Роберт Грейвз

Вступление Ларисы Васильевой

Книга английского поэта и романиста Роберта Грейвза «Со всем этим покончено», по отзыву критики, — «одно из самых честных и достоверных свидетельств о Первой мировой войне». Впервые она была опубликована в 1929 году, потом несколько раз переиздавалась, последний раз — в 2011-м. Ее название «Со всем этим покончено» даже вошло в словарь крылатых выражений, составленный Джоном Бартлетом. «Мой единственный вклад в это уважаемое издание», — скажет позднее Роберт Грейвз.

Девятнадцатилетний Роберт Грейвз ушел на фронт добровольцем, служил лейтенантом, затем капитаном в Королевском уэльском стрелковом полку, участвовал в военных действиях во Франции, в том числе и в сражениях на реке Сомме.

Его автобиографическая книга воспроизводит не только многие события исторической битвы на Сомме, увиденные глазами участника: газовые атаки, яростные сражения, применение в бою британцами — впервые в истории — железных чудищ (танков), но и жестокую повседневность войны: увечья и смерть товарищей, тяготы траншейной жизни, нелепые приказы штабного начальства, очередь в сто пятьдесят человек во французский бордель (солдаты не хотели умирать девственниками), перекрикивание через мегафон с немцами, трупы солдат, гниющие на брустверах окопов.

Пишет автор и об обстановке в армии, об отношениях солдат и офицеров, о суевериях, о шпиономании, столь характерной для Великобритании тех лет, — с этим Грейвзу пришлось непосредственно столкнуться. Его полная фамилия — Роберт фон Ранке Грейвз — вызывала косые взгляды, подозрения. Мать Грейвза была внучатой племянницей прусского придворного историографа Леопольда фон Ранке, некоторые близкие родственники жили в Германии. Один из сослуживцев, позавидовав тому, что в двадцать один год Роберт Грейвз стал уже капитаном, распространил слух, что немецкий шпион Карл Грейвз, пойманный в Англии, — якобы родной брат Роберта.

Рассказывает Грейвз и о расставании с иллюзиями, о прозрении тех, кто поначалу был воодушевлен патриотическими лозунгами и мечтал о подвиге и славе. Солдаты все больше «заражались пессимизмом», пишет он, и избирали тактику обороны, чтобы не провоцировать немцев на более активные действия. Рассказывает Грейвз и о своем друге, поэте, товарище по оружию Зигфриде Сассуне, проявившем отчаянную храбрость в боях, но потом — не меньшую храбрость — в пацифистских акциях.

После тяжелого ранения в одном из боев на Сомме Роберт Грейвз был демобилизован. В 1926 году он окончил Оксфордский университет, писал стихи, работал над книгой своих военных воспоминаний. Но, как и другие молодые люди, возвратившиеся с полей сражений, свое место в мирной жизни он находил с большим трудом. Грейвза тяготило многолюдье Лондона, поездка в поезде, разговор по телефону оборачивались для него бессонницей, раздражение вызывали даже дома, строившиеся, как тогда было модно, в один ряд, вплотную друг к другу. Травмы войны усугублялись и обстоятельствами личного характера — распалась его семья, были порушены многие дружеские связи. Ему хотелось навсегда уехать из Англии, хотелось уединения и близости к природе.

Идею поселиться на Майорке впервые подала ему Гертруда Стайн. «Майорка — это рай, убеждала она меня, хотя сама предпочитала жить в Париже», — вспоминал позднее Грейвз. Поскольку книга «Со всем этим покончено» хорошо продавалась и в Англии, и в США, это позволило Грейвзу уже в 1929 году последовать совету Гертруды Стайн и, расплатившись с долгами («Распад семьи — дело дорогостоящее»), построить неподалеку от деревушки Дейя, расположенной на живописном северо-западном побережье испанского острова, небольшой каменный дом с черепичной крышей — прямо в оливковой роще. Этот дом, Грейвз называл его Са n'Alluny[1], стал его основным — на протяжении более сорока лет — местом жительства.

«На острове прекрасный климат, — писал он в книге о Майорке, созданной совместно с английским художником Полом Хогартом, — отличное вино, честные и дружелюбные люди, и лошадь, запряженная плугом, не воспринимается здесь анахронизмом. Да и гринвичский меридиан, как я выяснил, проходит поблизости».

В Са n'Allimy были написаны многие его главные книги — исторические романы «Я, Клавдий», «Божественный Клавдий», стихи, эстетические и антропологические эссе, сделаны переводы из Гомера, Апулея, Теренция, Омара Хайяма, подготовлено двухтомное переложение мифов Древней Греции. Но к теме Первой мировой войны Грейвз больше не возвращался. Со всем этим действительно было покончено.

В Англии однако о Великой войне не забыли. 11 ноября 1985 года в уголке поэтов Вестминстерского аббатства был торжественно открыт памятник шестнадцати поэтам — участникам Первой мировой войны, и имя Роберта Грейвза — еще при его жизни — было высечено на камне рядом с именами Руперта Брука, Уилфреда Оуэна, Айзека Розенберга, Зигфрида Сассуна и других.

