Уилбур Смит

Глаз тигра

Это был один из тех сезонов, когда рыба появилась поздно. Моя старушка и ее команда трудились изо всех сил, ежедневно уходя далеко на север и возвращаясь в Грэнд-Харбор уже затемно, и только шестого ноября нам попались первые крупные рыбины, скользящие в пурпурных водах Мозамбика.

К этому времени я уже совсем отчаялся. Мою лодку зафрахтовал один тип из Нью-Йорка, рекламный заправила по имени Чак Макджордж. Он из моих постоянных клиентов, готовых каждый год совершать паломничество длиною в шесть тысяч миль, чтобы поймать большого марлина в водах Сент-Мери. Чак – юркий коротышка, лысый, как страусовое яйцо, но с сединой на висках, у него лицо мудрой коричневой обезьяны и крепкие ноги – вещь совершенно необходимая в рыбной ловле.

Мы, наконец, увидели рыбу: она плыла, играя в волнах высоким плавником, имевшим тот особый изгиб, который отличает марлина от акулы или дельфина. Анджело заметил его одновременно со мной, но остался на передней палубе и оттуда завопил от радости. Цыганские кудри трепались по его щекам, а зубы сверкали на слепящем тропическом солнце.

Рыба то появлялась, то исчезала в глубине моря и походила на плывущее по волнам бревно, черное, тяжелое, массивное. Ее хвостовой плавник изящно повторял повороты спинного, пока, наконец, марлин не ушел в глубину, и вода не сомкнулась над его блестящей спиной.

Я повернулся и кинул взгляд на нижнюю палубу. Чабби помогал Чаку устроиться в большом «рабочем» кресле. Он пристегивал крепкие ремни, подбадривая Чака, и, посматривая вверх, ловил мой взгляд.

Чабби презрительно кривился, плюнул за борт – разительный контраст с тем волнением, которое охватило всех нас. Чабби – настоящий верзила, того же роста, что и я, но гораздо крепче в плечах, да и выдержка у него получше моей. Он один из самых упорных и неисправимых пессимистов в нашем деле.

– Да, застенчивая рыбка! – буркнул Чабби и опять сплюнул.

– Не обращай внимания, Чак! – крикнул я. – Старина Харри не оставит тебя без улова!

– А у меня как раз есть тысяча зеленых, которая мне шепчет, что у тебя ничего не выйдет! – откликнулся Чак, поморщившись от слепящих солнечных бликов, прыгавших по волнам. Его глаза горели тем же азартом.

– На спор! – принял я пари и сосредоточил все внимание на рыбе. Но Чабби, конечно, был прав. После меня он лучший в мире знаток рыбьих повадок. Эта рыба была большая и чертовски пугливая.

Пять раз я кидал ей приманку, стараясь привлечь ее со всей хитростью, на какую способен. Но каждый раз марлин уходил, стоило мне только повернуть «Балерину» ему наперерез.

– Эй, Чабби, там в леднике есть свежие куски дельфиньего мяса. Бросай наживку! Может, он на нее клюнет! – крикнул я, отчаявшись.

Мы дали ему дельфина. Я собственноручно закинул приманку, и она поплыла в волнах, словно живая. Не составило труда уловить момент, когда марлин на нее клюнул: он как бы приподнял свои мощные плечи, и я увидел, как мелькнуло его светлое брюхо, похожее на опущенное под воду зеркало.

– Клюнул! – закричал Анджело. – Он клюнул!

Я отдал рыбу на попечение Чака чуть позже десяти утра. Леска, натянутая в воде, требует от рыбака немалых сил. Но моя работа была потяжелей и требовала большой сноровки. Я направлял «Балерину» по волнам, догоняя марлина. Рыба нещадно тянула леску, делая отчаянные прыжки в воде. Чак, усевшись поудобнее в рабочем кресле, вел марлина, упираясь своими чертовски крепкими ногами.

Чуть позже полудня Чак его доконал. Марлин плыл на поверхности, делая круги, которые постепенно сужались по мере того, как Чак натягивал леску.

– Эй, Харри! – голос Анджело вывел меня из задумчивости. – А у нас гости!

– В чем дело? – спросил я.

– Сам Большой Джонни пожаловал к нам! – указал он. – Рыба ранена, и он это учуял.

Я взглянул и увидел приближающуюся акулу. Ее тупой плавник уверенно рассекал поверхность. Она плыла к нам, привлеченная борьбой и запахом крови. Это был большой молот. Я позвал Анджело: – Иди на мостик! – и отдал ему управление.

– Харри, если только этот ублюдок сжует мою рыбу – плакала твоя тысяча зеленых! – буркнул Чак, обливаясь потом на своем стуле.

Я нырнул в рубку и, опустившись на колени, поднял задвижки на дверце моторного отсека. Мне оставалось лишь протянуть руки и ухватить приклад карабина, спрятанного внутри. Вернувшись на палубу, я еще раз проверил, заряжен ли он, и переключил на автоматический огонь.

– Анджело, разверни-ка меня к этому Джонни! Перегнувшись через перила, я прицелился в акулу, а Анджело повел судно прямиком на нее. Да, это действительно был молот, крупная особь, футов двенадцать от носа до хвоста. В прозрачной воде рыба имела какой-то медно-рыжий оттенок. Я осторожно прицелился ей между глаз, сидящих по обеим сторонам уродливой, деформированной головы, и нажал на курок. Прогремели выстрелы, по палубе застучали пустые гильзы, вода взорвалась тысячами брызг. Акула конвульсивно вздрогнула: пули пробили ей голову, разнеся в щепки череп и крошечный мозг. Она перевернулась и стала погружаться в глубину.

– Ну, спасибо, Харри, – отозвался Чак, переведя дыхание, все еще потный и красный.

– Фирма веников не вяжет, – улыбнулся я в ответ и пошел сменить Анджело у руля.

Без десяти час Чак начал вытягивать марлина. Он тащил его до тех пор, пока рыба не перевернулась на бок, слабо похлопывая хвостом и судорожно хватая воздух. Ее помутневший глаз был размером с хорошее яблоко, а тело пульсировало и переливалось всеми оттенками серебра, золота и «царского пурпура».

– Теперь поосторожней! – крикнул я и, надев перчатку, подтянул рыбу ближе к Чабби, который уже поджидал со стальным крюком наготове.

Чабби ответил мне презрительным взглядом. Это, видимо, означало, что когда я беспризорничал в лондонских трущобах, Чабби уже насаживал на гарпун здоровенных рыб.

– Подожди, пока катушка не размотается! – не оставлял я своих советов, чтобы еще немножко задеть его. Чабби скривил губы.

Волна подняла рыбу к нам, обнажив ее серебристую грудь и распластанные плавники.

– Давай! – крикнул я, и Чабби метнул гарпун. Брызнула алая кровь, рыба забилась в агонии, взбивая белую пену и обдавая нас, словно из душа, морскими брызгами.

На Адмиралтейском причале я подвесил рыбу на стрелу портового крана. Бенджамин, смотритель гавани, подписал свидетельство на общий вес в 817 фунтов. И хотя яркие, флюоресцирующие краски поблекли и слились в мутный, темный цвет смерти, туша впечатляла своими размерами – 14 футов 7 дюймов от носа до раздвоенного наподобие ласточкиного хвоста.

«Мистер Харри подвесил на пристани сущего Моисея!» Эту весть уже разнесли по улицам босоногие мальчишки, и жители острова, ухватившись за отличный предлог пораньше улизнуть с работы, заполнили пристань, как в праздник.

Наконец, новость достигла самого правительства, и президентский лендровер с пестрым флажком на капоте пронесся по извилистой улице. Проложив носом путь через толпу, машина остановилась, и из нее появилась Важная Особа. До независимости, Годфри Биддль был единственным адвокатом на острове. Он уроженец Сент-Мери, но образование получил в Лондоне.

– Мистер Харри, какой изумительный экземпляр! – в восторге закричал он. – Улов, подобный этому, мог дать толчок зарождавшемуся на острове туризму, – и Президент пожал мне руку: он всегда старался быть на высоте.

– Спасибо, мистер Президент! – даже с пышной шевелюрой на голове он едва доставал мне до подмышек. Сегодня он был просто симфонией в черном: черный шерстяной костюм, черные лакированные туфли, кожа цвета антрацита и лишь немножко седины на висках.

– Вас действительно можно поздравить! – Президент Биддль не мог устоять на месте от восторга, и я уже знал, что в течение сезона, как обычно, буду получать приглашения на ужин в президентской резиденции. Чтобы добиться этого, мне понадобилось год или два, но президент, в конце концов, все же принял меня, будто я был уроженцем острова. Я стал как бы одним из его детей, со всеми вытекающими отсюда привилегиями.

Прибыл на своем катафалке Фред Кокер, вооруженный всем необходимым для фотосъемки. Пока он устанавливал треногу и прятался под черной тканью, чтобы навести фокус своей допотопной камерой, мы приняли для него позы возле здоровенной туши. Чак стоял в середине с удочками в руке, а все остальные расположились вокруг него, скрестив руки на груди на манер футбольной команды. Мы с Анджело улыбались, а Чабби, даже перед объективом, смог изобразить лишь кривое подобие улыбки. Снимок замечательно подойдет к моей новой рекламной брошюрке: верная команда и ее бесстрашный капитан, из-под козырька выбиваются кудри, ворот рубашки расстегнут, широкие открытые улыбки. Это должно привлечь многих в следующем сезоне.

Я договорился, чтобы рыбу отправили в холодильник ананасового склада. Со следующим рефрижератором ее заберут в Лондон. Чабби и Анджело я отправил драить палубу «Балерины» и наполнять ее баки на заправке компании «Шелл», расположенной на другой стороне гавани. Потом они должны были отвести ее на якорную стоянку. Когда мы с Чаком садились в кабину моего старого, видавшего виды пикапа, тот, пригнувшись, прошептал мне на ухо: «Харри, а как насчет небольшой премии?» И я точно знал, о чем он собирается меня попросить, так как делал это каждый раз: «Миссис Чабби необязательно знать об этом, не так ли?» – «Так точно», – согласился он, и сдвинул на затылок свою замусоленную фуражку.

Я посадил Чака на самолет в девять часов на следующее утро и всю дорогу назад вниз с плато пел и гудел клаксоном своего старого «Форда», когда навстречу мне попадались девушки, работавшие на ананасовых плантациях. Они выпрямлялись и, одаривая меня сияющими улыбками из-под широких полей соломенных шляп, махали мне вслед.

В бюро путешествий Фреда Кокера я обменял туристские чеки, полученные от Чака, вволю поторговавшись с Фредом о курсе обмена. Кокер был в своем парадном одеянии – фрак и черный галстук. Камера и тренога временно отдыхали, а фотограф превратился в распорядителя похорон. Похоронная контора Фреда находилась с обратной стороны его бюро путешествий и выходила на широкий проезд. Катафалк использовался Фредом и для встречи туристов в аэропорту: сменялась лишь рекламная табличка, а на смену подставки для гроба приходили сиденья. Все мои клиенты доставались мне с его помощью, поэтому он заграбастал десятую долю моих чеков. Кроме того, он был и моим страховым агентом, ежегодно вычитая страховку за «Балерину», прежде чем аккуратно свести баланс.

Я каждый раз пересчитывал все так же тщательно. Фред хоть и похож на школьного учителя – такой же высокий, худой и подтянутый – в нем достаточно местной крови, которая не только придает его коже здоровый бронзовый цвет, но и делает его склонным к небольшим махинациям в кассовой книге, не известным до сих пор многим профессионалам.

Нимало не обижаясь, он терпеливо ждал, пока я закончу проверку, и когда я засунул пачку купюр себе в задний карман, он, блеснув золотым пенсне, обратился ко мне, как любящий отец: «Мистер Харри, не забудьте, завтра прибывают ваши новые клиенты.»

– Все в порядке, мистер Кокер, не волнуйтесь, моя команда будет в отличной форме, – заверил я.

– Но они уже сидят у «Лорда Нельсона», – тонко намекнул он.

Фред всегда держит руку на пульсе всей жизни острова.

– Мистер Кокер, я управляю судном, а не обществом трезвости. Не волнуйтесь, – повторил я и встал. – От похмелья еще никто не умер.

Я пересек Дрейк-стрит и вошел в лавку Эдварда, где меня встретили, как героя. Сама Ма Эдди выплыла мне навстречу из-за прилавка, и я тут же утонул в ее необъятной груди.

– Мистер Харри, – проворковала она. – А я ходила взглянуть на рыбу, что вы вчера поймали!

Затем, все еще обнимая меня, она повернулась, чтобы крикнуть одной из девушек: «Ширли, принеси мистеру Харри холодного пивка, да поживее!» Я вытащил деньги. Симпатичные местные барышни, увидев их, зачирикали, как воробьи, а Ма Эдди закатила глаза и обняла еще крепче.

– Сколько я вам должен, миссис Эдди?

С июня по ноябрь, в долгий мертвый сезон, когда нет рыбы, Ма Эдди помогает мне протянуть это тощее время. Поудобнее устроившись у прилавка с банкой пива в руке, я выбирал необходимые мне товары из тех, что стояли на полках, разглядывая при этом ножки девушек, когда они в своих мини-юбчонках взбирались по лесенкам, чтобы снять для меня что-то с полки. Когда у старины Харри в кармане лежит сотня—другая долларов, ему сразу становится веселей на душе и хочется немного попетушиться.

Затем я отправился на заправку «Шелл», и управляющий принял меня в объятья прямо у дверей конторы, которая находилась между двумя гигантскими серебристыми емкостями.

– Ну, слава богу, Харри, я жду тебя уже все утро. Начальство мне все уши прожжужало о твоем неоплаченном счете.

– Больше ждать не надо, брат, – ответил я.

«Балерина», как и все красивые женщины, была чертовски дорогой любовницей, и когда я вернулся к своему пикапу, пачка в моем кармане заметно отощала.

Они ждали меня в саду «Лорда Нельсона». Остров гордился своими связями с Королевским флотом, несмотря на то, что уже давно не принадлежит Британии, а шестой год купается в лучах независимости. Но до этого, в течение двухсот лет он служил перевалочной базой британского флота.

Бар украшали старые литографии давно умерших художников. Все они изображали величественные суда, проходящие пролив или застывшие на рейде Адмиралтейской пристани – военные линкоры, торговые суда «Джон и Компания» делали здесь небольшую передышку перед тем, как отправиться дальше на юг, к Мысу Доброй Надежды, а затем в Атлантику.

Сент-Мери так и не забыл ни своего места в истории, ни адмиралов, ни величественные суда, что захаживали в его гавань. Бар «Лорд Нельсон» – пародия на былое великолепие острова, но я предпочитал его дряхлую, пронафталиненную элегантность и ностальгию по прошлому тому уроду из стекла и бетона, недавно сооруженному «Хилтоном» над самой гаванью.

Чабби и его женушка сидели рядышком на скамейке у дальней стены, оба в своем выходном воскресном наряде. Кстати, так было легче всего их различить. Чабби был одет в костюм-тройку, купленный им еще к свадьбе. Некоторые пуговицы болтались или вовсе отсутствовали, а на голове красовалась затвердевавшая от морской соли и перемазанная рыбьей кровью фуражка. Его супруга была наряжена в длинное черное платье из плотной шерсти, порядком выцветшее и позеленевшее от времени, и высокие черные ботинки на пуговицах. В остальном их темные, оттенка красного дерева лица, были почти неразличимы, только Чабби был гладко выбрит, а у нее были небольшие усики.

– Привет, миссис Чабби, как дела? – спросил я.

– Благодарю вас, мистер Харри, – степенно ответила она.

– Может, вы тогда немного выпьете со мной?

– Ну, если только глоток апельсинового джина, мистер Харри, и кружку пива, чтобы разбавить его.

Пока Ма Чабби потягивала сладкий напиток, я пересчитал и выдал ей заработок Чабби. Ее губы беззвучно двигались, когда она считала вместе со мной. Чабби наблюдал с нетерпением, и я не переставал удивляться, как все эти годы ему удавалось обманывать ее насчет премии.

Миссис Чабби выпила свое пиво, и пена еще больше подчеркнула ее усики.

– Ну, я пойду, мистер Харри, – она величественно поднялась и выплыла из дворика. Я подождал, пока она свернет на Фробишер-стрит, и лишь тогда под столом протянул Чабби несколько купюр. Мы направились в бар.

С обеих сторон Анджело сидело по девице, а третья уселась ему на колени. Его черная шелковая рубашка была расстегнута до самого ремня, обнажая крепкие грудные мускулы. Джинсы сидели на нем, как вторая кожа, не оставляя никаких сомнений по поводу его пола, а на ногах были сапоги – настоящие, сшитые вручную, ковбойские ботфорты. Он напомадил свою шевелюру, пригладив ее назад на манер молодого Пресли. Улыбка его сияла на весь зал, как софит, и когда я отдал ему жалованье, он немедленно засунул каждой девице по купюре за вырез блузки.

– Ну-ка, Элионор, посиди на коленях у Харри, но поосторожней! Он у нас еще девственник, не обижай его, ладно? – он зарычал от хохота и повернулся к Чабби. – А тебе, старик, пора перестать хихикать. Только и знаешь, что ухмыляешься, словно идиот.

Чабби надулся, лицо его собралось в складки, как у бульдога.

– Эй, мистер бармен, дай старине Чабби выпить. Может, тогда он прекратит свои дурацкие смешки! – надрывался Анджело.

В четыре пополудни он, наконец, прогнал девиц и остался сидеть один напротив своего стакана. Рядом лежал, зловеще поблескивая в свете ламп, его заточенный, как бритва, рыбацкий нож. Анджело что-то невнятно бормотал себе под нос, погрузившись в глубокую хмельную меланхолию. Время от времени он проверял большим пальцем лезвие ножа и окидывал злым взглядом зал. Никто не обращал на него внимания. Чабби сидел рядом со мной, улыбаясь, как большая коричневая жаба, открыв свои крупные, подозрительно белые зубы и розовые пластмассовые десны.

– Харри, – проговорил он с чувством, обняв меня за шею крепкой, мускулистой рукой. – Ты хороший парень, Харри. Знаешь, я хочу сказать тебе что-то, чего еще никогда не говорил.

Я мудро кивнул, а он набрался духа, чтобы произнести признание, которое делал каждый раз в день получки: «Харри, я люблю тебя, старина, люблю сильней, чем собственного брата.»

Я приподнял его замусоленную фуражку и легонько погладил его коричневую лысину: «Ах, ты мой возлюбленный, лысоватый блондинчик!» Он на минуту отстранился от меня, вглядываясь в лицо, а затем разразился хохотом, скорее напоминающим рычание льва. Его смех был таким заразительным, что, когда Фред Кокер вошел в бар и присел к столу, мы никак не могли остановиться.

Фред поправил пенсне и чопорно произнес:

– Мистер Харри, я только что получил послание из Лондона. Ваши клиенты не прибудут.

Мне тут же расхотелось смеяться.

– Что за черт, – сказал я. – Две недели бездействия в самый разгар сезона, и получить только две сотни долларов неустойки. Мистер Кокер, вы просто обязаны найти мне новых клиентов! В моем кармане осталось лишь три сотни из тех, что я получил от Чака. Вы просто обязаны это сделать, – повторил я, а Анджело, взяв свой нож, с силой вогнал его в столешницу. Никто не обратил на него внимания, и он снова сердитым взглядом окинул зал.

– Я постараюсь, – ответил Фред Кокер, – но боюсь, что уже поздно.

– Дайте телеграммы тем, кому вы предварительно отказали, – посоветовал я.

– А кто заплатит за телеграммы? – спросил он с намеком.

– К чертям, я заплачу.

Он кивнул и вышел. Я услышал, как на улице заработал мотор катафалка.

– Не бери в голову, Харри, – сказал Чабби. – Я все равно люблю тебя.

Внезапно Анджело отключился. Он упал вперед, звонко ударившись лбом об стол. Я повернул ему голову, чтобы он не захлебнулся разлитой по столу жидкостью, сложил нож и убрал деньги, на которые уже поглядывали вертевшиеся вокруг девицы. Чабби заказал еще по рюмочке и затянул невнятно какую-то песню из местного репертуара. Я сидел и лихорадочно соображал. Кажется, я опять попал в хорошенькие финансовые тиски. Боже, как я ненавижу деньги, вернее – их отсутствие. Эти две недели решат все: протянем ли я и моя «Балерина» мертвый сезон, или мне придется оставить мои благие намерения, снова взявшись за ночные вояжи. Черт, если уж браться за это, то почему бы не сейчас? Я пущу слух, что Харри на мели и готов на сделку. Приняв решение, я почувствовал, как у меня приятно защекотало нервы. Это особое ощущение, что приходит вместе с опасностью. Две недели без клиентов вовсе не означают безделья и могут быть потрачены с пользой.

Я подхватил песню Чабби, хотя и не уверен, что ту самую, что пел он – во всяком случае, когда я заканчивал припев, Чабби его только начинал. Этот небольшой музыкальный праздник привлек внимание блюстителей порядка. На Сент-Мери таковыми являются Инспектор и четверо его сопровождающих. Кстати, этого более чем достаточно для островка. Не принимая во внимание «половую связь с несовершеннолетними» и семейные потасовки, здесь не было преступности в полном смысле этого слова.

Инспектор Питер Дейли был молодым человеком со светлыми усиками, английским румянцем на гладких щеках и светло-голубыми глазами, так близко посаженными, что это придавало ему сходство с канализационной крысой. Одет он был в форму британской колониальной полиции – фуражка с серебряным значком и блестящим лакированным козырьком, рубашка цвета хаки, накрахмаленная и выглаженная до такой степени, что тихонько потрескивала при ходьбе, кожаный ремень и портупея от Сэма Брауна. В руках у него была обтянутая кожей дубинка. Не считая зеленых погон Сент-Мери, он мог бы быть гордостью британской полиции, но те, кто носил эту форму, пал так же, как и сама империя.

– Мистер Флетчер, – произнес он, слегка склонившись над столиком и поигрывая дубинкой. – Надеюсь, этот вечер обойдется без происшествий, не так ли?

– Сэр, – подсказал я ему.

Инспектор Дейли и я никогда не были друзьями. Я не люблю грубиянов, а также тех, кто, находясь на посту, требующем доверия, увеличивают себе жалованье взятками и вымогательством. В прошлом он выкачал из меня довольно много с трудом добытых денежек, и я считал этот факт непростительным грехом с его стороны.

Его лицо приняло каменное выражение, а на щеках еще сильнее выступил румянец.

– Сэр, – добавил он с явной неохотой.

Верно, пару раз в далеком прошлом мы с Чабби дали волю мальчишескому настроению, радуясь первому крупному улову. Но разве это дает основание инспектору Дейли говорить с нами столь непочтительно? Да и кто он такой? Явился на остров по трехлетнему контракту, который – я это знал от самого президента – не будет продлен.

– Инспектор, прав ли я в своем предположении, что это – общественное место, и ни я, ни мои друзья не нарушаем границ ничьей собственности? – осведомился я.

– Да, вы правы.

– Прав ли я, также, в своем предположении, что исполнение мелодичной и вполне пристойной песни не содержит в себе преступного деяния?

– Верно, но…

– Инспектор, катись к черту, – мило произнес я. На мгновение он задумался, глядя на нас с Чабби. Мы оба крепкие ребята, а в наших глазах он не мог не заметить задиристого блеска. Было ясно его сожаление по поводу того, что с ним нет его команды.

– Я постараюсь не упускать вас из вида, – пообещал он зловеще, и, цепляясь за чувство собственного достоинства, как нищий за лохмотья, покинул нас.

– Чабби, у тебя ангельский голос, – сказал я.

– Харри, я закажу тебе еще рюмочку.

Фред Кокер подоспел как раз вовремя, чтобы опять составить нам компанию. Он пил «лагер» и лимонный сок, отчего моему желудку становилось не по себе.

– Мистер Харри, я нашел вам клиентов.

– Мистер Кокер, я люблю вас!

– И я люблю, – добавил Чабби.

В глубине души я почувствовал легкое разочарование, уже приготовившись к очередному ночному вояжу.

– Когда они прибывают? – спросил я.

– А они уже здесь – ждали меня в моем офисе, когда я вернулся.

– Честно?

– Они знали, что ваша первая группа отменила заказ, и сразу спросили меня о вас. Видимо, они прибыли тем же самолетом, что и почта.

Мои мозги плохо соображали, иначе бы я удивился. Что за странное совпадение – одни отказались, а другие прибыли?!

– Они остановились в Хилтоне.

– Мне забрать их прямо из отеля?

– Нет, они встретят вас на Адмиралтейском причале завтра в десять утра.

Я был благодарен, что клиенты назначили отплытие на столь поздний час. На следующее утро команда «Балерины» состояла из зомби. Анджело стонал, и лицо его темнело всякий раз, когда он наклонялся за мотком веревки или связкой удочек. Чабби потел и источал запах алкоголя, а выражение его лица было просто ужасающим. За все утро он не произнес ни слова. Мне также было не позавидовать. «Балерина» покачивалась у причала, а я стоял перегнувшись через перила мостика. Мои глаза закрывали темные стекла очков «поляроид», и хотя кожа головы напоминала о себе постоянным зудом, я не отваживался снять фуражку, чтобы не потерять целиком весь скальп.

Единственное на острове такси, «ситроен» шестьдесят второго года, проехало по Дрейк-стрит и остановилась у начала пристани, высадив моих новых клиентов. Их было двое, хотя я ожидал троих. Я был точно уверен, что Кокер вел речь о троих.

Они направились вдоль вымощенного камнем причала, идя бок о бок, и я, постепенно выпрямляясь, наблюдал за ними. Я чувствовал, как мое физическое недомогание улетучивалось, сменяясь духом приключений, по спине и рукам пробежали мурашки.

Один из них был высокого роста и шагал хорошо мне знакомой, непринужденной походкой профессионального спортсмена. Он был с непокрытой головой, и его рыжеватые волосы аккуратно прикрывали раннюю лысину, просвечивающую розовым цветом. Он был тонок в талии и, казалось, постоянно находился начеку. Это, пожалуй, единственное слово, которое передает исходившее от него чувство готовности.

Такого можно узнать с первого взгляда. Таковы типы, способом существования которых является насилие. Сплошные мускулы, он был настоящий «боец». Для таких не имеет значения – по какую сторону закона применять свое мастерство. Его появление не предвещало ничего хорошего. Как бы я хотел, чтобы эта барракуда никогда не появлялась в водах Сент-Мери! От таких мыслей у меня появилось неприятное ощущение в желудке. Я перевел взгляд на его спутника. Не могу сказать, что этот был мне так же неприятен – видимо, возраст и внешний вид смягчали впечатление. Было, тем не менее, ясно – нас ждут неприятности. «Ну и дела, Харри,» – сказал я сам себе. – «К похмелью в придачу еще и эта компания.»

Теперь было видно, что командовал старший из них. Он шел на полшага впереди, и тот, что помоложе и повыше, принимал это с почтением. Он был чуть старше меня, лет под сорок. Над пряжкой его крокодилового ремня уже намечалось брюшко, а под подбородком повисли небольшие мешки, но прическа, несомненно, была сделана на лондонской Бонд-стрит. Рубашка фирмы «Салко», а на ногах мягкие туфли от «Гуччи». Какого полета была эта пташка, сомневаться не приходилось. Шагая по пристани, он несколько раз вытер лицо белым носовым платком, и я заметил у него на мизинце небольшой, около двух каратов, бриллиант, вставленный в простое золотое кольцо. Золотыми были и часы на руке – видимо, «Ланвэн Пиаже».

– Флетчер? – спросил он, остановившись напротив меня. Глаза его напоминали черные бусины, как у хорька. Это были глаза хищника, холодные и пронзительные. Он оказался старше, чем мне первоначально показалось: видимо, красил волосы, чтобы скрыть седину. Кожа на щеках была неестественно натянута, и я разглядел у корней волос рубцы от пластической операции. Тщеславный тип – отметил я про себя.

Это был старый солдат, прошедший службу от рядового до командных высот. Несомненно, он являлся мозгами компании, а тот, что шел следом – ее мышцами. Кто-то выставил вперед ударную команду, и я внезапно понял, почему не прибыли мои запланированные клиенты. Телефонный звонок, а то и визит этой пары отобьет желание ловить марлина у кого угодно. Но они явно поторопились, это могло пойти им во вред.

– Мистер Матерсон? Поднимайтесь к нам! – я был уже абсолютно уверен, что они явились сюда вовсе не ради рыбной ловли, однако решил не выдавать себя, пока не пойму, на что мне рассчитывать.

Тот прыгнул на палубу, приземлившись по-кошачьи мягко и легко. При этом я заметил, что его переброшенный через руку плащ тяжело покачнулся, видимо в кармане лежало что-то массивное. Он повернулся к нам, задрав подбородок, и бегло окинул нас взглядом.

Анджело выдал подобие своей знаменитой улыбки и козырнул.

– Добро пожаловать, сэр.

Чабби тоже расцвел и пробормотал что-то похожее на ругательства, что, однако, несомненно было приветствием. Тип проигнорировал наши вежливости, повернувшись, протянул Матерсону руку, помогая тому подняться на палубу. Последний остался, а его телохранитель внимательно изучил салон «Балерины». Затем Матерсон вошел внутрь, и я последовал за ним.

Внутри у нас просто шикарно, не меньше, чем на сто двадцать тысяч «зеленых». Кондиционер остудил утреннюю духоту, и Матерсон вздохнул с облегчением. Он еще раз вытер лицо, усевшись поудобней в одном из мягких кресел.

– Это Майк Гатри, – указал он на телохранителя. Тот двигался по салону, проверяя крепления, открывая двери и явно усердствуя.

– Рад познакомиться, мистер Гатри, – я улыбнулся своей самой подкупающей улыбкой, но он, не глядя, помахал рукой.

– Желаете выпить, господа? – спросил я, открывая бар.

Оба взяли по кока-коле, мне же требовалось что-то покрепче, лекарство от похмелья. Первый глоток пива вернул меня к жизни.

– Итак, господа, думаю, что могу предложить вам отличную морскую охоту. Не далее, как вчера, я поймал великолепный экземпляр, и все говорит за то, что нас ждет удача.

Майк Гатри подошел ко мне и изучающе посмотрел мне в глаза. У него были зеленые глаза, с коричневыми крапинками, будто ручной работы твид.

– Мне кажется, я тебя где-то видел.

– Не думаю, что вы имели такое удовольствие.

– Но ты из Лондона, не так ли? – уловил он акцент.

– Я давно оттуда уехал, браток, – осклабился я от уха до уха. Он не ответил на улыбку и уселся напротив меня, положив руки на стол между нами, ладонями вниз и растопырив пальцы. Он все еще изучал меня. Крепкий орешек, чертовски крепкий.

– Боюсь, что сегодня уже поздно, – бодро продолжал я. – Если вы желаете рыбачить в Мозамбике, нам надо выйти из гавани часов в шесть. Но можно выйти завтра, пораньше.

Матерсон прервал мою болтовню:

– Проверь этот список, Флетчер, и скажи, чего тебе не хватает.

Он протянул мне сложенный лист бумаги, и я взглянул на написанные от руки колонки. Это были принадлежности для спуска с аквалангом и подводных спасательных работ.

– Так значит, господа, вас не интересует рыбалка? – старина Харри изобразил удивление таким ходом развития событий.

– Мы должны провести небольшое исследование.

Я пожал плечами:

– Кто платит, тот и распоряжается. Мы к вашим услугам.

– У тебя есть все это?

– Почти все.

В мертвый сезон я помогаю за умеренную плату с прокатом аквалангов, что служит мне хорошим подспорьем. У меня есть полный комплект оборудования для подводных работ, а в машинном отсеке «Балерины» – компрессор для заправки аквалангов.

– У меня нет только воздушных мехов и такого количества веревок.

– Но их можно достать?

– Безусловно, – у Ма Эдди был хороший выбор всякой корабельной всячины, а папаша Анджело умеет делать паруса. Он смог бы смастерить воздушные мехи за пару часов.

– О’кей, доставь их на судно.

Я кивнул.

– Когда вы хотите отплыть?

– Завтра утром. С нами будет третий.

– Надеюсь, мистер Кокер сообщил вам, что это будет стоить пятьсот долларов в день, и отдельная сумма за дополнительное оборудование.

Матерсон наклонил голову и вроде собрался встать.

– Не желаете ли внести небольшой задаток? – вкрадчиво произнес я.

Они застыли. Я заискивающе улыбнулся.

– После долгой тощей зимы, мистер Матерсон, мне необходимо купить снаряжение и заполнить топливом баки.

Матерсон достал бумажник и отсчитал триста фунтов пятерками. Затем своим мурлыкающим голосом он произнес.

– Нам не понадобится помощь вашей команды, Флетчер. Мы втроем сможем управлять судном.

Я был ошеломлен, такого я не ожидал.

– Но они должны получить полное жалованье, если вы отказываетесь от их услуг. Я не могу снижать расценки.

Майк Гатри все еще сидел напротив меня и теперь наклонился вперед:

– Ты слышал, что тебе сказано, Флетчер? Пусть твои негритосы убираются на берег.

Я аккуратно сложил пачку пятифунтовых купюр и положил их в нагрудный карман. Затем вновь посмотрел на Гатри. У него была отличная реакция. Я заметил, как он весь напрягся навстречу мне, и впервые в его холодных глазах мелькнуло какое-то выражение. Это было предвкушение. Он знал, что задел меня, и полагал, что я отвечу тем же. Ему хотелось привести меня в ярость. Его руки все еще лежали на столе, ладонями вниз. Я подумал, с каким бы удовольствием я оттяпал ему мизинцы и сломал бы их пополам, словно сырные палочки. Я знал, что смогу это сделать прежде, чем он успеет пошевелиться, и эта мысль была мне чертовски приятна, ведь я был зол. У меня немного друзей, но те, что есть, мне дороги.

– Ты слышал, парень, что я сказал? – прошипел Гатри, а я опять вытащил на свет глуповатую улыбку, которая так и осталась сидеть у меня на лице.

– Да, сэр, мистер Гатри, вы платите, наше дело подчиняться, – произнес я, хотя изнутри меня душила ярость. Гатри откинулся назад, и было заметно, что он разочарован. Это была настоящая горилла. Он любил свою работу, и у меня возникло предчувствие, что мне придется его убрать. Эта мысль утешала меня, и я продолжал улыбаться.

Матерсон наблюдал за нами своими пронзительными глазками. Его интерес был отчужденным, как у врача: так ученый в лаборатории изучает подопытных животных. Он видел, что противостояние закончилось мирно, и вновь заговорил мягким, мурлыкающим голосом.

– Прекрасно, Флетчер, – и направился к палубе. – Соберите снаряжение и будьте готовы встретить нас завтра в восемь утра.

Они ушли, а я остался один допивать свое пиво. Может, виной всему было похмелье, но меня начинало охватывать весьма неприятное предчувствие. Может, оно и к лучшему, что Чабби и Анджело останутся на берегу. Я отправился сообщить им это.

– Эти двое ненормальные, но ничего не поделаешь. У них какие-то секреты, и вы останетесь на берегу.

Я заправил акваланг из компрессора «Балерины», и мы ушли с судна на пристань. Я пошел к Ма Эдди, а Чабби с Анджело направились с моими рисунками воздушных мехов в мастерскую его отца.

Мехи были готовы к четырем, и я приехал за ними на моем «форде». Отвезя на судно, я сложил их в ящик для парусов под сиденьями нижней палубы. Затем я провел несколько часов, проверяя работу аквалангов и другого подводного снаряжения. На закате я сам отвел «Балерину» на якорную стоянку и уже был готов вернуться на берег, когда мне в голову пришла одна мысль. Я вернулся в рубку и снял задвижки с дверцы машинного отделения. Вытащив карабин из тайника, я зарядил его, установил на автоматический огонь и нажал на предохранитель, перед тем, как повесить обратно.

До наступления темноты я взял свою старую сеть и побрел по лагуне к главному рифу. Вода переливалась в лучах заходящего солнца всеми оттенками пылающей меди. Уверенным движением руки я, как лассо, забросил сеть вперед. Она наполнилась воздухом, словно парашют, и, очертив широкий круг, опустилась на стайку полосатых рыб. Я потянул за веревку, и сеть сомкнулась над ними. В сеть попало пять крупных, в половину моей руки, рыб. Они отчаянно били хвостами в мокрых складках грубой рыбацкой сети. Я зажарил на углях две из них и поужинал на веранде своего дома. На вкус они были лучше форели. Я налил себе вторую рюмку виски и сидел до самой темноты.

Обычно в это время суток меня окутывает умиротворение и, мне кажется, появляется ясность по вопросу о смысле жизни. Этот вечер был совсем иным. Я был зол. На остров явились непрошеные гости, а вместе с ними зараза, которая может погубить всех нас.

Пять лет назад я бежал от нее, полагая, что нашел место, где мне ничего не угрожает. Но в глубине души, если честно признаться, я чувствовал возбуждение, приятно щекотавшее мне нервы. Опять рисковое дело, где нужны выдержка и хладнокровие. Я еще не был уверен – что поставлено на карту, но уже знал, что ставки высоки и мои противники тоже ребята не промах.

Меня снова несло на кривую дорожку. Я ее выбрал еще в семнадцать лет. Я нарочно плюнул на университетскую стипендию, которой был награжден, и, удрав из сиротского приюта Сент-Стивен, что в северном Лондоне, отправился навстречу приключениям. Соврав насчет своего возраста, я был принят на китобойное судно, направляющееся в Антарктику. Там, у кромки вечных льдов, я окончательно потерял всякий аппетит к академической карьере.

Когда мои карманы вновь опустели, я записался в специальный батальон, где научился смертельному, но тонкому искусству насилия. Я воплощал это искусство в жизнь в джунглях Малайи и Вьетнама, а позже в Конго и Биафре, пока однажды, в далекой, затерянной в джунглях деревушке, где горели тростниковые крыши, наполняя неподвижный, душный воздух черным, липким дымом, а мухи слетались синим гудящим роем на мертвые тела, мне не стало тошно. Я решил выйти из игры.

В Южной Атлантике я полюбил море и стал мечтать о том, чтобы обосноваться у него, покачиваясь в лодке долгими мирными вечерами. Но для этого нужны деньги, много денег, так много, что заработать их можно было лишь моим прежним искусством. Ну, последний разок, – думал я и разработал план с предельной тщательностью. Мне нужен был напарник, и я выбрал парня, которого знал еще в Конго. Вдвоем мы увели ценную коллекцию из Британского Музея нумизматики, что на Белгрейв-сквер. Три тысячи редких дорогих монет легко поместились в средних размеров дипломате: монеты римских цезарей и византийских императоров, монеты первых государств Америки и английских королей-флорины и леопарды Эдуарда III, благородные профили Генрихов, ангелы Эдуарда IV, со времен правления Генриха VIII, пятифунтовые монеты Георга III и Виктории. Три тысячи монет, которые стоили не менее двух миллионов долларов, даже если продавать их тайком на черном рынке.

Тогда я совершил свою первую ошибку, как профессиональный преступник: я доверился другому преступнику. Я нагнал его в арабском отеле в Бейруте и, прижав к стенке, спросил:

– Куда ты подевал дипломат с монетами?

В ответ он из-под матраца вытащил «беретту» тридцать восьмого калибра. Мне пришлось защищаться, в результате чего у него оказалась сломанной шея. Это была ошибка. Я не хотел его убивать, но еще сильнее я не хотел быть убитым. Я повесил на дверь табличку «Просьба не беспокоить» и первым же рейсом улетел в Европу. 10 дней спустя полиция обнаружила дипломат с монетами в бюро забытых вещей на лондонском вокзале Пэддингтон. Эта новость обошла передовицы всех британских газет.

