А вот трогать козла за плечо было ошибкой: развернулся так резко, что свалил меня на пол, себе под ноги. И угрожающе навис. Вместе со своим спутником.

— Мне нужна помощь! Моему другу. Вы ведь врач? Вы лечите? Посмотрите на него, пожалуйста! Просто посмотрите и скажите, что с ним не так.

Бородатая морда приблизилась к моему лицу вплотную, лиловые глаза моргнули, и козел, растягивая слова, бесстрастно констатировал:

— Я его понимаю.

Свинообразный, наклонившийся надо мной с другой стороны, произнес точно то же самое, только с явными нотками ужаса. А потом они оба повернулись друг к другу и проорали в унисон:

— Я тебя понимаю!

— Пожалуйста, помогите. Это срочно. Я думаю, что срочно. Нет, уверен.

— Минутку, минутку, юноша, прежде всего нужно осмотреть вас.

— Это потерпит, доктор! Все, что вы найдете, — только синяки, а от них не уми…

Хотя практическим путем и было установлено, что взаимопонимание между нами существует, сейчас козел отказывался реагировать на любые просьбы: вжал меня в первое попавшееся кресло, придавил ладонью мою голову к спинке и начал водить вокруг чем-то вроде лазерной указки или фонарика.

— Пожалуйста! Вы ведь клятву давали. Давали же?

— Очень интересно. Просто поразительно.

— У меня нет денег, но у моего друга есть. И он оплатит все ваши услуги, как только вы его…

— Кто бы мог подумать, что они еще в ходу?

— Я сделаю все, что хотите, только помогите моему…

— Это удивительно, Орри.

— Это знак судьбы!

— Нет никакой судьбы, ты же знаешь.

— Иши, она есть. И ее очень легко прогневить!

Противно чувствовать себя беспомощным. Еще противнее — зависимым непонятно от кого. Но мне этого козла даже на миллиметр не сдвинуть, только и остается что умолять:

— Пожалуйста…

Давление прекратилось так же внезапно, как и началось: бородатый доктор выпрямился и по-профессорски скрестил руки на груди.

— Уникальный случай. Если бы я еще бредил диссертацией, то непременно…

— Это знак, Иши! Его не изучают, им пользуются!

— Даже тебе не помешало бы иногда кое-что изучать, Орри. Немного умственных усилий могли бы избавить наш бюджет от массы проблем.

— Гений и злодейство несовместны. Не-сов-мест-ны!

— И мы с тобой — яркое тому доказательство.

Я не сразу сообразил, что козел смеется. Наверное, потому, что он делал это, не размыкая губ. Только борода мелко-мелко тряслась. Впрочем, его приятель тоже понял смысл последней фразы с заметным опозданием. А когда понял, надулся и умолк.

— Итак, юноша, теперь, когда акценты расставлены… Что у вас стряслось?

А разве что-то стряслось? Где? С кем? Из головы, стараниями странной парочки, повылетало почти все, кроме…

— Мой друг. Ему плохо. Нужен врач.

Я подумал и повторил то, что почему-то казалось в данный момент особенно важным:

— Денег нет.

— Думаю, это меньшая проблема на повестке нынешнего дня, — успокоил козел и повернулся к хряку. — Говоришь, пользуются знаками?

— В хвост и в гриву, — буркнул тот.

— Тогда не будем отступать от традиций.

Свинообразный уточнил, кажется, начиная понемногу отходить от обиды:

— Контракт?

— Контракт.

Соображать становилось трудно: с каждой минутой мозги шевелились все ленивее, словно в их шестеренки кто-то щедро сыпал песок. А может, это лиловые глаза доктора меня гипнотизировали, когда он склонялся надо мной. Вот прямо как сейчас:

— Мы можем быть полезны друг другу, юноша. Никаких денег, исключительно услуги. Только то, что в ваших силах.

— Я… Все, что угодно. Как хотите. Но быстрее. Можно?

Вместо ответа козел выдвинул ящик стола и начал чем-то шелестеть и звякать. Хряк тоже сунул туда нос, сокрушенно приговаривая:

— Центральная не отвечает, и даже курьера не пошлешь. А что у нас есть? А ничего нету. Ни капельки, ни крошки, одна твоя аптекарская…

— И один наш. Общий.

— Ты же не хочешь предложить… — ужаснулся свинообразный.

— Он не хуже остального. На первое время хватит, потом перепишем, когда все успокоится.

— Это… слишком смело.

— Так наберись отваги.

— Я, знаешь ли, не готов. Мы же еще ни разу не обсуждали…

— Когда-то надо начинать. Почему не сейчас?

— Но ты даже не спросил моего согласия!

Они препирались, а мне было уже почти все равно, что происходит. Где-то на периферии сознания еще трепыхалась мысль о Васе, но она вот-вот готовилась улететь. Далеко-далеко.

— Сейчас спрашиваю.

— Иши…

— Ты согласен?

— Ты же знаешь, я ни в чем не могу тебе отказать.

В поле моего зрения возник новый предмет. Палка, чем-то напоминающая ту, что я оставил на базе: не менее замысловато исчерченная узорами.

— Контракт! — Козел сжал ее ладонью с левой стороны.

— Контракт! — Хряк проделал то же самое справа, а потом оба выжидательно посмотрели на меня и перевели взгляды на пустующую серединку.

Я что-то должен сделать? Тоже приложиться? Да пожалуйста.

На ощупь она была теплой, даже горячей, а когда я — с разрешения парочки — отнял руку, на внутренней стороне ладони обнаружился рисунок. Из кровеносных сосудов. Которые каким-то странным образом вдруг оказались ближе к коже, чем раньше.

— Так где находится твой друг?

Смена обращения слегка резанула слух, но это все ерунда, правда? Пусть хоть горшком называют.

— Вот, — я протянул козлу жетон от гостиничного номера.

— А, знаю это место. Не очень далеко.

Конечно. Совсем рядом. Мне бы далеко по такой толпе и не уйти было.

— Идем. — Доктор неожиданно по-отечески взял меня за плечо и подтолкнул к двери.

За время нашего разговора в переулке существенно ничего не изменилось: одиночные прохожие, норовящие спрятаться в ближайших подворотнях, не считаются. А вот на той улице, что была побольше, движение стало заметно медленнее. Теперь местные обитатели не торопились, а чаще просто брели, причем в разных направлениях, и на лицах виднелось куда больше растерянной обреченности, чем ужаса и ярости.

— Жуть-жуть-жуть! — сплюнул хряк, косясь на прохожих.

— Помолчи, Орри! — Козел шлепнул его по затылку, а заодно пригрозил и мне: — Ни звука!

Я и не собирался. Ни шептать, ни говорить, ни кричать. До того самого момента, как мы все-таки выбрались к торговой площади, а сверху раздался оглушающий грохот и стало совсем не важно, продолжать молчать или нет.

Не потому, что в общем шуме меня все равно никто бы не услышал.

И не потому, что ладонь доктора плотно зажала мне рот.

Гостиница, в номере которой я оставил невменяемого Васю, и не только она одна, а, наверное, почти половина примыкающего яруса, сложилась карточным домиком, разбрасывая вокруг осколки, обрывки, ошметки и что-то липкое.

А, капли.

Часть которых была ярко-алой.

Это походило на отлив и прилив. В первые мгновения после обрушения толпа совершенно разумно, в едином порыве отхлынула назад. Чтобы вернуться на покинутые позиции, как только стих последний треск.

Наверное, они слишком долго и сильно боялись, истратили весь запас страха и отчаяния на то недавнее мельтешение, потому что слева, справа, сзади и спереди звучали вполне осмысленные фразы.

— Как же так, как же так…

— Хорошо, что успели оттуда убраться, иначе…

— И это называется безопасным комфортом?

— Несущие, что ли, не выдержали?

— Скобы. Скобы, я вам говорю. Скобы и скрепы!

— Жидиться не надо было, вот что. Не экономить на спичках.

— Кому-то теперь достанется лакомый кусочек…

Ни малейшей паники, как ни странно. Но и общности тоже никакой: каждый словно сам с собой обсуждает увиденное. Может, именно поэтому страсти больше не накаляются? Потому что нет смысла сообщать миру, что ты чувствуешь, если мир неспособен тебя понять.

— Твой друг был там? — шепнул козел.

Ладони от моего рта он не отнял: пришлось кивать.

— Плохо дело, — подытожил хряк события последних минут.

— Кто-то мог выжить.

— Ты сам-то себе веришь?

Их обоих случившееся явно не трогало. Да, наверное, и не должно было. Посторонние ведь лица. Случайные наблюдатели. Но куда делись мои чувства? Мы же с Васей были…

— В сторону! В сторону! Квартал будет оцеплен как потенциально опасный!

Толпа вряд ли догадывалась, что именно выкрикивает высокий крокодил в черно-желтой униформе, но подчинялась жестам когтистых лап, отступая и давая дорогу местной службе спасения. Правда, никто не спешил заняться руинами: взвод ящеров, росточком поменьше, всего лишь рассредоточился, выстраивая кордон.

— Они не будут разби…

Вот и все, что мне удалось вопросительно выдохнуть: ладонь козла, едва убранная от моего лица, тут же снова шлепнулась на место.

— Помнишь? Ни звука.

Да кто меня тут может услышать? Мы и так почти спрятались за одним из пилонов, подальше от толпы зевак. К чему вся эта таинственность?

— Нюхачи прибыли, — прокомментировал хряк, как-то болезненно щурясь. — Быстро они сегодня… только зря.

— Думаешь?

— Хотел бы не думать.

Сначала вздохнул он, потом и доктор. А у самой кромки руин словно из-под земли выросли вдруг коренастые плоскоголовые фигуры.

— Это их работа, Орри, а не твоя. Не переживай заранее.

— Да тут и троечник справился бы.

Пришельцы тоже не стали активно действовать: скинули капюшоны, сверкнув чешуей затылков, уставились на уродливые завалы и несколько минут сверлили их взглядами. Наверное, эта процедура была очень важной, потому что почти все зеваки, особенно те, что стояли ближе всего к линии оцепления, почтительно притихли, ожидая…

Крайний слева поднял руки к плечам и потянул ткань обратно на голову. Его сосед по правую руку проделал то же самое, но с тщательно выдержанной паузой. Потом эстафету принял следующий — и так продолжалось, пока последний капюшон не был возвращен на место.

— Что и требовалось доказать, — мрачно выдохнул хряк.

— Ни одной живой души, — согласился козел.

Это же все неправда. Этого нет. Снится, чудится, кажется, мерещится.

— Пора по домам. Скоро у нас будет много работы.

Это бред моего воспаленного воображения. Это вовсе не кровь, вот тут, на стали. Кетчуп. Точно, он. Наверное, раздавило один из тех лотков с фаст-фудом.

— Но сначала надо рассказать, что мы можем ее делать.

И меня никто не тащит под руки сквозь толпу, негромко приговаривая:

— Если вам требуется качественная медицинская помощь…

— Если ваша душа нуждается в исцелении…

Там кто-то должен найтись. Обязательно. Нужно просто покопаться в руинах. Растащить завалы. Это же не кирпичи были, в конце концов, и не бетонные плиты: наверняка должны были образоваться пустоты, в которых…

— Они все умерли?

Козел оглянулся, видимо, прикидывая, стоит ли мне снова затыкать рот. Но в переулке было по-прежнему слишком безлюдно, чтобы принимать дополнительные меры предосторожности.

— Кто?

— Люди. В гостинице. И рядом.

— Ты же сам видел. Нюхачи не ошибаются. Да и Орри тоже. Как правило.

— Никто не выжил, — подтвердил хряк.

И это значит, что…

Живот скрутило спазмом. Если бы я не висел на чужих руках, свалился бы прямо в собственную рвоту.

— Эй, эй! Полегче!

— Это нормально. Обычная реакция.

— А башмаки мои? Как их теперь отчистить?

— Замоем, дай только домой добраться.

— Да тут не просто мыть придется, тут целую стирку устраивать надо!

Они переговаривались где-то сверху. Над моей головой. И не замедляли шаг, уводя меня все дальше и дальше от дурно пахнущей лужицы, которая, по нелепому стечению обстоятельств была еще и последней памятью.

О человеке, который умер, даже не зная, что умирает.

— Тридцать девять.

Козел, отошедший еще на полметра, терпеливо дожидался ответа.

— Слышу.

Новое увеличение дистанции и новое числительное:

— Шестнадцать.

Ну прямо ухо-горло-нос со своими любимыми шуточками! Хотя Миша же врач: наверное, по-другому и не умеет.

— Слышу.

Самое действенное подтверждение теории — опыт. Ползучий дедовский эмпиризм.

— Двадцать семь.

— Слышу.

Это было первое, что козел решил изучить. Расстояние, с которого мы начинаем понимать друг друга.

— Умгум.

— Финал.

Зачем он еще отодвигается?

— Мумгам.

— Да все, сказал же! Дальше не срабатывает.

Вернулся обратно, отмечая что-то в своем блокноте и бормоча:

— Дистанция обоюдной зоны — три метра, потом отраженные сигналы начинают искажаться… Что ж, вполне достаточно.

— Можно воды?

— Еще?

Выпил я, наверное, уже целую канистру, но жажда никак не хотела отступать.

— А есть не хочешь?

При слове о еде сразу вспомнилась лужица. И все остальное.

— Не сейчас.

— Ну смотри. — Он намешал в кружке новую порцию кисловатого питья и протянул мне. — Только опорожниться не забудь, а то подхватишься прямо посреди приема — неудобно будет перед клиентами.

— А они вообще появятся?

— Всенепременно! — заявил хряк, спускаясь со второго этажа. — Напряжение рассасывается с каждым часом. Главное, сливки снять раньше других.

— Не волнуйся, Орри. Мы свое ухватим. С предубеждением не справиться самостоятельно, особенно если рядом находится что-то, ему потакающее.

Это да. Миша точно ухватит, с такой-то хваткой! Сразу сообразил, как превратить допотопный способ общения в источник дохода.

А я что? Я не против. Кормят, поят, смену белья дали… Живи и радуйся, одним словом. И делать ничего не надо, просто сиди тихонько в уголке. Даже вслушиваться необязательно.

Голова, правда, от этого кружится. И трещит немного. Установлено опытным путем, еще вчера: прямо посреди продолжительной беседы пол начал уходить из-под ног. Плавненько так, в ритме вальса. А все почему? Потому что медузы — тоже люди. В смысле, живые организмы, которые нуждаются в отдыхе.

Что именно стряслось на Сотбисе, стало более-менее понятно только к вечеру. По местному времени, разумеется: солнце тут не всходило и не заходило, а симулировать искусственным освещением смену времени суток никто не удосуживался, поэтому ориентироваться предлагалось только по часам.

Так вот, местных обитателей постигло примерно то же горе, что и строителей Вавилонской башни, только явно руками не божества, а кого-то вполне реального, то ли выключившего, то ли разрушившего главный генератор инфополя. Трансляторы баз данных остались в целости и сохранности, но больше не имели смысла, потому что кашей всевозможных слов и понятий теперь некому было управлять.

Такое случалось редко. В общем-то почти никогда. Но, видимо, предполагалось разработчиками, и Сотбис, как уважающий себя вольный город, имел дублирующую систему. Сеть электронных переводчиков. С моей точки зрения, очень даже симпатичную, но для людей, привыкших к скорости и комфорту… Все равно что пересадить кого-то с оптоволокна на старенький диал-ап: жить можно, но отвращение вместе с воспоминаниями о прежней роскоши никуда не деть.

Богатые и пронырливые обзавелись личными коробочками, умеющими верещать на разных языках, остальным, не успевшим к раздаче, приходилось довольствоваться стационарными пунктами, либо настукивая текст на клавиатуре, либо наговаривая в микрофон, а потом дожидаясь, пока собеседник проделает все то же самое. Естественно, в таких условиях рассчитывать на конфиденциальность и оперативность любых услуг не приходилось. И именно на этом недостатке сложившейся ситуации строились расчеты Миши и Бори.

— Будут клиенты. Просто еще слишком рано, — успокаивая то ли себя, то ли козла, в очередной раз пробормотал хряк, шагая из угла в угол.

— У меня уже один на подходе, — заметил козел. — Пациент с расшатанными нервами.

— Я спокоен!

— Кто бы спорил?

— Я незыблем и непоколебим!

Часть слов долетала до меня белым шумом, когда Боря покидал границы зоны перевода. Думаю, у Миши возникали те же проблемы, но создавалось стойкое впечатление, что этим двоим далеко не всегда требовалось точно знать, кто из них и о чем говорит.

Переругиваются. Перешучиваются. Наверное, от волнения. В конце концов, нет никакой гарантии, что до доски объявлений доберется тот, кому действительно нужна помощь, и достаточно спесивый, чтобы быть готовым к существенным расходам только ради удовлетворения собственного…

— Кырр, шырр?

Надо колокольчик повесить над дверью: так хотя бы будет заранее известно, что пришел посетитель, и не придется дожидаться, пока сладкая парочка спорщиков поймает мой настойчивый взгляд и повернется к двери.

Вошедшая была белкой. Натуральной. Меховой, остроморденькой, с глазками-бусинками и пышным хвостом, выставленным на всеобщее обозрение в специальную прорезь накидки.

— Шырр, кырр?

Козел взмахнул рукой, приглашая потенциальную клиентку подойти поближе. В зону моего влияния.

— Чем мы можем вам помочь?

Белка вздрогнула всем телом, а кончик хвоста так и вообще отказался успокаиваться, когда она рванулась к доктору и чуть ли не вцепилась маленькими пальчиками в его халат.

— Так это правда? Это на самом деле?

— Как видите, сударыня. Никакого обмана.

— Ах!

Она картинно упала в недолгий обморок — на подставленные руки хряка — и с них уже деловито поинтересовалась:

— Дорого возьмете?

— Всего лишь пять процентов сверху. От обычной таксы. Но если вы станете нашим постоянным клиентом, а еще лучше, поделитесь с кем-нибудь известием о…

— Мы друг друга поняли, — подмигнула белка, ловко вывернулась из объятий хряка и засеменила к выходу.

— Что это было? — спросил я, когда дверь захлопнулась.

— Первая ласточка.

— Какая-то непохожая на клиента.

— Это же трещотка, — пояснил хряк, — она и не собиралась что-то покупать. Разведать и разнюхать — это да. А потом еще и выгодно продать информацию.

— Главное, чтобы среди покупателей не оказался тот, кто… — Миша умолк на полуслове, выразительно скосив взгляд куда-то влево и вверх.

— Свят, свят, свят! Даже не думай! — замахал руками Боря.

— Нужно предусматривать все возможности.

— И что мы будем делать, если сюда заявятся… Я не умею драться, ты же знаешь!

— За это пацифистов и любят. Но, слава богу, в мире полным-полно разного народа.

— Ты предлагаешь…

— А на Сотбисе можно купить все, что угодно.

— Но наши нынешние финансы…

— С каких это пор ты стал таким бережливым? — Козел придвинулся к хряку, едва не стукаясь с ним носами.

— Я совсем забыл тебе сказать…

— Что-что? Не слышу.

— Я собирался! Честно! Просто как раз случилось все это, и…

— Опять поставил не на ту лошадь?

— Шанс был стопроцентный!

— Ага. Сто процентов в минус.

— Иши, я больше не…

— Мы не сможем нанять свою команду, — вздохнул козел, направляясь к двери. — И покровительство не сможем оплатить. А ведь к полудню весь квартал будет знать о нашем маленьком предприятии.

— Ты меня пугаешь.

— Лучше я, чем кто-то другой.

— Иши…

— У нас еще куча времени. Отправим ставку прямо сейчас, а пока дойдем до торговой арены, может, уже и кандидаты найдутся. Собирайтесь, давайте!

Трендом местной моды была многослойность — это я уже успел понять, глядя на окружающих. Но когда на тебя самого напяливают пять комплектов одежды подряд, один поверх другого, а потом лакируют все это сверху еще и безразмерным плащом… Капуста отдыхает.

— Держись между нами и…

— Молчу. Знаю.

— И капюшон не поднимай!

Строго говоря, это было что-то вроде экрана, прозрачного изнутри, но снаружи надежно укрывающего мое лицо от чужих глаз. А главное, в таких нарядах здесь щеголяли многие. Как объяснил Миша, приезжие. Покупатели и продавцы, желающие сохранить инкогнито не только на торгах.

Жизнь и правда потихоньку налаживалась. Появились непривычные очереди в непривычных местах, но все остальное выглядело почти прежним. За исключением того, что кучковались теперь не по интересам, а по национальному признаку, напоминая недавнее прошлое, от которого я только-только…

— Долго еще выбирать будем? — поинтересовался козел, наблюдая за хряком, отирающим всеми частями тела уже пятый по счету торговый автомат.

— Мне нужно видение.

— Ну да, ну да.

— Это серьезная вещь, не тряси бородой!

— Неисправимо… — буркнул Миша, но с явным удовольствием.

— Каждый должен делать то, что у него получается!

— Делай, бога ради. Все в твоих руках.

Хряк продолжил свои шаманские танцы, а козел повел носом, принюхиваясь. К сладко-конфетному аромату.

— Хочешь вкусняшку?

— А? Мм…

Леденец или что-то похожее оказался у меня во рту быстрее, чем удалось отказаться. Тошнотный лакричный привкус, чтоб его… Но выплевывать как-то неудобно. Невежливо.

— Хоть сахар в крови поднимешь. А вообще, питаться надо правильно. Вернемся, сварю тебе супчик.

Заботу такого рода козел проявлял постоянно. С самого момента заключения «контракта», чем неимоверно меня напрягал. Приятно, конечно, когда твои нужды видят, учитывают и удовлетворяют, не спорю. Вот только с чего вдруг? Или ради чего? Я же обещал на них работать. И пусть свою часть сделки Миша и Боря не выполнили, не их вина. Просто не успели. И хорошо, что сейчас у меня есть хоть какое-то пристанище, потому что генератор рано или поздно починят, и тогда мои услуги…

— Вот этот подходит! — торжественно провозгласил хряк.

— Благожелательная аура?

— Смейся, смейся! А только это еще никому и никогда…

— Все, не отвлекай. Иначе до ночи не управимся, — попросил козел, занимая сиденье в кабинке, а нам с Борей предоставляя право стоять у себя за спиной.

Автомат по приему ставок и лотов немного напоминал аппаратуру мостика, программное обеспечение тоже строилось по похожему принципу: давало на выбор много вариантов, из которых нужно было складывать свой собственный. Просто, удобно, быстро. Правда, Миша все-таки ненадолго задумался, прежде чем начать тыкать пальцем в мешанину светящихся образов.

Прочитать то, что получилось, оказалось для меня непривычно трудно. Наверное, потому что медузы путались в базах, до которых могли дотянуться. Но в итоге буквы сложились в слова. Очень понятные, но очень…

«Супружеская пара с ребенком наймет сотрудника на семейное предприятие. Полный пансион и участие в доходах гарантировано. Требования к кандидату…»

Дальше я читать не смог, потому что перед глазами зависла самая первая фраза из объявления.

Супружеская?

Пара?

Эти двое?

Ладно. Бывает. Проехали. У меня фобий на чужой счет нет.

Но — с ребенком…

Да какого черта?!

— Это все Иши придумал. Он из нас двоих всегда был самым головастым.

— Из вас… двоих?

Уж не знаю, насколько адекватно медузы передавали тон моего голоса во внешний мир, но хряк все понял совершенно правильно и хмыкнул. То есть хрюкнул.

— Мы друзья. Со студенческой скамьи.

— Только друзья?

