Моррисон Тони

Домой

Тони Моррисон

Домой

Слейду

Чей это дом?

Чья ночь не пускает свет

В него?

Скажи, кто в нем хозяин?

Не я.

Мне снился другой, веселее, светлее,

С видом на озеро в черточках крашеных

лодок,

На поля, раскинувшиеся, как руки для

объятия.

Этот дом чужой.

Его тени лгут.

Так почему его замок подходит к моему

ключу?

1

Они вставали, как люди. Мы их видели. Как люди, стояли.

Нам нельзя было ходить к этому месту. Там, как и на всех угодьях под Лотусом, Джорджия, страшные предупреждающие надписи. Они висят на сетчатых заборах, а сетка натянута между деревянными столбами, метрах в пятнадцати один от другого. Но мы увидели подкоп, проделанный каким-то животным — койотом или собакой, — и не могли удержаться. Трава ей по плечо, мне — до пояса, и мы проползли, хоть и опасались змей. Все об зеленились об траву, и мошкара лезла в глаза, но награда стоила этих неприятностей: прямо перед нами, метрах в пятнадцати, они стояли, они стояли, как люди. С белыми бешеными глазами они били поднятыми копытами, мотали гривами. Они кусали друг друга, как собаки, но они стояли, они встали на дыбы, передними ногами обхватывали холки друг друга, и у нас дух занялся от изумления. Один был бурый, другой вороной, и оба блестели от пота. Ржание их не так пугало, как тишина после удара задним копытом в оскаленные зубы противника. А поблизости кобылы и жеребята щипали траву и безразлично смотрели в другую сторону. Потом это прекратилось. Бурый опустил голову и копытил землю, а победитель размашисто убежал по дуге, подталкивая носом кобыл.

Мы поползли в траве назад к подкопу, держась подальше от цепочки стоящих пикапов, и заблудились. Забор не показывался целую вечность, но мы не паниковали, пока не услышали голоса, настойчивые, но тихие. Я схватил ее за руку и приложил палец к губам. Не поднимая головы, а только глядя сквозь траву, мы увидели, как они стащили тело с тачки и сбросили в вырытую яму. Одна ступня торчала над краем и дрожала, как будто нога могла высунуться обратно, как будто с небольшим усилием она могла выбраться из-под земли, которую сваливали туда лопатами. Лиц хоронивших мы не видели, только их брюки; но увидели, как лезвие лопаты затолкнуло дрожащую ступню ко всему остальному. Когда она увидела, как черную ступню с грязной розоватой подошвой запихнули в могилу, она затряслась всем телом. Я крепко обхватил ее за дрожащие плечи и хотел вдавить всю в себя — я был ее братом и на четыре года старше, поэтому думал, что справлюсь. Люди давно ушли, луна уже выкатилась, как дынька, и только тогда мы осмелились шевельнуть хоть одну травинку и поползли на животах искать лаз под забором. Мы ожидали, что дома нас отлупят или выругают за то, что поздно пришли, но взрослые нас не заметили. У них были какие-то свои неприятности.

Раз ты взялась написать мою историю, что бы ты ни думала и что бы ни написала, я знаю одно: я совсем забыл те похороны. Я запомнил только коней. Они были такие красивые. Такие звери. И стояли, как люди.

2

Дышать. Как дышать, чтобы никто не догадался, что он не спит. Мерно и басовито храпеть, отвесить нижнюю губу. Главное, чтобы не двигались веки, сердце билось ровно и руки были расслаблены. В два часа ночи, когда проверяют, нужно ли сделать ему еще один усыпляющий укол, они увидят, что пациент на втором этаже в 17-й палате крепко спит под морфием. Убедившись в этом, они могут пропустить укол и ослабить наручники, чтобы восстановилось кровообращение в руках. Чтобы изобразить мертвецкий сон или мертвеца, лежащего ничком в грязи на поле боя, надо сосредоточиться на какой-нибудь одной нейтральной вещи. Такой, чтобы задушила малейшие проявления жизни. Лед, подумал он, кубик льда, сосулька, застывший пруд, морозный пейзаж. Нет, слишком сильное чувство от заснеженных холмов. Тогда — огонь. Нет-нет. Слишком бурно. Нужно, чтобы не вызывало чувств, не пробуждало воспоминаний, ни приятных, ни стыдных. Все, что мог вспомнить, отзывалось болью. Вообразил чистый лист бумаги — и сразу вспомнилось полученное письмо, комом вставшее в горле: «Приезжай скорей. Она умрет, если опоздаешь». В конце концов, он сосредоточился на стуле в углу палаты. Дерево. Дуб. Лакированный или мореный. Сколько реек в спинке? Сиденье плоское или выгнуто под зад? Ручной работы или фабричное, кто был столяр и где взял материал? Безнадежно. Стул вызывает вопросы, а не равнодушную скуку. Может, океан в пасмурный день, когда смотришь с палубы транспорта — и не видать горизонта, и надежды нет увидать? Нет. Нельзя, потому что среди тел в холодном трюме могут быть его земляки. Надо сосредоточиться на чем-то другом — на ночном беззвездном небе или лучше на железнодорожных путях. Никакой природы, ни поездов, только бесконечные, бесконечные рельсы.

Рубашку и ботинки со шнурками у него отобрали, но штаны и армейская куртка (неподходящие орудия для самоубийства) висят в шкафчике. Ему надо только добраться по коридору до входной двери — ее не запирают с тех пор, как случился пожар на этаже и погибла сестра и два пациента. Это рассказал ему Крейн, болтун санитар, который быстро жует жвачку, когда моет пациентам подмышки. Но, наверное, это было отговоркой, просто персонал устраивал там перекуры. Первый план побега начинался с того, чтобы оглушить Крейна, когда придет выносить судно. Для этого надо ослабить путы на руках, а дело слишком рискованное; поэтому он избрал другую стратегию.

Два дня назад, когда его везли в наручниках на заднем сиденье полицейской машины, он беспрерывно вертел головой, чтобы понять, где они и куда едут. В этом районе он не бывал. Он обретался в Сентрал-Сити. Никаких особенных ориентиров, кроме буйного неона на закусочной да громадной вывески перед двором церквушки АМЕ[1] Сион. Если удастся улизнуть через пожарный выход, туда он и направится — в Сион. Однако перед побегом надо где-то добыть туфли. Идти зимой босиком — наверняка арестуют, вернут в лечебницу, а потом посадят за бродяжничество. Интересный закон: бродяжничество — это когда стоишь на улице или идешь без определенной цели. Книжка в руке помогла бы, но если босой, значит «цели» нет, а если просто стоишь, могут обвинить в «подозрительном поведении».

Он лучше многих знал, что для законной или незаконной кары вовсе не обязательно находиться на улице. Можно быть дома, годами жить в собственном доме, и все равно, люди с бляхами или без блях, но непременно с оружием, могут заставить тебя собрать манатки и убраться — в туфлях или без туфель. Двадцать лет назад у него, четырехгодовалого, была пара туфель, правда, подметка у одной хлопала при каждом шаге. Обитателям пятнадцати домов приказали покинуть их слободку на краю города. В двадцать четыре часа, им сказали, иначе… «Иначе» означало смерть. Предупреждение было сделано рано утром, и день сложился из растерянности, гнева и сборов. Вечером большинство отбыло — на колесах, у кого были, а у кого не было — пешком. Но, несмотря на угрозы людей в балахонах и без и уговоры соседей, старик Кроуфорд сидел на ступеньке веранды и отказывался уйти. Уперев локти в колени, сцепив пальцы, он жевал табак и ждал всю ночь. На заре, через двадцать четыре часа, его забили до смерти трубами и прикладами и привязали к самой старой магнолии в округе — к той, что росла у него же во дворе. Может, и заупрямился он из любви к этому дереву — он, бывало, хвастался, что посажено оно еще его прабабкой. Ночью кое-кто из сбежавших соседей вернулись, отвязали его и похоронили под любимой магнолией. Один могильщик рассказывал каждому, кто соглашался слушать, что Кроуфорду еще и вырезали глаза.

Для побега необходима была обувь, но у пациента ее не было. В четыре часа, перед рассветом, он сумел ослабить и развязать матерчатые наручники и стащил с себя больничную пижаму. Надел армейские брюки и куртку и босиком прокрался по коридору. Не считая плача в палате рядом с пожарным выходом, все было тихо — ни постукивания санитарских туфель, ни приглушенных смешков, ни запаха табачного дыма. Когда он открыл дверь, петли заскрипели, и холод обрушился на него, как кувалда.

От ледяного железа пожарной лестницы ногам было так больно, что он перескочил через перила — поскорее встать в более теплый снег. Безумный свет луны, работавшей и за себя, и за невидимые звезды, вторил его исступлению; он освещал его сгорбленные плечи и следы на снегу. В кармане лежал боевой значок пехотинца, но никакой мелочи, так что у него даже не было в мыслях поискать телефонную будку и позвонить Лили. Да и в любом случае не позвонил бы: не только из-за их холодного расставания, но и потому, что стыдно было бы обратиться к ней сейчас — босому беглецу из сумасшедшего дома. Прихватив поднятый воротник на горле, не по расчищенному тротуару, а по снежной обочине он пробежал шесть кварталов до дома священника настолько быстро, насколько позволял остаток больничного наркотика. Домик был двухэтажный, обшитый досками, ступеньки на веранду чисто подметены, но в окнах свет не горел. Он постучал, громко, как ему казалось, притом что застывшие руки онемели, но в этом стуке не было угрозы — не так барабанит в дверь шайка горожан или полиция. Настойчивость дала результаты: зажегся свет, дверь приотворилась, открылась шире, и появился седой человек во фланелевом халате; придерживая очки, он недовольно смотрел на беспардонного ночного визитера.

А тот хотел сказать «здравствуйте» или «извините», но его трясло, как будто на него напала пляска святого Витта, зубы стучали неудержимо, и он не мог издать ни звука. Человек в дверях рассмотрел дрожащего гостя и отступил, освобождая дорогу. Он жестом пригласил его войти, но перед этим крикнул в сторону лестницы:

— Джин! Джин!.. Боже мой, — пробормотал он, закрывая дверь, — в каком же ты виде.

Тот хотел улыбнуться и не смог.

— Я Джон Локк. Священник. А ты?

— Фрэнк, сэр. Фрэнк Мани.

— Ты откуда? Из больницы?

Фрэнк кивнул, топая на месте и растирая пальцы рук.

Локк закряхтел.

— Присаживайся, — сказал он и добавил, качая головой: — Тебе повезло, мистер Мани. Там, из больницы, продают много тел.

— Тел? — Фрэнк опустился на диван, не особенно вдумываясь в слова хозяина.

— Ну да. Медицинскому факультету.

— Продают мертвые тела? Зачем?

— Понимаешь, докторам надо работать над телами мертвых бедняков, чтобы помогать живым богачам.

— Перестань, Джон. — Джин Локк спустилась по лестнице, завязывая пояс на халате. — Глупости это все.

— Это моя жена, — сказал Локк. — Она очень милая женщина, но часто бывает неправа.

— Здравствуйте. Извините, что я так… — Фрэнк встал, все еще дрожа.

Она перебила его:

— Это лишнее. Сиди, пожалуйста, — сказала и скрылась на кухне.

Фрэнк подчинился. Тут разве что ветер не дул, а так в доме было не намного теплее, чем на улице, и туго натянутый полиэтиленовый чехол на диване не сильно помогал согреться.

— Извини, что у нас так холодно. — Локк заметил, что у Фрэнка дрожат губы. — Мы тут к дождям привыкли, а не к снегу. А сам ты из каких краев?

— Сентрал-Сити.

Локк закряхтел, как будто этим все объяснялось.

— Туда направляешься?

— Нет, сэр. Я на юг еду.

— И как же ты очутился в больнице вместо тюрьмы? Босые и полураздетые чаще туда попадают.

— Из-за крови, наверное. По лицу текла.

— Откуда она взялась?

— Не знаю.

— Ты не помнишь?

— Нет. Только шум. Очень громкий. — Фрэнк потер лоб. — Может быть, драка была? — Он произнес это вопросительно, словно священник мог знать, почему его двое суток держали связанным и на уколах.

Священник смотрел на него встревоженно. Не испуганно, а только озабоченно.

— Наверное, решили, что ты опасен. Если бы просто больной, ни за что бы не положили. Куда именно ты направлялся, брат? — Он стоял, по-прежнему сцепив руки за спиной.

— В Джорджию, сэр. Если сумею добраться.

— Да уж. Путь неблизкий. А монеты у мистера Мани есть? — Локк улыбнулся собственной шутке.

— Были, когда меня забрали, — ответил Фрэнк. Теперь в кармане брюк была только медаль. И он не мог вспомнить, сколько дала ему Лили. Помнил только опущенные углы губ и непрощающий взгляд.

— А теперь их нет, так? — Локк прищурился. — Полиция тебя ищет?

— Нет. Нет, сэр. Они просто забрали меня и отвезли в отделение для сумасшедших. — Он сложил ладони лодочкой перед ртом и подышал на них. — Вряд ли меня в чем-то обвиняли.

— А если и обвинили, ты бы этого не знал.

Джин Локк вернулась с тазом холодной воды.

— Сынок, опусти сюда ноги. Она холодная, но быстро согревать их тебе не надо.

Фрэнк со вздохом погрузил ноги в воду.

— Спасибо.

— За что они его забрали? Полиция-то. — Джин адресовала вопрос мужу; он пожал плечами.

За что, действительно. Кроме рева бомбардировщика В-29, что именно с ним происходило, не понравившееся полиции, стерлось полностью. Он себе не мог этого объяснить, не то что добрым хозяевам, пустившим его в дом. Дрался? Писал на тротуар? Обругал прохожих или школьников? Бился головой о стену или прятался в кустах на чужом дворе?

— Что-то я, наверное, натворил, — сказал он. — Что-нибудь такое. — Он совсем не помнил. Бросился на землю из-за громкого выхлопа. Или затеял драку с незнакомым, или заплакал перед деревьями, прося прощения за то, чего не совершал? Помнил он только, как Лили захлопнула за ним дверь, и тогда, несмотря на важность его поездки, тревога сделалась нестерпимой. Он выпил несколько рюмок, чтобы подкрепиться перед дальней дорогой. Когда вышел из бара, тревога его покинула, но и ясное сознание тоже. Вернулась беспричинная ярость и отвращение к себе, в котором виноват был кто-то другой. И воспоминания, созревшие в Форт-Лоутоне, откуда сразу после увольнения началось его бродяжничество. Сойдя на берег, он хотел послать домой телеграмму, поскольку ни у кого в Лотусе телефонов не было. Но заодно с телефонистками забастовали и телеграфисты. На двухцентовой открытке он написал: «Я вернулся целый. Скоро увидимся». «Скоро» так и не наступило, потому что он не хотел возвращаться без земляков. Чересчур живой — как он покажется родне Майка или Стаффа? Его свободно дышащее, неповрежденное тело будет для них оскорблением. И что бы ни наплел им про геройскую смерть друзей, они будут негодовать — и правильно. Кроме того, он ненавидел Лотус. Его суровое население, его тесный мирок и особенно его безразличие к будущему можно было терпеть, только когда с ним там были друзья.

— Давно ты вернулся? — Священник все еще стоял. Лицо у него смягчилось.

Фрэнк поднял голову.

— С год назад.

Локк почесал подбородок и хотел заговорить, но вернулась Джин с тарелкой крекеров и чашкой.

— Тут горячая вода с солью, — сказала она. — Выпей, только потихоньку. Я принесу тебе одеяло.

Фрэнк сделал два глоточка, а потом залпом выпил остальное. Джин принесла еще и сказала:

— Ты макай крекеры в воду, сынок. Легче пройдут.

— Джин, — сказал Локк, — пойди посмотри, что у нас есть в бедном ящике.

— Ему ведь и туфли нужны, Джон.

Лишних не нашлось, и ему положили рядом с диваном четыре пары носков и драные галоши.

— Поспи, брат. У тебя тяжелая дорога впереди, и я имею в виду не только Джорджию.

Фрэнк уснул на полиэтиленовом чехле под шерстяным одеялом, и сон его был усыпан частями тел. Проснулся он под воинственным солнечным светом, в запахе поджаренного хлеба. Долго, дольше положенного, он соображал, где находится. Остаток от двухдневных больничных уколов уходил, но медленно. Неважно где, он был благодарен ослепительному солнцу за то, что не причиняло боли голове. Он сел, увидел носки, аккуратно лежавшие на ковре, как отломанные ноги. Потом услышал тихие голоса в другой комнате. Он глядел на носки, и память возвращала недавнее прошлое: побег из больницы, снег под ногами и, наконец, священник Локк и его жена. Так что, когда Локк вошел и спросил, приятно ли было три часика поспать, он был уже в реальном мире.

— Хорошо. Прекрасно себя чувствую.

Локк проводил его в ванную комнату и положил на край умывальника бритвенные принадлежности и щетку для волос. Побрившись и умывшись, он обыскал карманы брюк, проверить, не забыто ли там чего санитарами — может, четверть доллара или десять центов, — но оставили они только его боевой значок пехотинца. Деньги, которые дала Лили, конечно, исчезли. Фрэнк сел за эмалированный стол и позавтракал овсяной кашей и тостом с маслом. Посередине стола лежали восемь долларовых бумажек и горстка монет. Как банк в покере, но добытые гораздо большим трудом: десятицентовые из маленьких кошелечков, пятицентовые, неохотно отданные детьми, имевшими на них другие сладкие планы; доллар представлял щедрость целой семьи.

— Семнадцать долларов, — сказал Локк. — Этого с излишком хватит на автобусный билет до Портленда, а потом до одного места около Чикаго. До Джорджии на них, понятно, не доедешь, но в Портленде тебе вот что надо сделать.

Он велел Фрэнку пойти к его преподобию Джесси Мейнарду, пастору баптистской церкви, а тот позвонит дальше и скажет, как найти другого.

— Другого?

— Ты ведь далеко не первый. Интегрированная[2] армия — это интегрированное несчастье. Вы вместе идете на войну, а приходите с войны, и с вами обращаются, как с собаками. Поправлюсь. С собаками лучше обращаются.

Фрэнк смотрел на него и молчал. В армии с ним обращались не так плохо. Не их вина, что время от времени срывался с цепи. Наоборот, врачи, когда его увольняли, были внимательны и добры, говорили, что сумасшествие сойдет с него со временем. Они всё про это знали и уверяли его, что пройдет. Только воздерживайся от алкоголя, сказали они. Он не воздерживался. Не мог, пока не повстречал Лили.

Локк оторвал от конверта клапан с адресом Мейнарда и сказал, что у Мейнарда большой приход и он может щедрее помочь, чем здешняя малочисленная паства.

Джин сложила ему в магазинный пакет шесть сэндвичей — какие с сыром, какие с копченой колбасой — и три апельсина. Дала ему пакет и вязаную шапку. Фрэнк поблагодарил ее, надел шапку, заглянул в пакет и спросил:

— Сколько времени туда ехать?

— Неважно, — сказал Локк. — Будешь рад каждому кусочку, потому что тебя не посадят за столик ни на одной остановке. Слушай меня: ты из Джорджии, ты служил в десегрегированной армии и, может, думаешь, что на Севере не так, как у вас на Юге. Не думай так и на это не рассчитывай. Обычай так же реален, как закон, и, может быть, так же опасен. Ну, пошли. Я тебя отвезу.

Фрэнк остановился в дверях, священник надел пальто и взял ключи от машины.

— До свидания, миссис Локк. Большое вам спасибо.

— Счастливого пути, сынок, — ответила она и потрепала его по плечу.

В окошке кассы Локк поменял монеты на купюры и купил Фрэнку билет. Перед тем как встать в очередь к автобусу, Фрэнк заметил проезжавшую мимо полицейскую машину. Он нагнулся, будто бы поправлял галоши. Когда опасность миновала, он выпрямился, повернулся к священнику и протянул ему руку. Они смотрели друг другу в глаза, ничего не говоря и будто говорили: «С Богом».