Вторую попытку я совершил на выставке бриллиантов в Амстердаме. Плохо изучив схему электронной сигнализации, я пересек луч, который не заметил. Агенты безопасности в штатском, нанятые организаторами выставки для ее охраны, бросились вперед, а навстречу им от главного входа спешила вооруженная полиция. Получился неплохой спектакль с пальбой, в то время, как абсолютно не вооруженный Харри Флетчер прошмыгнул никем не замеченный, в темноту ночи. За спиной у него раздавались крики и выстрелы. Я был уже на полпути в аэропорт «Шипол», когда противоборствующие стороны наконец-то догадались прекратить огонь. Но сделали они это довольно поздно – сержант голландской полиции получил смертельное ранение в грудь. Я сидел, беспокойно кусая ногти, окруженный бесчисленными банками пива, в номере гостиницы «Холлидей-Инн» возле Цюрихского аэропорта и по телевизору наблюдал, как отважный сержант боролся за свою жизнь. Я торжественно поклялся, что если он умрет, мне не должно быть места под солнцем.

Но сержант оказался живучим. Когда, наконец, врачи объявили, что его жизнь вне опасности, я почувствовал за него гордость. А когда услышал, что он получил повышение по службе на должность помощника инспектора и в придачу 5000 гульденов премии, то совсем уверился, что я для него был эдакой крестной феей из сказки, за что мне полагается вечная благодарность.

И все-таки, неудачи выбили меня из колеи. Я нашел место инструктора в школе наемников и в течение шести месяцев размышлял о своем будущем. В конце концов, я решил рискнуть еще раз.

На этот раз я тщательно подготовился к делу. Я уехал в Южную Африку, где со своими знаниями получил место оператора в фирме, обеспечивающей сохранность золотых слитков при их транспортировке из Южно-Африканского резервного банка за границу.

Около года я проработал на перевозке золотых слитков, стоивших не менее сотни миллионов долларов, и досконально изучил систему.

Самым слабым звеном, как я обнаружил, был Рим, но мне опять требовалась помощь.

На этот раз я обратился к профессионалам и цену запросил такую, чтобы им выгоднее было мне заплатить, чем вовсе убрать. Так я застраховал себя от предательства.

Все прошло гладко, как я и планировал. Жертв не было: никто не был ранен пулей, никому не разбили череп. Мы просто вынули часть груза, положив взамен свинец. А две с половиной тонны золотых слитков были переправлены через швейцарскую границу в фургоне для перевозки мебели.

В Базеле, в пышных апартаментах какого-то банкира, обставленных бесценным антиквариатом, с окнами, выходящими на быстрые воды Рейна, по которым царственно скользили белые лебеди, я получил причитающуюся мне долю. Мэнни Резник подписал чек о переводе на мой зашифрованный счет ста пятидесяти тысяч фунтов.

– Ты еще вернешься, Харри – ты узнал вкус крови и ты вернешься. Отдохни, как следует, и возвращайся ко мне, если придумаешь что-нибудь стоящее, вроде этого дела.

Он ошибся, я не вернулся. На взятой напрокат машине я приехал в Цюрих откуда вылетел в Париж, в Орли. Там в туалете я сбрил бороду, и из ячейки камеры хранения вынул дипломат, в котором лежал паспорт на имя Харольда Делвилла Флетчера. Затем рейсом «Пан Ям» я добрался до Австралии, в Сидней.

«Балерина» обошлась мне в сто двадцать пять тысяч фунтов, и я с хорошим запасом топлива прошел на ней через океан две тысячи миль до Сент-Мери. Во время этого путешествия мы полюбили друг друга.

На Сент-Мери я купил себе двадцать пять акров уединения. Своими руками выстроил дом – четыре комнаты, крытая тростником крыша, просторная веранда – высоко над белым пляжем. Если не считать редких случаев, когда обстоятельства вынуждали меня браться за ночные вояжи, я старался не сбиваться с пути истинного. Это мне удавалось.

Было поздно, когда я вырвался из плена воспоминаний. В лунном свете прилив подкрадывался к пляжу. Я бросил прощальный взгляд на море и вернулся в дом, где заснул до утра сном невинного младенца.

На следующий день компания появилась вовремя. Они вышли из такси у начала пристани, когда я уже заводил «Балерину». Оба ее мотора нежно урчали.

Я наблюдал за их приближением, сосредоточив внимание на третьем в их компании. Вопреки ожиданиям это оказалось нечто другое. Высокий и подтянутый, с открытым, доверчивым лицом и темными мягкими волосами. В отличие от других, его лицо и руки были покрыты темным загаром, отчего зубы казались очень крупными и белыми. На нем были надеты джинсовые шорты и белая майка. У парня были широкие плечи отличного пловца и крепкие руки. Я понял, что нырять с аквалангом будет он.

На его плече висела большая холщовая сумка с принадлежностями. Он нес ее без видимых усилий, хотя было заметно, что она достаточно тяжела; при этом он дружелюбно беседовал с двумя остальными, которые односложно отвечали ему. Они шли у него с двух сторон, словно тюремные надзиратели.

Он взглянул на меня, поравнявшись с «Балериной», и я увидел как он молод и полон нетерпения. Оно сразу бросалось в глаза. Вообще-то он напоминал мне самого себя десятью годами раньше.

– Привет, – произнес он с улыбкой, такой непринужденной и дружелюбной. Я заметил, какой он чертовски красивый парень.

– Салют, – ответил я. У меня сразу возникла к нему симпатия, хотя казалось странным, что его так угораздило попасть в эту волчью стаю. Под моим руководством они снялись с якоря, и из этого нетрудного упражнения я понял, что новый парень – единственный из них, кто умеет обращаться с небольшими судами.

Когда мы вышли из гавани, он и Матерсон поднялись на мостик. Матерсон слегка взмок и запыхался после непродолжительной, но непривычной работы. Он представил мне новичка.

– Это Джимми, – сказал он, переведя дух. Мы пожали руки, и я на взгляд определил его возраст – чуть больше двадцати. Разглядев его вблизи, я не нашел причин менять мое первоначальное мнение о нем. У него был спокойный, даже невинный взгляд серых глаз, а пожатие сухим и крепким.

– Она у тебя просто чудо, шкипер, – произнес он. Это мне было также приятно слышать, как если бы матери сказали, что ее ребенок – истинный ангел.

– Да, старушка еще ничего, – признал я.

– Сорок четыре – сорок пять футов в длину?

– Сорок пять, – ответил я. Он мне нравился все больше.

– Джимми будет давать вам указания, а вы должны им следовать, – сказал мне Петерсон.

– Прекрасно, – ответил я.

Несмотря на загар, было заметно, что Джимми слегка покраснел.

– Это не указания, мистер Флетчер, я просто буду говорить вам, куда нам следовать.

– Хорошо, Джим. Я тебя понял.

– Как только мы покинем остров, поверните на запад.

– И как долго идти в этом направлении? – спросил я.

– Мы хотим пройти вдоль африканского побережья, – вставил Матерсон.

– Замечательно, просто великолепно! – сказал я. – Но разве вам не известно что там не вывешивают приветственных флагов, когда приближаются чужаки?

– Постараемся держаться подальше от берега.

Я на мгновение задумался. Меня так и подмывало вернуться назад на Адмиралтейскую пристань и высадить на берег всю эту компанию.

– И куда вам надо – севернее или южнее устья реки?

– Севернее, – сказал Джимми.

Это слегка меняло их план в лучшую сторону. К югу от реки побережье патрулируется вертолетами, и не вздумай кто сунуть нос в их территориальные воды. Днем бы я туда не пошел ни за какие деньги. К северу побережье было более пустынно. Возле Зинбаллы курсировало единственное спасательное судно, и если вдруг случалось, что его моторы были в исправности, то команда скорее всего находилась в полном бесчувствии, напившись пальмовой самогонки, которую здесь производили повсеместно. Когда же команда и моторы находились в рабочем состоянии одновременно, они были в состоянии делать не более пятнадцати узлов. Моя «Балерина», если ее хорошенько попросить, делала двадцать два. Ну, а последняя мелочь состояла в том, что я мог провести «Балерину» через лабиринт прибрежных рифов и островков в самую темную ночь при ревущем муссоне, зная по своему опыту, что командир спасательного судна, как правило, избегает подобных экстравагантностей. Даже в яркий солнечный день, когда море было спокойно, как блюдце, он предпочитал тишину и умиротворенность залива Зинбалла. Говорили, что он ужасно страдает от морской болезни, и свое нынешнее положение получил потому, что его отправили подальше от столицы, где будучи министром в правительстве, он оказался замешанным в одном неприятном дельце: никто не мог объяснить, куда исчезала в больших количествах зарубежная помощь.

С моей точки зрения, он был идеальной кандидатурой на эту должность.

– Ну ладно, – согласился я, повернувшись к Матерсону. – Но, я боюсь, ваша просьба будет стоить вам еще 250 долларов в день – за риск принято платить.

– Боюсь, что вы правы, – мягко произнес он.

Я провел «Балерину» недалеко от Устричного мыса. Было ясное утро; на высокое чистое небо набегали небольшие облака и повисали над каждым из островков мягкими, ослепительно белыми комками.

Стремительный разбег океанских ветров встречал мощную преграду африканского континента и обрывался здесь. Мы шли прямо в пролив; время от времени порывы ветра покрывали бледно-зеленые воды темной рябью, а иногда белыми барашками волн. «Балерина» это просто обожала: это давало ей повод порезвиться и повертеть попкой.

– Вы что-то ищите или просто так? – как бы невзначай спросил я. Джимми уже было повернулся, чтобы ответить мне. Он просто сгорал от нетерпения, а в глазах плясали огоньки.

– Просто так, – перебил его Матерсон с холодными нотками в голосе, и на лице его появилось предупреждающее выражение. Рот Джимми тотчас закрылся.

– Я знаю эти воды – каждый островок, каждый риф, и мог бы помочь сэкономить время и немного денег.

– Это любезно с вашей стороны, – Матерсон поблагодарил меня с издевкой в голосе. – Однако, я полагаю, что мы справимся.

– Что же, хозяин – барин, – пожал я плечами.

Матерсон взглянул на Джимми и кивком головы приказал следовать за ним на нижнюю палубу. Они постояли на корме, и Матерсон что-то спокойно и твердо выговаривал ему минуты две. Я видел, как Джимми густо покраснел: выражение его лица изменилось, и он по-мальчишески надулся. Было понятно, что ему как следует промыли мозги на предмет соблюдения конспирации. Когда он вернулся на мостик, то весь кипел от гнева, и впервые я заметил его решительную линию подбородка. Да, он не просто смазливый парень, – подумал я. Явно по приказу Матерсона из салона появился горилла Гатри и поставил свой мягкий стул так, чтобы сидеть лицом к мостику. Затем он развалился на нем, но, даже расслабившись, походил на отдыхающего леопарда – так сильно сквозила его готовность к насилию. Он наблюдал за нами, перекинув ногу через подлокотник, а на его коленях был сложен легкий пиджак, в кармане которого угадывалось нечто тяжелое. «Счастливый кораблик» – усмехнулся я про себя.

Я повел «Балерину» между островами, следуя спокойной полосе прозрачной зеленой воды, а из глубин на нас недружелюбно поглядывали рифы, как зловещие монстры. Острова были опоясаны ослепительными полосами кораллового песка, белого, как торосы, и кое-где покрыты темной густой растительностью, над которой возвышались изящные стволы пальм. Их верхушки слабо колыхались.

В течение долгого дня мы бесцельно плыли вперед, и я пытался уловить хоть слабый намек, куда же мы собственно движемся. Однако, Джимми, наученный Матерсоном, не раскрывал рта и дулся. Он извлек из сумки навигационную карту и иногда просил меня изменить курс, после того, как я показывал ему на ней наше положение. На карте не было никаких внешних пометок, но исподтишка изучив ее, я понял, что нас интересовал участок миль эдак пятнадцать на двадцать к северу от дельты реки Рувума, примерно в шестнадцати милях от берега. На этой площади располагалось около трехсот островков, все разных размеров – от нескольких акров, до многих квадратных миль. Как раз тот самый стог, в котором следует найти иголку.

Я не имел ничего против. Мне нравилось высоко сидеть на мостике «Балерины», ощущая ее мерное покачивание, и спокойно плыть по морским протокам, наблюдая за жизнью моря. Майк Гатри сидел на рыбацком стуле. Мне было видно, как сквозь его не слишком густую шевелюру стала проступать, подобно алому неоновому огню, кожа черепа.

– Жарься, идиот! – подумал я счастливо.

Я не стал предупреждать его о коварстве тропического солнца, пока мы, наконец, в сумерках не поспешили домой.

На следующий день на него было жалко смотреть – воспаленное лицо намазанное белым жиром, голову покрывала широкая тряпичная шляпа; в общем, морда Гатри горела, как огонь маяка. К полудню следующего дня мне все это надоело. Джимми предпочитал хранить молчание, и хотя его настроение немного улучшилось, необходимость конспирации довела до того, что он размышлял даже перед тем, согласиться ли на чашечку кофе. Мне хотелось заняться чем-нибудь существенным: например, поймать себе рыбы к обеду, поэтому, увидев впереди по курсу большую стаю сардин, я отдал руль Джимми.

– Держи ее в этом направлении, – сказал я ему и спустился на нижнюю палубу.

Гатри нехотя наблюдал за мной; его лицо по-прежнему было вспухшим и красным. Я заглянул в салон и увидел, что Матерсон, стоя у открытого бара, смешивал себе джин с тоником. Получая в день 750 «зеленых», я не стал ставить это ему в вину. Он не показывался из салона уже второй день. Вернувшись к маленькому сундучку со снастями, я выбрал пару и метнул их. Мы шли наперерез стае; я поймал рыбину, вытащил ее, бьющую хвостом и сияющую на солнце золотом. Затем смотал леску, положил ее на место, заточил лезвие моего рыбацкого ножа и, вспоров рыбье брюхо от хвоста до самых жабр, вытащил пригоршню окровавленных внутренностей и бросил их за борт.

В мгновение ока пара чаек, до этого кружившихся над нами, с жадными криками бросились на свою добычу; их шум привлек других, и в считанные минуты мы оказались в гуще хлопающих крыльев и оглушающих криков. Однако шум был не настолько силен, чтобы я не услышал металлический щелчок за моей спиной. Я безошибочно узнал звук, который издает взведенный курок револьвера. Моими движениями управлял чистый инстинкт.

Не раздумывая, я крепко сжал свой рыбацкий нож, приготовившись метнуть его, повернулся, резко пригнулся к палубе, занес над плечом правую руку и чуть было не бросил нож в то мгновение, когда поравнялся со своей мишенью.

В правой руке Майка Гатри был большой револьвер, несколько старомодный, морского образца, сорок пятого калибра, настоящий убийца. Таким можно продырявить человеческую грудь так, что сквозь дырку проедет лондонское такси. Я также мог бы пригвоздить Гатри к спинке стула тяжелым лезвием ножа, но его спасли две вещи. Во-первых, сорок пятый был нацелен не на меня, а во-вторых на красном лице Гатри было выражение забавного замешательства. Резким усилием воли я удержал занесенную для броска руку, и мы уставились друг на друга. Он знал, что подошел слишком близко к роковой черте, и улыбка, которую он изобразил своими распухшими обгорелыми губами, была фальшивой и неубедительной.

Я выпрямился и воткнул нож в колоду для рубки приманки.

– Сделай одолжение, – сказал я ему спокойно, – не играй с этой штуковиной у меня за спиной.

Он засмеялся, самообладание вернулось к нему. Он покрутился на сиденье и прицелился куда-то за корму. Он выстрелил дважды. Гром выстрелов заглушил на мгновение даже мотор «Балерины», а легкий ветерок рассеял запах пороха. Две чайки превратились в месиво из крови и перьев – тяжелые пули разорвали их в клочья, а собратья по стае бросились в разные стороны с испуганными криками. То, как птицы были разорваны выстрелами, не оставляло сомнения, что Гатри зарядил свою «пушку» разрывными пулями: эти были пострашнее обычных.

Он снова развернулся на стуле лицом ко мне и плюнул в дуло пистолета на манер Джона Уэйна. Тяжелое оружие было ему чем-то вроде игрушки.

– Чистая работа, – похвалил я его и повернулся, чтобы подняться на мостик.

В дверях салона показался Матерсон с джином в руке, и когда я поравнялся с ним, он тихо сказал своим мягким, мурлыкающим голосом:

– Теперь я знаю, кто ты. Нам казалось, что мы знаем тебя, и это не давало нам покоя.

Я внимательно посмотрел на него, а он, глядя мимо меня, крикнул Гатри:

– Теперь ты понимаешь, кто это?

Гатри покачал головой.

Я думаю, он просто не доверял собственному голосу.

– Ну, вспомни, у него тогда была борода – на том полицейском снимке.

– Господи! – воскликнул Гатри. – Это же Харри Брюс!

Я был слегка ошарашен, услышав это имя спустя столько лет. Мне хотелось надеяться, что оно похоронено навсегда.

– Рим, – сказал Матерсон. – Золотое дельце.

– Он устроил его, – щелкнул пальцами Гатри. – Я был уверен, что знаю этого парня. Меня сбила, с толку борода.

– Боюсь, джентльмены, вы ошиблись, – сказал я, из последних сил стараясь сохранять спокойствие. Но мозги мои лихорадочно работали, взвешивая последствия их открытия. Они видели полицейский снимок. Может, это стражи порядка? А может, они по другую сторону барьера? Мне требовалось время для размышлений, и я взобрался на мостик.

– Я виноват, – пробормотал Джимми, когда я взял у него руль. – Мне следовало предупредить вас, что он вооружен.

– Да, – сказал я. – Не помешало бы.

Мысли лихорадочно плясали у меня в голове. Первое, что приходило мне на ум, опять уводило меня с пути истинного… Их следовало убрать. Они вторглись в мою размеренную жизнь, обнаружили мое убежище. Это был самый надежный способ обезопасить себя. Я взглянул назад, на нижнюю палубу, но Гатри и Матерсон скрылись в салоне. Несчастный случай, черт побери их обоих, на борту небольшого суденышка, где новичок может легко попасть в беду. Да, их надо убрать. Я посмотрел на Джимми, и он улыбнулся в ответ.

– У вас быстрая реакция. Майк чуть не обмочился от страха. Он уже приготовился получить нож в горло, – заметил Джимми.

«А с этим как? – спросил я себя. – Если я уберу тех двоих, этому придется присоединиться к их компании.» – Я внезапно почувствовал такую же подступающую к горлу тошноту, какую впервые испытал в деревне Биафры.

– Все в порядке, шкипер? – тотчас спросил Джимми. Видимо, он все понял по моему лицу.

– Все в порядке, Джим, – сказал я. – Почему бы тебе не сходить за баночкой пива?

Пока он был внизу, я принял решение. Мы заключим сделку. Я был уверен, что они не желали, чтобы об их деле стало известно всем и каждому. Мы обменяем секрет на секрет. Возможно, к такому решению пришли и они. Трубы вентилятора, гнавшего воздух в салон, выходили на палубу. Я давно обнаружил, что этот вентилятор может служить отличной слуховой трубой, которая доносила звук до самого мостика. Однако эффективность этого подслушивающего устройства зависела от нескольких условий, главным из которых была сила направления ветра и положение говорящего в салоне.

Ветер был в мою сторону. Его порывы проникали в вентилятор и заглушали отдельные куски разговора в салоне. Однако Джимми, по-видимому, стоял прямо под отверстием вентилятора. Его голос доносился четко, если мне не мешал ветер.

– Почему вы не спросите его сейчас?

Ответ я не расслышал из-за порыва ветра, но когда ветер успокоился, до меня снова донесся голос Джимми:

– Если вы сделаете это сегодня, куда вы… – и снова порыв ветра. – …Чтобы попасть к свету зари, нам придется…

Похоже, весь разговор был о том, куда и когда им отправляться. Я на мгновение удивился, какая им будет польза, если они успеют к свету зари. Джимми повторил последнюю фразу. Я напряг слух, ожидая, что он скажет дальше, но секунд на десять ветер снова заглушил их разговор.

– Не понимаю, почему мы не можем… – с чем-то не соглашался Джимми.

Внезапно резко и твердо донесся голос Гатри: должно быть он подошел к Джимми, может, даже угрожая ему:

– Послушай, Джимми, крошка, это не твоего ума дело. Твое дело найти эту чертову штуковину, и пока не заметно, чтобы это у тебя хорошо получалось.

Наверно, они снова отошли в сторону, так как их голоса стали невнятными, и я услышал, как открылась дверь салона. Я быстро повернулся к рулю – как раз в тот момент, когда над палубой показалась голова Джимми, взбиравшегося вверх по лесенке. Он протянул мне банку пива, и казалось, что он вернулся более спокойным. Из его манер исчезла настороженность. Он улыбнулся мне, доверчиво и дружелюбно.

– Мистер Матерсон говорит, что на сегодня хватит. Мы возвращаемся домой.

Я развернул «Балерину» через течение, и мы вернулись на остров с запада, минуя Черепаший Залив. Я бросил взгляд на пальмы, среди которых мог различить свой домишко. Я почувствовал внезапное, леденящее душу предчувствие утраты. Судьба вытащила новую колоду карт: впереди была большая игра, ставки слишком высоки для меня, но выйти из нее я уже не мог. Однако я подавил приступ отчаяния и повернулся к Джимми. Я решил воспользоваться его новым доверчивым отношением ко мне, чтобы выудить из него побольше ценной информации. Мы непринужденно болтали, пока «Балерина» двигалась вдоль пролива в главную гавань. По-видимому, его уверили, что мне ничего не грозит. Странно, но мое криминальное прошлое немного расположило ко мне эту волчью стаю. Наверно, они обдумывали, как подойти ко мне. Они нащупали рычаг, с помощью которого могли мной управлять, однако я был уверен, что они не объяснили всех обстоятельств малютке Джимми. Несомненно, он вздохнул свободнее, вновь получив возможность держаться со мной естественно. У него была открытая, дружелюбная натура, в нем совершенно не было злости. Странно, его фамилию скрывали от меня наподобие военной тайны, и в то же время, у него на шее болталась цепочка с медальоном для врачей, предупреждающим, что его владелец, Дж. А. Норт, не переносит пенициллин.

Сейчас он отбросил в сторону свою обычную сдержанность, и я потихонечку вытягивал из него крохи информации, возможно, полезной мне в будущем. Я знал по собственному опыту, что более всего нам вредит то, чего мы не знаем. Тему для разговора я выбрал такую, которая, на мой взгляд, могла окончательно расположить его ко мне.

– Видишь тот риф на той стороне пролива, где мы только что прошли? Это риф Чертовой рыбы. Глубина там футов двадцать со стороны моря. Туда приходят самые крупные рыбы. В прошлом году я загарпунил одну, килограммов на двести с гаком.

– Двести! – воскликнул он. – Это же почти 460 фунтов!

– Точно, в пасть ему можно было засунуть голову по самые плечи!

Это растопило последние льдинки недоверия. Оказывается, Джимми изучал историю и философию в Кембридже, но проводил слишком много времени в морских экспедициях, из-за чего ему и пришлось бросить университет. Теперь он владел небольшой компанией по продаже подводного снаряжения. Этим он не только зарабатывал на жизнь, но даже имел возможность нырять почти каждый день. Он принимал частные заказы, а иногда выполнял поручения от правительства и флота. Несколько раз в его рассказе проскользнуло имя Шерри, и я осторожно спросил:

– Подружка или жена?

Он улыбнулся:

– Сестра, старшая сестра, но просто кукла. Она ведет бухгалтерскую книгу и следит за магазином и прочей ерундой.

Произнес он это таким тоном, что не оставалось сомнений в том, что он думает о всяких там дебетах-кредитах и расшаркиваниях перед посетителями.

– Она просто помешалась на морских раковинах и только на них делает две тысячи в год, – продолжил парень.

Однако, он так и не объяснил, как оказался в этой сомнительной компании, и что он, собственно, делает здесь, бросив на произвол судьбы свой спортивный магазинчик в другом полушарии.

Я высадил их на Адмиралтейской пристани и еще до наступления темноты отвел «Балерину» на заправку к хранилищам компании «Шелл».

В тот вечер я поджарил себе на углях рыбы, подрумянил прямо в кожуре пару крупных бататов, запил все это холодным пивом, и, сидя на веранде, слушал мурлыканье прибоя.

Внезапно между стволов пальм я увидел огни приближающейся машины. Такси остановилось возле моего пикапа, шофер остался в машине, а пассажиры поднялись по ступенькам ко мне. Они оставили Джимми в «Хилтоне» и прибыли ко мне вдвоем – Матерсон и Гатри.

– Может, выпьете? – я указал на бутылки и лед, стоявшие на сервировочном столике.

Гатри налил им обоим джина, а Матерсон уселся напротив меня, наблюдая, как я доедаю рыбу.

– Я сделал несколько телефонных звонков, – сказал он, когда я отодвинул тарелку. – И мне сказали, что Харри Брюс исчез в июне пять лет назад, и с тех пор о нем не слышали. Я разузнал хорошенько и обнаружил, что три месяца спустя в Грэнд-Харбор приплыл Харри Флетчер – из Сиднея, Австралии. Насколько это верно?

Я вытащил из зуба большую рыбью кость и закурил длинную черную сигару.

– Хочу добавить. Некто, кто знал его, сказал мне, что у Харри Брюса на левой руке шрам от ножевого ранения, – промурлыкал он, и я мгновенно взглянул на тонкую линию, пересекавшую мое предплечье. Рубец побледнел с годами и стал менее заметен, но все еще выделялся на фоне загорелой кожи.

– Но это может быть совпадением, – сказал я и затянулся. Сигара была крепкой и ароматной, у нее был вкус моря, солнца и специй. Я был спокоен, они пришли заключить сделку.

– Да, возможно, – согласился Матерсон и с интересом огляделся. – А вы тут мило устроились, Флетчер. Уютно, не правда ли?

– Да-да, мило и уютно. Ради этого приходится вкалывать, – согласился я.

– Однако это не сравнишь с шитьем почтовых мешков в тюрьме или работой в каменоломне.

– Пожалуй, вы правы.

– Джеймс собирается задать вам завтра несколько вопросов. Не обижайте его, Флетчер. Когда мы покинем остров, можете забыть о том, что когда-либо нас видели. Ну, а мы, в свою очередь, забудем сказать кому надо об этих забавных совпадениях.

– Мистер Матерсон, сэр, у меня ужасная память, – заверил я его.

После разговора, подслушанного мною в салоне «Балерины», я ожидал, что они попросят меня выйти в море рано утром, так как для них был важен свет зари. Однако никто даже не вспомнил об этом. Когда они ушли, я понял, что не усну, и зашагал по пляжу вдоль излучины залива к Бараньему мысу, чтобы полюбоваться восходящей над пальмами луной. Я просидел там до полуночи. Паром уже отошел от причала, но Хэм Боун, паромщик, подвез меня в своей лодке до якорной стоянки «Балерины». Пока мы подплывали к ней, я разглядел знакомую фигуру, маячившую на нижней палубе.

– Эй, Чабби! – я даже подпрыгнул. – Неужто твоя благоверная выставила тебя из постели?

Даже в предрассветной мгле было заметно, что палуба «Балерины» надраена до блеска, а все ее металлические части отполированы. Наверно, он трудился не менее двух часов. Чабби обожает «Балерину» почти так же, как я.

– Она выглядела, как городской нужник, Харри, – проворчал он. – Ну и компания у тебя на борту – одни неряхи, – он шумно сплюнул за борт. – Никакого уважения к судну.

Он приготовил мне кофе, крепкий и ароматный, какой умеет варить только он, и мы пили его, сидя в салоне. Чабби, хмурясь над своей кружкой, дул на дымящийся черный напиток. Он что-то хотел сказать мне.

– Как там Анджело? – осведомился я.

– Развлекает раванских вдовушек, – проворчал тот в ответ.

На острове трудно найти работу всем трудоспособным мужчинам, поэтому многие по трехлетнему контракту уплывают работать на станции спутниковой связи к военно-морской базе на острове Равано. Их молодые жены, раванские вдовушки, остаются дома. А как известно, все островитянки славятся своей горячей кровью и дружелюбным обхождением.

– Анджело совсем свихнулся. С самого понедельника у него на уме одни бабы, – в ворчании Чабби я уловил завистливые нотки. Миссис Чабби держала его на коротком поводке… Он с шумом потягивал кофе.

– Как твои клиенты, Харри?

– Платят нормально.

– Но рыбу вы не ловите, – он взглянул на меня. – Я наблюдаю за вами с вершины Кули-пик. Вы не выходите в пролив, а работаете возле берега.

– Ты прав, Чабби, – признал я.

Он переключил внимание на кофе.

– Послушай, Харри, не спускай с них глаз. Будь осторожней, слышишь? Не нравятся мне эти двое. О парне ничего не могу сказать. Но у этой парочки рожи подозрительные.

– Я буду осторожен, Чабби.

– Ты ведь знаешь новую девушку в гостинице – Марион? Ну та, что пришла работать на сезон?

Я кивнул. Это было изящное создание лет девятнадцати, с красивыми стройными ногами, смелыми глазами и чертовски соблазнительной улыбкой.

– Так вот, прошлой ночью она пошла с этим белобрысым, ну, что с красной рожей.

Я знал, что Марион иногда совмещала приятное с полезным и предоставляла избранным постояльцам услуги, не входящие в перечень услуг отеля. Такого рода деятельность считалась на острове само собой разумеющейся.

– Да, – я ждал, что Чабби скажет дальше.

– Он отлупил ее, Харри, избил до синяков, – Чабби отхлебнул из чашки. – А потом отвалил ей столько денег, чтобы она не посмела пикнуть полиции.

Теперь Майк Гатри нравился мне еще меньше. Только скотина мог обидеть такую девушку, как Марион. Я хорошо знал ее. Она воспринимала жизнь с невинностью ребенка, и амурные похождения придавали ей некое очарование. Я вспомнил свое намерение убрать Гатри. Ну что ж, я постараюсь его не забыть.

– Они дурные люди, Харри, я хотел тебя предупредить.

– Спасибо, Чабби.

– И не давай им устраивать из «Балерины» бардак, – добавил он, обвиняюще. – И салон, и палуба – настоящий свинарник, черт возьми.

Он помог мне подогнать «Балерину» к Адмиралтейскому причалу, а затем отправился домой, что-то недовольно бормоча себе под нос. Навстречу ему попался Джимми, и он бросил парню один единственный уничтожающий взгляд, который должен был испепелить того на месте. Джимми был один, свежий и бодрый.

– Привет, шкипер, – крикнул он и вспрыгнул на палубу. Мы пошли с ним в салон, где я налил пару чашек кофе.

– Послушайте, мистер Флетчер, я хочу, что бы вы знали. Я не хотел вас обидеть, когда был вынужден молчать. Я этого не хотел, мне было приказано.

– Конечно же, – сказал я. – Все в порядке, Джимми.

– Мне давно уже следовало просить вас о помощи, а не блуждать наугад, как до сих пор. Как бы то ни было, мне разрешили просить вас о помощи.

Он поведал мне больше, чем сам мог вообразить, и я несколько уточнил свое мнение о мистере Джеймсе. Было ясно, что он владел информацией и не желал делиться ей с остальными. Это был его страховой полис, и, видимо, он настоял на том, чтобы встретиться со мной наедине. Это было залогом его безопасности.

– Шкипер, мы ищем остров, вполне определенный остров. К сожалению, я не могу вам сказать, почему.

– Не надо об этом, Джимми. Все о’кей.

А какая тебе от этого выгода, Джеймс Норт, – подумал я про себя. Чем оплатят твой труд эти шакалы, когда ты найдешь свой замечательный остров? Не будет ли это чем-нибудь похуже, чем твоя аллергия на пенициллин? Я посмотрел в его красивое лицо и почувствовал неведомую мне ранее симпатию к нему – наверно, причиной тому была его молодость и неопытность, восторг, с каким он воспринимал этот злобный и усталый мир.

Я завидовал ему и восхищался им, и не желал бы увидеть его поверженным и втоптанным в грязь.

– Джим, а ты хорошо знаешь своих дружков? – спросил я, и вопрос застал его врасплох. Он тотчас сник.

– Достаточно хорошо, – осторожно ответил он. – А в чем дело?

– Ты знаком с ними чуть больше месяца, – сказал я наугад, и выражение его лица служило подтверждением моих слов. – А я знаю эту породу людей всю жизнь.

– Я не понимаю, какое это имеет отношение к делу, мистер Флетчер? – Джим почувствовал себя обиженным. Я обращался с ним, как с ребенком, и это ему не нравилось.

– Послушай, Джим, брось ты эту затею, какой бы она ни была. Брось, и все тут, да возвращайся в свой магазин и спасательную компанию.

– Но это безумие, – возразил он. – Я не понимаю…

– Зато я понимаю, Джим, еще как понимаю. Я шел той же дорожкой и знаю, чем это может кончиться.

– Я сам позабочусь о себе. Не стоит обо мне беспокоиться.

Сквозь загар было заметно, что он покраснел, и в его взгляде был вызов. Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза, и я понял, что зря трачу время и эмоции. Если бы со мной в этом возрасте кто-либо заговорил таким тоном, я бы решил, что передо мной выживший из ума старикашка.

– Ну ладно, Джим, – сказал я. – Замнем, ты знаешь, какой будет счет. Играй, и ты проиграешь. Вот и все.

– О’кей, мистер Флетчер, – настроение вернулось к нему, и он улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой. – Спасибо за совет.

– Давай поговорим об острове, – предложил я, и он окинул взглядом салон.

– Пойдем на мостик, – сказал он. На открытом воздухе он достал из корзины для карт, что стояла на столике, старый блокнот и огрызок карандаша.

– По моим прикидкам, он лежит в милях шести-девяти от африканского берега и в милях десяти-тридцати к северу от устья Рувумы.

– Но это же чертовски огромный квадрат для поисков, Джим! Ты, наверно, и сам это заметил за последние дни. Что еще ты о нем знаешь?

Он минуту поразмыслил и нехотя еще извлек еще несколько монеток из своего кошелька. Взяв карандаш, он начертил поперек листа горизонтальную линию.

– Уровень моря, – пояснил он, а затем над линией прочертил рельеф: начинался он низко, а затем круто вздымался тремя острыми пиками, вновь резко обрываясь с другой стороны.

– Вот так выглядит силуэт острова с моря. Три холма вулканического базальта. Голые скалы и никакой растительности.

– «Старики», – моментально узнал я. – Но ты порядком ошибся в расчетах. От берега это будет миль двадцать.

– Но с них виден материк? – быстро спросил он. – Он должен быть виден с острова.

– Конечно, с вершин холмов видно далеко, – сказал я, а он, вырвав лист из блокнота, тщательно порвал его на мелкие клочки и выбросил их в воду.

– И как далеко на север от реки? – он снова обернулся ко мне.

– По моим прикидкам, миль 60 или 70, – сказал я. Джим задумался.

– Да, вполне возможно, что это так. Все зависит оттого, сколько времени займет…, – он не закончил фразу, видимо, следуя моему совету вести игру стойко. – Вы нас доставите туда, шкипер?

Я кивнул:

– Но это будет неблизкий путь, и придется ночь провести на судне.

– Я приведу остальных, – сказал он, загораясь нетерпением. Сойдя на причал, он обернулся и кинул взгляд на мостик.

– О’кей, Джим, – улыбнулся я. – Иди, иди!

Я спустился, чтобы еще раз взглянуть на навигационную карту. «Старики» были высшей точкой базальтовой гряды – длинного рифа, протянувшегося вдоль материка на двести миль. Он то исчезает под водой, то появляется снова, образуя равномерную цепь среди коварных коралловых зарослей, песчаных островков и отмелей. Остров был отмечен как безводный и незаселенный, а замеры эхолота показывали несколько глубоководных проходов в рифах вокруг него. И хотя он лежал далеко на север от моих обычных маршрутов, я был в том районе годом раньше с морской биологической экспедицией из Лос-Анджелеса, изучавшей особенности размножения зеленых черепах, что водятся здесь в неимоверном количестве.

Мы разбили лагерь, и три дня наша стоянка располагалась на соседнем со «Стариками» островке. Там, в закрытой лагуне, была удобная в любую погоду якорная стоянка, а в источнике, найденном нами среди пальм, мутная, но пригодная для питья вода. Если смотреть от якорной стоянки, «Старики» имели те же очертания, что мне набросал Джимми. Вот почему я так легко их узнал.

Полчаса спустя компания прибыла в полном составе. На крыше такси ремнями было привязано разнообразное снаряжение, покрытое зеленым брезентовым чехлом. Они наняли пару слоняющихся от безделья островитян поднести его, а также сумки с личными вещами вдоль пристани, к тому месту, где стояла «Балерина».

Не разворачивая, они свалили оборудование на передней палубе, и я не стал задавать лишних вопросов. Лицо Гатри начало шелушиться после ожога, и там, где отвалилась обожженная солнцем кожа, проступали сырые, красные пятна. Он густо намазал их кремом.

Я представил, как он гонял крошку Марион в своем люксе в «Хилтоне», и улыбнулся ему.

– А ты хорошо выглядишь! Тебе не приходила в голову мысль принять участие в конкурсе Мисс Вселенная?

Он недружелюбно глянул на меня из-под шляпы и уселся на стул.

Пока мы шли на север, он потягивал пиво прямо из банки, а опустошив, использовал, как мишень. Он палил по жестянкам из своего громадного пистолета, и они кувыркались вслед «Балерине»

Незадолго до полудня я отдал Джимми руль и спустился проверить, как там дела внизу. Я обнаружил, что Матерсон уже открыл бар и извлек оттуда бутылку джина.

– Сколько еще? – спросил он, взмокший и красный, несмотря на работу кондиционера.

– Еще часок—другой, – ответил я и подумал, что у Матерсона возникнут проблемы с алкоголем, если он пьет уже в первой половине дня. Но джин подействовал на него благотворно, и я – неисправимый оппортунист, – выудил из его кармана еще три сотни долларов в качестве компенсации за моральные и физические издержки – мне предстояло немало усилий, чтобы провести «Балерину» к «Старикам» через узкие проходы в рифах.

Вдали появились очертания Трехглавого острова. В душном воздухе они были призрачно зловещими, будто головы, висящие над морем и не имеющие тела. Джимми разглядывал вершины в бинокль, а затем, опустив его, обернулся ко мне:

– Похоже, что это они, шкипер, – и он спустился на нижнюю палубу. Затем они втроем поднялись на переднюю палубу, перешагнув через завернутый в брезент груз, и, встав плечом на носу, устремили взгляд в морскую даль, где неясно виднелся остров. Я с осторожностью двигался вдоль пролива.

Нам помогал прилив, он подталкивал нас вперед, и я решил воспользоваться этим, чтобы подойти к «Старикам» с востока и высадиться на пляже у ближайшего пика. Прилив у этого берега достигает семнадцати футов, и было бы неразумно входить в мелкие воды во время отлива. Можно легко оказаться в песчаной ловушке, видя, как вода уходит прямо из-под киля.

Джимми одолжил у меня ручной компас и положил его к себе в сумку, где уже лежал термос с ледяной водой и баночка с соляными таблетками из нашей походной аптечки. Пока я осторожно двигался к пляжу, Джимми и Матерсон сбросили с себя брюки и обувь. Когда «Балерина» уткнулась килем в плотный белый песок, я им крикнул:

– О’кей! Можно идти! – и пропустив Джимми вперед, они спустились по приставной лесенке на боку «Балерины». Вода доходила им до подмышек, и Джимми держал рюкзак высоко над головой, пока они не дошли до пляжа.

– Даю вам два часа! – крикнул я им вслед. – Если задержитесь, можете ночевать на берегу. Во время отлива я не смогу забрать вас назад!

Джимми помахал и улыбнулся. Я развернул «Балерину» и осторожно повел ее назад. Они уже достигли берега и неуклюже прыгали на пляже, надевая брюки и обувь, а затем направились к пальмовой роще и скрылись из вида.

Покружив минут десять, я обнаружил в прозрачной, как горный поток воде, темную тень и бросил якорь. Надев маску и перчатки, я нырнул с небольшой сетью для устриц, держа в руках тяжелый рычаг домкрата. Под нами было около сорока футов глубины, и на мое счастье, ветер был достаточно силен, чтобы я мог раскинуть под водой сеть. Мне удалось наполнить ее крупными двойными раковинами за одно ныряние.