Грейвз умер 7 декабря 1985 года в своем доме на Майорке, здесь же, в Дейе, он и похоронен.

В Дальнем доме, где жил один из классиков английской литературы XX века, в 2006 году был открыт музей Роберта Грейвза.

Со всем этим покончено

Глава из книги

Четыре дня спустя после рейда мы через Бетюн, полуразрушенный и почти безлюдный, подошли к Фукьеру, где погрузились в вагоны, чтобы ехать к Сомме. Ближайшая к Сомме станция находилась возле Амьена, и оттуда, короткими пешими переходами, мы начали продвигаться через Кардонетт, Даур и Бюри, пока к вечеру 14 июля не добрались до первоначальной линии фронта, близко к тому месту, где были убиты Дэвид Томас, Ричардсон и Притчард. Сейчас бои шли в двух милях отсюда. В 4 утра 15 июля по дороге Меольт — Фрикур — Базентен через Долину Счастья мы вышли к прифронтовой полосе. В утренней дымке мимо нас нескончаемым потоком тянулись раненые и пленные. Больше всего меня потрясли трупы лошадей и мулов: на войне невозможно обойтись без человеческих жертв, но то, что убивали животных, казалось неправильным. Мы шли повзводно, соблюдая дистанцию в пятьдесят ярдов. Сразу за Фрикуром дорога, разбитая немецким артобстрелом, стала непроходимой — пришлось сойти с нее и пробираться полем между воронками. В 8 утра мы подошли к кромке леса Мамец, где повсюду лежали убитые, среди них были и солдаты из батальонов Новой армии[2], участвовавшие в операции. Нас накрыл густой туман. В этом месте немцы применили слезоточивый газ, и его пары висели в воздухе вместе с туманом, вызывая кашель. Мы пытались закуривать, но сигареты пропитались газом, и пришлось их выбросить. Позже стало ясно, что мы сваляли дурака, — привкус газа был в горле, а не в сигаретах.

Когда туман рассеялся, мы увидели орудие, на котором мелом было написано «Первый батальон Королевских уэльских стрелков» — значит, немцам досталось трофейное. Я сразу подумал о Зигфриде и своих друзьях из роты А. Как вскоре выяснилось, мой бывший батальон расположился на отдых неподалеку, и все мои знакомые живы: и Зигфрид, и Эдмунд Дэдд, и два других офицера. Батальон уже побывал в тяжелом бою: в своей первой атаке на Фрикур он разгромил немцев из полка с тем же номером — двадцать третий пехотный, немецкий полк в тот день оказался на внеочередном дежурстве за нарушение дисциплины: при последней проверке обнаружилось, что были не в окопах вместе с солдатами, а в надежном глубоком укрытии в деревне Мамец. (Эдмунд Дэдд говорил мне, что в марте, во время особенно ожесточенных сражений, самыми высокими чинами на передовой у немцев были унтер-офицеры.) Следующей целью батальона был «Квадрат» — небольшая рощица возле леса Мамец. Зигфрид уже успел и здесь отличиться, в одиночку захватив немецкие позиции, которые безуспешно атаковал Королевский ирландский полк накануне. Обвешанный гранатами, Зигфрид среди бела дня бросился на вражеские окопы под прикрытием огня из двух винтовок и обратил врагов в бегство. Его героизм оказался бессмысленным — вместо того чтобы запросить подкрепление, он уселся в немецкой траншее и стал читать прихваченную с собой книгу стихов, а вернувшись, даже не доложил начальству. Командир — полковник Стоквелл — пришел в ярость, узнав об этом. Атака на лес Мамец была отложена на два часа, поскольку все считали, что британские разведгруппы еще не вернулись. «Британскими разведгруппами» оказались Зигфрид и его книжка стихов. «Будь у тебя хоть пара извилин в мозгу, я бы представил тебя к ордену!» — орал Стоквелл. С тех пор как меня перевели в другой батальон, Зигфрид постоянно лез на рожон. В седьмой дивизии его прозвали Безумный Джек. Он получил Воинский крест за то, что под шквальным огнем вынес раненого ефрейтора, лежавшего в воронке возле вражеских позиций. В этот раз увидеться нам не удалось — он уехал в тыл на отдых. С одним из шоферов я передал ему письмо в стихах: поэму о том, чем мы с ним займемся после войны, как, отдохнув в Харлехе, мы поедем на Кавказ, в Персию и Китай и какие замечательные стихи мы напишем. Это был ответ на его стихотворное письмо, присланное несколько недель назад из армейской школы во Фликсекуре. (Письмо Зигфрида вошло потом в его сборник «Бывалый стрелок».)