Не то чтобы меня занимала истинная подоплека происходящего, но быть усыновленным парой, состоящей из…

Совсем некстати вспомнились годы детства, когда я, понятия не имея, что делаю, обезьянничал, подглядывая за бабушкой, и старательно отправлял в неизвестность просьбу подарить мне других родителей. Ну что можно сказать? Вселенная долго запрягает, зато быстро едет: родители у меня теперь есть. И настолько «другие», о каких даже не подозревал.

— Это было практично, — буркнул козел, торопливо шагающий во главе нашей маленькой процессии.

— Что именно?

— В каждой избушке свои погремушки, — наставительно сообщил хряк.

Кто бы сомневался?

— Думаешь, легко открыть свое дело?

Даже не представляю.

— Когда бизнеса вокруг уже полно, кому сдались еще двое рыбаков на пруду?

Конкуренция, да. Повсюду. Беспощадная.

— Хорошо, что Иши факультативно посвещал лекции по государству и праву: нашел лазейку. В мэрии, конечно, зубами поскрипели, но деться им было некуда. Расписали и записали.

— Э…

Козел вздохнул, переместился по правую руку от меня и объяснил доходчивее:

— На Сотбисе преимущество при регистрации и налогообложении имеют семейные пары. Законы такие. Старые, но не отмененные. Остались еще с тех времен, когда каждое новое государство боролось за поголовье своих граждан. Эти древности почти никто не помнит: сейчас мало кто меняет изначальное подданство, поэтому и не вычеркнули ничего из местной конституции.

— А помнишь лица тех индюков в комиссии? — фыркнул Боря. — Вот была потеха!

— Пожалуй, — сдержанно улыбнулся Миша.

— Значит, у вас…

— Партнерство.

Ох, знали бы вы, ребята, сколько разных значений может иметь это невинное слово! Ну да ладно. У меня на родине ради благосостояния люди тоже частенько идут на всякие несуразности. Главное, чтобы маржа в итоге покрыла расходы.

— А насчет тебя… Извини. Времени было в обрез. К тому же ты ведь и не возражал вроде?

Вернее сказать — не соображал. Слишком много навалилось всего и сразу. Хотя, если бы даже был спокоен, как мамонт, все равно не просек бы, что происходит. И, кстати говоря, мои приемные папаши, пожалуй, тоже не особо разобрались в ситуации.

— А вас не смущает, что я — одноклеточный?

Они остановились. Резко и синхронно, как будто ударили по несуществующим тормозам одной и той же машины. Повернулись ко мне и хором переспросили:

— Какой?

— Не знаю точно, как вы это называете. Ну, когда контура нет. Второго.

Глаза у них от полученного известия задвигались крайне забавно: у козла поползли к переносице, у хряка — на лоб. Но сладкой парочке все-таки удалось посмотреть друг на друга и сдавленно выдохнуть:

— Иши?

— Орри?

Так мы и застыли посреди улицы, тремя растерянными грациями. Хорошо еще, трафик сейчас был куда как меньше, чем в день катастрофы, и прохожие почти нас не задевали. Хотя, конечно, недовольство препятствием на пути высказывали. В самых разных выражениях.

Первым опомнился хряк:

— Как ты мог это упустить? А еще доктор называется!

— Позвольте, позвольте! Кто из нас чакры чистит, тому и карты в руки!

— Да ты даже представить не способен, в состоянии какого глубочайшего стресса я находился в те злосчастные минуты!

— Еще бы! Ничего вокруг не замечал, кроме своих стенаний!

— Просто ты никогда не имел настолько тонкой связи с…

— А в твою одухотворенную голову никак не приходит мысль, что базы полетели все, разом и к черту! Не только твои, понимаешь? Вообще — все!

— Эй, эй, ребята. Потише. На вас уже оборачиваются. Еще немного, и поймут, что…

— А тебе вообще слова не давали!

Ну да. Конечно. И самое смешное, они оба имеют право так говорить. В любой культуре любого мира, наверное, существует пословица про курицу, яйца и процесс обучения. Вот только яйцо нынешнее не простое, а…

Всего-то и нужно, что отойти в сторону. Протиснуться между ручейками прохожих, добраться до ближайшей переборки и чуть-чуть подождать.

Они скандалили еще пару минут, пока не сообразили, что плюют друг в друга не словами, а наборами звуков, не поддающимися расшифровке. Заозирались по сторонам, забегали кругами, замельтешили от одной фигуры под дождевиком до другой.

Испугались? Конечно. Потерять средство производства — что может быть хуже? Но все равно жалко их. Почему-то. Какие-то они оба… человечные, что ли? В конце концов, они же мне тоже доверились, когда отправились на руины гостиницы. Посреди всеобщей паники покинуть какое-никакое укрытие и идти за парнем, которого видят впервые в жизни? На это требуется не только смелость. И даже одним авантюризмом тут не обойдешься.

— Успокоились? Больше орать на всю улицу не будете?

Пара или не пара, а движения у них все-таки удивительно слаженные: обернулись, как по команде. И сжали меня. Объятиями.

— Война войной, обед обедом, а очереди — очередями, — вздохнул Миша, обозревая зал, заполненный по большей части фигурами в разноцветных плащах.

Встречались между ними и те, кто не видел нужды скрывать лицо под капюшоном: уже знакомые мне крокодилы, квакши, прочая холоднокровная живность и белочки, стрекочущие что-то направо и налево. Но любителей сохранять инкогнито все же было гораздо больше, и от этого зал ожидания напоминал карнавальную площадь.

— Я тоже думал, народа поменьше будет, — согласился Боря. — Ну да ничего. Если столько покупателей пришло, то и продавцов должно быть…

Поделиться догадками хряк не успел: плащи разошлись в стороны, как театральные кулисы, выпуская на сцену новое действующее лицо. Хотя правильнее было бы называть это «мордой», пусть я и не мог понять, из скольких животных слеплен тот, кто неторопливым шагом направлялся в нашу сторону. Только одно было совершенно очевидно: свои глаза незнакомец явно получал по разнарядке там же, где и Фаня. Та самая пустота взгляда, в которой до смерти боишься потеряться.

— Какие люди, и без охраны!

Голос его звучал предельно добродушно и даже ласково, но Миша и Боря заметно напряглись. Правда, не проронили ни звука, пока дистанция между нами неумолимо сокращалась. Надеялись отмолчаться? Не получилось. Существо с глазами снулого судака ухмыльнулось во весь свой безгубый рот и сообщило:

— Не тратьте время на клоунаду. Я знаю, что вы понимаете каждое мое слово. Благодаря вот этому… — щелчок длинных пальцев сбил капюшон с моей головы, — приобретению.

Вблизи он напоминал Афанасия Аристарховича еще больше, но уже не внешним видом, а повадками и общей, как любят говорить экстрасенсы, аурой. Ну а многослойный костюм скромного темного цвета только подчеркивал значимость персоны, почтившей нас своим вниманием.

— У нас ведь есть тема для разговора, не так ли?

Движение народных масс по залу ожидания только казалось хаотичным: едва глава местной мафии занял позицию перед нами, все, кто толкался вокруг, плавно переместились подальше, освобождая поляну.

— Главный принцип конкуренции — честность. Согласны?

Боря только нечленораздельно хрюкнул. Миша помедлил с ответом, но все же вынужденно кивнул, что дало повод к продолжению:

— И если кто-то вдруг становится обладателем средства, дающего неоспоримое преимущество, это вызывает…

— Вопросы? — предположил хряк.

— Недовольство. Со стороны добросовестных участников рынка.

Они все одинаковые. Стервятники. Все и повсюду. Запах наживы в воздухе — сигнал к атаке. И совершенно не важно, что в итоге случится с захваченным трофеем, главное, чтобы он не достался никому.

— Господин Голл-Ян, мы чтим закон, — осторожно заметил козел.

— А я вижу обратное.

Он встряхнул кистью руки, как если бы собирался разложить наваху, но вместо этого в его пальцах возникли куски серебристо-серого профиля, составленные уголком.

— Если верить записям службы таможенного контроля…

Цифры, буквы и другие значки рассыпались по кусочку пространства, ограниченному странной рамкой. Страшный парень по имени Колян взбаламутил их кончиком пальца, подергал из стороны в сторону, пока не добрался до нужного места в записях, и довольно продекламировал:

— Степень развития организма — субнормальная. Надеюсь, не требуется объяснять, что сие означает?

Борю потряхивало, мелко-мелко. Я чувствовал каждый приступ дрожи, потому что ладонь хряка держалась за мое левое плечо. Правому тоже было не очень уютно: Мишу хоть и не трясло, как в лихорадке, но зато пальцы он сжимал очень сильно.

— Незадекларированный товар. Возможно, запрещенный к ввозу.

Вот значит как. Даже не гражданин третьего сорта, а всего лишь товар? Да что такого зашибенного есть в этом вашем втором контуре? Все, что он дает, это единая сеть, которая падает от первой же удачной хакерской атаки. И вы тут же возвращаетесь в свое недавнее одноклеточное прошлое, разобщенное и разрозненное. Так кто из нас сейчас…

— Это пожелание. Пока еще.

— Передать его вам?

— О, зачем же? У меня нет интересов в здешнем бизнесе: я всего лишь присматриваю за соблюдением правил. Ваше приобретение будет изъято и помещено в хранилище. До дальнейших разбирательств.

Ага, ни вашим, ни нашим? Так я и думал. Вот только с чего вдруг? Мои возможности невелики, и прибыль с их использования будет та еще, особенно если местный генератор скоро починят, и…

А скоро ли? Колян выглядит слишком серьезным человеком, чтобы тратить свою харизму на мелкие разборки. Пара дней простоя — не катастрофа для бизнеса, тем более что в доступе есть электронные переводчики. Но все выглядит так, будто я представляю собой угрозу, причем далеко не кучке мелких лавочников. Фактор, способный перекосить существующую систему? Из этого можно сделать кое-какой вывод. Очень неутешительный.

— Мы пришли к пониманию?

Кто владеет информацией, тот владеет миром — эта истина, похоже, в ходу и здесь. И Колян конечно же полагал себя главным осведомленным лицом на базе. Тем приятнее, хотя и несколько тревожно было видеть, как пустота его снулых глаз налилась злобой и яростью, когда Миша взял меня за запястье, повернул мою руку ладонью верх и скучным голосом сообщил:

— Этот человек является не товаром, а законным и свободным гражданином Сотбиса. Согласно условиям контракта, зарегистрированного по всем надлежащим правилам. Учитывая вышеизложенное, смею заявить: вы только что собирались осуществить акт работорговли, господин Голл-Ян. И если потребуется, для судебного разбирательства будут представлены все необходимые свидетельства. Мы пришли к пониманию?

— Я думал, нас прямо там и покалечат, в то же самое мгновение, — поделился хряк своими впечатлениями, когда взбешенный Колян покинул поле проигранного боя.

— На торговой площадке? Да никогда, — возразил козел. — Помнишь его слова о правилах? То-то. Смухлевать при продаже — это беда, которую можно прикрыть и отретушировать, а вот нападение с нанесением тяжких телесных повреждений…

— У него руки чесались, ты же видел!

— Думаю, шея у него чесалась куда больше. Вздернули бы за милую душу, не сомневайся, причем своя же свита.

— Ну тебе виднее, это ты у нас в криминальных кругах вращался.

Подначка была очевидной, и Миша, будучи товарищем здравомыслящим, предпочел на нее не поддаваться:

— Мое прошлое сейчас не имеет никакого значения. Но кое-чье еще…

Теперь они оба снова смотрели на меня. В четыре глаза.

— Надо было все рассказать раньше.

— Да-да, гораздо раньше! — поддакнул своему партнеру Боря.

— Это помогло бы избежать пары неприятных моментов.

— Пары? Дюжины! Сотни!

— И ты мог бы проявить больше гражданской активности в недавнем разговоре, вместо того, чтобы вести себя, как… то, чем тебя собирались объявить.

Ну вот, опять Стасик во всем и кругом виноват. Знакомая до боли картина.

Правы они или нет, не важно, потому что я в самом деле стоял столбом, без малейшего интереса ожидая, чем закончится рискованная схватка. Чертово безучастное спокойствие, откуда оно вообще взялось? В памяти еще живы нервные судороги, посещавшие меня при каждой встрече с Фаней, а тут стоял почти нос в нос с его близнецом, и даже не вздрогнул ни разу.

Что со мной творится?

Ладно, я мог не особо чего бояться в стенах базы, благо там за моими глупостями присматривала куча квалифицированных спецов. У друидов меня закормили транквилизаторами так, что было не до страхов и сомнений. Но потом-то? Лекарства явно выветрились за дни, проведенные на Светиной диете, а где изменения?

С другой стороны, повода напрасно трепать собственные нервы как-то не подворачивалось, и во многом благодаря…

Ага, свежепреставившемуся Васе, о котором я пока не проронил ни слезинки.

— Или ты все заранее рассчитал? Подставил нас под контракт, чтобы заполучить привилегии и начать проворачивать свои темные делишки?

Что мне всегда нравится в людях, так это бездонные глубины их воображения. Только последний кретин, наверное, мог бы заподозрить существо, стоящее на кучу витков ниже по эволюционной спирали, в коварном злоумышлении и далеко идущих планах, которые почему-то выполняются с невероятной легкостью. Кому-то другому это, может, и польстило бы, но мне…

— У вас обоих слишком скучная жизнь, вот и придумываете всякую чушь. Надеюсь, помогает разнообразить серые будни? Я понимаю то, что вы говорите, но это не моя заслуга. Я ничего не знаю о вашем мире и ничего не умею в нем делать. Даже единственное, что должно было оказаться мне по силам, — привести помощь, и то не удалось. Ценность имеют только постояльцы моей головы, и знаете… это меня ничуть не расстраивает. Я принял жребий, который мне выпал. А вы?

Молчали они недолго, и первым свой вердикт вынес Миша:

— Умный мальчик.

— Весь в тебя, — буркнул Боря; кажется, слегка возмущенно.

— Помнится, кто-то совсем недавно что-то говорил о знаках и судьбах.

— А кто-то кого-то за это поднимал на смех!

Сладкая парочка могла плескать друг на друга обвинения еще долго, но над одной из арок по периметру зала зажглось табло с номером нашего лота.

В центре пустой круглой комнаты стояла метровая колонна с чем-то вроде пульта наверху, к которому Миша приложил свою ладонь.

— Теперь ждем.

На индикаторной панели в ритме сердца начал загораться и гаснуть огонек.

— Думаешь, Голл-Ян просто так нам все спустит? — почему-то шепотом спросил Боря.

— Конечно нет. Но сегодня я попробую немного побыть тобой.

— Это еще как?

— Поверить в удачу.

Собственно, больше ничего и не оставалось. В стенах аукционного дома нам ничто не угрожало, а за порогом? Ну для начала Колян отвесит люлей своим информаторам, это как пить дать. За то, что не донесли до начальника главное. А потом примет меры по восстановлению поруганной чести.

Пойдет на членовредительство или убийство? Все может быть. Хотя скорее постарается прижать моих «родителей» материально. Что проку от еще двух черепов на полке в шкафу? Только мимолетное удовлетворение. Гораздо практичнее превратить обидчика в дойную корову. Если я правильно провел аналогию между Коляном и Фаней, так оно и случится. Например, посредством подставы своего…

— Я адресок не перепутал?

Рожа у этого внебрачного отпрыска бабуина была гнусная. В клочках и пучках шерсти, каждый из которых цветная резинка стягивала в подобие хвостика. Остальная фигура, что называется, соответствовала: плечисто-квадратная, длиннорукая, кажущаяся еще массивнее под слоями одежды.

— Хозяин-то говорил про двух лохов, а тут их целых трое. — Пришелец пошутил и сам себе улыбнулся, обнажая клыки по углам рта.

Боря сдавленно охнул.

— Так что, подписываемся?

Ситуация предельно ясна, так же, как и происхождение товарища, отозвавшегося на наш лот. А Коляна можно поздравить с найденным решением проблемы: парочка ведь сама в условиях контракта писала об участии в предприятии. Конечно, выбор есть всегда. Можно послать амбала, и тот даже уйдет, но не дальше дверей аукционного дома, за которыми нас будет ждать вряд ли только он один. Или можно все-таки согласиться на подставу, скрепя сердце поставить подписи и начинать делиться.

— Туго думаете, старички. А часики-то тикают, слышите?

В этом он был прав: световой таймер безжалостно отсчитывал остаток времени, отведенного на принятие заявок, и потихоньку приближался к установленному лимиту.

— Ну, так и быть, подождем, — осклабился павиан, скашивая глаза на мигающий огонек. — Но после придется сказать или «бе», или «ме», уяснили?

Миша молчал, глядя куда-то в пространство, Боря ерзал взглядом по комнате.

Выбор между честью и жизнью всегда труден. Особенно если негде поставить знак равенства. Уступить силе, склонить голову и навсегда попасть в кабалу? Или сохранить уважение к самому себе, пусть даже цена окажется слишком высокой?

Не знаю, что бы я выбрал. Но у меня, в отличие от приемных родителей, не было места жительства, положения в обществе, бизнеса… в конце концов, не было кого-то, разделяющего все это со мной. Или…

Ну да. Поздняк метаться, как говорил один мой приятель. Шанс упущен, причем не мной, а Мишей. Он ведь мог все уладить сразу, приняв предложение Коляна. Подумаешь, контракт: об этой нелепости не знал никто посторонний, и его можно было бы отменить в любой момент. Но козлорогий доктор если и имел в виду такую возможность, то не воспользовался ей.

Почему? Несколько строчек, не значащих ничего. Стоит ли за них цепляться?

Судя по сосредоточенному выражению лица Миши, стоит. И он ведь, дурак упертый, будет держаться за последнего за… Да, за свою честь. А потом растопчет ее, потому что живет на свете не один и давно уже отвечает не только за себя.

Это станет трагедией. Катастрофой. Но любая попытка вмешаться все усугубит. Остается лишь продолжать верить в удачу и надеяться на…

— Тебе нужна эта работа?

Бабуин дернул подбородком, оборачиваясь на звук голоса.

— Мне тоже.

Таймер мигнул в последний раз. Ставки приняты, ставки больше не принимаются.

Второго кандидата, театрально встрявшего в процесс торгов, конечно, тоже мог прислать Колян. Для пущего эффекта и чтобы лишний раз поизмываться над загнанными в ловушку частными предпринимателями. Но что-то в реакции бабуина и облике другого незнакомца отвращало от такой мысли.

Он был чуть повыше своего соперника, намного стройнее и не придерживался местной моды. Ничего лишнего — вот как можно было бы назвать его стиль. Никаких цепочек, шнурков, ремешков и пряжек: простой крой глухо застегнутого сюртука, облегающие, но не обтягивающие брюки, высокие сапоги на тонкой подошве, без каблука. Все украшение — широкий кант по швам, чуть иного оттенка, чем черная ткань костюма. Еще чернее. Но это если и удивляло после разряженных в пух и прах местных жителей, то не слишком сильно. А вот последний аксессуар…

Лица у незнакомца не было. Мутное серое марево, плотным шлемом обволакивающее голову. Наверно, основанное на том же принципе, что и капюшон моего дождевика, надежно скрывающий все, что нужно скрывать.

— Тебе бы лучше уйти, парень, — посоветовал бабуин, — а мы все сделаем вид, что тебя здесь и не было.

— Мне нужна эта работа, — глухо, без малейшего намека на эмоции повторил незнакомец.

— Все уже решено, так что отваливай.

— Таймер остановился сам.

Что ж, в наблюдательности ему точно не откажешь. А во всем остальном?

— Моя заявка поступила вовремя. Право выбора принадлежит нанимателям.

Странно, зачем он это подчеркнул? Такое ощущение, что хотел… Ага, поддержать. Ободрить.

— Они не рискнут, — торжествующе оскалился бабуин.

И он снова мог оказаться правым, потому что Миша, явно уловивший посыл, все еще медлил с принятием решения.

Но у безликого незнакомца, видимо, имелись свои мысли на сей счет и свои стратегии поведения, потому что он не стал ждать, а вытянул вперед руку со сжатым кулаком:

— Арена.

Бабуину развитие событий не понравилось, это было заметно по сосредоточенности, доселе ни разу не посещавшей клочковатую морду. И все же приказ начальства оставался приказом: как бы ни был опасен невесть откуда взявшийся противник, страх наказания пересилил инстинкт самосохранения, и по одному кулаку стукнули другим:

— Арена!

Выходили они плечом к плечу, странно, что ухитрились поместиться в арке дверного проема.

— Мне все это снится? — потер глаза Боря.

— Я же говорил, что на Сотбисе можно найти все, — шепнул Миша мне в затылок, — даже настоящего ронина! И давайте оба, пошевеливайтесь: за такие представления обычно берут большие деньги, а мы задарма посмотрим!

Можно было, конечно, напомнить доктору, что поединщики претендуют не на сердце прекрасной дамы, а на вполне реальную зарплату, но меня куда больше интересовало другое:

— Что еще за ронин?

— Да просто наемник, такой же, как все остальные, — предположил Боря, но Миша несогласно качнул бородой:

— Наемник? Все мы наемники в своем роде… но ронины — особенные.

— Что-то я ничего подобного не слышал.

— И не мог. Ты же у нас пацифист, далекий от ратных дел.

— А ты прям ходячая энциклопедия!

— У меня просто кругозор немного шире.

Хряк обиженно фыркнул.

— Чуть-чуть, — примирительно уточнил козел и продолжил: — У ронинов не бывает хозяина.

— А как же тогда с наймом на службу? Разве одно не означает другое?

— В контрактах, которые они подписывают, никогда не бывает личных обязательств. Только строго оговоренные действия обеих сторон. И ронины всегда придерживаются поставленных условий.

— А это ненормально? По-моему, как раз наоборот.

Миша вздохнул, поудобнее устраиваясь на скамье перед ареной.

— Чаще всего они служат телохранителями, то есть все время находятся очень близко к своему нанимателю. Становятся частью его жизни.

— Все еще не понимаю.

— Даже с креслом рано или поздно возникают личные отношения. Привязанность. Неосознанная, но реально существующая. А уж с тем, кто становится твоей тенью… И когда наступает такой момент, ронин уходит.

— Почему? Ведь привязанность, наверное, упрощает его работу? Возникает доверие и все такое?

— Доверие не бывает односторонним. А если участников отношений двое, это значит, что каждый из них может однажды начать хозяйничать в жизни другого.

— И это плохо?

— Как по мне, нет. Но у ронинов на это свое мнение.

Тогда понятно, к чему эта безликая маска и все прочее.

Странные правила, но почему бы и нет?

— Сейчас начнут, — пихнул меня в бок Боря, не особо прислушивавшийся к разговору, зато во все глаза следящий за событиями на арене. Видно, даже несмотря на врожденный пацифизм, происходящее все же слегка будоражило хряка. Хотя бы в плане выяснения, насколько хорош тот, кто собирается нас защищать.

Я бы назвал сооружение, перед которым мы сидели, скорее аквариумом, чем ареной, потому что зрителей от участников поединка отделяла прозрачная стена, а пол был посыпан чем-то очень похожим на разноцветный песок. Не хватало, конечно, ракушек, домиков, декоративных скал и водорослей, но рыбки в наличии имелись. Бойцовые.

То, как будут себя вести противники, сомнений не вызывало: слишком разные весовые категории. И парни не подвели. Не пошли наперекор логике.

Бабуин сделал ставку на массу и сразу же ринулся в атаку, надеясь если не снести ронина за один заход, то хотя бы помять, но тот словно и не заметил угрозы. Даже не сошел с места, как можно было предполагать, и все же каким-то чудесным образом увернулся. То ли прогнулся, то ли выгнулся — я не заметил.