Я высыпал их на передней палубе и, помня предупреждение Чабби, выбросил пустые раковины за борт, тщательно вытерев палубу. Затем отправил ведро нежной мякоти на плиту. Сложил в кастрюлю, добавив вина, чеснока, соли, молотого перца и щепотку чили, потом установил плиту на слабый огонь и закрыл крышку.

Когда я вернулся на палубу, Гатри все еще сидел на рыбацком стуле.

– С чего это, босс, ты так скучаешь? – спросил я участливо. – Нет девочек и мучить некого?

Мы обменялись еще парой любезностей в том же духе, и это помогло нам убить время, пока вдалеке на пляже не показались две фигуры. Они махали руками и что-то кричали. Я поднял якорь и пошел за ними. Как только они вернулись на судно, то сразу позвали Гатри и устроили прямо на палубе небольшое совещание. Все они были возбуждены, особенно Джимми. Он жестикулировал и указывал куда-то через пролив, говоря тихо, но страстно. В какой-то момент казалось, что они пришли к соглашению, но когда их разговор завершился, до заката оставалось лишь час, и я отказался выполнить требование Матерсона продолжить исследование вечером. Не хватало еще сесть на мель во время отлива!

Я решительно повел «Балерину» в безопасное для стоянки место в лагуне по другую сторону пролива, и когда солнце опустилось за горизонт, она уже мирно покачивалась на двух тяжелых якорях, а я, сидя на мостике, наслаждался последними часами дня и первой за вечер порцией виски. В салоне подо мной звучал непрерывный шепот дискуссий и рассуждений.

Я не обращал на них внимания. Желания еще раз воспользоваться вентилятором не было, и я оставался на мостике, пока первые москиты, перелетев к нам через лагуну, не зазвенели у меня над ухом. Тогда я спустился вниз, и при моем появлении разговор прекратился.

Я подал сок, рагу из устриц, запеченные бататы и ананасовый салат. Они молча принялись за еду.

– Господи, вы готовите лучше, чем моя сестра, – с удивлением в голосе произнес Джимми. Я гордился своим кулинарным талантом, а Джеймс несомненно был гурманом.

Проснувшись после полуночи, я вышел на палубу проверить якоря «Балерины». Все было в полном порядке и я остановился, чтобы полюбоваться луной. Вокруг была разлита тишина ночи, ее нарушали только мерные всплески волн о борт моей красавицы и удаленный рокот прибоя на внешнем рифе. Волны приходили с океана высокими и мощными. Они с гулом разбивались о коралловую преграду Пушечного рифа, превращаясь там в белую пену. Имя рифу было выбрано не случайно: глубокий, всесотрясающий гул его звучал подобно салюту небольшой пушки. Лунный свет заливал море серебристым сиянием, подчеркивая голые вершины «Стариков», белевших, словно слоновая кость. Из лагуны под ними поднимался ночной туман, клубясь и извиваясь, подобно душе грешника.

Внезапно я услышал за спиной слабое движение и обернулся на звук. За мной, будто леопард на охоте, следовал Гатри. На нем были одеты только жокейские шорты, и лунный свет высвечивал его белый мускулистый и стройный торс. На правом боку у него болтался его здоровенный черный «сорок пятый». Мгновение мы смотрели друг на друга, затем я расслабился.

– Знаешь, дружище, оставь эти штучки сейчас же. Ты вовсе не мой тип, – сказал я ему, но адреналин уже попал мне в кровь, и мой голос звучал хрипло.

– Когда мне понадобится убрать тебя, Флетчер, я воспользуюсь вот этим, – сказал он и поднял револьвер. – Я прошью тебя насквозь.

Мы позавтракали до рассвета, и я взял кружку кофе с собой на мостик, чтобы выпить его наверху, пока мы двигались вдоль пролива, к открытому океану. Матерсон сидел внизу, а Гатри развалился в рыбацком кресле. Поднявшись, Джимми принялся объяснять мне задачи сегодняшнего дня. Он был очень взволнован и походил на охотничью собаку, которая учуяла добычу и не может устоять на месте.

– Я хочу сделать несколько снимков с высоты этих пиков, – пояснил он. – Мне нужен ваш ручной компас, чтобы указать вам направление.

– Джим, скажи мне, куда тебе надо, и я доставлю тебя прямо на место, – предложил я.

– Давайте по-моему, шкипер, – упрямо ответил он, и я почувствовал, что не могу сдержать раздражения в голосе:

– Что ж, хорошо, орел-скаут, – он вспыхнул и отошел к перилам, чтобы навести компас на вершины. Минут через десять он заговорил снова.

– Можем ли мы развернуться градуса на два, шкипер?

– Конечно же, можем, – улыбнулся я в ответ. – Но тогда мы направимся прямо к краю Пушечного рифа и распорем ей брюхо.

Еще два часа у нас ушло на блуждания сквозь лабиринт рифов, пока я, наконец, не вывел «Балерину» через пролив в открытое море, обогнув Пушечный риф с востока. Это напоминало детскую игру «найди наперсток». Джимми выкрикивал «теплей», или «холодней», не давая мне совершенно никаких опознавательных знаков, с помощью которых я мог бы привести «Балерину» точно в то место, что он искал. На открытом пространстве волны вздымались величественной чередой, вырастая все выше по мере приближения к берегу. «Балерина», перекатываясь, раскачивалась на их гребнях, пока мы медленно подходили к внешнему рифу.

Здесь, где волны встречали коралловую преграду, их величие внезапно уступало место ярости, и они закипали, рассыпаясь высокими фонтанами пены, которая ливнем обрушивалась на риф, неся в себе всю мощь столкновения. Затем волны откатывались обратно, обнажая черные коварные клыки рифа, пена потоками сбегала со скал, а дальше уже надвигалась другая волна, изогнув громадную гладкую спину для атаки.

Джимми упорно направлял меня на юг курсом, ведущим к рифу, и я понимал, что мы где-то близко от его расчетов. Он, не отрываясь, наводил компас то на один, то на другой пик.

– Идите точно этим курсом, шкипер, – крикнул он.

Я взглянул вперед, оторвав на мгновение взгляд от таящего угрозу рифа. Новая волна поднялась и разбилась о риф, но в пятистах ярдах от нас остался узкий спокойный проход. В этом месте волна оставалась целой и невредимой и, не встретив на пути преграды, бежала дальше к берегу. С обеих сторон прохода волны разбивались о коралл, и только этот узкий проливчик был открыт для нас.

Внезапно я вспомнил похвальбу Чабби: «Мне было лет девятнадцать, когда я поймал своего первого горбыля в омуте Пушечного Пролома. Никто не захотел идти туда со мной, да я и не в обиде на них. Я и сам теперь ни за что не пойду, чего-чего, а мозгов у меня прибавилось.» Пушечный Пролом, вдруг понял я, вот куда мы идем! Я стал напряженно вспоминать, что же конкретно Чабби говорил мне о нем. «Если ты войдешь в него с моря, за два часа до большой воды, держись середины, пока не поравняешься с большой коралловой головой с правого борта, ее сразу можно узнать. Пойди как можно ближе к ней, а затем развернись. Ты окажешься прямо посередине большого омута, спрятанного за главным рифом. Чем ближе к стене рифа тем, старина, безопасней».

Я точно помнил эти его слова, произнесенные с похвальбой в баре «Лорда Нельсона». Любой другой, из немногих прошедших через Пушечный Риф, хвастался бы так же. «Никакой якорь там тебя не удержит, приходится налегать на весла, чтобы удержаться на месте – омут там бездонный, а горбыли просто отменные. Однажды я вытащил четыре рыбины, и самая мелкая весила триста фунтов. Мог бы поймать и больше, да время поджимало. В Пушечном Проломе не задержишься более двух часов после прилива – вода так и уходит, будто из моря вытащили какую-то пробку. Выходить нужно тем же путем, что и пришел, только приходиться сильнее уповать на Господа – на борту почти тонна рыбы, а под килем не будет и десяти футов. Есть и другой выход, через узкий пролив дальше в рифе. Но об этом я лучше промолчу. С меня хватило одного раза».

И вот теперь мы шли прямо к Пролому. Джимми вел нас точно на его середину.

– О’кей, Джимми, – крикнул я. – Вот мы и приехали. – Я приглушил ход прежде, чем, повернувшись, увидел его гнев.

– Мы почти пришли, черт возьми, – огрызнулся он. – Разве нельзя было подойти ближе?

– Что за недоразумение у вас, ребята? – раздался с нижней палубы голос Гатри.

– Джеймс, мне бы хотелось вам что-то показать, – я подвел его к навигационной карте. Пролом был отмечен на ней лаконично: тридцать футов эхолокации, у него не было названия и рекомендаций по судоходству. Я быстро сделал набросок двух наивысших пиков со стороны пролома и измерил транспортиром угол.

– Вот так, верно? – спросил я его. Он посмотрел мне на пальцы.

– Верно, не так ли? – с упорством повторил я, и он нехотя кивнул.

– Да, это то самое место, – согласился он. Вот тут-то я и рассказал ему о Пушечном Проломе в мельчайших подробностях.

– Но нам непременно надо туда попасть, – сказал он, когда я закончил свою речь, будто не услышал из нее ни слова.

– Никак не выйдет, – отрезал я. – Единственно, куда бы я желал сейчас направиться, так это в Грэнд-Хабор, остров Сент-Мери.

Что касается меня, то я считал контракт расторгнутым. Джимми спустился по лесенке вниз и через считанные минуты вернулся с подкреплением, Матерсоном и Гатри, причем оба были в бешенстве.

– Ты мне только скажи, и я оторву этому ублюдку руку и прихлопну его ее мокрым концом, – смакуя каждое слово, произнес Гатри.

– Парень говорит, что вы идете на попятную, – поинтересовался Матерсон. – Видимо, я что-то не так понял?

Мне пришлось еще раз рассказать о риске, связанном с Пушечным Проломом, и они мгновенно отрезвели.

– Подвезите нас как можно ближе, остальное я проплыву, – умолял меня Джеймс, но я ответил прямо Матерсону.

– Вы его потеряете, это я вам гарантирую. Хотите рискнуть?

Он не ответил, но было понятно, что Джимми для них слишком ценное приобретение, чтобы отважиться на такой риск.

– Ну позвольте мне попробовать, – настаивал Джим. Матерсон покачал головой.

– Если мы не можем войти в Пролом, дайте мне по крайней мере пройти вдоль рифа на буксире, – продолжал Джимми, и я понял, что мы везли на палубе, завернутое в брезент. – Я лишь пройдусь пару раз вдоль рифа и у входа в пролом.

Матерсон вопросительно взглянул на меня. Не часто мне предоставляется возможность, подобно этой, прямо на серебряном подносе. Я знал, что сумею провести «Балерину» на расстоянии плевка от кораллов без всякого риска, но тем не менее изобразил озабоченность.

– Для меня это будет чертовский риск, но если мы согласимся о некой сумме…

Я загнал Матерсона в угол и выудил у него дополнительную сумму – целую дневную оплату в пятьсот долларов, выплаченные авансом. Пока мы улаживали это дело, Гатри помог Джимми развернуть «сани» и отнести их на нижнюю палубу. Я убрал пачку банкнот и пошел налаживать буксир. Сани представляли идеальную конструкцию из пластика и нержавеющей стали. Вместо полозьев у них были плавники, весла и винты, которые контролировались рычагом ручного управления, расположенным ниже пластикового экрана. На носу было кольцо для буксирного каната. Когда «Балерина» потянет сани, Джимми придется лежать на животе за прозрачным экраном, дыша сжатым воздухом из двух емкостей, расположенных на шасси саней. На приборной доске были датчики глубины и давления, компас и таймер. С помощью рычага Джимми мог регулировать глубину погружения, а также отклоняться вправо и влево от хода «Балерины».

– Просто игрушка, – заметил я, и он покраснел от гордости.

– Спасибо, шкипер. Это моя собственная работа, – он уже натягивал резиновый подводный костюм, и пока его голова медленно пролезала сквозь прилипающий капюшон, я успел разглядеть табличку на шасси и запомнить ее содержание «Сделано фирмой „Подводный Мир Норта“, 5, Павильонная Аркада, Брайтон, Сассекс.»

Я выпрямился, как только голова Джимми показалась в отверстии капюшона.

– Пять узлов – неплохая скорость для буксира, шкипер. Если вы будете идти в сотне ярдов от рифа, я смогу подплыть поближе к нему и пройти почти вплотную.

– Прекрасно, Джим, – согласился я.

– Если я подниму желтый сигнал, не обращайте внимания. Я лишь обозначу находку, и мы вернемся к ней позже. Но если я подниму красный сигнал – это тревога. Постарайтесь отвести меня от рифа и подтяните к себе.

Я кивнул.

– Даю тебе три часа, – предупредил я его. – Иначе отлив начнет отходить через пролом, и нам придется уйти.

– О, этого более чем достаточно, – согласился он.

Мы с Гатри подняли сани через борт, и они с шумом упали в воду. Джимми забрался в них и расположился за экраном, поправляя маску и воздушную трубку. Он сделал несколько шумных вздохов и показал мне два больших пальца.

Я мигом поднялся на мостик и включил двигатель. «Балерина» набрала скорость, а Гатри принялся разматывать через корму толстый нейлоновый канат. Сани все удалялись от нас. Наконец, когда веревка длиной в сто пятьдесят ярдов размоталась до конца, сани дернулись и пошли на буксире. Джимми помахал рукой, а я установил «Балерину» на твердые пять узлов. Я описал дугу, приближаясь к рифу, волны нещадно раскачивали «Балерину».

Джимми помахал еще раз, и я увидел, как он наклонил рычаг управления вперед. Вдоль направляющих плавников брызнула пена, сани уткнулись носом в воду и нырнули вглубь. Угол натяжения каната резко изменился, так как сани ушли под воду и повернули к рифу. Канат дрожал от натяжения, как стрела, попавшая в цель, и вода летела от него в разные стороны.

Мы медленно шли вдоль рифа, приближаясь к пролому. Я рассматривал риф с расстояния, не отваживаясь на риск, и представлял, как Джимми, далеко в глубине, молча летит вдоль него, едва не касаясь стены высоких коралловых зарослей. Какое это должно быть необыкновенное ощущение! Я даже завидовал ему, и твердо решил попробовать прокатиться на санях, как только представиться подходящий случай.

Мы миновали пролом, и я услышал крик Гатри. Я бросил быстрый взгляд на корму и увидел, как позади нас закачался большой желтый воздушный шар.

– Он что-то нашел, – кричал Гатри.

Чтобы отметить место, Джимми бросил леску с грузом, и лампочка вспышки автоматически наполнила шар углекислым газом. Я уверенно шел вдоль рифа, и через четверть мили угол натяжения каната стал меньше и сани вынырнули из воды.

Я повернул судно от рифа, чтобы уйти на безопасное расстояние, спустился вниз, чтобы помочь Гатри вытянуть сани. Джимми неуверенной походкой прошел по нижней палубе, и когда он снял маску, губы его дрожали, а глаза горели сумасшедшим блеском. Он схватил Матерсона за руку и потащил его в салон, разбрызгивая морскую воду на столь любимой Чабби палубе. Мы с Гатри намотали канат на катушку и подняли сани на нижнюю палубу. Я вернулся на мостик и снова взял курс на Пушечный Пролом.

Матерсон и Джимми поднялись ко мне на мостик прежде, чем мы достигли Пролома, и Матерсон уже был заражен волнением Джимми.

– Парень хочет попробовать поднять находку, – сказал он, и я не стал спрашивать, что это такое.

– А какие размеры у нее? – спросил я вместо того и посмотрел на часы. У нас в запасе было около полутора часов, прежде, чем отлив начнет откатываться через пролом.

– Не очень большие, – успокоил меня Джимми. – Весит фунтов пятьдесят максимум.

– Ты уверен, Джеймс? А не больше? – я не доверял его энтузиазму, который мог приуменьшить необходимые для этой работы усилия.

– Клянусь!

– Ты хочешь привязать к находке воздушный мешок?

– Да, с его помощью можно ее поднять и оттянуть от рифа.

Я осторожно приблизил «Балерину» к желтому шару, который игриво покачивался в разинутых челюстях пролома.

– Ближе никак не смогу, – я крикнул ему вниз, и он одобрительно замахал рукой. Он вразвалочку прошлепал ластами по корме, поправляя снаряжение. Затем взял два воздушных меха, брезент, в который были завернуты сани, и привязал себя нейлоновым канатом. Я видел, как он с помощью ручного компаса сориентировался на желтый шар, еще раз бросил взгляд вверх на мостик, бултыхнулся через корму и исчез. Под кормой показались белые пузыри из его дыхательной трубки, а потом их цепочка потянулась к рифу. Гатри начал разматывать канат. Я старался удержать «Балерину» на месте, делая небольшие движения взад и вперед, чтобы держаться от рифа не ближе, чем на сто ярдов.

Постепенно пузыри Джимми приблизились к буйку, и он остановился возле него. Он работал в глубине под буйком, и я представлял, как он привязывает с помощью нейлоновых петель воздушные мехи к неведомому предмету. Нелегкая это работа, течение тянет и засасывает ненадутые баллоны. Но прикрепив петли, он уже смог накачивать мехи сжатым воздухом из своего акваланга.

Если Джим правильно оценил размеры находки, ему понадобится лишь слегка подкачать мехи, чтобы оторвать таинственный предмет ото дна, и как только тот всплывет, мы сможем оттащить его в более безопасное место, прежде чем поднимем на борт.

Я удерживал «Балерину» на месте минут сорок, когда внезапно над поверхностью воды выросли два блестящих надутых зеленых холма. Это всплыли мехи Джимми поднял свою находку.

Немедленно рядом с ними из воды показалась обтянутая капюшоном голова Джимми, и он поднял вверх правую руку. Это был сигнал к буксировке.

– Готов? – крикнул я Гатри.

– Готов! – он закрепил канат, и я начал медленно и осторожно отползать от рифа, чтобы не задеть мехи и случайно не выпустить державший их на плаву воздух.

Отойдя ярдов на пятьсот от рифа, я остановил «Балерину» и спустился с мостика, чтобы подтянуть пловца и его великанские мехи.

– Оставайся на своем месте, – рявкнул мне Матерсон, когда я приблизился к трапу. Я пожал плечами и вернулся к штурвалу. Да провались на месте вся ваша компания, думал я. Однако было трудно побороть щекочущее мне нервы волнение, глядя, как они тянут воздушные мехи вдоль судна. Они помогли Джимми подняться на борт, он сбросил с плеч тяжелый акваланг прямо на палубу и поднял маску.

Его голос, резкий и возбужденный, ясно доносился до меня.

– Да, это куш! – кричал Джимми. – Это…

– Внимательней, – предупредил его Матерсон, и Джимми отрезал от себя канат. Они все, задрав вверх головы, уставились на меня.

– Ребята, можете не обращать на меня никакого внимания, – ухмыльнулся я и помахал весело сигарой. Они отвернулись и сбились в кучу, чтобы посовещаться. Джимми говорил шепотом, а Гатри громко воскликнул «Господи!» и шлепнул Матерсона по спине. Затем они что-то выкрикивали и смеялись, подойдя к перилам кормы, и принялись вытягивать на борт воздушные мехи. Получалось это у них довольно неуклюже, «Балерину» сильно качало, а я, сгорая от любопытства, перегибался через перила.

Моей досаде и разочарованию не было границ, когда я увидел, что Джимми предусмотрительно завернул находку в брезент, которым ранее были обернуты сани. Ее подняли на борт в промокшем, наскоро связанном узле. Штука была тяжела, что было заметно по тому, как они с ней обращались, но размеров небольших, не больше «дипломата». Уложив на палубу, они радостно обступили ее. Матерсон улыбнулся мне:

– О’кей, Флетчер, можешь взглянуть.

Сцена была разыграна превосходно. Он сыграл на моем любопытстве как пианист-виртуоз. Мне ужасно хотелось взглянуть, что за штуковину они вытащили из моря. Я, сжав в зубах сигару, стал спускаться по трапу, чтобы присоединиться к их компании. Я был на полпути к передней палубе, на открытом пространстве, и Матерсон все еще улыбаясь, тихо произнес «Давай». Только тогда я понял, что это ловушка. Мои мысли начали крутиться так быстро, что все происходящее я воспринимал, как при замедленной съемке.

Я увидел, что зловещее черное дуло «сорок пятого» в руке Гатри медленно опускается, нацеливаясь мне прямо в живот. Майк Гатри принял снайперскую стойку, вытянув правую руку вперед, и ухмыляясь, щурил свои кошачьи глаза, глядя вдоль тяжелого черного ствола.

Я также увидел, как красивое юное лицо Джимми Норта исказила гримаса ужаса, как он потянулся, чтобы перехватить руку, державшую оружие, но Матерсон, все также улыбаясь, грубо оттолкнул его, и Джим качнулся вместе с «Балериной». Моя голова работала четко и быстро, но это не было последовательностью мыслей – я видел несколько образов одновременно. Я думал, как аккуратно мне подставили капкан – работа профессионалов. Я думал, также, что был самонадеян, полагая, что можно прийти к соглашению с волчьей стаей – для них было проще убить, чем сторговаться. Я думал, что следующим будет Джимми, коль он стал свидетелем этой сцены. Возможно, это было запланировано с самого начала. Мне стало грустно. Я успел полюбить этого парня. Я думал о тяжелой разрывной пуле, которую пошлет «сорок пятый», как она пробьет цель, разрывая ее с силой в две тысячи фунтов.

Указательный палец Гатри обвил курок, и я бросился в сторону, к перилам, все еще сжимая в зубах сигару, но знал, что было поздно. Дуло пистолета в руке Гатри подпрыгнуло вверх, и я заметил его неяркий блеск в лучах солнца. Оглушающий гром выстрела и тяжелая пуля достигли меня одновременно. Грохот оглушил меня, я откинул голову назад, сигара вылетела у меня изо рта, оставляя за собой хвост искр. Удар пули заставил меня согнуться, изгоняя воздух из моих легких, сбил меня с ног и отбросил назад. Я почувствовал, что ударился поясницей с перила. Я не ощутил боли, только сильный шок, от которого все онемело. Удар пришелся в грудь, в этом я был уверен, как и в том, что пуля прошила меня насквозь. Рана была смертельной, в этом не было сомнений. Я ожидал, что сознание мое вот-вот помутится, что я рухну без чувств, погружаясь в черную бездну.

Но, наткнувшись на перила, я опрокинулся назад и полетел за борт головой вниз, навстречу принявшим меня холодным объятиям моря. Это снова привело меня в чувство и, открыв глаза, я увидел серебристое облако пузырей и мягкий зеленоватый свет солнца, проникающий под воду. Мои легкие были пусты – воздух вышел из них от удара пули, и я, инстинктивно потянулся к поверхности за глотком воздуха. К моему изумлению, сознание не покинуло меня, и я понял, что как только вынырну из воды, Гатри не преминет разнести мне череп. Я перевернулся и нырнул глубже, неуклюже работая ногами, и поплыл под брюхо «Балерины».

С пустыми легкими путь показался мне бесконечным. Гладкое белое днище «Балерины» медленно проплывало надо мной, и я отчаянно двигался вперед, удивляясь, что в моих ногах еще оставалась сила.

Внезапно меня окутала темнота – мягкое темно-красное облако, и я чуть было не запаниковал, полагая, что теряю сознание. Но тут же понял, что это моя собственная кровь. Это ее извивающиеся облака окрасили воду. Крошечные рыбки-зебры метнулись со всех сторон сквозь кровь, жадно глотая ее. Я хотел ускорить движение, но рука не слушалась меня. Омертвев, она болталась вдоль тела, а вокруг клубилась кровь. Правая рука сохранила силу, и я греб ею, чтобы выбраться из-под брюха «Балерины». Я проплыл у нее под килем и поднялся, благодаря судьбу, к ватерлинии.

Подплыв к поверхности, я заметил конец нейлонового каната, что болтался с кормы. Небольшая его часть уходила под воду, и с облегчением я ухватился за него.

Вынырнув под кормой «Балерины», я с трудом втягивал в себя воздух. Легкие онемели, воздух приобрел во рту медный вкус, но я сделал вдох. Мое сознание все еще было ясным: сам под кормой, на палубе – волчья стая, а карабин заперт в машинном отсеке. Я потянулся изо всех сил, стараясь намотать конец каната себе на руку. Затем, поднял колени и уперся ступнями в шершавую планку, идущую вдоль ватерлинии. Я знал, что сил у меня хватит лишь на одну попытку. И она должны быть успешной. Сверху до меня доносились их голоса. Они что-то зло кричали друг на друга, но я не обращал внимания, собираясь с силами.

Я подался вверх, работая ногами и одной здоровой рукой. От напряжения у меня потемнело в глазах, а грудь совсем онемела. Однако мне удалось выбраться из воды, перевалившись через перила кормы, я повис на них, как пустой мешок на колючей проволоке. Я лежал так несколько секунд, пока сознание не прояснилось, чувствуя, как теплая липкая кровь стекает ручьем по моему боку и животу. Но это даже подстегнуло меня – я понял, как мало у меня в запасе времени, прежде, чем я рухну без чувств от потери крови. Отчаянно брыкнув ногами, я кувыркаясь, полетел на палубу, ударился головой о рыбацкий стул и зафыркал от новой боли. Мне удалось лечь на бок и взглянуть на свое тело. То, что я увидел, привело меня в ужас. Из меня потоками текла густая, вязкая кровь, собираясь в лужу. Я впился пальцами в палубу, подтягивая себя к рубке, и подтянулся к поручню входа. Еще одним диким усилием я постарался поднять себя вертикально, повиснув на одной руке и упираясь ногами, которые ослабли и едва слушались.

Быстрым взглядом окинув рубку, я посмотрел на переднюю палубу – туда, где все еще стояли трое, сбившись вместе у якорей. Джимми Норт отчаянно пытался снова надеть свой акваланг. На лице его застыло выражение ужаса и гнева, а голос звучал пронзительно. Он что-то кричал Матерсону.

– Вы грязные, мерзкие убийцы! Я нырну и отыщу его. Я вытащу его тело и, да поможет мне Бог, еще увижу, как вас отправят на виселицу.

Даже в моем плачевном положении я не мог не почувствовать прилив восхищения мужеством этого парня. Сомневаюсь, чтобы он догадывался, что и ему была уготована та же участь.

– Это же убийство, хладнокровное убийство! – крикнул он и повернулся к перилам, поправляя на лице маску. Когда Джимми оказался к ним спиной, Матерсон взглянул на Гатри и кивнул. Я попытался криком предупредить его, но из моего горла донесся лишь хрип. Он поднес дуло своего огромного сорок пятого к основанию его черепа, и резиновый капюшон поглотил звук выстрела. Голова Джимми дернулась, пробитая насквозь тяжелой пулей. Она вышла сквозь стекло его маски, разнеся его вдребезги. Сила выстрела повалила Джимми на бок, и он с шумом упал в воду. Затем наступила тишина, в которой звуки ветра и воды казались эхом погремевших выстрелов.

– Он потонет, – спокойно произнес Матерсон. – На нем был пояс для погружения. А нам бы не мешало заняться поисками Флетчера. Я бы не желал, чтобы его выбросило где-нибудь на берег с пулей в груди.

– Он увернулся, этот ублюдок, я не смог уложить его на месте, – возразил Гатри, и я больше ничего не расслышал. У меня подкосились ноги и я плашмя растянулся на палубе. Меня тошнило от шока и ужаса, от струящихся потоков крови.

Я видел смерть в разных жестоких обличьях, но то, как погиб Джимми Норт, потрясало. Внезапно у меня осталось единственное желание, которое я обязан был выполнить пока собственная жестокая смерть не унесет меня.

Я принялся потихоньку пробираться к дверце отделения. Белая палуба простиралась передо мной, как пустыня Сахара, и постепенно я начал ощущать свинцовую руку тяжкой усталости на моем плече. Вскоре я услышал их шаги по палубе надо мной и приглушенный звук их голосов. Они возвращались на нижнюю палубу.

– Секундочек десять, ну, прошу тебя, Господи! – прошептал я. – Больше мне не надо! – хотя и знал, что все напрасно. Они попадут в рубку раньше, чем я открою задвижки, но все равно я упорно подтягивал себя вперед.

На мгновение их шага замерли, затем послышались вновь. Они остановились на палубе, чтобы поговорить, и я моментально почувствовал облегчение, достигнув дверцы машинного отсека. Теперь я сражался с задвижкой. Казалось, она застряла навечно, и я понял, как ослаб. Но сквозь слабость я чувствовал, что злость возвращает меня к жизни. Я дергал задвижки и бил по ним, и наконец они отлетели. С трудом превозмогая усталость, я поднялся на колени. Новые капли алой крови брызнули на пол, когда я наклонился над дверцей. «Подавись собственной печенкой, Чабби», – подумал я невзначай и поднял дверцу. Она поднялась чертовски медленно, неимоверно тяжелая для меня, и я ощутил новые стрелы боли, пронзившие мне грудь там, где рвались раненые ткани.

Упав на живот, я отчаянно пытался нащупать приклад карабина. Наконец, мне удалось ухватиться за него правой рукой. Я устало потянул карабин, но он, казалось, намертво застрял в петлях и не поддавался моим усилиям.

Заслонка с тяжелым грохотом упала назад, и в тот же момент голоса на палубе смолкли. Я представил, как они прислушиваются.

– Давай сюда! – раздался громкий крик, и я узнал голос Матерсона.

В то же мгновение послышался топот бегущих ног, приближающихся к рубке.

– Иисус, вся палуба в крови! – орал Матерсон.

– Это Флетчер! – вторил ему Гатри. – Он вернулся через корму!

И тут мне удалось вытащить карабин из петель. Я едва не уронил его внутрь машинного отсека, только чудом удержав в руках, и перевернулся.

Я присел, держа карабин на коленях, и прижал спусковой крючок большим пальцем. Пот и соленая морская вода текли мне в глаза, мешая смотреть – я впился взглядом в дверь рубки. Матерсон вбежал, сделав несколько шагов, прежде чем заметил меня. Он остановился и, открыв рот, уставился на меня. Его лицо горело от возбуждения, он поднял руки, будто пытаясь защитить себя, и я поймал его на мушку. Бриллиант на его мизинце весело подмигнул мне. Я поднял карабин с колен одной рукой, и его тяжесть показалась мине невыносимой. Как только дуло поднялось до колен Матерсона, я нажал на спуск. С непрерывным оглушающим ревом карабин выплюнул целый рой пуль. Отдача вскинула дуло, и пули прошили тело Матерсона от живота до груди. Они отбросили его назад, к стенке, вспоров его как рыбу, чьи кишки можно выпустить одним движением ножа. Казалось, он начал танцевать резкую, гротескную джигу.

Я знал, что нельзя стрелять до последней пули – мне предстояло еще разделаться с Гатри, но заставить себя сдвинуть палец со спускового крючка я не смог, пули продолжали рвать тело Матерсона, разнося в щепки деревянную обшивку рубки. Внезапно я отпустил палец. Поток пуль иссяк, и Матерсон тяжело рухнул вперед. В рубке пахло порохом и кровью – это был тяжелый, сладковатый и липкий запах.

Гатри, пригнувшись, вбежал в рубку, в его вытянутой вперед правой руке был нацеленный в меня пистолет, из которого он послал только одну пулю. Я сидел прямо посередине рубки. Он мог убить меня с первого выстрела, у него было для этого достаточно времени. Но он торопился, он паниковал и не мог удержать равновесие. Выстрел прогремел у меня в ушах, и тяжелая пуля пронеслась мимо моей щеки. Отдача послала дуло вверх, и пока Гатри вновь наводил его на меня, я успел броситься в сторону и вскинуть карабин. Наверное, у меня оставалось патронов лишь на один раз, но мне повезло. Я не стал целиться, а просто нажал на спуск. Пуля попала Гатри в сгиб правого локтя, повредив сустав так, что пистолет перелетел через его плечо, и, упав на палубу, отлетел к шпигату кормы. Гатри увернулся в сторону, его вывернутая в суставе рука гротескно болталась, но в тот же момент мой карабин замолк.

Мы глядели друг на друга, оба раненые, но старый антагонизм по-прежнему разделял нас. У меня хватило сил подняться с колен и шагнуть в его сторону. Пустой карабин выскользнул у меня из рук. Гатри фыркнул и отвернулся, поддерживая разбитую руку здоровой. Он, шатаясь, направился к лежащему на палубе «сорок пятому». Я знал, что не смогу остановить его. Рана была не смертельной, и я не сомневался, что он стреляет ничуть не хуже с левой руки. И все же я, превозмогая себя, нашел силы перешагнуть через тело Матерсона и выбрался на нижнюю палубу, как раз в тот момент, когда Гатри нагнулся за пистолетом. Мне на помощь пришла «Балерина». Она толчком лишила Гатри равновесия, и пистолет снова отлетел через всю палубу. Гатри повернулся, чтобы броситься за ним, но поскользнулся в луже оставленной мной крови и упал.

Он рухнул тяжело, на искалеченную руку и вскрикнул от боли. Затем, перевернувшись, поднялся на колени и быстро пополз к черному блестящему пистолету.

Снаружи рубки, в специальной подставке, подобно бильярдным киям, стояли длинные гарпуны. Каждый был около десяти футов, с огромным стальным крюком на конце. Чабби отточил наконечники острее стилетов, чтобы они как можно глубже вонзались в тело рыбы, а сила удара отделяла бы голову от позвоночника. Затем рыбу было нетрудно подтянуть за толстую нейлоновую веревку, которая крепилась к гарпуну.

Гатри почти дополз до пистолета в тот момент, когда я открыл перемычку подставки и поднял один из гарпунов. Мой противник схватил пистолет левой рукой, сжимая его изо всех сил и целиком сосредоточившись на оружии. В это время я опять поднялся с колен, держа в одной руке гарпун, вскинув его вверх, целясь в согнутую спину Гатри. Как только острие коснулось его спины, я, нажав что было сил, вогнал гарпун, как можно глубже ему меж ребер. Шок отбросил Гатри на палубу, пистолет снова выпал у него из рук, а от покачивания судна он отлетел еще дальше.

Теперь Гатри кричал, это был душераздирающий вопль агонии – сталь глубоко пронзила его. Я нажал еще сильней пытаясь повредить сердце или легкие, но древко сломалось возле самого лезвия. Гатри снова откатился за пистолетом, в отчаянной попытке схватить оружие. Отбросив рукоять гарпуна, я не менее отчаянно пытался натянуть веревку, чтобы удержать его.

Как-то мне довелось увидеть двух женщин-борцов, сражающихся по колено в черной жиже. Это было в ночном клубе района Сант-Паули, в Гамбурге. И вот теперь мы с Гатри давали то же представление, только вместо грязи мы барахтались в луже крови. Извиваясь, мы катались по палубе, и нас безжалостно мотало из стороны в сторону покачиванием «Балерины».

Наконец, Гатри стал слабеть. Он пытался нащупать здоровой рукой торчащее в его спине лезвие. Однако мне при следующем толчке судна удалось накинуть ему на горло виток веревки и прижать ее конец ногой к подставке рыбацкого стула. Затем я, собрав остатки сил, сделал рывок. В одно мгновение из его горла с шумом вырвался выдох, язык выпал изо рта, тело расслабилось, конечности безжизненно вытянулись, а голова моталась из стороны в сторону от качки «Балерины». Я так устал, что мне было все безразлично. Моя рука непроизвольно разжалась, и веревка выскользнула из нее. Я откинулся назад и закрыл глаза. Забытье окутывало меня, словно саван.

Когда сознание вернулось, мне показалось, что лицо горит, словно обожженное кислотой. Губы распухли, а жажда жгла, как лесной пожар. Я пролежал лицом вверх не менее шести часов под тропическим солнцем, безжалостно палившим меня. Медленно я перекатился на бок и беззвучно заплакал от безграничности боли, пронзающей мне грудь. Я немного полежал без движения, чтобы боль ослабла, и начал исследовать рану. Пуля под углом прошила бицепс левой руки, не задев кости, и вышла, проделав громадную дыру, через трицепс. Сразу после этого она пропахала мне грудь. Рыдая от усилий, я ощупал рану пальцем. Ребро было задето, и ощущалась открытая кость – она была сломана, и на конце ее оставались плоские свинцовые осколки пули, а в обгорелой плоти застряли щепки ребра. Пуля прошла через толстые мышцы спины и вырвалась наружу ниже лопатки, оставив дыру размером с кофейную чашку. Я снова повалился на палубу, тяжело дыша и пытаясь побороть приступы головокружения и тошноты. Мои исследования вызвали кровотечение, но теперь я, по крайней мере, знал, что пуля не задела грудную полость. У меня оставался шанс выжить. Пока же я отдыхал, с грустью разглядывая себя. Мои одежда и волосы запеклись от крови, палуба была залита кровью – она засохла, почернела и блестела на солнце.

Гатри лежал на спине. Остаток гарпуна все еще торчал из него, а на шее болталась веревка. В его животе уже начали собираться газы, он вспух, что придавало мертвецу сходство с беременной женщиной.

Я поднялся на колени и пополз. Тело Матерсона наполовину загораживало вход в рубку – разнесенное на куски пулями оно напоминало изуродованную жертву какого-то хищника. Я переполз через него и заскулил, увидев ледник позади бара.

Я выпил три банки кока-колы подряд, захлебываясь от нетерпения и жажды. Я проливал ледяной напиток себе на грудь, стоная и отфыркиваясь при каждом глотке. Затем я снова прилег отдохнуть, закрыл глаза, и мне захотелось уснуть навсегда.

«Черт, где это мы?» – вопрос вернул меня в чувство. «Балерина» плыла вдоль коварных рифов и отмелей побережья.

Я с трудом поднялся на ноги и добрел до блестящей от крови палубы. За бортом плескались пурпурные воды Мозамбикского пролива, вокруг была чистая линия горизонта, а над ней причудливо громоздились облака, поднимаясь к высокому синему небу. Отлив и ветер отнесли нас далеко на восток, и вокруг было только море.

Ноги не держали меня, я упал и, наверно, проспал какое-то время. Когда я проснулся, в голове у меня немного прояснилось, но рана мучительно онемела. Каждое движение было невыносимым. Ползком на коленях, опираясь на одну руку, я добрался до душевой, где хранилась аптечка. Я сорвал с себя рубашку и влил прямо в рану неразбавленный раствор антисептика. Потом наскоро заткнул раны бинтом и, как умел, сделал повязку, что стоило мне неимоверных усилий. На меня снова накатило головокружение, и я рухнул без чувств на линолеум пола.

Я пришел в себя все еще с неясным сознанием и слабым, как новорожденный младенец. Пришлось как следует повозиться, прежде, чем мне удалось сделать перевязь для больной руки, а путь до мостика показался нескончаемым странствованием, где сменялись то головокружение, то боль, то тошнота.

Двигатель «Балерины» заработал мгновенно. Он заурчал так же нежно, как и прежде.

– Отвези меня домой, любовь моя, – прошептал я и установил ее на автопилот. Я задал ей примерное направление. «Балерина» легла на курс, и я вновь погрузился в забытье, растянувшись на палубе, и был даже раз погрузиться в спасительную темноту.

Должно быть, я проснулся от изменения хода «Балерины». Она больше не раскачивалась на исполинских волнах Мозамбика, а лишь спокойно покачивалась, тихо проплывая по укрытому от ветров морю. Стало быстро темнеть. Я с трудом поднялся к рулю и едва успел, так как впереди, в меркнущем свете, смутно виднелась полоска суши. Заглушив двигатели, я пустил ее в свободное плавание. Она нежно закачалась на мелководье. Я узнал очертания земли – это был Большой Остров Чаек.