Мы с Эдмундом Дэддом, который теперь командовал ротой А, пошли прогуляться. «Роберт, ну где справедливость? — мрачно начал Эдмунд. — Помнишь, при Ричардсоне рота А всегда была лучшей в батальоне? Ну вот мы и сейчас лучшие, и Стокпот бросает нас в любой бой первыми. Мы захватываем намеченные позиции и удерживаем их, но, чуть что, снова посылают нас. Хуже всего, что он думает, я — незаменим, и постоянно держит в строю. Нет чтобы дать мне передохнуть и послать моего заместителя. Я был в пяти боях за две недели, и вряд ли мне будет везти и дальше. Стокпот ждет не дождется приказа о повышении. По-моему, рота А — его главная надежда».

Два дня мы стояли возле леса Мамец. Полевая форма не спасала от ночного холода, и я пошел в лес набрать немецких шинелей, чтобы укрываться ими. Кругом было полно убитых — и огромных прусских гвардейцев, и низкорослых солдат из Королевского уэльского и Южно-Уэльского пограничного полков Новой армии. В лесу не осталось ни одного целого дерева. Я взял несколько шинелей и заторопился к своим, с трудом пробираясь сквозь завалы стволов и веток. И туда и обратно мне пришлось пройти мимо трупа немца, раздувшегося и распространяющего невыносимую вонь. Немец сидел, прислонившись к дереву: зеленое лицо, бритый череп, очки, из носа по бороде течет черная кровь. Еще два тела поразили меня: солдаты одновременно проткнули друг друга штыками: один — из южноуэльских пограничников, другой — из учебного немецкого полка. Кто-то из выживших в том сражении рассказывал, что видел молодого солдата из 14-го Королевского уэльского полка, который ритмично, как на учебном плацу, наносил немцу удары штыком и командовал сам себе: «Коли! Закройсь! Готовьсь!»

Мародерство, да и просто сбор вещей на поле боя, все еще вызывали у меня суеверный страх. «Эти шинели я взял только на время», — убеждал я себя. Наша 19-я бригада была в резерве 33-й дивизии, а две другие — 99-я и 100-я — два дня назад атаковали Мартинпюиш, но понесли значительные потери и не продвинулись ни на шаг. Мы сидели в воронках и смотрели, как наша артиллерия, поставив орудия плотными рядами, ведет непрерывный огонь. 18 июля мы вышли на позиции к северу от Малого Базентена, чтобы сменить бойцов из ирландской роты Тайнсайд. Я был прикомандирован к роте D. У нашего проводника-ирландца случилась истерика, он потерял дорогу, и нам ничего не оставалось, как арестовать его и искать дорогу самим. Среди развалин Малого Базентена нас обстреляли газовыми снарядами. По действующему приказу полагалось не надевать респираторы, а продолжать движение. До сих пор немцы всегда применяли только слезоточивый газ, но тогда впервые газ оказался смертельно ядовитым, и мы потеряли несколько человек.

Наконец рота D добралась до окопов: траншеи были вырыты вдоль дороги на глубину не больше трех футов. Солдаты роты Тайнсайд, которых мы сменяли, были настолько деморализованы, что, увидев нас, тут же бросились бежать, даже не вспомнив о положенных формальностях. Я спросил у их командира, где немцы. Он сказал, что не знает, и неопределенно махнул рукой в сторону Мартинпюиша. Тогда я спросил, кто удерживает наш левый фланг и на каком расстоянии. Он и этого не знал. «Будь ты проклят!» — прокричал я ему вслед. Установив связь с ротой С справа и с 4-й Суффолкской ротой в пятидесяти ярдах слева, мы принялись углублять траншеи и попытались определить позиции неприятеля. Немецкие окопы проходили примерно в пятистах ярдах, но пока там было довольно тихо.

На следующий день, во время ужина, начался шквальный огонь, но снаряды ложились с недолетом или перелетом — ярдах в пяти, точных попаданий не было. Три раза подряд мой чай расплескивало ударной волной, а чашка наполнялась грязью. Я был в хорошем настроении и только посмеивался. Копченая селедка, полученная из дома, казалась гораздо важнее любой бомбардировки. Я с удовольствием вспомнил, как матушка нам не раз говорила: «Дети, когда едите селедку, не забывайте: селедка дешевая, но, даже если бы она стоила сто гиней за штуку, миллионеры все равно бы ее покупали». К нам в окоп прилетела ручная сорока, скорее всего, жившая у немцев, пару дней назад выбитых из соседней деревни атакой Гордонского хайландерского полка. Вид у нее был довольно помятый. «Одна — вестник печали»[3], — сказал я. Солдаты клялись, что сорока, когда прилетела, сказала что-то по-немецки, и хотели свернуть ей шею.

Сдав дежурство, я уснул в окопе, не дожидаясь конца обстрела. Во сне тебя убьют или не во сне — какая разница? Никаких блиндажей у нас, естественно, не было. Мне ничего не стоило заснуть во время бомбардировки, и, хотя совсем отключиться от грохота было невозможно, я старался не обращать на него внимания. Однако если приходили звать на дежурство или раздавалась команда «Боевая тревога!», я тут же вскакивал. Я мог уснуть в любой момент, в любое время дня и ночи, в любом положении — сидя, стоя, на марше, лежа на каменном полу. В этот раз мне приснился кошмарный сон, будто кто-то тихонько ощупывает меня, выбирая место, куда всадить нож. Наконец этот кто-то вцепился мне в спину. Я в ужасе проснулся, закричал и ударил убийцу по руке. И тут же обнаружил, что раздавил мышь, забравшуюся мне за ворот в поисках защиты от обстрела.