Поскольку первый блин вышел явным комом, бабуин сменил тактику, переходя в плотный контакт и начиная теснить противника к краю арены, вздымая в воздух цветные облачка. Удары сыпались бесперебойно и вроде бы должны были попадать в ронина, потому что тот двигался по-прежнему слишком мало. Вроде бы. А на деле…

Он просто делал шаг, потом еще один. И еще. Медленно, размеренно, лениво. И не поднимал рук: ладони как покоились на бедрах в самом начале поединка, так там и оставались.

Наверное, это особенно злило бабуина. То, что противник не отвечает, а только уклоняется. С другой стороны, ставленник Коляна ничего не мог сделать, кроме как продолжать начатое и выкладываться по полной. И никого из нас не удивило, что в одну из атак он снова промахнулся, не удержался на ногах, полетел носом в песок, да так там и затих.

Пока мои приемные родители поздравляли друг друга с чужой победой, я воспользовался моментом и подошел поближе к тому участку стены, от которого было ближе всего до поверженного противника. Дистанция все еще оставалась слишком большой, чтобы разглядеть детали, но справа от морды песок был уже не разноцветным, а однотонным.

Ржаво-красным.

Значит, один удар ронин все же провел? Ага. И этого хватило.

— Есть вопросы?

Что-что, а подкрадываться он умел: бесстрастный голос прошуршал прямо у меня над ухом. Испугал? Немного. Но не настолько, чтобы не обернуться и не спросить:

— А можно было обойтись без кордебалета? Время бы сэкономили.

Глупо, наверное, смотреть не в глаза, а в неспособную что-то выразить маску. Но я смотрел. Пока не услышал:

— Это твое условие?

— Нет у меня никаких условий. Не я же с тобой контракт подписывать буду, а…

— Вообще-то и ты тоже, — поправил меня Миша.

— С какой такой радости?

— Предприятие ведь семейное, — напомнил Боря.

Ощущения были странные. С одной стороны, происходящее очень даже грело душу, потому что доказывало: меня признают. Равноправным участником. Партнером. А с другой казалось: затягивают в какой-то бездонный омут. Благими намерениями, корыстными — разница небольшая. Еще один шаг, и уже не выпутаюсь. Стану условной фигурой на доске, и буду послушно ходить по клеточкам так, как угодно тому, кто играет партию.

Но ни первое, ни второе не вызывало протеста — вот что поражало сильнее всего. Поэтому, когда Миша достал из сумки палку, похожую на ту, к которой моя рука прикладывалась в первый раз, и сжал в пальцах один конец, а Боря — другой, я накрыл ладонью один из двух оставшихся свободных участков.

Ронин остался стоять неподвижно, вызывая вопросы во взглядах моих «родителей», но смотрел, похоже, только на меня одного, потому что повторил:

— Это твое условие?

— Какое именно?

— Не медлить.

Никаких личных привязанностей, говорите? Ха! Да мы еще ни о чем не договорились, а уже выясняем отношения. Или я ничего не понимаю, или…

Но охранник нам все равно нужен. Защитник. И если этого безликого все устраивает, я тоже не вижу причин для возражений:

— Да, это мое условие.

Регистрация заключенных договоренностей прошла быстро: наш контрактный штырь втиснули концами в какие-то пазы, пустили по нему что-то вроде тока — до получения натурального белого каления, и повернули вокруг оси. Уже привычные светлячки-символы вспорхнули с палки в воздух, покружились и прилепились к потолку, сливаясь со своими многочисленными родичами.

Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно? Хотелось бы верить. Но в любом случае, обратно мы возвращались, уже не прячась по закоулкам и не прижимаясь к стенам, а вполне себе гордо вышагивая.

То есть важность и самодовольство демонстрировали Миша с Борей, занимающие место во главе процессии, я плелся чуть позади, а где-то у меня за спиной должен был находиться свеженанятый защитник. Наверное. По крайней мере, его пристальный взгляд ощущался всем телом, от загривка до копчика. Так и подмывало обернуться, чтобы ответить адекватно. В смысле, тоже уставиться глаза в глаза. Хотя… где их искать под этой мутной маской?

Первые же шаги по торговым рядам, до которых мы в конце концов дошествовали, подвигли моих «родителей» на покупку очередной вкусняшки. Вот только до моего рта она не добралась, упершись в ладонь, протестующе выставленную ронином.

— Это небезопасно, — пояснил он в ответ на изумление, в равной степени посетившее и Мишу, и Борю.

— Да мы тут друг друга уж лет пять как знаем…

— Наибольшая угроза всегда исходит от привычного окружения.

— Хочешь сказать, что нас собираются травануть?

— Не вас. Его. — Пальцы ронина невесомо коснулись моего плеча.

По принципу — так не доставайся же ты никому?

— С чего бы вдруг?

— Сделка была просчитана, но проиграна. Проигравший не всегда способен принять поражение.

— В чем-то он прав, — задумчиво кивнул Миша. — Голл-Ян сейчас явно не в лучшем расположении духа.

— В ярости, — поправил Боря. — И кто-то будет назначен виноватым.

— Кто-то, но не из нас.

— Уверен?

— Контракт подтвержден и внесен в общую базу. Претензий выставлено не было. Время для законных методов упущено.

— Ха, когда это Голл-Ян во всем полагался только на закон?

— Ты кое-что забыл, Орри. Одну крохотную деталь.

— Какую еще?

Миша почесал шею где-то под бородой:

— Мы с тобой граждане Сотбиса. Любое происшествие, причинившее нам вред, будет расследовано.

— Если посмертно, то нас это вряд ли утешит.

— Не за юбками надо было бегать в универе, а книжки читать и умных людей слушать. Смерть гражданина — событие исключительное, и это еще одно очень старое, но никем не отмененное правило. То, на чем стоит власть. Она не любит вспоминать про кирпичики, из которых сложено основание ее престола, но если хотя бы один вывалится вон… за ним ведь могут последовать и другие.

— Ты слишком полагаешься на чужой здравый смысл, Иши.

— Я верю в то, что он есть и однажды возобладает над эгоизмом и стяжательством.

Про умных людей доктор говорил совершенно правильно. Да и все остальное… заслушаться можно.

Мой отец никогда не вел бесед о политике, предпочитая ажуры изящной словесности, а не суровую правду жизни. Я пытался спрашивать. Иногда. Конечно, в основном всякие детские глупости; ну, вроде того, почему загорается лампочка, когда нажимаешь на клавишу выключателя. Но, раз за разом получая в ответ либо шутку, либо пожелание «заняться делом», перестал искать в родителе того, кем он должен быть в первую очередь: наставника.

Тогда я думал, что дистанция между нами растет из-за обиды. Моей. Теперь понимаю: ошибался. Отец просто не мог ничему меня научить. Может, он и сам понимал это, потому отстранялся еще дальше. А я… не переставал искать. И похоже, нашел.

Скромный доктор со скромной практикой? Может быть, нынче — да. Но когда-то он явно тоже мучился вопросами. И если поиски ответов привели его именно сюда, к этой жизни…

— Идеалист!

— Никогда не был, Орри. Кроме смерти есть много других способов вывести конкурента из строя, и я об этом помню. Но думаю, Голл-Ян все же не пойдет на членовредительство. Изыщет лазейку в законе или в уставе Торговой палаты, устроит демпинг, но не более того.

— Почему?

— Потому что мы соседствуем не один год. И слишком хорошо знаем друг друга. А любая травма, даже на первый взгляд не опасная для жизни, всегда может обернуться…

— Иши!

— Это я обещаю. И тебе, и всем остальным. Если случится хоть что-нибудь из того, о чем не стоит думать, он не отвертится. Я же врач, Орри. Я могу не только лечить.

— Только не делай глупостей!

— Не буду. Оставлю их на тебя.

М-да. Пусть они и не настоящая супружеская пара, в смысле интимных отношений, но есть между ними что-то намного большее. Даже не дружба, а… наверное, лучше всего это назвать именно партнерством. Интересно, они еще во время совместной учебы так хорошо понимали друг друга или все-таки обретали взаимопонимание постепенно? Потому что если верно второе, то и у меня есть шанс когда-нибудь обзавестись…

— Но самое главное, что мы — граждане, Орри. Все трое.

О чем это он? Та, первая палка назначила меня местным жителем со всеми полагающимися правами? Хорошо. Только к ним ведь прилагаются и обязанности, верно?

— Ваше рвение заслуживает уважения, — мотнул бородой Миша, изображая короткий поклон в сторону ронина, — но, как вы, надеюсь, поняли, чрезмерные усилия вовсе не…

— Предосторожности не бывают лишними.

— Не стану спорить. Жаль, что придется отказаться от перекусов на ходу, но так и быть. В конце концов, защита — ваша профессия, а не моя. Значит, придется освежить в памяти кулинарные навыки и… Орри, ты случаем не успел еще заложить коллекцию моих сковородок?

— А она стоящая?

— Вот я тебе сейчас как распишу весь ценник…

Я перестал ловить краем уха их препирания, когда дорога в очередной раз повернула и вывела нас к месту, которое грозило скоро начать мне сниться.

Руины оставались все в том же девственно-нетронутом состоянии, что и в первые минуты после обрушения, разве что теперь одинаково и чуть глянцево поблескивали на всем своем протяжении.

— Их так и не разобрали?

— И не будут пока, — обернулся на мой вопрос Орри.

— Почему? Ведь там же… останки.

— Они будут в полной сохранности, не беспокойся. Все уже законсервировано, видишь?

Да, эта странная пленка. Если приглядеться, заметно, что в ней нет ни одного разрыва.

— А не проще ли было сразу, по свежим следам…

— Участок выставлен на торги, — кивнул Миша в сторону информационного табло на углу. — Кто купит, того и забота.

— А если никто не… так все и будет стоять?

— Ну на крайний случай городской совет изыщет возможности. Но поверь, торопиться с этим не станет.

И значит, я не смогу увидеть…

Но кто-то видеть был должен.

Торги, говорите? Отлично. Хорошая вещь. Удобная. Одна только есть проблема: моя техническая неприспособленность.

— Эй, убивец! Пошуруй тут пальчиком, будь добр.

Молчание и полная неподвижность.

— Я неясно выразился?

Пауза.

— Как ты меня назвал?

— Не нравится? Ну, извини. А я думал, тебе подойдет. Особенно после арены.

— Я никого не убивал.

— А чаяния и надежды достопочтенного Голл-Яна? Да иди уже сюда, не весь же день мне торчать у этой шарманки!

У слов есть крылья — так говорили древние латиняне, не догадывавшиеся о возможностях мобильной беспроводной связи и прочих технологических изысках далекого будущего. И были совершенно правы, потому что вначале всегда возникает слово, и только потом…

Все, чего душа пожелает, но в основном — бардак, разброд и шатание.

Конечно, заслуги в наплыве посетителей могли принадлежать в большей части рекламному объявлению, запущенному в справочную систему Сотбиса, но почему-то более действенной представлялась именно передача информации из уст в уста. Иначе чем объяснить то, что первые клиенты толклись у наших дверей, когда мы только-только вернулись с аукциона?

Их оказалось не смертельно много, но все же больше, чем ожидал даже воодушевленный Боря. И всем требовалась помощь.

Иногда тело и дух мои «родители» врачевали одновременно, наперебой задавая вопросы каждый в своей сфере, но чаще болящие во главу угла ставили что-то одно, и мне приходилось переходить из кабинета в кабинет, дурея от потоков информации, обрушивающихся на мои бедные уши.

С Мишей было немного проще: изо всех возможных болезней в девяноста девяти процентах случаев пациенты жаловались либо на блуждающий склероз, либо на рассеянный артрит. Впрочем, оба этих недуга не имели ни малейшего отношения собственно к сердечно-сосудистой системе или суставам, потому что уровень местной медицины позволял…

Это огорчало больше всего, кстати. Пресловутый второй контур, физическую природу которого я, наверное, не смогу понять никогда, в самом деле вывел инопланетное человечество на новый виток спирали развития. И одновременно вернул к тем принципам, что существовали в очень отдаленном прошлом.

Лечили теперь не отдельные органы, а весь организм сразу. Целиком. Единственно, что за состояние плоти отвечали одни настройки контура, а за душевное равновесие — другие. Первым как раз занимался Миша, и его работа еще немного напоминала действия знакомых мне врачей. Боря же не лечил, а творил. В прямом смысле этого слова.

Я вроде не должен был удивляться, потому что уже имел счастье видеть энергетические проявления второго контура на примере Васи и той белесой зазнайки, но все равно калейдоскоп красок и форм поражал.

У кого-то под кожей бегали светящиеся мурашки, у кого-то сновали змеи. Попадались бабочки, солнечные зайчики, жуки-плавунцы и куча всякой всячины, напоминающей то одну живность, то другую. Одни из них были совершенно неугомонны, другие образовывали статические узоры и только меняли степень яркости свечения. Но при всей внешней разнице суть этой надстройки над обычным организмом была одинаковой. Как одинаковыми были и тревоги наших клиентов.

Происшедшая неприятность с отключением инфополя, оказывается, вызвала очень даже нехилые последствия. Нарушение коммуникационных связей между отдельными индивидами, конечно, напрягало, но представляло собой только верхушку айсберга. Вся прелесть сложившейся ситуации начала проявляться в полной мере, когда выяснилось, что все базы данных, необходимые для функционирования Сотбиса в нормальном режиме, велись, мягко говоря, на разных языках.

Никто из операторов никогда не задумывался, что, набирая последовательность символов, оставляет в общем хранилище запись на своем родном языке. Да и кому это могло прийти в голову, если перевод всегда в наличии и доступен? Вот и получилось, что стройная система вмиг распалась на кучки не связанных между собой фрагментов. Старинные переводчики, конечно, использовались вовсю, но могли скоординировать между собой далеко не все языки, а уж когда в ход идут местные диалекты и сленг…

Свобода информации. И свобода личности, мать вашу. Самоопределение вплоть до отделения. А ведь изначально, наверное, сама идея восхвалялась и превозносилась. Заманчиво ведь, вливаясь в единое информационное пространство, оставаться уникальным носителем? Ага. Вот и допрыгались.

На волоске повисло очень многое. Оборудование жизнеобеспечения, слава богу, функционировало исправно, благо было по большей части почти допотопным. То есть разработанным еще до всеобщей информатизации, а потому ориентировавшимся на стандартные коды и команды. Но все остальное страдало и рыдало.

Полная изоляция от внешнего мира. Даже сигнал о помощи послать невозможно, не говоря уже о том, что ни один корабль не мог стартовать. Вернее, выпихнуть его в космос, конечно, было вполне реально, но дальше-то что? Ни тебе курс проложить, ни в канал войти. А ковылять «на своих двоих» до ближайшего сектора, где инфополе работает…

Плакаться приходили все. Связисты, навигаторы, торговцы, полицейские. Вернее, приходили-то они, чтобы подлатать поврежденную душевную организацию, но в процессе общения с Борей раскрывались по полной программе. Наверное, не в последнюю очередь потому, что могли вести себя привычно. Как раньше. Могли быть уверены в том, что собеседник поймет каждое слово, высказанное и невысказанное.

Думаю, по прошествии пары насыщенных работой дней мы знали о происшедшем если не больше, чем госслужбы, то и ничуть не меньше. Непонятным оставалось лишь одно: почему воз проблем как был, так и остается на прежнем месте.

— Было так страшно, так страшно! Наверное, я никогда не смогу забыть…

— Нет ничего непоправимого, сударыня. К нашему с вами всеобщему счастью. И поверьте, очень хорошо, просто прекрасно, что в вашей памяти так глубоко отпечатались первые минуты растерянности. Вот случись по-другому, тогда нам с вами следовало бы обеспокоиться по-настоящему.

Очередная посетительница со стенаниями об ужасах информационного блэкаута была не первой. Собственно, именно этот вывих сознания Боре и приходилось вправлять в большинстве случаев.

— Я смотрела на свои же руки и никак не могла вспомнить…

Сочетание симптомов, конечно, получалось странноватое.

С одной стороны, все жаловались на вновь и вновь возвращавшиеся в память картинки всеобщей неразберихи, а с другой — отмечали, что некоторое время после отключения инфополя не соображали, кто они и где находятся.

— Я знала, что знаю, как они называются…

Этой женщине еще повезло: сидела дома и не сталкивалась с другими пострадавшими, пока волнения не начали утихать. А вот ее предшественницу угораздило застрять в торговых рядах и метаться вместе с сотнями таких же растерянных и почти обезумевших. Боря приложил много усилий, но… После битого часа мучений, проводив пациентку к дверям, только печально вздохнул.

— Я словно снова оказалась в детстве, в том дне, когда потерялась. Мама велела ждать у кофейной лавки, нарочно купила сладких булочек, но они почему-то слишком быстро закончились…

Ее вылечат. Судя по всполохам, пробегающим под зеленоватой лягушачьей кожей, процесс пошел уже давно и сейчас близится к завершению. Еще несколько минут, и дама уйдет, уверенная в себе и умиротворенная.

— Вокруг было столько людей, совсем незнакомых…

А ведь мне тоже тогда стало страшновато. Когда подумал, что не понимаю ни слова. Но этот испуг прошел фоном, где-то по самой границе осознанного. В конце концов, меня в те минуты тревожила совсем другая неприятность.

— Скоро все придет в норму, сударыня. Мой коллега пропишет вам легкое успокоительное, на всякий случай, но думаю, вам не придется долго его принимать.

Немного взаимных расшаркиваний, капелька напутствий, вишенка заверений на всем этом нерукотворном торте, и в кабинете становится тихо.

Между посетителями Боря всегда берет паузу. Этакую пятиминутку безмолвия, чтобы дать мне возможность передохнуть от шума в голове.

Медузы переводили чужую речь исправно, но лишь когда я внимательно ее слушал. Когда мысленно чуть ли не проговаривал каждое слово. В итоге сознание забивалось кучей совершенно ненужных сведений, от которых едва удавалось избавиться к началу следующего сеанса.

Вот и после страдалицы, забывшей, что руки называются руками, мозг гудел, и следовало бы, закрыв глаза, попробовать расслабиться, но мысль, беспокоившая меня уже второй день подряд, наконец-то превратилась из туманного облачка в нечто почти осязаемое.

— Так они помнили или забыли?

Боря оторвал взгляд от своей планшетки с записями:

— О чем?

— Обо всем. Сразу после.

— Ни то ни другое.

— Что-то третье?

Он поднялся из кресла, подошел ко мне и тронул мой лоб ладонью:

— Тебе надо отдохнуть.

— Наверное. Только сначала объясни.

— Именно сейчас? Это вполне может подождать.

— А я не могу. То есть не хочу. Ждать.

Потому что если промедлю, ниточка, которую едва ухитрился схватить за самый кончик, выскользнет из пальцев, и теперь уже навсегда.

— Ну как хочешь, — пожал плечами Боря. — Но если предохранители вылетят, кто тебя будет чинить?

— Пожалуйста.

— Ладно, ладно…

Он прошелся по кабинету, потягиваясь всем телом.

— Так работает второй контур. В режиме постоянного считывания данных через порты ввода. Но обычно каждому кванту информации о внешней среде сразу сопоставляется нужный код, и ты, говоря проще, не задумываешься о том, что видишь и слышишь, а когда поле помахало всем нам платочком, поток данных хлынул напрямую, заставляя основной контур работать на порядок активнее. Через какое-то время ритм стабилизировался, но самая первая порция впечатлений еще долго будет маячить в сознании. Я тоже очень хорошо помню, что…

Первая, значит? Минуту, может быть, больше, мозги всех на Сотбисе впитывали в себя мельчайшие детали окружающей обстановки? И главное, до сих пор не могут забыть?

Вот оно! Попалось!

— И они могут все рассказать?

— Они?

— Пострадавшие.

— Почему нет? Подавить эти воспоминания насильно практически невозможно, но если вытаскиваешь их наружу, да еще и старательно проговаривая, происходит почти что естественное кодирование.

— Они не будут против, да?

— Кто?

— Люди, которые были в гостинице и уцелели.

— Ах вот ты о чем… — понимающе протянул Боря.

Да, именно об этом.

— Мне нужно знать.

Правда, толком не понимаю что.

— Кто-то мог видеть.

Не вытащить, не оказать помощь: тогда каждый был сам по себе, в прямом смысле слова и вряд ли думал о ближних своих. Но хотя бы краем глаза…

— Зачем? — Он снова уселся за стол, сложив пальцы так же, как во время беседы с очередным пациентом. — Ищешь оправдание?

Вот уж нет. Оно у меня имеется, и давным-давно. С рождения, можно сказать.

Не нужно гладить меня по голове и говорить: ты все сделал правильно. Потому что я все равно не мог сотворить ничего другого.

— Из тех, кто не успел уйти, никто не выжил.

Понимаю. И уже принял как факт.

— И если твой друг был, как ты говоришь, без сознания…

То сам выбраться из рушащегося здания не мог. Разумеется.

— Верить — вовсе не плохо. Даже полезно.

А я верю? Да, Вася не похож на человека, который, вывернувшись из замысловатых ловушек, так легко пропадет в примитивной. Но там, в номере, когда он лежал и не желал шевелиться…

— Он бы стал тебя искать? Если бы выжил?

Хороший вопрос. Понятия не имею. Хотя, чтобы получить свою маржу — да. И это только ближе подталкивает к выводу о том, что…

— Он мог растеряться. В смысле, после крушения и поля, и гостиницы. Под всеми этими потоками. И просто не помнит. Или помнит слишком много всего.

— Тогда давай дадим объявление, — предложил Боря.

— Какое?

— О твоем пропавшем друге. Вдруг кто-то откликнется? Или даже он сам?

Я думал об этом. Немного. Но отставил в сторону, потому что…

— Я помогу с системой. Только нужно указать имя, расу, внешнюю модификацию контура.

Вот-вот. Особые приметы, да? А что я знаю о Васе, кроме имени? И то не факт, что настоящее. Даже описать внешность не могу: не с собой же сравнивать.

— Ну? Хочешь попробовать?

Больно чувствовать себя таким бесполезным и беспомощным. А еще — бессильным.

— Не получится.

— Почему?

— Потому что я не знаю ничего нужного.

— Совсем ничего?

Признаваться в своей убогости и вовсе противно. Но если природа обделила меня, то к другим она же могла оказаться щедрее, верно?

— Я не смогу объяснить, кого ищу.

Наверное, это мучительно — помнить все вокруг, до последней молекулы, и все-таки так лучше, чем копнуть память и выяснить, что она полна ощущений, а не знаний.

— Но я смогу понять, видели ли мою пропажу другие.

На подобный поворот событий я даже не рассчитывал. Предложить свидетелям обрушения и выжившим постояльцам гостиницы внушительную скидку на врачебные услуги… Аттракцион невиданной щедрости. Нет, конечно, это могло дополнительно расширить клиентскую базу, заодно отрекламировав нашу «семейную консультацию», но Боря ведь вовсе не должен был идти у меня на поводу. И Миша — тоже. А оба согласились. И торжественно вручили мне аналог флешки, который надлежало прислонить к стойке системы информации, чтобы пустить объявление в местную сеть.

Хитрецы.

С одной стороны, вроде бы предоставляли мне право и честь собственноручно исполнить желание, с другой — наверняка втайне надеялись, что, пока доберусь до места назначения, сто раз передумаю.

И надеялись вполне обоснованно: тот автомат, что стоял на выходе из переулка, не работал. По причине полного разгрома. Изящная ажурная конструкция, раньше похожая на бутон, теперь растопырилась во все стороны лепестками ободранной астры и была мертвенно-темна.

Это выглядело как предупреждение свыше. Как предостережение от последствий реализации моей навязчивой идеи. И наверное, стоило повернуться и отправиться обратно. Домой. Но отступление означало бы…

Что я в очередной раз оказался лохом.