Мы прошли мимо пролива, ведущего в Грэнд-Харбор, слегка отклонившись к югу, и приплыли к самой южной оконечности цепочки крохотных атоллов, составляющих группу островов Сент-Мери. Повиснув на руле, я вытянул шею вперед. Завернутый в брезент сверток все еще лежал на передней палубе. Я решил, что должен во что бы то ни стало от него избавиться. Я сам еще толком не понимал почему. Смутно я догадывался, что это должно быть, карта в крупной игре, в которую я оказался втянутым помимо собственной воли. Я знал, что мне нельзя появиться с этим свертком в Грэнд-Харбор на виду у всех. Из-за него убиты уже трое, а мне едва не отстрелили полгруди. В этом брезенте, видимо, спрятано сильнодействующее средство. Чтобы добраться до передней палубы мне понадобилось минут пятнадцать. Я дважды терял сознание, и, когда подполз к свертку, громко рыдал при каждом движении.

Полчаса я напрасно пытался развернуть жесткий брезент и развязать узлы на нейлоновой веревке. Владея только одной рукой с онемевшими и негнущимися пальцами, которые даже нельзя было сжать в кулак, это была напрасная затея. Я снова был близок к обмороку и испугался, что упаду без чувств, пока этот сверток все еще валяется на палубе. Лежа на боку, я по последним лучам солнца определил свое местоположение по отношению к острову. По верхушкам пальм и высшей точке я тщательно запомнил приметы этого места. Затем открыл дверцу в ограждении палубы, через которую обычно втягивали рыбу, и из последних сил стал передвигать сверток. Я прижал к нему обе стопы и подтолкнул к краю. Он упал с тяжелым плеском и мелкие брызги подпрыгнули вверх к моему лицу.

От напряжения рана снова открылась, и свежая кровь просочилась сквозь мою неуклюжую повязку. Я попытался, пересечь палубу, но не смог, и снова потерял сознание, едва добравшись до салона.

Меня разбудило утреннее солнце и жадные крики птиц. Когда я открыл глаза, мне показалось, что солнце чем-то закрыто, оно было темным, словно при затмении. У меня снова померкло в глазах, и когда я попытался пошевелиться, то для этого не нашлось сил. «Балерина» стояла, как-то странно накренившись – возможно, застряла в песке после отлива.

Я глянул вверх. Три чайки с черными спинами, каждая размером с индюшку, сидели рядком на перекладине. Скривив шеи, они смотрели вниз на меня. У них были желтые сильные клювы. Верхняя часть клюва заканчивалась изогнутым ярко-красным крюком. Они наблюдали за мной блестящими черными глазками, и от нетерпения распушали перья. Я пытался прогнать их криком, но губы мои едва шевелились. Я был совершенно беспомощен, понимая, что с минуты на минуту они бросятся к моим глазам. Они всегда кидались в глаза.

Одна из чаек набралась смелости и, расправив крылья, опустилась на палубу возле меня. Затем, сложив крылья, она вперевалочку сделала ко мне несколько шагов и мы пристально посмотрели друг на друга. Я еще раз попробовал закричать, но не смог выдавить из себя ни звука, а чайка подошла еще ближе, вытянув шею и открыв уродливый клюв. Она издала скрипучий угрожающий крик. Мне показалось, что все мое измученное тело подалось в сторону от птицы. Внезапно тон криков изменился, и воздух наполнился шумом крыльев. Птица, за которой я наблюдал, прокричала снова, но уже разочарованно, и поднялась в воздух. Я почувствовал на лице движение воздуха от взмахов ее крыльев.

Наступила долгая тишина. Я лежал на грязной палубе, пытаясь побороть приступы головокружения. Внезапно откуда-то раздались скрипящие звуки. Я поднял голову им навстречу, и в тот же момент на уровне палубы показалось шоколадное лицо. Нас разделяло лишь два фута.

– Боженьки мои, – раздался знакомый голос. – Да это же мистер Харри!

Позже я узнал, что Хенри Уоллес, охотник за черепахами с Сент-Мери, разбил бивуак на одном из атоллов и, поднявшись утром со своего сделанного из соломы ложа, увидел «Балерину», стоящую, уткнувшись в песок отлива, а вокруг тучей кружились чайки. По мокрому песку он добрался до судна, перелез через перила, и его взгляду предстала жуткая бойня на палубе «Балерины». Мне хотелось сказать ему, как я был благодарен увидеть его здесь, был готов пообещать ему бесплатное пиво до конца его дней, но вместо этого я расплакался; слезы поднимались к моим глазам, будто из неиссякаемых колодцев. Сил громко рыдать не было.

– Ну, это всего лишь царапина, – произнес доктор Нэбб. – Абсолютно никакого повода для беспокойства.

И он решительно потрогал рану.

У меня от боли перехватило дыхание, а он еще ощупывал мне спину. Если бы у меня хватило сил, я бы летел с больничной койки что было духу, но лишь слабо простонал.

– Послушай, Док. Разве тебя не учили, что существует морфий и прочая ерунда, еще тогда, когда ты чуть не завалил свой диплом? – осведомился я, скрипя зубами.

Нэбб обошел меня и взглянул мне в лицо. Он был пухлый, с красной физиономией – лет под пятьдесят; волосы и усы посвечивали сединой. Его дыхание подействовало на меня как анестезия.

– Харри, дружок, эти вещи стоят денег – а ты кто такой, скажи, у тебя что – государственная страховка, или ты частный пациент?

– Я только что сменил статус – теперь я частный.

– Верно, – согласился Нэбб. – Человек с положением в обществе.

Он кивнул сестре:

– Ну что ж, дорогая, придется дать мистеру Харри чуть-чуть морфина, прежде, чем мы продолжим.

И пока он ждал, когда приготовят укол, продолжал подбадривать меня:

– Прошлой ночью мы влили в тебя целых шесть пинт крови, ты почти пересох. Пришлось наполнить тебя, как губку.

Вряд ли можно было ожидать, чтобы на Сент-Мери практиковали медицинские светила. Я бы мог поверить даже в то, что он, как ходили слухи по острову, работает в паре с владельцем похоронного бюро Фредом Кокером.

– И долго вы намерены держать меня здесь, Док?

– Не больше месяца.

– Месяц? – я попытался привстать, но две сестры удержали меня, что, кстати, было нетрудно сделать.

– Месяц это слишком, ведь сейчас самый сезон. На следующей неделе у меня новые клиенты, – запротестовал я.

Сестра уже торопилась ко мне со шприцем.

– Вы хотите меня разорить? Я не могу упустить ни одного клиента.

Сестра вводила в меня иглу.

– Харри, старина, забудь о сезоне. Тебе не придется снова ловить рыбу, – и Нэбб принялся выбирать из меня осколки кости и кусочки свинца, что-то весело напевая себе под нос. Морфин смягчил боль – но не мое отчаяние. Если мы с «Балериной» упустим полсезона, дальше мы не протянем. Я снова окажусь в финансовых тисках. Черт, как я ненавижу деньги. Вскоре я оказался завернут в чистые белые бинты и добавил солнца в улыбке.

– Возможно, вы слегка потеряете способность владеть левой рукой, Харри, детка. Не исключено, что она останется слабее и будет плохо слушаться, но у вас зато будут замечательные шрамы, чтобы хвастать перед девушками… Он окончил перевязку и повернулся к сестре:

– Меняйте повязку каждые шесть часов, промывайте эузолом и давайте обычную дозу антибиотика каждые четыре часа. Три могадона сегодня, а завтра я посмотрю его во время обхода.

Он обернулся, улыбаясь мне. Его улыбка обнажила плохие зубы под неряшливыми усами:

– Вся полиция собралась под дверями этой палаты. Мне придется сейчас их впустить.

Нэбб направился к двери, затем остановился, усмехнувшись:

– Ну и отделал ты этих двоих – прямо размазал по всей картине. Хорошо стреляешь, Харри, детка.

Инспектор Дейли явился облаченный в безукоризненно отглаженную форму цвета хаки, накрахмаленную и только что из стирки. Кожаные ремни были начищены до блеска.

– Добрый день, мистер Флетчер. Я пришел взять у вас показания. Надеюсь, у вас найдется для этого достаточно сил.

– Я чувствую себя просто великолепно, инспектор. Ничто обычно не бодрит так, как пуля в грудной клетке.

Дейли обернулся к констеблю, что следовал за ним и знаком приказал присесть на стул у моей кровати. Тот сел и приготовил блокнот для стенографирования, сказав при этом сочувственно:

– Сожалею, что вы ранены, мистер Харри.

– Спасибо, Уолли, но видел бы ты этих двоих.

Уолли был одним из племянников Чабби, и его мать стирала мне белье. Это был высокий, сильный, темнокожий симпатичный парень.

– Я видел их, – сказал он. – Это, конечно, что-то!

– Если вы готовы, мистер Флетчер, – жестко прервал Дейли, не одобряя нашу болтовню, – мы начнем.

– Начали, – сказал я и приготовился произнести новую версию. Как и все хорошие рассказы, он был абсолютно правдив и точен, опущены лишь некоторые детали. Я не упомянул о свертке, который Джеймс Норт поднял, а я затопил у Большого Острова Чаек. Не сказал я и о том, в каком месте мы вели поиски. Дейли, конечно, это интересовало, и он постоянно возвращался к этому.

– Но что они искали?

– Не имею понятия. Они соблюдали предосторожность, чтобы не проболтаться.

– Так где же это произошло? – настаивал он.

– В районе за рифом Селедочной Кости, южней мыса Растафа. – От Пушечного рифа это было миль пятьдесят.

– Вы бы могли точно указать место, где они ныряли?

– Не думаю, могу ошибиться на несколько миль. Я лишь следовал их указаниям.

Дейли задумчиво жевал свой шелковистый ус.

– Хорошо. Вы уверены, что они напали на вас без предупреждения?

Я кивнул.

– Зачем это они сделали? Почему пытались убить вас?

– Мы этот вопрос как-то не обсуждали. Я не имел возможности спросить их об этом.

Я снова почувствовал слабость и усталость и не хотел рассказывать дальше, боясь проболтаться: «Когда Гатри начал стрелять в меня из своей пушки, я полагал, что он не намерен вести со мной беседы».

– Здесь не до шуток, Флетчер, – сухо произнес Дейли, а я позвонил в колокольчик над моей головой. Сестра, должно быть, уже ждала у двери.

– Сестра, я чувствую себя архискверно.

– Вам придется уйти, инспектор, – она повернулась как наседка, к двум полицейским и выдворила их из палаты. Затем подошла поправить мне подушку. Она была симпатичным созданием с огромными темными глазами. Ее осиную талию перетягивал ремень, еще более подчеркивающий красивую пышную грудь, на которой у нее были прицеплены значки и медали. Блестящие каштановые локоны выбивались из-под кокетливой форменной шапочки.

– Как тебя зовут? – прохрипел я.

– Мэй.

– Сестричка Мэй, почему я никогда не встречал тебя раньше? – спросил я, когда она наклонилась, чтобы поправить мне простыни.

– Должно быть, плохо смотрели, мистер Харри.

– Ну, зато, теперь насмотрюсь, – белая накрахмаленная блузка была лишь в нескольких дюймах от моего носа. Сестра быстро выпрямилась.

– Говорят, вы сущий дьявол, – сказала она. – Я знаю, что мне не наврали. – Однако она улыбнулась: – А теперь спите. Вам надо поправляться.

– Да, у нас еще будет время поговорить, – сказал я, и она рассмеялась.

В течение следующих трех дней у меня было достаточно времени для размышлений. Посетителей ко мне не пускали до тех пор, пока было не начато официальное расследование. Дейли выставил у дверей моей палаты охранника, и я уже не сомневался, что мне выдвинут обвинение в самом что ни на есть жутком убийстве.

Моя палата была прохладной и полной свежего воздуха. Из окна открывался изумительный вид на лужайки и стоящие в отдалении баньяны, а за ним виднелись увенчанные пушками мощные стены форта. Пища была здоровой, с обилием рыбы и фруктов, а сестрица Мэй стала мне близким, если не самым лучшим, другом. Она даже как-то раз пронесла для меня бутылку «Чивас Регал», которую мы спрятали в судне. От нее я узнал, как всполошился весь остров из-за доставленного мной в Гренд-Харбор груза. Она также рассказала мне, что Гатри и Матерсона похоронили на следующий день на старом кладбище. В этих широтах труп быстро портится. За эти три дня я решил, что будет лучше, если сверток, который я утопил возле Большого Острова Чаек, еще полежит некоторое время на дне. Я был уверен, что отныне за мой будет следить множество глаз, и положение мое было незавидным. Я не знал кто будет следить и почему. Мне следует опуститься на дно и не высовываться до тех пор, пока я не пойму, где меня может подстерегать следующая пуля. Не нравилась мне эта игра. Меня могут убрать. Нет, я должен следить за ситуацией.

Я также много размышлял о Джиме Норте, и каждый раз меня охватывала странная грусть. Я пытался убедить себя, что он лишь случайный незнакомец на моем пути, но это не помогало. В этом была моя слабость, которой я должен остерегаться. Я стал очень быстро привязываться к людям. Я всегда старался действовать в одиночку, избегая привязанностей, и после нескольких лет тренировки мне это стало удаваться. Редко кто мог проникнуть под мою броню, как это сделал Джимми Норт.

К концу третьего дня я почувствовал себя намного сильней, я уже мог самостоятельно садиться в постели, испытывая при этом лишь умеренную боль.

В моей палате проводили официальное дознание. Это было закрытое заседание, на которое собрались лишь главы законодательной, юридической и исполнительной властей Сент-Мери.

Сам Президент, облаченный в черный костюм и белоснежную рубашку, с серебристым венцом вокруг лысины, председательствовал на этих заседаниях. Ему помогал судья Харкнесс – высокий, худой, загорелый до черноты, а инспектор Дейли представлял исполнительные органы. Важнейшей заботой Президента был мой комфорт и здоровье. Я был одним из его ребят.

– Прошу вас, не утомляйте себя, мистер Хари. Если вам что-то необходимо, спрашивайте, не стесняйтесь Мы ведь здесь лишь за тем, чтобы услышать вашу версию. Пожалуйста, не надо волноваться. С вами ничего не произойдет.

Инспектор Дейли хмурился, видя как подследственного объявляют невиновным еще до суда. Я еще раз повторил свою историю и, пока я говорил, Президент делал одобрительные замечания, каждый раз, когда я останавливался, чтобы перевести дыхание, а когда я закончил рассказ, он затряс головой от удивления.

– Я вам только одно хочу сказать, мистер Харри: не много найдется людей, которые бы с такой отвагой и мужеством противостояли бандитам, как это сделали вы. Верно, джентльмены?

Судья Харкнесс охотно согласился, а инспектор Дейли промолчал.

– И это действительно были бандиты, – продолжал он. – Мы послали их отпечатки пальцев в Лондон, и сегодня нам сообщили, что они прибыли сюда по фальшивым паспортам, оба они зарегистрированы в Скотланд-Ярде. Бандиты оба. – Президент взглянул на судью Харкнесса: – У вас есть вопросы, судья?

– Не думаю, мистер Президент.

– Прекрасно, – с радостью кивнул тот. – Ваше мнение, инспектор?

Дейли достал отпечатанный на машинке лист. Президент не стал скрывать своего раздражения:

– Мистер Флетчер еще очень болен, инспектор. Я надеюсь, что ваши вопросы действительно важны…

Инспектор на минуту задумался, а Президент также живо продолжал:

– Хорошо, мы все одного мнения. Наше заключение – смерть в результате несчастного случая. Мистер Флетчер действовал в целях самообороны и посему не несет никакой ответственности за содеянное. Против него не будет выдвинуто никаких обвинений. – Он обернулся к сидящей в углу стенографистке: – Вы это записали? Отпечатайте и пришлите мне копию на подпись. – Затем он встал и подошел к моей кровати.

– Вы скоро поправитесь, мистер Харри. Я жду вас к обеду в Доме Правительства, как только вы будете себя хорошо чувствовать. Я желал бы еще раз услышать вашу историю

В следующий раз, когда я предстану перед судом, а это непременно произойдет, – я буду надеяться на такое же снисхождение.

Меня официально признали невиновным, разрешили принимать посетителей.

Чабби с супругой пожаловали парой, наряженные в свое стандартное платье номер 1. Миссис Чабби испекла непревзойденные банановые пирожные, зная мою к ним слабость. Чабби был ужасно рад видеть меня живым и поэтому разрывался между облегчением и гневом, по поводу того, что я натворил с «Балериной». Сердито глядя на меня, он высказал все, что думает по этому поводу.

– Ни за что не удается вычистить палубу. Она, парень, промокла насквозь. А твой проклятый карабин разнес вдребезги всю обшивку салона. Мы с Анджело работаем уже третий день, и надо будет еще столько же.

– Прости, Чабби, когда в следующий раз мне придется в кого-то стрелять, я попрошу его встать к перилам.

Я знал, что стоит Чабби закончить ремонт деревянных частей, никто не заметит, где же раньше были повреждения.

– Ладно, а когда тебя выпишут? Такая рыба сейчас идет, Харри!

– Совсем скоро, Чабби, этак через недельку.

Чабби фыркнул:

– А знаешь, Фред Кокер дал телеграммы всем твоим клиентам – ты, мол, тяжко болен, и все заказы передал Мистеру Колмену. – Я вышел из себя.

– Передай Фреду Кокеру, чтобы его черная задница явилась сюда собственной персоной, да поживее!

У Дика Колмена был договор с «Хилтоном». Они купили ему два рыболовных судна, на которые Колмен пригласил откуда-то парочку шкиперов. Никому из них не удавалось поймать настоящую рыбу, не было у них рыбацкого чутья. Дик с трудом добывал себе клиентов, и я был готов поклясться, что Фред получил хорошенькую компенсацию за то, что отдал ему мои заказы. Кокер появился на следующее утро.

– Мистер Харри, доктор Нэбб сказал мне, что вы не сможете выйти в море до конца сезона. Я не имею права подводить клиентов – чтобы они прилетев сюда за шесть тысяч миль, нашли вас на больничной койке. Я не мог себе этого позволить, мне надо заботиться о своей репутации.

– Мистер Кокер, ваша репутация воняет также, как те жмурики, которых вы держите в задней комнате, – произнес я, а он глуповато улыбнулся мне из-за золотой оправы очков. Но он безусловно был прав. Еще долго придется ждать, пока, наконец, я смогу повести «Балерину» в погоню за рыбой.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, мистер Харри. Как только вы поправитесь, я организую вам несколько выгодных клиентов.

Он снова завел речь о ночных вояжах: его комиссионные на этот раз будут около семисот пятидесяти долларов. Даже в моем плачевном состоянии я мог бы за это взяться – просто морская прогулка на «Балерине» туда и назад, если, конечно, сойдет гладко.

– Забудьте об этом, мистер Кокер. Я уже говорил не раз – я только ловлю рыбу и все.

Он кивнул, улыбнулся и продолжал гнуть свое, как будто меня и не слышал.

– О вас постоянно спрашивает один ваш старый клиент.

– Тело? Ящик? – спросил я. «Телом» называлась незаконная перевозка людей на или с континента. Обычно это были спасающиеся бегством политики, которых преследовал целый взвод, или наоборот, политики, вдохновленные идеей радикально изменить правящий режим. В ящиках обычно перевозилось оружие – это была торговля в одном направлении. В старые добрые времена это называлось «бег с ружьем». Кокер кивнул и сказал: «Пять, шесть, бревна есть». В этом контексте под бревнами имелись в виду идущие на слоновую кость бивни. Обширная, хорошо организованная браконьерская сеть методично стирала с лица африканского континента несчастных животных, нашедших последний приют в заповедниках и на племенных землях Восточной Африки. Восток ненасытно поглощал слоновую кость, поддерживая на нее высокие цены. Требовались лишь быстрая лодка и хороший шкипер, чтобы отправить ценный груз из устья какой-нибудь речушки, через полные опасностей прибрежные воды туда, где большое океанское судно уже поджидало посреди Мозамбикского пролива.

– Мистер Кокер, – произнес я устало, – я уверен, что ваша матушка никогда не знала имени вашего отца.

– Его звали Эдвард, мистер Харри, – он изобразил на лице улыбку.

– Я поставлю клиента в известность, что ставки существенно возросли. Нельзя забывать инфляцию и рост цен на дизельное топливо.

– Так сколько?

– Семь тысяч за вылазку. – Это было не так уж много, если учесть пятнадцать процентов комиссионных Кокера. К тому же, кое-что причиталось инспектору Дейли, чтобы его зрение и слух временно потеряли свою остроту. Ну, а кроме того, Чабби и Анджело также полагалась премия за риск – по пятьсот долларов каждому за ночной пробег.

– Забудьте об этом, мистер Кокер, – не слишком убедительно произнес я. – Организуйте лишь парочку клиентов на рыбную ловлю.

Но он знал, что мне будет трудно отказаться от этой затеи.

– Как только вы наберетесь сил для рыбалки, я вам кого-нибудь подброшу. Ну а пока, когда бы вы хотели выйти в море ночью? Давайте договоримся – через десять дней, не считая сегодняшнего. Будет высокий прилив и хорошая луна.

– Ладно, – произнес я отрешенно, – через десять дней.

Приняв позитивное решение, я еще быстрее пошел на поправку. Пребывал я в прекрасном физическом состоянии, и поэтому, наверное, зияющие раны на руке и спине, затягивались удивительнейшим образом.

Шестой день моего выздоровления стал своеобразным рубежом. Сестрица Мэй мыла меня в постели, обмакивая мягкую ткань в мыльный раствор, когда вдруг мои физические достоинства продемонстрировали себя со всей наглядностью. Даже я сам, кому этот феномен вовсе не был не знаком, был впечатлен, а сестрица Мэй так смутилась, что голос ее перешел в хриплый шепот.

– Иисус, ваши силы вернулись к вам!

– Сестрица Мэй, скажите, можно, ли по-вашему, такое напрасно тратить? – спросил я, но она решительно покачала головой.

С этого дня я стал с большим оптимизмом взирать на мое положение, и не удивительно, что таинственный сверток, лежавший где-то около Большого Острова Чаек, не выходил у меня из головы. Я чувствовал, что мои благие намерения становятся более шаткими.

– Я только взгляну, – сказал я себе. – Только удостоверюсь, что пыль улеглась.

Мне уже разрешили вставать на несколько часов, и я горел нетерпением снова взяться за дело. Даже трогательная забота сестры Мэй не могла заглушить пробуждающуюся во мне энергию. Нэбб не переставал удивляться.

– Вы хорошо идете, Харри, старина. Раны затягиваются, еще неделя, не больше.

– Неделя! К черту! – решительно произнес я. Через семь дней я должен был выйти в ночной рейс. Кокеру не составило труда организовать его, а я уже крепок как кремень. Мне этот рейс был нужен позарез.

Моя команда навещала меня каждый вечер, и я получал доклад о том, как продвигаются дела на «Балерине». Однажды Анджело пришел раньше обычного, облаченный в свой традиционный костюм для ухаживания – ковбойские сапоги и все такое, но он был до неузнаваемости притихший и не один. Девушка, что пришла с ним, работала в младшей группе правительственной школы, которая располагалась рядом с фортом. Я знал ее достаточно хорошо, чтобы обменяться улыбкой при встрече на улице. Миссис Эдди однажды сделала для меня вывод о ее характере: «Хорошая девушка эта Джудит. Не такая вертихвостка, как некоторые. Какому-то парню повезет с женой».

Она была симпатичной, с тонкой гибкой фигурой, одета аккуратно и довольно консервативно. Она смущенно улыбнулась мне:

– Как дела, мистер Харри?

– Привет, Джудит. Здорово, что ты пришла, – я взглянул на Анджело, не в состоянии сдержать улыбку. Он не решался встретить мой взгляд и краснел, подыскивая слова.

– Мы с Джудит решили пожениться, – выпалил он наконец. – Хотел сообщить тебе об этом, босс.

– Ты думаешь, что сможешь удержать его под контролем, Джудит? – я засмеялся, придя в полный восторг.

– А вы понаблюдайте за мной, – сказала она, сверкнув темными глазами, и мой вопрос оказался излишним.

– Чудесно, я произнесу речь на вашей свадьбе, – заверил я их. – А ты позволишь Анджело и дальше работать у меня?

– У меня и в мыслях не было останавливать его, – успокоила она меня, – вы даете ему хорошую работу.

Они задержались у меня еще на час и когда, наконец, ушли, я почувствовал небольшой укол зависти. Должно быть, чертовски приятно иметь кого-то, кроме самого себя. Я думал, что когда-нибудь и я рискну, если найду ту, что окажется для меня единственной. Затем я отогнал эту мысль, доверившись вновь инстинкту самосохранения. Женщин так много, но где гарантия, что выбор окажется удачным?

Нэбб выписал меня на два дня раньше. Одежда болталась на мне, как на вешалке – я потерял около десяти килограмм, а мой загар вылинял до грязно-желтого цвета. Под глазами были синяки, а сам я был слаб, как младенец. Рука болталась в петле, раны все еще были открыты, но я уже мог самостоятельно поменять повязку. Анджело приехал за мной в больницу на пикапе и ждал, пока я прощался на ступенях с сестрицей Мэй.

– Была рада с вами познакомиться, мистер Харри.

– Зайди ко мне как-нибудь в ближайшее время. Я приготовлю на гриле крабов, и мы выпьем немного вина.

– Мой контракт заканчивается на следующей неделе. Я возвращаюсь домой в Англию.

– Что же, будь счастлива, – ответил я, а что мне еще оставалось?

Анджело довез меня до причала, и я целый час провел с Чабби, наблюдая, как идет ремонт «Балерины».

Ее палубы сверкали белизной, все деревянные части были заменены на новые, причем так искусно, что я не мог найти стыков.

Мы совершили на ней прогулку по проливу до самого Бараньего Мыса, и я не мог скрыть радости, снова чувствуя под ногами ее легкое покачивание и слыша нежное урчанье ее моторов. Домой мы вернулись уже в сумерках, поставили ее на якорь и посидели в темноте на мостике, потягивая пиво прямо из банки и о чем-то болтая. Я рассказал им, что на следующую ночь нам предстоит ночная вылазка, и они спросили, что и куда мы везем. И все было решено, никто не стал спорить.

– Пора идти, – наконец, произнес Анджело. – Мне надо встретить Джудит после вечерней смены.

Мы погребли к берегу в шлюпке. Возле моего старого пикапа, позади склада ананасов, стоял полицейский лендровер, и когда мы подошли ближе, из него вылез Уолли, молодой констебль.

– Вынужден вас побеспокоить, мистер Харри, но инспектор Дейли желает видеть вас в форте. Он говорит, что по срочному делу.

– Черт, – проворчал я. – Как будто нельзя подождать до утра.

– Он говорит, что нельзя, мистер Харри. – Уолли говорил извиняющимся тоном, и я последовал за ним.

– О’кей, я поеду следом на пикапе, но сперва подвезу Чабби и Анджело.

Я подумал, что Дейли хочет поторговаться на счет своей доли за невмешательство. Обычно это обговаривал Фред Кокер, но я догадывался, что Дейли с каждым разом поднимает стоимость своей чести. Я вел пикап одной рукой, придерживая руль коленом, если мне было необходимо здоровой рукой переключить скорость. Ориентировался я только по красным огонькам лендровера Уолли, который, протарахтев, через подъемный мост, наконец остановился во дворе форта.

Мощные каменные стены были построены рабами в середине восемнадцатого века, и из их широких бойниц, обращенных к проливу и входу в Грэнд-Харбор, были нацелены длинные тридцатишести фунтовые пушки. Одно крыло форта использовалось как штаб-квартира полиции острова, тюрьма и арсенал, остальные помещения занимали правительственные офисы, апартаменты Президента и правительства.

Мы поднялись по парадным ступеням в кабинет дежурного, и Уолли провел меня куда-то через боковую дверь, затем по коридору, вниз по другому коридору и снова вниз по каменным ступеням. Я никогда не был здесь, внизу, и был заинтригован. Каменные стены были не менее двадцати футов в толщину, видимо, раньше здесь был пороховой склад. Я уже почти ожидал увидеть Франкенштейна, выглядывающего из-за толстых дубовых дверей. Двери эти потемнели от времени и были обиты железом. Они находились в конце коридора, и мы вошли в них. Франкенштейна за ними не оказалось, но тот, кто нас встретил вряд ли был намного лучше того монстра. Сам инспектор Дейли ожидал нас с еще одним констеблем. Я сразу же заметил, что на боку у них висело оружие. Комната была пуста, если не считать деревянного стола и четырех стульев. Стены были каменными и ненакрашенными, пол тоже каменный. В глубине комнаты начинался коридор, который вел к камерам. Комнату освещали голые лампочки в сто ватт, свисающие с черного провода, протянутого через балки потолка. Лампочки отбрасывали резкие черные тени в неправильные углы комнаты.

На столе лежал мой карабин. Я уставился на него, ничего не понимая. Позади меня Уолли закрыл тяжелую дубовую дверь.

– Мистер Флетчер, это ваше оружие?

– Ты прекрасно знаешь, что мое, – ответил я в сердцах, – какую, к черту, игру ты затеял, Дейли?

– Харолд Делвилл Флетчер, я объявляю, что вы арестованы за незаконное владение оружием категории «А», а именно, не имея на то лицензии, вы хранили у себя карабин типа «FN», серийный номер 4163215.

– Ты совсем спятил, – сказал я и рассмеялся. Мой смех пришелся ему не по душе. Его тонкие губы приняли под усами надутое выражение обиженного ребенка, и он кивнул констеблям. Они, видимо, уже получили инструкции, и сразу же вышли через дубовые двери.

Я услышал, как щелкнули засовы, и мы с Дейли остались наедине. Он стоял на достаточном расстоянии от меня, но я услышал, как он отстегнул крышку кобуры.

– А знает ли об этом его Превосходительство, а, Дейли? – спросил я, все еще улыбаясь.

– Его Превосходительство покинул остров в четыре часа пополудни, чтобы принять участие в конференции глав стран Содружества в Лондоне. Его не будет еще две недели.

Улыбка сошла с моего лица. Это была сущая правда.

– А пока я имею все основания полагать, что безопасность государства нуждается в защите.

Он улыбнулся, но это была деланная, неестественная улыбка.

– Перед тем, как продолжить, я хочу заверить вас еще раз в серьезности моих намерений.

– Я вам верю, – ответил я.

– В моем распоряжении две недели, Флетчер. Эти стены достаточно толсты, и ты можешь шуметь, как угодно.

– Ты чудовищная куча дерьма, вот ты кто!

– Я предлагаю тебе один из двух возможных выходов отсюда. Или мы придем к взаимному соглашению, или я буду вынужден пригласить Фреда Кокера, чтобы он забрал тебя отсюда в ящике.

– И каковы твои условия, недоносок?

– Я хочу точно знать – именно точно! – куда направлялись твои клиенты и где они ныряли, прежде чем ты их пристрелил.

– Я уже говорил – неподалеку от мыса Растафа. Точное место я указать не могу.

– Флетчер, ты можешь найти какое угодно место с точностью до дюйма. Это твой шанс на спасение. Не упусти его. Ты это знаешь, я это знаю. И они это знали, иначе бы не пытались убрать тебя.

– Инспектор, иди ты в задницу, – ответил я.

– Более того, вы никогда не были у мыса Растафа. Вы работали севернее, ближе к континенту. Я поинтересовался и получил некоторые сведения о вашем передвижении.

– Я повторяю, мы были у мыса Растафа, – настаивал я.

– Ну что ж, – кивнул он. – Смею полагать, что ты не такой уж крепкий орешек, каким кажешься на первый взгляд. Иначе я обещаю тебе долгие неприятные ощущения. Но прежде, чем мы начнем, не стоит терять время на ложные факты. Я продержу тебя здесь, пока все доподлинно не проверю – у меня впереди две недели.

Мы пристально посмотрели друг на друга, и у меня по телу поползли мурашки. Я понял, что Питер Дейли решил получить от этой процедуры максимум удовольствия. На его лице появилось выражение предвкушения, а глаза слегка помутились.

– У меня большой опыт ведения допросов, как ты знаешь, еще со времен Малайи. Обожаю это занятие – такое многогранное дело. Часто самые крепкие раскалываются первыми, а всякая мелочь держится упорно.

Это была подначка. Было заметно, как его охватывает предвкушение чужой боли. Его дыхание стало более глубоким и учащенным, а на щеках выступил румянец.

– Безусловно, сейчас ты, Флетчер, физически не в лучшей своей форме. Возможно, порог боли после всех твоих приключений у тебя снизился. Поэтому я полагаю, что у меня не займет долго времени…

Было заметно, что он сожалел об этом. Я собрался, приготовившись броситься на него.

– Нет, – оборвал он. – Не надо этого, Флетчер. – Он положил руку на оружие. Нас разделяло футов пятнадцать. Я владел только одной рукой, был слаб, и позади меня были запертые двери и два вооруженных констебля. Я расслабился и поник.

– Вот это уже лучше, – снова ухмыльнулся он. – А теперь, видимо, нам придется приковать тебя наручниками к стене камеры и приступить к делу. Когда ты устанешь, не стесняйся, скажи нам об этом. Я также полагаю, что ты согласишься со мной, что мой электрический прибор прост в обращении, но весьма эффективен. Это всего лишь двенадцативольтовая батарея от автомобиля. Я присоединяю полюса к некоторым интересным частям тела…

Он протянул руку к чему-то за спиной, и я только что заметил на стене кнопку электрического звонка. Он нажал ее, и за дубовой дверью слабо звякнул звонок. Затворы открылись, и снова вошли два констебля.

– Отведите его в камеру, – приказал Дейли, но констебли слегка замешкались. Было видно, что такие приказы для них в новинку.

– Пошевеливайтесь! – рявкнул Дейли, и они стали по обе стороны от меня. Уолли легонько положил мне руку на больное плечо, и я позволил им отвести меня к камерам. Дейли шел впереди. Я решил попробовать свой шанс с Уолли, а вдруг что-то выйдет.

– Как твоя матушка, Уолли? – спросил я, как бы невзначай.

– С ней все в порядке, – ответил он в замешательстве.

– Получила ли она мой подарок, что я послал ей ко дню рождения?

– Да, получила. – Я отвлек его, как того и хотел.

Мы поравнялись с Дейли. Он стоял у дверей, ведущих в камеры, ожидая, когда мы пройдем, и постукивал по бедру резиновой палкой. Констебли вели меня почтительно, почти не придерживая, неуверенные в своих действиях. Я сделал шаг в сторону, слегка толкнув Уолли. Он на мгновение потерял равновесие, и я был свободен. Ни один из них не был готов к такому повороту событий. Я успел сделать три шага, когда, наконец, до Дейли дошло, что происходит. Я толкнул его коленом, сообщая удару весь вес моего тела. Удар пришелся ему ниже пояса, это было превосходное сильное попадание. Какую бы цену мне не пришлось платить за это удовольствие, она не была бы слишком высока.

Дейли оказался сбитым с ног, взлетев при этом на восемнадцать дюймов в воздух, а затем с размаха налетел спиной на решетку камеры. Он согнулся, прижав руками низ живота, и заскулил. Этот звук напомнил мне свист пара из чайника. Дейли все еще сидел скрючившись, когда я приготовился нанести ему второй удар в лицо. Меня так и подмывало вышибить ему одним ударом все зубы, но констебли уже пришли в себя и подскочили, чтобы оттянуть меня в сторону. Теперь они не церемонились и выкручивали мне руки.

– Зачем вы это сделали, мистер Харри? – сердито крикнул Уолли. Его пальцы впились мне в бицепсы, и я от боли сжал зубы.

– Сам Президент признал, что я не виновен, Уолли. Ты это знаешь, – крикнул я в ответ. Дейли уже выпрямился, хотя его лицо все еще было перекошено от боли, а руки прижаты к животу.

– Это все подстроено, – я знал, что на разговоры у меня остались считанные секунды. Дейли, качаясь, направлялся ко мне, играя палкой. Его рот был разинут, он вновь пытался заговорить.

– Если он отправит меня в камеру – он убьет меня, Уолли.

– Заткнись! – завизжал Дейли.

– Он бы не посмел, если бы Президент не уехал.

– Да заткнись же ты! – Дейли размахнулся резиновой дубинкой, и она зашипела, как кобра. Он специально нацелился на мои раны, и удар по силе не уступал пистолетному выстрелу.

Боль была неописуемая, я сжался и непроизвольно откинулся назад, к охранникам. Они схватили меня.

– Заткнись! – От боли и гнева у Дейли была настоящая истерика. Он размахнулся еще раз, и дубинка снова впилась в едва зажившую плоть.

На этот раз я закричал:

– Я убью тебя, ублюдок! – Дейли от боли все еще не твердо держался на ногах и неуверенным движением пытался вытащить из кобуры пистолет.

Случилось то, на что я рассчитывал. Уолли отпустил меня и прыгнул вперед.

– Нет, только не это, – крикнул он.

Ростом он превосходил тощего и скрюченного от боли Дейли, и одним сильным движением своей коричневой руки блокировал намерения инспектора.

– Не мешай мне! Это приказ! – прокричал тот, но Уолли отстегнул кобуру и обезоружил инспектора. Затем он шагнул назад, держа в руке пистолет.

– Я тебя убью за это! – прорычал Дейли. – Твой долг…

– Я знаю свой долг, инспектор, – Уолли говорил с достоинством. – И он вовсе не в том, чтобы убивать заключенных.

Затем он повернулся ко мне.

– Мистер Харри, а вам следует поскорее выбраться отсюда.

– Ты освобождаешь заключенного, – в недоумении произнес Дейли, – парень, я тебя прихлопну за это.

– Ордера на арест не было, – отрезал Уолли. – Как только Президент подпишет его, мы снова доставим сюда мистера Харри.

– Ты черный ублюдок, – задыхаясь произнес Дейли, а Уолли повернулся ко мне: «Уходите и побыстрее!»

Дорога домой показалась мне бесконечной, и каждый ухаб на ней больно отзывался в груди. Однако, то что я узнал в результате моего маленького ночного приключения, еще раз подтвердило мысли о том что, чтобы там не находилось в свертке, покоящемся сейчас у Больших Чаек, оно не сулило ничего хорошего такому миролюбивому джентльмену, как я. Я вовсе не обольщался мыслью, что это было последней попыткой Дейли устроить мне допрос. Как только он оправится от удара, который временно вывел из строя его аппарат размножения, он снова попытается присоединить меня к осветительной сети. Я пытался вычислить, действовал ли Дейли в одиночку, или имел партнеров. Скорее всего, он действовал один, воспользовавшись подходящим случаем.

Я припарковал пикап во дворе и прошел в дом. Пока меня не было, миссис Чабби, видимо, немного подмела и навела порядок. В столовой на столе в жестянке из-под джема стояли свежие цветы, но что еще важнее: яйца, ветчина, хлеб и масло в коробке со льдом.

Я снял выпачканную в крови рубашку и бинты. Дубинка оставила у меня на теле толстые вздувшиеся следы, а раны представляли кровавое месиво. Я принял душ и сделал свежую повязку. Затем, в кухне, стоя обнаженным, я приготовил себе полную сковороду яичницы с ветчиной, и пока она жарилась, налил глоток виски и выпил вместо лекарства.

Я слишком устал, чтобы разбирать постель, и просто улегся на кровати, размышляя, позволит ли мое самочувствие совершить ночную вылазку, как запланировано. С этими мыслями я и уснул перед самым рассветом.

Утром я опять принял душ, проглотил две таблетки анальгетика, запив их ананасовым соком, съел еще одну сковороду яичницы и решил, что ответ, скорее всего, будет «да». Я передвигался с трудом, и все мое тело болело, но работать я мог. В полдень я поехал в город и остановился возле лавки миссис Эдди, чтобы сделать покупки, а затем отправился на пристань.

Чабби и Анджело уже были на борту, и «Балерина» стояла у причала.

– Я наполнил дополнительные баки, Харри, – сообщил мне Чабби, – она теперь сможет пройти хоть тысячу миль.

– Ты приготовил сети для груза? – спросил я, и он кивнул в ответ.

– Они лежат в главном отсеке.

Нам нужны были эти сети, чтобы погрузить крупные слоновьи бивни на палубу.

– Не забудь прихватить куртку – ветер такой сильный, что ночью в открытом море будет прохладно.