Пассажиров было мало, но Фрэнк послушно сел на заднее сиденье, стараясь, чтобы метр девяносто сантиметров его тела занимали как можно меньше места, и держа пакет с сэндвичами близко к себе. Когда солнце успешно осветило застывшие деревья, не способные говорить без листвы, пейзаж в снежном меху за окном стал еще грустнее. Одинокие дома придавали форму снегу, на детских тележках там и сям возвышались сугробики. Только грузовички на дорожках перед домами выглядели живыми. Он думал о том, какая может идти жизнь в этих домах, и не мог вообразить ничего. И, как часто бывало, когда он оставался один и трезвый, все равно в каких обстоятельствах, ему виделся мальчик, запихивающий в себя свои внутренности — мальчик держал их в ладонях, как хрустальный шар гадалки, лопнувший от дурных вестей; или слышал мальчика, у которого только нижняя часть лица была цела и рот звал маму. И он перешагивал через них, обходил их, чтобы остаться живым, чтобы его собственное лицо не развалилось, чтобы его цветные кишки остались под тонким, ох, каким тонким покровом плоти. На черно-белом фоне зимнего ландшафта взбухало кроваво-красное. Они никогда не уходили, эти картины. Гасли только, когда он был с Лили. Он не хотел признавать эту поездку разрывом. Перерывом, он надеялся. Но трудно было забыть, во что превратилось их житье: голос ее был зашнурован усталой жестокостью, молчание жужжало разочарованностью. Иногда лицо Лили преображалось в передок джипа: свирепо сверкающие, неотступные глаза-фары и улыбка, как решетка радиатора. Странно, до чего она изменилась. Когда Фрэнк вспоминал, что он любил в ней — маленький животик, кожу под коленями, ошеломительно красивое лицо, — казалось, что ее перерисовали в виде карикатуры. Ведь не он только в этом виноват, правда? Покурить разве не выходил из квартиры? Не клал половину зарплаты ей на туалетный стол, чтобы тратила, как хотела? Вежливо не поднимал сиденье туалета — а она считала это за оскорбление? И хотя его удивляли и забавляли ее женские принадлежности — висевшие на двери, теснившиеся в шкафчиках, на умывальнике и везде, где только можно было: спринцовки, насадки для клизмы, флаконы с раствором для спринцевания, женский тоник, прокладки, депиляторий, кремы для лица, грязевые маски, бигуди, лосьоны, дезодоранты, — он никогда их не трогал и не подвергал сомнению. Да, случалось, он часами сидел в оцепенении и не хотел разговаривать. Да, его все время выгоняли со случайных работ, какие ему удавалось найти. И хотя, находясь рядом с ней, иногда было трудно дышать, он совсем не был уверен, что сможет жить без нее. Дело было не только в постели, не в том, что он называл царством у нее между ног. Когда он лежал, и на груди у него покоилась девичья тяжесть ее руки, кошмары рассеивались, и он мог уснуть. Когда просыпался с ней, первым желанием не был обжигающий глоток виски. Самое главное, его не тянуло к другим женщинам — все равно, заигрывали они откровенно или только красовались перед ним для собственного удовольствия. Он не сравнивал их с Лили: он видел в них просто людей. Только при ней картины гасли, прятались за завесой в его мозгу, бледнели, но ждали своего часа и обвиняли. Почему ты не поспешил? Если бы подошел раньше, то мог бы спасти его. Мог утащить его за холм, как Майка. А сколько поубивал потом? Женщин — они бежали и тащили детей. И одноногого старика на костылях — он ковылял по обочине, чтобы не задерживать задних, более быстрых. Ты прострелил ему голову, потому что думал отплатить за замерзшую мочу на брюках Майка, за губы, звавшие маму. Отплатил? Получилось? И девочка. Чем она заслужила то, что с ней сделали? Незаданные вопросы размножались, как плесень в тенях фотографий, которые он видел. До Лили. До того как увидел ее, когда она встала на стул и потянулась к верхней полке буфета за банкой пекарного порошка для его обеда. В тот первый раз. Ему надо было встать и снять банку с полки. Но он не встал. Он не мог отвести взгляд от ее подколенных ямок. Когда она потянулась за банкой, мягкая цветастая ткань ее бумажного платья приподнялась, открыв эту редко замечаемую, нежную — ох, какую нежную полоску плоти. И почему-то заплакал, сам не мог понять почему. Любовь, самая простая и обыкновенная, — налетела и смяла его.

От Джесси Мейнарда в Портленде любви не было. Помощь — да. Но ледяное презрение. Его преподобие, видимо, сострадал бедствующим, если они были пристойно одеты, — но не молодым, здоровым двухметровым солдатам. Он пустил Фрэнка на заднюю веранду перед дорожкой, где отдыхал «олдсмобиль Рокет 98», и с многозначительной улыбкой в качестве извинения объяснил: «У меня дочери в доме». Это был оскорбительный налог на пальто, свитер и две десятидолларовые бумажки просителю. Достаточно на дорогу до Чикаго и, может быть, даже на полдороги до Джорджии. Хоть и враждебно, Мейнард снабдил его полезной информацией на прощание. Из путеводителя он выписал кое-какие адреса и названия гостиниц и пансионов, откуда Фрэнка не прогонят.

Фрэнк положил список в карман пальто, выданного Мейнардом, а деньги незаметно для него засунул в носки. Пока он шел к вокзалу, боязнь учинить что-нибудь дикое, подозрительное, разрушительное и противозаконное понемногу ослабевала. Кроме того, иногда он мог предугадать приступ. Впервые это произошло, когда он сел в автобус около Форт-Лоутона со всеми увольнительными документами. Он спокойно сидел рядом с ярко одетой женщиной. На ней была цветастая юбка, собравшая все краски радуги, и огненно-красная блузка. На глазах у Фрэнка цветы на подоле стали чернеть, а блузка бледнела, пока не сделалась белой, как молоко. А потом все люди и всё вокруг. За окном — деревья, небо, мальчик на самокате, трава, заборы. Все цвета исчезли, и мир превратился в черно-белый киноэкран. Он не закричал тогда — решил, что-то случилось со зрением. Плохое, но поправимое. Еще подумал: не так ли видят мир собаки, кошки и волки. Или на него напала цветовая слепота? На следующей остановке он вышел из автобуса и пошел к заправочной станции «Шеврон». Над «В» в середине названия вздымалось черное пламя. Он хотел зайти в туалет по малой нужде и посмотреть в зеркале, не воспалены ли у него глаза, но надпись на двери остановила его. Он облегчился в кустах позади станции, раздосадованный и немного испуганный бесцветным ландшафтом. Автобус уже готов был тронуться, но подождал его. Он вышел на последней остановке — на автобусной станции того самого города, где сошел с корабля навстречу школьницам, встречавшим песнями утомленных войной солдат. На улице перед автобусной станцией солнце ударило его по глазам. Злой свет погнал его искать тени, и там, под дубом, трава стала зеленой. Он понял, что не закричит, ничего не разобьет, не набросится на людей. Это пришло позже, независимо от палитры мира, — взрывом стыда и ярости. Теперь, когда исчезновение цвета предупреждало его, у него было время убежать и спрятаться. И теперь всякий раз, когда краски начинали бледнеть, он уже не пугался и знал, что цветовой слепоты у него нет и жуткие картины тоже могут растаять. Уверенность вернулась, и он мог выдержать полтора суток в чикагском поезде без инцидентов.

По знаку проводника он вошел в пассажирский вагон, отодвинул зеленую разделительную занавеску и сел у окна. Покачивание вагона и гудение рельсов убаюкали его, и он заснул на редкость крепко, так что проспал начало скандала и застал только конец. Проснулся он под плач молодой женщины, которую утешали официанты в белых пиджаках. Один подложил ей подушку под голову, другой дал стопку полотняных салфеток, вытирать слезы и кровь из носа. Рядом с ней, глядя в сторону, сидел безмолвный возмущенный муж — маска стыда и его неразлучника, оцепенелого гнева.

Когда официант проходил мимо, Фрэнк тронул его за руку и спросил:

— Что случилось? — Он показал на мужа и жену.

— А ты не видел?

— Нет. Что?

— Тот вот — муж. Он вышел в Элко, купить кофе или еще чего-то. — Официант показал большим пальцем за спину. — Хозяин или посетители выставили его. Ногой под зад. Повалили, попинали еще, а когда жена пришла на помощь, ей засветили камнем в лицо. Мы увели их в вагон, но те продолжали орать, пока мы не отъехали. Смотри, — сказал он. — Видишь? — Он показал на яичные желтки, уже не стекавшие по окну, а прилипшие, как мокрота.

— Кто-нибудь сообщил проводнику? — спросил Фрэнк.

— Ты спятил?

— Наверное. Слушай, ты знаешь в Чикаго, где можно поесть и переночевать? У меня тут список. Что-нибудь знаешь про эти места?

Официант снял очки, снова надел и пробежал список священника Мейнарда. Поджал губы.

— Кушать иди в закусочную Букера. Она рядом с вокзалом. А заночевать всегда лучше в АМХ[3]. Это на Уобаш-стрит. А в гостиницах и этих домах туристов тебе дорого встанет, да могут и не пустить в драных галошах.

— Спасибо, — сказал Фрэнк. — Приятно слышать, что они такие разборчивые.

Официант засмеялся.

— Выпить хочешь? У меня там есть «Джонни Уокер». — На карточке у официанта было написано: «К. ТЕЙЛОР».

— Да. Ох, да.

При упоминании виски вкусовые бугорки Фрэнка, безразличные к сэндвичам с сыром и апельсинам, оживились. Один глоточек. Только упорядочить и смягчить мир. Не больше.

Ожидание показалось долгим, и Фрэнк уже решил, что Тейлор забыл о нем, но тут он появился с кофейной чашкой, блюдцем и салфеткой. На дне толстой белой чашки призывно подрагивало виски.

— Угощайся, — сказал Тейлор и ушел, покачиваясь вместе с вагоном.

Побитая чета перешептывалась, женщина — тихо, умоляюще, он — настойчиво. Дома он ее поколотит, думал Фрэнк. А как иначе? Одно дело, когда тебя прилюдно унизили. Мужчина может это пережить. Невыносимо, когда это было при женщине, при твоей жене, и она это не только видела, но и бросилась на выручку — его выручать! Сам он не мог защититься и ее не смог защитить, чему доказательством — камень в лицо. Она поплатится за свой сломанный нос. И не раз поплатится.

После виски он задремал, прислонясь затылком к оконной раме, и проснулся оттого, что кто-то сел рядом. В вагоне были еще свободные места. Он повернулся и скорее весело, чем удивленно оглядел соседа — маленького мужчину в широкополой шляпе. Тот был в голубом костюме: длинный пиджак и широкие, суженные внизу брюки. На ногах — белые туфли с неестественно узкими мысками. Человек смотрел прямо перед собой и не обращал на него внимания. Фрэнк прислонился к окну, чтобы спать дальше. Стиляга сразу же встал и исчез в проходе. На кожаном сиденье от него даже вмятины не осталось.

За окном проплывал холодный, плохо отмытый пейзаж; Фрэнк пробовал украсить его, мысленно набрасывая гигантские фиолетовые мазки и золотые кресты на холмах, поливая желтым и зеленью голые пашни. Он часами раскрашивал пейзаж Запада, иногда безуспешно, и это возбуждало его, но, выйдя из вагона, был уже более или менее спокоен. Однако вокзальный шум так бил по нервам, что он потянулся за пистолетом. Пистолета, конечно, не было, поэтому он прислонился к стальной опоре и подождал, когда утихнет паника.

Часом позже он подгребал тушеную фасоль и намазывал маслом кукурузный хлеб. Тейлор, официант, не обманул. У Букера не только еда оказалась хорошей и дешевой, но и общество — обедавшие, прислуга за стойкой, официантки и громогласный спорщик повар — было приветливо и весело. Рабочие и бездельники, матери и уличные женщины, все ели и пили непринужденно, по-семейному, словно у себя на кухне. Атмосфера открытости и дружелюбия позволила Фрэнку свободно разговориться с человеком на соседнем табурете. Тот первым назвался.

— Уотсон. Билли Уотсон. — Он протянул руку.

— Фрэнк Мани.

— Ты из каких краев, Фрэнк?

— A-а, брат. Корея, Кентукки, Сан-Диего, Сиэтл, Джорджия. Что ни назови — я оттуда.

— Теперь отсюда хочешь быть?

— Нет. Еду домой, в Джорджию.

— Джорджия! — крикнула официантка. — У меня родня в Мейконе. Хорошего вспомнить нечего. Мы полгода прятались в брошенном доме.

— От кого прятались? От белых балахонов?

— Нет. От хозяина.

— Одно и то же.

— Почему от него?

— Ты спрашиваешь. Тридцать восьмой год был.

С обеих сторон стойки раздавался понимающий смех громкий. Начали соревноваться в рассказах о своей нищей жизни в тридцатых годах.

Мы с братом месяц спали в товарном вагоне.

Куда он ехал?

Ехал. А куда, не знали.

А в курятнике спал таком, что куры заходить брезговали?

Да это что. Мы в ледяном доме жили.

Где был лед?

Мы его ели.

Да иди ты.

Я на стольких полах спал, что, когда увидел в первый раз кровать, подумал, это гроб.

Одуванчики ел когда?

В супе. Вкусные.

Свиные кишки. Нынче их как-то кудряво называют, а мясники их выкидывали или нам давали.

И ноги тоже. Шеи. Всю требуху.

Хорош. Вы мне бизнес портите.

Когда похвальбы и смех затихли, Фрэнк вынул список Мейнарда.

— Знаешь какие-нибудь эти места? Мне сказали, лучше всего у Молодых христиан.

Билли просмотрел адреса и нахмурился.

— Плюнь, — сказал он. — Пошли ко мне домой. Переночуешь. С семьей моей познакомлю. Все равно тебе сегодня не уехать.

— Это верно, — сказал Фрэнк.

— Завтра вовремя доставлю тебя на станцию. Ты на автобусе поедешь или поездом? На автобусе дешевле.

— Поездом, Билли. Пока там есть проводники, я теперь только на поездах.

— Они хорошо зарабатывают. Четыре-пять сотен в месяц. Да чаевые.

До дома Билли они шли пешком.

— Утром купим тебе приличные туфли, — сказал Билли. — А может, и в «Гудвилл» заглянем, а?

Фрэнк рассмеялся. Он успел забыть, какой у него обтрепанный вид. Чикаго под надменным сумеречным небом, продуваемый бодрящим ветром, был полон нарядных пешеходов, шагавших важно и стремительно, словно кто-то ждал их в назначенное время впереди на тротуарах, более широких, чем любая дорога в Лотусе. Когда остался позади центр и они дошли до района, где жил Билли, наступил вечер.

— Познакомься с моей женой Арлин. А это наш маленький Томас.

Арлин показалась Фрэнку красавицей, хоть сейчас на сцену. У нее была высокая прическа, высокий гладкий лоб и жгучие карие глаза.

— Ужинать будете? — спросила она.

— Нет, — сказал Билли. — Мы уже ели.

— Хорошо.

Арлин работала на металлургическом заводе и собиралась в ночную смену. Она поцеловала в макушку Тома, читавшего книгу за кухонным столом.

Билли и Фрэнк сели за журнальный столик и переставили безделушки, чтобы сыграть в карты и поговорить за пивом.

— Ты где работаешь? — спросил Фрэнк.

— На сталелитейном. Но сейчас бастуем, так что становлюсь в очередь перед агентством и беру любую поденную работу.

Перед этим, когда Билли представил Фрэнку сына, мальчик подал ему левую руку. Фрэнк заметил, что правая у него висит. Сейчас, тасуя колоду, он спросил, что у сына с рукой. Билли прицелился из воображаемого ружья.

— Полицейский проезжал. А у него был пистолет с пистонами. Восемь лет, бегал по тротуару туда-сюда и целился. Какой-то новичок неотесанный — думал, что его недооценивают братья-полицейские.

— Нельзя же так просто стрелять в ребенка.

— Полицейские могут стрелять, в кого хотят. Это бандитский город. Арлин немного разбушевалась в приемном покое. Ее два раза вышвыривали. Но нет худа без добра. Из-за руки он не болтался на улице, а сидел в классе. Он математический гений. Выигрывает все конкурсы. Стипендии прямо сыпятся.

— Выходит, полицейский оказал ему услугу.

— Нет. Нет-нет-нет. Иисус вмешался. Он сказал: «Постой, господин полицейский. Не причиняй вреда малым сим. Кто причиняет зло малым сим, нарушает покой моей души».

Чудесно, подумал Фрэнк. Библейские штуки действуют всегда и везде, кроме зоны огня. «Господи, Господи!» Так Майк говорил. И Стафф кричал. «Господи, Боже, мне крышка, Фрэнк, Господи, помоги мне».

Математический гений был готов уступить свою кровать новому другу отца и спать на диване. Фрэнк подошел к нему в спальне и сказал:

— Спасибо, друг.

— Меня зовут Томас, — сказал мальчик.

— А, ясно, Томас. Я слышал, ты силен в математике.

— Я во всем силен.

— Например?

— В основах гражданства и права, в географии, английском… — Голос его затих, словно он мог еще долго называть предметы, в которых силен.

— Ты далеко пойдешь.

— И высоко.

Фрэнка рассмешило нахальство одиннадцатилетнего мальчишки.

— А каким спортом занимаешься? — спросил он, решив, что не помешало бы мальца немножко осадить.

Томас посмотрел на него так холодно, что он смутился.

— Я в том смысле…

— Я понял в каком, — сказал Томас и, чтобы не остаться в долгу, оглядев Фрэнка с головы до ног, сказал:

— Пить вам не надо.

— Ты прав.

Наступило короткое молчание; Томас положил на подушку сложенное одеяло и прижал их к боку поврежденной рукой. В дверях спальни он обернулся.

— Вы были на войне?

— Был.

— Убили кого-нибудь?

— Пришлось.

— Приятно было?

— Нет. Очень неприятно.

— Это хорошо. Что было неприятно. Я рад.

— Почему?

— Это значит, вы не врун.

— Ты смотришь в самую точку, Томас. Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

Томас повернул ручку левой рукой и открыл дверь.

— Мужчиной, — сказал он и вышел.

Сидя в темноте, очерченной краями занавески, освещенными луной, Фрэнк надеялся, что нестойкая трезвость, которую ему удавалось соблюдать после расставания с Лили, не ввергнет его в прежние сновидения. Но кобыла всегда появлялась по ночам и никогда не била копытами в дневное время. Капелька виски в поезде и два пива через несколько часов — он ограничивал себя без усилий. Сон пришел довольно скоро, и только одно видение: ноги с пальцами как на руках — или руки с пальцами ног? Потом несколько часов без сновидений, и разбудил его щелчок как бы затвора, только без патрона. Фрэнк сел. Никакого движения рядом. Потом он увидел очертания маленького мужчины, того, с поезда — его широкополую шляпу в световой рамке окна нельзя было ни с чем спутать. Фрэнк включил лампу на тумбочке. Она осветила того же мужчину в голубом костюме.

— Эй! Ты кто, черт возьми? Чего тебе надо? — Фрэнк встал с кровати и двинулся к нему. Через три шага человек исчез.

Фрэнк вернулся на кровать и подумал, что этот сон наяву не так уж плох по сравнению с остальными. Ни собак, ни птиц, доедающих останки его товарищей, — та галлюцинация случилась у него однажды, когда он сидел на скамье перед розарием в городском парке. А эта была даже комичной. Он слышал о таких костюмах, но никогда не видел в таком человека. Если они признак мужественности, то он предпочел бы набедренную повязку и какую-нибудь белую краску, искусно нанесенную на щеки и лоб. С копьем в руке, конечно. Но стиляги избрали другой наряд: широкоплечий пиджак, широкополую шляпу, цепочку для часов, мешковатые брюки с поясом под грудью и узкими низами с манжетами. Такого модного фасада достаточно, чтобы заинтересовать полицейских на обоих берегах страны.

Черт! Не хватало еще нового привидения в попутчики. Разве что это какой-то знак ему. Может, о сестре? В письме сказано: «Умрет». Значит, жива, но больна, очень больна, и ясно, что помочь ей некому. Если Сара, написавшая письмо, не могла помочь, и начальник сестры не мог, значит, она погибает далеко от дома. Родители умерли, она от легких, он после удара. Дед с бабкой не в счет, Салем и Ленора. Оба ехать не в состоянии, даже если бы захотели. Может, поэтому не расколола ему голову отлитая русскими пуля, когда друзья погибли. Может, ему сохранили жизнь ради Си, и это справедливо, потому что он всю жизнь о ней заботился, бескорыстно, без всякой эмоциональной выгоды. Заботился, когда она еще ходить не умела. Первым ее словом было «Фенк». Два ее детских зуба спрятаны в спичечном коробке на кухне вместе с его счастливыми шариками и сломанными часами, которые они нашли на берегу реки. Ни одного синяка и царапины у Си не оставалось без его внимания. Только одного он не мог — прогнать печаль или же страх из ее глаз, когда он записался в армию. Он пробовал объяснить ей, что это единственный выход. Лотус душит, убивает его и двух его лучших друзей. Они договорились. Фрэнк убеждал себя, что Си не пропадет.

И вот пропадает.

Арлин еще спала, и Билли сам приготовил завтрак для троих.

— Когда у нее кончается смена?

Билли вылил блинное тесто в горячую сковородку.

— У нее с одиннадцати до семи. Скоро встанет, но до вечера ее не увижу.

— Как так? — удивился Фрэнк. Правила и порядки в нормальных семьях завораживали его, но до зависти это не доходило.

— Когда отведу Томаса в школу, очередь в агентство займу поздно, потому что мы с тобой сходим в магазин. К тому времени все хорошие поденные работы будут розданы. Посмотрю, что мне останется. Но сперва в магазин. Ты выглядишь как…

— Только не говори.

В этом и не было надобности. Продавщица в магазине «Гудвилл» тоже не сочла это нужным. Она подвела их к столу со сложенной одеждой и кивнула в сторону вешалок с пиджаками и пальто. Выбрали быстро. Все вещи были чистые, выглаженные и развешены по размерам. Даже запахи прежних владельцев слабо чувствовались. В магазине была раздевалка, где бродяга или достойный семейный человек мог переменить одежду и выбросить в урну старую. Прилично одевшись, Фрэнк ощутил прилив гордости; он достал из армейских брюк боевой значок пехотинца и приколол к нагрудному карману.

— Так, — сказал Билли. — Теперь какую-нибудь взрослую обувь. К Тому Макану или хочешь к Флорсхайму?

— Ни то ни другое. Танцевать не собираюсь. Рабочие ботинки.

— Понял. Денег у тебя хватит?

— Да.

Полицейские, видно, подумали так же, но во время выборочного обыска только похлопали его по карманам, а в рабочие ботинки не полезли. У других двоих, стоявших лицом к стене, они конфисковали выкидной нож у одного и долларовую бумажку у другого. Все четверо положили руки на капот машины, стоявшей у бордюра. Молодой полицейский заметил боевой значок у Фрэнка.