Вечером рота получила приказ построить две крестообразные огневые позиции на пересечении таких-то и таких-то координат. Мы с Моуди, командиром роты, посмотрели на карту и расхохотались. Моуди написал в ответном сообщении, что с радостью выполнит приказ, но сначала необходимо провести артподготовку и выслать значительное подкрепление, поскольку выбранные точки находятся далеко на территории противника, на полпути к Мартинпюишу. Полковник Кроше пришел, чтобы лично во всем удостовериться, и приказал построить позиции в трехстах ярдах впереди, на расстоянии двухсот ярдов друг от друга. Один взвод остался в окопах, а остальные вылезли наружу и начали копать. Крестообразные огневые позиции, какие нам предстояло построить, состоят из двух траншей по тридцать ярдов длиной, пересекающихся под прямым углом посередине. Со всех сторон их обносят колючей проволокой, на схеме они напоминают пасхальные булочки. Солдаты, обороняющиеся в таком укреплении, могут направить огонь в любую сторону и отбить атаку. Мы должны были удерживать эти позиции, имея на каждой по взводу бойцов и по пулемету «Льюис».

В ту ночь моя смена была первой, и я периодически проверял, как идут дела на той и на другой позиции. Чтобы попасть на правую, мне нужно было пройти вдоль залитой лунным светом дороги Базентен — лес Хай Вуд. Там, в кузове увязшей в болоте машины, раскинув руки, лицом вверх лежал труп немецкого унтер-офицера, с ранцем и в полном вооружении. Это был коренастый мужчина с огромной черной бородой. Я никак не мог собраться с духом, чтобы проскочить мимо этой зловещей фигуры. Перекрестившись, я почувствовал себя увереннее. События здесь, очевидно, развивались следующим образом: бригада из 7-й дивизии заняла дорогу, а потом немцы ее разбомбили. Гордонский хайландерский полк, защищавший дорогу, начал окапываться на северной стороне дорожной насыпи, но, видимо, контратака помешала им закончить. Раненые ползли к неглубоким воронкам, свешивались в них и умирали. Казалось, они пытались спрятаться от этого чернобородого.

Во второй раз придя на одну из позиций, я увидел, что траншеи вырыты уже на глубину два-три фута, отделение Королевских инженерных войск сидит наготове с бунтами колючей проволоки для заграждения, но никто не работает. Послышался шепот: «Винтовки наизготовку! Фрицы идут!» Я вылез и лег на живот, чтобы получше все разглядеть, и примерно в семидесяти ярдах различил движущиеся в лунном свете фигуры. Приказав солдатам, уже готовым открыть огонь, не стрелять, я отправил связного в штаб роты, чтобы Моуди как можно быстрее прислал пулемет и ракетницу. «Они могут не знать, что мы здесь, и мы уложим больше, если подпустим их поближе. Может, они даже сдадутся», — прошептал я. Казалось, что приближающимися солдатами никто не командует — это было странно. Возможно, на нас вышла большая группа капитулирующих: в последнее время по ночам немцы иногда сдавались в плен. Тут подоспел Моуди с пулеметом, ракетницей и солдатами, тащившими ящики винтовочных гранат. Решив дать противнику шанс, он выстрелил из ракетницы и пустил пулеметную очередь поверх голов. Высокий офицер, побежавший к нам с поднятыми руками, был удивлен, когда понял, что мы не немцы. Он стал уверять, что является офицером батальона частных школ нашей же бригады. Когда его спросили, какого черта он здесь делает, он объяснил, что командует группой разведки. Тогда Моуди велел ему привести еще нескольких солдат, чтобы убедиться, что он не врет. Группа состояла из пятидесяти человек, бесцельно бродивших с винтовками на плечах между окопами, без малейшего представления о том, где они находятся и какие данные им надо собрать. Этот батальон частных школ был одним из пяти или шести сформированных в 1914 году. Толком подготовить никого не удавалось — для восполнения потерь в войсках постоянно требовались новые офицеры. Оставались только те, кто был не способен получить офицерское звание или даже просто стать хорошим рядовым. Другие батальоны переформировали в учебные корпуса на территории Англии, а этот был отправлен на фронт и оказался настоящим кошмаром для бригады.

В ту ночь мне достался сувенир. Артиллерийский немецкий расчет, во весь опор скакавший из Базентена в направлении Мартинпюиша, попал под обстрел. Убитые лошади и возница валялись на дороге. На повозке были сложены все богатства немецких артиллеристов, среди них — завернутый в кусок ткани известняковый обломок с вырезанными и раскрашенными военными лозунгами, флагами Союза центральных держав и названиями мест боев, в которых участвовал расчет. Я отправил его в подарок доктору Данну. И доктор, и обломок пережили эту войну, доктор и по сей день держит его под стеклянным колпаком в своей приемной в Глазго.