– Не беспокойся, Харри, это заметишь лишь ты один. Господи, ты выглядишь так ужасно, как и десять дней назад. Абсолютно больным.

– Я чувствую себя превосходно, Чабби!

– Да, – проворчал он, – совсем как моя теща. – Затем он сменил тему разговора: – А что с твоим карабином?

– Он у полиции.

– Ты хочешь сказать, что мы выйдем в море без единого ствола на борту?

– Нам еще ни разу не понадобилось оружие.

– Никогда не знаешь, когда будет этот первый раз, – проворчал он, – без ружья я буду себя чувствовать просто голым.

Меня всегда удивляла страсть Чабби к оружию. Несмотря на все мои доводы и примеры, доказывающие обратное, Чабби так и не смог поверить, что скорость и дальность полета пули не зависят от того, с какой силой нажать курок. А Чабби очень хотелось, чтобы его пули летели быстро и далеко, Дикая первобытная сила, с которой он обращался с оружием, давно бы доконала любое ружье, менее крепкое, чем карабин. А кроме того, Чабби не мог нажимать на курок с открытыми глазами. Я был свидетелем того, как он промахивался, стреляя в пятнадцатифутовую тигровую акулу с расстояния в десять футов, имея полный магазин на двадцать выстрелов. Не вышло из Чабби Эндрюса хорошего стрелка, хотя он от природы обожал оружие и все, из чего можно громко выстрелить.

– Это будет вроде прогулки за покупками, сплошное удовольствие, Чабби, ты сам не заметишь.

Он скрестил пальцы, чтобы не сглазить, и продолжал наводить блеск на и без того сияющие медные части «Балерины», а я сошел на берег.

Парадный офис бюро путешествий Фреда Кокера был пуст, и я нажал на кнопку звонка на столе. Голова Фреда показалась из-за дверей, ведущих в заднее помещение.

– Добрый день, мистер Харри, – он снял пиджак и галстук, закатал рукава рубашки, а также подвязал красный прорезиненный фартук. – Заприте переднюю дверь и проходите пожалуйста сюда.

Задняя комната резко отличалась от переднего офиса с его безвкусными обоями и пестрыми рекламными плакатами. В сущности, это был длинный мрачный сарай. Вдоль одной стены были сложены дешевые сосновые гробы, а в дальнем углу у двойных дверей стоял катафалк. За невзрачной холщовой ширмой в другом углу находился мраморный стол с канавками по краям и носиком, чтобы жидкость сбегала из канавок в стоящее на полу ведро.

– Заходите, присаживайтесь, вот стул. Извините, но пока мы разговариваем, я продолжу свое занятие. Я должен все приготовить к четырем часам пополудни.

Я бросил взгляд на худенький обнаженный трупик, лежащий на столе. Это была девочка лет шести с темными длинными волосами. С меня хватило одного взгляда. Я отодвинул стул за ширму, чтобы мне была видна лишь лысая голова Фреда Кокера, зажег сигару. В комнате стоял тяжелый запах бальзамирующей жидкости, от него щекотало в горле.

– Вы привыкните, мистер Харри, – заметил мое отвращение Фред.

– Ты все устроил? – мне не хотелось обсуждать специфику его занятий.

– Все в порядке, – заверил он.

– А ты подмазал нашего друга, Форте?

– Все в порядке.

– Когда ты его видел? – настаивал я. Меня очень интересовало состояние Дейли, так и подмывало спросить, как тот себя чувствует.

– Я видел его утром, мистер Харри.

– И как он?

– Выглядел нормально, – Кокер на минуту прервал свое мрачное занятие и вопросительно взглянул на меня.

– Он стоял, расхаживал по комнате, отплясывал джигу, пел, отвязывал пса? – допытывался я.

– Нет, он сидел и был не в очень хорошем настроении.

– Похоже на то, – я рассмеялся, и мои собственные раны стали меньше болеть. – Но он принял взятку?

– Принял.

– Прекрасно. Значит, наш договор в силе.

– Как я и говорил, все устроено.

– Остальное предоставьте мне, мистер Кокер.

– Груз находится в устье реки Сальса – там, где она впадает в Южный проток главного русла Дузы. – Я кивнул, это меня устраивало. Там был хороший проток, и можно было неплохо встать на якорь.

– Условный сигнал – два фонаря, один над другим, стоящие на берегу возле устья. Вы мигнете дважды с интервалом в полминуты, и когда погасят нижний фонарь, можете бросать якорь. Запомнили?

– Запомнил, – все это было приемлемо.

– У них будут люди, чтобы помочь с погрузкой.

Я кивнул, а затем спросил:

– Они знают, что отлив начнется в три? Я должен выйти из протока раньше этого часа.

– Да, мистер Харри. Я сказал им, что они должны закончить погрузку к двум часам.

– Замечательно, а где пункт назначения груза?

– Сбросите его в двадцати милях к востоку от мыса Растафа.

– Прекрасно! – это давало мне возможность ориентироваться по маяку, стоящему на мысе. Удобно и просто.

– Вы сбросите груз на шхуну, которая будет вас поджидать там. Условный сигнал прежний – два фонаря на мачте, посветите дважды через тридцать секунд и погасите нижний. Потом можете сгружать. У них будут люди для разгрузки. Вот, пожалуй, и все.

– Кроме денег.

– Кроме денег, конечно, – он вынул из кармана фартука конверт. Я осторожно взял его кончиками указательного и большого пальцев и посмотрел на расчеты, нацарапанные на нем шариковой ручкой.

– Половина авансом, остальное, как всегда, потом, – пояснил Фред.

В конверте было тридцать пять сотен, из которых уже были удержаны комиссионные Кокера и взятка Дейли. Значит, четырнадцать сотен. Но из них мне еще предстояло выкроить премию для Чабби и Анджело – еще тысяча долларов – и оставалась сущая ерунда. Я поморщился.

– Я буду ждать вас завтра утром в девять часов возле вашего офиса, мистер Кокер.

– Я приготовлю вам чашечку кофе, мистер Харри.

– Полагаю, что это будет не все, – сказал я, а он засмеялся и еще ниже склонился над мраморным столом.

Мы покинули Грэнд-Харбор во второй половине дня и сделали обманный рейс вдоль пролива в сторону Бараньего Мыса, на тот случай, если за нами вели слежку из бинокля с Пика Кули. Когда наступила темнота, я лег на нужный нам курс и мы пошли сквозь лабиринт проливов и прибрежных островков к широкому устью реки Дуза. Луны не было видно, но звезды светили ярко, и прибрежные волны поблескивали их отражениями – это был призрачный зеленоватый свет, какой обычно бывает после захода солнца.

Я вел «Балерину» очень быстро, удачно используя природные ориентиры – свечение атолла в свете звезд, обломок рифа. Даже сам звук воды помогал мне двигаться через пролив и избегать мелководья. Анджело и Чабби сидели нахохлившись возле меня у перил мостика. Время от времени один из них спускался вниз, чтобы сварить крепкий черный кофе, и мы потягивали из кружек дымящийся напиток, вглядываясь в темноту ночи – в отблесках волн можно легко не заметить огни патрульного судна.

Лишь раз Чабби нарушил молчание:

– Слышал от Уолли, что ты попал в хорошенькую переделку прошлой ночью в форте.

– Похоже на то, – согласился я.

– Уолли пришлось отвести его потом в госпиталь.

– Его не выгнали с работы?

– Пока нет. Этот хотел замкнуть его, но Уолли слишком велик ростом.

В разговор вступил Анджело.

– Джудит днем была в аэропорту, получала ящик с книгами для школы и видела, как он садился в самолет, чтобы лететь на материк.

– Кто? – спросил я.

– Инспектор Дейли. Он улетел дневным рейсом.

– Почему вы не сказали мне раньше?

– Мы не думали, что это так важно, Харри.

– Что ж, – согласился я, – может и не важно.

Могло быть около дюжины причин, ни одна из которых не имела отдаленного отношения к моему бизнесу. И все-таки мне было не по себе – не нравилось, что этот зверь бродит где-то поблизости в зарослях именно тогда, когда я вышел на рисковое дело.

– Да, сейчас твой карабин был бы для нас кстати, – с грустью произнес Чабби. Я промолчал, в душе соглашаясь с ним.

Приближающийся прилив сглаживал обычные водовороты при входе в южный проток Дузы, и я шел в темноте наугад. Глинистые берега по обеим сторонам реки были утыканы прутьями рыбных ловушек – их обычно ставили местные племена, промышляющие рыбной ловлей – и это служило отличным ориентиром в устье реки. Когда я убедился, что мы вошли в нужный нам проток, я заглушил оба мотора, и мы в тишине дрейфовали вместе с приливом, с напряжением вслушиваясь, не раздается ли в темноте звук мотора патрульного судна. Но в ночи лишь изредка раздавался крик цапли или плеск вынырнувшей на мелководье рыбы. Молчаливые, как призраки, мы плыли вверх по протоку.

С обеих сторон к нам подступали темные мангровые заросли, наполняя влажный воздух удушливым запахом гниения и болота. На неровной поверхности протока плясал отраженный свет звезд, и однажды длинное узкое выдолбленное каноэ проскользнуло мимо нас, подобно плывущему крокодилу, поблескивая в воде веслами – видимо, рыбаки возвращались домой. Они на минуту остановились, чтобы рассмотреть нас, а затем, даже не поприветствовав, быстро скрылись во мгле.

– Что-то мне это не нравится.

– Мы будем пить пиво у «Лорда Нельсона» прежде, чем они успеют доложить кому следует, – я знал что большинство рыбаков на побережье хранили свои секреты и не любили бросаться словами. Поэтому появление каноэ не беспокоило меня.

Посмотрев вперед, я заметил первую излучину, и течение стало подталкивать «Балерину» к дальнему берегу. Я нажал на стартер, и мотор вновь негромко заурчал. Мы пробирались вверх по извилистому протоку, пока, наконец, не достигли широкой, спокойной реки, где кончились мангровые заросли, а с обеих сторон поднимались невысокие крепкие берега. Примерно в миле впереди я разглядел устье впадающей Сальсы как темный пролом в береговой линии, опущенной стройными высокими камышами. Наверху горел двумя неяркими желтыми огнями – один над другим – условный сигнал.

– Что я тебе говорил, Чабби, это просто прогулка за молоком!

– Мы еще не дома, – возразил Чабби, вечный оптимист.

– О’кей, Анджело, иди к якорям. Я скажу тебе, где их надо бросить.

Мы медленно ползли по потоку, и у меня в голове вертелись строчки из детских стишков. Я не мог от них отделаться, даже когда оставил управление и достал из отсека ручной фонарь.

Три, четыре – взяли гири!

Пять, шесть – бревна есть!

Я на минуту задумался о сотнях серых исполинов, которым было суждено погибнуть из-за бивней, и почувствовал, как щемящее чувство вины щекоткой пробежало у меня по позвоночнику: я был причастен к этой бойне. Но мне удалось отогнать эти мысли и поднять фонарь, направив луч ответного сигнала на горящие на берегу огни. Я сделал три вспышки, как было условленно и поравнялся с береговыми огнями раньше, чем резко погас нижний из них.

– О’кей, Анджело, пусть судно подойдет ближе, – сказал я и выключил моторы. Якорь упал в воду, и тишину нарушило резкое громыхание цепи. «Балерина» сделала рывок вперед, затем назад, цепь натянулась, а судно развернулось вдоль протока.

Чабби пошел принести сети для подъема груза, а я остался у перил, с тревогой вглядываясь в свет сигнального фонаря. Ничто не нарушало тишину, кроме трескучего пения лягушек в болотистых камышовых зарослях вдоль берегов Сальсы. В этой тишине я скорее почувствовал, чем расслышал биение сердце гиганта. Пожалуй, оно проникло в меня сквозь ступни ног, а не через барабанные перепонки. Не было сомнения, что это было биение морского дизельного мотора «Алисон». Я знал, что старые, со времен второй мировой войны моторы «Роллс-Ройс» были сняты со спасательных судов и заменены на «Алисон». И теперь звук, который я уловил, несомненно был ленивой нотой «Алисон».

– Анджело, – я старался говорить как можно тише, но с тревогой в голосе. – Отстегни якорную цепь. Ради бога, поскорей.

На случай аварии якорная цепь крепилась болтом, и я, благодаря Всевышнему, поспешил на мостик.

Заводя мотор, я услышал, как Анджело тяжелым молотом вышиб болт. Он сделал удара три, и конец цепи с шумом полетел за борт.

– Она свободна, Харри, – крикнул Анджело, и я включил ход «Балерины» на полную мощность. Она сердито заворчала, от лопастей вверх полетела белая пена, и «Балерина» рванулась вперед.

Хотя мы двигались вниз по течению, навстречу нам со скоростью в пять узлов шел прилив, «Балерина» прыгала и не слушалась.

Даже сквозь шум наших собственных моторов до меня доносилось ворчание «Алисон», и вскоре из поросшего камышами устья Сальсы показался длинный угрожающий силуэт. В свете звезд я узнал судно – изящный корпус, красивый изгиб линий, резко очерченная корма – одна из спасательных лодок Королевского флота, что провела лучшие свои годы в Проливе и теперь доживала последние дни в прибрежных малярийных водах.

Темнота скрывала ее дряхлость – ржавые пятна и неровную, всю в заплатах покраску – она была совсем старушенция. С нее сняли замечательные роллс-ройсовские моторы, заменив их на менее экономичные «Алисон». В равных условиях «Балерина» обставила бы ее в одно мгновение, но условия были далеко не равные. У другого судна были и сила и скорость, и оно вышло в проток, чтобы перерезать нам путь. Когда же на нем зажглись боевые огни, они ударили нас, как молот. Два ярких слепящих луча, таких сильных, что мне пришлось прикрыть глаза ладонью.

Судно встало впереди нас, перегородив проток, и я смог различить на его передней палубе неясные фигуры, копошившиеся возле трехфунтовой пушки, что стояла на широкой подставке. Ствол, казалось, был направлен прямо в мою ноздрю, и я почувствовал дикое, безысходное отчаяние.

Это была тщательно спланированная и мастерски выполненная засада. Я было решил идти на таран. Скорее всего у судна был деревянный корпус, порядком уже прогнивший, и фибергласовый нос «Балерины» выдержал бы удар. Но течение было против нас, и «Балерина» просто не смогла бы набрать необходимую скорость.

Внезапно тишину нарушил электрический звук громкоговорителя, донесшийся из-за слепящих боевых огней.

– Подойдите ближе, мистер Флетчер. Или мы будем вынуждены открыть огонь.

Один снаряд из их пушки оставил бы от нас мокрое место, а пушка их стреляла быстро и метко. С такого расстояния они бы разделались с нами за десять секунд. Я заглушил мотор.

– Мудрое решение, мистер Флетчер. А теперь встаньте на якорь, – донеслось из громкоговорителя.

– О’кей, Анджело, – мрачно сказал я и подождал, пока он сбросит запасной якорь. Внезапно я снова почувствовал боль в руке – за последние несколько часов я совсем позабыл о ней.

– Я же говорил, что без ружья нам просто беда, – пробормотал стоящий возле меня Чабби.

– Да, хотел бы я посмотреть, как бы ты стал стрелять в эту здоровенную пушку, Чабби. Все бы со смеху покатились.

Патрульное судно неуклюже маневрировало вокруг нас, не сводя с нас огней и пушечного дула. Мы беспомощно стояли в слепящих лучах и ждали. Я не хотел ни о чем думать, но какой-то внутренний голос издевался надо мной.

«Скажи прощай своей „Балерине“, Харри. Именно здесь ты с ней расстанешься навсегда», – раздавалось у меня в голове.

Было похоже на то, что в ближайшем будущем я предстану перед отрядом с ружьями в руках, но это не волновало меня так, как перспектива потерять мою лодку. Имея «Балерину», я был мистер Харри, самый удачливый парень на Сент-Мери и один из лучших мастеров в рыбной ловле в этом сумасшедшем мире. Без нее я был обыкновенным оборванцем, который не знает, как наскрести денег на обед. Нет, уж лучше умереть.

Судно приблизилось к нашему борту, погнув перила и оцарапав целый ярд новой краски, прежде чем им удалось крюком зацепить «Балерину».

– Сукины дети, – проворчал Чабби, и на нашу палубу прыгнуло с полдюжины вооруженных солдат в униформе – шумной недисциплинированной группой. Они были одеты в расклешенные синие матросские брюки, белые куртки с клапаном на спине, полосатые тельняшки и белые береты с красным помпоном. Фасон формы был явно китайского происхождения, а в руках у солдат были «Калашниковы», с изогнутыми вперед «магазинами» и деревянными прикладами.

Они, споря между собой – кому принадлежит право толкнуть каждого из нас прикладом, вывели нас вниз, в салон и грубо, пинками усадили на скамью. Мы сидели плечом к плечу друг к другу, а в паре дюймов от нас с автоматами наготове стояли два охранника. Их пальцы с какой-то кровожадной надеждой впились в курки.

– Теперь мне понятно, босс, за что ты заплатил мне пятьсот долларов, – Анджело пытался превратить все в шутку, но охранник закричал на него и ударил в лицо прикладом. Анджело вытер рот, размазывая кровь по подбородку, и всем нам стало как-то не до шуток.

Другой вооруженный моряк принялся разносить «Балерину» вдребезги. Я предполагаю, что это был обыск, но они начали крушить все вокруг, ломая встроенную мебель и сдирая обшивку.

Один из них обнаружил бар со спиртным, и хотя там стояла лишь пара бутылок, раздался одобрительный рев. Они принялись с шумом толкать друг друга, как чайки над добычей, а затем отправились грабить склад с провизией – с не меньшим воодушевлением и радостью. Даже когда их командир, с помощью еще четверых из его команды, преодолел коварную пропасть между двумя суднами, крики и хохот ничуть не стихли, и вокруг продолжал раздаваться треск отдираемой обшивки и звон разбитого стекла.

Командир тяжелой неуверенной поступью пересек палубу и остановился у входа в салон, чтобы отдышаться. Такого великана я никогда в жизни раньше не встречал – громадное, словно распухшее тело. Из-под форменной куртки выпирал живот, как надутый шар, ткань от натяжения трещала на пуговицах, а подмышки промокли от пота. На груди у него сверкало целое созвездие медалей, среди которых я узнал Американский морской крест и звезду Победы 1918 года. Его голова формой и цветом напоминала черный полированный котел, вроде тех, в которых варили миссионеров, а на голове лихо сидела морская фуражка, украшенная золотыми косичками. Лицо блестело от стекающего струями пота, и он с трудом пытался отдышаться и вытирал пот, уставясь на меня своими выпученными глазами.

Его тело начало медленно надуваться, распухая еще больше, наподобие громадной бычьей лягушки, я заволновался как бы он не лопнул. Темно-фиолетовые губы, толстые как тракторные шины, раскрылись и из розовых глубин его рта вырвался оглушающий рев.

– Всем заткнуться!

В мгновение ока кучка погромщиков онемела и замерла на месте, причем один так и остался стоять с занесенным для атаки на обшивку бара ружьем.

Исполин тяжело ступил вперед, казалось, наполняя весь салон своими гигантскими телесами. Затем он медленно опустился в мягкое кресло. Он еще раз вытер пот, взглянул на меня, и постепенно его лицо озарилось прямо-таки чудесной дружеской улыбкой, как у громадного, пухлого и очаровательного младенца. У него были крупные, безупречно белые зубы, а глаза почти исчезали в крупных черных складках.

– Мистер Флетчер, вы просто не поверите, как я рад вас видеть, – его голос был глубоким, мягким и дружеским, а акцент, как у британского аристократа – видимо, он приобрел его в каком-нибудь престижном учебном заведении. Он говорил по-английски лучше, чем я. – Я давно уже мечтал о встрече с вами, можно сказать, годы.

– Это звучит весьма участливо с вашей стороны, адмирал. – В такой форме он не мог быть ни рангом ниже.

– Адмирал! – повторил он с восторгом. – Мне это нравится. – Все его тело затряслось, начиная с подрагивания огромного живота и кончая ртом, с жадностью хватающим воздух.

– Увы, мистер Флетчер, моя внешность ввела вас в заблуждение, – он даже слегка расцвел, пощупал медали и поправил фуражку. – Я всего лишь скромный командующий в чине лейтенанта.

– Кто бы мог подумать, лейтенант.

– Нет, нет, мистер Флетчер, не тратьте ваше время на сочувствие. У меня есть власть, какую только можно пожелать. – Он снова остановился, чтобы набрать воздух и вытереть набежавший пот.

– У меня есть власть, чтобы казнить и миловать, поверьте мне.

– Я верю вам, сэр, – честно признался я. – Пожалуйста, не беспокойтесь, я верю вам на слово без всяких доказательств.

Он опять громогласно рассмеялся, чуть было не задохнувшись при этом, затем откашлялся, выплюнул кусок желтоватой мокроты на пол и снова обратился ко мне.

– Вы нравитесь мне, мистер Флетчер, очень даже нравитесь. Я думаю, что важно не терять чувства юмора. Я также полагаю, мы могли бы стать с вами хорошими друзьями.

Вот в этом я сомневался, но тем не менее улыбнулся.

– В знак моего особого расположения, вы можете обращаться ко мне просто по имени – Сулейман Дада, – представился он.

– Я ценю ваше доверие, поверьте, Сулейман Дада, и, в свою очередь, вы можете звать меня просто Харри.

– Харри, – сказал он. – Давайте вместе выпьем по глоточку виски.

В это мгновение в салон вошел еще один человек. Худощавая мальчишеская фигурка, одетая не в привычную униформу колониальной полиции, а в шелковый облегченный костюм, шелковую рубашку лимонного цвета и галстук в тон, на ногах туфли крокодиловой кожи. Редкие светлые волосы были тщательно зачесаны вперед, будто их прилизала корова, пушистые усики были также аккуратно подстрижены. Однако походка его была неуверенной и осторожной, словно щадящей какую-то рану. Я улыбнулся ему.

– Ну, как теперь себя чувствует твой мешочек, Дейли? – спросил я участливо, но он не ответил, а направился сразу к Сулейману и сел возле него.

Дада протянул свою огромную лапищу и взял бутылку шотландского виски, принесенную одним из его подчиненных из моих старых запасов, и жестом приказал другому принести стаканы из разбитого бара.

Когда в руках у каждого из нас оказался стакан виски, Дада выдал тост: «За долгую дружбу и всеобщее процветание».

Мы выпили, я и Дейли осторожно, а Дада залпом и с нескрываемым удовольствием. Пока его голова была откинута назад, а глаза закрыты, один из его ребят попытался стащить стоящую на столе бутыль виски. Не опуская стакана, Дада отвесил ему такую мощную оплеуху по голове, что от удара она откинулась назад, а бедняга полетел через весь салон, где закончил падение, ударившись о разбитый бар. Затем он осел на пол и долго не мог прийти в себя. Я понял, что Сулейман несмотря на свою тучность, обладал быстрой реакцией и недюжинной силой.

Он осушил свой стакан, поставил его и вновь наполнил. Он опять взглянул на меня, но выражение его лица изменилось. Несмотря на шарообразные складки жира, клоун исчез и я остался перед лицом проницательного, опасного и абсолютно безжалостного противника.

– Харри, я понимаю, что вы и инспектор Дейли не довели до конца свою недавнюю дискуссию, – я только пожал плечами. – Мы все здесь понимающие люди, Харри, в этом я уверен.

Я промолчал, продолжая изучать с глубокомысленным видом стоящий передо мной стакан виски.

– Я нахожу это удачным. Ведь подумайте, что может произойти с непонимающим человеком в вашей ситуации, – он остановился и прополоскал горло глотком виски.

Пот блестел подобно угревой сыпи на его носу и подбородке.

– Прежде всего, непонимающий человек может стать свидетелем того, как членов его команды выведут одного за другим и казнят. Для этого мы используем топорики. Неприятное занятие, тем более, что инспектор Дейли утверждает, что у вас с этими двумя особенно теплые отношения.

Чабби и Анджело заерзали на своих местах.

– Затем, непонимающий человек увидит, что его судно уводят в залив Зинбалла. А раз так, то вернуть его не представляется возможным. Судно будет попросту официально конфисковано, прямо из моих скромных рук.

Он остановился и показал свои скромные руки, протянув их прямо к моему носу. Они подошли бы самцу гориллы. Мы оба на мгновение уставились на них.

– Ну, а затем, непонимающий человек может оказаться в тюрьме Зинбаллы, которая, как вы догадываетесь, является политической тюрьмой с максимальной охраной.

Мне уже доводилось слышать о тюрьме Зинбаллы, как и любому на побережье. Те, кто покидал ее, были либо мертвы, либо сломлены телом и духом. Ее еще звали «львиная клетка».

– Сулейман Дада, позвольте заверить вас в том, что я один из самых понятливых по своей натуре людей, – пообещал я, а он снова расхохотался.

– Я был в этом уверен, – сказал он. – Я таких людей за версту вижу.

Он снова стал серьезным. Я подумал, если мы сейчас снимемся с якоря, до того, как изменится прилив, мы сможем выйти в прибрежный проток до полуночи.

– Да, – согласился я.

– Тогда ты должен доставить нас в интересующее нас место и подождать, пока мы не убедимся в том, что ты нас не обманываешь – в данный момент я в этом совершенно не сомневаюсь, а затем ты и твоя команда можете плыть в вашей замечательной лодке куда вам заблагорассудится и уже завтра вы сможете спать в собственной постели.

– Сулейман Дада, вы щедрый и великодушный человек. У меня также нет оснований сомневаться в правдивости ваших заверений, – не более, чем в свое время Матерсону и Гатри, продолжил я эту мысль про себя. – И кроме того, у меня есть особо непреодолимое желание провести следующую ночь в собственной постели.

Дейли заговорил впервые за это время. С холодной злобой он цедил из-под своих усов.

– Да будет тебе известно, что один ловец черепах видел, что твое судно стояло на якоре в лагуне между «Стариками» и Пушечным Рифом за ночь до вашей перестрелки. Надеюсь, ты нас доставишь именно туда.

– Я не имею ничего против людей, берущих взятки, Дейли. Бог свидетель, я сам не без греха – но где же честь среди воров, как сказал поэт?

Я был очень огорчен за Дейли, но мои упреки были ему безразличны.

– Брось свои дурацкие штучки, – предупредил он.

– А ты и в самом деле здоровенный кусок дерьма, Дейли. Я бы с тобой мог бы получать призы.

– Успокойтесь, джентльмены, – Дада поднял руки, чтобы прервать поток моего красноречия. – Давайте останемся друзьями. Еще по стаканчику виски, и Харри отправится с нами в увлекательнейшее путешествие.

Дада до краев наполнил стакан и помедлил, перед тем, как еще раз выпить:

– Мне кажется, я должен предупредить вас, Харри. Я не переношу, когда судно слишком раскачивает. Мне это просто не по нутру. Так что, если будет качка, я рассержусь на вас. Надеюсь, мы понимаем друг друга.

– Только ради вас, Сулейман, я прикажу водам, чтобы был полный штиль, – заверил я его, и он торжественно кивнул, будто это было то, что он и хотел услышать.

Рассвет напоминал прекрасную женщину, встающую из моря, как с ложа. Вокруг царили нежные телесные тона и перламутровый свет. Облака напоминали ее сбившиеся за ночь локоны, светящиеся в первых лучах солнца золотым блеском.

Мы шли курсом на север, в спокойных водах прибрежного протока. «Балерина» шла впереди, а патрульное судно покачивалось сзади на расстоянии около полмили. Моторы «Алисон» все время старались удержать его в ровном положении. Наш курс лежал к «Старикам» и Пушечному рифу.

На борту «Балерины» на открытом мостике возле меня у руля стоял охранник. Позади стоял инспектор Дейли – оба были вооружены. В салоне на скамье сидели Чабби и Анджело и еще трое моряков, приставленных к ним для охраны. «Балерину» начисто ограбили от всех ее запасов, так что никто из нас не завтракал. Не было даже чашечки кофе.

Первое парализующее чувство неволи прошло, и я беспрестанно думал о том, как нам выбраться из лабиринта, в который мы угодили.

Я знал, что если я покажу Дейли и Дада пролом в Пушечном рифе, они либо исследуют его и ничего не найдут – что было наиболее правдоподобно, ведь, то что лежало там ранее покоилось теперь, завернутое в холст, у Большого Острова Чаек, либо все-таки что-то обнаружат в проломе. В обоих случаях нас ждали одни неприятности. Если ничего не найдут, то Дейли решит доставить себе удовольствие и присоединить меня к электрическому стулу, чтобы заставить заговорить. Если же при мне будет найдено, что-нибудь существенное, то мое присутствие попросту окажется излишним – и дюжина моряков будут сгорать от нетерпения прихлопнуть меня на месте. Мне не нравился звук их топориков, он предвещал неприятные ощущения.

Шансы на спасение были крошечными. Хотя «Балерина» шла в полумиле от патрульного судна, трехфунтовая пушка на палубе Дада держала нас, как на поводке. Кроме того, с нами на борту был Дейли и четверо из армейского взвода. Я впервые за день зажег сигару и эффект оказался невероятным. Почти в то же мгновение мне показалось, что в конце тоннеля забрезжил слабый свет.

Я еще раз чуть дольше задумался, неторопливо затягиваясь темным дымом, и это не оставалось безрезультатным. Но сначала мне было необходимо поговорить с Чабби.

– Дейли, – произнес я, обернувшись через плечо. – Тебе следует сходить за Чабби, чтобы он сменил меня возле руля. Мне надо на минутку вниз.

– Зачем? – подозрительно отозвался тот. – Что тебе надо?

– Скажем так, лишь то, что обычно происходит в это время утром, и никто другой, кроме меня самого, это сделать не может, если ты заставишь меня продолжить эту тему, я покраснею.

– Флетчер, тебе лучше не сходить со сцены. Ты что-то замышляешь.

– Странно, что у тебя возникли такие мысли. Мне на ум пришло то же самое.

Дейли послал охранника привести из салона Чабби, и я передал тому руль.

– Будь поблизости, я хочу позже тебе что-то сказать, – пробормотал я, почти не раскрывая рта, и стал спускаться на нижнюю палубу. Анджело немного повеселел, когда я вошел в салон и попытался вообразить подобие своей знаменитой улыбки. Три охранника, явно изнывая от скуки, с радостью направили на меня оружие, и я поспешил поднять руки.

– Полегче, ребята, полегче, – успокоил их я и проскользнул мимо них дальше. Однако, двое последовали за мной. Когда я добрался до искомого места, они было и тут намерились составить мне компанию.

– Джентльмены, – запротестовал я. – Если вы собираетесь держать меня на прицеле в течение нескольких следующих, очень важных для меня минут, то, пожалуй, вы станете пионерами в разработке эффективного метода лечения запора.

Они бросили на меня нерешительный взгляд, и я крепко запер дверь перед их самым носом, добавив: «Вы ведь действительно не претендуете на Нобелевскую премию, не так ли?»

Когда я вновь открыл дверь, они все еще стояли там в тех же позах, будто и не шевелились. Конспираторским жестом я пригласил их следовать за мной. Они сразу же заинтересовались, и я повел их в главную кабинку. Под большой двойной скамьей я давно уже соорудил тайник. Он был размером с гроб и имел доступ воздуха. В нем легко бы мог поместиться лежащий, вытянувшийся человек. В те времена, когда я перевозил беглецов, это было тайным укрытием на случай обыска, но теперь я использовал этот тайник для перевозок ценного, незаконного или опасного груза. В настоящее время в нем лежало пятьсот полных зарядов для моего карабина, деревянный ящик с ручными гранатами и два ящика, полных шотландского виски «Чивас Регал».

С радостными воплями два охранника скинули с плеч автоматы и вытащили ящики с виски. Они тут же позабыли о моем присутствии, и я проскользнул мимо них и вернулся на мостик. Я встал возле Чабби, оттягивая момент передачи руля.

– А ты не торопился, – проворчал Дейли.

– Зачем же спешить, занимаясь приятными делами? – пояснил я, и он, потеряв всякий интерес, отошел, чтобы взглянуть на сопровождающее нас судно.

– Чабби, – прошептал я, – Пушечный Пролом. Ты как-то рассказывал мне, что там есть проход в рифе, со стороны, что ближе к материку.

– Во время высокого прилива, если это вельбот, которым управляет капитан со стальными нервами, – согласился он. – Я как-то раз прошел его, когда был молодым и сумасшедшим.

– Высокий прилив будет через три часа. Как ты думаешь, а «Балерина» прошла бы? – спросил я. Выражение лица Чабби изменилось.

– Господи Иисусе, – прошептал он и уставился на меня, словно не веря своим ушам.

– Я бы смог провести ее? – спокойно настаивал я, а он в задумчивости смотрел на восход, почесывая щетину на подбородке.

Наконец, он принял решение и плюнул за борт.

– Ты бы смог, не знаю как кто другой, а ты бы смог.

– Дай мне ориентиры, Чабби, побыстрей.

– Это было давно, но… – и он кратко объяснил, как подойти к рифу и обойти пролом:

– Там есть три изгиба; влево, вправо и опять влево, затем проход сужается в коралловых зарослях – «Балерина» пройдет, но обдерет немного краски. Затем ты войдешь к большому омуту позади главного рифа. Там можно развернуться и подождать хорошей воды, прежде чем идти через проход в открытое море.

– Спасибо, Чабби, – шепнул я. – А теперь иди вниз. Я дал охранникам остатки виски. К тому времени, как нам входить в пролом, у них отшибет все мозги. Я дам сигнал, топнув три раза по палубе, и вы с Анджело отнимите у них стволы, а самих как следует свяжете.

Солнце уже поднялось высоко и всего в нескольких милях впереди виднелся силуэт трех «Стариков». Когда до меня донеслись первые пьяные возгласы, смех и треск ломаемой внизу мебели, Дейли не обратил на них внимания, и мы продолжали идти спокойными прибрежными водами к обратной стороне Пушечного рифа. Я уже мог различить его резкие очертания, напоминавшие зубы древней акулы. Позади рифа высокий океанский прибой белел брызгами пены, а дальше простирались просторы океана.

Я повернул к рифу и чуть сильнее открыл сопла двигателя. Звук мотора двигателя «Балерины» слегка изменился, но не настолько, чтобы привлечь внимание Дейли. Он прислонился к перилам, усталый, небритый и, видимо, мечтающий о завтраке. Я уже мог отчетливо различить шорох прибоя о кораллы, а звуки погрома внизу стали непрерывными. Дейли, наконец обратил на них внимание, нахмурился и приказал охраннику спуститься вниз и выяснить, в чем дело. Охранник, которому все так же надоело, исчез с удивительной живостью и больше не появлялся. Я обернулся к корме. Расстояние между «Балериной» и патрульным судном слегка увеличилось: я увеличил скорость, и мы постепенно приближались к рифу. С тревогой вглядываясь вперед, я старался отыскать ориентиры, о которых рассказал мне Чабби. Мягким движением, я еще чуть больше приоткрыл сопла. Преследователи стали уже заметнее отставать от нас.

Внезапно в тысяче ярдов впереди нас открылся вход в Пушечный Пролом. Он был отмечен двумя вершинами старых кораллов, и я мог различить, что вода, вытекающая из пролома в коралловой преграде, отличалась по цвету.

Внизу раздался очередной взрыв дикого хохота, и на палубу вышел, пьяно качаясь, один из охранников. Он едва успел добраться до перил, когда его вырвало за борт. Затем ноги его подвернулись и он рухнул на палубу, где и остался лежать бесформенной массой. У Дейли вырвался крик возмущения, и он поспешил вниз по лесенке. Я воспользовался этим, чтобы еще прибавить хода, сильнее открыв сопла.

Глядя вперед, я готовил себя к испытаниям. Мне было необходимо еще сильнее оторваться от сопровождающего нас судна – каждый лишний дюйм мог стать спасением, если они начнут стрелять.

Я хотел сначала поравняться с проломом и рывком войти в него на полном ходу. При этом я рисковал зацепиться за коралловые шипы, но зато не был бы мишенью для их пушки. Нам предстояло пройти с полмили через кораллы по узкому, коварному проходу, прежде чем сумеем выйти в открытое море.

На прямом отрезке «Балерина» будет частично защищена коралловой порослью, а изгибы прохода помешают навести пушку точно на цель. Я также надеялся, что прибой, пробегая через пролом, будет беспрестанно покачивать «Балерину» вверх и вниз, и она будет подскакивать и нырять наподобие уток в тире. В одном я не сомневался: этот бесстрашный моряк, командир Сулейман Дада, ни за что не рискнет преследовать нас через пролом и каждый раз его людям придется наводить пушку на все большее расстояние.

Я не обращал внимания на пьяную перебранку внизу и наблюдал, как стремительно приближается к нам пролом, надеясь, что мастерство команды спасательного судна и его капитана будет в полном соответствии с их умением стрелять. Откуда ни возьмись, взлетев вверх по лестнице, передо мной предстал Дейли. Его лицо порозовело от возмущения, а усы были взъерошены. Его рот судорожно двигался, прежде, чем он сумел что-то произнести.

– Ты дал им спиртное, Флетчер. Ты изворотливый проходимец!

– Я? – возмущенно переспросил я. – Ни за что на свете я не сделал бы ничего подобного.

– Они упились, как свиньи – абсолютно все! – крикнул он, а затем обернулся и взглянул на корму. Спасательное судно уже отстало от нас на милю, и расстояние продолжало расти.

– У тебя что-то на уме! – завопил он и полез за чем-то в карман шелкового пиджака. В этот момент мы поравнялись со входом в пролом.

Я резко и полностью открыл сопла, «Балерина» взревела и ринулась вперед. Все еще держа руку в кармане, Дейли потерял равновесие. Он отлетел назад, я резко повернул руль вправо до упора, и «Балерина» завертелась как настоящая танцовщица. Дейли отлетел в другую сторону. Отброшенный через всю палубу, он ударился о боковые перила в тот момент, когда «Балерина» совершила свой резкий поворот. В это мгновение Дейли удалось вытащить небольшой револьвер из бокового кармана. Он очень походил на тот пистолет 25 калибра, что дамы носят в сумочках. Пришлось на секунду оставить руль. Наклонившись, я схватил Дейли за лодыжки и резко выпрямился.

– Дружок, оставь нас в покое, – сказал я.

Он полетел с высоты двенадцати футов через перила, ударился, зацепив перила нижней палубы и, неуклюже отлетев, упал в воду.

Я опять рванулся к рулю, чтобы удержать «Балерину» от нового поворота, и одновременно с силой топнул по палубе. Когда я выровнял «Балерину» для входа в пролом, до меня донесся шум потасовки в салоне под мостиком. Я поморщился, услышав треск автоматной очереди, будто звук рвущейся ткани: трррр – и у меня за спиной палубу прошили пули, оставив после себя дыру с неровными краями и щепками. Значит, они стреляли в потолок и вряд ли ранили Чабби и Анджело.

Перед тем, как войти в коралловые ворота, я обернулся еще раз. Патрульное судно все еще тащилось на милю позади нас, а в белой пене, что тянулась нам вслед, мелькала мертвая голова Дейли. Я думал, кто же быстрее подоспеет к нему – акулы или судно Дада.

После этого у меня не осталось времени для праздных размышлений. «Балерина» нырнула в пролом. Я испытывал ужас от осознания предстоящих нам трудностей.

Слегка перегнувшись за борт, я без труда мог коснуться рукой коралловой поросли и разглядеть сквозь мелкую воду зловещую массу старых кораллов. Пройдя через пролом, волны теряли свою ярость; и чем дальше мы двигались, тем уже становился пролом, и поведение «Балерины» было непредсказуемым. Впереди показался первый изгиб прохода, и я направил в него «Балерину». Она с легкостью развернулась, покрутив попкой, и лишь слегка качнулась в сторону, где нас поджидали коварные побеги кораллов. Когда я выправил ее ход для следующего отрезка пути, на палубу по лесенке выбрался Чабби. Он сиял от уха до уха. В такое расположение духа его могли привести только две вещи, и одна из них – хороший удар. У него была содрана кожа на пальцах правой руки.