— Корея?

— Да, сэр.

— Слушай, Дик. Они ветераны.

— Да?

— Да. Смотри. — Он показал на значок Фрэнка.

— Проходите. Проваливай, друг.

Инцидент с полицией не заслуживал разговора, поэтому Фрэнк и Билли шли молча. Потом остановились перед уличным торговцем, чтобы купить бумажник.

— Ты теперь в костюме. Не можешь каждый раз лезть в ботинок, как мальчишка, чтобы купить жвачку. — Билли стукнул Фрэнка в плечо.

— Сколько? — Билли осматривал выложенные бумажники.

— Двадцать пять.

— Что? Батон пятнадцать центов стоит.

— Ну? — Торговец смотрел на покупателя. — Бумажники дольше живут. Берешь или нет?

После покупки Билли проводил Фрэнка до самой закусочной Букера. Там они прислонились к толстому оконному стеклу, пожали руки, пообещали навестить друг друга и расстались.

Фрэнк выпил кофе, пофлиртовал с официанткой из Мейкона, а потом пора было на поезд, который повезет его на юг, к Си и неизвестно к чему еще.

3

Когда мы уходили из округа Бандера в Техасе, мама была беременна. У трех или четырех семей была машина или пикап, и они погрузили все, что могли. Но, помнишь, землю, урожай и скот погрузить никто не мог. Кто-нибудь будет кормить свиней или пускай одичают? А участок позади амбара. Его перепахать надо перед дождями. Большинство семей, как и мы, прошли много километров, пока мистер Гардинер не вернулся и не подобрал кое-кого из нас, после того как высадил своих на границе штата. Чтобы влезть в его машину, нам пришлось бросить тачку, полную вещей, — променять добро на скорость. Мама плакала, но ребенок у нее в животе был важнее кастрюль, банок для консервирования и постелей. Она взяла только корзину с одеждой и держала ее на коленях. Папа вез несколько инструментов в мешке и вожжи от Стеллы, нашей лошади, которую мы больше никогда не увидим. Когда мистер Гардинер довез нас докуда смог, мы прошли еще. Подметка моей туфли хлопала, и папа подвязал ее шнурком от своего башмака. Два раза возчики подвозили нас на телегах. Говорили об усталости. Говорили о голоде. Я ел дрянь в тюрьме, в Корее, в госпиталях, за столом, из мусорных баков. Но ничто не сравнится с остатками из кладовок. Напиши об этом. Почему не написать? Я помню, как стоял в очереди перед церковью Спасителя в ожидании жестяной тарелки с черствым сыром, уже подернувшимся зеленью, и маринованными свиными ножками — уксус с них капал на затхлые сухари.

Там женщина впереди объясняла волонтеру, как пишется и произносится ее имя, и мама ее услышала. Мама сказала, что это самые сладостные звуки, а имя — как музыка посреди споров в сердитой толпе. Через несколько недель, когда у нее родился ребенок в подвале церкви его преподобия Бейли и оказался девочкой, мама назвала ее Исидрой и всегда произносила все три слога. Конечно, девять дней выждала, прежде чем дать имя, чтоб смерть не заметила новой жизни и не съела ее. Все, кроме мамы, зовут ее Си. Мне всегда нравилось, как она думала о своем имени, дорожила им. А у самого меня никаких таких воспоминаний. Меня назвали Фрэнком, как отцова брата. Отца зовут Лютер, а мама — Ида. Фамилия у нас сумасшедшая — Мани, то есть деньги. А их у нас не было.

Ты не знаешь, что такое жара, если не переходил границу летом из Техаса в Луизиану. Слов не найдешь, чтобы ее описать.

Деревья сдаются. Черепахи жарятся в своем панцире. Опиши это, если сумеешь.

4

Для девочки мало что есть хуже, чем злая бабка. Маме положено шлепать тебя и командовать, чтобы знала, что хорошо, что плохо, когда растешь. Бабушки, даже если они были строги со своими детьми, внуков балуют и всё им прощают. Верно ведь?

Си встала в цинковой ванночке и сделала несколько мокрых шагов к раковине. Она налила ведро холодной воды из крана, добавила в теплую ванну и снова села. Ей хотелось побыть в прохладной воде, пока хиреющий предвечерний свет подгоняет чехарду в ее мыслях. Сожаления, оправдания, праведные доводы, ложные воспоминания и планы на будущее то мешались в кучу, то выстраивались, как солдаты. Ну, наверное, такими и должны быть бабушки, думала она, но для маленькой Исидры это было совсем не так. Потому что мама и папа работали с рассвета до темноты, они не знали, что мисс Ленора льет воду вместо молока в пшеничную соломку на завтрак Си и ее брату. И врать им никто не велел, что красные полосы у них на ногах — от игр у ручья, от колючек ежевики и черники. Даже их дедушка Салем молчал. Фрэнк сказал: он боится, что мисс Ленора бросит его, как прежние две жены. Для старика, которого уже не возьмут на работу, Ленора, получившая пятьсот долларов страховки за покойного первого мужа, была удачным уловом. Вдобавок у нее был «форд» и собственный дом. Салем Мани настолько ценил ее, что ни звука не произносил, когда солонину делили на них двоих, а детям доставалось только понюхать. Им и так сделали большое одолжение, пустив к себе бездомных родственников, когда их выгнали из Техаса. То, что Си родилась в дороге, Ленора сочла очень дурным знаком для ее будущего. Порядочные женщины, сказала она, рожают дома, в постели, под присмотром знающих христианских женщин. И хотя только уличные женщины, проститутки, идут рожать в больницу, у них с младенцем, по крайней мере, есть крыша над головой. А на улице родиться — или в канаве, как она обычно говорила, — прелюдия к негодной, грешной жизни.

Дом Леноры был достаточно просторен для двоих, пускай, троих, но не для бабки с дедом и папы с мамой, дяди Фрэнка и двоих детей, причем одна была младенцем и вопила. С годами переносить тесноту становилось все труднее, и Ленора, считавшая, что она выше всех в Лотусе, сосредоточила свое недовольство на девочке, рожденной «на улице». Стоило девочке войти, она хмурилась, стоило уронить ложку, споткнуться о порожек, у нее опускались углы рта, и то же самое, если расплеталась косичка. Ни одной оплошности не прощала девочке неродная бабушка, и всякий раз слышалось за спиной ее ворчание: «недаром в канаве родилась». Все эти годы Си спала с родителями на полу, на тонком тюфячке, немногим мягче половиц под ним. Дядя Фрэнк — на двух составленных стульях, а молодой Фрэнк — на задней веранде, на наклонной доске качелей, даже в дождь. Родители, Ида и Лютер, работали каждый на двух работах — Ида днем собирала хлопок или обрабатывала какие-нибудь другие посевы, а вечером на лесопилке подметала хибарки лесорубов. Лютер и Фрэнк работали в поле у двух плантаторов из соседнего Джеффри и были рады работе, от которой отказались другие. Большинство молодых ушли на войну, а когда она кончилась, не вернулись снова работать на хлопке, арахисе и на лесоповале. Дядя Фрэнк тоже ушел на войну. Он попал на флот, коком, и был рад, потому что не надо иметь дело со взрывчатыми веществами. Но его корабль все равно утонул, и мисс Ленора повесила в окне золотую звезду, словно это она, а не кто-то из прежних жен Салема была почтенной матерью-патриоткой, потерявшей сына. От работы на лесном складе Ида заболела астмой и умерла, но работа ее была не напрасной: после трех лет у Леноры они смогли снять дом у старика Шеперда, который каждую субботу утром приезжал за арендной платой.

Си помнила, какое облегчение и гордость испытывали они, оттого что у них собственный сад и собственные несушки. Семье этого было достаточно, чтобы чувствовать себя здесь как дома, и соседи могли наконец предложить им дружбу вместо жалости. Все они, кроме Леноры, были суровы, но отзывчивы. Если у кого-то был излишек перцев или капусты, они настаивали, чтобы Ида взяла. Была окра, свежая рыба из речки, лишние три ведра кукурузы и всякое разное — не пропадать же продуктам. Они охотно делились с чужими. Готовы были приютить пришлого, даже — и особенно — если он скрывался от полиции. Вроде того испуганного окровавленного мужчины: его вымыли, накормили и отвезли дальше на муле. Приятно было иметь свой дом, и чтобы мистер Хейвуд вставлял их раз в месяц в список для покупки нужного в магазине в Джеффри. Иногда он привозил детям книжки комиксов, жвачку, мятные подушечки бесплатно. В Джеффри были тротуары, водопровод, магазины, почта, банк и школа. А Лотус был на отшибе, без тротуаров, без водопровода — всего полсотни домов да две церкви, и в одной богомольные прихожанки учили чтению и арифметике. Си думала, что было бы лучше, если бы было больше книг, а не только басни Эзопа и Библия для детей — и намного, намного лучше, если бы ей позволили посещать школу в Джеффри.

Поэтому, думала Си, она и сбежала с подонком. Не будь она такой темной, выросшей в никчемном недогородишке, где не было ничего, кроме работ по дому да церковной школы, она такой бы глупости не сделала. И под надзором, под надзором, под надзором у всех взрослых, с восхода до заката, и в подчинении не только у Леноры, но у каждого взрослого в городе. Поди-ка сюда, девочка, тебя никто не учил шить? Да, мэм. Тогда почему у тебя так подол висит? Да, мэм. То есть нет, мэм. Ты что, помадой накрасилась? Нет, мэм. А чем тогда? Вишни, мэм, то есть ежевика. Ягоды ела. Ври больше. Вытри губы. Слезай с дерева, слышишь? Завяжи туфли, положи свою куклу тряпичную, возьми щетку, не сиди нога на ногу, ступай прополи сад, стой прямо, не смей огрызаться. Когда ей и другим девочкам исполнилось четырнадцать и они стали поговаривать о мальчиках, Си была избавлена от всяких приставаний из-за старшего брата, Фрэнка. Ребята знали, что она не про них. Вот почему, когда Фрэнк и двое его лучших друзей ушли в армию, она, как говорила Ленора, польстилась на первого же, кто носил брюки вместо комбинезона.

Звали его Принсипл, но он называл себя Принцем. Приехал из Атланты в гости к тете, смазливый парень, блестящие туфли на тонкой подошве. На девушек произвел впечатление его городской выговор и то, что они сочли искушенностью и богатым жизненным опытом. На Си — больше всех.

Теперь, поливая плечи водой, она в сотый раз удивлялась, почему не спросила хотя бы у тети его, с какой стати понесло его в эту глухомань, вместо того чтобы перезимовать в большом злом городе. Но она была беззащитна — ее будто носило в пространстве, где обитал прежде брат. Вот что значит иметь рядом с собой умного, твердого брата, который опекает тебя и защищает, — у самой ум взрослеет медленнее, думала она. Кроме того, Принц любил себя так беззаветно, что невозможно было усомниться в его убежденности. Так что если он говорил, что она красивая, она ему верила. Если говорил, что в четырнадцать лет она женщина, она ему верила. И если он сказал, что она нужна ему как жена, то на это ответила Ленора: «Не раньше, чем ты станешь законной». Что значит «законной», непонятно. У Исидры даже не было свидетельства о рождении, а до администрации округа — сто миль. Поэтому позвали его преподобие Олсопа, он их благословил, вписал их имена в громадную книгу, и они отправились домой к её родителям. Фрэнк ушел в армию, поэтому спали на его кровати, где и произошло большое дело, о котором предупреждали люди, иногда посмеиваясь. Оказалось, не столько больно, сколько скучно. Си думала, что потом будет лучше. «Лучше» — оказалось просто больше, и притом что количество увеличилось, приятным в этом была только краткость.

Такой работы, которую мог допустить до себя Принц, в Лотусе и окрестностях не было, поэтому он увез жену в Атланту. Си предвкушала блестящую жизнь в большом городе, и там, полюбовавшись несколько недель на то, как течет вода при одном повороте крана, на внутренность уборной без мух, на уличные фонари, которые светят дольше солнца и красивы, как светлячки, на то, как женщины в туфлях с высокими каблуками и в роскошных шляпах по два, а то и по три раза на дню рысят в церковь и обратно, и ошалев от красоты платья, купленного для нее Принцем, она узнала, что Принц женился на ней из-за машины.

Ленора купила подержанный универсал у Шеперда, домовладельца, и, поскольку Салем не умел водить, отдала свой старый «форд» Лютеру и Иде — с предупреждением, что они вернут его, если сломается универсал. Несколько раз Лютер давал Принцу «форд» для поездок на почту в Джеффри за письмами от Фрэнка или к нему, оттуда или туда, где располагалась его часть, — сначала в Кентукки, потом в Корее. Однажды, когда у Иды обострилась астма, он съездил в город за лекарством для горла. Принц получил доступ к машине, и это всех устраивало: он смыл с неё вековую дорожную пыль, заменил свечи и масло и никогда не сажал в нее мальчишек, которые просили прокатиться. Поэтому Лютер легко согласился, чтобы молодые поехали на ней в Атланту, — они обещали вернуть ее через несколько недель.

Не вернули.

Теперь она была совсем одна, сидела воскресным днем в цинковой ванне, спасаясь от жары, которая считается еще весенней в Джорджии, а Принц колесил по Калифорнии ли, по Нью-Йорку, бог весть, нажимая тонкой подошвой на педаль газа. Когда Принц предоставил ее самой себе, Си сняла комнату подешевле на тихой улочке — комнату с кухонными удобствами и оцинкованной ванной. С ней подружилась Тельма, жившая в большой квартире наверху, и, соединяя дружбу с грубоватыми наставлениями, пристроила судомойкой в мясном ресторанчике Бобби.

— Нет глупее дуры, чем деревенская дура. Ехала бы домой к родственникам.

Без машины? — Господи, думала Си. Ленора уже грозила, что велит ее арестовать. Когда умерла Ида, Си ехала хоронить ее на машине. Бобби позволил повару отвезти ее. Хоть и жалкие были похороны — самодельный сосновый гроб, никаких цветов, только две веточки жимолости, сорванные ею, — горше всего была брань и обвинения Леноры. Воровка, дура, бесстыжая, шерифу надо было про тебя сказать. Си вернулась в город и поклялась больше никогда не возвращаться. Слово сдержала, даже когда папа через месяц умер от удара.

Исидра согласилась с Тельмой насчет своей глупости, но больше всего на свете ей хотелось поговорить с братом. Она писала ему про погоду и сплетни Лотуса. Околичности. Но знала, что, если бы могла увидеться с ним, рассказать ему, он не смеялся бы над ней, не ругался, не осуждал бы. Он, как всегда, защитил бы ее в тяжелой ситуации. Как в тот раз, когда он, Майк, Стафф и еще ребята играли на поле в софтбол. Она сидела поблизости, прислонясь к ореху. Смотреть на игру ей было скучно. Изредка она поглядывала на ребят, а занята была сковыриванием вишнево-красного лака с ногтей, чтобы не увидела Ленора и не отчитала сопливую за то, что бесстыдство свое всем показывает. Она услышала крики ребят: «Эй, ты куда? Ты чего?» — подняла голову и увидела, что он уходит со своего места. Он уходил медленно, с битой в руке, и скрылся за деревьями. Пошел в обход, как потом выяснилось. Вдруг он оказался позади ее дерева и два раза ударил битой между ног мужчину, стоявшего у нее за спиной, — она его даже не заметила. Майк с другими ребятами прибежали посмотреть на то, чего она не видела. Потом все убежали без оглядки — Фрэнк тащил ее за руку. У нее были вопросы: «Что случилось? Кто он такой?» Ребята не отвечали. Только ругались вполголоса. Через несколько часов Фрэнк объяснил. Он не здешний, прятался за деревом, кино ей показывал. Какое кино? — приставала Си, и, когда он объяснил, какое, на нее напала дрожь. Фрэнк положил ей руку на макушку, а другую на затылок. Его пальцы, как бальзам, остановили зябкую дрожь. Она всегда слушалась его советов: распознавала ядовитые ягоды, кричала, попав в змеиное место, узнала медицинскую пользу паутины. Его наставления были конкретными, предостережения — ясными.

Но насчет крыс он ее не предупреждал.

Четыре деревенские ласточки собрались на лужайке за окном. Вежливо держась на равных расстояниях друг от дружки, они искали и поклевывали что-то между стеблей сухой травы. Потом, словно по команде, взлетели на пекан. Обернувшись полотенцем, Си подошла к окну и подняла его до того места, где была прорвана сетка. Тишина вползла ужом, потом загудела, тяжесть ее была ощутительней шума. Тишина была такая же, как дома в Лотусе в конце дня и вечером, когда они с братом думали, чем бы заняться или о чем поговорить. Родители работали по шестнадцать часов, их почти не бывало. И ребята придумывали приключения или обследовали окрестности. Часто сидели у речки, прислонясь к магнолии, в которую ударила молния, — вершина ее сгорела, и остались только две громадные ветви, раскинутые как руки. Фрэнк, даже когда был с друзьями, Майком и Стаффом, позволял ей таскаться с ними. Четверка была дружная, такой бы семье быть. Она помнила, как неприветливо встречали ее с братом в доме бабки — если только они не нужны были для каких-то работ. С Салемом тоже было неинтересно — он обо всем молчал, кроме еды. Единственным его увлечением, кроме еды, была игра в карты или шахматы с другими стариками. А родители так изматывались за день работы, что ласка их была, как бритва — острая, короткая и узкая. Ленора была злой ведьмой. Фрэнк и Си, как заброшенные Гензель и Гретель, взявшись за руки, мыкались в молчании и пытались вообразить свое будущее.

Завернувшись в шершавое полотенце, Си стояла у окна, и сердце у нее слабело. Если бы Фрэнк был здесь, он опять тронул бы ее голову четырьмя пальцами или погладил затылок большим. Не плачь, говорили пальцы, нахлестанные рубцы исчезнут. Не плачь, мама сама не хотела, она устала просто. Не плачь, девочка, не плачь, я же здесь, с тобой. Но его не было ни здесь, ни поблизости. Он прислал домой фотографию: улыбающийся воин в форме, с винтовкой; он выглядел так, как будто принадлежал чему-то другому, далекому, не похожему на Джорджию. Через несколько месяцев после увольнения он прислал двухцентовую открытку и сообщил, где живет. Си написала в ответ:

«Здравствуй брат как ты я живу хорошо. Сейчас нашла работу в ресторане, но ищу работу получше. Напиши когда сможешь. Твоя любящая Твоя сестра».

Сейчас она стояла одна, тело уже расставалось с приятной прохладой ванны и начало потеть. Она вытерла полотенцем влагу под грудями и пот со лба. Потом подняла окно выше дыры в сетке. Ласточки вернулись, подул ветерок с запахом шалфея, росшего на краю двора. Си смотрела и думала. Так вот о чем эти нежные грустные песни. «Когда я лишилась любимого, я почти лишилась ума…» Только песни эти — о погибшей любви. А то, что она чувствовала, было больше. Она была сломлена. Не надломилась, а сломалась совсем, разломилась на части.

Остыв в конце концов, она сняла с вешалки платье, которое подарил ей Принц на второй день в Атланте — не по причине щедрости, как выяснилось, а потому, что он стыдился ее деревенской одежды. Он не мог взять ее на ужин или на вечеринку, познакомить со своей семьей в этом уродском платье — так он говорил. Но и купив ей новое, придумывал разные отговорки, почему они большую часть времени просто колесят по городу, даже едят в «форде» и не встречаются ни с его друзьями, ни с родными.

— Где твоя тетя? Не пора ее навестить?

— Не. Она меня не любит, и я ее не люблю.

— Но если бы не она, мы бы с тобой не встретились.

— Да. Верно.

Однако хотя никто платья не видел, прикосновение шелковистой вискозы к телу по-прежнему было приятно — и буйство голубых георгинов на белом фоне. Раньше она никогда не видела платьев с цветами. Одевшись, она протащила ванну через кухню к черному ходу и медленно, расчетливо полила из нее жухлую траву — полведра сюда, чуть больше туда, — не боясь замочить ноги, но оберегая платье.

Над миской черного винограда на кухонном столе летали мошки. Си прогнала их, ополоснула ягоды и села есть. Она обдумывала положение: завтра понедельник, у нее четыре доллара; за квартиру отдать в конце недели вдвое больше. В пятницу ей заплатят восемнадцать долларов — чуть больше трех долларов за день. Получка восемнадцать долларов, минус восемь, остается четырнадцать долларов. На это ей надо купить все, чтобы женщине прилично выглядеть, удержаться на работе и продвинуться. Она надеялась перейти из судомоек в поварихи для быстрых блюд или даже в официантки — у них чаевые. Она уехала из Лотуса с пустыми руками, и Принц оставил ее с пустыми руками, если не считать платья. Ей нужно мыло, нижнее белье, зубная щетка, паста, дезодорант, еще одно платье, туфли, чулки, гигиенические салфетки, и, может, останется еще пятнадцать центов на кино, если взять билет на балкон. Хорошо, что у Бобби можно два раза поесть бесплатно. Решение: работать больше — или вторая работа, или другая, получше.

Для этого ей надо было поговорить с Тельмой, верхней соседкой. Си робко постучалась, открыла дверь и застала подругу за мытьем посуды.

— Я тебя видела. Думаешь, если выливать грязную воду, двор зазеленеет? — спросила Тельма.