Следующим вечером, 19 июля, нас сменили и дали приказ готовиться к атаке на лес Хай Вуд, видневшийся в тысяче ярдов справа на косогоре. Хай Вуд, который французы называли Вороний Лес, входил в главную линию обороны немцев, тянувшуюся по холмам через Дельвильский лес на левом фланге. Две английские бригады уже пытались его атаковать, но были отброшены. В Королевском уэльском полку из-за потерь оставалось не больше четырехсот человек, считая транспортников, санитаров, поваров и другой небоевой персонал. Меня назначили командовать ротой В.

Мы заняли позиции на склоне за небольшим холмом, примерно в полумиле от леса. На совещании ротных командиров полковник Кроше сообщил нам план атаки. «Что ж, господа офицеры, — сказал он, — во время атаки мы будем в резерве. Камерунцы и 5-й Шотландский пехотный полк атакуют первыми, в 5 утра. При необходимости их поддержат батальоны частных школ. Не знаю, дадут ли нам команду вступить в бой, если да — значит, джоки[4] сделали ноги. — И добавил: — Как обычно. — Он хотел, чтобы мы почувствовали свое превосходство. — Батальон частных школ — это… ну, сами знаете. Короче, если нас бросят в атаку, нам конец». Эти слова он произнес со смехом, и все тоже засмеялись.

Мы сидели на земле под прикрытием дорожной насыпи. 75-я батарея французов, находившаяся примерно в двадцати ярдах, начала беглую стрельбу над нашими головами — в Долине Счастья сейчас было сосредоточено огромное количество орудий. Мы почти не слышали слов полковника, но поняли, что если получим приказ атаковать, то должны будем развернуться в боевой порядок и, достигнув леса, вцепиться в этот лес зубами. Полковник попрощался, пожелал нам удачи, и мы вернулись в свои роты.

Нервы у всех были напряжены до предела, и тут, как всегда совершенно не к месту, пришло сообщение из штаба дивизии. Можно было не сомневаться, что приказ из дивизии придет именно в момент атаки и что речь в нем пойдет о какой-нибудь ерунде: о покраске газораспылителей, содержании в окопах домашних животных или вежливом обращении с союзниками. На этот раз одному из рядовых роты С предписывалось немедленно явиться в сопровождении ефрейтора к заместителю начальника военной полиции в Альберте на заседание военно-полевого суда. Ротный сержант также должен был присутствовать в качестве свидетеля. Рядовой обвинялся в том, что, примерно месяц назад, убил француза из местных жителей в estaminet[5] в Бетюне. Все тогда изрядно выпили, и француз, который был зол на англичан из-за слишком большой благосклонности к ним своей жены, начал сыпать оскорблениями. Свидетели якобы слышали, как француз кричал: «Anglais no bon, Allmand très bon. War fineesh, napoo les Anglais. Allmand win»[6]. После этого солдат схватил штык и заколол француза. Военно-полевой суд оправдал его, а французский гражданский представитель похвалил за «энергичное подавление пораженческих настроений местного населения». В результате ни тот солдат, ни два унтер-офицера в сражении не участвовали.

Позже я восстановил картину пропущенного ими боя. Джоки все же смогли укрепиться в лесу, и Королевский уэльский полк оставался в резерве до одиннадцати утра. Немцы вели заградительный огонь по холму, за которым находился наш батальон, так что еще до вступления в бой мы потеряли треть личного состава. В числе раненых оказался и я.

Немцы стреляли из шести- и восьмидюймовых орудий, огонь тяжелой артиллерии был такой силы, что мы решили спешно отойти ярдов на пятьдесят. Во время отхода в трех шагах позади меня разорвался снаряд. Я услышал взрыв и почувствовал сильный удар между лопаток, но боли не было. Поначалу я решил, что меня просто ударило взрывной волной, но вдруг заметил струйку крови, стекавшую в глаз, и, теряя сознание, сказал Моуди: «Меня зацепило». За пару минут до этого мне в двух местах оцарапало левую руку — абсолютно симметрично отметинам от ранений на правой руке, оставшихся после артподготовки в сражении при Лоосе. Я счел это счастливым предзнаменованием, и для большей уверенности повторил про себя строку из стихотворения Ницше во французском переводе:

Non, tu ne me peux pas tuer![7]

Это было стихотворение о приговоренном, стоящем на эшафоте рядом с рыжебородым палачом. (К слову сказать, из-за книги стихов Ницше меня еще сильнее подозревали в шпионской деятельности. Ницше, которого газеты клеймили как идейного вдохновителя германского милитаризма, многие воспринимали как загадочную, зловещую фигуру, стоящую за кайзером, чуть ли не как шпиона из романа Уильяма Ле Ке[8].)