– Внизу все тихо, Харри. Анджело посмотрит за ними, – он огляделся вокруг: – А где наш полицейский?

– Решил поплавать, я не мог оторвать внимания от прохода. Как там наши друзья сзади, что они делают?

Чабби обернулся, чтобы посмотреть на них. Я тоже рискнул бросить быстрый взгляд назад. В то же мгновение я увидел белый шлейф порохового дыма, который, будто перо, вылетел из ствола пушки. Одновременно у нас над головой раздался легкий треск выстрела.

– Харри, приготовься, приближаемся к левому повороту!

Мы шмыгнули в следующий изгиб. Новый выстрел был недолетом – он сбил верхушки кораллов, разбросав фонтаны брызг и оставив шлейф синеватого дыма в пятидесяти ярдах после нас. «Балерина» плавно прошла поворот, когда позади нас упал в воду еще один заряд, вырвав высокий стройный столб воды, который подпрыгнул до самого мостика. Ветер обдал нас мелкой водяной пылью. Мы прошли уже половину пути, и волны, что рвались нам навстречу, достигали шести футов и были полны ярости от того, что их ход наталкивался на коралловую преграду. В нас палили уже без всякого прицела. Один снаряд разорвался в пятистах ярдах позади нас, а другой просвистел, как комета, между мной и Чабби, отчего мы оба бросились в разные стороны.

– А теперь будет горловина! – взволнованно воскликнул Чабби, и в моей крепости духа появилась первая брешь. Я увидел как тесно подошли друг к другу стены пролома, а ветви стерегущих его кораллов достигали самого мостика. Казалось невероятным, что «Балерина» преодолеет эту тесную горловину.

– Ну, Чабби, была не была! Скрести на удачу пальцы! – и я, не сбавляя хода, направил «Балерину» в тесный проход. Я видел, как Чабби впился в перила обеими руками, так что, казалось, сталь вот-вот согнется от такой мощной хватки.

Мы уже почти прошли горловину, когда «Балерина» с оглушающим треском наткнулась на кораллы. Она качнулась и приостановилась. В тот же момент мимо нас пролетел еще один снаряд. На нас посыпались стальные осколки и коралловые щепки, но я почти не замечал их, пытаясь вызволить «Балерину» из западни. Я оттолкнулся от коралловой стены, раздался душераздирающий скрип. На какое-то мгновение мы застряли еще сильней, но затем набежавшая высокая зеленая волна приподняла нас, вырвав из коралловой пасти, и мы преодолели горловину. «Балерина» устремилась вперед.

– Сходи вниз! – крикнул я Чабби. – И проверь, не пробили ли мы днище?

У него по подбородку текла кровь – осколок поцарапал ему лицо, но он проворно спустился вниз.

Выйдя опять на прямой отрезок пути, я снова смог обернуться на наших друзей. Их почти не было видно из-за рифа, но они продолжали яростно палить без передышки. Похоже, они подошли к самому входу в пролом и, видимо, обнаружили Дейли. Но я был уверен, что они не рискнут преследовать нас. А чтобы обойти риф и отыскать главный проход у трех «Стариков», им понадобилось бы не менее трех часов.

Впереди показался последний поворот, и снова днище «Балерины» задело кораллы. Этот скрип, казалось, был готов разорвать мне душу.

Но мы, наконец, вырвались в глубокий омут позади главного рифа – круглый глубокий бассейн ярдов триста в поперечнике. Он был огражден высокими стенами коралла и открывался прямо к буйному прибою Индийского океана. Рядом со мной снова появился Чабби.

– Целехонька, как мышиное ушко, Харри. Не просочилось ни капли!

Про себя я сделал комплимент моей даме.

Теперь мы впервые стали доступной мишенью для пушки. Мы ушли на полмили от них за риф, а я посередине омута развернул «Балерину» во всю длину. Они будто почувствовали, что это их последний шанс и обрушили на нас настоящий ливень огня.

Вокруг нас поднимались фонтаны брызг, причем так близко, что у меня не было возможности свободного маневра. Я опять развернул «Балерину», чтобы пройти, наконец, через узкий проход к океану. Я доверился «Балерине» и когда мы уже прошли слишком далеко, чтобы возвращаться назад, я почувствовал в животе спазмы ужаса, лишь раз взглянув в пролом на открытый океан. Казалось, он весь вздулся нам навстречу, собрав все силы, чтобы обрушиться на наше хрупкое суденышко, подобно тому неукротимому чудовищу.

– Чабби! – в отчаянии крикнул я. – Посмотри вперед!

– Харри, – прошептал он. – Настала пора молиться.

А «Балерина» безудержно неслась навстречу чудовищному морскому Голиафу. Он приближался к нам, выгнув в броске спину и вздымаясь все выше зеленой, как стекло, стеной, и я уже слышал его звуки – будто огонь пожирает сухую траву.

Над нашими головами снова просвистел выстрел, но мы не обратили на него внимания. «Балерина», подняв голову, приготовилась взобраться на гигантскую волну.

Ближе к пенному гребню на макушке волна казалась светлее и слегка закручивалась вниз. «Балерина» поднялась вверх по ней, как в лифте. Палуба резко накренилась, и мы беспомощно вцепились в перила.

– Она перевернется! – закричал Чабби, когда она встала почти вертикально. – Перевернется вверх брюхом!

– Ну пройди, – уговаривал я «Балерину», – прорежь волну! – и как будто услышав меня, она резким движением устремилась сквозь гребень волны, прежде, чем та успела обрушиться на нас, разбив судно вдребезги.

Вода сомкнулась над нами ревущей зеленой массой, укутав «Балерину» от носа до кормы толщей в шесть футов, и «Балерина» будто покорилась этому смертельному удару. Так же внезапно мы выскочили с обратной стороны волны, и под нами разверзлась бездна. Это была зияющая пропасть, в которую «Балерина» рухнула в свободном падении, как в колодец, и у нас от ужаса снова перехватило дыхание. Падение закончилось оглушающим ударом, который, казалось, парализовал ее, а нас с Чабби отбросил через все палубу. Но когда я, наконец, с трудом выпрямился, «Балерина» уже стряхнула с себя тонны воды, что заливала ей палубы, и понеслась навстречу новой волне. Это была поменьше, «Балерина» взбежала на ее гребень и скатилась вниз.

– Молодчина! – похвалил я ее, а она набрала скорость, преодолевая третью волну, как бегун на эстафете. Где-то неподалеку разорвался снаряд, но мы уже были недосягаемы и плыли к океанскому горизонту. Новых выстрелов не последовало.

Охранника, который, напившись шотландского виски, без сознания лежал на нижней палубе, наверно, смыло за борт гигантской волной, и мы его больше не видели. Остальных трех мы высадили на маленьком островке в тридцати милях к северу от Сент-Мери, где, как мне было известно, был небольшой источник с мутной водой. Островок этот регулярно навещали рыбаки с материка.

Все они уже к этому времени протрезвели и, как один, ужасно страдали от последствий выпивки. В сумерках мы повернули на юг, а три их одиноких фигуры остались стоять на пляже. Было уже темно, когда мы медленно вошли в Гренд-Харбор. Я встал на якорь, не приближаясь к адмиралтейской пристани. Мне не хотелось выставлять на всеобщее обозрение увечья «Балерины», о которых бы потом рассуждал весь остров.

Чабби и Анджело отправились на берег в шлюпке, я же, измученный трудами, не стал ужинать и свалился на койку главной каюты, где и проспал, не шелохнувшись, до самого утра, пока в девять часов меня не разбудила Джудит, посланная ко мне Анджело. Она принесла ведерко, полное пирогов с рыбой и беконом.

– Чабби и Анджело отправились к миссис Эдди купить материалов для ремонта лодки, – сообщила она, – скоро они вернутся сюда.

Я с волчьим аппетитом проглотил завтрак и вышел, чтобы принять душ и побриться. Когда я вернулся, она все еще была на судне и сидела, примостившись на краю скамьи. Она явно намеревалась что-то обсудить. Отвергнув мои неуклюжие попытки самому перевязать раны, она заставила меня сидеть смирно, пока не закончила перевязку.

– Мистер Харри, вы ведь не желаете, чтобы Анджело угодил в тюрьму или погиб? – потребовала она. – Если все будет продолжаться в таком духе, я заставлю его сойти на берег.

– Замечательно, Джудит, – я рассмеялся над ее озабоченностью. – Почему бы тебе не отослать его годика на три на Равано, а самой посидеть здесь?

– Но это жестоко, мистер Харри.

– Жизнь не всегда добра к нам, Джудит, – произнес я более мягко. – Анджело и я делаем то, что умеем лучше всего. Только для того, чтобы мое судно плавало, мне иногда приходится идти на риск. Часто вместе с Анджело. Он сказал мне, что скопил деньжат на покупку небольшого симпатичного домика возле церкви. Эти деньги он заработал, работая у меня.

Она не проронила ни слова, пока не окончила перевязку, и когда уже собралась уходить, я взял ее за руку и удержал. Она не решалась взглянуть мне в глаза, пока я, взяв ее за подбородок, не приподнял ее лицо. Она была прелестным созданием, с большими загадочными глазами и гладкой шелковистой кожей.

– Не надо тревожиться, Джудит. Анджело мне как младший брат. Я присмотрю за ним.

Несколько мгновений она изучала мое лицо.

– Вы говорите это от чистого сердца, не правда ли?

– От чистого сердца, Джудит.

– Я вам верю, – наконец произнесла она и улыбнулась. На фоне янтарно-золотистой кожи ее зубы казались ослепительно белыми. – Я доверяю вам.

Женщины почему-то всегда говорят мне это – «я вам доверяю». Такова женская натура с ее интуицией.

– Одного из детей вы назовете в мою честь, слышишь?

– Первенца, мистер Харри, – она сверкнула улыбкой, а ее темные глаза блеснули. – Обещаю.

– Говорят, что если ты упал с коня, его надо сейчас же оседлать снова – иначе позже ты просто побоишься это сделать, мистер Харри, – Фред Кокер сидел за столом в своем бюро путешествий.

За его спиной висел плакат с изображением бутылки «Бифитера» и Биг-Бена. «Англия манит», – гласил он. Мы только что обсудили вероломство Питера Дейли и выразили взаимную озабоченность по этому поводу, хотя я и подозревал, что озабоченность Фреда была куда меньше моей. Он получил свои комиссионные авансом, и никто не ловил его в капкан и не посягал на его лодку. В данный момент мы обсуждали перспективы нашего дальнейшего сотрудничества.

– Говорят также, мистер Кокер, что тот, у кого через дыры в штанах светит задница, не должен слишком суетиться, – сказал я, а очки Кокера блеснули удовлетворением. Он кивнул.

И это, мистер Харри, возможно, мудрейшая из двух поговорок, – согласился он.

– Я возьму все: тело, ящики, бревна. Но при одном условии: свою смерть я теперь оцениваю в десять тысяч долларов за вылазку, и все авансом.

– Даже по такой цене работа вам найдется, – пообещал он, и я понял, что раньше оценивал свой труд слишком дешево.

– И поскорей, – настаивал я.

– Совсем скоро, – согласился он. – Вам везет. Я полагаю, что инспектор Дейли не вернется на Сент-Мери. Поэтому вам останутся комиссионные, которые до этого шли в его карман.

– По крайней мере, это его долг, – согласился я.

В течение следующих шести недель я сделал три ночные вылазки. Два раза я тайком провозил тела, один раз – ящик. «Тела» были молчаливыми темнокожими мужчинами, одетыми в маскировочные костюмы. Я доставил их далеко на юг, где высадил на безлюдном пляже, подумав про себя, что принесут эти тайные пришельцы – сколько боли и смертей будет результатом их кровавой миссии.

Во время третьей вылазки я тайком доставил восемнадцать длинных деревянных ящиков, все с китайскими маркировками. Мы приняли их с борта субмарины в проливе и сбросили в устье реки на несколько выдолбленных каноэ, привязанных друг к другу для устойчивости. Мы ни с кем не заговаривали, никто не обращался к нам.

Это были просто прогулки за молоком, за которые я получил восемнадцать тысяч долларов – вполне достаточно для того, чтобы я и моя команда не бедствовали в межсезонье. Более того, периоды спокойствия и отдыха способствовали заживлению моих ран, и ко мне возвращались силы. Поначалу я часами лежал под пальмами в гамаке, читая или предаваясь сну. Иногда, если возникало желание, я плавал, удил рыбу, загорал, ловил креветок и крабов – пока снова не обрел силу, став подтянутым и бронзовым от загара.

Раны затянулись, оставив толстые, неправильной формы шрамы – спасибо хирургическим умениям доктора Нэбба, они обвивали мне грудь и спину подобно злому фиолетовому дракону. Но в одном он оказался прав – обширное поражение левого предплечья сделало руку слабой и малоподвижной. Я не мог поднять локоть выше линии плеча и уступил свой титул в арм-реслинге Чабби, состязаясь в баре «Лорда Нельсона». Однако, я надеялся, что плавание и регулярные упражнения вернут руке ее силу.

Вместе с выздоровлением ко мне возвращалось любопытство и жажда приключений. Мои мысли снова и снова возвращались к свертку, что покоился у Больших Чаек. Однажды мне приснилось, что я достал его, а развернув, обнаружил маленькую женскую фигурку, размером с дрезденскую куклу. Это была русалка с очаровательным личиком сестры Мэй и очень соблазнительной грудью, а ее хвост по форме напоминал изящный серп марлина. Русалочка смущенно улыбнулась и протянула мне руку. На ее ладони лежал блестящий серебряный шиллинг.

– Секс, деньги и хороший улов, – подумал я проснувшись, – незамысловатый старина Харри, и хорошая пища для Фрейда. Я знал, что скоро отправлюсь к Большому Острову Чаек.

Уже под конец сезона я снова обратился к Фреду Кокеру найти мне клиентов для ловли марлина, но затея оказалась дешевым прокисшим вином. Моими клиентами на этот раз были два заплывших жиром немецких промышленника, и их толстые, обвешанные побрякушками жены. Я лез из кожи, чтобы добыть каждому из них по рыбе. Первая была большим черным марлином. Но у моих клиентов заклинило катушку, когда рыба была еще полна сил и рвалась к бегству. Мне пришлось приподнять необъятную немецкую задницу с рыбацкого стула, но прежде чем удалось освободить застрявшую леску, рыба с силой потянула мою трехсотдолларовую удочку. Фибергласовое удилище с треском переломилось, как спичка.

Другой клиент, упустив пару вполне приличных рыбин, задыхаясь и обливаясь потом, пытался вытянуть синего детеныша марлина. Когда же он, наконец, подвел его к гарпуну, я с трудом заставил себя бросить стальное острие. Мне было стыдно выставлять такой улов на Адмиралтейской пристани. Мы сфотографировались на борту «Балерины», и я тайком доставил добычу на берег, завернув ее в брезент. Подобно Фреду Кокеру, мне тоже приходится заботиться о своей репутации. Немецкий промышленник был, однако, в таком восторге от своей удачи, что сунул лишние пятьсот долларов в мою жадную лапу. Я сказал ему, что это был просто великолепный экземпляр, что было враньем на целую тысячу долларов. Я привык хвалить свой товар.

Ну, а позже ветер подул с юга, температура воды в проливе упала на четыре градуса, и рыба ушла.

В течение десяти дней мы уходили на охоту далеко на север, но безрезультатно – еще был один сезон позади.

Мы сняли с судна и почистили все рыболовные снасти, а затем густо смазали их желтым машинным маслом. После этого мы отвели «Балерину» в док у заправочной станции, где исследовали ее днище, почистили его и поставили временные заплаты на повреждения, полученные ею у Пушечного рифа. Затем покрасили ее, и она засверкала, вновь став настоящей красавицей. Мы спустили ее на воду и отвели на якорную стоянку. Там начали неспешно работать над ее верхней частью, сдирая облупившийся лак, зачищая поверхности наждаком, чтобы нанести новый слой краски. Мы проверили ее электрическою систему, кое-где заменив проводку и заново напаяв контакты. Я не торопился. У меня в запасе было еще три недели до прибытия новых клиентов – экспедиции морских геологов из канадского университета.

Дни становились прохладней и ко мне вернулось знакомое чувство здоровья и телесного комфорта. Почти каждую неделю я обедал в Доме Правительства, и каждый раз мне приходилось пересказывать мою историю перестрелки с Гатри и Матерсоном. Президент Биддль знал ее уже почти наизусть и исправлял меня, если я упускал какую-нибудь деталь. Всякий раз, когда я заканчивал свой рассказ, Президент взволнованно восклицал:

– Покажите ваш шрам, мистер Харри! – и мне приходилось расстегивать накрахмаленную рубашку прямо за обеденным столом. Это были приятные, праздные дни.

Жизнь на острове текла безмятежно. Питер Дейли так и не вернулся на Сент-Мери, и по истечении шести недель Уолли Эндрюс был повышен до временно исполняющего обязанности инспектора и командующего офицера полицейских сил острова. Одним из первых его действий было возвращение мне карабина. Это спокойное время, однако, для меня было наполнено предвкушением, которое я скрывал от всех. Я знал, что в один прекрасный день я отправлюсь к Большому Острову Чаек, чтобы завершить дело, подняв сверток, лежащий в мелких спокойных водах. Я постоянно дразнил себя этим ожиданием.

В одну из пятниц, вечером, я отмечал со своей командой конец недели в баре Лорда Нельсона. С нами была Джудит, заменившая обычную стаю девиц, ранее окружавших Анджело по пятницам. Она сотворила с ним чудеса. Он больше не напивался до бесчувствия. Мы с Чабби начали свое обычное вокальное соревнование и уже успели несколько раз победить друг друга, когда на свободное место возле меня проскользнула Марион. Я обнял ее за плечи одной рукой и поднес ей к губам мою кружку, из которых она сделала несколько жадных глотков. Это отвлекало меня, и я опять начал не тот куплет, оставив Чабби позади.

Марион работала на коммутаторе в «Хилтоне». Она была прехорошенькая: симпатичная мордашка, длинные прямые темные волосы. Это ее несколько месяцев назад Майк Гатри решил испробовать в качестве боксерской груши. Когда, наконец, мы с Чабби дошли до конца припева, Марион сказала мне:

– Вас спрашивает какая-то дама, мистер Харри.

– Что за дама?

– В гостинице. Одна из постояльцев. Она прибыла утренним самолетом. Она знает ваше имя и все такое. Я сказала, что увижу вас сегодня и сообщу о ней.

– Какая она из себя? – заинтересовался я.

– Просто красавица, мистер Харри, настоящая дама.

– Похоже, она мне понравится, – согласился я и заказал пинту пива для Марион.

– Разве вы не пойдете к ней прямо сейчас?

– Когда рядом со мной сидишь ты, Марион, все прекрасные дамы мира могут подождать до завтра.

– О, мистер Харри, вы не человек, а дьявол! – хихикнула она и примостилась поближе ко мне.

– Харри, – произнес Чабби, сидевший по другую сторону от меня. – Я хочу сказать тебе что-то, чего раньше никогда не говорил.

Он отхлебнул из кружки, а затем сентиментально продолжал со слезами на глазах.

– Харри, я люблю тебя, старина, люблю сильней, чем собственного брата.

Я пришел в «Хилтон» без нескольких минут двенадцать. Марион вышла ко мне из комнатки, расположенной за рецепцией. У нее на шее висели наушники.

– Она ждет вас на террасе, – и указала рукой через холл, украшенный в псевдогавайском стиле. – Блондинка в желтом бикини.

Она читала журнал, лежа на животе в шезлонге. Я увидел ее спину, и первым моим впечатлением была масса густых блестящих светлых волос, взбитая наподобие львиной гривы и спадающая золотистым каскадом. Она услышала мои шаги по плиткам пола, обернулась, подняв на лоб солнечные очки, затем встала и посмотрела мне в глаза. Я заметил, что она была миниатюрна и вряд ли достигала мне до плеча. Ее бикини также было миниатюрным, и взгляду открывался плоский гладкий живот с глубоким пупком, крепкие, покрытые легким загаром плечи, небольшая грудь и изящная талия. У нее были очень красивые ноги, а маленькие аккуратные ступни были обуты в открытые сандалии, и я заметил, что ногти были накрашены ярко-красным лаком. Такой же лак был и на пальцах рук, причем кисти были небольшие и красивой формы. Мне это бросилось в глаза, когда она поправляла прическу.

Она была сильно накрашена, однако сделано это было очень искусно. Ее кожа имела мягкий перламутровый блеск, а щеки и губы светились естественным цветом. У нее были длинные искусственные ресницы, веки были слегка накрашены, а глаза обведены карандашом, что придавало им экзотическую восточную форму.

«Ну, Харри, берегись!» – какой-то внутренний голос крикнул мне предостережение. Я почти внял ему. Мне был хорошо знаком этот тип. Я и раньше встречал таких особ – небольших, мурлыкающих кошечек, и у меня были шрамы, в подтверждение этому на теле, и в сердце. Однако, уж чего нельзя было сказать о старине Харри, что он стал бы искать, куда спрятаться, если ненароком потерял брюки. Я смело сделал шаг вперед, прищурив глаза и изобразив свою хулиганскую мальчишескую ухмылку – это их моментально заводит.

– Привет! – сказал я. – Я – Харри Флетчер.

Она посмотрела на меня, начав от самых ботинок и пройдя шесть футов вверх, где, наконец, ее взгляд задумчиво приостановился, и она слегка надула нижнюю губу.

– Привет, – ответила она. Голос у нее был с хрипотцой, будто она запыхалась. Похоже, это было отрепетировано заранее. – Я Шерри Норт, сестра Джима.

Вечером мы сидели на веранде моего домика. Было прохладно, а закат напоминал пиротехническое зрелище, которое то вспыхивало, то угасало над пальмами.

Она потягивала коктейль с фруктами и льдом – один из моих фирменных. На ней была широкая свободная рубашка из легкого прозрачного материала, сквозь которые просвечивались очертания ее тела, когда она сидела, откинувшись к перилам, освещенным закатом. Я не мог с уверенностью сказать, было ли у нее что-нибудь надето под рубашкой. Это и позвякивание льда в ее стакане постоянно отвлекало меня от письма, которое я читал. Она показала его мне, как часть бумаг, удостоверяющих ее личность. Это было письмо Джимми Норта, написанное незадолго до его смерти. Я узнал его почерк и стиль, присущий этому смышленному и смелому парню. По мере того, как я читал, я позабыл о присутствии его сестры. Это было длинное, довольно сумбурное письмо, написанное, как будто бы близкому другу, с туманными намеками на выполняемую миссию, ее успешный исход и обещанием будущего, в котором будут богатство, веселое времяпрепровождение и прочие приятные вещи. Я почувствовал укол сожаления и личной утраты по поводу смерти этого парня, лежащего теперь в своей одинокой морской могиле, и утраченных надежд, что уплыли вместе с ним подобно гниющим водорослям.

Внезапно со страницы спрыгнуло мое собственное имя: «Он бы понравился тебе, Шерри. Он высокий и сильный, весь в шрамах и закаленный в поединке, как старый котище, что участвовал в уличных поединках каждую ночь. Но под этим скрывается очень добрый человек. Он, кажется, привязался ко мне. Даже дает мне отеческие советы».

Там было еще несколько строк в том же духе, и это смутило меня так, что перехватило в горле. Я сделал глоток виски, из глаз брызнули слезы, и буквы, пока я заканчивал читать письмо, а затем складывал его, почти расплывались.

Я протянул письмо назад Шерри и отошел к другому концу веранды. Постоял там немного, глядя на залив. Солнце скользнуло за горизонт, и внезапно стало темно и холодно. Вернувшись, я зажег лампу и установил ее повыше, чтобы свет не бил в глаза. Шерри молча наблюдала за мной. Я налил ей еще один стакан виски, а затем снова опустился в плетеное кресло.

– О’кей, – сказал я. – Ты – сестра Джимми. Ты прилетела на Сент-Мери, чтобы взглянуть на меня. Зачем?

– Он вам нравился, не так ли? – спросила она и пересела поближе ко мне.

– Мне нравятся многие люди. Это моя слабость.

– Он умер… Я имею в виду, все произошло так, как писали в газетах?

– Да, – сказал я. – Именно так.

– Он когда-нибудь говорил вам, что они там делали?

Я покачал головой:

– Они были очень осторожны, а я не задавал лишних вопросов.

Она замолчала, опустив свои изящные пальчики в стакан, чтобы вытащить оттуда ломтик ананаса, затем принялась откусывать его крошечными кусочками своими мелкими белыми зубками, промакивая губы кончиком розового языка.

– Ведь вы нравились Джимми, и он вам доверял. И потому, что вы знаете, мне кажется, больше, чем рассказали, а также потому, что мне нужна ваша помощь, я хочу рассказать вам одну историю – о’кей?

– Обожаю истории, – ответил я.

– Вы когда-нибудь слышали о пого-стике? – спросила она.

– Конечно, это детская игрушка.

– А также кодовое название американского экспериментального самолета для авианосцев с вертикальным взлетом, предназначенного для работы в любых метеоусловиях.

– Да-да, припоминаю, видел статью в «Таймс». Что там было по этому поводу в сенате, уже подзабыл подробности.

– Были противники выделению пятидесяти миллионов долларов на разработку проекта.

– Да, помню.

– Два года назад, а именно 16 августа, прототип «пого-стика» взлетел с военно-морской базы Равано в Индийском океане. На борту его было четыре ракеты «воздух—земля» типа «кит-убийца», каждая из которых была снабжена тактическими ядерными боеголовками.

– Похоже, груз был достаточно смертельным.

Она кивнула:

– Это был совершенно новый вид ракеты. «Кит-убийца» имел устройство для поиска погруженных или всплывших подводных лодок и других судов. Он мог уничтожить авианосец, или, сменив среду воздух на воду – нырнуть на сотни метров и уничтожить субмарину.

– Да… – произнес я и сделал еще один глоток виски. – Мы начали разговор о сумасшедших вещах.

– Вы помните 16 августа того года? Ведь вы уже были здесь.

– Я был здесь, но это было так давно. Напомните.

– Циклон Цинтия.

– Ну, конечно же! – он прошел по острову, сокрушая все на своем пути. Скорость ветра достигала ста пятидесяти миль в час. С моего домика сорвало крышу, а «Балерину» чуть не унесло с якорной стоянки в Грэнд-Харбор. Эти циклоны были здесь довольно частым явлением. «Пого-стик» взлетел с Равано за несколько минут, как разразился тайфун. Спустя двенадцать минут пилот катапультировался, а самолет с четырьмя ядерными зарядами на борту рухнул в море, и черный ящик тоже. Радар Равано не работал из-за тайфуна, и за полетом никто не следил. Наконец-то я уловил нить повествования.

– Ну, а причем здесь Джимми?

Она сделала жест нетерпения.

– Погодите, – сказала она и продолжила рассказ. – Вы понимаете, сколько стоит этот груз на свободном рынке?

– Могу себе представить – ты могла бы выписать свой собственный чек примерно на пару миллионов долларов. И старина Харри, кажется, заинтересовался. Последнее время он упорно упражнялся и стал сильнее.

Шерри кивнула:

– Испытателем «пого-стика» был офицер военно-морского флота США, Уильям Брайс. Самолет начал падать с высоты пятнадцати тысяч футов, как раз перед тем, как выйти из верхушки тайфуна. Пилот пытался не допустить падения, это был очень сознательный офицер, но на высоте пятисот футов он понял, что вывести самолет из падения ему не удастся. Он катапультировался и пронаблюдал, как машина упала в воду.

Она говорила очень осторожно. Выбор ее слов показался мне несколько странным, слишком «техническим» для женщины. Я был уверен, что она выучила рассказ наизусть – от Джимми? Или от кого-то еще? Слушай и наматывай на ус, Харри, сказал я себе.

– Билли Брайс провел три дня на резиновом плоту в океане во время тайфуна, а позже его нашел и спас вертолет, посланный с Равано. У него было много времени для размышлений. Первое, о чем он подумал, это о ценности груза – и он сравнил его со своим жалованьем старшего офицера. В своих показаниях во время следствия он умолчал о том, что «пого-стик» упал в воду в пределах видимости с суши, и Брайс мог запомнить какую-либо примету на берегу, прежде, чем его унесло в открытое море тайфуном.

Я не мог заметить фальши в ее рассказе, он звучал вполне правдоподобно и весьма интригующе.

– Суд вынес решение – «ошибка пилота». Брайс ушел в отставку, этот вердикт положил конец его карьере. Он решил заработать себе свою собственную пенсию и вернуть себе доброе имя. Он намерился заставить американский флот выкупить назад ракеты «кит-убийца» и принять во внимание показания черного ящика.

Я собирался задать вопрос, но Шерри жестом опять остановила меня. Она не хотела, чтобы прерывали ее изложение.

– Джимми выполнял некоторые задания для американского флота – он осматривал днища авианосцев и в то время познакомился с Брайсом. Они подружились, и Брайс, естественно, обратился к Джимми. Вдвоем они не располагали достаточным капиталом для организации экспедиции по подъему ракет, но надеялись заручиться финансовой помощью. Конечно, такое нельзя напечатать в отделе объявлений «Таймс», и пока он занимались поисками средств, Билли Брайс был убит в своей машине на шоссе М4 недалеко от поворота на Хитроу.

– Над всем этим, похоже, висит проклятие, – сказал я.

– Вы суеверны, Харри? – спросила она, глядя на меня своими слегка раскосыми тигриными глазами.

– Не без этого, – признался я, и она кивнула, словно занося в память эту информацию, перед тем, как рассказывать дальше.

– После смерти Билли, Джимми продолжил работу над этим проектом. Он нашел средства. Он не сказал мне, кто дал ему деньги, но я догадываюсь, что их источник был не вполне легальным. Он прилетел с ними сюда. Остальное вы знаете.

– Остальное знаю, – согласился я и не осознанно потрогал твердую ткань шрама через шелк рубашки. – Конечно, кроме места аварии.

Мы пристально посмотрели друг на друга.

– А тебе он сказал? – спросил я, и она покачала головой.

– Да, очень интересная история, – улыбнулся я. – Жаль лишь, что мы не можем проверить ее подлинность.

Она резко поднялась и отошла к перилам веранды, обняв свои плечи. Казалось, я ее рассердил – будь у нее хвост, она бы размахивала им, как львица. Я подождал, пока она смягчится, и вскоре она, пожав плечами, опять повернулась ко мне. Ее улыбка была приветливой.

– Да, в этом все дело. Я думала, мне полагается небольшая награда. Джимми был моим братом, и я проделала такой путь, чтобы увидеть вас, ведь вы ему нравились, и он доверял вам. Я думала, мы сможем работать вместе – но мне кажется, если вы хотите знать абсолютно все, я вам в этом не могу помочь.

Она откинула волосы, они, слегка спутавшись, блестели в свете лампы. Я встал.

– Я отвезу тебя в гостиницу, – сказал я и коснулся ее руки. Она протянула вверх обе руки, и ее пальцы сомкнулись у меня на шее.

– До дома далеко, – шепнула она и притянула мою голову вниз, привстав на цыпочки. Ее губы были мягкими и влажными. Спустя несколько минут она отстранилась от меня и улыбнулась, глядя мне в лицо. Но взгляд ее, казалось, был устремлен куда-то в пространство, а дыхание участилось.

– Может, ты все-таки приехала сюда не зря?

Я взял ее на руки. Она была легкой, как ребенок. Обняв меня за шею, Шерри прижалась ко мне щекой, а я отнес ее в дом. Я уже давно научился не отказываться от обеда, когда меня приглашают к столу, ведь неизвестно, когда разразится голод.

Даже слабый свет зари оказался безжалостен к ней, когда она лежала, раскинувшись под москитной сеткой на просторной двуспальной кровати. Ее косметика размазалась и засохла, и она спала, открыв рот. Ее светлая грива спуталась и не подходила по цвету к томному треугольнику внизу ее живота. Утром она показалась мне просто отвратительной, тем более, что ночью выяснилось, что Шерри Норт была неукротимой садисткой.

Я выскользнул из постели и постоял над ней несколько мгновений, вглядываясь в лицо спящей в напрасных поисках хотя бы слабого сходства с Джимми Нортом. Я оставил ее и, не одеваясь, вышел из дома на пляж. Был прилив. Я бросился в прохладную прозрачную воду и поплыл к заливу. Я плыл быстро, привычным австралийским кролем, а соленая вода щипала глубокие царапины у меня на спине. Это было счастливое для меня утро. За рифом меня поджидали старые знакомые – стая крупных дельфинов, с носами, похожими на бутылку. Они, плескаясь, подплыли навстречу мне. Их высокие плавники разрезали темную поверхность моря, когда они гонялись друг за другом в волнах. Они окружили меня, присвистывая и похрюкивая. Дыхательные отверстия на их макушках были похожи на крошечные рты, а настоящие, огромные рты, казалось, застыли от удовольствия в угловатых улыбках. Они дразнили меня несколько минут, пока один крупный самец не подставил мне свой спинной плавник и не взял меня на буксир. Это была восхитительная прогулка сквозь пену волн, кипящую вокруг моей груди и головы. Дельфин увлек меня на полмили от берега, где, наконец сопротивление воды оторвало меня от плавника.

До берега было далеко, и дельфин кружил вокруг меня, время от времени подталкивая меня в спину и приглашая прокатиться еще раз. Возле рифа они свистом попрощались со мной и грациозно удалились. Меня переполняло счастье, когда я брел по воде назад к берегу. Рука немного побаливала, но это была здоровая боль исцеления и возвращающихся сил.

Постель оказалась пуста, а дверь в ванную заперта. Я подумал, что она, возможно, бреет подмышки моей бритвой и поморщился от этой мысли. Старый пес, вроде меня, вряд ли бывает рад, когда кто-то нарушает привычный ему ход дел. Я воспользовался душем для гостей, чтобы смыть соль, и мое раздражение постепенно улеглось под потоком горячей воды. Затем свежий, но небритый и голодный, как питон, я прошел на кухню, зажарил копченый окорок с ананасом и как раз намазывал маслом тосты, когда на кухне появилась Шерри.

Она снова выглядела безупречно. Наверно, в своей сумке от Гуччи она носила ассортимент целого косметического прилавка. Ее волосы были причесаны и уложены лаком в ниспадающую гриву, а улыбка – восхитительна.

– Доброе утро, возлюбленный, – сказала она и поцеловала меня. Сейчас я был дружески расположен ко всему миру и всем населяющим его тварям. Эта блестящая женщина больше не казалась мне отвратительной. Ко мне перешло хорошее настроение дельфинов, и моя веселость, видимо, была заразительной. Во время завтрака, мы беспрестанно смеялись, а затем я вынес на веранду кофейник.

– Когда мы отыщем «пого-стик»? – внезапно спросила она, а я, не ответив, налил еще одну кружку крепкого черного кофе. Шерри Норт очевидно решила, что одна ночь в ее обществе сделала меня рабом до конца моих дней. Может, я не такой уж большой знаток женщин, но с другой стороны, и у меня есть маломальский опыт – то есть, я вроде не совсем девственник – поэтому я не оценивал чары Шерри Норт так высоко, чтобы обменять на них четыре ракеты типа «кит-убийца» и черный ящик засекреченного истребителя.

– Как только ты покажешь мне дорогу к нему, – ответил я уклончиво. Это была старомодная женская заносчивость полагать, что если мужчина ублажал вас с рвением и мастерством, то он еще за это обязан платить, Я уже давно считал, что все обстоит как раз наоборот. Она протянула через стол руку и взяла мое запястье. Ее тигриные глаза на минуту расширились от задумчивости.

– После прошлой ночи, – хрипло прошептала она, – я знаю, у нас еще многое впереди, Харри. Ты и я – вместе.

Ночью я долго лежал, бодрствуя, и принял для себя решение. Что бы ни лежало в свертке, это, конечно, не целый предмет, а, вероятно, какая-то небольшая его часть, которую легко узнать. Скорей всего это не был черный ящик или одна из ракет. У Джимми Норта не было достаточно времени, чтобы снять черный ящик с фюзеляжа, даже если он точно знал, где тот расположен, и к тому же имел необходимые инструменты. С другой стороны, сверток ни размером, ни формой не походил на ракету – это был широкий круглый предмет, лишенный аэродинамических форм. Скорее всего, это был какой-то достаточно невинный предмет. Если бы я взял с собой Шерри Норт, чтобы поднять его со дна, я бы разыграл слишком мелкую карту, даже если на первый взгляд она и казалась крупным козырем. Не собираясь ничего выдавать – ни места аварии у Пушечного рифа, ни ценных предметов, с ней связанных, мне хотелось, с другой стороны, привлечь тигров. Было бы полезно посмотреть, каким же образом отреагирует мадемуазель Норт, как только, по ее мнению, она узнает место катастрофы.

– Харри, – снова шепнула она. – Пожалуйста, – и она наклонилась ближе ко мне. – Ты должен мне верить. Мне еще никогда не было так хорошо. С первых мгновений, как я увидела тебя, я поняла…

Я отвлекся от своих расчетов и наклонился к ней, придав лицу простовато-похотливое выражение.

– Дорогая, – начал было я, но у меня перехватило голос и я схватил ее в медвежьи объятия, почувствовав при этом, как она сжалась от раздражения, когда я размазал ее помаду и взлохматил тщательно уложенную лаком прическу. Я чувствовал, что ей стоит больших усилий отвечать мне со взаимной страстью.

– Ты чувствуешь то же, что и я? – спросила она из глубины моих объятий, прижатая к моей груди. И чтобы еще раз, любопытства ради, понаблюдать, как она будет играть выбранную для себя роль, я снова поднял ее на руки и отнес на смятую постель.

– Ты увидишь, как я желаю тебя, – пробормотал я.

– Дорогой, – отчаянно протестовала она, – не сейчас.

– Но почему?

– У нас столько дел. Еще будет время потом – все время на свете для нас двоих.

С деланной неохотой я отпустил ее, хотя, откровенно говоря, был рад этому, так как знал, что после плотного завтрака и трех кружек кофе, подобное занятие вызвало бы у меня изжогу.

Я вышел из Грэнд-Харбор вскоре после полудня и повернул на юго-восток. Моя команда целый день отдыхала на берегу, так как я не собирался на рыбную ловлю. Чабби бросил взгляд в сторону Шерри Норт, которая, распластавшись, лежала в бикини на залитой солнцем нижней палубе и слегка поморщился, а Анджело выразительно закатил глаза и спросил с явным намеком:

– Развлекательная прогулка?

– У тебя одни гадости на уме, – проворчал я в ответ, а он задорно рассмеялся, будто я одарил его комплиментом. Затем они оба удалились с пристани.

«Балерина» пробралась сквозь ожерелье атоллов и островков, пока, наконец, после трех часов пополудни, я не вышел в глубоководный проход между Большими и Малыми Чайками, а затем повернул в просторное мелководье между восточным берегом Большого Острова Чаек и синими водами Мозамбика.

День был достаточно ветреным, поэтому в воздухе ощущалось приятная прохлада, а море было покрыто белыми барашками. Я осторожно маневрировал, все время проверяя положение «Балерины» по Большим Чайкам. Найдя то место, что искал, я провел «Балерину» чуть вперед, на тот случай, если ее ветром будет сносить назад. Затем я заглушил моторы и поторопился на переднюю палубу, чтобы бросить якорь. «Балерина» сделала разворот и остановилась, как благовоспитанная леди.

– Это то самое место? – Шерри наблюдала за моими действиями холодным кошачьим взглядом.

– То самое, – и я, пытаясь сыграть роль преданного возлюбленного, старательно описал ей все приметы:

– Я мысленно провел линию между двумя этими пальмами – от той, что наклонилась, к той, что стоит совсем одна на фоне горизонта – видишь?

Она молча кивнула, и я опять поймал на ее лице выражение, будто вся информация тщательно запоминалась.

– Что мы будем делать теперь?

– Это то место, где нырял Джимми, – пояснил я. – Когда он поднялся на борт, он был очень взволнован. Он в тайне от меня поговорил с остальными – Матерсоном и Гатри – и, казалось, им тоже передалось его волнение. Вскоре Джимми нырнул с веревкой и брезентом. Он долго был под водой – и когда вынырнул снова, началась эта ужасная стрельба.