— Вреда не будет.

— Будет. — Тельма вытерла руки. — Такой жаркой весны не припомню. Комары устроят кровавую пляску на всю ночь. Им только — чтоб водой запахло.

— Не подумала.

— Это понятно. — Тельма похлопала по карману фартука и достала пачку «Кэмела». Закурив, оглядела подругу. — Красивое платье? Откуда у тебя?

Они перешли в комнату и уселись на диван.

— Принц мне купил, когда сюда приехали.

— Принц, — Тельма хмыкнула. — Скажи лучше — паршивец. Я вагон паразитов видела, но ни одного такого никчемного. Ты хоть знаешь, где он?

— Нет.

— А узнать хочешь?

— Нет.

— Ну и то, слава Богу.

— Тельма, мне нужна работа.

— У тебя же есть. Ты что, от Бобби уходишь?

— Нет. Но мне надо что-нибудь получше. Где лучше платят. Чаевых у меня нет, и есть я должна в ресторане, хочешь не хочешь.

— У Бобби лучше всех кормят. Лучше еды нигде не найдешь.

— Я знаю, но мне нужна такая работа, чтобы я могла откладывать. А обратно в Лотус не поеду.

— Не могу тебя упрекнуть. Родня твоя — буйно помешанные. — Тельма откинулась на спинку, свернула язык трубочкой и выпустила дым.

Си терпеть не могла этой ее привычки, но скрыла свое отвращение.

— Злые, может. Не помешанные.

— Да ну? Исидрой тебя назвали, а?

— Тельма? — Си оперлась локтями на колени и умоляюще посмотрела на подругу. — Прошу тебя. Подумай.

— Ладно. Ладно. Слушай, между прочим, тебе, кажется, повезло. Недели две назад, когда сидела у Рибы, там был разговор. Чего только не узнаешь в косметическом салоне. Ты слышала, у его преподобия Смита жена опять беременная? Одиннадцать уже под ногами бегают — и вот еще один. Конечно, священник — тоже мужчина, но все-таки. Лучше бы он молился по ночам, чем…

— Тельма, что ты слышала про работу?

— А там одной паре в Бакхеде — рядом с городом, — Риба сказала, им нужна вторая.

— Вторая кто?

— У них кухарка, она же прислуга, а им еще нужна, вроде, помощница мужу. Он врач. Люди хорошие.

— То есть вроде медсестры?

— Нет. Помощница. Не знаю. Бинты там, йод, наверное. Женщина сказала, кабинет — у него в доме. Так что жить будешь там. Она сказала, жалованье не ахти, но за жилье не надо платить, а это большое дело.

От автобуса идти было далеко, и мешали новые белые туфли на высоком каблуке. К тому же без чулок терли. Она несла магазинный пакет, до верху полный её скудными пожитками, и надеялась, что выглядит прилично в этом красивом тихом поселке. По адресу доктора Скотта стоял большой двухэтажный дом, окруженный аккуратной лужайкой. Табличка с именем, часть которого она не смогла бы произнести, объявляла о ее будущем нанимателе. Си засомневалась, надо ли ей постучать в парадную дверь или подойти к задней. Выбрала второе. Кухонную дверь ей открыла высокая полная женщина. Она протянула руку к пакету Си и улыбнулась.

— Это про тебя, верно, звонила Риба. Заходи. Меня зовут Сара. Сара Уильямс. Жена доктора скоро к тебе выйдет.

— Спасибо, мэм. Можно, я сперва сниму туфли?

Сара усмехнулась.

— Кто изобрел высокие каблуки, хотел нас калеками сделать. Сядь. Давай налью тебе холодненькой.

Разувшись, Си с изумлением оглядывала кухню. Она была гораздо больше и лучше оборудована, чем у Бобби. И чище. После нескольких глотков сассапарилы она спросила:

— А вы не скажете, что я должна буду делать?

— Миссис Скотт тебе что-нибудь скажет, но знает на самом деле только доктор.

Си освежилась в ванной, надела туфли и перешла за Сарой в комнату, которая показалась ей красивее, чем кинотеатр. Прохлада, мебель с темно-фиолетовой обивкой, свет цедится через тяжелые кружевные занавески. Миссис Скотт, сложив руки на подушечке, скрестив лодыжки, кивнула ей и пальцем указала сесть.

— Си — так тебя зовут? — Голос у нее был как музыка.

— Да, мэм.

— Здесь родилась? В Атланте?

— Нет, мэм. Я из поселка к западу отсюда, называется Лотус.

— Дети есть?

— Нет, мэм.

— Замужем?

— Нет, мэм.

— В церковь ходишь? Какую?

— В Лотусе есть приход. Конгрегационисты, я не…

— Они там прыгают?

— Что?

— Ничего. Ты школу кончила?

— Нет, мэм.

— Читать умеешь?

— Да, мэм.

— Считать?

— Считать — да. Я даже кассиршей работала.

— Деточка, я не об этом спрашиваю.

— Считать умею, мэм.

— Это может и не понадобиться. Я не очень понимаю работу мужа — и не стремлюсь. Он не просто доктор; он ученый и делает очень важные опыты. Его изобретения помогают людям. Он не доктор Франкенштейн.

— Доктор кто?

— Неважно. Делай, что он говорит, так, как ему надо, и всё будет хорошо. Теперь иди. Сара проводит тебя в твою комнату.

Миссис Скотт встала. Платье на ней было как мантия — до пола, из белого шелка, с широкими рукавами. Она казалась похожей на королеву из кинофильмов.

Си вернулась на кухню и увидела, что ее пакет унесли. Сара уговорила ее поесть, перед тем как уйдет к себе. Она открыла холодильник и достала миску картофельного салата и две поджаренных куриных ножки.

— Подогреть тебе курицу?

— Нет, мэм. Я ее так.

— Я знаю, что я старая, но, пожалуйста, называй меня Сарой.

— Хорошо, если хотите. — Си сама удивилась своему аппетиту. Вообще она мало ела, и на кухне у Бобби, где скворчало красное мясо, есть просто не хотелось. А сейчас она подумала, хватит ли этих двух кусочков курицы, чтобы хоть чуть-чуть утолить голод.

— Как вы поговорили с миссис Скотт? — спросила Сара.

— Хорошо, — сказала Си. — Она симпатичная. Правда, симпатичная.

— Ага. И работать у нее легко. У нее расписание: что любит, что ей нужно — всегда одно и то же. Доктор Бо — его все так зовут, — он очень обходительный.

— Доктор Бо?

— Его полное имя Борегард Скотт.

А, подумала Си, вот как оно произносится.

— Дети у них есть?

— Две девочки. Они не здесь. Она что-нибудь сказала про твою работу?

— Нет. Сказала, доктор сам объяснит. Он не просто врач, он ученый, она сказала.

— Это правда. Деньги все ее, а он изобретает разное. И старается получить на это патенты.

— Патенты? — Рот у Си был набит салатом. — Это как?

— Ну, разрешение делать разные вещи. От правительства.

— Понятно. А можно мне еще курицы, пожалуйста? Такая вкусная.

— Конечно, детка. — Сара улыбнулась. — Я тебя быстренько раскормлю, если здесь задержишься.

— А другие помощницы здесь работали? Их увольняли? — Си встревожилась.

— Некоторые уходили. Помню, выгнали только одного.

— За что?

— Я так и не узнала толком. Мне он казался подходящим. Молодой был и приветливей многих. Знаю, они о чем-то спорили, и доктор Бо сказал, что ему попутчики в доме не нужны.

— Кто это — попутчики в доме?

— Поди пойми. Не знаю. Что-то ругательное, наверное. Доктор Бо заядлый конфедерат. Дед у него был героем, его убили в какой-то знаменитой битве на Севере. На салфетку.

— Спасибо. — Си вытерла пальцы. — Ох, как хорошо мне стало. Скажите, вы давно здесь работаете?

— С пятнадцати лет. Давай, отведу тебя в твою комнату. Она внизу и небольшая, но для спанья — лучше не придумаешь. Матрас там — хоть под королеву.

«Внизу» оказалось на метр ниже передней веранды — скорее мелкое заглубление дома, а не настоящий подвал. В коридоре, недалеко от кабинета доктора, находилась комната Си — чистенькая, узкая, без окна. За ней запертая дверь — в бомбоубежище, сказала Сара, со всеми припасами. Сара поставила пакет Си на пол. С вешалок на стене новую жительницу приветствовали две накрахмаленные, выглаженные формы.

— Надевать подожди до завтра, — сказала Сара, поправляя девственно-чистый воротник своего изделия.

— О, тут красиво. Смотри-ка, столик. — Си посмотрела на переднюю спинку кровати и с улыбкой дотронулась до нее. Потом заглянула за ширму, увидела унитаз и умывальник, потом повалилась на кровать с восхитительным матрасом. Снова натянула покрывало и засмеялась, любуясь гладким шелком. Вот тебе, Ленора, подумала она. Хорошо тебе спится на твоей поломанной кровати? Вспомнив тонкий, бугристый тюфяк, на котором спала Ленора, она злорадно засмеялась.

— Тише, девочка. Я рада, что тебе нравится, но не смейся так громко, тут этого не одобряют.

— Почему?

— Потом тебе скажу.

— Нет, Сара, сейчас. Пожалуйста!

— Помнишь, я сказала, что их дочери не здесь? Они в приюте. У обеих большие огромные головы. Цефалит, так, по-моему, называется. Кабы у одной такое горе. А тут у двоих. Помилуй Бог.

— Господи. Какое несчастье, — сказала Си и подумала: поэтому, верно, он изобретает — хочет помочь другим людям.

Наутро Си предстала перед хозяином дома — он вел себя приветливо, но официально. Маленький человек с густыми седыми волосами деревянно сидел за большим, опрятным письменным столом. Первым делом он спросил, есть ли у нее дети, и знала ли она мужчину. Си сказала, что была недолго замужем, но не забеременела. Главные обязанности ее, сказал он, — чистить инструменты и оборудование, убираться и вести запись пациентов: фамилия, час приема и так далее. Расчеты с ними ведет он сам в кабинете, отдельном от смотровой.

— Будь здесь ровно в десять утра, — сказал он. — И будь готова работать допоздна, если потребуется. И будь готова к неприятностям медицины: иногда кровь, иногда боль. Ты должна быть спокойной и твердой. Всегда. Если сможешь, все будет хорошо. Ты сможешь?

— Да, сэр. Я смогу. Конечно, смогу.

И смогла. Она все больше уважала доктора, глядя, сколько он помогает бедным людям, особенно женщинам и девушкам. Гораздо больше, чем зажиточные по соседству или в самой Атланте. Он был очень заботлив с пациентами, строго оберегал их секреты, кроме тех случаев, когда приходилось позвать другого врача для помощи в работе. Когда его старания не помогали и пациентке становилось все хуже, он отправлял ее в городскую благотворительную больницу. Когда случалось кто-то умирал, он давал деньги на похороны. Она полюбила свою работу: красивый дом, добрый доктор и жалованье — его никогда не пропускали и не урезали, как бывало у Бобби. Миссис Скотт она не видела. Ее полностью обслуживала Сара; она сказала, что хозяйка никогда не выходит из дома и немножечко пристрастилась к настойке опия. Жена доктора подолгу писала цветы акварелью и смотрела телевизор. Больше всего она любила шоу Милтона Берла и «Молодожены в медовый месяц». Пробовала «Я люблю Люси», но ей противен был Рики Рикардо, — и бросила.

Однажды, недели через две после начала, Си пришла в кабинет доктора Бо за полчаса до него. Ей всегда внушали благоговение забитые книжные полки. Сейчас она внимательно рассматривала медицинские книги, водя пальцем по корешкам: «Из ночи». Наверное, детектив, подумала она. «Уход великой расы», а за ней «Наследственность, раса и общество». Каким плохим и бесполезным было мое учение, подумала она и пообещала себе найти время и понять «евгенику». Она попала в хорошее, надежное место, и Сара стала ей семьей, подругой, наперсницей. Они всегда ели вместе, а иногда вместе готовили. Если в кухне было нестерпимо жарко, они ели во дворе под тентом, где пахло последней сиренью и через дорожку шмыгали ящерки.

Как-то особенно жарким днем, в первую неделю, Сара сказала:

— Пойдем в дом. Больно злые сегодня мухи. А у меня там еще белые дыни, надо съесть, пока не размякли.

На кухне Сара вынула из корзины три дыни. Она медленно погладила одну, потом другую и фыркнула:

— Мужчины.

Си подняла третью, погладила по лимонно-желтой кожуре и вставила палец в ямку, оставшуюся от стебля.

— Женщина. — Она засмеялась. — Эта — женщина.

— Аллилуйя, — Сара тихо засмеялась вместе с ней. — Самая сладкая.

— Самая сочная, — подхватила Си.

— Нет ароматней, чем девушка.

— Нет ее слаще.

Сара вытащила из ящика длинный острый нож и в предвкушении удовольствия разрезала девушку надвое.

5

Женщины очень любят поговорить со мной, когда у слышат мою фамилию. Мани? Хихикают и задают одни и те же вопросы: кто меня так назвал и правда ли. Или я сам придумал для важности. Или я картежник, или вор, или какой-нибудь такой жулик, и со мной надо держать ухо востро? Когда я говорю им свое прозвище, Банкир — так меня прозвали у нас в поселке, они хохочут и требуют денег. У тебя мои лежат. Отдавай! После этого болтовня без конца, и уже задружились, и когда болтовня выдохлась, опять те же шутки: Банкир, дай и мне сколько-нибудь. Слушай, предлагаю сделку, она тебе понравится.

По правде, кроме одной доброй в Лотусе да уличных девок в Кентукки, у меня было всего две нормальные женщины. Мне нравилась такая маленькая ломкая вещь у них внутри. Все равно, какой у нее характер, умная ли, красивая ли — у каждой внутри есть что-то непрочное. Как грудная косточка у птицы, такая, что ее хочешь. Маленькая вилочка, тоньше косточки, и сделана на живую нитку, так что мог бы прорвать ее пальцем, если бы захотел, но не делал этого. Хотел. Но знать, что она там есть, спрятана, — этого было достаточно.

А все изменила третья женщина. С ней эта вилочка пристроилась у меня в груди и там обосновалась. Это ее палец меня раззадоривал. Мы познакомились в чистке. Поздней осенью — когда об город плещется океан, кто бы мог ожидать? Трезвый как стеклышко, я дал ей мою армейскую форму и не мог отвести глаз от ее глаз. Наверное, выглядел дураком, но сам себя дураком не чувствовал. Я чувствовал себя, как будто пришел домой. Наконец-то. Я скитался. Не совсем бездомный, но почти. Пил, околачивался в музыкальных барах на Джексон-стрит, ночевал на диванах у собутыльников или на улице, тратил мои сорок три доллара армейского жалованья на игру в кости и в бильярдных. А когда они кончались, нанимался на поденную работу, пока не приходил новый чек. Понимал, что нуждаюсь в помощи, но ее не было. Без армейских приказов — подчиняешься им, хоть и ропщешь, — я остался на улице с ничем.

Точно помню, почему четыре дня не пил и надо было сдать одежду в чистку. Это из-за того утра, когда шел мимо моста. Там толпились люди, и стояла машина скорой помощи. Я подошел и увидел девочку на руках у фельдшера, ее рвало водой. Из носа текла кровь. Печаль обрушилась на меня копром. Желудок схватило, и от одной мысли о виски захотелось блевать. Я бросился прочь, дрожа, и ночевал на скамейках в парке, пока меня не прогнали полицейские. На четвертый день, когда увидел свое отражение в витрине, я не узнал себя. Какой-то грязный, жалкий тип. Он был похож на меня в снах, где я был один на поле боя. Нигде никого. Кругом тишина. Я иду, и ни души не видно. Тогда я и решил почиститься. К черту сны. Не хочу, чтобы корешам было за меня стыдно. Не хочу быть затравленным полоумным пьяницей. Поэтому, когда увидел в чистке эту женщину, я был весь открыт для нее. Если бы не это письмо, я и сейчас бы цеплялся за завязки ее передника. В душе моей не было у нее соперников, кроме коней, оторванной ступни и Исидры, дрожащей под моей ладонью.

Ты очень ошибаешься, если думаешь, что я подыскивал дом со сдобной бабенкой. Не так. Я обалдел от нее, захотел быть годным для нее. Неужели тебе это трудно понять? Раньше ты написала, будто я думал, что тот побитый мужчина в чикагском поезде выместит все на жене и ее отлупит дома. Неправда. Ничего такого я не думал. Я думал, что он ею гордится, но не хочет показывать другим мужчинам в поезде, что гордится. Не думаю, что ты много знаешь о любви.

И обо мне.

6

Актеры были намного приятнее актрис. По крайней мере, звали ее по имени и не ворчали, если костюм не очень хорошо сидел или был запачкан старым гримом. Женщины звали ее «девушка», например: «Где девушка?» или «Девушка, где моя банка ‘Понде’». И злились, когда волосы или парик не желали укладываться.

Лили возмущалась умеренно, потому что швея-костюмерша была финансовым повышением после работы уборщицей, к тому же она могла продемонстрировать мастерство, перенятое от матери: потайной шов обметочный, тамбурный, за иголку, петельный, стегальный. К тому же режиссер был вежлив с ней. За сезон он ставил два, иногда и три спектакля в студии «Скайлайт», а остальное время преподавал актерское мастерство. Так что, хоть и маленький был театр и бедный, жизнь бурлила в нем весь год, как в улье. Между спектаклями и после занятий кипели горячие споры, пот выступал на лбу мистера Стоуна и его учеников. Лили думала, что они возбуждаются сильнее, чем на сцене. Она невольно слушала эти споры, но не могла понять, зачем так сердиться, если дело не касается игры или того, как произносить реплику. Теперь, когда студия была закрыта, мистер Стоун арестован и она потеряла работу, стало ясно, что надо было слушать внимательно. Дело, видно, было в пьесе. Из-за нее начались сложности, потом пришли двое правительственных агентов в шляпах. Пьеса, на ее вкус, была не очень хорошая. Много разговоров, совсем мало действия, но не такая плохая, чтобы ее запретить. Определенно, не такая плохая, как та, что они до этого репетировали, но не могли получить разрешения на спектакль. Она называлась «Дело Моррисона», писателя по имени Альберт Мальц, если ее не обманывала память.

В химчистке Вонга «Небесный дворец» платили меньше, и не было чаевых от артистов. Зато работать днем было лучше, чем ходить в темноте из своей съемной комнатушки в театр и обратно. Лили стояла в гладильной, вспоминая недавнюю досаду, которая переросла в злость. Кипела она из-за недавнего разговора с риэлторшей. Экономя и разумно ведя хозяйство, она прибавила к тому, что оставили ей родители, и этого хватало на первый взнос за собственный дом, чтобы расстаться со съемной квартирой. Она обвела кружком объявление о красивом домике за пять тысяч долларов, и, хотя это было далеко от работы, она с радостью ездила бы в город из такого приятного района. Ее не беспокоили взгляды, которыми ее там провожали, — она знала, что одета опрятно, что волосы идеально распрямлены. Несколько раз прогулявшись по этому району, она обратилась к риэлтору. Когда она изложила свою цель и назвала два дома, выставленных на продажу, риэлторша улыбнулась и сказала:

— К сожалению, это невозможно.

— Уже проданы? — спросила Лили.

Та опустила глаза, но потом решила не лгать.

— Нет, но есть ограничения.

— Какие?

Риэлторша вздохнула. Явно тяготясь разговором, она подняла пресс-папье и вынула из-под него несколько скрепленных листов. Перевернув страницу, она показала подчеркнутый абзац. Лили прочла его, водя пальцем по строчкам.

Никакую часть указанной недвижимости не должен занимать или использовать еврей или лицо эфиопской, малайской или азиатской национальности, за исключением нанятых для домашнего обслуживания.

— У меня есть съемные и продающиеся квартиры в других районах города. Хотите…

— Спасибо, — сказала Лили. Она подняла подбородок и удалилась из кабинета со всей быстротой, какую дозволяла гордость.

Тем не менее, когда гнев остыл, она после некоторых размышлений снова пришла в агентство и сняла квартиру с одной спальней на третьем этаже поблизости от Джексон-стрит.

Хотя хозяева чистки были гораздо тактичнее актрис в студии «Скайлайт» и даже дали ей прибавку в семьдесят пять центов, после шести месяцев глажения и отпаривания она почувствовала, что задыхается. Ей все еще хотелось купить тот дом или какой-нибудь похожий. И вот в эту неурядицу вошел высокий мужчина со свертком военной одежды для срочной чистки. Чета Вонг обедала в задней комнате, и за прилавком осталась Лили. Она сказала клиенту, что в срочную берут только до двенадцати дня; его вещи готовы будут только завтра. Она объяснила это с улыбкой. Он не улыбнулся в ответ; взгляд у него был странный, отсутствующий, как у людей, чья работа — целыми днями смотреть на океанские волны. Она уступила.

— Я посмотрю, что можно сделать. Приходите в половине шестого.

Он пришел и, держа вешалки с одеждой над плечом, полчаса ждал на тротуаре, когда она выйдет. Потом предложил проводить ее до дома.

— Не хотите зайти? — спросила его Лили.

— Я сделаю все, что скажете.

Она засмеялась.

Они влепились друг в друга, и уже через неделю стали чем-то вроде семейной пары. Но через несколько месяцев, когда он сказал, что должен уехать по семейным обстоятельствам, у Лили только один лишний раз стукнуло сердце. И все.