Флешка, стиснутая в кулаке, впилась своими краями в кожу, но боль не возвращала к реальности. Наоборот, насмешливо советовала: хватит рыпаться, Стасик. Ты не просто ничего не можешь сделать. Ты ничего не можешь сделать как надо.

Я никогда ни на кого особо не злился. Потому что привык искать причины и объяснения. А еще, наверное, побаивался ощутить силу этого чувства. Почему-то с детства казалось, что злость — отвратительна. Что она обязательно затопит собой разум, превращая меня из человека в зверя, ни в чем не отдающего себе отчет. Этакого берсерка, закусившего край щита и яростно ринувшегося в последнюю атаку. Но наивные книжные представления о реальности оказались тем, чем и должны были оказаться.

Никакого тумана перед глазами. Никакого шума крови в ушах. Все совсем наоборот: четко, ясно, размеренно.

Ничего не знаю? Пусть.

Не вписываюсь в чужой мир? Плевать.

Пора довести до конца хотя бы одно дело.

Не получилось здесь? Пройдем вперед. Столько километров, сколько потребуется.

Этот автомат тоже разбит? Отлично. Шагаем дальше, за следующий поворот.

О, и здесь уже кто-то успел пошалить? Какие настырные вандалы, однако.

И сюда добрались? Можно только поаплодировать. Но этот мертвый цветок все еще искрит оборванными концами, а это значит…

Все верно. Вот они, голубчики. Двое с тесаками, напоминающими мачете, остальные, видимо, на подхвате и для массовки. Все — коброголовые, одного роду-племени. Хотя, постойте-ка: там, в самом сердце толпы, кажется, застряло несколько ящериц. Мелких таких, вроде гекконов.

— Смотрите во все глаза, парни! Нечасто увидишь, как бесхвостые ходят под себя.

Да ты сам с чистыми штанами не остался бы, окажись один против дюжины.

— А еще они сейчас будут плакать. Горько-горько. Это ведь все, на что они годятся.

Не представляю себе этот процесс. Моргать третьим веком — еще может быть. Но плакать?

— Только и умеют, что драть деньги за любой чих.

Коброголовые разряжены кто во что горазд, а на ящерицах одежда одинаковая. Как форма. С эмблемой. Какая-то городская служба, наверное.

— Быстро же вы подсуетились со своими услугами… А может, сами все и подстроили? Это же такой куш, что не проглотить.

Голос главаря, как мне его передают медузы, почти сочится медом, и вряд ли ящерицы понимают, о чем на самом деле идет речь, потому что на каждое слово согласно кивают.

— Только рановато вы обрадовались. Поиздержитесь на славу, пока будете все чинить, ясно?

Вот это всегда удивительно. Что в людях, что в нелюдях. Неужели простая истина о том, что за все платит налогоплательщик, до некоторых мозгов дойти не в состоянии? Ну порушите вы аппаратуру, а что дальше? Поставят новую и поднимут тарифы. Если уж ломать, то…

Хресь! То ли сталь у них на лезвиях лучше закалена, чем ажур справочного автомата, то ли вовсю действует принцип: сила есть, ума не надо.

— Как вам музычка? Греет душу?

Сейчас он занесет мачете для нового удара и…

Забьет еще один гвоздь в крышку моего гроба. А я снова стерплю, поклонюсь, повернусь и удалюсь восвояси. Не привыкать же, правда? Что дома, что тут, гопота везде одинакова. И всегда побеждает не здравый смысл, а грубая сила.

Сила, которой у меня никогда не…

— Может, хватит уже?

Я знал, что меня услышат, но не был уверен, что поймут: уж слишком большая пока сохранялась дистанция.

— Поразмялись, и довольно.

Надо же, поняли. По крайней мере, те, кто стоял поближе. И передали свои соображения о происходящем главарю.

— Ты что тут забыл?

— Акцию провожу. По раздаче бесплатных советов. Только сегодня и только сейчас. Организованным группам — скидка.

Где-то в глубине души понимаю: дурю. Кожей чувствую, что надо остановиться, попытаться исправить ситуацию. Но в голове как-то на удивление просторно. Не пусто, нет. Светло. Ясно. До самого горизонта — ровное поле. А над полем только небо без облаков. И ни дуновения.

— Протестные настроения демонстрируете? Похвально. Классовая вражда, она никогда никуда не девается, пока хоть кто-то хоть где-то хозяйничает, а другим не дает.

Все это надо было сказать раньше. Еще дома. Кажется, повод выдавался не раз и не два, но язык почему-то вечно норовил намертво прилипнуть к нёбу.

— Только не с того конца заходите, господа-товарищи. Не то рушите. Сорняки когда-нибудь пололи? Хотя куда уж вам…

Это несправедливо. Энтузиазм и энергия по закону подлости всегда даются тому, кто не знает, куда их на самом деле стоит прикладывать. И тому, кто от рождения тугой на ухо.

— А бордель что такое, знаете? Так вот, от того, что мебель покрутите и обои оборвете, девочки вас лучше обслуживать не станут. Бояться и то долго не будут, потому что все равно приползете за новой понюшкой удовольствия. А надо не ползать, а подняться на ноги и пошевелить мозгами.

Что толку было от местного «общения без границ»? Одна видимость. Не единение. Не общество. Общность, и та липовой оказалась.

— Вот зачем вы тут все собрались? Чтобы жить. И наверное, жили неплохо. Только как были каждый сам по себе, так и остались.

Дома, по крайней мере, все выглядело честнее: языковой барьер, который не переступить, потому что физически невозможно знать все наречия сразу. Но, как видно, главное препятствие кроется гораздо глубже.

— Неужели настолько трудно сосуществовать? Вам же это удавалось какое-то время. Или притворялись, а сами зубами по ночам в подушку скрипели? Так чему теперь удивляться?

Наверное, непросто признать право чужака на те же поступки, которые любишь совершать сам. Но может быть, нужно просто перестать делить все на свете на свое и чужое?

— Только одно правило затвердили: когда соседу плохо, мне — благодать? А не работает оно. И никогда не работало.

Куда вы денетесь с подводной лодки, олухи? Не понимаете, что сейчас вся доступная вам вселенная сконцентрирована тут, в обводах шипастой сферы, и настолько мала, что уже не распадется на княжества, графства и имения? Хотя нет. Все-таки сможет. Только это будет почище, чем ядерный распад.

— Все, что тут понастроено, возникло не потому, что кто-то один взмахнул палочкой. Десятки, сотни, может быть, тысячи. И все — в едином порыве. Вот тогда что-то получается, хоть хорошее, хоть плохое. Не нравится нынешняя жизнь? Флаг вам в руки и бог в помощь. Меняйте. Только вместе и открыто, а не кучками и исподтишка.

В обществе, где клич любого понятен каждому, и не уметь договариваться? Да на кой черт вам тогда весь это научно-технический прогресс сдался? Сидели бы по своим планетным норам и не высовывались.

— Природа и так вас развела по разные стороны, зачем еще усугублять? Неужели все те годы, что вы слышали друг друга, ничему вас не научили? Или, как это водится, слышали, но не слушали?

Если к хорошему привыкается быстро, к тому, что входит в тебя с молоком матери, даже привычка не требуется. Оно ведь всегда тут, всегда под рукой, безотказное и послушное.

— В кошельках друг у друга деньги считать бессмысленно. Тем более когда имеется общий кошель. Один на всех. Вам бы лучше подумать, как в нем прорехи залатать. Сообща.

Так горько и обидно, что аж плакать хочется. Я ведь думал, наивный, что здесь, в светлом будущем, все хоть немного другим стало, начиная с людей. И снова лоханулся в своих фантазиях. Что с рогаткой, что с гаубицей — питекантроп остается питекантропом. Пожрать, поспать, отыметь кого-нибудь, во всех смыслах, а главное, поставить высокий забор вокруг своих владений — такова она, вечная программа партии и народа.

— Если между собой дружить не научились, дружите против. Это же общая ваша беда, она для всех случилась, без исключения.

Если они меня сейчас прирежут, будет даже хорошо. Еще лучше, конечно, было отбросить сандалии заранее, хоть в той же гостинице: тогда не успел бы разочароваться. И умер бы в счастливой уверенности, что и дома когда-нибудь, вот-вот уже, все станет просто замечательным. Единым, прогрессивным, прекрасным и понятным для всех.

— Всегда есть другой враг, выше и дальше, чем вы видите. Противник, с которым действительно достойно сражаться. А вы… куличики в песочнице топчете. Не стыдно?

Для кого я вообще все это говорю? Наверное, по большей части для себя. Однако собственный голос слышу как доносящийся откуда-то издали. Эхом. Может быть, потому что он отражается от стен и по пустой улице возвращается обратно?

Э, да они же разбежались… И когда успели? Вроде еще минуту назад стояли, глазея, а теперь вокруг никого. Ни одной живой души. Бутон металлический, и тот мертвый.

Отправиться к следующему?

Сил нет, желания — тем более.

Кому вся эта лабуда вообще нужна? И мне-то не особо. Если Вася помер, его уже не вернешь ни стертыми ногами, ни другими жертвами. Если жив и здоров, но нарочно обретается в другом месте, что ж, имеет право. Хотя было бы неплохо узнать, почему он так решил. Или просто услышать, не важно что, пусть даже какую-нибудь ерунду вроде…

— Ну, Лерыч, ты зажег! Я бы попросил больше так не делать, но это, наверное, бесполезно?

Он стоит позади меня, шагах в десяти, не больше: это я узнаю, когда решаюсь обернуться.

Правое плечо упирается в выступ стены, ладони прячутся то ли в карманах, то ли в складках сюртука. Привычно лохматый. Непривычно озадаченный.

— И давно ты…

Здесь стоишь? То есть давно ты просто — здесь? Пожалуй, глупее и бессмысленнее вопроса не придумать. Тем более если ответ известен: с аукционного дома как минимум. Но если учесть, что туда мой странный приятель вряд ли заявился случайно, вся эта катавасия длится уже бог весть сколько времени.

— Тебе в рот стоило бы вбить кляп. Чем раньше, тем лучше. Вот так, словно ничего не случалось. Мы все те же, все там же. И мне снова становится наполовину обидно, наполовину стыдно.

— Я ничего такого не говорил.

Вася меланхолично парирует:

— Ну это как посмотреть. По сути, да, ничего нового. А вот по форме… Молодецкий задор пополам с проникновенной истерией — коктейль в стиле приснопамятного папы Пия Пятнадцатого, незадолго до получения им ранга блаженного.

Сам знаю, что получилось как-то нелепо. Сорвался. Или взорвался? Наверное, надоело смотреть на чужую тупость. Хотелось… Ага, общения. Хотя обычно присутствие толпы действует на меня обратным образом. В любом случае, запал если и был, то благополучно иссяк, особенно когда на голову холодным душем пролилась очередная новость.

Странно только одно: почему я ничуть не удивлен? Почему ощущение такое, будто все как раз встало на свои места?

— Лучше бы нам убраться отсюда поскорее. Согласен?

Естественные решения. Простые действия. Может, так оно и правильнее. Вычеркнуть пару прошедших дней из календаря — чего проще? Или вообще посчитать случившееся сном. Дурным, назойливым и совершенно нереальным.

— Эй? — Его пальцы щелкнули прямо у меня перед носом. Думает, я в прострации? Зря. Пусть ярость ушла, но ясность сознания никуда не делась.

Хуже всего, что даже спрашивать его ни о чем не нужно. Во-первых, соврет — недорого возьмет. Во-вторых, а смысл?

Мы о чем-то договаривались? Обменивались обещаниями? Клялись в верности и преданности? Да ни черта! Я тупо плыву по течению. Вася основную часть нашего совместного времени явно и показательно развлекается. Берет от жизни все, как говорится. А взять, похоже, способен многое. Одно то, как он разделался с Коляновым громилой, уже тревожный показатель.

— Я тебя на закорках не потащу, не надейся. Никогда не любил работать муравьем.

Ну еще бы! В Спящую красавицу играть куда как приятнее.

И все же язык чешется. Да так сильно, что не успокоюсь, пока не выдавлю из себя:

— Почему ты…

Вот с чем у него полный порядок, это со взглядом. Прямой, внимательный, почти изучающий. И ни в малейшей степени не виноватый.

Как спросить правильно: притворялся? Прикидывался? Глупо пошутил? А впрочем, подбор слов вряд ли важен. Ведь все Васины поступки вытекают из его уникальной лохматой природы.

— Почему продолжал лежать?

Вопрос, конечно, не должен был поставить в тупик, но ответ прозвучал быстрее, чем я надеялся:

— Хотел посмотреть, что ты будешь делать.

Ну что, Стасик, получил? И как, понравилось?

Есть такие люди на свете, как Вася, и встречаются очень даже часто. Товарищи с шилом не в одной только заднице, а во всех частях тела сразу. Обычное течение жизни кажется им невыносимо скучным, и едва выпадает шанс вытворить что-нибудь эдакое, начинается сущий цирк. С конями и клоунами. Причем, в роли тех и других выступают…

А меня кем определили на этот раз? Коверным?

Вот это почему-то вовсе не обидно. Просто больно.

— И как? Насмотрелся?

Я ведь не боялся. Ну того, что он может умереть, и всего такого прочего.

Страшно было не выполнить свой долг. Страшно было узнать, что понял указания как-то не так и совершил непоправимое. Страшно было не оправдать доверие, пусть при внимательном рассмотрении оно оказалось всего лишь насмешкой.

— Тогда отвали от меня на фиг.

За шутки над святым обычно бьют морду. Друзья. Друг другу. Но это, увы, не наш случай.

Сколько мне еще придется быть для всех куклой? Наверное, до конца жизни. Платьица, косички, бантики, игрушечные домики, шаги по расчерченным клеточкам… E2-E4. Если повезет, доведут до края доски. Если не заскучают и не отложат партию.

Хочется что-то сделать, чтобы почувствовать себя живым. Например, со всей дури заехать кулаком по щербатой стенной пластине. Размолотить костяшки в кровь. Стукнуть так, что зазвенишь сам, от пяток до затылка.

Хочется.

А не получится: Васины пальцы ловят мое запястье стальным браслетом еще на замахе.

— Зачем ты собираешься обидеть стену?

— Затем, что она не даст мне сдачи.

— Дело только в этом?

Даже не улыбнулся. Только добавил во взгляд…

Какое щедрое предложение, ну надо же! Только зря потрачено. Обойдусь.

Он бы и так не ответил. Даже если бы мне удалось провести удар, что весьма и весьма сомнительно. Потому что не посчитал бы нужным. Наши весовые категории находятся на разных концах шкалы, и я для Васи все равно что младенец, а драться с детьми…

Меня здесь никогда и никто не будет принимать всерьез. Это логично, естественно, правильно и нормально. Это данность, которой при желании можно очень выгодно воспользоваться. Это заветная мечта многих: вечно перекладывать ответственность на чужие плечи. Это искушение почище, чем испытания святых. Ключ от всего мира. Нужно лишь протянуть руку и…

Кстати, о руке:

— Пусти.

— Остыл?

Даже не нагревался. Хотя, и вправду стало немного теплее. Где-то внутри.

— Не будешь больше чудить?

Мне ведь с самого начала не позволяют ничего делать. Опекают со всех сторон. Наверное, подсознательно догадываются, что без присмотра кончусь в два счета. И наверное, пора уже согласиться, принять эту настырную заботу, оставить решения целиком и полностью на совести окружающих. Сколько можно пытаться заявить о себе то, что никто не желает слышать?

— И пойдем уже. Хорошо?

Быть послушным всегда проще, чем оставаться самостоятельным. Хотите думать за меня? Да ради бога.

— Хорошо.

Сейчас мы вернемся, пообедаем за общим столом, Вася снова спрячется в тенях, Миша с Борей продолжат прием, таская меня из кабинета в кабинет, и все пойдет своим чередом.

Если сможет пройти сквозь внезапно возникшую преграду.

Их не так уж много — фигур, бочком выползших из ниш и простенков. Может, всего пара дюжин, но узкая улица кажется забитой разношерстным народом. Здесь есть и ящерицы, и квакши, и кто-то действительно космато-шерстистый. Высокие, низкие, округлые, худосочные. Они явно не понимают друг друга, просто физически не могут, но им все равно, кто стоит по правую и левую руку.

Потому что все собравшиеся смотрят только на меня.

Тягучее молчание продолжается несколько минут, пока наконец откуда-то из-за спин не выбирается вперед ребенок. То есть мне представляется, что это ребенок, потому что он… она маленькая, хрупкая, и ее глаза распахнуты так широко и невинно, как не получится ни у одного взрослого.

Девочка подходит ко мне не вплотную, а почтительно останавливаясь примерно в трех шагах. Но ей все равно приходится поднять голову, чтобы посмотреть мне в лицо и спросить:

— Ты правда знаешь, как нам всем теперь быть?

Вот тут ясность вдруг заканчивается, и в голове все начинает смешиваться. Неудобоваримой кашей.

Лица. Взгляды. И те и другие исполнены надежды. Отчаянной, но пока еще светлой. Слепящей мои собственные глаза и заставляющей их слезиться.

— Ну где тут ваш умник?

Вот этот голос звучит иначе. Грубо, бесцеремонно и самоуверенно. Ему уж точно никакая надежда не нужна.

— А ну, брысь отсюда!

Приказ не подразумевает возражений, но местные жители не спешат расходиться. Лишь нехотя расступаются, пропуская вперед группу решительно настроенных коброголовых. Вожак у уличной шайки теперь новый, явно постарше прежнего и заметно массивнее.

— Это ты тут воду мутишь?

Перспективы вполне понятны: передо мной не переговорщики, а группа зачистки. Значит, моя речь все-таки произвела впечатление. Знать бы еще, на кого какое… Хотя, наверное, это уже не важно.

— Не будешь трепыхаться, не будет больно. Уяснил? — Нож в его лапе совсем небольшой, с тонким лезвием, похожим на скальпель. — Ну-ка, открой рот пошире и скажи…

— Они скажут лучше, — глухо произносит Вася за моей спиной, а слева и справа от меня с тихим шипением выдвигаются клинки.

Длинные, плоские, вроде бы неподвижные, но по поверхности каждого с короткими интервалами пробегает волна, мутящая воздух маревом. И видимо, аргумент предъявлен весомый, потому что коброголовые понятливо рассредоточиваются, едва мы начинаем движение.

Лезвия защищают меня с флангов, Васина фигура — с тыла. То, что сам он со спины не прикрыт ничем, я соображаю, только когда улица заканчивается звездообразным перекрестком, но это уже не имеет никакого значения, потому что ухо обжигает приказ:

— А теперь руки в ноги — и дёру!

Миша прикрыл за собой входную дверь, потоптался у порога, то ли чистя подошвы своих ботинок, то ли о чем-то напряженно размышляя, потом отогнул уголок жалюзи и через образовавшуюся щель посмотрел на улицу.

— Какая-то непонятная ажитация с утра пораньше, и вся под нашими окнами… Твоих рук дело, Орри? Еще один гениальный рекламный ход с невообразимыми последствиями?

— Иши, я ни сном ни духом!

— А кто тогда?

Мне захотелось засунуть голову в песок или в панцирь, но ни того ни другого поблизости не наблюдалось.

— И добро бы страждущие были, так нет же. Только носы во все щелки пытаются засунуть.

В качестве подтверждения своих слов Миша неожиданно распахнул дверь, и толпа, очевидно, еще секунду назад к ней прильнувшая, прянула назад. Но недалеко.

— Групповое помешательство налицо. Жаль, не моя специализация.

Их явно стало намного больше, если сравнивать со вчерашним вечером: еще под ночь на нашей обычно малолюдной улочке прохожие начали задерживаться и кучковаться. Я предполагал, что это случайность, что утро вечера мудренее, но, как выясняется, снова ошибся. А с другой стороны, покачиваясь в гамаке на сон грядущий…

Кстати, о спальном месте.

На Сотбисе личное свободное пространство невелико: вся мебель, которую можно компактно сложить, за ненадобностью тут же складывается. Поэтому ничего удивительного нет в отсутствии нормальных кроватей. Вечером развесил постельку, утром сложил, как ее и не было — удобно, эффективно, рационально. Но когда я в первый раз увидел, на чем мне предлагается спать, подумал, что это станет очень большой проблемой.

С детства ненавидел гамаки. С того раза, как «перекачался». Сначала-то было весело и даже приятно, но удовольствие в какой-то момент сменилось беспомощным ужасом, о котором вспоминать не хотелось. Поэтому, забираясь на шаткое сооружение, я думал, что не пролежу спокойно и пяти минут, но…

Вместо тревоги на меня нахлынуло спокойствие. Всепоглощающее. Про такое обычно говорят: как в материнской утробе. Практически снизошла благодать Господня, сгладившая следы волнений прошедшего дня. Я лежал, понимая, что совершенно ни на кого и ни за что не сержусь. Даже лучше: готов принять весь окружающий мир, чохом и скопом. Меня почти тянуло выйти на улицу, чтобы снова встретить сотни взглядов и соединить сотни сознаний в единое целое.

И вытянуло бы, наверное, но вовремя подкравшийся сон успел пресечь эти поползновения.

— Подобное единодушие — явление нечастое, даже в условиях исправно работающего инфополя, а уж сейчас…

Да, как ни странно, слухи исправно разлетались вокруг и без всяких технических ухищрений. Кто знает, возможно, уже весь Сотбис от мала до велика был извещен о моих вчерашних похождениях. А самое главное, можно было спорить, что смысл сказанного после передачи через двадцать пятые руки ровно столько же раз перевернулся с ног на голову.

Похоже, Вася был совершенно прав насчет кляпа. Но, может, все еще рассосется? Я больше публичных выступлений пока не планирую, а народ погудит-погудит, да и успокоится в конце концов…

Шуррх.

Дверная створка, только минуту назад задвинутая Мишей, вновь медленно поехала в сторону, открывая вид на по-прежнему тихую толпу, которая теперь служила фоном для небольшой, но крайне занятной делегации.

По углам своеобразным каре высились четыре крокодильих фигуры в мундирах, нарядно сверкающих галуном. Внутри охраняемого периметра находились трое: на заднем плане ящер, поддерживающий под руки кого-то, закутанного в плащ, впереди — коренастый плоскомордый кот, мягко-пушистый даже на взгляд. Правда, тискать его почему-то не хотелось. Наверное, потому что круглые желтые глаза смотрели так, как кошачьим и положено. Со снисходительным превосходством.

— Ваше высоко-мэрие! Чему обязаны столь неожиданной честью?

В принципе, о пришельце больше можно было ничего не рассказывать: приветствия Миши вполне хватало, чтобы сделать все необходимые выводы.

Кот конечно же на проявленную дерзость внимания не обратил: вальяжно прошелся по крохотному холлу, присматриваясь к мебели. Ничего подходящего своему статусу, видимо, не обнаружил, поэтому остался на ногах, но выглядел при этом так, будто восседал на троне.

— Ученые давным-давно ломают копья в спорах о диалектике сознания. Одни утверждают, что человек не способен измениться, начиная с момента зачатия, другие говорят о постоянных и непрерывных изменениях. Знали бы они, что сейчас я воочию наблюдаю перед собой дуализм, способный положить конец всем их спорам!

Ничего хорошего такое начало беседы не предвещало, но Миша все-таки не сдался раньше времени:

— Господин мэр пришел, чтобы осчастливить нас своим открытием?

— Полагаю, гражданин Иш-Шан, счастья в вашей жизни хватает и без моего участия. Наверное, его даже слишком много. Столько, что им можно щедро поделиться.

— Я плачу налоги, господин мэр.

— О, как и все мы. Как и мы все.