– Да, – кивнула она. Казалось, сообщение о смерти ее брата ее вовсе не тронуло. – А теперь мы должны возвращаться, чтобы нас здесь никто не увидел.

– Прямо сейчас? – спросил я, глядя на нее. – Я думал, мы собирались взглянуть, что там внизу.

Она поняла ошибку:

– Нам надо все тщательно продумать и снова вернуться сюда, чтобы поднять и отвезти груз, – Шерри попыталась поправиться.

– Дорогая, – улыбнулся я. – Ну разве мы за тем шли в такую даль, чтобы даже ни разу не взглянуть, что там?

– Не думаю, что это надо делать сейчас, Харри, – крикнула она мне, но я уже пошел к задвижкам машинного отделения.

– Ну, давай вернемся сюда еще раз, – настаивала она.

Я спустился вниз по лесенке, чтобы принести акваланг и костюм водолаза, проверил дыхательный клапан и герметичность емкостей, подышав несколько раз в резиновую трубку.

Бросив быстрый взгляд вверх, чтобы убедиться, что она за мной не следит, я протянул руку к потайному выключателю и разъединил электрическую цепь. Теперь без меня никто не смог бы завести мотор «Балерины», пока я был под водой Я перебросил через борт лесенку и на нижней палубе облачился в неопреновый костюм с короткими рукавами и капюшоном, надел пояс для погружения, маску, ласты и прицепил нож. Затем я надел акваланг, взял моток легкого нейлонового шнура и пристегнул его конец к поясу.

– А что будет, если ты не вернешься? – впервые спросила Шерри с тревогой в голосе. – То есть, что будет со мной?

– Ты погибнешь от жажды, – ответил я и спустился за борт. Я решил не демонстрировать показушный прыжок через спину – мне не позволяли этого возраст и мое достоинство. Вода была прозрачна, как горный воздух, и когда я шел вниз, я мог разглядеть каждую мелочь на дней в пятидесяти футах подо мной. Это был удивительный коралловый пейзаж, освещенный мягким светом и расцвеченный удивительными красками. Я приблизился к нему – напоминающая скульптуры коралловая поросль была укутана водорослями, и в ней, будто самоцветы переливались и сверкали стайки тропических рыб. В кораллах были глубокие расщелины и высокие пики, плантации извивающихся водорослей и открытые полосы ослепительно белого песка.

Мои ориентиры оказались на удивление точными, если учесть то, что я был почти без сознания от потери крови. Якорь в этот раз оказался почти на брезентовом свертке. Он лежал на одном из открытых песчаных пространств, напоминая какое-то ужасное морское чудовище, зеленое и низкорослое, а концы веревки извивались подобно щупальцам.

Я присел на корточки возле него, и стайки мелких рыбешек, напоминающих своими золотыми и черными полосками зебру, собрались вокруг меня в таких количествах, что мне пришлось выпустить струю пузырей, чтобы отпугнуть их, прежде, чем я смог приступить к делу. Я отстегнул от пояса конец веревки и крепко обмотал им сверток, затем я поднялся, медленно потянув за собой веревку. Я вынырнул в тридцати футах позади «Балерины», подплыл к лесенке, и выбрался на нижнюю палубу, и накрепко привязал конец веревки к подлокотнику рыбацкого кресла.

– Что ты нашел? – с нетерпением в голосе спросила Шерри.

– Пока не знаю, – ответил я. Я устоял перед искушением развернуть сверток еще на дне. Мне казалось, что стоит посмотреть, какое у нее будет выражение лица, когда я разверну его на палубе.

Я снял подводное снаряжение, ополоснул его пресной водой и аккуратно убрал на место. Мне хотелось, чтобы она чуть подольше посгорала от нетерпения.

– Черт побери, Харри, вытаскивай его скорей, – не выдержала, наконец, она.

Я помнил, что сверток был тяжел, как мироздание, но тогда я был лишен каких-либо сил. Теперь, упершись об опору, я начал вытягивать канат. Груз был тяжел, но не в такой степени, и я наматывал влажную веревку привычными движениями старого рыбака. Наконец, на поверхность вынырнул зеленый брезент, весь промокший и истекающий водой. Я наклонился, ухватил его за веревку, которой он был перевязан, и одним движением поднял на борт, где он тяжело стукнулся о палубу – металл о дерево.

– Разворачивай, – нетерпеливо приказала Шерри.

– Сию минуту, мадам, – сказал я и вытащил из футляра на поясе нож. Его лезвие не уступало бритве, и вмиг разрезало веревки.

Шерри с нетерпением подалась вперед, пока я раскручивал складки намокшего брезента, наблюдая при этом исподтишка за выражением ее лица. Жадное, полное предвкушения выражение вспыхнуло триумфом, когда она узнала предмет. Она узнала его первой, раньше меня, и затем так же быстро приняла выражение неуверенности – будто опустили занавес. Это было великолепно разыграно – она была умелой актрисой. Если бы я наблюдал за ней не столь внимательно, я бы легко упустил эту мгновенную смену эмоций.

Я смотрел на ничего не выражающий предмет, из-за которого столько людей было искалечено или убито, и меня рвало на части от удивления, растерянности разочарования – это было вовсе не то, что я ожидал.

Половина его была сильно повреждена, будто стерта наждаком – бронза была рыхлой и изъеденной. Верхняя часть его была цела, но покрыта толстым слоем медной зелени, и только петля для цепи была невредима, и через коррозию проступал орнамент: какой-то герб, или часть его, и буквы в витиеватом старинном стиле. Буквы частично сохранились, но большая их часть превратилась в неровную извилистую линию, блестящую ярким отполированным металлом. Это был корабельный колокол, вылитый из толстой бронзы. Он весил, наверное, около ста фунтов. У него был закругленный верх, и очень широкий нижний край. Из любопытства я перевернул его внутренней стороной. Она оказалась сильно поврежденной и сплошь покрытой прилипшими к ней моллюсками. Меня заинтриговало то, что коррозия повредила лишь внешнюю его поверхность, но внезапно я нашел ответ. Мне и до этого встречались предметы, долго пролежавшие в воде. Колокол был наполовину занесен песком, и лишь один его бок постоянно подвергался безжалостной работе прилива у Пушечного Рифа, так что тонкий коралловый песок сточил около четверти дюйма с его внешней поверхности. Однако, тот бок, что был занесен песком, неплохо сохранился, и я внимательно пригляделся к остаткам надписи – «VVNL». Это было то ли двойное «V», то ли изломанное «W», вслед за которым шло хорошо сохранившееся «N», а через небольшой промежуток – целое «L». Далее буквы снова становились неразличимыми.

Герб, выгравированный на металле с другой стороны колокола представлял собой причудливое изображение двух вздыбленных зверей – видимо, львов, которые держали щит и чью-то в доспехах голову. Мне этот герб показался почему-то знакомым, но я не мог припомнить, где же я его раньше видел.

Я покачался на пятках и взглянул на Шерри Норт. Она не решалась встретить мой взгляд.

– Странно, – размышлял я. – Реактивный самолет, на носу у которого болтается здоровенный медный колокол.

– Я ничего не понимаю, – произнесла она.

– И я не больше тебя, – я встал и пошел в салон, чтобы взять сигару. Усевшись в рыбацкое кресло, я с удовольствием закурил.

– О’кей, давай послушаем твою теорию.

– Я не знаю, Харри, действительно ничего не знаю.

– Давай пофантазируем, – предложил я. – Я начну.

Она отвернулась к перилам.

– Реактивный самолет превратился в тыкву, – рискнул я. – Это подходит?

Она повернулась ко мне:

– Харри, мне нехорошо. Мне кажется, меня вырвет.

– А что должен делать я?

– Давай возвращаться.

– А я собирался нырнуть еще разок, чтобы лучше осмотреть место.

– Нет, – отрезала она. – Пожалуйста, не сейчас. У меня нет настроения. Поехали. Мы можем вернуться, если понадобится.

Я пытался найти на ее лице признаки нездоровья, но она выглядела будто для рекламы здоровой пищи.

– О’кей, – согласился я. Нырять действительно было незачем, но это знал только я. – Давай вернемся домой и все хорошенько обдумаем, – я встал и принялся снова заворачивать колокол.

– Что ты собираешься делать? – с тревогой спросила она.

– Опять сброшу в воду, – сказал я. – Мы же не собираемся тащить его на Сент-Мери, чтобы выставить там на рынке. Ты ведь сама сказала, что мы можем сюда вернуться.

– Да, – тут же согласилась она. – Конечно, ты прав.

Я бросил сверток за борт во второй раз и пошел поднять якоря. На обратном пути я обнаружил, что присутствие Шерри Норт на мостике раздражает меня. Мне надо было многое обдумать в одиночестве. Я отправил ее сварить кофе.

– Покрепче, – предупредил я. – И положи четыре ложки сахара. Тебя это вылечит от морской болезни.

Через пару минут она снова появилась на мостике.

– Газовая плита не зажигается, – пожаловалась она.

– Надо сначала открыть главный кран, – и я объяснил, где найти его. – Но потом не забудь закрыть его, иначе наше судно превратится в бомбу.

Кофе у нее получился паршивый.

Лишь поздно вечером мы стали на якорную стоянку в Грэнд-Харбор, и было уже совсем темно, когда я отвез Шерри в отель. Она не пригласила меня даже в бар и, лишь поцеловав в щеку, сказала:

– Дорогой, мне сегодня хочется побыть одной. Ужасно хочу спать. Позволь мне все хорошенько обдумать, и когда я буду чувствовать себя лучше – мы с тобой что-нибудь придумаем.

– Я заеду за тобой сюда – во сколько?

– Нет, – сказала она. – Лучше я сама встречу тебя на пристани. Пораньше, в восемь. Жди меня там. Нам надо поговорить наедине. Только мы двое, и никого больше, хорошо?

– Я приведу «Балерину» к пристани в восемь.

После такого дня меня мучила жажда, и я остановился у «Лорда Нельсона». Анджело и Джудит веселились в шумной компании своих сверстников в одной из кабинок. Они позвали меня, и, потеснившись, усадили между двух девушек. Я заказал всем по пинте пива, а Анджело, нагнувшись ко мне, произнес доверительно:

– Шкипер, ты сегодня при своем пикапе?

– Да, – ответил я, – чтобы доехать до дома. – Я знал, на что он намекает. Он вел себя так, будто машина у нас в общем пользовании.

– Босс, сегодня на южном мысе большая вечеринка, – внезапно он начал вольничать с «боссом» и «шкипером». – И я подумал: если я подвезу тебя к Черепашьему заливу, ты разрешишь нам воспользоваться грузовичком. Я заеду за тобой рано утром, обещаю.

Я сделал глоток из кружки и увидел, что все они смотрят на меня умоляющим взглядом.

– Это такая большая вечеринка, мистер Харри, – сказала Джудит, – Ну, пожалуйста.

– Ты заедешь за мной ровно в семь, слышишь, Анджело? – и вся компания тут же разразилась смехом облегчения. Они скинулись, чтобы заказать мне еще одну пинту.

Это была тревожная ночь. Я спал неспокойно, часто просыпаясь. Мне опять снилось, что я ныряю за свертком. И снова в нем была фарфоровая русалочка. Но на этот раз у нее было лицо Шерри Норт. Она предложила мне модель боевого истребителя, который превратился в тыкву, как только я до него дотронулся. На тыкве была выгравированы буквы «WNL».

В полночь начался ливень. Вода сплошным потоком катилась с крыши, и пальмы высвечивались вспышками молний на фоне неба.

Дождь все еще лил, когда я вышел на пляж, и тяжелые капли взрывались на моем теле мелкими брызгами, будто крошечные бомбы. Пасмурным утром море казалось черным, а стена дождя тянулась до самого горизонта. Я заплыл в одиночестве далеко за риф, но когда вернулся на пляж, не испытывал привычной бодрости и подъема духа. Я посинел и дрожал от холода, и меня давило неясное, но неотступное чувство тревоги.

Я как раз закончил завтрак, когда среди пальм, разбрызгивая лужи, показался грузовик, весь заляпанный грязью и с все еще зажженными фарами. Во дворе Анджело нажал на клаксон и крикнул:

– Харри, ты готов?

Я выбежал ему навстречу.

От Анджело пахло пивом, он был настроен бесшабашно, и взгляд был еще довольно пьяным.

– Поведу я, – сказал я, и пока мы ехали через остров, он описал мне минуту за минутой всю знатную вечеринку. Из того, что он мне поведал, можно было ожидать, что через девять месяцев Сент-Мери захлестнет эпидемия родов. Я слушал его вполуха, и по мере приближения к городу, у меня росло чувство тревоги.

– Эй, Харри, ребята просили поблагодарить тебя, что ты одолжил нам пикап.

– О’кей, Анджело.

– Я послал Джудит на судно – пусть она там все приберет и приготовит тебе кофе.

– Не стоило ее беспокоить.

– Она сама захотела – вроде, как ее маленькое личное спасибо.

– Она замечательная девушка.

– Просто чудо, Харри, и я ее люблю. – И Анджело затянул песню «Дьявол, а не женщина» на манер Мика Джаггера.

Когда мы пересекли холмы и начали спуск в долину, я словно почувствовал внезапный толчок. Вместо того, чтобы ехать дальше по Фробишер-стрит прямо к гавани, я повернул влево, объезжая форт и больницу, и по обсаженной бананами улице подкатил к «Хилтону». Я припарковал пикап под тентом и направился в холл отеля.

За стойкой в такую рань никого еще не было, но я перегнулся и заглянул в комнату Марион. Она сидела за коммутатором, но когда увидела меня, ее лицо озарилось улыбкой, и она сняла наушники.

– Привет, мистер Харри!

– Привет, Марион, лапочка, – улыбнулся я в ответ. – Мисс Норт у себя?

Она сразу сникла.

– Нет, она уехала час назад.

– Уехала? – я не верил своим ушам.

– Да, она уехала в аэропорт с автобусом отеля. Она хотела успеть на самолет, что улетает в половине восьмого, – Марион взглянула на дешевые японские часы. – Они должны были взлететь десять минут назад.

Я был сражен на месте – к такому исходу я был совершенно не готов. Сначала это просто не укладывалось у меня в голове, но внезапно я все понял, и мне стало не по себе.

– О, боже! – воскликнул я. – Джудит! – и бросился к пикапу. Когда Анджело увидел мое лицо, он тут же сел прямо и прервал песнопения. Я прыгнул на водительское сиденье и завел мотор, с такой силой нажав на газ, что выехал на улицу лишь на двух колесах.

– В чем дело, Харри? – спросил Анджело.

– Джудит? – спросил я мрачно. – Ты послал ее на судно, во сколько?

– Когда отправился за тобой.

– И она сразу ушла?

– Нет, сначала она приняла ванну и переоделась, – он уже не скрывал того, что они спят вместе. До него дошло, что произошло что-то страшное. – А затем ей еще надо было пройти всю долину от самой фермы.

Анджело снимал комнату у крестьянской семьи, что жила возле источника. Это было в трех милях от города.

– Господи, лишь бы нам успеть, – прошептал я. Грузовик ревел, несясь по дороге, я лихорадочно переключал скорость и гнал машину, что было сил, отчаянно нажимая на акселератор.

– Черт возьми, так в чем дело, Харри? – настаивал Анджело.

– Мы должны помешать ей добраться до «Балерины», – мрачно ответил я, и мы с ревом понеслись по кольцевой дороге над городом. За фортом открылась панорама Грэнд-Харбор. Анджело уже не тратил времени на бесплодные вопросы. Мы давно работали вместе и понимали друг друга с полуслова.

«Балерина» все еще стояла на якоре среди других судов, и на полдороги к ней мы заметили Джудит, плывущую в шлюпке. Даже с такого расстояния я смог разглядеть в лодке крошечную женскую фигурку и узнать быстроту работы весел. Джудит была уроженкой острова и гребла по-мужски.

– Мы не успеем, – сказал Анджело. – Она будет там, прежде, чем мы приедем на пристань. Въехав на Фробишер-стрит, я нажал запястьем левой руки на клаксон и непрерывно гудел, требуя освободить мне дорогу. Но была суббота, базарный день, и улицы были полны народа. Деревенские жители приехали на своих допотопных телегах, запряженных буйволами. Отчаянно ругая весь свет, я гудел и пробивался вперед. За три минуты мы проехали едва-едва полмили до пристани.

– Ух, Господи, – сказал я, пронесясь сквозь ворота в сетчатой ограде и пересекая железнодорожные рельсы.

Шлюпка качалась у борта «Балерины», а Джудит карабкалась через борт. На ней была надета изумрудно-зеленая рубашка и короткие джинсы. Волосы были заплетены в длинную косу. Я резко затормозил и остановился у ананасового склада, а затем мы оба, что было духу, припустились к пристани.

– Джудит! – звал я, но мой голос не долетал до нее через пространство гавани.

Не оглянувшись, Джудит исчезла в салоне. Мы с Анджело добежали до конца пирса, оба что есть мочи кричали, но ветер дул в нашу сторону, а «Балерина» была от нас в полумиле.

– Есть еще одна шлюпка, – схватил меня за руку Анджело. Это была старая изношенная лодка для ловли макрели. Она была привязана цепью к кольцу в камне причала.

Мы прыгнули в нее, пролетев около трех метров, и одновременно очутились в лодке. Я потянул цепь. Она состояла из толстых звеньев, а у кольца ее держал тяжелый медный замок. Я дважды обернул ее вокруг запястья, наступил на конец и резко выпрямился. Замок стрельнул и отлетел на дно шлюпки. Анджело уже успел вставить весла в уключины.

– Греби! – крикнул я. – Налегай, что есть мочи!

Я стоял на носу, сложив руки у рта вроде рупора и звал Джудит, стараясь докричаться до нее через ветер. Анджело греб, как сумасшедший. Каждое движение весел, каждый наклон вперед его тела сопровождались надрывным дыханием. На полпути к «Балерине» мы попали в полосу дождя, которая заслонила от нас Грэнд-Харбор сплошной серой стеной. Вода, заливала мне лицо, приходилось щуриться.

Очертания «Балерины» тоже были затуманены дождем, но мы подходили все ближе. У меня появилась надежда, что Джудит сначала подметет и уберет в салоне, и лишь затем зажжет спичку и поднесет ее к газовой горелке. Я также хотел надеяться, что я ошибся, и Шерри Норт не приготовила мне прощального сюрприза. И все же, я постоянно слышал свой собственный голос, когда накануне предупреждал Шерри Норт: «Сначала надо открыть главный кран, но не забудь закрыть его, когда ты кончишь, иначе судно превратится в бомбу».

Чем ближе мы подплывали к «Балерине», тем сильнее мне казалось, что она висит на струях дождя, призрачно белая и невесомая в серой мгле.

– Джудит! – прокричал я. Она уже могла меня услышать – мы были совсем рядом. На борту было два пятидесятифунтовых баллона с бутаном. Их было достаточно, чтобы разнести целый кирпичный дом. Газ был тяжелее воздуха. Вырвавшись наружу, он стал бы скапливаться в трюме, наполняя «Балерину» смертельно взрывоопасной смесью газа и воздуха. Достаточно было искры от батарейки или зажженной спички…

Я молился, надеясь, что ошибаюсь, и вновь кричал. Внезапно «Балерина» рванула. Блеснула ослепительная вспышка, пронзившая ее голубым светом. Днище судна раскололось, как от мощного удара молотом, а салон взлетел вверх, словно крышка чайника. От смертельного удара «Балерина» качнулась назад, а до нас штормовым ветром долетел звук взрыва. Я сразу же ощутил его запах – едкий запах взрыва, будто молния, наполнив воздух шипением, ударила в железо.

Я наблюдал, как «Балерина» умирала страшной мучительной смертью, а затем ее безжизненный расколотый корпус опрокинулся, и в него хлынула холодная серая вода. Под тяжестью моторов она тут же пошла ко дну и исчезла в серых водах Грэнд-Харбор.

Мы с Анджело окаменели от ужаса, сжавшись в комок в раскачивающейся на волнах шлюпке. Мы вглядывались в взбаламученное пространство залива, усеянное щепками и прочими останками красивого судна и чудесной юной девушки. Вдруг подкралась тоска, мне хотелось выть от боли, но я оказался словно парализован.

Анджело пришел в себя первым. Он прыжком выпрямился, издав вопль, похожий на крик раненного зверя. Он пытался броситься за борт, но я крепко вцепился в него.

– Оставь меня, – надрывался он. – Мне надо к ней!

– Нет, – я силой удерживал его в раскачивающейся шлюпке. – Это уже ни к чему, Анджело.

Даже если бы он смог нырнуть на глубину сорока футов, где теперь покоилась «Балерина», зрелище, которое бы предстало его взгляду, превратило бы его в безумца. Джудит стояла на самом центре взрыва и огонь не пощадил ее, опалив с близкого расстояния.

– Да отпусти же, черт возьми, – Анджело высвободил руку и ударил меня в лицо. Однако я опередил его и увернулся от удара. Он слегка оцарапал мне щеку, и я понял, что его следует как-то отвлечь. Шлюпка была готова вот-вот перевернуться. И хотя Анджело был фунтов на сорок легче меня, он сражался с силой маньяка и беспрестанно звал Джудит.

«Джудит! Джудит!» – с истерическим надрывом и завыванием. Я отпустил его плечо, слегка оттолкнув от себя, и правой рукой с силой ударил его чуть пониже уха. И хотя удар был с расстояния лишь в несколько дюймов, Анджело тут же рухнул без чувств. Я уложил его поудобней на дно шлюпки и начал грести к причалу, не оглядываясь назад. Я чувствовал себя совершенно опустошенным.

Я отнес Анджело на руках вдоль причала к машине, даже не почувствовав его веса, и отвез прямо в госпиталь, где дежурил доктор Нэбб.

– Дайте ему что-нибудь такое, чтобы он спал и не вздумывал вскакивать с постели в ближайшие двадцать четыре часа, – сказал я врачу.

Тот начал было спорить.

– Послушай, ты, старая затычка от виски, – спокойно произнес я. – Я только и жду предлога, чтобы открутить тебе голову.

Он побледнел так, что вены ярко выступили у него на носу и щеках.

– Послушай, Харри, старина, – начал было он. Но я сделал шаг вперед и он тут же отправил дежурную сестру к шкафчику с лекарствами.

Я нашел Чабби за завтраком, и мне понадобилась лишь минута, чтобы объяснить ему, что произошло. Мы отправились в Форт на пикапе, и там нас незамедлительно принял Уолли Эндрюс. Он не стал заниматься показаниями и прочими полицейскими процедурами. Вместо этого мы погрузили на грузовик подводное снаряжение полиции. К тому времени, когда мы добрались до пристани, так уже собралась добрая половина жителей Сент-Мери, стоящих в молчаливой тревоге. Некоторые своими глазами видели взрыв, и все его слышали.

Время от времени раздавались соболезнования в мой адрес, когда мы тащили к лодке для ловли макрели спасательное оборудование.

– Пусть кто-нибудь найдет Фреда Кокера, – сказал я им. – Скажите, чтобы он приехал сюда, захватив мешок и корзину. – И сразу раздался гул предположений и догадок.

– Эй, мистер Харри, кто-нибудь был на судне?

– Повторяю, позовите Фреда Кокера, – ответил я, и мы отправились в шлюпке к якорной стоянке «Балерины».

Пока Уолли ждал нас в шлюпке наверху, мы с Чабби погрузились в мутную воду гавани. «Балерина» лежала вверх килем на глубине сорока футов. Видимо, она перевернулась, пока тонула, но не было причин беспокоиться, что мы не попадем внутрь ее: днище раскололось пополам вдоль киля. Поднимать ее уже не было никакого смысла.

Чабби ждал у дыры в днище, а я пробрался внутрь. То, что осталось от камбуза, было теперь заполнено бесчисленными стаями рыб. Они пребывали в каком-то прожорливом экстазе, и я едва не захлебнулся собственной рвотой прямо в акваланге, когда увидел, что было их трапезой.

Лишь лоскутки зеленой ткани, прилипшие к останкам плоти, указывали, что это была Джудит. Мы вытащили ее останки тремя кусками и я положил их в холщовые мешки, что привез Фред Кокер.

Я сразу же нырнул еще раз и стал пробираться среди станков днища к тому отсеку под камбузом, где все еще покоились два железных цилиндра, привинченных к специальной раме. Оба крана были широко открыты, и кто-то вырвал шланги, так чтобы газ мог свободно вытекать из баллонов. Никогда в жизни я не чувствовал такой безудержной ярости, как в эти мгновения. Она была тем сильнее, что речь шла о моей личной потере. «Балерина» погибла, а она была частью моей жизни. Я закрыл краны и присоединил шланги. Это было уже мое личное дело, и я займусь им сам.

Когда я шел по пристани назад к пикапу, меня утешала лишь одна мысль – «Балерина» была застрахована. Я куплю себе новое судно, может, не столь красивое и любимое, как «Балерина», но все же судно.

В толпе я заметил блестящую черную физиономию Хэмбона Уильямса – портового паромщика. Вот уже сорок лет он гонял свою лодчонку взад и вперед по гавани, беря по три пенса за рейс.

– Хэмбон! – окликнул я его. – Ты отвозил кого-нибудь на «Балерину» прошлой ночью.

– Нет, сэр, мистер Харри, никого.

– Совсем никого?

– Только вашу барышню. Она сказала, что забыла на судне часы. Вот я и отвез ее за ними.

– Барышню?

– Ну да, что с желтыми волосами.

– Во сколько, Хэмбон?

– Часов в девять. Я сделал что-то не то, мистер Харри?

– Да нет, все в порядке. Забудем об этом.

Мы похоронили Джудит на следующий день после полудня. Мне удалось добиться участка на кладбище возле ее родителей. Анджело это одобрил. Он сказал, что ему было бы очень больно, если бы она лежала в одиночестве где-нибудь на холме. Анджело все еще находился под действием таблеток, на кладбище он был задумчив и молчалив.

На следующее утро мы начали поднимать наверх останки «Балерины». Мы трудились десять дней подряд и сняли с судна все, что еще хоть как-то могло нам пригодиться – начиная от огромных спиннинговых катушек и моего карабина и кончая двойными лопастями винта. Днище каюты было так сильно повреждено, что поднимать остальное уже не было смысла. К концу этих дней от «Балерины» остались одни воспоминания. В моей жизни было много женщин, но теперь они – лишь мимолетное приятное воспоминание, которое посещает меня, когда я слышу какую-нибудь песню или чувствую запах знакомых духов. Как и они, «Балерина» начала постепенно растворяться в минувшем.

На десятый день я отправился навестить Фреда Кокера. И в первый же момент, как только переступил порог его конторы, я заподозрил неладное. Он нервно вытирал пот, глаза воровато бегали за стеклами очков, а руки, дрожали, перебирали вещи на столе или скользили по костюму – он то поправлял галстук, тог приглаживал непослушные пряди на лысом черепе. Он знал, что я пришел поговорить о страховке.

– Только, пожалуйста, не волнуйтесь, мистер Харри, – посоветовал он.

Когда я слышу эту фразу, я моментально начинаю волноваться.

– В чем дело, Кокер? Давай, выкладывай, – я стукнул кулаком по крышке стола, и он подпрыгнул в кресле так, что очки в золотой оправе свалились у него с носа.

– Мистер Харри, пожалуйста…

– Говори, гнусный несчастный могильный червяк!

– Мистер Харри, я хотел бы поговорить о ваших страховых взносах, – я пристальным взглядом наблюдал за ним.

– Понимаете, вы раньше никогда этого не требовали – это было напрасной…

Я все понял.

– Ты прикарманил взносы! – прошептал я срывающимся голосом. – Ты не перечислял их страховой компании.

– Поймите, – кивнул Фред Кокер. – Я полагал, вы поймете.

Я хотел, не теряя времени, броситься через стол, но зацепился и упал. Фред Кокер выскочил из кресла, ускользнув от моей протянутой руки. Он кинулся к задней двери и захлопнул ее за собой. Я ринулся за ним, сбив замок, так что дверь закачалась на петлях. Фред Кокер дал стрекача, будто спасаясь от темных сил, что, может было для него и к лучшему. Я схватил его в дверях, ведущих к подъездной аллее. Приподняв его за горло одной рукой, я прижал его к штабелю дешевых сосновых гробов. Он потерял очки и хныкал от страха. Крупные слезы катились из его беспомощных близоруких глаз.

– Ты знаешь, что я тебя убью? – прошептал я, и он застонал. Его ноги болтались в шести дюймах от пола.

Я размахнулся правым кулаком, приняв более устойчивое положение. Этот удар мог снести ему голову, чего я вовсе не хотел, но мне было необходимо выместить на чем-то свою злость. Я ударил кулаком по гробам возле его уха. Доска треснула по всей длине. Фред Кокер истерично завизжал, как девица на поп-концерте, и я отпустил его. Ноги его не держали, и он тяжело осел на цементный пол. Я оставил его лежать там, стонавшим и заикающимся от испуга, а сам вышел на улицу – теперь уже банкротом, каким я был последние десять лет.

Мистер Харри в одно мгновение превратился в Флетчера, бродягу, портовую крысу. Это был классический случай возвращения на круги своя – пока я дошел до «Лорда Нельсона», в голове у меня вертелись мысли, подобные тем, что посещали меня десять лет назад. Я уже просчитывал шансы на успех, в надежде рискнуть еще раз.

В этот ранний час единственными посетителями бара были Чабби и Анджело. Я рассказал им все, они молчали. Что можно было еще сказать? Мы молча выпили по первой, а затем я спросил Чабби:

– И куда ты теперь?

Он пожал плечами.

– У меня есть старый вельбот.

Это была старая лодка, футов двадцать в длину, с открытой палубой, но довольно устойчивая.

– Буду опять ловить крабов.

Крабы на рифах водились преогромнейшие. Можно было неплохо заработать, продавая их замороженные лапы. Именно этим Чабби и зарабатывал на жизнь до того, как на Сент-Мери появился я и моя «Балерина».

– Тебе понадобятся новые моторы, твои уже никуда не годны.

Мы выпили еще по пинте, а я в уме все просчитывал мои финансы. Черт, пара тысяч долларов не делали большой разницы.

– Я куплю тебе пару новых, по двадцать лошадиных сил каждый, Чабби, – предложил я.

– И не вздумай, Харри, – он насупился и покачал головой. – Я достаточно скопил, работая у тебя. – Он был непреклонен.

– А ты как, Анджело?

– Наверное, продам душу на Равано.

– Ну уж нет, – возмутился Чабби. – Мне нужен экипаж для ловли крабов.

Итак, он были устроены. У меня отлегло от сердца, ведь я чувствовал ответственным за них обоих. Особенно, я был рад тому, что Чабби присмотрит за Анджело. Тот очень тяжело переносил смерть Джудит. Он был тих, весь погружен в себя. От прежнего пылкого Ромео не осталось и следа. Я заставлял его работать до изнеможения, когда мы поднимали останки «Балерины». Казалось, это давало ему время прийти в себя после этой тяжелой утраты. Однако, он снова запил, мешая глотки дешевого бренди с бессчетными пинтами пива. Это самый разрушительный способ употребления спиртного. Из того, что я знаю, страшней лишь, пожалуй, метиловый спирт.

Мы с Чабби пили не торопясь, растягивая каждую кружку, однако за шутками скрывалось понимание того, что мы стоим на распутье, и с завтрашнего дня каждый пойдет своей дорогой. Оттого вечер казался наполненным утонченной горечью утраты.

Этой ночью в порту стоял южноафриканский траулер, пришедший сюда на ремонт. Анджело уже рухнул без чувств, а мы с Чабби затянули песню. Шестеро матросов с траулера выразили свое неодобрение весьма наглым образом. Мы с Чабби не привыкли оставлять такого рода оскорбления безнаказанными. Всей кучей мы вышли во двор, чтобы там продолжить дискуссию.

И дискуссия удалась на славу. Когда Уолли Эндрюс прибыл со своей командой, чтобы арестовать нас, попались все, даже те, кто уже был повержен.

– Моя плоть и кровь, – повторял Чабби, когда мы, шатаясь и держа друг друга за руки, ввалились в камеру. – Он предал меня. Сын моей родной сестры!

Уолли был достаточно участлив и послал одного из своих констеблей собрать хоть малейшие показания в нашу пользу среди посетителей «Лорда Нельсона». За это время мы с Чабби успели найти общий язык с моряками траулера, которых посадили в соседнюю с нами камеру, и мы передавали друг другу бутылку сквозь прутья решетки.

Когда на следующий день утром нас выпустили, Уолли отказался отвечать на вопросы прессы, а я отправился к себе в Черепаший Залив, чтобы начать готовить дом к моему отъезду. Я проверил, чтобы вся утварь была начисто вымыта, бросил несколько шариков нафталина в платяной шкаф. Дверь я запирать не собирался. Квартирных краж со взломом на Сент-Мери не было.

В последний раз я заплыл за самый риф и ждал около получаса, надеясь, что приплывут дельфины. Но они так и не приплыли, и я вернулся на берег, принял душ, переоделся, собрал старую дорожную сумку и пошел к припаркованному во дворе пикапу. Я даже не обернулся, проезжая пальмовую рощу, но в душе пообещал самому себе, что я еще сюда вернусь.

Я поставил машину на стоянке отеля и зажег сигару. Марион, закончив смену, показалась в полдень в дверях отеля и направилась по аллее, виляя соблазнительной попкой в мини-юбке. Я свистнул, и она, заметив меня, проскользнула в машину и уселась рядом.

– Мистер Харри, мне так жаль вашу лодку.

Мы поболтали пару минут, прежде чем я решился спросить ее.

– Мисс Норт, когда она останавливалась в отеле, звонила кому-нибудь или отправляла телеграммы?

– Я не помню, мистер Харри, но я могла бы для вас это проверить.

– Прямо сейчас?

– Конечно.

– И еще, ты не могла бы спросить у Дики, нет ли у него ее снимка?

Дики был фотографом отеля, и было бы неплохо, если бы у него оказалась фотография Шерри Норт.

Марион ушла почти на целый час, но зато вернулась с улыбкой победительницы,

– Она послала телеграмму вечером, накануне отъезда, – Марион протянула мне тонкий листок с текстом. – Можете оставить его себе, – сказала она, когда я прочитал его.

Телеграмма была адресована какому-то Мэнсону, № 97, Керзон-стрит, кв. 5, Лондон. Содержание ее было следующим: «Контракт подписан возвращаюсь Хитроу рейсом ВОАС 316 субботу».

Подписи не было.

– Дики пришлось просмотреть все его папки, но он нашел снимок, – она протянула мне небольшую глянцевую фотографию. Шерри Норт сидела, откинувшись в шезлонге, на террасе отеля. На ней были бикини и солнечные очки, но даже в них ее легко можно было узнать.

– Спасибо, Марион, – я протянул ей пятифунтовую банкноту.

– Спасибо, мистер Харри, – она улыбнулась мне и заткнула ее себе за лифчик. – За такие деньги вы можете просить о чем угодно.

– Мне надо успеть на самолет, киса, – я поцеловал ее курносый носик и шлепнул по попке, когда она вылезала из машины.

Чабби и Анджело приехали в аэропорт. Чабби должен был забрать после меня пикап. Оба они были притихшие и неуклюже пожали мне руки у выхода на посадку. О чем можно было еще говорить? Все было сказано накануне.

Когда самолет оторвался от земли и взял курс на материк, я бросил взгляд вниз и увидел две крошечные фигурки, стоящие у ограды. Я сделал на три часа остановку в Найроби, а затем пересел на самолет ВОАС, летящий в Лондон. Я так и не уснул во время долгого ночного полета. Уже давно я не ступал на родную землю и вот я снова направился туда, движимый одной лишь местью. Мне очень хотелось поговорить с Шерри Норт.

Когда вы разорены, я советую вам приобрести новую машину и дорогой костюм. Надо выглядеть удачливым и процветающим, и люди вам поверят. Я побрился и переоделся в аэропорту, и вместо «хиллман», взял напрокат «крайслер» из депо Херца в Хитроу, бросил сумку в багажник и отправился в ближайший паб «Каридж».

Я заказал двойную порцию яичницы с ветчиной, запив ее пинтой пива, и одновременно изучил дорожную карту. Я давно уже не был в Англии и порядком позабыл дороги. Тщательно ухоженный английский пейзаж казался мне каким-то ручным после слепящего света тропиков. Однако я испытывал радость, ведя машину по пологим холмам к Брайтону.

Я припарковал «Крайслер» рядом с пешеходной аллеей возле Гранд-отеля и нырнул в гудящий улей торговых рядов. Даже в конце сезона здесь было полно туристов.

Павильонная Аркада – такой адрес был указан на табличке, прикрепленной к подводным саням Джимми Норта, и у меня ушел почти час на то, чтобы отыскать ее. Она была спрятана в глубине мощенного булыжником двора, и почти все ее окна и двери были закрыты ставнями и заперты. «Подводный мир Норта», выходил в переулок небольшим трехметровым фасадом. Эта лавка тоже была закрыта, и поверх ее единственного окна до самого низа были опущены жалюзи. Я безуспешно пытался разглядеть что либо внутри из-за края ставен, но в помещении было темно, и я постучался в дверь. Внутри не было слышно ни звука, и я уже был готов уйти, когда заметил кусок картона, который, видимо, когда-то стоял внизу окна, а затем свалился на пол. Я умудрился, скривив шею, прочитать написанное от руки объявление, которое, к моему счастью, упало лицевой стороной вверх. «Обращаться по адресу „Морской вид“, Даунерз-Лейн, Фалмер, Сасекс.» Я направился назад к машине и вынул из бардачка карту.

Пока я пробирался на своем «крайслере» по узким переулкам, пошел дождь. Дворники с унылым упорством очищали ветровое стекло от дождевых капель, а я вглядывался в вечерние сумерки – темнеть начинало рано. Дважды я заезжал не туда, но, наконец, подъехал к воротам в густой живой изгороди. Прибитая к ним табличка гласила: «Морской Вид Норта», и я предположил, что в ясный день, бросив взгляд отсюда к югу, можно было увидеть море.

Я проехал между рядами живой изгороди и оказался во дворе, мощеном булыжником, у старой двухэтажной фермы, стены которой были укреплены дубовыми балками, а крыша из дранки заросла мхом. На первом этаже горел свет.

Я оставил «Крайслер» и пересек двор, направляясь к двери, ведущей на кухню. От ветра и дождя я поднял воротник, затем постучал в дверь. Было слышно, что внутри кто-то есть. Скрипнули запоры, и верхняя половина двери открылась на цепочке. Оттуда на меня посмотрела девушка.

Она не произвела на меня особого впечатления. На ней был надет мешковатый рабочий трикотажный костюм. Это была высокая девушка с плечами пловчихи. Она показалась мне даже некрасивой – но как-то по особенному.

Ее лицо было широким и бледным, нос крупным и немного бесформенным, рот широким, но улыбка казалась приветливой. На ней не было никакой косметики, поэтому ее губы казались бледными, а на носу и щеках была россыпь мелких веснушек. Волосы были аскетично убраны назад и заплетены в толстую короткую косу. Они были черного цвета и свет лампы придавал им особый блеск. Брови тоже были черны – из-под их резко очерченных дуг на меня смотрели черные глаза. Но вот на них упал свет лампы, и я понял, что они темно-синие, как вода в Мозамбике, когда вдруг в полдень ее пронзят солнечные лучи.

Несмотря на ее бледность, от девушки исходило некое ощущение здоровья. Бледная кожа была гладкой и эластичной, но при пристальном взгляде – а именно так я и смотрел на нее, она казалась какой-то прозрачной.

Девушка поправила легкую прядь волос, выбившуюся из косы и будто парящую у ее виска. Это был трогательный жест. Он выдавал ее волнение и слегка противоречил безмятежному выражению ее синих глаз. И вдруг я понял, что она необыкновенно красива. И хотя ей было чуть больше двадцати, было ясно, что это не легкомысленная девчонка, а зрелая женщина. В ней была сила и уравновешенность, уверенность в себе – и это меня заинтриговало.