Поначалу жизнь с Фрэнком была чудесной. Разрушилась она постепенно, спотычками, а не взрывом. Придя с работы и увидев, что он сидит на диване и смотрит в пол, она испытывала не тревогу, а раздражение. Один носок надет, другой в руке. Окликнуть его, наклониться к его лицу — он не пошевелится. Лили приучилась не приставать к нему и бросалась на кухню разгребать кавардак, который он после себя оставил. Времена, когда ей было так же хорошо, как вначале, когда она испытывала такую нежность, проснувшись рядом с ним, и под щекой у нее лежали его солдатские жетоны, — эти времена стали воспоминаниями, и ей все меньше хотелось в них погружаться. Она сожалела о том, что восторги ушли, но допускала, что они еще вернутся.

Между тем мелкая механика жизни требовала внимания: неоплаченные счета, частые утечки газа, мыши, последняя пара колгот поехала, склочные соседи, из кранов капает, батареи своевольничают, уличные собаки, несусветная цена на гамбургеры. Ни к одной из этих неприятностей Фрэнк серьезно не относился, и, по совести, она не могла его за это упрекнуть. Она понимала, что под кучей жалоб скрыта мечта о собственном доме. Ее бесило, что он не разделяет ее стремления к этой цели. Да и у самого его как будто никакой цели не было. Когда они заговаривали о будущем, о том, что он хочет делать, Фрэнк отвечал: «Остаться в живых». Ох, думала она. Война до сих пор его мучает. И, тревожась ли, досадуя, она многое ему прощала — как в тот раз в феврале, когда они пошли на церковную сходку на школьном стадионе. Прославившись не столько прозелитизмом, сколько своим обыкновением выставлять множество столов с бесплатной вкусной едой, эта церковь привечала всех. И все приходили — не только прихожане. Неверующие теснились в дверях, выстраивались в очередь к еде и числом превосходили верующих. Литература, раздаваемая серьезными молодыми людьми и старейшинами с добрыми лицами, засовывалась в сумки и боковые карманы. Когда утренний дождь перестал и из-за облаков выплыло солнце, Лили и Фрэнк сменили дождевики на свитеры и, держась за руки, пошли к стадиону. Лили держала подбородок немного выше обычного и жалела, что Фрэнк не постригся. Его провожали не мимолетными взглядами — может быть, потому, что он высокий. По крайней мере, ей хотелось так думать. Так или иначе, они были в прекрасном настроении: болтали с людьми, помогали детям нагружать их тарелки. И вдруг посреди этого теплого веселья и солнечного холодка Фрэнк удрал. Они стояли у стола, накладывали себе по второй порции жареного цыпленка, и в это время с противоположной стороны девочка с раскосыми глазами потянулась за пирогом. Фрэнк наклонился, чтобы пододвинуть к ней тарелку. Когда она благодарно улыбнулась ему, он уронил свою еду и бросился в толпу. И те, на кого он натыкался, и другие люди расступались перед ним, некоторые хмурясь, некоторые в изумлении. Встревоженная Лили смущенно поставила на стол бумажную тарелку. Стараясь показать, что она с ним не знакома, избегая чужих взглядов, с высоко поднятой головой, она медленно пошла прочь мимо трибун и не к тому проходу, куда ушел Фрэнк.

К ее облегчению, Фрэнка в квартире не было. Что за внезапная перемена случилась с ним? Только что смеялся, и вдруг на него напал ужас. Или сидит в нем какое-то ожесточение и может обрушиться на нее? Конечно, у него плохое настроение, но он никогда не спорил и, тем более, не угрожал. Лили подтянула колени к груди, оперлась на них локтями и думала о своей растерянности и его, о том, какого будущего ей хочется и способен ли он разделить его с ней. Фрэнк пришел домой, когда сквозь занавески уже сочился рассвет. В замке повернулся ключ, сердце у Лили екнуло, но он был спокоен и, как он выразился, замучен стыдом.

— Это как-то связано с твоей службой в Корее — что ты испугался? — Лили никогда не спрашивала о войне, и сам он о ней не заговаривал.

Фрэнк улыбнулся.

— Службой?

— Ну, ты меня понял.

— Я понимаю. Больше это не повторится. Обещаю. — Фрэнк обнял её.

Жизнь вернулась в привычную колею. Вторую половину дня и вечером он работал в автомойке, она по будням и через субботу — у Вонга. На люди они выходили все реже, но ее это не огорчало. Иногда ходили в кино, и этого было достаточно. Пока не посмотрели «Он бежал всю дорогу». Ночью после фильма он просидел несколько часов, сжав кулаки. Больше в кино не ходили.

Мысли ее были заняты другим. Мало-помалу ее швейное мастерство оценили. Два раза она связала кружева для фаты, а после того как вышила полотняную скатерть по просьбе зажиточного клиента, ее репутация еще выросла. Теперь она получала много заказов и решила во что бы то ни стало заиметь свой дом, открыть дамское ателье и, может, когда-нибудь стать модельером. Как-никак, она приобрела профессиональный опыт в театре.

Фрэнк, как и обещал, выходок на людях больше не устраивал. И все же… Сколько раз, придя домой, она заставала его праздно сидящим на диване — он просто смотрел на ковер, — и это ее расстраивало. Она пыталась, по-всякому пыталась. Но вся работа по дому — даже самая мелкая — лежала на ней: его одежда разбросана по полу, в раковине посуда с присохшей пищей, бутылки с кетчупом не закрыты, в умывальнике сбритая щетина, насквозь мокрые полотенца кучами на кафельном полу. Перечислять можно без конца. И Лили перечисляла. Жалобы превращались в односторонние споры — потому что он не участвовал.

— Где ты был?

— В городе.

— Где в городе?

— На улице.

В баре? В парикмахерской? В бильярдной. Конечно, не в парке сидел.

— Фрэнк, ты мог ополоснуть молочные бутылки, перед тем как выставить на крыльцо?

— Извини. Сейчас сполосну.

— Поздно. Я сама сполоснула. Понимаешь, я не могу сделать все.

— Никто не может.

— Но что-нибудь ты можешь сделать, правда?

— Лили, прости. Я все сделаю, что хочешь.

— Я хочу? Это наша квартира.

Туман недовольства, окружавший Лили, сгущался. Недовольство ее было оправдано его нескрываемым безразличием ко всему и сочетанием потребностей с разгильдяйством. Их постельная жизнь, поначалу увлекательная для молодой женщины, не знавшей другого, превратилась в обязанность. В тот снежный день, когда он попросил одолжить столько денег, чтобы помочь больной сестре в Джорджии, досада в ней боролась с облегчением и чувством утраты. Она взяла его жетоны, забытые на раковине в ванной, и спрятала в ящик, рядом со своей чековой книжкой. Теперь квартира в полном ее распоряжении — чтобы, наконец, убраться как следует, положить вещи на свои места и, проснувшись, знать, что их не разбросали и не разбили вдребезги. Чувство одиночества, с которым она жила до того, как Фрэнк проводил ее от химчистки Вонга домой, забывалось постепенно, и на смену ему пришел холодок свободы, заслуженного уединения, возможность самой выбрать, какую стену хочешь пробить, — и больше не надо было подпирать покосившегося человека. Без помех и отвлечений она могла серьезно обдумать план, такой, чтобы впору был ее честолюбивому замыслу. Этому ее учили родители, и это она им обещала: выбирать — и держать в узде свои чувства. Пусть тебя не тронут ни оскорбление, ни насмешка. Или, как любил повторять отец, перевирая библейское: «Укрепи свои чресла, дочь. Тебя назвали Лиллиан Флоренс Джонс в честь моей матери. Не было на свете женщины крепче ее. Найди свой талант и двигай его».

В тот день, когда Фрэнк расстался с ней, Лили подошла к фасадному окну и с удивлением увидела, что снег тяжелыми хлопьями засыпает улицу. Она решила сразу идти в магазин, пока не очень мешает погода. Выйдя, она заметила на тротуаре кожаный кошелек. Он был полон монет — по большей части двадцати пяти- и пятидесятицентовых. Огляделась — не увидел ли кто. Не шевельнулась ли занавеска на той стороне улицы? Пассажиры в проехавшей машине — не увидели? Лили закрыла кошелек и положила на крыльцо. Когда вернулась из магазина с полным пакетом аварийных припасов, кошелек лежал там же, припорошенный снегом. Мимоходом она подобрала его и бросила в пакет с продуктами. После, разложенные на той стороне кровати, где спал Фрэнк, холодные ясные монеты представились ей вполне удачной заменой. На опустевшем месте Фрэнка блестели живые деньги. Кто усомнился бы в таком очевидном знаке? Только не Лиллиан Флоренс Джонс.

7

Лотус, Джорджия, — самое плохое место на свете, хуже любого фронта. На поле боя, по крайней мере, есть цель, волнение, риск, какие-то шансы выиграть и много шансов сильно проиграть. Смерть — верная штука, но и жизнь — такая же несомненная. Вот только не знаешь заранее.

В Лотусе ты знал заранее, потому что будущего нет, и только день за днем убиваешь время. Цели нет другой, чем дышать, выиграть нечего, и не для чего и незачем в живых остаться — разве чтобы пережить чью-то тихую смерть. Если бы не два моих друга, я бы задохнулся к двенадцати годам. Благодаря им да сестренке равнодушие родителей и противность бабки с дедом не так сильно чувствовались. В Лотусе никто ничего не знал и узнавать ничего не хотел. Место такое, что ты в нем точно не мечтал бы жить. Человек сто населения и полсотни разбросанных хлипких домов. Дел никаких, кроме тупой работы в поле, которым ты не владеешь, и не можешь владеть, и не захотел бы владеть, если бы у тебя был выбор. Мои родители довольствовались такой жизнью или просто жили без надежды. Я понимаю. Когда тебя выгнали из дому, любое другое место, которое подарило тебе безопасность, возможность мирно проспать ночь и проснуться не оттого, что к твоему лицу приставлено дуло, — такое место покажется счастливой пристанью. Но мне не казалось. Ты никогда в таком не жила и не знаешь, каково это. Всякий парень с мозгами сбежал бы оттуда. Изредка секс по-быстрому и без любви — этим я должен быть счастлив? Какой-нибудь проделкой, случайной или обдуманной? Игра в шарики, рыбалка, бейсбол, стрельба по кроликам — ради этого стоит вставать по утрам с кровати? Ты же понимаешь, что нет.

Майк, Стафф и я не могли дождаться, когда окажемся подальше оттуда.

Спасибо Господу за армию.

Ни по чему тамошнему я не скучаю, кроме звезд.

Если бы не беда с сестрой, не подумал бы и ехать в ту сторону.

Не изображай меня героем энтузиастом.

Я должен был поехать, но ехал с ужасом.

8

Гладила Джеки безупречно. Пол мыла не так хорошо, но Ленора держала ее за мастерское обращение с карманчиками, манжетами, воротничками и кокетками. Одно удовольствие было смотреть, как управляются с утюгом ее маленькие ручки, как ловко она поддерживает огонь в дровяной печи. Как хорошо чувствует, не перекалился ли утюг, чтобы не подпалил, но хорошо разгладил. Ей было двенадцать лет, и лихие детские игры она совмещала со взрослым отношением к работе. Можно было видеть, как она на дороге выдувает пузыри из жвачки и одновременно играет мячом или висит вниз головой на дубовом суку. А через десять минут чистит рыбу или профессионально ощипывает курицу. Что она неважно моет пол — в этом Ленора винила себя. Швабра была сделана из тряпок, а не из впитывающих веревок, как должно быть у хорошей швабры. Ленора подумывала, не сказать ли ей, чтобы мыла пол на коленях, но ей не хотелось видеть детское тельце согнутым на четвереньках. Салема не раз просила купить новую швабру, съездить с мистером Хейвудом в Джеффри за продуктами. Он отвечал: «Ты умеешь водить. Съезди сама», — это была одна из отговорок.

Ленора вздыхала и старалась не сравнивать Салема с первым мужем. Ох, какой же милый был человек, думала она. Не только заботливый, энергичный и хороший христианин, но и деньги умел зарабатывать. У него была заправочная станция на развилке, где от главной дороги ответвлялся проселок, — самое подходящее место, чтобы заправить машину. Милый человек. Ужасно, ужасно — застрелили его. Кто-то завидовал или хотел заполучить его заправочную станцию. Записку оставили у него на груди: «Убирайтесь к черту. Немедленно». Это случилось в разгар Депрессии, и у шерифа были заботы поважнее, чем разыскивать какого-то обыкновенного убийцу. Он взял записку и сказал, что займется расследованием. Если и занялся, то о результатах ничего не сказал. К счастью, у мужа были сбережения, страховка и в Лотусе, Джорджия, пустующий дом его двоюродного брата. Она боялась, что те, кто убил ее мужа, явятся и к ней, поэтому продала свой дом, погрузила в машину все, что могло влезть, и переехала из Хартвилла, Алабама, в Лотус. Страх постепенно отступил, но не настолько, чтобы чувствовать себя спокойно, живя в одиночестве. Так что замужество со здешним вдовцом, Салемом Мани, эту проблему решило — на время, во всяком случае. Ленора стала подыскивать человека, чтобы отремонтировал дом, и поговорила с пастором церкви Конгрегации Божией. Пастор назвал несколько имен, но намекнул, что у Салема Мани найдется для этого и время и хватит умения. Это было верно, а поскольку Салем был одним из немногих неженатых мужчин в окрестности, ничто не мешало им объединить силы. Ленора села за руль, и они поехали в Маунт-Хейвен за брачным свидетельством, но чиновница отказалась его выдать, потому что у них не было свидетельств о рождении. Так она, по крайней мере, объяснила. Этот чиновный произвол их, однако, не остановил. Они обвенчались в Конгрегации Божией.

Едва она обосновалась здесь и почувствовала себя в безопасности после Алабамы, как нагрянула ватага родственников Салема — обтрепанных и выгнанных из дому: его сын Лютер с женой Идой, другой сын Фрэнк, внук, тоже Фрэнк, и горластая новорожденная девочка.

Это было невыносимо. Все их с Салемом старания привести в порядок дом пошли прахом. Побыть одной невозможно — она уже подумывала перебраться в домик во дворе. Проснувшись пораньше, чтобы не спеша позавтракать по своему обыкновению, она вынуждена была переступать через спящие, кормящие грудью, храпящие тела, разлегшиеся по всему ее дому. Она приспособилась: завтракала, когда уйдут мужчины и Ида заберет с собой младенца в поле. Но больше всего бесил ее детский крик по ночам. Когда Ида спросила, не присмотрит ли она за девочкой, потому что уже не может за ней уследить в поле, Ленора думала, что сойдет с ума. Отказаться она не могла и согласилась, главным образом потому, что настоящей матерью малыша явно был ее четырехлетний брат.

Эти три года дались тяжело, хотя бездомная семья была благодарна, исполняла все, чего она хотела, и никогда не жаловалась. Из их заработков она ничего не брала — пусть накопят денег, арендуют дом и съедут. Теснота, неудобства, лишняя работа, равнодушие мужа — ее тихая пристань была разрушена. Так обманула жизнь. Туча ее недовольства нашла, куда плыть: она повисла над головами мальчика и девочки. Расплачивались они, хотя Ленора считала себя всего лишь строгой приемной бабушкой, а не злой.

Девочка была безнадежна, поправлять ее приходилось каждую минуту. Обстоятельства ее рождения не предвещали ничего хорошего. Было, наверное, какое-то медицинское название для ее неуклюжести и короткой памяти, такой короткой, что, стегай ее не стегай, все равно забывает закрывать курятник на ночь и каждый день роняет еду на платье. «У тебя два платья. Два! Я что, должна стирать их после каждой еды?» Только ненависть в глазах ее брата мешала Леноре закатить девчонке оплеуху. Он все время защищал ее, утешал, словно любимого котенка.

Наконец, семья перебралась в свой дом. Воцарился покой и порядок. Шли годы, дети выросли и уехали, родители поболели и умерли, урожаи падали, ураганы ломали дома и церкви, но Лотус держался. Ленора — тоже, пока не участились головокружения. Тогда она и уговорила мать Джеки, чтобы девочка помогла ей кое в чем по хозяйству. Смущала только собака девочки, ее верная нянька. Черный с коричневым доберман не оставлял ее ни на минуту. Даже когда девочка спала или находилась в чьем-то доме, собака ложилась у дверей и клала морду на лапы. Не страшно, думала Ленора, лишь бы собака оставалась на дворе или на веранде. Кто-то должен был делать такие работы по дому, когда надо долго стоять на ногах. Кроме того, она могла выпытать у Джеки кое-какие новости о жизни поселка.

Ленора узнала, что городской парень, с которым сбежала Си, украл автомобиль и меньше чем через месяц бросил девушку. Что от стыда она не может показаться дома. Понятно, думала Ленора. Все, как она и предполагала. Даже законно выйти замуж не сумела. Надо было настоять Леноре хоть на какой-нибудь официальности, какой-нибудь записи. А так — какое-то непонятное «совместное проживание». Никаких обязательств: один может свободно украсть «форд», с другой — взятки гладки.

Джеки рассказала и о двух семьях, потерявших сыновей в Корее. Один был Майкл — у Даремов. Ленора помнила его как противного огольца и дружка Фрэнка. А другой, Абрахам, сын Мейлин и Хауарда Стоунов, его звали Стаффом, тоже погиб. Из троицы уцелел один Фрэнк. По слухам, он не собирался вернуться в Лотус. Даремы и Стоуны, понятно, переживали гибель сыновей, но можно подумать, им домой должны прислать тела святых. Не знают или не помнят, что ли, как эти ребята набивались на приглашение в дом парикмахерши? Разговоры о распущенности. Разговоры о позоре. Ее звали миссис К. Сказать наглая — мало. Когда пастор Олсоп пошел к ней предупредить, чтобы не привечала подростков, она выплеснула чашку кофе ему на рубашку. Поговорить с ней пастора упросили бабушки; отцов же ее услуги не интересовали, и матерей — тоже. Подросткам надо где-то поучиться, и если вдове их мужья не нужны, то от нее больше пользы, чем греха. Да и дочерям их так спокойней. Миссис К. никого не заманивала и платы не брала. По-видимому, она ублажала себя (и ребят) время от времени, когда у нее разыгрывался аппетит. Кроме того, никто не делал прическу лучше ее. Ленора и не подумала бы перейти дорогу, чтобы сказать ей: «Доброе утро», — а тем более посидеть на ее гадостной кухне.

Все это она выложила девочке, и, хотя глаза у девочки затуманились, та не возражала и не спорила, как Салем.

Ленора была глубоко несчастной женщиной. Она вышла замуж, чтобы не быть одной, но из-за презрения к окружающим чувствовала себя здесь чужой, а то и совсем одинокой. Утешали ее довольно солидный счет в банке, собственный дом и машина, а вернее, две из немногих, имевшихся в округе. Джеки была ее компаньонкой в той мере, в какой ей хотелось. Хорошая слушательница и замечательный работник, девочка вдобавок стоила гораздо больше четверти доллара, которую ей платила за день Ленора.

А потом это кончилось.

Мистер Хейвуд сказал, что прямо у него на глазах кто-то выбросил двух щенков из кузова грузовика. Он затормозил, подобрал одну — сучку, у которой не была сломана шея, — и привез в Лотус детям, заодно с комиксами и конфетами. Некоторые были рады и ухаживали за щенком, но другие его дразнили. А Джеки обожала собаку, кормила, защищала и обучала фокусам. Не удивительно, что собака привязалась к девочке, которая любила ее больше всех. И дала ей имя Бобби.

Обычно Бобби не ела кур. Она предпочитала голубей — у них косточки слаще. И за пищей не гонялась, ела, что дают или что попадется. Так что молодая курочка, клевавшая червей перед крыльцом Леноры, сама просилась в зубы. А палка, которой Ленора отгоняла Бобби от куриной тушки, была та же самая, на которую Ленора опиралась при ходьбе.

Джеки услышала визг и, оставив утюг отпечатывать свой коричневый след на наволочке, кинулась наружу выручать Бобби. Ни она, ни собака к дому Леноры больше не вернулись. Без прислуги и без поддержки мужа Ленора снова осталась одна, как после смерти первого супруга и до замужества с Салемом. Поздно было искать дружбы с соседками, которым она ясно показала, кто она и кто такие они. Просьбы к матери девочки были и унизительны, и тщетны, ибо ответ был один: «Извините». Теперь ей пришлось довольствоваться обществом человека, которого она ценила выше всех, — себя самой. Возможно, это тесное общение Леноры с Ленорой и стало причиной легкого удара, случившегося жаркой июльской ночью. Салем нашел ее на коленях возле кровати и побежал к мистеру Хейвуду. Он отвез ее в больницу в Маунт-Хейвен. Там после долгого опасного ожидания в коридоре ею занялись врачи — и предотвратили дальнейшее ухудшение. Речь осталась неразборчивой, но ходить она научилась, пусть и осторожно. Салем обеспечивал ее основные потребности, но с облегчением убедился, что не может понять ни единого ее слова. Так он утверждал, во всяком случае.

Свидетельством доброй воли набожных и богобоязненных соседок было то, что они носили ей тарелки с едой, подметали полы, стирали ее белье и купали бы ее, если бы не препятствовала тому ее гордость и их чувствительность. Они знали, что женщина, которой они помогают, презирает их всех, а потому даже не трудились высказать вслух понятную им истину: что Господь Творит Чудеса Неисповедимыми Путями.