Один осколок пробил мне левое бедро и вышел у паха. По-видимому, в момент ранения я сделал очень широкий шаг, иначе оказался бы кастрированным. Над глазом меня зацепило маленьким кусочком мрамора, вероятно отколовшимся от одного из памятников базентенского кладбища. (Позже этот осколок вынули, но потом под кожей ниже правой брови проступил еще один, совсем крошечный. Я не стал его трогать и сохранил в качестве сувенира.) Этой раной и раздробленным пальцем руки я, скорее всего, обязан другому снаряду, разорвавшемуся передо мной. В этот раз осколок вошел на два дюйма ниже правой лопатки и прошел навылет на два дюйма выше правого соска.

Что случилось после, я помню плохо. Видимо, доктор Данн и санитары с носилками смогли под обстрелом перевязать меня и доставить на бывший немецкий перевязочный пункт к северу от леса Мамец. Я помню, как меня укладывали на носилки и как я подмигнул сержанту, который, поднимая их, сказал: «Вот и старине Грэви досталось!» На перевязочном пункте мои носилки поставили в угол, где я и пролежал без сознания больше суток.

Вечером того же дня полковник Кроше вернулся с поля боя, зашел на перевязочный пункт и увидел меня. Ему сказали, что я — не жилец. На следующее утро, 21 июля, санитары выносили умерших и, обнаружив, что я еще дышу, погрузили меня в санитарную машину и отправили в ближайший полевой госпиталь в Хейи. Дорога по Долине Счастья была изрыта воронками, и от немилосердной тряски я пришел в себя. Помню, как я кричал. Когда машина выбралась на более гладкий участок, я снова отключился. Наутро Кроше написал стандартные письма соболезнования родным шести или семи убитых офицеров. Моей матери он сообщал:

22.7.16

Дорогая г-жа Грейвз,

С прискорбием сообщаю Вам, что Ваш сын погиб от ран. Он был храбрым офицером, верно служил отечеству, и его смерть — огромная потеря для нас.

Он получил тяжелое осколочное ранение и, насколько мне известно, умер по пути в базовый госпиталь. Он не мучился: наш доктор сделал все, что было в его силах.

Мы вели тяжелые бои и понесли значительные потери. Примите мои соболезнования в связи со смертью Вашего сына, нашего храброго боевого товарища.

Пожалуйста, обращайтесь ко мне, если я могу что-то сделать для Вас или Вы хотите что-либо узнать.

Искренне ваш,

К. Кроше, полковник-лейтенант.

Потом он составил официальный список потерь, который в этот раз был очень длинным — в батальоне осталось только восемьдесят человек, и против моей фамилии написал «умер от ран». Хейи расположился у железной дороги; палатки госпиталя с огромными красными крестами на крышах для предупреждения бомбардировщиков — неподалеку от станции. Июль стоял жаркий, и в палатках было невыносимо душно. Я находился в полубессознательном состоянии, из-за поврежденного легкого было трудно дышать. Я развлекался, наблюдая за пузырьками крови, которые появлялись на ране при выдохе: они были похожи на ярко-красные мыльные пузыри. Ко мне подошел врач. Выглядел он ужасно, как будто не спал уже несколько суток, и мне стало жаль его.

Я спросил его:

— Можно мне попить?

— Чаю хотите?

Я прошептал:

— Только без порошкового молока.

Он сказал, словно извиняясь:

— Боюсь, что свежего нет.

Я был раздосадован до слез, неужели все так плохо даже в прифронтовом госпитале?

— Принести воды?

— Некипяченой, если можно.

— Тут только кипяченая. И, боюсь, в таком состоянии вам нельзя ничего алкогольного.

— Тогда, может, фруктов?

— Фруктов мы не видели уже давно.

Однако через несколько минут он вернулся и протянул мне несколько недозрелых слив. Я шепотом пообещал ему целый фруктовый сад, когда поправлюсь.

Две ночи — 22-го и 23-го — были ужасны. Рано утром, когда доктор зашел в палату, я сказал:

— Вы должны отправить меня отсюда. Жара меня добьет.

Солнце нещадно палило сквозь ткань палатки.

— Держитесь. Вам сейчас лучше всего лежать и не двигаться. А то до базового госпиталя вам живым не добраться.

— Пожалуйста, разрешите рискнуть. Со мной все будет в порядке, вот увидите.

Полчаса спустя доктор появился снова.

— Ну что ж, все, как вы хотели. Я только что получил приказ эвакуировать всех раненых. Похоже, нашим здорово досталось в Дельвильском лесу, и сегодня вечером все уже будут в госпитале.

Теперь я уже не боялся, что умру: получить почетное боевое ранение и ехать домой — чего еще желать?