— Я следую каждой букве закона.

— И это могло бы свидетельствовать об изменениях… О да, могло бы. Но, как я говорил ранее, вы изменились не меняясь. Нашли другой способ возмущать общественное спокойствие.

— Господин мэр?

Миша все еще ничего не понимал, Боря — тем более, а вот у меня на затылке волосы начали вставать дыбом.

— И ловко все рассчитали, надо отдать вам должное. Период официальной недееспособности, правда, очень короток, но судя по тому, как рьяно вы взялись за дело, его вам хватит с лихвой. Не правда ли, гражданин Иш-Шан?

Представляю, что именно из моего импровизированного выступления добропорядочные обитатели Сотбиса донесли до своего мэра… Хотя лучше не представлять: нервы целее будут.

— Время, место, обстоятельства: учтена любая мелочь. Я бы подумал, что вы приложили руку и к нашему общему бедствию, но нет ни одного факта, хотя бы намекающего на это. По крайней мере, пока нет. Вы меня понимаете?

Плохо, когда четких знаний катастрофически не хватает. Можно догадаться о многом, почти обо всем, что имеет в виду кот, но слишком легко из-за одного неверного вывода уйти в сторону, противоположную истине.

Миша, к его чести, мучиться догадками не стал, а просто взял и попросил:

— Будьте так любезны, господин мэр, сказать прямо, в чем меня обвиняют. На этот раз.

О, так докторские преступления против общественных устоев случались и раньше? Положим, фиктивный брак был первым из них, но, похоже, совсем не последним.

— Подстрекательство к бунту. Вчера, во второй половине дня. На Пятой аллее.

— Меня там не было, хоть у кого можете спросить.

— Вас? Да. Но ваше орудие сработало безотказно.

Мишины глаза поползли на лоб.

— Какое еще…

Вместо ответов и объяснений кот торжественно повернулся ко мне:

— Сколько времени ушло, чтобы отрепетировать ту речь?

Надо было что-то сказать. Хоть что-нибудь. Но уж слишком выразительно Васина рука помахивала платком, в назначении которого можно быть вполне уверенным.

— Он принуждал тебя? В обмен на усыновление? Или это была добровольная взаимная договоренность?

А голова у кота между ушей совершенно плюшевая, так и тянет провести по короткому ворсу ладонью.

— Ты можешь сознаться во всем без опасений. И я гарантирую…

— Довольно, господин мэр. Что бы мой сын ни сказал вчера, сегодня и завтра, он имеет на это право. Как законный гражданин Сотбиса. У нас здесь свобода слова, помните?

Кот занятно, но совсем не смешно сморщился:

— Свобода, да. Ставшая достоянием избранных. Вернее, избранного. — Он смотрел на меня снизу вверх. — Это символично. И даже приемлемо, но лишь в одном случае…

Дальше точно должна была начаться торговля. Немного запугиваний, немного многозначительных умалчиваний — и клиент готов к сотрудничеству. Обычная тактика типа, обладающего большими ресурсами, но не теми, которые нужны и полезны именно сейчас. Сколько таких бесед я краем уха слышал в исполнении Фани? И не сосчитать.

— Ты можешь принести избавление всем нам. А потом избавить Сотбис от своего присутствия. Навсегда.

— Господин мэр, вы угрожаете? — бесстрастно уточнил Миша.

— Я предлагаю взаимовыгодное сотрудничество.

— Как именно прикажете вас понимать?

Кот недовольно фыркнул и махнул рукой, подзывая к себе ящера:

— Прежде чем спрашивать, стоит ознакомиться с ответами, которые уже получены. Вы — доктор, вы все поймете сами.

Под плащом обнаружился геккон, вроде тех, что вчера были отряжены на починку информационных стоек, правда, очень квелый и безучастный: даже когда капюшон упал с его головы, глаза несчастного никак не отреагировали на изменение освещенности.

— Прошу вас.

Миша не стал ждать от мэра повторного приглашения и принялся за осмотр новоявленного пациента. Возился недолго, потом кивнул Боре. Тот выполнил свою часть задачи еще быстрее: просто взглянул пристально и тут же скорбно качнул головой.

— Что скажете? — поинтересовался кот.

— Клиническая картина совершенно ясна. Но вот ее происхождение…

— Надеюсь, вы понимаете всю серьезность случившегося?

— Да, господин мэр.

Сладкая парочка понимает, уж точно. Но может, и мне кто-нибудь что-нибудь объяснит?

— Он работал на участке обслуживания генератора. Во внешнем секторе. Тем, кто находился во внутреннем, повезло гораздо меньше: их контур выжжен дотла. Полторы сотни неизлечимых калек. Конечно, они получат пожизненное содержание и пенсию для семей, но только в том случае, если все вернется обратно. Слышите, гражданин Иш-Шан? Обратно. А не туда, куда вы с вашим приемным отпрыском желаете нас завести. Но, впрочем, вы ведь можете позаботиться о них и сами… В качестве акта доброй воли. Вы же не откажете страждущим? Потому что, если откажете, это вряд ли хорошо отразится на вашем бизнесе.

Милый шантаж, ничего не скажешь. И судя по тому, как Миша напряженно молчит, очень действенный.

— Доступные в настоящее время специалисты не могут сказать, чем вызваны такие травмы. Возможно, оружие. Возможно, что-то иное. Нюхачи, к примеру, утверждают, что наткнулись на биологический след. Результаты анализов, разумеется, получены, но поскольку мы отрезаны от баз данных, всему этому грош цена. Достоверно известно только одно: воздействию подвергается исключительно второй контур. Что подводит нас всех к заключению…

О том, что, когда нет мозгов, сотрястись они не способны. Прямо как у меня.

— Риск все равно велик, — возразил Миша.

Кот кивнул:

— Разумеется. Но для вашего приемыша он существенно ниже, чем для всех остальных.

— Ниже, но не нулевой. Гораздо разумнее пригласить…

— Кого-то со стороны? О да. И сколько на это уйдет времени? Страшно подумать. К тому же месяцы напролет Сотбис будет терять аукционные доходы. А как на это посмотрят граждане? Особенно когда узнают, что промедлением они обязаны именно вам?

Распнут. Или линчуют. Или то и другое одновременно, к гадалке не ходи. Пожалуй, такая угроза куда страшнее невменяемых иждивенцев.

— Но если всего один гражданин возьмет на себя смелость… его героический поступок будет отмечен. Обязательно и соответствующе.

Ага. Скромный памятник в каком-нибудь местном скверике. Бюст. А может, только голова. И конечно же посмертно.

— Лично я не буду торопить вас с решением. Найдется много других нетерпеливых желающих, уж поверьте.

Ну вот, все точки и расставлены. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

— Вы знаете, где меня можно найти.

Выходил вон кот по-прежнему величественно: видимо, рассчитывал переступить порог под приветственные возгласы собравшихся, но ни единого звука так и не раздалось.

Мы все — оставшиеся — тоже молчали. Не знаю, о чем размышляли Миша с Борей, а у меня в голове крутилась совершенно неуместная мысль. Даже дурацкая.

Смешно сказать, ребенком ведь мечтал, что однажды у меня обнаружится какой-нибудь замечательный талант, который поможет выделиться, выдвинуться и вообще стать знаменитым. Потом, правда, эти мечты ушли на второй план, а со временем и еще дальше, но окончательно не забылись, и теперь…

Талант, как оказалось, имеется. Яркий, мощный, практически сногсшибательный: уникальная способность все портить. Причем не себе, это было бы слишком просто. Нет, всем вокруг, но в первую очередь тем, кто по неосторожности пустит меня в свою жизнь.

Может, здешнее общество и продвинутое, спорить не буду. А все же мои прежние соотечественники действовали куда как предусмотрительнее. Или суевернее? В любом случае, старательно держали дистанцию, даже если не отдавали себе в этом осознанный отчет. И жили счастливо, чего не скажешь о двух незадачливых бизнесменах, которые…

— Сволочь. — Миша произнес это слово спокойно и очень тихо, но почему-то было понятно: он разъярен не на шутку. — Привык все делать чужими руками.

— А как же иначе? Свои-то коротковаты, — мрачно поддакнул Боря.

— Зато соображает быстро. Два и два сразу сложил не задумываясь.

— На то он и мэр. Мы же все не жену выбирали, а босса.

— Выбрали, на свою голову.

— Все-таки он хорош. Пусть не для нас с тобой, но…

— Это конец, Орри. Простишь меня?

— За что?

Миша виновато улыбнулся:

— Моя же идея была. С контрактом, и вообще.

— Отличная она была! Даже не думай другого.

— Я справлюсь, не бойся. В конце концов, речь шла только обо мне, значит, ты можешь…

Боря возмущенно хрюкнул:

— Мы партнеры, помнишь? И никто друг друга бросать не станет. Ни во благо, ни во зло. Еще не факт, что он сделает то, о чем болтает.

— Сделает или нет, житья нам здесь уже не будет.

— Да и пусть! Что, на Сотбисе весь свет клином сошелся?

Строят планы на будущее, отставив в сторону настоящее.

Уверенно, деловито, понимая друг друга с полуслова. Ими можно только восхититься, но…

Где же во всем этом мое место?

— Эй, папаши. Можете взять паузу минут на пять?

Обернулись они синхронно, как и всегда. И хором же спросили:

— Что случилось?

— Вы уже все для себя решили, да? Так я, представьте, тоже.

Дело не в благодарности. И не в чувстве вины, хотя оно наверняка стало бы только крепнуть с каждым днем.

Если я действительно могу оказаться полезным там, где оказались бессильны все остальные, это шанс, от которого нельзя отказываться. Шанс хоть что-то доказать. Не другим, конечно: им по большому счету на меня плевать. Себе. Только и исключительно себе. Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые…

— И чем хлопать глазами, лучше бы объяснили, как добраться до резиденции вашего мэра.

— Ты не обязан это делать.

Ага. Особенно после того, как его высоко-мэрие прямо, внятно и доходчиво объяснил все своеобразие текущего момента. Если местное правительство начнет применять карательные санкции к моим приемным родителям, я ведь тоже пострадаю. Никуда не денусь: вспомнить хотя бы о банальном отсутствии собственных финансовых средств. И даже если на минутку допустить, что кое-кто скрепя сердце взял бы меня на содержание…

Да ну на фиг. Достаточно и того, что он сейчас прется вместе со мной к черту на кулички. В смысле, к генератору.

Самым приятным в сложившейся ситуации было то, что нарочно звать или приглашать Васю не требовалось: подхватился и побежал, что называется. Ну а как иначе? Приключения, все такое. Любимое занятие.

Самым неутешительным — то, что в одиночку я бы плутал по служебным коридорам до второго пришествия. Даже с выданным на руки атласом поэтажных планов.

— Слишком рискованно.

Да кто бы спорил? Но тут уж лучше действовать по принципу: «Хотели? Получите, распишитесь!» Ничто так не убеждает, как практический опыт.

К тому же какой смысл тянуть кота за хвост? То есть напрягать мэра ожиданием? Ни неделя, ни месяц не превратят меня в коммандос, так что лучше уж по свежим следам, без промедлений, которые смерти подобны, и вообще…

— Что ты собираешься там делать?

Зайду и выйду. Ну еще посмотрю что к чему. Если, конечно, пойму, что именно вижу. Все равно дальше меня никто другой зайти не сможет: периметр оцепления остался далеко позади, и вокруг теперь нет ни души, что означает…

Начинается запретная зона. Смертельная для любого дважды оконтуренного. Например, для того, кто шагает рядом. И, похоже, стоит ему напомнить:

— Вот кто ничем никому не обязан, так это ты.

Раздражает, когда он так смотрит. С непроницаемым выражением типа: «Много ты обо мне знаешь!»

— И для тебя тут точно опасно.

Вместо ответа Вася начинает закатывать рукава. С совершенно ясной целью, которая мне нравится намного меньше, чем его лохматое общество.

— Не, не, не! Хорош фокусничать!

— Я могу приглушить свой контур. До минимума. И перегрузка, даже если случится, не вызовет фатального…

— Сказал же, хорош!

С меня хватило и одного представления. Но тогда я хотя бы не догадывался о возможных осложнениях, а теперь, взглянув на потерпевшего и прослушав Мишину лекцию (в адаптированном изложении, конечно), не горю желанием наблюдать прежний спектакль на бис.

— Не все так страшно, — улыбнулся Вася.

Охотно верю. Ну почти. Верю то есть. Только дело в другом.

— А я вообще не хочу бояться.

За кого-то второго, третьего и далее по списку. За себя перестал уже давно. Наверное, когда сломал ногу. Ну не то чтобы сломал: была просто трещина в кости, довольно просто и быстро заросшая, но это помогло мне понять главное. Твоя боль — твое личное дело. Ты можешь ее перетерпеть. Можешь научиться не замечать. Можешь сделать частью своей жизни. В любом случае, она — родная. А когда сталкиваешься с чужой…

— Вот оно. Стартует прямо отсюда.

Всего лишь еще один коридор, похожий на все предыдущие. Прямой, насколько можно видеть. И где-то в самом его конце находится арка дверного проема. Открытая. Хотя, закрытых дверей на нашем пути не встретилось вовсе: когда вырубился генератор, сработала аварийная система. Освободила все проходы на случай экстренной эвакуации.

— Дальше как раз аппаратная.

Какая-то сотня метров, и финиш. Надеюсь, красную ленточку уже натянули?

— Что-то знакомое. Я должен знать, что это. Точно должен.

— Мм?

Вася хмуро всмотрелся в сумерки коридора:

— Сам ничего не чувствуешь?

Кроме усталости от долгого марш-броска?

— А что чувствуешь ты?

Снова улыбнулся. Чуть более криво и совсем невесело.

— Приятного мало. Напоминает паутину, край которой тебя зацепил. И чем больше стараешься ее отодрать, тем только больше запутываешься. А еще просто — путаешься.

— То есть?

— Связи начинают пропадать. Между событиями и ощущениями. Грубо говоря, примерно на середине этого коридора я, к примеру, перестану понимать, куда и зачем иду. Не забуду, но… все перемешается так, что обратно по полочкам уже не разложишь.

Все-таки слишком много они завязали на этот свой контур. Ведь если он именно второй, то должен быть дублирующей системой, а не основной. Так почему же…

Хотя догадываюсь. Потому что к хорошему всего лишь быстро привыкаешь, а к лучшему — прикипаешь. Сразу и навсегда.

— Пожалуй, я и правда не рискну туда войти, — резюмировал Вася.

А я о чем говорил?

— И не надо. Жди тут.

— Чего ждать-то?

— Понятия не имею. Либо я вернусь, либо… Тогда скажешь мэру: пусть переходит к запасному варианту.

— Возьми-ка.

Уродливая штуковина, отдаленно напоминающая… ну да, пистолет.

— Думаешь, мне придется кого-то убивать?

— А ты сможешь?

— Э, чисто технически…

— Из этого не убьешь, не волнуйся. Травматика: огнестрельное оружие здесь запрещено.

— Тогда на кой оно мне?

— Просто пальнешь куда придется. Три раза подряд, если все в порядке. И один, если…

Да, рефлекторно палец на спусковом крючке успеет дернуться. Скорее всего.

— Я услышу.

Или вправду бояться нечего, или он нарочно так себя ведет, уверенно и почти беспечно. Но, пожалуй, это приносит свои плоды. Успокаивает.

— Ну тогда слушай. И не вздумай фокусничать, ясно?

Ухмыльнулся:

— А то что?

Что-нибудь придумаю. Не важно. И месть моя будет страшна.

— Откачивать точно не стану.

— Согласен.

Оружие, хоть и номинальное, вроде должно было добавить энтузиазма, а на деле эффект получился обратный: только оттягивало руку и мешалось. Путало мысли. Правда, совсем не так, как рассказывал о своих ощущениях Вася.

Я никогда в жизни не стрелял по живым мишеням и не горел желанием приобретать подобный опыт. Но кто-то живой там, в аппаратной, определенно был. И нюхачи это утверждали, и мой лохматый друг напоследок туманно высказался в том смысле, что угроза именно одушевленная. Значит, конфликт обязательно возникнет, и его придется каким-то образом решать.

Того, что на меня накинутся прямо за порогом, опасаться не приходилось: если террорист, отключивший генератор, хотел и мог это сделать, то сделал бы сразу, не подпуская близко. Да и Васю, к примеру, привел бы в прострацию, едва заметив. Но смертоносное поле не меняло своих очертаний, а значит…

Но сначала нужно преодолеть сумеречную зону коридора.

Я должен был почувствовать себя нехорошо. Так случалось всякий раз, когда мне приходилось попадать в плохо освещенное пространство. И, делая первый шаг, я автоматически готовился к наплыву давно привычных ощущений, однако они…

Не пришли.

Можно сказать, случилось обратное: темно-серая полупрозрачная пелена оказалась мягкой и заботливой. Мне стало даже хорошо. Настолько, что захотелось остаться именно тут, в этом пустом, тихом, уютном местечке, где до меня никто и никогда не сможет добраться. В надежной, неприступной… норе.

Господи, о чем это я думаю? Какая еще нора? Я что, крот? Да ни разу! Я не люблю темноту. Не люблю от слова «совсем». И лучше поспешу туда, откуда исходит какой-никакой, а свет, чем еще хоть мгновение…

Тишина. Покой. Сосредоточение. Оно ведь мне нужно. Зачем-то. Или станет нужно совсем скоро.

Я же смогу сюда вернуться? Да не вопрос. Только дело сначала доделаю.

Вот и арка. Высокая, в полтора моих роста. А за ней…

Водопады света.

Не цельные, а распадающиеся на отдельные капли-символы, но текущие непрерывно и неустанно. Кое-где сгруппированные в пухлые ручейки, кое-где остающиеся отдельными струями. И конечно, проходящие через мою ладонь насквозь, не оставляя ни малейшего ощущения.

Все это, видимо, и есть информация. Данные. Сведения, собранные из тысяч сознаний. Но сейчас она просто переливается из пустого в порожнее, такая бесценная и бесполезная одновременно. Одинаково ослепительная и белоснежная на всем своем протяжении. Хотя…

Вот конкретно здесь огоньки почему-то красные. Мигающие.

— Эй, малохольный, стой, где стоишь! Я еще слишком молода, чтобы умереть. Хотя, какой смысл распинаться, ты же все равно ни хрена не соображаешь… А ну кыш отсюда! Задний ход, давай-давай!

Семафорную азбуку мне изучать не довелось, но эти судорожные взмахи можно было понять и без предварительной подготовки: они велели убираться обратно в коридор или хотя бы подальше от узора, вывешенного в воздухе гирляндой алых светлячков.

— Вон, прочь, брысь!

Такие же символы, как и все остальные. По крайней мере, очень похожие. И бесплотные настолько, что их даже не сожмешь в…

— Капец. Недолго музыка играла. Прости меня, мама, свидимся скорее, чем рассчитывали.

Да, как я и думал. Все та же чертовщина, для которой мое тело попросту не существует. И глаза, только что побывавшие испуганно зажмуренными, уже следят за тем, как огонек пропадает в моей ладони, чтобы беспрепятственно появляться снова то с одной, то с другой стороны.

— Хрена себе, чудеса на виражах!

Мне впору выразиться примерно так же, потому что в сердце редкой, но, видимо, непреодолимой алой сети находится не какое-нибудь ужасающее воображение многолапое чудовище, а самая обыкновенная девчонка.

Лет четырнадцати на вид, угловатая и худющая: набор для холодца, одним словом. Вместо нормальной одежды — какие-то ленты, грязные и сильно потрепанные. Да и сама чумазая, как цыганенок, а волосы висят грустными сосульками.

Хуже всего, что не страшная она ни разу. Скорее забавная. Особенно когда растерянно гримасничает, разглядывая меня.

— Что же ты за чудо-юдо такое?

Наверное, надо вернуться к Васе и рассказать ему, что тут творится. А впрочем…

Может, стоит попробовать установить контакт? Тем более, девчонка явно расположена к общению. Практически изголодалась, судя по интересу, с которым на меня смотрит.

— Давно здесь сидишь?

— Оно еще и разговаривает? Офигеть!

Кем бы она ни была, в злой умысел как-то не верится. И в то, что именно эта худышка отключила генератор, — тоже.

— Тебя ведь вообще быть не должно. В природе. А, все, поняла! Глюки пошли. Рановато они, ну да что поделать? Кушать надо лучше.

Она зашарила руками по полу под собой, вытащила узелок, развернула. От странных ошметков пахнуло чем-то вроде крови. Девчонка поворошила их пальцами, сгребла в горсть и начала рассыпать вокруг, приговаривая:

— Ловись рыбка, большая и маленькая.

Кого, интересно, она собирается сюда приманить? Местный аналог крыс, что ли? Фу, какая пакость. Съедобная, наверное, но…

— Это будет вкуснее. Правда.

Девчонка уставилась на леденец так напряженно, что аж глаза свела к переносице.

— Возьми. Тебе сладкое явно не повредит.

Взгляд медленно пополз с леденца дальше и выше. И пальцы потянулись вовсе не за разноцветной конфетой.

— Правда, что ли?

Ладошка у нее была прохладная, и когда коснулась моей щеки, это оказалось даже приятно. Потому что внутренний жар, мучивший меня с самого утра, продолжал потихоньку нарастать.

— Ты настоящий?

— Так возьмешь или нет? А то я и сам не отка…

Цап! За ее движениями уследить не получилось: леденец в мгновение ока переместился из моей руки в тонкогубый и широкий, что называется, лягушачий рот. А парой секунд спустя мне вынесли вердикт:

— Настоящий!

Правда, прозвучало это слово не слишком разборчиво, потому что конфету во рту девчонка катала почти яростно. И уничтожила в считаные мгновения.

— А еще есть?

— Дома. Сколько хочешь. И я бы даже сходил за ними, но лучше…

— Лучше?

— Если мы сделаем это вместе.

Она насупилась:

— Не могу.

— Почему?

— Так вот ведь… — махнула рукой, указывая на алые огоньки.

— Что это такое?

— В самом деле не знаешь или прикидываешься?

— Не знаю.

— Бомба. И она взорвется, если я… или кто-то другой пересечет черту.

Вон ту, вешками отмеченную прямо в воздухе? Что ж, все вполне понятно. И предсказуемо.

— Кто — другой?

— Да все равно кто. Только не такой, как ты. Таких, как ты, вообще не существует. Только в сказках. Немного.

А еще в антропологических музеях, наверное. В качестве ископаемых экспонатов.

— Я тебя вижу, но тебя нет.

Кажется, начинаю понимать.

— А видишь кого-нибудь, кто есть?

Она пожала плечами:

— Да, ошивается один. На самой границе.

— Границе чего?

На меня посмотрели. Задумчиво.

— Я — страшная и ужасная. Вот.

Если бы она себя со стороны в этот момент видела…

— Я могу ловить. И отпускать могу.

— По собственному желанию?

— А как же еще? Только от этого устаешь.

— А сейчас ты что делаешь? Ловишь?

— Угу.

— И не надоело?

— Ужас как.

— Так, может, прекратишь?

— Нельзя. — Она отвернулась. — Если не буду ловить, сюда придут. И убьют меня.

— Почему?

— Потому что я страшная и ужасная.

В каком-то смысле да. Умение полностью выводить из строя второй контур — это вам не шутки. Тут любой, кто поймет, в чем дело, и окажется на расстоянии удара, медлить не станет.

Безвыходная какая-то ситуация: сама девчонка никуда деться не может и подпустить к себе кого-нибудь тоже боится. Так же можно сидеть часами, днями и неделями. И всем будет одинаково плохо. А ведь есть шанс сделать всем одинаково хорошо.

— Я лично тебя не боюсь.