9

Корея.

Ты этого вообразить не можешь, потому что не была там. Не можешь описать унылый пейзаж, потому что его не видела. Сперва скажу тебе о холоде. Каков он. Ты не просто мерзнешь. Корейский холод мучит, липнет к тебе, как клей, ты не можешь отодрать его от себя.

Бой страшен, но он живой. Приказы, брюхо подводит, прикрываешь товарищей, убиваешь — все ясно, сильно задумываться некогда. Самое плохое — ждать. Проходят часы и часы, и ты продираешься, как умеешь, сквозь холодные, долгие дни. А еще хуже — стоять одному в карауле. Сколько раз можно снимать перчатки, чтобы посмотреть, не чернеют ли ногти, или проверить винтовку? Глаза и уши настороже, чтобы заметить или услышать движение. Это не монголы там? Они хуже северокорейцев. Монголы никогда не унимаются. Ты думаешь, он мертвый, а он поворачивается и стреляет тебе в пах. Даже если ты ошибся и он мертвый, как позавчерашняя рыбина, все равно стоит истратить патрон для верности.

Вот я стоял, час за часом, прислоняясь к временной стенке. Ничего не видать, кроме тихой деревни далеко внизу; ее соломенные крыши подражают горам вдалеке; слева от меня торчала из снега заросль промерзшего бамбука. Туда мы выбрасывали мусор. Я стараюсь быть начеку, прислушиваюсь, смотрю, не покажется ли там пара сливовых глаз или зимняя шапка. Обычно там ничто не шевелилось. Но однажды днем среди бамбука что-то тихо хрустнуло. Кто-то там двигался, один. Я знал, что это не враг: они никогда не появлялись поодиночке; я подумал, что тигр. Говорили, что они бродят в горах, но никто их ни разу не видел. Потом бамбук раздвинулся, у самой земли. Собака? Нет. Это была детская рука, она высунулась и шарила по земле. Я вспомнил и улыбнулся. Вспомнил, как мы с Си воровали с земли персики под деревом миссис Робинсон — подкрадывались ползком, старались не шуметь, чтобы она не видела нас и не схватила ремень. В тот первый раз я не захотел прогонять девочку, поэтому она стала приходить чуть не каждый день, пролезала сквозь бамбук и рылась в наших отбросах. Ее лицо показалось только раз. А обычно я видел только, как ее рука шарит между стеблями и ощупывает мусор. Каждое ее появление меня радовало: будто наблюдаешь за тем, как птица кормит своих птенцов или курица разгребает землю, уверенная, что там сидит червяк.

Иногда ей везло сразу, и она мигом хватала какой-то объедок. А другой раз пальцы ее напрасно тянулись, шарили по земле в поисках чего-нибудь, чего угодно съедобного. Как маленькая морская звезда — и тоже левша, как я. Я видел, как еноты роются в мусорных баках — они были разборчивее. Для нее все было пищей — лишь бы не из металла, стекла или бумаги. Искала она пропитание не глазами, а кончиками пальцев. Остатки полевого пайка, крошки из любовно посланных мамой пакетов с печеньем, шоколадным кексом, объедки фруктов. Апельсин, гнилой, мягкий, почернелый — ее рука до него не достает. Она тянется к нему. Приходит мой сменщик — часовой, видит ее руку и качает головой, улыбается. Когда он подходит к ней, она встает и торопливо, как будто заученно, произносит что-то по-корейски. Звучит похоже на «ням-ням».

Она улыбается, тянет руку к ширинке солдата, трогает ее. Ням-ням? Как только я перевожу взгляд с ее руки на лицо и вижу два недостающих зуба, черную челку над ждущими глазами, он разносит это лицо из винтовки. А рука остается в мусоре — вцепившись в свое сокровище, пятнистый гнилой апельсин.

Каждый гражданский, кого я встречал в этой стране, готов был умереть (и умирал), защищая своих детей. Люди заслоняли их собой, не раздумывая. Однако знал я и несколько таких растленных, которым мало было продавать, как обычно, девушек — они торговали детьми.

Сейчас, думая об этом, я думаю, что часовой чувствовал не только отвращение. Он испытывал соблазн — вот что он хотел уничтожить.

Ням-ням.

10

«Джорджиан» подавал завтрак по-деревенски: ветчину с красным соусом. Фрэнк пришел на вокзал заранее, чтобы купить сидячее место в вагоне. Он дал барышне двадцатидолларовую бумажку, и она дала ему сдачи три цента. В половине четвертого он вошел в вагон и сел в удобное кресло. В полчаса, остававшиеся до отправления, Фрэнк дал волю навязчивым картинам, готовым в любую минуту вспыхнуть перед глазами.

Майк у него на руках корчится и бьется, и Фрэнк кричит ему: «Не уходи, брат. Стой. Не уходи. — Потом шепотом: — Пожалуйста, пожалуйста». Майк открыл рот, чтобы заговорить, Фрэнк опустил к нему голову и услышал: «Банкир, Банкир. Не говори маме». После, когда Стафф спросил его, что сказал Майк, Фрэнк соврал: «Он сказал: убей гадов». К тому времени, когда подоспели санитары, моча замерзла на штанах у Майка, а Фрэнку приходилось отгонять от его тела черных птиц, атаковавших парами, как бомбардировщики. То, что умерло у него на руках, вернуло причудливую жизнь его детству. Они познакомились раньше, чем научились ходить в уборную, вместе росли в Лотусе и вместе бежали из Техаса, не веря в невероятную зловредность чужих людей. Детьми они гонялись за отбившимися коровами, устроили себе бейсбольную площадку в лесу, делились сигаретами, хихикая, неуклюже приобщались к сексу. Подростками получили доступ к парикмахерше миссис К., и она под настроение совершенствовала их навыки. Они спорили, дрались, смеялись, дразнили друг друга — и любили, но об этом им незачем было говорить.

Фрэнк до этого не был храбрым. Он просто делал то, что приказано, и то, что необходимо. Даже нервничал, убив человека. А теперь стал отчаянным, сумасшедшим — стрелял, лавировал между оторванными частями тел. Вой, мольбы о помощи почти не слышал, пока F-51 не сбросил бомбы на вражеский пост. В тишине после взрыва эти мольбы разносились как звук дешевой виолончели, как мычание скота, почуявшего на бойне свое кровавое будущее. Теперь, когда Майк погиб, Фрэнк стал храбрым, как это слово ни толкуй. Сколько бы ни убивали корейцев и китайцев, ему все было мало. От медного запаха крови его больше не мутило — запах разжигал в нем аппетит. Через несколько недель разнесло Рыжего, а у Стаффа полилась кровь оттуда, где оторвало руку. Фрэнк помог Стаффу найти оторванную руку в семи метрах — она торчала из снега. Эти двое, Стафф и Рыжий, особенно сдружились. Рыжий, деревенский мужик, не любил северян больше, чем их, и предпочитал водить компанию с тремя парнями из Джорджии — больше всего со Стаффом. Теперь они были мясом.

Фрэнк ждал, не слыша, как затихает стрельба, пока не ушли медики и не пришла похоронная команда. От Рыжего осталось слишком мало, поэтому он разделил место на носилках с чьими-то еще останками. Стаффорду носилки достались одному, и он, держа оторванную руку в уцелевшей, лежал на носилках и умер, раньше чем боль дошла до мозга.

После, месяцами, Фрэнк не переставал думать: «Но я их знаю. Я их знаю, и они знают меня». Если слышал анекдот, который понравился бы Майку, то поворачивал голову, чтобы рассказать ему… потом после микросекундного замешательства соображал, что его тут нет. И никогда он больше не услышит его громкого смеха, не увидит, как он развлекает всю казарму солеными шутками или изображает кинозвезд. И долго после увольнения он видел иногда профиль Стаффа в машине, стоящей перед светофором, и только сердце, екнув от горя, объявляло об ошибке. От внезапных самовольных воспоминаний застилало влагой глаза. Многие месяцы только алкоголь рассеивал его лучших друзей, витающих мертвецов, которых он больше не может услышать, ни поговорить с ними, ни посмеяться.

Но до этого, до смерти земляков, он видел другую смерть. Девочки-мусорщицы, которая подобрала апельсин и успела улыбнуться и сказать «Ням-ням» до того, как часовой разнес ей голову.

Сидя в поезде, по дороге к Атланте, Фрэнк вдруг понял, что эти воспоминания, при всей их тяжести, больше не раздавливают его, не погружают в парализующее отчаяние. Он мог вспомнить каждую подробность, каждую беду, но не нуждался в алкоголе, чтобы успокоиться. Может быть, это плоды воздержания?

На заре, перед Чаттанугой, поезд замедлил ход и по неизвестной причине остановился. Вскоре стало понятно, что понадобился какой-то ремонт, и на это может уйти час, а то и больше. Кто-то из пассажиров заворчал, другие воспользовались случаем и, вопреки предупреждениям кондуктора, вышли наружу, чтобы размяться. Пассажиры в спальном вагоне проснулись и потребовали кофе. В вагоне с буфетом заказывали завтрак и напитки. Тот участок путей, где остановился поезд, лежал возле арахисовой фермы. Отсюда видна была вывеска фуражного магазина в двухстах-трехстах метрах. Фрэнк не досадовал на задержку, но на месте ему не сиделось, и он пошел к фуражному магазину. Магазин еще не работал, но рядом была открыта лавка, где местные покупали хлеб, газированную воду, табак и прочее. Из приемника с помехами доносилось «Оставь меня на воле» с Бингом Кросби. Женщина за прилавком сидела в инвалидном кресле, но, проворная, как колибри, мигом подкатила к холодильнику и достала Фрэнку банку «Доктора Пеппера». Он расплатился, подмигнул ей, получил в ответ гневный взгляд и вышел пить на улицу. Утреннее солнце пекло, а тени было мало: только эта лавка, фуражный магазин да дом-развалюха по ту сторону дороги. Перед домом стоял новенький «кадиллак», позолоченный солнцем. Фрэнк перешел дорогу, полюбоваться на машину. Хвостовые фонари у нее были вделаны в плавники вроде акульих. Ветровое стекло изгибалось над широким капотом. Подойдя ближе, Фрэнк услышал голоса — женские голоса, — они рычали и ругались за домом. Он пошел на вопли вдоль боковой стены, ожидая увидеть напавшего на них мужчину. Но там дрались на земле две женщины. Они катались, колотили друг дружку, вскидывали ноги, возили друг дружку в грязи. Волосы и одежда растрепаны. К его удивлению, рядом стоял мужчина и, ковыряя в зубах, наблюдал за ними. Когда Фрэнк подошел, он повернулся. Мужчина был крупный, со скучающими, равнодушными глазами.

— Какого хера уставился? — Он даже не вынул зубочистку изо рта.

Фрэнк застыл. Большой подошел к нему и пихнул в грудь. Два раза. Фрэнк бросил банку с «Доктором Пеппером» и ударил его наотмашь. Тот, как и многие очень крупные люди, был не слишком подвижен и сразу упал. Фрэнк бросился на лежачего и стал бить по лицу с желанием вбить зубочистку ему в горло. Каждый удар доставлял ему острое и такое знакомое удовольствие. Фрэнк не мог и не хотел остановиться. Он продолжал молотить, хотя большой уже потерял сознание. Женщины расцепились и оттягивали его за ворот.

— Перестань! — кричали они. — Ты его убьешь. Отстань от него, сволочь.

Фрэнк остановился и посмотрел на спасительниц. Одна нагнулась и поддерживала голову лежачего. Другая вытирала у себя кровь из носа и звала его: «Сони. Сони. Ох, бедный». Потом опустилась на колени и пыталась оживить своего сутенера. Блузка у нее на спине была разорвана. Она была светло-желтая.

Фрэнк встал и, потирая костяшки, быстро, почти бегом пошел к поезду. Ремонтники то ли не заметили его, то ли не обратили на него внимания. В двери вагона проводник взглянул на его окровавленные руки и пыльную одежду, но ничего не сказал. К счастью, туалет был около входа, так что Фрэнк мог отдышаться и помыться прежде, чем идти по вагону. Потом он сидел и удивлялся своему дикому радостному возбуждению от драки. Оно было не таким, как ярость, с которой он убивал в Корее. Там эти приступы свирепости были бездумными, безадресными. Здесь же он с радостью истреблял конкретного человека. Хорошо, подумал он. Это может пригодиться, когда буду выручать сестру.

11

Ее взгляд. Ровный, всегда ожидающий. Не терпеливый, не безнадежный, но приостановившийся. Си. Исидра. Моя сестра. Теперь — вся моя семья. Когда ты это пишешь, знай: она была тенью почти всю мою жизнь, вечным присутствием своим отмечавшая ее отсутствие или, может быть, мое. Кто я без нее, без этой недокормленной девочки с печальными, ждущими глазами? Как она дрожала, когда мы прятались от копателей. Я закрыл ей лицо, глаза, чтобы она не увидела ноги, торчащей из могилы.

В письме говорилось: «Она умрет». Я оттащил Майка в укрытие и отгонял птиц, но он все равно умер. Я час держал его, говорил с ним, но он все равно умер. Я останавливал кровь, вытекавшую из того места, где у Стаффа была рука. Я нашел ее метрах в семи и дал ему, на случай, если попробуют пришить. Он все равно умер. Больше никого я не спасал. Больше не смотрел, как умирают рядом со мной люди. Больше никогда.

И как сестра умирает, не буду. Ни за что.

Ош была первым человеком, за которого я был в ответе. Где-то в глубине ее жил тайный образ меня самого — хорошего и сильного меня, — связанный с теми конями и похоронами неизвестного человека. Охранял ее, нашел в густой траве дорогу оттуда, ничего не боялся — ни змей, ни бешеных стариков. Думаю: то, что мне это удалось тогда, не стало ли зерном всего дальнейшего? В моей мальчишеской душе я чувствовал себя героем и знал, что, если они нас найдут или тронут ее, — убью.

12

Фрэнк шел по Оберн-стрит от вокзала на Уолнат. Парикмахер, повар в баре, женщина по имени Тельма — в конце концов, он выяснил марку автомобиля и имя таксиста без лицензии, который мог довезти его до пригорода, где работала Си. Приехал он поздно из-за стоянки под Чаттанугой и целый день ходил по Оберн-стрит, собирая информацию. А теперь было уже поздно. Шофер появится на своем месте только завтра ранним утром. Фрэнк решил где-нибудь поесть, походить еще немного, а потом поискать ночлег.

Он бродил до сумерек, и, когда направлялся к гостинице «Роял», на него напали молодые начинающие гангстеры.

Атланта ему нравилась. В отличие от Чикаго, темп жизни здесь был человеческий. В этом городе время было. Время, чтобы не спеша скрутить сигаретку, чтобы разглядывать фрукты глазом ювелира. А старикам — собираться перед магазином и ничего не делать, только смотреть, как проплывают мимо них мечты: роскошные лимузины преступников и женщины с егозливыми задами. Время, чтобы давать друг другу советы, молиться друг за друга, строго наставлять чад в сотнях церквей. Расположившись к городу, довольный, он потерял бдительность. У него было много грустных воспоминаний, но последние двое суток — ни призраков, ни кошмаров, и по утрам требовалась не алкогольная встряска, как прежде, а тянуло на черный кофе. Поэтому ночью в ожидании левого такси он шел по городским улицам к гостинице и глазел по сторонам. Если бы он был настороже, а не предавался мечтаниям, то услышал бы топоток кед и шумное дыхание, почуял бы запах косяка и сивухи — запашок дрожливых мальцов, смелых только в кодле. Не на войне, на игровой площадке. У входа в переулок.

Но он прозевал, и двое из пятерых шпаненков схватили его сзади за руки. Одному он топнул каблуком по ступне и, пока тот падал с воплем, развернулся и локтем сломал другому челюсть. Но тут кто-то из оставшихся трех ударил его трубой по голове. Фрэнк упал и в помутнении от боли почувствовал, как обыскивают его тело, и услышал шаги убегавших — кого-то среди них хромого. Он пополз по улице и сидел у стены, в темноте, пока не прояснилось зрение.

— Помочь? — Перед ним в свете фонаря возник силуэт мужчины.

— Что?

— Держи. — Человек подал руку и помог Фрэнку встать.

Еще не совсем опомнясь, Фрэнк похлопал себя по карманам и выругался.

— Черт. — Бумажника не было. Кривясь, он потер затылок.

— Хочешь, вызову полицейских — или не надо?

— К черту. То есть спасибо, не надо.

— Ну, возьми тогда. — Человек засунул ему в карман пиджака две долларовые бумажки.

— Ой, спасибо. Но мне, правда, не надо…

— Да ладно, брат. Держись на свету.

После, сидя в ночном кафе, Фрэнк вспоминал длинную косичку самаритянина под уличным фонарем. С надеждой выспаться в гостинице он простился. Нервы были натянуты до звона, и он растягивал время за чашкой черного кофе и яичницей. Все получалось неладно. Если бы у него была машина… но Лили и слышать об этом не хотела. У нее были другие планы. Ковыряя яичницу, он задумался, что сейчас делает Лили, чем занята ее голова. Она как будто была довольна, что он уезжает. Да по правде — он и сам был доволен. Теперь он решил, что привязанность к ней у него была медицинской — вроде того как глотать аспирин. Знала она об этом или нет, но Лили вытеснила из его души беспорядок, его гнев и стыд. Он уверился, что с его эмоциональной разрухой покончено. На самом деле, она только затаилась.

Усталый и смущенный, Фрэнк вышел из кафе и бесцельно бродил по улицам, пока не услышал резкий звук трубы. Он доносился из приоткрытой двери полуподвала, куда вела короткая лесенка. Визг трубы сопровождался одобрительными голосами, и если что отвечало его настроению, то как раз такой звук. Фрэнк спустился туда. Он предпочитал бибоп блюзу и задушевным песням о любви. После Хиросимы музыканты не хуже и не позже других поняли, что бомба Трумэна все изменила, а как — могут выразить только скэт и боп. В помещении, маленьком и полном дыма, человек десять или чуть больше напряженно слушали трио: трубу, фортепьяно и ударника. Номер длился и длился; не считая нескольких кивающих голов, никто не шевелился. Плавал дым, минута текла за минутой. Лицо пианиста блестело от пота, у трубача — тоже. А ударник был сухой. Чувствовалось, что завершения у музыки не будет — она прекратится только тогда, когда выдохнутся музыканты. Трубач отнял мундштук от губ, пианист напоследок пробежался по клавишам, но ударник еще не закончил. Он продолжал играть. Через некоторое время товарищи повернулись к нему и увидели то, что, наверное, было им хорошо знакомо. Барабанщик уже не владел собой. Им командовал ритм. Через несколько долгих минут пианист встал, и трубач положил свой инструмент. Вдвоем они подняли ударника со стула и унесли; палочки его отбивали в воздухе затейливый неслышный ритм. Слушатели уважительно и сочувственно захлопали. Вслед за этим на помост вышла женщина в ярком синем платье и другой пианист. Она спела несколько тактов «Жаворонка» и перешла на скэт, взбодрив аудиторию.

Фрэнк ушел последним. Было четыре часа утра — два часа до приезда господина левака. Голова болела меньше; он сел на бордюр ждать. Машина не появилась.

Ни машины, ни такси, ни друзей, ни информации, ни плана — добыть транспорт из города в пригород здесь было тяжелей, чем добраться на передовую. В половине восьмого он вошел в автобус, полный молчаливых поденщиков, домашних работниц, кухарок и взрослых ребят-газонокосильщиков. После деловой части города они покидали автобус один за другим, неохотно, как ныряльщики в приветливую голубизну, в глубине под которой — загрязнение. Там они будут отыскивать мусор, отбросы, подкармливать живность на рифах и уворачиваться от хищников, плавающих среди кружевных водорослей. Будут убираться, стряпать, подавать еду, штопать, стирать, полоть и косить.

Фрэнк ждал, когда покажется нужный дорожный указатель, а в голове у него мысли о насилии сменялись мыслями об осторожности. Он не представлял себе, что сделает, придя туда, где живет Си. Может быть, как барабанщика, его поведет ритм. Может, его тоже выпроводят, а он будет беспомощно махать руками — арестант своих стремлений. А если в доме никого? Тогда вломиться? Нет. Нельзя давать себе волю — это может повредить Си. Предположим… но какой смысл предполагать, если обстоятельства неизвестны? Когда он увидел нужный указатель, дергать шнур было уже поздно. Он прошел назад несколько кварталов и к тому времени, когда увидел вывеску «Доктор медицины» на лужайке Борегарда Скотта, немного успокоился. Перед входом цвел кизил снежно-белыми цветками с фиолетовой середкой. Фрэнк подумал, постучаться в парадную дверь или зайти с черного хода. Осторожность склонила к черному.

— Где она?

Женщина, открывшая кухонную дверь, ни о чем не спросила.

— Внизу, — сказала она.

— Ты Сара?

— Я. Постарайся потише. — Она кивнула на лестницу, которая вела к кабинету доктора и комнате Си.

Подойдя к лестнице, он увидел через открытую дверь маленького седого мужчину за большим письменным столом. Мужчина поднял голову.

— Что такое? Кто вы? — Глаза у доктора расширились, потом оскорблено сузились при виде незваного гостя. — Убирайтесь! Сара! Сара!

Фрэнк двинулся к столу.

— Здесь нечего красть! Сара! — Доктор потянулся к телефону. — Полицию вызову. Сейчас же!

Он вставил палец в диск на цифре ноль, и Фрэнк выбил телефон у него из рук.