Раненный в ногу бригад-майор с соседней койки знал о том, что случилось с моим батальоном. Посмотрев на мои нашивки, он сказал: «Вы из второго Королевского уэльского полка? Я наблюдал в бинокль, как вы шли в бой. Первый раз видел такой четкий боевой порядок — солдаты шли рота за ротой, как на параде, взводами по четыре-пять человек, с точными интервалами в пятьдесят ярдов, несмотря на шквальный огонь, ямы и косогоры. У вас, должно быть, прекрасные ротные офицеры». Но, как минимум, одна рота — моя — шла в бой вообще без офицеров. Я спросил, удалось ли удержать лес, и вот что услышал: «Они продержались почти до конца. Насколько я знаю, дело было так: батальоны частных школ и шотландцы с наступлением темноты отступили. Ваши ребята остались практически в одиночестве. Пели, чтобы подбодрить себя. Потом отец Маккейб — священник, естественно католический — привел шотландцев обратно. Они же все католики из Глазго и за священником, в отличие от офицера, пойдут куда угодно. Но сам лес удержать было невозможно ни вам, ни немцам — слишком хорошо там поработала артиллерия. Все деревья разнесло в щепки. Ночью бригада 7-й дивизии пришла на смену оставшимся в живых, в том числе и вашему первому батальону».

Позже выяснилось, что все было не совсем так. Я узнал, что рядовые из батальона частных школ, оставшись без офицеров и сержантов, все же удерживали позиции на левом фланге в центре леса, пока, через двадцать два часа, их не сменила бригада 7-й дивизии. И не все шотландцы оказались трусами, хотя отступление большого числа камерунцев подтвердилось, как и возвращение шотландцев под предводительством отца Макшейна (а не Маккейба). Капитан Колбарт из 5-го Шотландского пехотного полка недавно написал мне:

Мы атаковали на правом фланге, камерунцы — на левом, захватили намеченные рубежи и взяли много пленных. После полудня, кроме меня, офицеров в батальоне не осталось. Около 9 утра войска на левом фланге отступили еще до начала контратаки противника, даже не пытаясь сопротивляться, насколько я мог видеть. Все подразделения перемешались: камерунцы, шотландские стрелки, батальоны частных школ. Но паническое бегство было остановлено, и моя рота заняла позицию справа. Я защищал огневой рубеж, построенный Королевским уэльским полком под командованием Моуди, на восточном краю леса. Полк атаковал в северо-западном направлении и занял весь лес. Полковник Кроше со штабом располагался на южной окраине, я доложил ему обстановку и под ураганным огнем вернулся к своим около 5 вечера, когда немцы пошли в контратаку.

Кроше доложил в штаб бригады, что мы контролируем лес, но не продержимся, если немедленно не получим подкрепления. К моменту прибытия нашего подкрепления немцы уже были на северо-западном краю леса. Нас сменила 97-я бригада нашей дивизии.

В тот вечер меня не решились положить на полку санитарного поезда, потому что боялись легочного кровотечения, и погрузили прямо на носилках, закрепив их за поручни. Уже пять дней я лежал все на тех же носилках. Дорога вспоминается как сплошной кошмар. Моя спина провисла, но согнуть колени и расслабить ее было невозможно — верхняя полка находилась всего в нескольких дюймах надо мной. Немецкий летчик из сбитого самолета, лежавший в другом конце вагона с открытым переломом ноги, стонал и плакал не переставая. Другие раненые ругались, просили его прекратить и вести себя по-мужски, но он продолжал жалобно скулить и никому не давал уснуть. Он не бредил — просто был напуган и испытывал жуткую боль. Санитар дал мне бумагу и карандаш, и я написал матери: «Я ранен, но со мной все в порядке». Это было 24 июля, в мой двадцать пятый день рождения, который оказался еще и официальным днем моей смерти. Письмо полковника на два дня опередило мое, но мое было датировано 23 июля, потому что я потерял счет дням, а его — 22-м[9]. Дома не могли понять — то ли я написал письмо в день смерти и поставил неправильную дату, то ли дата правильная, а умер я на следующий день. Хотя формулировка «умер от ран», казалось, оставляла больше надежды, чем «убит», но после получения пространной телеграммы из Армейского совета с подтверждением моей смерти все в нее поверили. Я оказался в Руане, в 8-м госпитале, расположенном в замке высоко над городом. На следующий день моя тетя Сюзан приехала с юга Франции, чтобы навестить племянника из Южно-Уэльского пограничного полка, которому только что ампутировали ногу в том же госпитале. Случайно увидев мое имя в списке на двери палаты, она зашла ко мне и угостила меня нектаринами, принесенными для племянника, а потом написала моей матери. 30-го числа полковник Кроше прислал мне письмо:

30.7.16

Дорогой фон Ранке[10],

Не могу описать, как я рад, что ты жив. Мне сказали, что тебе точно крышка и что из полевого госпиталя придет письмо с подтверждением твоей смерти.

Ты — молодчина! Нам здорово досталось: сделав почти невозможное, мы собрали эту паршивую толпу и распихали их по местам, но, как только стемнело, они все удрали. Было мерзко.