— Потому что тебя нет.

— Пусть так, не важно. Зато я могу попросить своего друга, чтобы он тоже не боялся. И не стал причинять тебе вред.

— И чего?

— Эту бомбу ведь можно убрать?

— Угу.

— Так вот, мой друг, наверное, сможет это сделать. И все будут счастливы. А ты пойдешь… куда захочешь.

— Не, ты же уже обещал!

— Что?

— Домой. Туда, где много конфет.

— Хорошо, значит, туда. Но сначала ты должна перестать ловить. Сможешь?

— Ну…

— И не думай долго. Пожалуйста.

Девчонка куснула губу:

— Ладно. Только если твой друг вдруг передумает, я…

— Если ты ему что-нибудь сделаешь, никаких конфет не будет. И дома. И тебя, наверное, тоже. Не уверен, что у меня получится убивать, но обещаю: буду стараться.

Фыркнула:

— Знаешь, а ты тоже страшный. Хотя тебя и нет.

— Я могу считать это согласием?

Кивок вместо ответа.

Отлично. О каком условном знаке мы договаривались?

Я рассчитывал, что Вася, уловив отключение поля-ловушки, сам догадается что к чему. И оказался прав: эхо последнего выстрела еще не успело отзвучать, а мой лохматый друг уже стоял на пороге аппаратной и приказывал:

— Выйди из периметра. Сейчас же.

Это он про бомбу? Явно. Углядел, глазастый.

— Для меня она безопасна.

— Физически? Да, возможно. Но на все остальное ты уже благополучно купился. Поэтому по-хорошему прошу: выйди.

— Ты, наверное, не понял. Все в порядке. Я для этого вашего минного поля не существую и могу гулять по нему взад и вперед столько, сколько…

— Я не о минах говорю.

А о чем? О девчонке, что ли? Если уж на то пошло, по ее поводу беспокоиться должен вовсе не я.

— Выйди. Еще лучше — вернись обратно.

В уютные сумерки коридора? Жду с нетерпением этого момента. Честно. Но не думаю, что мое отступление на прежние позиции понравится…

— Он-то сможет уйти. А вот ты — нет.

Со мной худышка разговаривала не так. В ином тоне, можно сказать, приятельском. А в сторону Васи не просто процедила самую настоящую угрозу, а…

Это словно бы был теперь совсем другой человек. Охотник. Бесстрастный. Безжалостный. И главное, прекрасно понимающий, что птичка уже не вырвется из клетки.

— Я знаю.

— И все равно глупишь? Ты еще жив только благодаря ему. Его присутствию.

— И это я тоже знаю, — спокойно подтвердил Вася, а потом устало попросил: — Лерыч, уйди уже, а?

— Хочешь испытать судьбу? — улыбнулась девчонка, обнажив неровные зубы.

— Я смогу до тебя добраться.

— Ой ли?

— Проверим?

— Давно не брала я в руки шашек… Но знаешь, как говорят? Мастерство не пропьешь.

— Шансы равны.

— А ты считать-то умеешь?

Они оба не двигались. Ну, положим, девчонке это и не было нужно: раскидывала же она свою ловчую сеть, не покидая минного поля. А вот Вася… Дистанцию он успевал сократить максимум вполовину, но и тогда всей длины клинков не хватило бы, чтобы хотя бы оцарапать противницу. Все, что оставалось, — метнуть их. Наудачу, как говорится. Только тогда передо мной образовались бы два трупа. В самом лучшем из случаев. Ой, простите, формально труп был бы всего один. И еще один невменяемый зомби.

Не знаю, кому как, а мне почему-то кажется, что потерять разум намного страшнее, чем умереть. И очень может быть, что Вася думает примерно так же. Но тогда почему он готов рискнуть своим…

А, не важно. Сегодня обойдемся без героизма.

— Ну-ка, брэк! Разошлись по углам!

Взгляды в мою сторону они не обратили: пришлось выходить на линию огня.

— Никто ничего испытывать и проверять не будет. Ясно?

— Он у тебя страшный… — протянула девчонка.

— Ты даже не представляешь, насколько, — вздохнул Вася.

— Если я страшный, то слушайтесь!

— Да я и не против. Ни слышать, ни слушать. Хоть какое-то развлечение.

— А что, людей отправлять на тот свет скучно было?

— Хоть одного покойничка покажи сначала, а уж потом говори!

Опять они за свое… Два петуха на дворе. В битве за курятник. Вернее, петух и курица, но тут, пожалуй, никакой половой дискриминацией и не пахнет.

— Сейчас. Вы. Оба. Замолкнете. И умерите свой милитаристский пыл. Мы здесь все собрались не драться, а догова…

Вася мотнул головой:

— С ней невозможно договориться. Ни о чем. Поверь. С любым из ее племени.

— А ты пробовал? — оскалилась девчонка. — Или… Скольких моих сестер ты вообще видел?

— Живыми?

Ого. Оказывается, талант все портить — не моя исключительная прерогатива. У Васи он тоже имеется: от последнего вопроса-уточнения худышка вскочила на ноги и грозно растопырила пальцы, как будто собиралась ими кое-кого выпотрошить. Видимо, как тех крыс, останки которых сейчас тихо пованивали вокруг.

— Так смотри и запоминай! Это последнее, что ты увидишь!

Сейчас что-то случится. Нехорошее. Очень. Для них обоих.

Девчонке я не помеха. Васе? Скорее всего тоже: метать клинки ведь можно не только по прямой. Но если он не попадет в цель, это значит, что заканчивать дело придется…

Ага. Мне.

А вот фигушки!

— Ты обещала.

— Но он…

— Ты обещала мне, помнишь?

— И ты тоже.

Ну да. Пряничный домик. То есть дом с конфетами.

— Тебе никто ничего не сделает. Не бойся.

До нее было всего несколько шагов. И те, которые пришлись на пространство внутри заминированного периметра, девчонка сделала сама. А потом прильнула ко мне, но не обхватывая за пояс, а наоборот, переплетя руки на собственной груди и то ли зябко, то ли виновато ссутулившись.

Постояла немного, уткнувшись лбом мне в подмышку, и довольно буркнула:

— Ты теплый.

Наверное, даже горячий. По крайней мере, тянет раздеться. В смысле, скинуть к черту хотя бы несколько слоев одежды.

— Не поддавайся ей, Лерыч. Она куда опаснее, чем кажется с виду.

Девчонка подняла голову, хмуро и с чем-то вроде презрения цедя сквозь зубы:

— Чья бы корова мычала, имперский с…

Но не договорила. Осеклась, наткнувшись взглядом на угрожающе выставленный указательный палец.

— Еще одно лишнее слово, и ты останешься здесь навсегда.

— Да поняла уже, не тряси воздух.

Кажется, девчонка показала Васе язык. Впрочем, могу и ошибаться: четко я видел только ее макушку.

— Ты можешь убрать… Разминировать, в смысле?

— Я? Нет.

Печалька. Мне почему-то думалось, что мой лохматый друг способен на все на свете. Но раз уж так, придется искать другой…

— Это можно сделать только изнутри.

— Но ты знаешь как?

Он пожал плечами:

— Знаю принцип.

— Так объясни!

— На пальцах будет трудновато. Нужно действовать по схеме, а пока поле не работает…

Ясно. Ничего-то вы не можете без вашей светомузыки в воздухе.

— А нарисовать сможешь?

— Я, конечно, не Микеланджело…

— Главное, чтобы не Малевич. Тащи сюда что-нибудь подходящее и принимайся за работу!

— А что будешь делать ты?

— Ждать. Как всегда. Больше-то я ведь ни на что не способен.

В ответном взгляде Васи можно было прочитать все, кроме согласия с моими словами. Нет, не с приказом обзавестись этюдником. С последним откровением.

— И все-таки, я бы попросил тебя, на всякий случай, выйти из…

— Если он выйдет, никто не войдет, — отрезала девчонка.

Конечно, следовало бы ее допросить. Кто, откуда, зачем. И главное, с кем. Но это если действовать по-умному. А если по-простому…

Меня остановил вовсе не тот факт, что девчонка скорее всего отказалась бы от разговора по душам, пока мы ей не поможем. Нет, мне хотелось поскорее закончить всю эту бодягу и насладиться серой тишиной коридора, куда манило со страшной силой, и чем дальше, тем настойчивее.

Странно, что Вася не стал спорить. Только посмотрел на меня внимательно, что-то у себя в лохматой голове прикинул и умчался прочь. Мне б такую резвость! И в лучшие времена я особой прытью не страдал, а сейчас почему-то совсем замедлился. Апатия нахлынула. Полная. Правда, не депрессивная, как бывало когда-то, а умиротворенная. Но рук все равно не поднять. Даже пальцы на рукояти не разжать.

— Можно, я еще?

— Чего?

— Погреюсь?

— А здесь холодно?

Я-то не чувствую ничего похожего. Кажется, будто тело плавится, и только кожа мешает ему растечься во все стороны.

— Мне — да.

— Ну как скажешь. Я сяду, ладно?

Потому что в ногах правды нет. Тем более, когда они такие ватные.

— Все, можешь греться.

Она словно и в самом деле ждала разрешения: прижалась к моему боку только теперь.

— Только не колись сильно!

— Чем?

— Костями. Ты всегда такая тощая?

Девчонка задумалась, потирая виском мое плечо:

— Не знаю. А это важно?

— А мама твоя тоже была… худая?

— Не трогай маму. Плохая, хорошая — все равно другой нет.

— Да я не в этом смысле.

Ну почему так получается? Когда надо найти взаимопонимание по вопросам жизни и смерти, все само собой выходит. А чуть только попытаешься наладить отношения, нормальные и человеческие, начинается абзац. Полный.

— Не обращай внимания, ладно? Я вечно путаю слова.

— Потому что думаешь о чем-то своем. Вот как сейчас.

Да я вообще не думаю. Если не считать заманчивых мыслей о коридоре.

— Тогда-то ты все правильно говорил.

Ага, так я и поверил. Знать бы точно, что ты слышала, малышка… Но — не судьба. Потому что мне все равно послышится что-то совсем-совсем другое.

А кстати! О другом:

— Как ты хотела его назвать?

— Кого?

— Моего друга.

— А я хотела?

— Ну да. Ты сказала что-то вроде «имперский с…» Имперский — кто?

Девчонка шумно засопела, не отвечая.

— Наверное, это не особо важно, но мне почему-то кажется, что…

— Да, совсем не важно.

А буркнула так, что эффект произвела совершенно обратный.

— Это секрет?

— Мне почем знать?

— Так скажи.

— Ага. Щаззз. Я-то скажу, а он меня за длинный язык… Не похвалит, в общем.

Ясно. Васина угроза куда весомее, чем мой вежливый интерес. Ну и бог с ними. В конце концов, могу и сам узнать. У первоисточника. Потом как-нибудь. Но кое-что другое, наверное, подойдет как тема и для нынешнего разговора.

— А откуда ты знаешь, что он из Империи?

— За милю видно, — фыркнула девчонка.

— Есть какие-то приметы?

— До фига.

— Например?

Она оторвалась от меня, подняла голову и нахмурилась, всматриваясь в мое лицо. Не в глаза, а именно как-то целиком, словно обнимая взглядом. И надо сказать, ощущение от этого возникало не слишком уютное.

Посмотрела так с минуту, шмыгнула носом и снова прижалась ко мне, констатировав:

— Все равно не поймешь.

— Даже если постараюсь?

Помолчала. Потом, видимо приняв какое-то решение, чуть отодвинулась и выпрямилась.

— Вот ты когда на него смотришь, что видишь?

— Человека.

— Обычного?

Я перебрал в памяти все странности, касавшиеся Васи.

— Ну в целом — да.

— А в частностях?

— Иногда он… бывает непонятным. Вернее, с ним что-то непонятное происходит. Но это как галлюцинация: не могу четко рассмотреть. Вроде видел, а вроде…

— Ясно, — хмыкнула девчонка. — Если не можешь, то и не сможешь.

Оптимистичный вывод, ничего не скажешь.

— Ты не переживай. Это вообще обычно не все видят просто так. Тренироваться надо. Долго.

— Ты тоже тренировалась?

— Угу. Только наоборот.

— Это как?

— Чтобы не видеть. Ничего хорошего в этом нет. Полезно — да. Но приятного мало.

— Почему?

Вот теперь она посмотрела мне прямо в глаза. И я впервые заметил, что зрачки у нее вовсе не круглые, а крестообразные.

— Потому что, когда смотришь, как тебе на роду написано, видишь только добычу.

Она что, вроде того людоеда, с которым меня свела судьба у друидов? Да нет, непохожа. За исключением худобы. И вообще, тот бы, оказавшись рядом, уже давно отгрыз бы у меня все что можно, а девчонка сидит совершенно спокойно, даже не облизывается. И леденец ей явно понравился больше, чем крысиное мясо.

Но спросить все же не помешает:

— Ты охотишься на людей?

Отвечать она не стала. Только улыбнулась. Кротко и невинно.

— Ты их… ешь?

— Тьфу на тебя! Не ем. Я…

Закончить признание девчонка не успела, потому что за водопадами светящихся символов мелькнула тень, и хриплый низкий голос насмешливо осведомился:

— Ну что, шалава, скучала без меня?

Сообщник, конечно, должен был появиться. Или, вернее, устроитель всего этого безобразия. Но чтобы так вдруг и…

Как он прошел мимо Васи? Или тому пришлось отлучиться совсем уж далеко, чтобы найти альбом для рисования?

— Знаю, что скучала. И поскучаешь еще.

Габаритов он был средних. Да и вообще не производил впечатления грозного террориста. Чешуйчатая кожа, невыразительная морда, костюм в стиле «кочан капусты»: таких фигур на улицах Сотбиса можно встретить полным-полно.

— Как бы хороша ты ни была, я получу лучше, когда все закончится.

— Вот же сучок… — прошептала девчонка, но так тихо, что я скорее почувствовал движение ее губ, чем услышал.

Ящер тем временем прошелся вдоль стены, поглядывая больше на потоки данных, чем на свою пленницу, а когда все-таки решил уделить внимание ей и минному полю, разумеется, увидел и меня.

Но не удивился и ничуть не озаботился на мой счет. Только осклабился:

— Надо же, раздобыла себе подушку? Ослушница… Ну да черт с тобой. Пользуйся, пока можешь. Недолго осталось резвиться.

Совсем близко к периметру он не подходил, и видимо, в кутерьме символов-светлячков не мог толком разглядеть мои руки, занятые оружием. А может, мешали многочисленные складки моей «капусты».

— Там внизу все слишком шустро мельтешат. Словно случилось что-то. Может, и ухитрились весточку послать наружу. Но мне нужен всего еще один день, а за день они точно не успеют. И ты за день еще не сдохнешь, правда ведь?

Девчонка молчала, не отрывая взгляда от своего… А кого, собственно?

Поначалу, наверное, партнера. Может, даже приятеля, раз уж он ее так специфически обозвал. Но теперь между ними явно нет никакой общности, потому что тельце, совсем недавно прижимавшееся ко мне, дрожит как в лихорадке. Только не от холода, а от ярости.

— Ты можешь его поймать? — шепчу, и тоже одними губами.

— Нет. Не сразу. Осторожный, сволочь. Поберегся. Батарейками обвешался.

Какими еще батарейками? Спросить бы, но тогда ящер заметит и догадается, что…

Хотя уже заметил.

— Что ты там бормочешь? А, просишь, наверное. Умоляешь. Не старайся зря, я не захватил переводчик. Можешь блеять сколько угодно, все равно ни слова не пойму. А даже если б и понял, плевать. Да-да, мне — на тебя! С высокой колокольни. Ты-то думала, перед твоими чарами никто устоять не сможет?

Точно. Близки они были. Ну с его стороны интерес понятен. Но девчонка… Ей-то зачем понадобился такой урод? Неужели никого поприятнее найтись не могло?

— Это было больно, дорогуша. Если бы не призовые, я бы не стал себя так калечить. Думаешь, приятно таскать в себе кучу аккумуляторов?

Ага, кажется, ситуация проясняется. Значит, контур кончается именно из-за того, что теряет всю энергию. Но если добавить пару-тройку дополнительных источников, можно продержаться. Какое-то время. Видимо, не очень-то долгое, потому что ящер явно направляется к выходу.

— Твой друг, — снова шепнула девчонка.

— Он вернулся?

— Да.

— Далеко?

— За границей.

Все верно. Она же держит свою ловушку в надежде, что…

Вот глупость-то. Либо Вася не сможет войти и встретится с террористом где-то там, в паутине коридоров… Либо не встретится вовсе: прошел же ящер через оцепление, стало быть, знает местность. Но еще хуже, если мой лохматый друг поступит наоборот и дернется к нам. Конечно же с практически отключенным собственным контуром. А если я правильно все понимаю, то именно за счет этого усовершенствования организма Васе и доступны те фокусы, которые он периодически показывает. Таким образом…

Бой окажется неравным. В самом лучшем случае.

— Перестань ловить.

— Но я…

— Перестань!

Там, за порогом, самое милое на свете место, куда меня никак не хотят пускать. Тихое, темное и пустое. Безлюдное. Безжизненное. Как нарочно приготовленное, чтобы я…

Или не я?

Мне надо туда пойти. Сейчас же. Немедленно. Здесь слишком много глаз, и все они смотрят так…

Они не должны смотреть.

Они — помеха.

Преграда.

Они отдаляют…

Нет, этот момент все равно наступит. В назначенное время. Но здесь, в окружении недостойных…

— Он что, разговаривает? — Похоже, ящер передумал уходить. — Ты еще и неумеха, оказывается? А ведь клялась и божилась.

— Подойди поближе и узнаешь, что я умею, а что нет!

Наверное, ей следовало продолжать молчать, потому что террорист понял все, что выкрикнула девчонка, до последнего слова. И понял лучше, чем требовалось.

— Так это правда?

Он не сдвинулся с места, но весь словно выгнулся знаком вопроса, стараясь рассмотреть меня.

— Ты перестала ловить? — спросил я свою соседку, все еще не переставшую дрожать.

— Я… не могу. Не получается. Уж слишком его… ненавижу.

Ловушка стоит. Ящер стоит. Девчонка сидит. Вася… Убью его, собственноручно, если опять устроит обморок.

А еще мне нужно уйти отсюда. Поскорее. Осталось совсем немного времени. И всего одна…

Помеха.

Преграда.

Враг.

Уничтожить.

— Убирайся отсюда, пока можешь.

Наверное, я говорил не слишком громко, но он все расслышал ясно. И скорчил насмешливую рожу:

— Разрешаешь?

— Советую.

— Не нуждаюсь в чужих советах.

— А зря. Они могут сберечь какую-нибудь малость вроде твоей жизни.

— Мне что-то угрожает? Не надейся на эту шалаву, она не справится. Заряда хватит надолго.

— Она здесь не одна.

— Ты уж прости, парень, но из вас двоих… Котировки не в твою пользу.

— А кто сказал, что я здесь — один?

Гримаса на его лице все еще оставалась насмешливой, но стала выглядеть чуточку иначе. Задумчивее.

— Твоя бывшая подружка держит периметр, это верно. Но если он проходим для тебя, то и для кого-то другого…

Как учил дядя Дима? Блефовать надо реальными вещами. Реальными прежде всего для твоего противника.

— Он начал движение, — шепнули мне в ухо.

Черт! Значит, и с этой стороны фронта пора ускоряться.

— Ну все, мужик, ты попался.

Снова шепот справа:

— Он окажется здесь раньше, чем сядут батарейки.

Да будь они прокляты, эти…

Веки дернулись сами собой, смыкаясь и тут же распахиваясь снова, но за мимолетное мгновение слепоты мир успел измениться. Катастрофически.

Не было больше водопадов слепящего света — только контуры, покорно притухшие, едва я об этом подумал. И ящера больше не существовало как темной непроглядной фигуры: вот он теперь именно светился. Разноцветными слоями. И на одном из них ясно различимыми узлами мерцали…

— Думаешь, уже победил, да? Но ты кое-что забыл. — Модель террориста сделала шаг вперед. — Я могу вернуться к моему лорду только с победой. И если ее не будет, лучше не возвращаться.

Еще шаг.

— Мы все останемся здесь. Вместе.

Смертник? Вот повезло так повезло.

— Навсегда.

Созвездие целей, которые нужно поразить. Мишень. Проще и ближе, чем в тире. И поэтому следующего шага не…

В новой реальности выстрелы оказались оглушающими и слепящими, как сигнальные ракеты, и каждая из них устремилась к своей цели.

Дюжина нажатий на спусковой крючок, не меньше. В течение…

Это была всего лишь секунда, но странно длинная, невероятно растянутая во все стороны.

Слои, составлявшие модель ящера, вспыхнули, соприкоснувшись с пулями, или импульсами, или чем там стреляло это клятое оружие. Мигнули, на миг потемнев. Снова заиграли огнями, только теперь уже без тех, лишних и чужеродных. А потом, словно слизанные жадным языком прибоя, погасли уже окончательно.

И все-таки движение продолжалось.

Наверное, масса тела оказалась слишком велика. А может, желание выполнить задание было превыше даже смерти, но только ящер успел шагнуть еще раз перед тем, как начал заваливаться. На нас с девчонкой. И его роста вполне хватало, чтобы при падении пересечь…

Еще две молнии прорезали мутный калейдоскоп, крутившийся у меня перед глазами. Холодно-белые, пульсирующие. Они вонзились в сумятицу потускневших контуров, и та остановилась, повисая на…

Веки снова сшиблись друг о друга, кажется, даже со стуком, и я вернулся. Туда, где больше не было радужных красот, но зато из безжизненного тела торчали, надежно перекрещиваясь концами, два длинных клинка.

— Отдай! Кому говорят? Да отдай уже! Все закончилось, и все хорошо.

У меня что-то тянут из рук. Настойчиво.

— Ну сколько еще можно возиться?

— Сам иди сюда и попробуй!

— Выпихни его ко мне, и все дела.

— Да он меня раза в три тяжелее! А я с устатку и не емши.

Прикосновения в самом деле довольно слабые. И осторожные.

— На меня ствол не направляй, дура!

— От дурака слышу!

Препираются двое. Голосов, по крайней мере, только два. Если еще кто-то здесь есть, то он молчит. В тряпочку.

О, и правда. Третий, молчаливый и неподвижный, тоже имеется, чуть поодаль. Слева по курсу.

— Чего, страшно стало?

— У меня лоб не железный, знаешь ли. А пули он кладет кучно, сама видела.

Пули. Да, кажется, была стрельба, совсем недавно. Небольшая такая. Бой местного значения.

— И с хваткой у него тоже полный порядок. Ну же, миленький, не надо так цепляться за эту гадкую штуковину… Все, достала!

Пальцам стало легче. Свободнее.

— Бросай сюда.

— А вот фиг.

— Это еще почему?

— У меня есть посылка. Для вашего мальчика. Только я вам ее не отдам. Потому что у вас…

— Ну как хочешь. У меня ведь тоже кое-что есть. Для тебя лично.

— Тогда баш на баш?

— Ты не шалава. Ты торговка.

— Одно другому не мешает.

Что они пытаются поделить? А, не важно. Главное, что каждый сейчас — невероятное яркое пятно. И вообще, здесь слишком много света. Глаза режет.

— Ну ты художник… От слова «худо».

— Не нравится? Можешь подождать, пока найду другого.

— Да ладно, сойдет. Эй, тпру, я сказала!

— Так-то лучше.

Они все время дергаются, перетекая с места на место. От этого мельтешения даже подташнивать начинает. А может, я просто отравился. За обедом. Который был…

— Основное кодирующее звено — в форме дубль вэ. Вершины должны цепляться друг за друга.