Окончательно поняв характер угрозы, доктор выдвинул ящик стола и вынул пистолет.

Ишь ты, пистолет, подумал Фрэнк. Чистенький и легкий. Но рука, державшая его, дрожала.

Доктор поднял пистолет и навел на то, что с испугу должно было привидеться ему раздутыми ноздрями, пеной на губах и налитыми кровью глазами дикаря. Но видел он спокойное, даже невозмутимое лицо человека, с которым шутки плохи.

Он нажал на спуск.

Щелчок в пустом затворе был слабенький и оглушительный. Доктор уронил пистолет и побежал вокруг стола и мимо налетчика к лестнице наверх.

— Сара! — закричал он. — Вызови полицию, слышишь! Это ты его впустила!

Доктор Бо побежал по коридору к столику с другим телефоном. Рядом с ним стояла Сара, твердо положив руку на рычаг. Намерение ее было очевидно.

Тем временем Фрэнк вошел в комнату, где лежала сестра — неподвижная и маленькая в белой форме. Спит? Он пощупал пульс. Слабый или совсем нет? Он нагнулся и послушал, дышит ли. Она была холодная на ощупь — но не остывающим теплом смерти. Фрэнк знал смерть, но это была не она — пока что. Быстро оглядев комнатку, он заметил пару белых туфель, судно и сумочку. Он порылся в сумке, нашел двадцатидолларовую бумажку и засунул себе в карман. Потом стал на колени перед кроватью, просунул руки под плечи и колени сестры, поднял ее и понес по лестнице наверх.

Сара и доктор стояли, сцепившись непроницаемыми взглядами. Фрэнк прошел мимо них со своей недвижной ношей. Доктор Бо взглянул на него со злым облегчением. Не кража. Не разбой. Не насилие. Просто похищение служащей, которую он может легко заменить, хотя, зная жену, не посмеет заменить Сару — сразу, по крайней мере.

— Много на себя берешь, — сказал он ей.

— Нет, сэр, — ответила Сара, но руку с телефона не убрала, пока доктор не спустился к себе в кабинет.

Выбравшись через парадную дверь, Фрэнк с тротуара оглянулся на дом — в дверях, в тени цветущего кизила стояла Сара. Она помахала рукой. Прощайте — ему и Си и, может быть, своей работе.

Сара стояла и смотрела вслед удаляющейся паре. «Слава Богу», — прошептала она, думая: еще бы день, и было бы поздно. Она винила себя почти так же, как доктора Бо. Она знала, что он делает уколы, что дает пациентам снадобья, которые изготовил сам, а случается, делает и аборты светским дамам. Все это ее не занимало и не тревожило. Но не знала она, что он вообще чересчур заинтересовался женским устройством, стал конструировать инструменты, чтобы заглянуть в него все глубже и глубже. Усовершенствовал зеркальце. Но когда заметила, что Си худеет, устает и месячные у нее длятся подолгу, она испугалась и написала единственному родственнику Си, чей адрес девушке был известен. Шли дни. Сара не знала, дошла ли ее тревожная записка, и собиралась с духом сказать доктору, чтобы он вызвал санитарную машину. И тут брат постучался в дверь кухни. Слава Богу. Точно, как говорили старики: не когда ты Его зовешь, не когда Его просишь, а только когда Он тебе нужен — и в этот самый час. Если девушка умрет, думала она, то не у нее на руках, у доктора в доме. А на руках у брата.

Сара захлопнула дверь, и поникшие от жары цветки кизила упали на землю.

Фрэнк поставил Си на ноги и заложил ее руку себе за шею. Голова ее лежала у него на плече, она даже не пыталась переступать ногами и была легкая, как перышко. Фрэнк дошел до остановки и ждал автобуса целую вечность. За это время он пересчитал чуть ли не во всех садах фруктовые деревья — груши, черешни, яблони и фиги.

В город народу ехало мало, и он был доволен, что его отправили в хвост салона, где хватало места для них двоих, и пассажирам не надо было разглядывать человека, притащившего разобранную и явно пьяную женщину.

Когда они вышли из автобуса, ему пришлось искать левака, который стоял поодаль от очереди лицензированных такси, а потом еще уговаривать его взять двоих с риском, что испачкают заднее сиденье.

— Она мертвая?

— Ты рули.

— Я рулю, брат, но хочу знать, не посадят ли меня за это.

— Я сказал, рули.

— Куда едем?

— В Лотус. Тридцать километров по Пятьдесят второму шоссе.

— Это тебе обойдется.

— Об этом не беспокойся.

Однако сам Фрэнк беспокоился. Казалось, что Си на грани жизни. К страху примешивалось удовлетворение от того, что он ее вытащил — не просто сумел вытащить, а сумел на удивление мирно. Сказать бы просто: «Можно, я заберу сестру домой?» Но доктор перепугался, едва он вошел. И если не пришлось бить врага, чтобы добиться нужного, это замечательно, даже — умно.

— Что-то она плохо выглядит, — сказал водитель.

— Ты лучше гляди, куда едешь. Дорога впереди у тебя, не в зеркальце.

— Я и еду — нет? Ограничение скорости — шестьдесят миль. Мне с полицейскими неприятностей не надо.

— Если не заткнешься, полиция будет самой маленькой твоей неприятностью, — Фрэнк сказал это строго, но сам насторожил уши — не заорет ли сирена.

— Она там накровянит у меня? Тебе придется добавить за испорченное сиденье.

— Скажешь еще слово — ни цента не получишь.

Водитель включил радио. Ллойд Прайс радостно, счастливым голосом распевал «Лоуди мисс Клоуди».

Си, без сознания, горячая на ощупь, изредка стонала, привалившись к Фрэнку мертвым грузом, и он с трудом выгреб из кармана деньги за проезд. Едва захлопнулась дверь машины, как из-под колес брызнула пыль и гравий: шофер рванул поскорей и подальше от Лотуса и этих ненормальных клоподавов.

Фрэнк тащил ее по дорожке к дому мисс Этель Фордхам; мыски ее туфель карябали гравий. Потом он опять поднял ее и, крепко держа на руках, поднялся по ступенькам. На дороге перед двором стояли дети и смотрели, как девочка подбивает деревянной ракеткой мячик с ловкостью профессионалки. Они перевели взгляд на мужчину с ношей. Красивая черная собака, лежавшая около девочки, встала и, кажется, заинтересовалась им больше, чем дети. А дети, глядя на мужчину и женщину, пораскрывали рты. Один мальчик показал на кровавое пятно на белой форме и захихикал. Девочка стукнула его ракеткой по голове и сказала: «Заткнись!» Она узнала мужчину — он когда-то сделал ошейник для ее щенка.

Рядом со стулом стояла корзина с зеленой фасолью. На столике — миска и ножик. За сетчатой дверью женщина пела: «Ближе, Господь, к Тебе».

— Мисс Этель? Вы здесь? — крикнул Фрэнк. — Это я, Банкир. Мисс Этель?

Пение прекратилось, и мисс Этель Фордхам посмотрела сквозь сетку — не на него, а на худенькую фигуру у него на руках. Она нахмурилась.

— Исидра? Ой, девочка.

Фрэнк не мог объяснить и не пытался. Он помог мисс Этель уложить Си на кровать, после чего она велела ему ждать снаружи. Она задрала одежду на Си и раздвинула ей ноги.

— Господи, помилуй, — прошептала она. — Вся горит. — Потом — замешкавшемуся брату: — Иди, Банкир, чисть фасоль. Мне работу надо делать.

13

Было ясно, яснее, чем ему помнилось. Солнце, высосав синеву из неба, повисло в белых небесах, грозя Лотусу, мучая окрестность, но не могло, никак не могло утихомирить ее: дети смеялись, бегали, кричали за играми, женщины пели на задних дворах, развешивая белье на веревках; иногда к сопрано присоединялся соседский альт или прохожий тенор. «Отведи меня к воде. Отведи меня к воде. Отведи меня к воде. Креститься». Фрэнк не бывал на этой грунтовой дороге с тысяча девятьсот сорок девятого года, не ступал на доски, проложенные поперек промоин. Тротуаров не было, но каждый двор и задний двор щеголял цветами, охранявшими овощи от болезней и хищников, — бархотками, настурциями, георгинами. Багровыми, фиолетовыми, розовыми, ярко-синими. Зелень этих деревьев всегда была такой густой? Солнце изо всех сил старалось выжечь блаженный покой под раскидистыми старыми деревьями; старалось испортить удовольствие от того, что ты — среди людей, которые не хотят принизить тебя или уничтожить. Сколько ни старалось, не могло спалить желтых бабочек с алых розовых кустов, задушить в птицах песню. Его тяжеловесный жар не мешал мистеру Фуллеру и его племяннику, сидящим в кузове грузовика, — пареньку с губной гармоникой, мужчине с шестиструнным банджо. Племянник качал босыми ногами, дядя отбивал левой ногой ритм. Цвет, тишина и музыка объяли его.

Это ощущение безопасности и доброжелательства он понимал — преувеличенное, но наслаждение от них было подлинным. Он убедил себя, что где-то рядом во дворе шипят на решетке поросячьи ребрышки, а в доме стоит картофельный салат и шинкованная капуста с морковью и луком и ранний сладкий горошек. А на холодильнике остывает большой сладкий пирог. И был уверен, что на берегу ручья, который прозвали Несчастным, сидит с удочкой женщина в мужской соломенной шляпе. Ради удобства и тени сидит, наверное, под магнолией, той, что раскинула ветви, как руки.

Он вышел к хлопковым полям за Лотусом и увидел гектары розовых цветков под злобным солнцем. Через несколько дней они станут красными и осыпятся на землю, выпустив на волю молодые коробочки. Плантатору понадобятся рабочие руки для культивации — вот и работа для Фрэнка, — а потом еще на уборке. Как всякая тяжелая работа, сбор хлопка изнурял тело, но освобождал голову для мечтаний о мести, о незаконном удовольствии и даже для обширных планов побега. В эти крупные мысли вклинивались маленькие. Другое лекарство для малышки? Как быть с дядиной ногой, если так распухла, что не влезает в туфлю? Хозяин дома согласится пока что на половину оплаты?

В ожидании работы Фрэнк думал только о том, идет на поправку Си или ей все хуже. Ее начальник в Атланте что-то сделал — неизвестно что — с ее телом, и она горела в лихорадке, и жар не проходил. Корень ротанга, которым ее пользовала мисс Этель, не помог — это он знал. Но только это и знал, потому что его не допускала к больной ни одна из соседских женщин. Если бы не девочка Джеки, он вообще ничего бы не знал. От нее он услышал, что, по их убеждению, его мужское присутствие ей еще больше повредит. Она рассказала ему, что женщины ухаживают за Си по очереди и у каждой свой рецепт лечения. Но все согласны, что ему не место у ее кровати.

Тогда стало понятно, почему мисс Этель не пускает его даже на веранду.

— Иди куда-нибудь — сказала она. — И не приходи, пока не позову.

Фрэнк подумал, что женщина сильно испугана.

— Не дайте ей умереть, — сказал он. — Слышите?

— Уйди. — Она махнула на него рукой. — Ты не помощник, мистер Банкир, с твоими черными мыслями. Уйди, говорю.

И он занял себя уборкой и ремонтом дома, пустовавшего после смерти отца. Остатков его заначки и жалованья Си хватило, чтобы заново снять его на несколько месяцев. Он пошарил в дыре рядом с плитой и нашел спичечный коробок. Рядом с его победными шариками — голубым, черным и любимым радужным — два молочных зуба Си были совсем маленькими. Часы «Булова» тоже были на месте. Без заводной головки, без стрелок — так функционировало время в Лотусе: всяк толкуй его как хочешь.

Когда стали опадать цветы, Фрэнк пошел между рядами хлопка к сараю, «моей конторе», как называл его управляющий фермой. Раньше Фрэнк ненавидел это место. Пыльные бури, когда земля лежала под паром, войны с трипсами, слепящий зной. Мальчиком, когда родители работали далеко на засеянном поле, а он убирал стебли, рот у него пересыхал от ярости. Он портачил, как мог, чтобы его уволили. Его уволили. Отцовский выговор не имел значения, потому что он и Си придумывали сколько угодно способов занять бесконечное время той поры, когда мир свеж.

Если она умрет, располосованная каким-то порченым злым врачом, военные воспоминания побледнеют рядом с тем, что он с ним сделает. Даже если на это уйдет у него весь остаток жизни, даже если он закончит жизнь в тюрьме. Расправившись с врагом без пролития крови после воображаемой смерти сестры, он присоединился к другим сборщикам, замышлявшим сладкую месть под солнцем.

В конце июня мисс Этель прислала девочку Джеки сказать ему, что он может зайти, а в июле Си оправилась настолько, что перебралась в родительский дом.

Си изменилась. Два месяца в окружении деревенских женщин, любивших скупо, изменили ее. Женщины относились к болезни как к оскорблению, как к наглому незваному пришлецу, которого надо бить. Они не тратили свое время и пациенткино на сочувствие и к слезам страдалицы относились с терпеливым презрением.

Сперва кровотечение.

— Раздвинь колени. Будет больно. Молчи. Молчи, говорю.

Затем инфекция.

— Выпей это. Вырвешь — снова будешь пить, так что удерживай.

Затем заживление.

— Перестань. Жжет — значит, лечит. Не кричи.

Позже, когда жар спал и то, чем набивали ее влагалище, было вымыто, Си рассказала то немногое, что знала о случившемся с ней. Никто из них ее не спрашивал. Как только они узнавали, что она работала у врача, цоканья и закатывания глаз было достаточно, чтобы выразить свое презрение. И ничто из запомненного ею — как приятно было просыпаться после снотворного укола доктора Бо, с какой увлеченностью он занимался осмотрами, как она думала, что кровь и боль — это непорядки с менструацией, — ничто не могло изменить их мнения о медицинском промысле.

— Мужики кошелку сразу чуют.

— Ты не мул, чтобы таскать тележки какого-то поганого доктора.

— Женщина ты или отхожее место?

— Кто тебе вбил в голову, что ты мусор?

— Откуда мне было знать, что он задумал? — оправдывалась Си.

— Несчастье о себе не упреждает. Так что дремать нельзя — а то войдет к тебе, не постучавшись.

— Но…

— Никаких «но». Для Иисуса ты хороша. И больше ничего тебе знать не надо.

Когда она начала выздоравливать, женщины переменили тактику и перестали ее ругать. Теперь они приносили с собой свои вышивания и вязания и в конце концов устроили в доме Этель Фордхам одеяльное производство. Презрев людей, предпочитавших новые, мягкие одеяла, они делали то, чему их научили матери в период, который у богатых назывался Депрессией, а у них — жизнью. Среди их приходов и уходов, слушая их разговоры, их песни, выполняя их инструкции, Си волей-неволей стала задумываться о них, чего с ней раньше не случалось. Они ничем не походили на Ленору, которая ездила на Салеме, а теперь, после легкого удара, вообще ничего не делала. Хотя все эти сиделки сильно отличались друг от дружки внешностью, одеждой, манерой речи, вкусами в еде и медицинскими предпочтениями, сходство между ними было разительным. В садах у них не было ничего лишнего, потому что они всем делились. В домах не было мусора и хлама, потому что все шло в дело. Они несли ответственность за свою жизнь и за те живые существа, которые в них нуждались. Отсутствие здравого смысла раздражало их, но не удивляло. Лень была больше чем нетерпима — это было что-то не людское. В поле ты, дома или у себя на дворе, ты должна быть при деле. Спят не для того, чтобы сны смотреть, а чтоб набраться сил для завтрашнего. Разговоры сопровождались работой: глажкой, лущением, чисткой овощей, перебиранием крупы, шитьем, штопкой, стиркой, уходом за больной. Возрасту не научишься, но взрослым каждый может быть. Скорбь помогает, но Бог лучше, и они не хотят, представ перед Создателем, оправдываться за порожнюю жизнь. Они знали, Он спросит каждую: «Что ты сделала?»

Си помнила, что одного сына Этель Фордхам убили на Севере, в Детройте. У Мейлин Стоун один рабочий глаз, другой выкололо щепкой на лесопилке. Врачей не было, и их не приглашали. И Ханна Рейберн, и Кловер Рид, хромые от полиомиелита, вместе с мужьями и братьями таскали лес к церкви, поврежденной штормом. Какое-то зло, считали они, неисправимо, и пусть с ним разбирается Бог. Другое окоротить можно. Главное — знать разницу.

Последний этап лечения был для Си самым худшим. Ее должно было чмокнуть солнце, то есть каждый день ей надо было не меньше часа лежать с раздвинутыми ногами на пекле. Все женщины сошлись на том, что это соитие избавит ее от остатков болезни в чреве. Си, смущенная и возмущенная, отказывалась. А если кто-нибудь, ребенок или мужчина, увидит ее такой, врастопырку?

— Никто на тебя не посмотрит, — говорили они. — А посмотрят — ну и что?

— Думаешь, срам этот — большая новость?

— Хватит голову себе беспокоить, — посоветовала Этель Фордхам. — Я при тебе там буду. Главное — до конца вылечить. Чего людям уже не под силу.

И когда солнце вставало под нужным углом, Си со стыдом и возмущением ложилась на подушки на краю маленькой задней веранды. Каждый раз от злости и унижения пальцы на ногах поджимались и ноги каменели.

— Мисс Этель, пожалуйста. Я больше не могу так.

— Молчи, девушка. — Этель теряла терпение. — До сих пор, а уж я знаю, каждый раз, как ноги раздвинешь, тебя обманывали. Боишься, что солнце тебя обдурит?

На четвертый день она расслабилась, потому что час лежать напрягшись было тяжело. Она забыла про то, что кто-то может подглядывать сквозь стебли сахарной кукурузы в саду или прятаться за платаном позади сада. Помогли ли десять дней в неволе у солнца ее женским органам, она так и не узнает. Больше всего утешила и укрепила ее строгая любовь мисс Этель, когда после заключительного часа жарки на солнце ей было позволено сесть в качалку с ней рядом.

На веранде Этель придвинула к ней свой стул. На столик между ними она поставила тарелку с печеньем прямо из духовки и банку ежевичного джема. Это была первая не медицинская пища за все время и впервые — вкус сладкого. Глядя в сад, Этель тихо говорила:

— Я знаю тебя с тех пор, как ты ходить научилась. У тебя были большие красивые глаза. Но такие грустные. Я видела, как ты таскаешься с братом. Когда он уехал, ты сбежала с этим убытком Господнего воздуха и времени. Теперь ты домой вернулась. Поправилась в конце концов, но опять можешь сбежать. Не дай Бог, опять позволишь решать Леноре, кто ты есть. А если думаешь так, я тебе сперва кое-что расскажу. Помнишь сказку про гусыню и золотые яйца? Как фермер взял яйца и от жадности, дурак, убил гусыню? Я всегда думала, что гуся хватит хотя бы на один хороший обед. Но золото? Фу. А у Леноры только оно на уме и было. Оно у ней было, она его обожала и думала, что поэтому она выше всех. Как тот фермер. Почему не пахал свою землю, не сеял, не растил себе пропитание?

Си засмеялась и намазала джемом еще одно печенье.

— Ты поняла меня. Смотри. Ты свободна. Никто не обязан спасать тебя — только ты сама. Засевай свою землю. Ты молодая, и женщина, и это кое в чем сильно ограничивает, но ты еще и человек. Не позволяй Леноре или какому-нибудь хлыщу и никак уж бесовскому доктору решать, кто ты есть. Это — рабство. А я говорю, в тебе сидит, внутри, свободный человек. Отыщи его и позволь ему сделать что-нибудь хорошее в мире.

Си макнула палец в ежевичный джем. И облизнула.

— Я никуда не поеду, мисс Этель. Здесь мое место.

Прошли недели. Си стояла у плиты и заталкивала молодые капустные листья в кастрюлю с горячей водой и двумя кусками окорока. Когда Фрэнк пришел с работы и открыл дверь, он опять заметил, как поздоровела Си: кожа излучает тепло, спина прямая, не согнута от недомогания.

— А, — сказал он. — Смотри какая.

— Плохо выгляжу?

— Нет, хорошо выглядишь. Тебе лучше?

— Еще бы. Гораздо, гораздо лучше. Голодный? Обед неважнецкий. Хочешь, курицу поймаю?

— Нет. Что сготовила, то и хорошо.

— Знаю, ты любил мамин хлеб со сковороды. Я испеку.

— Нарезать эти помидоры?

— Давай.

— А что это у тебя на диване такое?

Там который день уже лежала куча лоскутов.

— Лоскуты для одеяла.

— Тебе хоть раз в жизни понадобилось здесь одеяло?

— Нет.

— Тогда зачем шьешь?

— Их приезжие покупают.

— Какие приезжие?

— Люди из Детройта, из Маунт-Хейвена. Мисс Джонсон из Доброго Пастыря покупает их у нас и продает туристам в Маунт-Хейвене. Если у меня получится, может, мисс Этель ей покажет.

— Славно.

— Не просто славно. Мы задумали электричество провести и воду. Это — деньги. Ради одного вентилятора стоит.

— Когда со мной рассчитаются, сможешь купить себе холодильник.

— На кой мне холодильник. Я умею консервировать, а если еще что понадобится, пойду сорву, или соберу, или зарежу. И вообще, кто тут готовит — я или ты?