Мало кто из наших уцелел. Несправедливо посылать наших храбрых солдат в бой вместе с этим сбродом. Хочу поблагодарить тебя за храбрость, жалко, что тебя тогда там не было. Мне приходилось читать о героических поступках, но я никогда не видел такого поразительного презрения к смерти, как в тот день. Это было что-то невероятное. Когда-то старый офицер из Королевского уэльского полка говорил мне, что его солдаты пойдут за ним хоть в ад, но наши парни еще смогут и вынести из ада, и укрыть на небесах.

Удачи тебе и скорейшего выздоровления. Обязательно выпью сегодня за твое здоровье!

Тибс.

Невозможность нормально дышать доставляла мне массу неприятностей, но никакой боли — кроме как от нагноившегося пальца (такой мелочью ни у кого не было времени заняться) и от выдранных волос на бедре (когда отклеивали пластырь, чтобы стерилизовать рану) — я не ощущал. Два месяца назад, когда мне оперировали нос, я испытывал гораздо более сильную боль и неудобства, однако не встречал никакого сочувствия, потому что это не считалось боевым ранением. Меня ужасно раздражали сигналы горна, которые подавали медики. Я всем жаловался, что Королевские медицинские войска, то есть КМВ, а мы их называли «Кради мои вещи», забрали у меня все, что было, кроме некоторых бумаг, лежавших во внутреннем кармане, и кольца, слишком плотно сидевшего на пальце, чтобы его можно было стащить. А теперь они еще и плохо играли «Отбой» — вяло и со свистом, делая паузы не в тех местах, — исключительно чтобы позлить меня. Я сказал санитару, чтобы горниста немедленно посадили под арест, иначе я пожалуюсь старшему военврачу.

Рядом со мной лежал младший лейтенант Королевского уэльского полка О. М. Робертс, прибывший в батальон за несколько дней до сражения. Он рассказал мне, что произошло в Хай Вуде. Робертс, как только достиг леса, был ранен в живот и свалился в воронку. Через некоторое время, придя в сознание, он увидел немецкого офицера, идущего вдоль кромки леса и из пистолета добивающего раненых. Не все солдаты из Королевского уэльского полка, очевидно, лежали смирно, как полагается раненым, некоторые еще и стреляли. У них были на то причины: какое-то подразделение немцев однажды во время боя сделало вид, что капитулирует, но, подойдя ближе, начало метать гранаты. Офицер все приближался. Увидев, что Робертс пошевелился, он подошел, выстрелил и попал ему в руку. Робертс, борясь со слабостью, потянулся к пистолету. Вытащить его из кобуры было практически непосильной задачей. Немец снова выстрелил, но промахнулся. Робертс оперся пистолетом о край воронки и постарался нажать на спуск, но сил не хватило. Немец был уже совсем близко и явно собирался его прикончить. Робертсу удалось обеими руками спустить курок, когда немец был всего в пяти шагах. Выстрелом немцу снесло полголовы. Робертса вырвало.

Врачи очень тревожились из-за моего легкого — оно наполнилось кровью и теснило сердце влево, и, пока мы ехали в поезде, кровотечение возобновилось. Положение сердца отмечали химическим карандашом у меня на груди. Мне объяснили, что, когда оно достигнет определенного положения, придется аспирировать. Я подумал, что это серьезная операция, но выяснилось, что нужно лишь проткнуть спину полой иглой и удалить кровь вакуумным отсосом. Под местной анестезией укол был не больнее прививки, и, пока кровь наполняла отсос, я читал «Gazette de Rouen»[11]. Крови набралось не больше полпинты.

В тот вечер я вдруг услышал, как во дворе, куда въезжали санитарные машины, кто-то поет. Я узнал голоса.

— Это же Первый батальон! — сказал я Робертсу. Медсестра подтвердила мою догадку. Наверняка привезли раненных в бою за Дельвильский лес.

Через пару дней госпитальный корабль повез меня домой в Англию.

Примечания

1

Дальний дом (каталанск.).

2

21 августа 1914 г. британское правительство объявило о создании Новой армии, формируемой из добровольцев. (Здесь и далее, кроме особо оговоренного случая, — прим. перев.).

3

Слова из английской колыбельной («One for sorrow / Two for joy…») про сорок, число которых, по поверью, определяет будущее.

4

Прозвище шотландских солдат.

5

Небольшое кафе (франц.).

6

«Англичане — плохие, немцы — очень хорошие. Война кончится — конец англичанам! Немцы победят» (искаж. франц. — англ.).

7

Букв.: «Нет, ты не можешь меня убить!» Строка из стихотворения Ф. Ницше «Среди врагов».

8

Уильям Ле Ке (1864–1927) — английский писатель, автор романов о немецких шпионах.

9

Я не могу объяснить разницу в датах моей смерти, указанных в письме К. Кроше и в опубликованном списке потерь. (Прим. автора.)

10

Дружеское полковое прозвище Роберта Грейвза (по девичьей фамилии его матери).

11

«Газетт де Руан».

Content

Роберт Грейвз

Вступление Ларисы Васильевой

Со всем этим покончено Глава из книги

Примечания