— Звучит проще, чем выглядит.

— Ну извини. На трехмерном макете было бы нагляднее.

— А слабо такой сделать?

— И как бы ты им воспользовалась?

— Я тебе потом покажу как. Если захочешь.

Нет, это не пищевое. Ел я слишком давно, даже не помню, когда и что. Но мне ведь и не хочется? Или…

— Но ты молодец. Сообразила, что делать.

— А я вообще понятливая.

— Тут одних понятий мало. Практический опыт нужен, хоть какой-нибудь.

— Он у меня в крови. Моя бабка в Ведьмах служила. Еще при первом Инквизиторе. Слыхал о таком?

— Доводилось.

Вон там, прямо на третьем присутствующем. На груди. Такие лакомые…

— Ты куда потопал, тыкдыкский конь?

— Только не по рисунку!

Эти пятнышки не двигаются. Наверное, потому, что слишком густые и вязкие. Подсыхающие по краям. Но к пальцам льнут сразу и послушно.

— В первом слое период повторения одинарный, во втором…

— Да сама уже вижу. Скучно, хоть и замороченно.

Странный вкус. Вишневое повидло с горчицей и каплей табаско. Кто это готовил?

— Ты что там в рот потянул? Плюнь сейчас же!

Почему? Съедобно же. И наверное, очень питательно. По крайней мере, мне так кажется.

— Лерыч, хватит заниматься глупостями! Лучше ползи в третий сектор и позови ремонтников. Справишься?

Это значит — пойти в коридор? Легко. Мне ведь туда и надо.

— Только шибко не торопись, хорошо?

Я бы и не смог. Все вокруг такое… плавное. И я — тоже.

— А вдруг он где-нибудь завалится?

— Если завалится, услышим.

Когда свет остается позади, становится намного лучше. Даже жар, пляшущий внутри, вроде чуть-чуть успокаивается.

Они мягкие, сумерки. Нежные и заботливые. Гладят по голове, забираются под одежду, щекоча кожу. Гостеприимные. Но что-то все-таки поменялось. Прежнего покоя тут уже нет, нужно искать новое место.

Снова свет. Снова пятна. Толпящиеся и гомонящие.

— Что там? Кто там? Как там?

Как же жутко они галдят…

— Все в порядке? Все кончено? Все готово?

Так ведь и оглохнуть можно.

— Да пойдите уже и посмотрите сами!

Они срываются с места, обтекая меня ручьями. Несколько секунд, и вокруг становится пусто. Но тут по-прежнему светло. Слишком светло для меня.

Свернуть в сторону? Почему бы и нет. Хорош любой путь, лишь бы подальше от шума и гама. Там, справа, например, разлито очень подходящее зловещее молчание.

Руки беспомощно висят вдоль тела. И ноги вроде бы тоже должны быть похожи на кисель, но что-то толкает их. Изнутри. Всякий раз в новом месте, заставляя двигаться.

И жарко. Господи, ну почему же тут так жарко?

Прочь все эти тряпки. Они только мешают. Их не должно быть, иначе…

Просто не должно.

Всего несколько шагов до той благословенной тишины. Один. Второй. Третий.

В уши врывается крик. Со всех сторон. Разноголосый. Он везде, и его слишком много.

— Лерыч, здесь не нудистский пляж, чтобы… Ой-ой-ой. И как тебя угораздило? Хотя, догадываюсь как.

Голосов вокруг и так полно, зачем появился еще один?

— Ну-ка, прикройся!

Снова ткань на коже. Скользкая, гладкая, почти невесомая, но все равно лишняя и вредная сейчас.

— Да не трепыхайся ты! Потерпи чуток, я все устрою.

А вот опора — это хорошо. И не важно, что она не стоит на месте, а тянет куда-то. Главное, там заметно тише, чем здесь.

— Нужна комната, хозяин. Самая уединенная, какая есть. У меня супруга на сносях, ей покой требуется. Много покоя.

Кто-то что-то все-таки лопочет. Хорошо, что все это происходит вдалеке, где-то за стеной.

— Вот так, сюда. Здесь нам никто не помешает.

Пятен перед глазами уже почти нет: все слилось воедино. В мутный красноватый туман.

— Только не отрубайся раньше времени!

Щеки загораются от ударов, сначала одна и чуть позже — вторая. Но этому жару все равно не сравниться с тем, который терзает тело глубоко внутри.

— Да не стискивай ты так зубы, иначе выбивать придется… И не кусайся!

Что-то льется, прямо в горло. Тоже обжигающее, но по-другому. По-приятельски, а не враждебно.

— Да, не самый лучший вкус. Но потерпи, совсем чуть-чуть осталось!

Я знаю. Вернее, чувствую. Сначала каждой клеточкой, а потом только частью из них, теми, где раскаленная лава начинает кучковаться.

— Смотри на меня!

Я бы рад. Но где этот «ты»? Вокруг только бордовые разводы на сером холсте.

— Сейчас будет больно.

Еще больнее? Да куда уже…

А, есть куда. Дыхание аж перехватывает. На очень долгую минуту. А потом что-то рвется. Много-много натянутых ниточек.

— Ну вот и все. Можно отдыхать.

Без чужих указаний соображу как-нибудь. Глаза вон сами закрываются. Хотя жаль, потому что туман вокруг почти рассеялся и небо вновь стало чистым.

Небо, усыпанное звездами.

По моей ноге путешествуют пальчики.

Свой путь они начинают от ахиллова сухожилия, щекочут лодыжку, ковыряются в ложбинках голени, мягко оглаживают колено, зигзагом поднимаются выше, скатываются на внутреннюю поверхность бедра, устремляясь к…

И это вовсе не сон, хотя я сплю.

Вернее, спал. Только что. На широкой кровати, под барханами одеял. И один из этих самых барханов…

— Варс?

Замер. Но никуда не делся.

— Варс!

— Чего тебе? — спросили откуда-то слева и вовсе не с уровня постели.

Ага, вижу: лохматая голова в дверном проеме.

— Тут… это… что-то.

Вася перевел взгляд на ворох ткани, в который я был зарыт. Нахмурился. Вздохнул. Одним прыжком оказался у кровати и в следующее мгновение уже тащил за ухо на свет божий…

— Ты кто?

Сотни алых косичек-хвостиков, торчащих во все стороны. Загорелая кожа, маслянисто блестящая, голая на всем своем протяжении, от гладкого лба до растопыренных пальцев ног. Растянутый в довольной улыбке широкий рот. Хотя улыбка тут же погасла, сменившись обидой:

— Вот так всегда. Вы, мужики, все — скоты. Неблагодарные.

Я ее знаю? Возможно. Голова трещит очень характерным образом, значит, вчера или просто какое-то время назад у меня была вечеринка. Судя по предъявленным претензиям — с гостями.

— Извини, я не хотел.

— Что, правда? — Одеяло взметнулось вверх. — А по-моему…

— Оставь человека в покое, — строго велел Вася, снова ловя девчачье ухо, — у него послеродовая депрессия пополам с бодуном, ему не до тебя.

Депрессия? Похоже на то. Но…

— Какая-какая?

— Да лежи ты! — Его ладонь толкнула меня обратно на постель. — Сейчас рассола принесу.

Вася скрылся в соседней комнате, девчонка осталась. И потянулась всем телом, делая вид, что не замечает моего присутствия.

Тощая она все же. Слишком. Сразу в памяти всплывает соседка по дому, Танька Девятова, с детства гробящая себя спортивной гимнастикой. Вот таким же угловатым дрищем была, пока не начала матереть. Хотя, конечно, в этой Лолите гибкости куда как больше. И плавности. Видимо, тренировалась в совсем других дисциплинах.

— И все-таки хочешь. — В постель она скользнула ужом, почти не тревожа одеяла. — Я чувствую, не отпирайся.

Еще мгновение, и попаду в плен. Не то чтобы неприятный или позорный, но…

— Я сколько раз повторить должен, чтобы ты поняла?

— А-а-а, пусти!

Вася, как всегда, начеку. И теперь одним ухом не обошелся: поднял девчонку за оба.

— Серьезнее надо быть, в твоем-то возрасте.

Ну зачем так жестоко? Она же…

— Она же еще ребенок.

— Ребенок? Ох, умора! Даже по моим меркам она уже бабушка. Счастливо впавшая в детство.

— Грубиян. Весь кайф испортил, — буркнула девчонка, но не успокоилась и, вывернувшись из Васиного захвата, снова прильнула ко мне. — Вот ты меня понимаешь, да?

И даже чересчур хорошо. Вернее, не я сам, а мое тело. И не скажу, что Танька была совсем уж непривлекательной…

— Не трогай! Там. И там тоже не надо!

— Буки вы. Оба, — печально сообщила соблазнительница, самостоятельно покидая постель и гордо удаляясь из поля зрения.

— Да с чего она вдруг…

— Она — суккуб. Это не лечится.

Похотливый демон? Ну дела.

— А сейчас, кстати, вполне сытый.

И чем же она завтракала? Хотя, кажется, догадываюсь. По наигранно-невинному выражению Васиного лица.

— Наверное, спасибо тебе так сказать хотела.

— За что?

— Не помнишь?

— Я ее через дорогу перевел, что ли?

Вася мученически закатил глаза к потолку.

— Не, ну правда? Подарил что-нибудь?

— Конфеткой угостил.

Какой-то неадекватный тогда получается ответ. Разве что конфета была…

Леденец. Исчезающий со скоростью света в лягушачьем рту.

— Это…

— Ага.

— Та, которая…

— Та самая.

Ну что тут скажешь?

— А она… похорошела. Прямо и не узнать.

Замок тонких пальцев защелкнулся у меня на животе, заключая в объятия, а в ухо жарко шепнули:

— Значит, я все-таки няшная?

— Ва-а-арс!

— Брысь отсюда, кошка мартовская!

Я похож на леопарда.

Нет, не рельефом мускулатуры. И не ленивой грацией движений.

Пятнами.

Они щедро рассыпаны по всему телу, с ног до… Да, видимо, и на лице этих отметин достаточно. Хорошо, что в номере гостиницы, куда меня притащил Вася, нет зеркала, и я могу оставаться в некотором неведении относительно своего внешнего вида. Хотя…

Знаю, как все это выглядит. Проходил. Ветрянка, «зеленка», мамины истошные вопли: «Не ковыряй!». Единственное отличие, что сейчас меня мазали скорее чем-то вроде йода, поэтому пятна на коже — ржавые, а не изумрудные. И рубцов никаких нет. Только крохотные припухлости с дырочками посередине. Как от укусов.

— Здесь водятся клопы?

— Я с тобой не разговариваю.

Ага, поэтому откликаюсь на первый же вопрос? Так я и поверил.

— Почему вдруг?

— Ты жадный.

— Я с тобой последней сладостью поделился, между прочим.

— Ну, положим, сладостей у тебя и без той конфеты доста… Все равно не разговариваю!

Ладно, пусть дуется. Главное, что больше не пытается залезть куда не просят. Наверное, Вася все-таки нашел убедительные доводы помимо способа «за ушко и на солнышко». А потом ушел. Смылся. В своем фирменном стиле: без объяснений. И даже никаких указаний не оставил, типа сидеть тихо или что-то вроде того.

Правда, я бы и сам не рискнул сейчас выйти на улицу. Во-первых, все еще изрядно покачивает, а во-вторых…

Там шумно.

Много-много голосов, звучащих уже не какофонией, а слаженно. Потому что теперь местные обитатели снова понимают друг друга, и каждая новая фраза тянет за собой следующую, вплетаясь в общую паутину. Большую часть времени все проходит фоном, почти не привлекая внимания, но иногда отдельные слова теребят слух. Вот как сейчас:

— Волхвов с дарами сегодня не принимаем! А ходоки пусть… идут, да. Далеко и надолго!

Это все происходит совсем рядом. За дверью, которая пропускает внутрь Васю и тут же захлопывается, отсекая гомонящую толпу.

— Ты собрался? — Вопрос летит прямо с порога и ставит меня в тупик.

— Зачем?

— Конечно, можешь и так пойти. Тебе теперь все тут можно. Но я бы на твоем месте хорошенько подумал.

Он-то сам уже переоделся: сменил костюм ронина на прежний многослойно-многокарманный вариант. И стал выглядеть почти как раньше. Но именно что «почти».

В начале нашего знакомства Вася казался ленивым и раздражительным, потом это сменилось беспечной непоседливостью, а сейчас явно переродилось во что-то вроде торопливости. Очень целеустремленной. Как будто отпущенный ему лимит времени уже на исходе.

— А мы куда-то идем?

— В пункт дальней связи. Забыл?

Попытка дозвониться до базы, да. Такое разве забудешь?

— Тебе персональный пропуск выписали.

А туда еще и не просто так всех пускают? Хотя, учитывая события последних дней, можно только представить, у скольких жителей и гостей Сотбиса возникла потребность пообщаться по межгороду.

— Мэр скрипит зубами так, что слышно на другом краю вселенной. Он свое слово сдержит, не сомневайся, но, может, не будем накалять обстановку еще больше?

— Да собираюсь я, собираюсь.

Требование убраться восвояси. Помню. Сразу после «мужественного гражданского поступка». И будет всем счастье: только одним — здесь, по месту жительства, а другим…

— А ты чего подушки мнешь? Особое приглашение нужно? — наклонился Вася над постелью.

— Я к тебе на побегушки не нанималась, — буркнули из вороха одеял.

— Это не мне нужно. Ему.

— А на него я обиделась.

— Тогда тем более должна помочь.

— С чего вдруг?

— С того, что его там растерзают в два счета, и обижаться тебе останется только на себя.

Растерзают? А, понял. Раздербанят на сувениры. Ну там, клочки одежды, пряди волос, мощи всякие. От народной любви не спастись.

— И что я могу?

— Отвлеки страждущих. Они сейчас на таком взводе, что от легкого пинка до второй космической разгонятся.

Алые хвостики неуверенно качнулись:

— Мне за раз столько не обслужить.

— А ты с секторами поиграй. Как тогда. Во внутреннем периметре работай, этого хватит.

— Умник. Много ты знаешь!

— Уж побольше, чем те, снаружи. Столько, что могу лекции читать. И желающих послушать найдется ого-го как…

Если бы выражение лица, поднявшегося над подушками, предназначалось мне, я бы испугался.

— Зачем ты с ней так?

— Как?

— Грубо.

— А надо было развести реверансы? Тогда мы бы до конца света торговались.

В чем-то он прав, конечно. Няша явно собиралась упираться до изнеможения, причем нашего, а не своего. Но угроза разоблачения сработала, и сейчас алые хвостики мелькали где-то впереди, расчищая путь.

Хотя фактически все зеваки оставались на месте, по-прежнему оживленно галдели, мотали головами и ждали возможности получить доступ к телу нового героя Сотбиса. И мы были там, где были. Просто в какой-то момент…

Не знаю, что именно она делала. Видимо, поменяла полярность своего ловчего поля, и флюиды, которые должны притягивать жертв, благополучно их отталкивали. В смысле, заставляли то отвернуться, то зайтись в приступе кашля, то наступить друг другу на ногу и потребовать сатисфакции, а в итоге внимание оказывалось отвлечено. Пусть всего на несколько секунд, но этого достаточно, чтобы просквозить мимо, даже не особо пряча лицо.

— Она не злая.

— Конечно нет. Я тебе больше скажу: в философии ее расы понятия добра и зла нет вовсе.

— А что есть?

— Выживание вида.

— И все?

— Это же главное. У вас разве не так?

У нас? Никогда не задумывался. То есть идею дома и семьи нам с детства в головы вбивают, но почему-то не всем это помогает следовать строго заданным курсом. Наверное, помимо выводка спиногрызов, яблоневого сада и сруба где-нибудь на берегу живописного озера, в жизни и для жизни все-таки бывает что-то еще. Что-то другое. Не замкнутое на конвейер воспроизводства. А с другой стороны, если взглянуть на всяких ученых подвижников, деятелей искусства и безымянных героев, жертвующих собой направо и налево…

Они-то ведь мрут. Зато на их изобретениях, творениях и костях живут и выживают все остальные. Весь человеческий род.

— Чего замолк?

А есть смысл что-то говорить?

— Это твоя главная бесячая черта, Лерыч.

— Какая?

— Молчанка.

— Да я не…

— Как в омут камни бросаешь: булькнет и сгинет. И не поймешь, долетел до дна или нет. Другой на твоем месте хоть спрашивал бы, а ты…

— Я могу спросить. Даже хочу.

— Да неужели?

— Но не буду.

— Вот! — Вася тряхнул патлами. — Оно самое!

— Потому что ты не ответишь.

— Уверен? — Он повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

— Ну…

В его взгляде было сейчас что-то новое. Как будто сошел еще один слой шелухи, а под ним обнаружился… Может, это всего лишь новая маска. А может, и нет — гадать бесполезно. Тут надо не думать, а действовать. Например, задать уже тот, главный вопрос, и если Вася настроен решительно, мгновением спустя станет понятно, кто есть кто.

Но нужно ли мне знать? Нужно ли докапываться до самых глубин?

Это как пинг-понг. Шарик налево, шарик направо. Какая разница, где сделана ракетка, которой меня отпасуют на другую половину стола? Имеет значение разве что рука, ее держащая. Но с рукой-то этой шарику никак не встретиться, так стоит ли…

— Все, забыли. Проехали, пробежали, проплыли. Я так больше не могу.

Он что, обиделся?

— Кончились у меня камушки, ясно?

Точно, обиделся.

— Лучше ногами шевели бодрее, а то бесстыжая совсем вперед убежит.

Да, алую макушку уже почти не разглядеть, и если мы позволим расстоянию увеличиться еще больше, пропорционально возрастет риск выпасть из защитного поля.

А будет ли это трагедией? Ведь я наконец-то смогу по-настоящему раствориться во всем этом многоголосии. Смогу припасть к каждому из источников информации, живых, беспорядочных, фонтанирующих в пространство гигабайтами жизненно важных и совершенно никчемных сведений. Смогу…

То же самое ощущение. Точно, оно. Жадное и одновременно благоговейное. Однозначно не мое личное. Но чье тогда?

— У меня что-то не в порядке с головой.

— Самокритика — это прекрасно.

— Я не шучу. Правда не в порядке.

— Да я разве сомневаюсь?

Перед пунктом дальней связи народу толкалось и впрямь очень много. И очень недовольного, потому что внутрь никого не пускали. Без пропуска, который, похоже, существовал только в единственном экземпляре — лично для меня.

Вася тоже остался где-то снаружи, надутый, как мышь: моими молчаливыми провожатыми стали гекконы из техподдержки. Это было немного странно, идти в полной тишине и не чувствовать даже попыток заговорить, но, видимо, если простому люду мэр не мог приказать умерить пыл, то муниципальные служащие — дело совсем другое. Для них любое указание сверху равносильно закону, необходимость исполнения которого даже не обсуждается.

А поговорить было бы неплохо. Хотя бы для того, чтобы понять, как действовать. Потому что маршрут моего путешествия закончился в центре пустого зала, на стенах которого не виднелось никаких инструкций и руководств, одни только…

Скажем так, заклепки. Светло-серые, матовые, на непроглядно черном фоне. Расположенные ровными рядами. Но я успел только подумать о том, чтобы подойти поближе и ковырнуть одну из них: они начали действовать раньше.

Первой мыслью было, что это луч, совсем как в общеупотребительных повсюду световых схемах. Но он, от самой стены летевший по прямой, примерно за полметра до столкновения метнулся в сторону, обогнул меня, и только уже за моей спиной вернулся на прежнюю траекторию. Его примеру последовал и следующий, и сотни других, ринувшихся со всех сторон к центру зала, прошивая собой пространство.

То, что получилось в итоге, походило на лазерную ловушку, как в американских шпионских боевиках, только составленную вовсе не из пучков света. Из проволоки. Вернее, струн: когда я коснулся одной из них, все вокруг зазвенело. Тоненько-тоненько. А потом стихло.

Ну и? А дальше-то что?

И Вася еще обижается! Вот был бы здесь сейчас, понял бы, почему я не задаю вопросы. Потому что в большинстве случаев заранее не знаю, о чем спрашивать, а когда доходит до дела, вокруг не находится ни одного ответчика. Мог ведь сообразить, что для меня дальняя связь — тайна за семью печатями, так нет же, предпочел изображать смертельную обиду.

Тьфу.

Ладно, обойдусь как-нибудь. Это же не специализированное устройство, а предназначенное для всех желающих, значит, должно быть понятным в управлении. Допустим, конструкция, заключившая меня в ажурный кокон, — антенна. Приемник и передатчик в одном лице. И видимо, уже включенная, потому что ни до какого рубильника я сейчас добраться не могу. Остается только…

Ну да, исполнить свои комические куплеты.

Наверное, можно было придумать что-то более приличное. Пристойное. Официальное, что ли. Но как назло, при упоминании кодового названия базы мою голову терзал один-единственный вариант.

— Шалтай-Болтай сидел на стене.

Хорошо, что свидетелей нет. Потому что мой музыкальный слух… ага, оставляет желать. Чтобы я заткнулся.

— Шалтай-Болтай свалился во сне.

Будет ли результат? Не знаю. Другого выбора у меня все равно нет, хотя возвращаться…

— И вся королевская конница, вся королевская рать…

Они могут не услышать. А еще могут не ответить. Если молчали до сих пор, значит, на это есть причина. Которую мне почему-то не хочется узнавать.

— Не может Шалтая, не может Болтая…

В каком-то смысле, такой игнор был подарком судьбы. Я ведь наделал слишком много глупостей. Наверное, столько, что меня следовало бы повесить. На рее. В назидание остальным. А вместо этого мне милостиво позволили удалиться восвояси, без обязательств и долгов.

— Шалтая-Болтая, Болтая-Шалтая, Шалтая… Болтая… Болтая… Шалтая…

То, что вот так, отводя глаза, скорее всего, отпускали меня на верную смерть — ерунда. Мне предоставили выбор, где и от чего умирать: самое щедрое, что только может быть. И вместо того, чтобы кланяться и благодарить, благодарить и кланяться, я снова стучусь в чужие ворота? Представляю, как на меня посмотрят оттуда.

— Шалтая-Болтая собрать.

Впрочем, есть еще надежда. Есть шанс, что не заметят. Сделают вид. Правда, тогда ситуация осложнится, потому что мне все равно нужно либо срочно убираться с Сотбиса, либо… А что, тоже вариант. Выйти и отдаться на растерзание толпе. Правда, толпа — формация непредсказуемая, она ведь может поступить ровно наоборот, и вместо распятия потащить меня на штыках прямо к…

— Слышу вас, сэр.

Ее голос звучал так, словно адъютант находилась не невесть где, а ровно в шаге от меня. И в каком-то смысле это было правдой: струны прямо передо мной ослабили свое натяжение, задрожали, причудливо изгибаясь, и образовали узор, по которому опознать собеседника можно было без малейших проблем. Только изображение получилось хоть и объемным, но схематичным. Контурным.

А еще ее голос прозвучал ровно с той интонацией, после которой оставалось только обреченно выдохнуть и ответить:

— Привет. Как дела… дома?

Мы сидим спиной друг к другу. На контейнере, то ли забытом, то ли брошенном впопыхах местными докерами, когда пришел приказ всем убраться с причала куда подальше.

Исключительный статус — удобная штука. Вот сейчас, к примеру, в моем распоряжении весь пирс, тянущийся в черноту космоса насколько хватает глаз. Не то чтобы здесь совсем пусто, зато нет ни одной лишней живой души. Строго говоря, и Васи тут тоже быть не должно. Но это же Вася, с его увертками и уловками: сослался на какой-то там пункт псевдо-ронинского контракта, и даже мэр ничего не смог возразить.