Фрэнк рассмеялся. Эта Си не та девушка, которая дрожала от одного прикосновения к действительному и жестокому миру. И не та четырнадцатилетняя девчонка, которая сбежала бы с первым же позвавшим парнем. И не домашняя прислуга, которая верила, что с ней делают что-то полезное, усыпив уколом, если так сказал белый халат. Фрэнк не знал, что происходило все эти недели в доме мисс Этель при участии женщин со все повидавшими глазами. Они никогда не скрывали, что мало чего ждут от мира. Опорой им была преданность Иисусу и друг дружке; она и поднимала их высоко над уделом их жизни. Они отдали ему Си такую, которой никогда не понадобится, чтобы он прикрыл ладонью ее глаза или поднял на руки, чтобы унять ропот в ее костях.

«Твое чрево никогда не даст плода».

Так ей сказала мисс Этель Фордхам. Сообщила без грусти и тревоги, так, словно осматривала свою рассаду после набега кроликов. Си не знала, как отнестись к этой новости; она не знала, как относиться к доктору Бо. Злость исключалась: такой она сама была глупой, так старалась угодить. Как обычно, она объясняла свою глупость необразованностью, но это оправдание сразу рушилось, стоило ей подумать о тех умелых женщинах, которые ухаживали за ней и вылечили ее. Кое-кому из них вслух читали Библию, потому что они не знали букв; но неграмотность они возместили другим: прекрасной памятью, фотографическим умом, острым обонянием и слухом. И знали, как исправить то, что разорил ученый разбойник доктор. А если не темнота ее, то что?

С детства, получив клеймо от Леноры, которая ее не любила, с трудом терпела, называла «рожденной в канаве» — а для родителей только мнение Леноры и было важно, — Си это клеймо приняла и считала себя никчемной. Ида ни разу не сказала: «Ты мое дитя. Я души в тебе не чаю. Ты не в канаве родилась. Ты родилась у меня на руках. Поди сюда, я тебя обниму». Если не мать, то кто-то, где-то должен был сказать эти слова и сказать искренне.

Дорожил ею только Фрэнк. Его преданность оберегала ее, но не укрепляла. А должна была? Почему это его забота, а не ее? Си не знала никаких бесхарактерных, глупых женщин. Ни Тельма, ни Сара, ни Ида и подавно ни те женщины, которые лечили ее. И даже ни миссис К., которая пускала к себе ребят для грязных дел, делала прически и отвешивала оплеухи каждому, кто скандалил с ней на ее кухне-парикмахерской или еще где-то.

Так что дело в ней самой. В этом мире, среди этих людей она хотела быть человеком, которого больше не надо спасать. Ни от Леноры враньем про Крысу, ни от доктора стараниями храброй Сары и брата. Солнцу благодаря или нет, она хотела быть такой, которая спасает себя сама. Хватит ей ума или нет? Желания одного мало, и сваливать на других вину бесполезно; но если думать, то, может, что-то и получится. Если она сама себя не уважала, с чего другим ее уважать?

Так. У нее никогда не будет детей, и никогда ей не стать матерью.

Так. Возможно, и мужа у нее никогда не будет. Почему это так важно? Любовь? Только не надо. Защита? Да, конечно. Золотые яйца? Не смешите меня.

Так. Она нищая. Но это не надолго. Надо будет придумать, как заработать на жизнь.

Что еще?

После того как мисс Этель сообщила ей плохую новость, женщины пришли и замешали в земле вокруг ее посадок кофейную гущу и яичную скорлупу. Опустошенная, Си не могла ответить мисс Этель и только смотрела на нее. К завязкам ее передника был подвешен мешочек с чесноком. Против тли, сказала она. Воинственная садовница, мисс Этель боролась с вредителями, истребляла их и питала свои растения. Слизни сворачивались и умирали под уксусной водой. Дерзкие, самоуверенные еноты кричали и убегали, когда их нежные лапы наступали на скомканную газету и мелкую проволочную сетку, разложенную вокруг растений. Стебли кукурузы, защищенные от скунсов, мирно спали под бумажными мешками. Под ее покровительством вилась фасоль, раскидывались усы клубники и блестели после утреннего дождя алые ягоды. Пчелы слетались приветствовать бадьян и пили нектар. Сад ее не был Эдемом, но был чем-то большим. Весь хищный мир угрожал ее саду, противился его питанию, его красоте, его щедрости и его запросам. А она его любила.

А что любила Си в этом мире? Об этом надо было подумать.

Пока что с ней был брат, это очень согревало, но она не нуждалась в нем так, как раньше. Он буквально спас ей жизнь, но она уже не хотела, ей было не нужно, чтобы он клал пальцы ей на затылок и говорил: не плачь, все будет хорошо. Что-то, наверное, будет, но не все.

— У меня не будет детей, — сказала ему Си. — Никогда. — Она убавила огонь под кастрюлей с капустой.

— Доктор?

— Доктор.

— Жалко, Си. Очень жалко. — Фрэнк шагнул к ней.

— Не надо, — сказала она, отводя его руку. — Когда мисс Этель сказала мне, я сперва ничего не почувствовала, а теперь все время об этом думаю. Как будто здесь где-то маленькая девочка, ждет, чтобы родиться. Она где-то близко, в воздухе, в этом доме, и выбрала меня, чтобы у меня родиться. А теперь ей надо искать другую мать. — Си заплакала.

— Перестань, девочка. Не плачь, — прошептал Фрэнк.

— Почему? Я могу быть несчастной, если хочу. Незачем это от себя отгонять. Все равно не уйдет. Это печально и должно быть печально, и, оттого только что больно, прятаться от правды не буду. — Си уже не всхлипывала, но слезы по-прежнему катились по щекам.

Фрэнк сел, сцепил руки и оперся на них лбом.

— Знаешь, какая у маленьких беззубая улыбка? — сказала она. — Я ее все время вижу. Один раз увидела на зеленом перце. А другой раз облако так выгнулось, что похоже было… — Си не закончила перечисления. Она села на диван и стала разбирать цветные лоскуты. И то и дело вытирала щеки тыльной стороной ладони.

Фрэнк вышел во двор. Он ходил взад-вперед, чувствуя трепыхание в груди. Как можно сделать такое с девушкой? И доктор? За каким чертом? Глаза у него щипало, и он часто моргал, чтобы отогнать подступавшие слезы, — он не плакал с раннего детства. Так не щипало, даже когда он держал на руках Майка и когда шептал Стаффу. Правда, бывало, что все расплывалось у него в глазах, но он не плакал. Ни разу.

Растерянный, в тяжелом беспокойстве, он решил, что легче справится с новостью на ходу. Он вышел на дорогу, свернул на тропинки вдоль задних дворов. Иногда он махал прохожим соседям и тем, что были заняты делами на веранде, и не мог поверить, что когда-то ненавидел это место. Теперь оно казалось новым и старинным, безопасным и требовательным. Очутившись на берегу Несчастного — иногда ручья, иногда речки, а иногда илистой канавы, — Фрэнк присел на корточки под магнолией. Сестру выпотрошили, сделали бесплодной, но не сломали. Она знает правду, может жить с ней и шить одеяла. Он стал думать о том, что еще его тревожит и как с этим быть.

14

Я должен кое-что сказать тебе прямо сейчас. Должен сказать всю правду. Я врал тебе и себе врал. Скрывал от тебя, потому что от себя скрывал. Так гордился, что скорблю о погибших друзьях. Как их любил. Как хотел их спасти. Как тяжело мне без них. Так заслонился горем, что спрятал от себя стыд.

Потом Си сказала мне, что видит повсюду улыбку неродившейся девочки — в доме, в воздухе, в облаках. Это оглушило меня. Может, эта девочка не ждала, когда она ее родит. Может, девочка была уже, умерла и ждала, когда я соберусь и скажу — как.

Я выстрелил корейской девочке в лицо.

Это до меня она дотронулась.

Это я видел ее улыбку.

Это мне она сказала: «Ням-ням».

Это меня она возбудила.

Ребенок. Девочка.

Я не думал. Мне не надо было думать.

Пусть лучше умрет.

Как я мог оставить ее жить, когда она опустила меня в то место, которого, я думал, во мне нет?

Как я мог себе нравиться и даже быть собой, когда распустил себя до того, что расстегнул ширинку и дал ей себя отведать?

И на другой день опять, и на другой — сколько она приходила питаться отбросами.

Что же это за человек?

Что же за человек может думать, что когда-нибудь в жизни оплатит цену того апельсина?

Ты можешь писать себе дальше, но знай, в чем правда.

15

На другое утро за завтраком Си снова выглядела уверенной, веселой, деловитой: к ней как будто вернулось душевное равновесие. Выкладывая жареную картошку с луком на тарелку Фрэнка, она спросила, не хочет ли он еще яичницу.

Фрэнк отказался, но попросил еще кофе. Ночь он провел без сна; ворочались в голове, не отпускали тяжелые мысли. Как он спрятал свою вину и стыд за пышным трауром по убитым друзьям. Днем и ночью держался за это страдание, чтобы забыть вину, спрятать от себя корейскую девочку. Теперь вина распустилась в нем, и некуда было от нее деваться. Одна надежда: залечит время. А пока что другие дела требовали внимания.

— Си? — Фрэнк посмотрел на ее лицо и с удовольствием отметил, что глаза у нее сухие, спокойные. — Что стало с тем местом, куда мы тихонько лазили? Помнишь? Там у них были лошади.

— Помню, — сказала Си. — Я слышала, какие-то люди купили его для картежных игр. День и ночь играли. И женщины там были. А потом, слышала, там устраивали собачьи бои.

— Что они сделали с лошадьми? Кто-нибудь знает?

— Я не знаю. Спроси Салема. Он ничего не говорит, но знает все, что тут делается.

Фрэнк не собирался идти к Леноре, чтобы увидеть Салема. Он точно знал, когда и где его найти. У старика привычки были постоянные, как у вороны. В один и тот же час он приземлялся на веранде у приятеля. В один и тот же день недели отлетал в Джеффри; между трапезами перекусывал у соседей. А после ужина всегда подсаживался к стайке на веранде у Рыбьего Глаза Андерсона.

За исключением Салема, все там были военные ветераны. Двое самых старших повоевали еще на Первой мировой войне, остальные — на Второй. О корейской они знали, но не понимали, из-за чего она, и потому не относились с тем уважением, с той серьезностью, которой она, по мнению Фрэнка, заслуживала. Ветераны ранжировали войны и сражения в соответствии с размерами потерь: там-то — три тысячи, в траншеях — шестьдесят тысяч, в другом бою — двенадцать. Чем больше убитых, тем храбрее воины, а не командиры глупее. Хотя у Салема Мани не было военных рассказов и мнений, игроком он был заядлым. Теперь его жена вынуждена была проводить почти все время в постели или в шезлонге, и он был свободен как никогда. Конечно, приходилось выслушивать жалобы, но из-за ее затруднений с речью он мог притворяться, будто не понимает, о чем она. Другим удобством было то, что теперь он распоряжался деньгами. Раз в месяц кто-нибудь подвозил его в Джеффри, и он снимал со счета в банке столько, сколько было нужно. Если Ленора просила показать банковскую книжку, он этого не слышал или отвечал: «Не волнуйся ты. Каждый цент на месте».

Почти каждый день после ужина Салем и его друзья собирались, чтобы поиграть в шашки, в шахматы, а иногда и в вист. На захламленной веранде Рыбьего Глаза всегда стояли два стола. К перилам были прислонены удочки, корзины с овощами ждали, когда их внесут в дом, там же стояли бутылки из-под газированной воды, лежали газеты — все добро, чтобы мужчинам было уютно. Пока две пары игроков двигали фигуры, остальные, прислонясь к перилам, посмеивались, давали советы, дразнили проигрывающих. Фрэнк перешагнул через корзину со столовой свеклой и присоединился к зрителям. Как только кончился вист, он подошел к столу шахматистов, где Салем и Рыбий Глаз подолгу задумывались над ходами. В одну из таких пауз он заговорил.

— Си сказала, что тот участок — с лошадями, где коней разводили… Сказала, там устраивают собачьи бои. Это правда?

— Собачьи. — Салем приставил ладонь ко рту, дать больше воли смеху.

— Чего ты смеешься?

— Собачьи. Добро бы, только собачьи. Нет. Сгорел этот дом, слава Богу. — Салем отмахнулся, чтобы Фрэнк не отвлекал его от размышления над следующим ходом.

— Про собачьи бои хочешь знать? — спросил Рыбий Глаз. Он как будто рад был отвлечься. — Скажи, людей стравливали, как собак.

Заговорил другой человек.

— Ты не видел, как тогда парень шел и плакал. Как его звали? Эндрю, не помнишь, как?

— Джером, — сказал Эндрю. — Как брата моего. Потому я и запомнил.

— Ну да. Он. Джером. — Рыбий Глаз хлопнул себя по колену. — Он сказал нам, его с отцом привезли из Алабамы. Связанных. Заставили драться друг с другом. На ножах.

— Нет, голубь. На выкидных ножах. На выкидных. — Салем сплюнул за перила. — Сказал, им надо было драться насмерть.

— Что? — У Фрэнка встал ком в горле.

— Ну да. Один из них должен умереть, иначе убьют обоих. На них ставки делали. — Салем нахмурился и поерзал на стуле.

— Малый сказал, они порезали друг друга, чтобы кровь пустить. А игра была такая, чтобы живым только один остался, и тогда его отпустят. — Эндрю покачал головой.

Мужчины заговорили хором, добавляя то, что знали и чувствовали, перебивая друг друга.

— Они пошли дальше собачьих боев. Людей превратили в собак.

— Ты слыхал такое? Отца на сына натравить!

— Рассказывал, что сказал отцу: «Нет, папа, нет».

— А отец ему: «Так надо».

— Это с дьяволом заодно решают. Что ни выбрать — верная дорога в ад.

— Он все говорил ему «нет», и тогда отец сказал: «Послушайся меня, сын, последний раз в жизни. Сделай так». А он будто бы сказал отцу: «Я не могу отнять у тебя жизнь». И отец сказал ему: «Это не жизнь». А эта свора пьяная все сильней распалялась и орала: «Хватит болтать. Деритесь! Черт вас возьми! Деритесь».

— И что? — Фрэнк шумно дышал.

— А что ты думал? Зарезал. — Рыбий Глаз опять разъярился. — Пришел сюда, плачет и все рассказал. Все, как было. Несчастный. Роз Эллен и Этель Фордхам собрали ему деньжат, чтобы мог куда-нибудь уехать. И Мейлин тоже. Мы собрали ему одежку. Он в крови был весь.

— Увидел бы его шериф в крови, он и сегодня сидел бы в тюрьме.

— Мы отправили его на муле.

— Выиграл он только свою жизнь. Хотя вряд ли она для него много стоит.

— Думаю, они прекратили это безобразие только после Перл-Харбора.

— Когда это было? — Фрэнк сжал зубы.

— Что когда было?

— Когда этот сын, Джером, сюда пришел.

— Давно. Лет десять или пятнадцать, думаю.

Фрэнк уже собрался уйти, но у него возник другой вопрос:

— Кстати, что стало с конями?

— Кажется, продали их, — сказал Салем.

Рыбий Глаз кивнул.

— Ага. На бойню.

— Как? — Не верится, подумал Фрэнк.

— В войну только конину продавали не по карточкам, понимаешь? — сказал Рыбий Глаз. — Я сам поел в Италии. И во Франции. На вкус — как мясо, только слаще.

— Ты тоже ее поел в наших родных С. Ш., только не знал этого. — Эндрю засмеялся.

Салему не терпелось вернуться к шахматам, и он сменил тему:

— Слушай, как сестра-то?

— Поправилась, — ответил Фрэнк. — Выздоровеет.

— Не говорила, что с моим «фордом»?

— Это ее меньше всего волнует, дедушка. И тебя не должно волновать.

— Ну, ладно. — Салем пошел ферзем.

16

Си отказалась дать одеяло. Фрэнку оно нужно было для одного дела, которое не давало ему покоя. Одеяло было первое сшитое ею самостоятельно. Как только она смогла сидеть без боли и кровотечения, соседки оккупировали комнату больной и, обсуждая средства лечения и наиболее полезные молитвы, к которым может прислушаться Иисус, принялись сортировать лоскуты. Они еще и пели, пока сметывали согласованную гамму. Си понимала, что одеяло у нее получилось не очень хорошее, но Фрэнк сказал — то, что надо. Для чего надо? Он не хотел говорить.

— Си, перестань. Оно мне нужно. И надо, чтоб ты пошла со мной. Мы там оба должны быть.

— Где быть?

— Ты мне поверь.

К обеду он опоздал и в дом вошел потный и запыхавшийся, словно бежал перед этим. Из заднего кармана у него торчала отшлифованная деревяшка с линейку длиной. И он пришел с лопатой.

Си сказала, нет. Ни за что. Она дорожила своим невзрачным одеялом, пусть и узор на нем скучноват, и краски подобраны бестолково. Фрэнк настаивал. По тому, как он взмок, и по решительности взгляда она поняла, что дело для него очень важное. Она неохотно надела сандалии и пошла за ним, снова огорчаясь, что одеяло получилось неважнецкое. Фрэнк нес его на плече, и если бы кто видел их, то мог бы подумать, что идут на рыбалку. В пять часов? С лопатой? Вряд ли.

Они дошли до края поселка и свернули на гужевую дорогу, ту самую, по которой шли тогда детьми. Си в своих тонких сандалиях то и дело спотыкалась о камни, тогда Фрэнк сбавил шаг и взял ее за руку. Спрашивать его было бесполезно. Так же, как в то давнее время, когда они, взявшись за руки, отправились в незнакомую местность, Си шла молча. Ей было досадно, что она опять делает то, что хотят от нее другие, но она не противилась. В последний раз, говорила она себе. Не хочу, чтобы Фрэнк решал за меня.

Восприятия меняются: ты растешь, и поля уменьшаются; полчаса ожидания для ребенка — как долгий день. Шесть миль по каменистой дороге они прошли за те же два часа, что в детстве; но тогда это казалось вечностью и далеко-далеко от дома. Ограда, когда-то прочная на вид, большей частью повалилась, одинаковые грозные предупреждения, некоторые с черепами, исчезли или призрачно грозили из густой травы. Си узнала место и сказала:

— Тут все сгорело. Я и не знала. А ты?

— Мне Салем сказал. Но мы туда не пойдем.

Фрэнк заслонил глаза от солнца, а потом повернул в сторону и пошел вдоль остатков ограды. Вдруг он остановился и стал пробовать землю ногами, топать в траве, кое-где задерживаясь, пока не нашел нужное место.

— Да, — сказал он. — Здесь.

Он отдал одеяло, взял лопату и начал копать.

Какие маленькие кости. Как мало обрывков одежды. Череп, однако, был чистый и улыбался.

Си прикусила губу, чтобы не отвернуться, не быть перепуганной девочкой, которая не в силах видеть смертоубийство, творящееся в мире, пусть и безобразном. На этот раз она не съежилась и не закрыла глаза.

Осторожно, очень осторожно Фрэнк выложил кости на ее одеяло, составив, насколько возможно, так, как они располагались при жизни. Одеяло превратилось в саван из малиновых, сиреневых, желтых и темно-синих лоскутов. В четыре руки они завернули кости в одеяло и завязали с концов. Фрэнк отдал сестре лопату и понес джентльмена на руках. Они пошли назад по дороге, а перед Лотусом повернули к речке. Быстро нашли магнолию — расщепленную посередине, обезглавленную, не мертвую — раскинувшую руки, одну направо, другую налево. Там, у корней, Фрэнк положил одеяло с костями, прежде — саван, теперь — гроб. Си дала ему лопату. Пока он рыл, она смотрела на водную рябь и листву за речкой.

— Кто это? — Си показала на другой берег.

— Где? — Фрэнк обернулся. — Никого не вижу.

— Наверное, ушел, — сказала она неуверенно. Ей привиделся маленький мужчина в чудном костюме с часовой цепочкой. Он улыбался.

Фрэнк вырыл яму глубиной метра полтора и в метр шириной. Пришлось помудрить: корни дерева сопротивлялись вторжению и боролись с лопатой. Солнце покраснело и спустилось к земле. Над водой дрожали москиты. Пчелы улетели домой. Светляки дожидались вечера. Легкий запах мускатного винограда, надклюнутого птичками колибри, успокаивал могильщика. Когда яма была готова, подул ласковый ветерок. Брат с сестрой опустили пестрый гроб в стоячую могилу. Фрэнк засыпал ее землей и вынул из кармана два гвоздя и ошкуренную деревяшку. Прибил ее камнем к дереву. Один гвоздь бесполезно согнулся, но другой вошел хорошо, и теперь видна была надпись, которую Фрэнк сделал на памятной дощечке.

«Здесь стоит Человек».

Может быть, ему только хотелось так думать, но он мог поклясться, что магнолия согласна и довольна. Ее оливково-зеленые листья разбушевались под вишневым толстым солнцем.

17

Я долго стоял и смотрел на дерево.

Оно казалось таким сильным.

Таким красивым.

Раненное по самой середине.

Но живое и здоровое.

Си тронула меня за плечо.

Легонько.

Фрэнк?

Да?

Идем, брат. Пойдем домой.

Примечания

1

Африканская методистская епископальная церковь. (Здесь и далее — прим. перев.).

2

В 1948 г. президент Трумэн своим указом отменил сегрегацию в вооруженных силах. Практически десегрегация была осуществлена через три года, во время войны в Корее.

3

Ассоциация молодых христиан.

Content

Моррисон Тони Домой

Тони Моррисон Домой

Примечания