Я бы, конечно, дождался «прибытия поезда» и в одиночку. Без проблем. Хотя так, безусловно, приятнее. А еще можно будет попрощаться. По-человечески. Вот всем остальным придется слать телеграммы и писать покаянные письма, когда…

— Боишься возвращаться?

Да как бы…

— Нет.

Чего мне бояться там, где вокруг меня все бегают на цыпочках? Ну ладно, ладно, скажем корректнее: относятся с глубоким пиететом. Лёлик, Болек и Жорик шага не ступят, пока не получат ценные указания с моей стороны. Адъютант? С ней сложнее. Она, в отличие от прочих моих подчиненных, действует по личной, всецело оригинальной схеме. Может, потому что формально лишь наполовину привязана ко мне должностными инструкциями? Главный-то начальник надо всей этой шарагой — блондин.

— А зачем тогда жаловался на голову, и вообще?

— Я не жаловался. Я и вправду…

Сейчас, на обезлюдевшем причале, все ощущается почти нормальным. По крайней мере, не возникает позывов ласточкой нырнуть в толпу. И со зрением полный порядок. Может, это было просто переутомлением, результатом стресса или чем-то вроде. Почудилось, одним словом. Померещилось. Ведь не могут же живые существа одновременно быть непроглядно-материальными и распадаться на тысячи послойных чертежей? Или все-таки…

Соблазн обернуться и взглянуть на Васю под этим углом велик. Очень. Но с ним и так ничего не просто, с самого начала. Подробностью больше, подробностью меньше — общая картинка как была загадочной, так и останется. На всю оставшуюся нашу совместную жизнь, которой суждено продолжаться… Когда там адъютант обещала прибыть? Вечерней лошадью?

— Ты должен был спятить давным-давно. А если до сих пор что-то соображаешь, то значит, все путем.

Умеет он успокаивать. Да, конечно, крыша должна была уехать. Еще там, дома. Когда из-под моих ног ушел карниз Фаниного особняка. Но в тот момент удивиться я не успевал, а потом, когда распоследний инопланетянин заговорил со мной словами, знакомыми с детства…

Наверное, в этом вся суть. Невозможно испугаться того, что является неотъемлемой частью тебя, пусть даже всего лишь лингвистической. Особенно зная: не важно, как звучит то или иное слово на родном языке твоего собеседника, ты услышишь смысл. Весь какой есть. Правда, нужно будет еще чуток покопаться в собственном опыте, чтобы правильно оценить нюансы, но это уже дело техники. Усердие, навык, привычка.

— Опять играешь в молчанку?

А разве что-то нужно говорить? Что-то типа «спасибо»? Лишнее это. Сейчас и здесь — точно лишнее.

Не было ведь никаких просьб и обещаний. Все Васины фокусы — исключительно его инициатива. За спасение из плена мы уже в расчете, учитывая верительную грамоту, торжественно врученную остроносой Свете. Зачем он потащился со мной дальше? Хотел подзаработать? Тогда сам бы повел переговоры. А про плату и прочее ни слова не было сказано. Хотя, если принять во внимание то, что он приперся-таки на причал… Да, пожалуй, сомнения остаются.

— О, а вот и твоя лягушонка в коробчонке.

С чего вдруг такой странный выбор слов? В сказке он ведь однозначно определяет…

А впрочем, и я бы точнее не сказал. По крайней мере, про корабль, который заходит в швартовый желоб.

Посудина. Невероятно уродливая, особенно по сравнению с изящными обводами яхт и лайнеров, гроздьями повисших на соседних причалах. Похоже, собранная на коленке кем-то вроде автомехаников-самоучек, обожающих устраивать в гаражах глубокомысленные диспуты. Обшарпанная, потертая, покопанная со всех сторон. Скрипящая сочленениями так надсадно, что кажется, вот-вот развалится.

Неужели это средство передвижения приписано к моему хозяйству? По рукам надо дать тому, кто за него отвечает. Или по шапке. Ну ладно, древность происхождения — от нее никуда не денешься. Но подкрасить-подновить, что, трудно было?

— Крутая тачка.

Ага. Круче только тучи. А сейчас из нее еще явится адъютант при полном своем параде и…

Ну надо же, чувство гармонии у блондинки все-таки имеется в наличии. Правда, остается только гадать, где она раздобыла этот комбез. Хотя, кажется, знаю. Слишком уж характерные следы от горячего пепла по всей груди: Жориков гардероб, сто процентов. С другой стороны, выбора особого, похоже, не было. Не у Лелика же заимствовать его пропитанные жиром халаты?

— Я бы на такого личного шофера тоже согласился.

— Она не…

— Молчу, молчу.

А сам смотрит не отрываясь. Но на лице нет ровным счетом никакого выражения. Вот вообще — никакого.

Этого Васю я вижу впервые. Правда, вижу недолго. Проходит несколько секунд, он смаргивает, расслабляется и поворачивает голову ко мне:

— Ну что, будем прощаться?

— Прямо тут?

— Надо до машины провожать?

— А что? Заодно познакомишься.

— Пожалуй, воздержусь.

— Почему?

— Да глядит твоя красотка как-то… недобро.

— Она всегда такая.

— Хм. И как же ты с ней…

Сам не понимаю. Справляемся потихоньку. Вот сейчас новый виток притирания друг к другу начнем, если, конечно, меня сразу на месте не уничтожат. Морально.

И кстати, о девушках:

— Присмотришь за Няшей?

Васины глаза заметно округлились:

— Чего?

— Ей же вряд ли будут рады, если узнают… ну, про ее наклонности.

— У нее своя голова на плечах.

— Ага. И куда ее завела эта самая голова?

— Она не ребенок. Чего ты не понял в словах «годится в бабушки»?

— Так старый же — хуже малого, это всем известно. И не надо над ней трястись, просто последи, чтобы глупостей не наделала. Как-то не хочется, чтобы что-то нехорошее случилось.

— Втюрился, что ли?

Я? В Лолиту эту недоделанную? Да никогда. Мечта не моего романа. Хотя наверняка найдется великое множество похотливых старцев, которые…

— Слушай, есть идея.

— Мне уже страшно.

— На аукционах же все подряд продают?

— На то они и нужны.

— Может, ее так пристроить? В качестве компаньонки? С особыми услугами или что-то вроде? И проблем не будет, и денег заработает.

— Заботливый ты, Лерыч, не по годам. А ведь мог там с ней остаться. Навсегда.

Наверное, мог. Но я этого не ощущал. Угрозы, в смысле. Даже наоборот, все чувства уверяли: она — не враг. Все мои…

Или все-таки не совсем мои?

— Если не хочешь, так и скажи. Я пойму.

Вздохнул. Глубоко-глубоко.

— Ладно, уговорил. Она сейчас и правда вразнос может пойти.

А вот теперь с чистым сердцем можно сказать:

— Спасибо.

— Да ерунда. Мелочи это все. Дела житейские.

Так и знал, что не примет он благодарности. Только интересно почему?

— Ты бы лучше за свою даму беспокоился: вон, уже готова дыру взглядом прожечь.

Это верно. Пора сползать с контейнера и отправляться. Вроде бы вперед, но на самом деле — назад. Обратно. Под привычное, но всегда уместное пожелание:

— Счастливого пути.

— Счастливо оставаться.

Я оборачиваюсь только в самом конце, уже у шлюзовой камеры.

Вася все так же сидит, болтая ногами в воздухе, и смотрит. Может, на меня, может, на блондинку — отсюда не разобрать.

— Прошу на борт, сэр.

Она задерживается, только чтобы закрыть шлюз, а потом как-то незаметно оказывается уже впереди, показывая дорогу.

— Сюда, пожалуйста.

Ну да, конечно. Лежанка вроде той, на которой я очнулся в первый раз.

— Вам лучше…

— Да, я знаю.

Снова наступит темнота, похожая на сон, но пустой и скучный. А мимо полетят звезды, планеты, туманности и прочие красоты космоса. Где-то там, снаружи.

Щелкают пряжки привязных ремней.

— Разрешите взлет?

А чего время зря тянуть?

— Взлетайте.

— Какие-нибудь указания на будущее, сэр?

Вот даже как? Странно слышать. Но оно ведь и впрямь ожидается. А главное, непременно наступит. Будущее. И в нем…

Я останусь тем же кретином с дурацкими шутками. Но что поделать, не могу удержаться. Указания, говоришь? Будут тебе указания!

— Когда надумаете будить, будите поцелуем.

Локация: сектор общего пользования

Объект: база планетарного типа

Статус: самоопределенная территория

Кодовое имя: Дадда-Мино

Дипломатические миссии Айден всегда считал наказанием. Неуклонное следование протоколу, вечная трясучка над хрустальной хрупкостью чужих традиций, невозможность не то что произносить такие простые и однозначно все определяющие «да» и «нет», а даже мыслить этими категориями, необходимость держать лицо в любой ситуации, насколько бы нелепой и унизительной она ни была, — разве о таком мечтает хоть кто-нибудь, находясь в здравом уме?

Нет, военная интервенция куда как веселее. Держать ответ только за жизни вверенных и верящих тебе людей — задача пусть и не всегда простая, но естественная. Впитанная с молоком матери и кровью отца. Въевшаяся в каждую клеточку тела так, что вы уже не способны существовать отдельно друг от друга. А главное, каждое конкретное ее исполнение делает тебя завершеннее. Конечно, в перспективе есть шанс, что однажды, с очередным оставшимся в живых солдатом, ты и сам прекратишься, став незыблемым монументом, но… среди подчиненных всегда находятся те, что умеют крушить пьедесталы. И это замечательно.

— Чем я заслужил вашу немилость, милорд?

Склонность к драматическим эффектам у Варса была врожденной. Собственно, именно благодаря ей он и смог выбрать ту стезю, которой успешно следовал до сих пор.

— По какой цели я промахнулся?

Кто-то другой мог бы посчитать эту покаянную скорбь истинной и, в свою очередь, озаботиться подобным вопросом, но Айден уже давно научился делать поправку на чувства и сейчас точно знал, что его собеседник глубоко и серьезно, но всего лишь растерян.

— Миссия завершена?

— Да, милорд.

Больше можно ничего не говорить. В обычном случае, когда отчет поступает по каналу связи той или иной степени секретности. Однако если тактический наблюдатель счел необходимым делать доклад лицом к лицу…

Айден невольно задумался, как же Варс пробрался на крейсер в этот раз. Прошлые лазейки были вычислены и надежно заблокированы, значит, придумалось что-то новенькое. Не то чтобы имперские линейные корабли были совсем уж неприступными крепостями, но такое постоянное напоминание об уязвимости приятных ощущений не вызывало. Даже учитывая способности и возможности того, кто сейчас вполне успешно имитировал кусок переборки, играя с видимым спектром излучений. И пока не думал никуда уходить.

— Что-то еще?

— Да, милорд. В вашей личной картотеке.

Айден это почувствовал, минуту назад. Процесс загрузки в базу, внешнее чтение из которой невозможно по определению. Но к чему столько предосторожностей?

Впрочем, через мгновение лорду-претенденту стало понятно, что их могло быть и больше. Куда больше, ведь представленная информация…

— Прототип? В самом деле?

— Он самый, милорд. Новое поколение, о котором коркусы еще даже не подозревают.

— Где ты его взял?

И как вообще можно раздобыть то, что еще не существует в природе, потому что… Именно не существует, а только готовится появиться.

— Моей заслуги здесь нет, милорд.

— Объяснись.

— Объект миссии. Это удалось сделать ему.

— Каким образом?

— Не могу знать, милорд. Я видел только результаты. И советовал бы задавать вопросы непосредственно объекту.

Айден был не против. И насчет вопросов, и в принципе. Но время для таких разговоров еще не пришло.

— Еще что-нибудь?

— В следующем разделе, милорд.

Новая порция информации потрясала грандиозностью происшедшего намного меньше, чем предыдущая, но по сути своей была гораздо занимательнее, чем чертежи боевого корабля, еще не планирующегося к закладке на верфях. Потому что обещала прибыли не в далеком будущем, а буквально начиная с завтрашнего дня.

— Гражданство?

— Да, милорд.

— Полное?

— Полнее не бывает.

Пожалуй, теперь Айден хотя бы частично понимал причину растерянности своего подчиненного. За такой короткий срок, при заведомо невыигрышных обстоятельствах и неблагоприятных условиях, не имея ни планов, ни понятий о том, что вообще может потребоваться в дальнейшем… Результативность действий превысила предел измерений, вот и все, что можно сказать. На первый взгляд. Но, к сожалению, есть еще и второй: перемена в восприятии. Если предыдущие отчеты Варса несли в себе следы личного отношения к происходящему, то сейчас сухость и бесстрастность резали слух.

— Это все?

— Да, милорд.

— Кажется, в самом начале речь шла о немилости? Ты ее получишь, если станешь продолжать в том же духе.

— Милорд?

— Ты отчитался только наполовину. Продолжай, я слушаю.

— Вы говорите о…

— Объект. Твое мнение. В конце концов, ты провел с ним достаточно времени, не так ли?

И за это время определенно что-то случалось. Не раз и не два. Зная Тааса и зная методы работы своего тактического наблюдателя, Айден мог только предполагать, но предположения — не лучшая почва для выращивания полезных плодов.

— Я ошибался, милорд.

— В чем и когда?

— Нестабильность. Я принял за нее процесс настройки.

— Настройки чего?

— Здешние базы не полнее наших, но в них намного легче найти то, чему в Империи давно перестали придавать значение.

— Варс!

— Рргунии, милорд, которых вы вручили объекту. В период наиболее активного использования не существовало еще эффективных методик исследования данного вида симбиоза, а когда необходимость в нем отпала по причине…

— Я тебя убью, если не перейдешь к сути дела.

Посреди затянувшейся паузы раздался тихий звук, подозрительно похожий на смешок.

— И никакие уловки тебе не помогут. Веришь?

Теперь смешком поперхнулись, но поспешили ответить:

— Да, милорд.

— Итак?

— Это системный симбиоз.

— И в чем тут странность?

— Рргунии не просто дают объекту средства общения. Они вписывают его в мир. Включают в систему. По сравнению с существующим инфополем взаимодействие объекта с другими участниками не просто полное, а… оно начинается на уровне подсознания. Объект получает представление о своем собеседнике еще до начала разговора. Возможно, в виде определенных ощущений. Факт в том, что он заранее знает, с кем будет иметь дело. Не все подробности целиком, но те, которые по-настоящему необходимы.

Нечто в этом роде Айден подозревал. Еще с первых минут общения с Таасом. Рргунии имеют доступ к личным базам данных всех субъектов, находящихся в определенном периметре, это свойство, собственно, и сделало их универсальными переводчиками, но получается, что устаревшая технология не только не проигрывает современности, а превосходит ее по многим статьям, позволяя…

От них все-таки отказались. Однажды. Но только ли из-за природной брезгливости и нежелания делить свое тело с кем-то еще?

Нет, должны были быть и иные причины. Вероятно, куда более значимые. Причины, о которых можно только догадываться. Либо попробовать поискать ответы в архивах.

— В итоге объект воспринимает свое окружение совершенно естественно. Без малейших аллергических сенсорных реакций. И это…

— Мешает составить о нем мнение?

— Нет, ничуть.

— Так оно все-таки имеется? Мнение?

— Да, милорд.

— И я наконец могу его узнать?

Варс взял еще одну паузу, скорее всего опять-таки давая волю любви к драматизму.

— Он похож на вас, милорд.

Какая глупость! Этого просто не может быть. И если уж говорить начистоту, Айден хотел бы обратного. Хотел бы хоть немного оказаться похожим на Тааса и удивленно воскликнуть, а не спокойно поинтересоваться:

— Чем же?

— Он умеет принимать чужую службу.

Вот теперь и впрямь следовало выказать эмоции. Любые, только бы не оставлять без внимания…

Не о каждом лорде такое можно было сказать. И еще о меньшем количестве это было сказано хотя бы однажды. Даже в сугубо личном разговоре. Даже между вассалом и сюзереном.

А еще вывод, сделанный Варсом, утверждал Айдена в его планах, только что оформившихся окончательно и бесповоротно.

— Ты хорошо поработал.

— Но сделал еще не все, милорд.

— Касательно миссии…

— Вы следили за местными новостями?

— Их было слишком мало во внешнем эфире.

— Сообщение о поломке генератора.

— Да, крайне неприятное происшествие.

— Ничего не ломалось само, милорд.

— Вот как?

— Диверсия.

— Это бывает. Особенно на самоопределенных территориях. Сферы влияния имеют свойство менять свои размеры.

— Я видел диверсанта, милорд. Во всех деталях. Сразу после наступления смерти.

Об этом в загруженных отчетах ничего не было. И, судя по всему, Варс не собирался делиться сопутствующими подробностями, но если уж завел разговор, то…

— Что-то конкретное?

— Ему была сделана особая операция. Из тех, что когда-то практиковал разведкорпус.

— Ты уверен?

— Да, милорд. Но вещественные доказательства представить не смогу.

Ну разумеется. Они уничтожены, и самим же Варсом. Потому что оставлять свидетельства прямого вмешательства Империи в дела суверенного государства крайне опасно. Пусть и сотворил все это не верноподданный, а явный отступник. Возможно, изменник.

— Надеюсь, это худшая новость на сегодня?

— Никак нет, милорд.

— Есть нечто еще более неприятное?

— Уничтожение диверсанта стало возможным только при прямом участии объекта.

Лимит удивления Айден исчерпал еще пару минут назад, поэтому смог только машинально отметить указанный факт. Но кое-что, несомненно, требовало более пристального внимания.

— Эта информация получила огласку?

— Увы, милорд.

— Насколько широкую?

— Каждый местный житель знает, кому обязан свободой общения.

И разумеется, знает тот, кто, собственно, устроил диверсию. Или совсем скоро узнает.

— Степень угрозы?

— Пока минимальная, милорд. Но она будет увеличиваться.

А далее последуют ответные меры. Определенного характера.

— Объекту потребуется защита.

— Да, милорд.

И возможно, лучшая, чем доступна большей части лордов. Риск заметно уменьшился бы при выводе Тааса за края игрового поля, но теперь, когда основные фигуры наконец-то обрели свою значимость…

Слишком большой соблазн. И если бы только он один! Ведь помимо личных амбиций есть еще поручение лорда-смотрителя, есть присяга, в конце концов, и просто долг. Долг чести.

— Я попрошу тебя составить профили подходящих специалистов.

— Вы… Вы меня отстраняете?

— Ты выполнил свою задачу. И ее цена достаточна, чтобы контракт можно было считать исполненным. И закрытым.

— Милорд…

— Я знаю, что ты ждал этого. Можешь быть свободен. Официальное подтверждение будет оформлено мной сразу по возвращении.

— Это слишком…

— Неожиданно, понимаю. Но на твоем месте я бы поспешил поделиться радостной вестью. С близкими.

Решение пришло к Айдену, как обычно, само собой. Со стороны оно выглядело беспечным, крайне расточительным и почти безумным: ни один начальник, даже самый недалекий, не стал бы разбрасываться такими подчиненными, как Варс. Но лорд-претендент начал игру, в которой участники должны действовать без подсказок, указок и поддавков. Даже наоборот, под нешуточным давлением, в условиях, когда верного ответа заранее просто не существует.

— Она ведь тоже ждала? Или я ошибаюсь?

Традиции запрещали близкие отношения между вассалом и представителем стороны сюзерена. Хотя завершение контракта тоже не разрубало все узлы одним махом: свободный агент должен был снова выбирать порт приписки, если собирался оставаться в системе, и это могло вызвать проблемы.

Строго говоря, служба у Айдена хотя бы давала Варсу возможность пересекаться с предметом своего обожания, а новый хозяин вполне мог оказаться против. Или стал бы использовать уязвимое место своего работника.

— Теперь вы сможете определиться. С будущим и всем остальным.

— Милорд…

— Ты больше ничем мне не обязан.

— Но обязан кое-кому другому.

Айден не сбрасывал со счетов тот факт, что Варсу было прекрасно известно о нынешнем местонахождении одной суровой блондинки. Но лорд-претендент достаточно доверял своим ощущениям, чтобы быть уверенным: тактическим наблюдателем движут желания разного рода.

— Позвольте мне остаться.

— На службе? Это исключено. Решение принято и не подлежит отмене.

Наступившая тишина даже не требовала расшифровки: повисшее в ней отчаяние почти звенело.

— Но могу предположить, что в очень скором времени одному новому автономному образованию потребуется много рабочих рук. И голов конечно же. Вряд ли им будет положено большое жалованье, особенно поначалу, но зато там не окажется массы пустых условностей, таким тяжким грузом ложащихся на…

— Милорд?

— Есть, правда, и несколько сложных моментов. Например, происхождение и личность того, кто там всем заправляет. А принимая во внимание перспективу враждебных актов… Да, это, к сожалению, не совсем то место, куда следует стремиться. Но пока ты молод, воодушевлен и свободен, такие мелочи вряд ли способны…

Маскировка фасеточно мигнула, исчезая, и Айден мысленно дал себе подзатыльник за то, что в очередной раз не смог уследить за перемещениями Варса: тот находился уже вовсе не у дальней переборки, и даже не у ближней, а стоял прямо перед лордом-претендентом. Преклонив колено.

И хотя отношения вассала и сюзерена были разорваны, ничто не могло помешать пожурить нарушителя правил. Только теперь уже на новом уровне отношений:

— Такое поведение неуместно. Особенно с будущим родственником. Если, конечно, ты не передумаешь и…

— Никогда.

Прозвучавшее слово должно было фактически лишь подтвердить верность чувств, но Айдену почему-то послышалось в нем кое-что еще. Кое-что, подозрительно напоминающее присягу. И взгляд Варса… вполне соответствовал моменту, а значит, все было сделано правильно. Снова. В который уже, но, как искренне надеялся лорд-претендент, далеко не в последний раз.

— Ты сам сказал, у тебя еще много работы. У меня, как ни странно, тоже. И будет лучше, если мы оба приступим к ней как можно раньше. Согласен?

Вопрос повис в воздухе без ответа: тактические наблюдатели умели исчезать еще быстрее, чем появлялись, и, что самое главное, любили проделывать это гораздо чаще, чем все остальное.

Айден устало улыбнулся и откинулся на спинку кресла, чтобы хоть немного расслабиться перед встречей с главным управляющим территории, недавно так кстати выбравшейся из опасной ситуации. Разговор обещал быть обстоятельным, но не особенно долгим, ведь теперь лорд-претендент знал истинную причину, по которой Дадда-Мино затеяла переговоры именно с ним. И знал, что все завершится прошением о получении протектората семьи Кер-Кален, которое конечно же будет милостиво дано.

Нет никакой причины сомневаться в эффективности усилий, предпринятых Варсом для уничтожения опасных следов, но, судя по действиям управляющего территорией, тот пришел к схожим выводам совсем с другого конца. Когда выяснил, в каком домене впервые прошел регистрацию некий субнормал.

Аукционные дома Дадда-Мино были лакомым куском для многих заинтересованных сторон, но открытая агрессия не привела бы ни к чему хорошему, а диверсия, удачно и своевременно устраненная без малейших последствий…

Это подарок судьбы. Правда, из тех, от которых следует бежать прочь. Изо всех сил. Возможно, лорд-претендент так и поступил бы, если бы с детства не принял к ежедневному исполнению одно нехитрое правило.

На твою долю не выпадет то, с чем ты не можешь справиться.

Раньше или позже.

Так или иначе.

Content

Вероника Иванова
Комендантский час

Пролог

Вахта первая

Вахта вторая

Вахта третья

Вахта четвертая

Вахта пятая

Вахта шестая

Вахта седьмая