Обычно женщины, которых я выбирал, были не столь загадочны. Я не охотник растрачивать силы на пустые ухаживания. Такой еще не было в моей жизни, и впервые я почувствовал легкую неуверенность в своих силах. Мы довольно долго смотрели друг на друга, не двигаясь и не проронив ни слова.

– Вы – Харри Флетчер, – вымолвила она наконец. Ее голос был низким и выразительным, он выдавал воспитанного и образованного человека.

От удивления я открыл рот.

– А откуда вам это известно? – требовательно спросил я.

– Заходите, – она сняла цепочку и открыла нижнюю половину двери. Я повиновался. В кухне было тепло и уютно, по ней разносились аппетитные запахи.

– Откуда вы знаете мое имя? – снова спросил я.

– Ваша фотография была в газетах – вместе с Джимми, – объяснила она.

Мы опять замолкли, изучающе глядя друг на друга.

Она оказалась выше, чем мне первоначально показалось – почти до моего плеча. На ней были синие брюки, заправленные в черные кожаные сапоги, и теперь я рассмотрел, что у нее тонкая талия, а бесформенный джемпер скрывал красивую грудь. Только на первый взгляд она показалась мне дурнушкой, но несколько мгновений спустя уже настоящей красавицей. Я засомневался, встречались ли мне раньше женщины, подобные этой. Потребовалось время, чтобы она окончательно сразила меня.

– Я в более невыгодном положении, – произнес я наконец. – Я не знаю, кто вы.

– Я Шерри Норт, – ответила она, и я снова удивленно уставился на нее, стараясь прийти в себя после такого шока. Она совсем не походила на ту Шерри Норт, с которой был знаком я.

– А известно ли вам, что вас на свете целое племя? – спросил я наконец.

– Я не понимаю, – нахмурилась она. Под низко опущенными бровями ее глаза казались обворожительно синими.

– О, это долго рассказывать.

– Простите, – кажется, до нее дошло, что мы все еще стояли лицом к лицу посередине кухни. – Может, вы присядете? Хотите пива?

Шерри достала из буфета две банки «Карлсберга» и села напротив меня за кухонный стол.

– Вы хотите рассказать мне длинную историю? – она открыла обе банки и, протянув одну мне, ожидающе взглянула на меня.

Я начал излагать ей тщательно отредактированную версию моего знакомства с Джимми Нортом после его появления на Сент-Мери. С ней было легко говорить, как со старым заинтересованным другом. Внезапно меня охватило желание рассказать ей все, как есть, всю горькую правду. Важно было с самого начала не допустить лжи. Она была мне совершенно чужим человеком, и все же я доверял ей, как никому другому. Я рассказал ей все так, как это произошло. Позже она накормила меня ужином – аппетитными тушеными овощами с мясом из керамического горшка. Мы ели их с домашним хлебом и маслом. Я продолжал рассказывать, но уже не о недавних событиях на Сент-Мери – и она внимательно слушала. Наконец я нашел собеседника с кем бы мог отвести душу.

Я рассказал ей о моей бесшабашной молодости, всю голую правду без прикрас, даже о том, как я, не совсем честно, заработал деньги на «Балерину» и как с тех пор часто подвергался всяческим искушениям.

Лишь после полуночи она, наконец, произнесла:

– Мне трудно поверить, в то, что вы рассказали. Глядя на вас, и не подумаешь даже, у вас такой вид…, – казалось, она подыскивала нужное слово, – достойный.

– Я всегда стараюсь быть таким. Но иногда мой нимб съезжает мне на глаза. Внешность обманчива, – сказал я, и она кивнула.

– Действительно, – она вкладывала в слова глубокий смысл, будто о чем-то предупреждая. – Зачем вы рассказали мне все это? Это ведь даже неразумно, не правда ли?

– Мне казалось, пора рассказать кому-то всю правду о себе. Извините, если выбор пал на вас.

Она улыбнулась.

– Сегодня вы можете спать в комнате Джимми, – сказала она. – Я же не могу выставить вас за дверь.

Я не спал предыдущей ночью и внезапно почувствовал, что валюсь от усталости. Мне казалось, что мне не хватит сил подняться вверх по лестнице, но я задал последний вопрос:

– Зачем Джимми прилетел на Сент-Мери? Что он искал? Вы знаете, с кем он работал? Кто они такие?

– Не знаю, – покачала она головой, и я понял, что это действительно так. Она бы не смогла солгать, после того, как я доверился ей.

– Вы поможете мне выяснить это? Поможете?

– Да, помогу, – ответила она и поднялась из-за стола. – Мы можем поговорить об этом утром.

Комната Джимми находилась под самой крышей, и ее скат придавал помещению неправильную форму. Стены были увешаны фотографиями и книжными полками, на которых плотно стояли книги, серебряные спортивные трофеи и всякая милая сердцу ерунда. Постель была высокая, с мягким матрацем. Пока Шерри Норт стелила чистые простыни, я пошел к «Крайслеру» забрать свои вещи. Она показала мне ванную комнату и ушла. Лишь несколько минут я пролежал, слушая шум дождя, а затем уснул. Но среди ночи я проснулся, и в ночной тишине мне показалось, что я слышу ее голос, вернее шепот.

Босиком и не одеваясь, я тихонько приоткрыл дверь спальни и бесшумно прокрался вниз по лестнице. Я посмотрел в прихожую. Там горел свет, и Шерри стояла у висящего на стене телефона. Она так тихо говорила в трубку, прикрывая рот рукой, что я не смог разобрать слов. Свет падал на нее с другой стороны, отчего ее тело сквозь ночную рубашку казалось почти обнаженным. Я чувствовал себя в роли любопытного Тома. Свет лампы придавал ее коже оттенок слоновой кости, а под тонкой полупрозрачной тканью угадывались манящие изгибы тела. С трудом я оторвал от нее взгляд и вернулся в постель. Я думал об этом телефонном звонке, и мне стало немного тревожно на душе, но сон снова свалил меня.

Утром дождь прекратился, но земля была все еще скользкой, а трава мокрой, когда я спозаранку вышел подышать свежим воздухом. Я ожидал, что мне будет неудобно встретиться с Шерри после вчерашних излияний, но я ошибся. Мы поболтали за завтраком, а затем она сказала:

– Я обещала помочь. Что я могу сделать?

– Ответить на несколько вопросов.

– Хорошо, спрашивайте.

Джимми Норт, как оказалось, был довольно скрытным, и она не знала о его экспедиции на Сент-Мери. Он сказал ей, что у него был контракт на установку подводного электронного оборудования в португальском Мозамбике. Она проводила его со всем оборудованием до аэропорта. Насколько ей было известно, он летел один. Полиция пришла к ней в их магазин в Брайтоне, чтобы сообщить о его смерти. Она прочитала газетные сообщения – и все.

– И никаких писем от Джимми?

– Ничего, – кивнула она. Волчья стая, должно быть, перехватила его корреспонденцию. Письмо, которое мне показала лже-Шерри, видимо, было подлинным.

– Я ничего не могу понять. Или я так глупа?

– Нет, – достав сигару, я уже было собрался закурить, но остановился и спросил: «Ничего, если я закурю?»

– Пожалуйста, меня это не беспокоит.

Я был рад, ведь отказаться от удовольствия для меня равносильно пытке. Я закурил, затягиваясь ароматным дымом.

– Похоже, что Джимми набрел на что-то крупное. Ему нужна была поддержка, но он обратился не к тем людям. Как только они узнали, где находится добыча, они убили его и попытались убить меня. Когда это им не удалось, они послали кого-то под видом его сестры. Она решила, что знает, где находится сокровище, устроила мне ловушку и улетела домой. Следующим их шагом будет возвращение к Большому Острову Чаек, но там их будет ожидать разочарование.

Она еще раз наполнила чашки кофе, и я заметил, что утром она накрасилась, но лишь слегка, и ее веснушки были заметны. Я еще раз пересмотрел мои вечерние суждения, убеждаясь, что передо мной по-настоящему красивая женщина, даже таким ранним утром. Она слегка нахмурилась, задумавшись над чашкой кофе, и мне так хотелось коснуться ее изящной, но сильной руки, что лежала на скатерти возле меня.

– Что они искали, Харри? И кто были те люди, что убили его?

– Два замечательных вопроса. И у меня есть догадка по каждому – но давай рассмотрим их в том порядке, как вы их задали. Итак, что искал Джимми? Когда мы это узнаем, мы сможем пойти по следу убийц.

– Но я понятия не имею, что это могло быть такое, – она подняла на меня глаза. Они уже не казались такими темными, как ночью. Это был цвет синего сапфира. – Какие у вас догадки?

– Это корабельный колокол и надпись на нем.

– А что это значит?

– Я не знаю, но думаю, что это нетрудно выяснить, – я уже не мог устоять перед соблазном и положил свою руку поверх ее. Она была такой же крепкой и сильной, как и казалась, и теплой на ощупь. – Но сначала я должен исследовать магазин Джимми в Брайтоне и его комнату. Может, что-нибудь там нам поможет.

Она не убирала руки.

– Хорошо, сначала мы поедем в магазин. Полиция там уже побывала, но они могли что-нибудь и проглядеть.

– Прекрасно. Я приглашаю вас на ленч, – я сжал ей руку еще сильней, но она повернула ее в моей ладони и ответила сильным пожатием.

– Ловлю вас на слове, – сказала она, и я был изумлен своей собственной реакцией на ее пожатие и не знал, что ответить. В горле у меня пересохло, а сердце забилось так, будто я пробежал целую милю. Она потихоньку высвободила руку и встала.

– Давайте помоем посуду.

Представляю, чтобы осталось от моей репутации, если бы девушки Сент-Мери увидели, как мистер Харри вытирает тарелки!

Мы прошли в магазин через заднюю дверь, выходившую на небольшой закрытый двор, уставленный какими-то странными предметами, имеющими то или иное отношение к подводным исследованиям – здесь были разбросанные кислородные баллоны, портативный компрессор, медные иллюминаторы и прочая дребедень, поднятая во время спасательных работ, даже челюсть кита-убийцы с совершенно неповрежденными зубами.

– Я давно не была здесь, – извинилась Шерри, открывая заднюю дверь магазины. – Без Джимми… – она пожала плечами и лишь затем продолжала. – Думаю, мне следовало бы отказаться от аренды.

– Я посмотрю все хорошенько, о’кей?

– Прекрасно, а я пока поставлю чайник.

Я начал со двора, быстро, но тщательно изучив все, что там было свалено. Однако я не смог обнаружить ничего, что бы имело хоть отдаленное отношение к моим поискам. Я прошел в магазин и принялся перебирать раковины и акульи зубы, которыми были уставлены полки витрины. Наконец, в углу я обнаружил письменный стол и начал копаться в ящиках. Шерри принесла мне чашку чая присела на край стола. Я сидел, перебирая старые квитанции, резиновые колечки и скрепки, и читал каждый клочок.

– Ничего? – спросила Шерри.

– Ничего, – подтвердил я, и взглянув на часы сказал: – Время ленча.

Она замкнула магазин, и мы направились в английский ресторан. Нашли скрытый от посторонних глаз столик в дальнем углу, я заказал омаров и бутылку французского вина. Стоимость заказа повергла меня в шок, но когда я пришел в себя, мы долго смеялись, и не только благодаря вину. Нам было хорошо вдвоем и чувство росло с каждой минутой. После ленча мы поехали назад в «Морской Вид», и поднялись в комнату Джимми.

– Здесь мы непременно должны что-нибудь найти.

– Если он хранил секреты, то только здесь. – Но я знал, что мне предстоит долгая работа. В комнате хранились сотни книг и кипы журналов, главным образом о подводных исследованиях – «Трезубец», «Ныряльщик», «Американский аргонавт». У задней спинки кровати была полка, уставленная папками.

– Я оставляю все в твоем распоряжении, – сказала Шерри и ушла.

Я снял содержимое одной из полок и уселся за стол, чтобы просмотреть публикации. Мне тут же стало ясно, что задача окажется трудней, чем я предполагал. Джимми был из тех людей, что читают с карандашом в руке. Поля пестрели заметками, комментариями, вопросительными и восклицательными знаками, а все, что его заинтересовало, было тщательно подчеркнуто. Я упорно читал, пытаясь найти хоть что-либо, пусть отдаленно, но связанное с Сент-Мери.

Примерно в восемь часов я приступил к полке с папками. Первые оказались набитыми газетными вырезками о кораблекрушениях и других морских происшествиях. Третья папка никак не была помечена – просто черная обложка из искусственной кожи. Я достал тонкие листы бумаги и сразу же понял, что нашел нечто стоящее. Это была пачка писем, вместе с конвертами, на которых еще сохранились марки. Всего их было шестнадцать, адресованных господам Паркеру и Уилтону на Фенчерч-стрит. Все письма были написаны разными людьми, но их роднила одинаковая элегантность почерка прошлого столетия. Конверты были отправлены со всех концов прежней Империи – из Канады, Южной Африки, Индии и уже одни марки прошлого века делали их бесценными.

Когда я прочел первые два письма, мне стало ясно, что господа Паркер и Уилтон были доверенными лицами многих влиятельных клиентов, находившихся на службе у королевы Виктории. Письма содержали распоряжения, касающиеся поместий, банковских счетов и страховых взносов. Все письма были отправлены в период между августом 1857 и июлем 1858 годов и, видимо, были приобретены одной партией на каком-нибудь аукционе или в антикварном магазине. Я быстро их просмотрел, но их содержание показалось мне скучным. Однако, что-то на страничке десятого письма привлекло мое внимание, и я чуть было не подпрыгнул. Два слова оказались подчеркнуты карандашом, а на полях почерком Джимми Норта было написано примечание: Б.МУЗ.Е6914/8/. Однако меня привлекли именно подчеркнутые слова – «Свет Зари».

Я уже слышал их раньше. Я не был уверен, когда, но они многое значили. Я принялся бегло читать верхние строчки. Адрес отправителя был краток – Бомбей, а ниже дата – 16-ое сентября 1857 г.

Мой дорогой Уилтон!

Вверяю вам на сохранность пять мест багажа, отправленных на мое имя по вашему лондонскому адресу на борту судна «Свет Зари», принадлежащего почтенной компании. Оно покинет этот порт до 25-го числа сего месяца и прибудет на причал компании в лондонском порту. Любезно прошу вас сообщить мне о благополучном прибытии груза.

Искренне ваш —

полковник Сэр Роджер Гудчайлд,

Командующий 101-м полком

Стрелков Ее Величества в Индии.

Доставлено благодаря согласию командующего фрегатом Ее Величества «Пантера».

Бумага шуршала, и я понял, что это мои руки дрожат от волнения. Теперь я знал, в чем дело. Это был ключ. Я осторожно положил письмо на поверхность стола и, чтобы его разгладить, прижал сверху серебряным ножом для бумаги.

Потом я перечитал его еще раз, очень медленно, но посторонний шум привлек мое внимание. По переулку к воротам подъехал автомобиль. Фары сверкнули прямо в окно, а затем свет скользнул за угол. Я сел прямо и прислушался. Шум мотора затих, затем я услышал, как захлопнулись двери машины.

Несколько мгновений было тихо, прежде чем до меня донеслись мужские голоса. Я медленно поднялся из-за стола. Внезапно раздался крик Шерри. Он эхом отозвался по всему дому и пронзил меня, подобно копью. Во мне внезапно проснулся первобытный инстинкт самосохранения, и я в мгновение ока сбежал вниз, в прихожую.

Дверь в кухню была открыта, и я на секунду замер в проходе. Рядом с Шерри стояли двое мужчин. Тот, что постарше и крепче сложением, был одет в бежевое пальто верблюжьей шерсти и твидовое кепи. У него было сероватое, с крупными морщинами лицо и глубоко посаженные глаза, а губы – тонкие и бесцветные. Он вывернул левую руку Шерри за спину и держал ее, прижав к стене возле газовой плиты. Второй был помоложе, худой и бледный, с непокрытой головой. Длинные, соломенного цвета волосы спадали на воротник его кожаной куртки. Он ухмылялся, держа правую руку Шерри над голубым пламенем газовой горелки, и медленно опускал ее все ниже. Она отчаянно сопротивлялась, но они крепко держали ее. От борьбы волосы рассыпались у нее по плечам.

– Не торопись, сынок, – тип в кепи говорил низким глухим голосом. – Дай ей время на размышления.

Шерри закричала опять, ее пальцы уже почти касались шипящего голубого пламени.

– Давай, давай, детка, кричи, сколько тебе вздумается, – засмеялся блондин. – Здесь тебя все равно никто не услышит.

– Только я, – и они обернулись в мою сторону. Удивленное выражение их лиц было даже слегка комичным.

– Кто? – спросил блондин, отпустив руку Шерри и быстро потянувшись к заднему карману.

Я ударил его дважды: левой рукой в грудь, а правой по голове, и хотя ни один из ударов не был удачным – им не хватило мощи – тип упал, перевернув стул и стукнувшись о буфет. Я не стал больше тратить на него время и переключился на другого – в твидовом кепи.

Он все еще держал Шерри перед собой, и как только я приблизился к нему, он толкнул ее на меня. Я потерял равновесие и был вынужден ухватиться за нее, чтобы мы не упали оба. Человек повернулся и бросился к двери, что была у него за спиной. Мне понадобились считанные секунды, чтобы отстранить от себя Шерри и пересечь кухню. Когда я выбежал во двор, он уже успел проделать половину пути до старой спортивной модели «триумфа» и бросил взгляд через плечо. Как я догадывался, он делал расчеты. Он бы не успел добежать до машины, прыгнуть в нее и развернуться к воротам – я бы настиг его раньше. Он резко бросился влево и помчался по узкому переулку. Полы его пальто развевались ему вслед. Я погнался за ним. Земля была все еще мокрой и скользкой, и бежать было трудно. Он поскользнулся и едва не упал, когда я настиг его. Он повернулся и было слышно, как щелкнул нож. Блеснуло лезвие, и он присел, вытянув вперед руку, державшую нож, а я налетел прямо на нее. Такого я не ожидал. Блеск стали обычно заставляет людей замереть на месте. Он целился мне в живот, но руки его тряслись, и он задыхался от бега, поэтому удар получился слабым. Я перехватил его запястье и одновременно с силой ударил по предплечью. Пальцы его разжались, выпустив нож, и я бросил его через бедро. Он тяжело упал на спину, и так как влажная земля смягчила падение я опустился одним коленом ему на живот. На него давили теперь все двести десять фунтов моего веса, вытесняя воздух из легких. Он скорчился, как эмбрион, пытаясь сделать хоть глоток воздуха, но я перевернул его лицом вниз. Твидовое кепи упало у него с головы, и я увидел густую копну темных волос, в которых виднелись седые пряди. Я что было сил вцепился в них и, навалясь ему на плечи, вдавил его лицо в желтую грязь.

– Я не люблю подонков, которые обижают девушек, – произнес я спокойным тоном, но в то же мгновение услышал, как за моей спиной ожил мотор «триумфа». Описав яркую дугу, сверкнули фары, и свет их упал прямо в узкий переулок.

Я догадывался, что я не уложил блондина, как следует – уж очень торопился. Пришлось оставить своего противника лежать в грязи, а самому мчаться назад в переулок. «Триумф» развернулся посередине мощеного двора, ослепив меня светом фар, и рванулся вперед. Разбрызгивая воду и грязь, он въехал в переулок и двинулся прямо на меня. Я бросился на землю и, сжавшись в комок, скатился в узкую сточную канаву, что тянулась вдоль живой изгороди. Машина боком зацепила изгородь и слегка соскользнула в сторону. Колеса со злобным скрипом пронеслись в нескольких дюймах от моего лица, обдав меня грязью и душем из обломанных веток, и промчалась вперед. Поравнявшись с человеком в грязном верблюжьем пальто, она замедлила ход. Человек стоял на коленях на обочине дороги и теперь с трудом вползал на пассажирское сиденье «триумфа». Как раз в тот момент, когда я выбрался из канавы и побежал за машиной, она снова рванула вперед, разбрызгивая задними колесами грязь во все стороны, Я мчался за ней, но – увы, вскоре она скрылась за холмом. Я остановился, повернулся и побежал назад по переулку, одновременно нащупывая в кармане моих вымазанных в грязи брюк ключи от «крайслера». Их не было, видимо, я оставил их на столе в комнате Джимми.

Шерри стояла, прислонившись к косяку двери, ведущей на кухню. Она прижимала обожженную руку к груди, волосы ее были спутаны. Рукав ее джемпера был оторван и болтался на плече.

– Я не смогла остановить его, Харри, я пыталась, – задыхаясь, произнесла она. – Я пыталась.

– Очень больно? – спросил я, оставляя всякие мысли о преследовании, увидев ее состояние.

– Немножко обожжено.

– Я отвезу тебя к врачу.

– Нет, не надо, – но ее улыбка казалась вымученной. Я поднялся в комнату Джимми и достал из своей походной аптечки успокоительное.

– Но мне не надо это, – пыталась протестовать она.

– Мне что, взять тебя за нос и силой влить тебе в рот? – спросил я.

Она улыбнулась, покачала головой и приняла лекарство.

– А тебе следует принять ванну, – заметила она. – Ты весь промок.

Я тут же почувствовал, что замерз в мокрой одежде. Когда я вернулся в кухню, раскрасневшийся после ванны, она уже была сонной под действием таблеток, но все же успела сварить нам обоим кофе. Для крепости она плеснула в него немного виски. Мы пили, сидя друг против друга.

– Что им надо было? – спросил я. – Что они от тебя хотели?

– Они думали, что мне известно, зачем Джимми летал на Сент-Мери. Они хотели это знать.

Я думал об этом. Но что-то здесь было не так, и это тревожило меня.

– Я думаю… – голос Шерри звучал нетвердо, и она покачнулась, пытаясь встать из-за стола.

– Ой, что это ты мне дал такое?

Я поднял ее, она слабо сопротивлялась, но я отнес ее в ее комнату. Это была симпатичная девичья спальня, с ситцевыми занавесками и обоям в розочках. Я уложил ее в постель, снял с нее туфли и накрыл ватным одеялом. Она вздохнула и закрыла глаза:

– Я думаю, что я оставлю тебя у себя. Ты очень полезен.

Будучи воодушевлен таким странным образом, я присел на край постели и легонько погладил волосы на ее висках и широкий лоб. Ее кожа казалась нежнейшим бархатом. Через минуту Шерри уже спала. Я выключил свет и уже было намеревался покинуть комнату, но передумал. Сбросив ботинки, я прокрался под одеяло. Я обнял ее сонную и прижал к себе. Мне было хорошо рядом с ней, и вскоре я сам уснул. Проснулся я на рассвете. Она лежала, уткнувшись мне лицом в шею и закинув на меня руку. Волосы ее разметались и щекотали мне щеку. Стараясь не разбудить ее, я тихо выскользнул из-под ее руки, поцеловал ее в лоб и, взяв туфли, ушел в свою комнату. Впервые в жизни я провел целую ночь, держа в объятиях красивую женщину, и при этом просто спал. Я чувствовал как меня распирает от добродетели.

Письмо лежало на письменном столе в комнате Джимми, где я и оставил его. Я прочитал его еще раз, прежде чем пойти в ванную. Мне не давали покоя примечания, сделанные на полях карандашом: «Б.Муз. Е6919/8/», и я размышлял об этом, пока брился.

Дождь кончился, и облака начали рассеиваться. Я вышел на улицу, чтобы исследовать место действия вчерашней потасовки. Нож валялся в грязи, я поднял его и перебросил через изгородь. Затем я вернулся в кухню. Я озяб и потирал руки, чтобы согреться. Шерри уже начала готовить завтрак.

– Как рука?

– Побаливает, – призналась она.

– Мы поищем врача по пути в Лондон.

– Почему ты решил, что я собираюсь в Лондон? – настороженно спросила она, намазывая маслом тост.

– По двум причинам. Ты не можешь здесь оставаться. Волчья стая еще вернется сюда.

Она бросила на меня быстрый взгляд, но промолчала.

– А во-вторых, ты обещала мне помочь – а след ведет в Лондон.

Она не соглашалась, поэтому за завтраком я показал ей письмо, найденное в папке Джимми.

– Я не вижу никакой связи, – произнесла она наконец.

Я закурил свою первую за утро сигару и откровенно признался:

– Мне тоже здесь не все ясно. Вот тут-то мне и показалось, что я прозрел. – Как только я увидел слова «Свет Зари», что-то поразило меня, я остановился. – Господи! – выдохнул я. – Ну конечно же! Судно «Свет Зари»! – Я вспомнил обрывки разговора, которые донеслись до меня из салона по трубе вентилятора, когда я стоял на мостике «Балерины».

«Попасть к свету зари, и тогда нам придется…» – голос Джимми звучал ясно и был полон волнения. «Если свет зари находится там, где…» Помню, я недоумевал тогда по поводу этих слов – что они значили? Поэтому они врезались мне в память, как шрамы.

Я принялся объяснять все это Шерри, но был так взволнован, что мой рассказ звучал сбивчиво и бессвязно. Она смеялась, но ничего не могла понять.

– Нет, – протестовала она. – Ты несешь какую-то бессмыслицу.

Я принялся рассказывать заново, но не дойдя до половины, остановился и молча посмотрел на нее.

– А теперь в чем дело? – она была весела и сердита одновременно. – Ты сводишь меня с ума.

– Колокол! Помнишь, я рассказывал тебе про колокол? Тот, что вытащил Джимми у Пушечного рифа?

– Конечно!

– Я говорил тебе, что на нем были буквы, наполовину стертые песком.

– Да, продолжай.

Взяв вилку, и, будто на восковой табличке, я нацарапал на поверхности масла: «WNL».

Я начертил буквы, что сохранились на поверхности бронзы.

– Вот, посмотри, – сказал я. – Тогда они для меня ничего не значили, но теперь… – я быстро дописал недостающие буквы: «……».

Она внимательно посмотрела на них и медленно кивнула, соглашаясь со мной.

– Нам надо все узнать об этом судне.

– Но как?

– Это должно быть нетрудным. Оно принадлежало Ост-Индийской компании. Должны были сохраниться документы – у Ллойда или в Торговой палате.

Она взяла у меня из рук письмо и прочла его еще раз.

– Багаж благородного полковника мог состоять из грязных носков и рваных рубашек, – она поморщилась, возвращая письмо.

– Что ж, мне и носки пригодятся.

Шерри паковала чемоданы, и я был рад заметить, что она принадлежала к людям, предпочитающим путешествовать налегке. Затем она пошла поговорить с соседним фермером, чтобы он в наше отсутствие присмотрел за домом, а я укладывал чемоданы в «крайслер». Когда она вернулась, то лишь замкнула кухонную дверь и заняла место в машине возле меня.

– Забавно, – сказала она. – У меня есть предчувствие, что нам предстоит долгое путешествие.

– У меня свои планы, – предупредил я и насмешливо посмотрел на нее.

– Сначала мне показалось, что у тебя очень располагающая внешность, – сказала она задумчиво. – Но теперь, когда…

– Я кажусь тебе соблазнителем, – согласился я и повел машину по переулку.

Я нашел врача на Хейуорд-Хит. Рука Шерри покрылась белыми волдырями. Они висели, подобно гнилым виноградным гроздьям. Врач проколол пузыри и забинтовал ей руку.

– Теперь даже больней, – прошептала она, но мы отправились дальше в северном направлении. Шерри от боли была бледна и всю дорогу молчала. Я не докучал ей разговорами, пока мы не въехали в пригороды Лондона.

– Нам надо найти где остановиться, – предложил я. – Что-нибудь поуютней и поближе к центру.

Она вопросительно взглянула на меня.

– Может, будет удобней, если мы снимем номер на двоих? К тому же, это дешевле. – Внутри меня что-то перевернулось, и я ощутил теплое, приятное волнение.

– Забавно, что ты заговорила об этом. Я хотел предложить то же самое.

– Я догадывалась об этом, – и она впервые за два часа рассмеялась, – и решила облегчить тебе задачу. – Все еще смеясь, она покачала головой. – Но я остановлюсь у дяди. У него в квартире есть свободная комната. Это в Пимлико. Рядом на углу есть паб. Там тихо и чисто. Бывают места и похуже.

– Я без ума от твоего чувства юмора, – пробормотал я.

Она позвонила дяде из телефонной будки, а я ждал ее в машине.

– Я все устроила, – сказала она, снова садясь в машину. – Он как раз дома.

Это была квартира на первом этаже, на тихой улочке возле реки. Я нес за Шерри чемоданы, а она прошла вперед и позвонила. Нам открыл дверь невысокий, худощавый человек, на вид лет шестидесяти. На нем была надета серая кофта с заштопанными локтями, на ногах войлочные шлепанцы. Поношенная одежда как-то не вязалась с его внешностью. Седые волосы и короткие жесткие усы были аккуратно подстрижены, а кожа чистая и румяная. Глаза его излучали особый хищный блеск, а осанка выдавала военного. Этот человек был всегда начеку.

– Мой дядя, Дэн Уилер, – Шерри отступила в сторону, чтобы представить меня. – Дядя Дэн, это Харри Флетчер.

– Это тот молодой человек, о котором ты мне говорила? – он быстро кивнул. Его рука была сухой и костлявой, а взгляд – колючим, как жало. – Входите, входите, оба.

– Не буду беспокоить вас, сэр, – такое обращение к нему звучало естественным, вспомнился мой давнишний военный опыт. – Я найду, где мне остановиться.

Дядя Дэн и Шерри обменялись взглядами, и мне показалось, что она едва заметно покачала головой, но я смотрел за их спины, разглядывая квартиру. Она походила на келью. Это было типично мужское жилище, строгое и аскетичное, с минимумом мебели и украшений. Комната как будто подтверждала мое первое впечатление об этом человеке. Мне бы хотелось как можно реже встречаться с ним, но, в то же время, почаще видеться с Шерри.

– Я заеду за тобой к ланчу, Шерри, – и как только она согласилась, я их покинул и пошел к «крайслеру». Паб, который порекомендовала мне Шерри, назывался «Виндзорский Герб», и когда я, следуя ее совету, упомянул имя ее дяди, меня тут же отвели в тихую заднюю комнату, с видом на небо и телеантенны. Я, не раздеваясь, лег на постель и предался размышлениям о семействе Нортов и их родственниках, чтобы как-то скоротать час до ланча. В одном я был уверен – Шерри Норт II не ускользнет от меня, не оставив следа.

Я постараюсь быть возле нее, а кроме того, в ней было нечто для меня непонятное. Я подозревал, что она была не такой простушкой, как можно было предположить, глядя на ее хорошенькое безмятежное личико. Было бы интересно разгадать ее. Но я отмел мысли в сторону, сел и потянулся к телефону. В течение двадцати минут я позвонил по трем номерам. Первый звонок был в Регистр Ллойда на Фенчерч-стрит, другой – в Национальный Морской музей в Гринвиче и последний в библиотеку Индийского Общества на Блэкфрайерз-роуд. Я оставил «крайслер» на частной стоянке за пабом – в Лондоне от машин больше неудобства, чем пользы – и пешком вернулся в квартиру дяди Нортов. Дверь открыла сама Шерри, уже готовая уходить. Мне понравилась ее пунктуальность.

– Тебе не понравился дядя Дэн, ведь так? – с вызовом спросила она, когда мы уже сидели за столиком, но я уклонился от ответа.

– Я кое-куда позвонил. Так вот, нам надо на Блэкфрайерз-роуд. Это возле моста Ватерлоо – библиотека Индийского Общества. Мы отправимся туда сразу после ланча.

– Но он обязательно понравится тебе, когда ты поближе с ним познакомишься, – не отставала Шерри.

– Послушай, милая девочка, это твой дядя. Пусть он останется твоим.

– Но почему, Харри, интересно мне знать?

– Где он служил: в армии, во флоте?

Она пристально посмотрела на меня:

– А как ты догадался?

– Я даже в толпе различу таких, как он.

– Он был в армии, но теперь в отставке. Какая тебе разница?

– Что бы ты хотела попробовать? – я помахал у нее перед носом меню. – Если ты возьмешь ростбиф, я закажу себе утку.

Она приняла предложение и сосредоточилась на еде.

Архивы Индийского Общества размещались в одном из тех квадратных современных зданий, что построены из зеленого стекла в стальных каркасах. Мы с Шерри получили пропуска для посетителей и расписались в журнале. Сначала мы направились в отдел каталогов, а оттуда в морскую секцию архива. На его страже сидела аккуратно одетая дама с суровым лицом и седеющими волосами; на носу у нее были очки в стальной оправе.

Я протянул ей бланк запроса на папку, в которой должны были находиться материалы касающиеся судна достопочтенной компании «Свет Зари», и дама исчезла среди высоких стальных стеллажей, загруженных до самого потолка. Она вернулась минут через двадцать и положила на барьер передо мной толстенную папку.

– Распишитесь вот здесь, – сказала она мне, указывая колонку на жесткой картонной карточке. – Странно, – заметила она, – вы второй посетитель, который запрашивает это досье в течение года.

Я увидел подпись Дж.А.Норта в предыдущей графе.

– Мы идем прямо по следу, – подумал я, и под его именем расписался – Ричард Смит.

– Вы можете сесть за один из тех столов, – дама указала через весь зал. – Будьте добры, постарайтесь не повредить и не запачкать документы.

Шерри и я уселись за стол плечом к плечу, и я развязал тесемки папки.

«Свет Зари» принадлежала к типу судов, известных как «Блэкуольский фрегат», то есть к тем, что были построены на верфях Блэкуолла в начале девятнадцатого века. Они весьма напоминали военные фрегаты того времени. Судно было построено в Сандерленде для Ост-Индийской компании, и его водоизмещение было 1330 регистровых тонн. Длина его ватерлинии была 226 футов, а поперечник – 26 футов, что делало его очень скороходным, но довольно неустойчивым при ударе. Оно было спущено на воду в 1832 году, то есть за год до того, как компания потеряла монопольное право торговли в Китае, и эта тень злой судьбы, казалось, довлела над всей его жизнью. Кроме того, в папке была целая серия судебных отчетов о разного рода происшествиях. Первым капитаном судна был некто Хогг. Он умудрился во время первого его плавания врезаться в берег Алмазной гавани на реке Хугли. Суд установил, что капитан находился под действием крепких напитков.

– Ну и свинья, – заметил я, а Шерри что-то проворчала и закатила глаза по поводу моей шутки.

Полоса несчастий на этом не закончилась. В 1840 году во время плавания по Южной Атлантике, несший вахту дежурного проспал, и судно потеряло мачты. Их обнаружил голландский корабль. Сломанные мачты были убраны, а само судно на буксире отвели в Столовый Залив. За спасение «Света Зари» было присуждено 12 тысяч фунтов. В 1846 году половина экипажа сошла на берег в Новой Гвинее. Там на них напали каннибалы и порезали всех до одного. Погибло 63 человека. Затем, 23 сентября 1857 года судно отплыло из Бомбея, направляясь на Сент-Мери, а затем к Мысу Доброй Надежды, острову Св. Елены и наконец, в Лондонский порт.

– Вот дата, – указал я пальцем на строчку. – Именно об этом плавании говорится в письме Гудчайлда.

Шерри молча кивнула. Я уже обнаружил, что она читает намного быстрее, чем я предполагал. Мне приходилось удерживать ее, чтобы она не переворачивала страницы с такой скоростью – я успевал прочитать их лишь на две трети. Глаза ее бегали по строчкам, щеки раскраснелись, и от волнения она кусала губы.

– Давай, быстрее, – торопила меня она, и я был вынужден сдерживать ее руку.

«Свет Зари» не доплыла до Сент-Мери – судно исчезло. Спустя три месяца его объявили пропавшим без вести, и Ллойд отдал распоряжение страховой компании выплатить владельцам судна и грузов компенсацию. Список грузов впечатлял, ведь судно было сравнительно небольшим.

Итак, в Индии и Китае на него погрузили:

364 ящика с чаем;

494 половинных ящика с чаем, всего 72 тонны на имя господ Данбера и Грина;

101 ящик с чаем и 618 половинных ящиков с чаем, всего 65 тонн на имя господ Симпсона, Уилли и Ливингстона;

577 рулонов шелка, всего 82 тонны, на имя господ Элдера и Ко;

5 ящиков с разнообразным товаром, всего 4 тонны на имя полковника Сэра Роджера Гудчайлда;

16 ящиков с товаром, всего 6 тонн, на имя Джона Коттона;

10 ящиков с товаром, всего 2 тонны, на имя Лорда Элтона;

26 ящиков с различными специями, всего 2 тонны, на имя господ Ролсона и К°.

Не говоря ни слова, я указал на четвертый груз в списке, и Шерри опять кивнула, а в глазах ее заплясал огонек. Все претензии были приняты, а Дело объявлено закрытым, но четыре месяца спустя, в апреле 1858 года, в Англию прибыло судно Ост-Индийской компании «Замок Уолмер», на борту которого оказалось несколько человек, спасшихся после гибели «Света Зари».

Их было шестеро. Первый помощник капитана, Эндрю Барлоу, помощник боцмана и три матроса. С ними была молодая женщина двадцати двух лет, некая Шарлотта Коттон. Она была пассажиркой судна и возвращалась в Англию вместе с отцом, майором пехотного полка.

Помощник Эндрю Барлоу дал показания в суде. Из сухого судебного рассказа, дотошных вопросов и осмотрительных ответов вырисовывалась потрясающая картина морского путешествия, кораблекрушения и спасения.

По мере нашего чтения, крупицы известных мне фактов складывались в стройную и ясную картину.

На четырнадцатый день после выхода из Бомбея на судно обрушился страшный шторм. Юго-восточный ветер свирепствовал семь дней, бросая корабль, подобно ореховой скорлупе. Мне нетрудно было представить эту картину. Это был один из тех циклонов, что не раз срывали крышу с моего дома в Черепаховом заливе. Судно снова лишилось мачт – от них не осталось даже щепок. Уцелели лишь низкая передняя мачта, низкая бизань и бушприт. Остальное было унесено бурей. Оказалось совершенно невозможным соорудить хотя бы временную мачту, чтобы идти под парусом, как-то управляя судном. Поэтому, когда на горизонте показалась земля, судно понеслось, гонимое ветром, навстречу своей печальной судьбе. Ветер и течение затолкнули его в горло рифа, напоминающее огромную воронку, вокруг которого бушевал безумный штормовой прибой, ревущий, подобно грому небесному. Корабль ударился о риф и застрял. Эндрю Барлоу удалось с помощью еще двенадцати членов команды спустить на воду одну шлюпку. Четверо пассажиров, включая мисс Шарлотту Коттон, покинули разбитое судно; Барлоу, благодаря редкому сочетанию морского искусства и фортуны, смог провести шлюпку по штормовому морю сквозь коварные рифы в спокойные воды прибрежного пролива. Наконец, они пристали к песчаному берегу какого-то островка. Там они переждали четыре дня, пока буря не стихла.

Барлоу один поднялся на вершину самого южного из трех пиков, что возвышались над островом. Их описание было для меня совершенно понятным. Это был Пушечный риф и «Старики». Сомневаться в этом не приходилось. Теперь мне стало ясно, откуда Джимми стали известны приметы места поисков – остров с тремя вершинами и преграда рифа. Барлоу увидел останки «Света Зари» – судно застряло, сжатое челюстями рифа. Каждая новая волна, накатываясь на корабль, уносила с собой часть останков. На следующий день днище судна начало раскалываться, и пока Барлоу наблюдал с вершины пика, переднюю его часть унесло за риф, где она исчезла в пасти кораллов. Корма упала назад в море, разбившись в щепки.

Когда, наконец, небо прояснилось и ветер стих, Эндрю Барлоу обнаружил, что их маленькая компания – единственные, кому повезло уцелеть. Их было 149 душ. Остальные погибли в бушующем море. На западе, низкой линией над горизонтом, Барлоу разглядел полоску суши, которая, как он надеялся, была африканским материком. Он снова усадил людей в шлюпку, и они пересекли прибрежный пролив. Надежды сбылись, это была Африка, но, как всегда, враждебная и жестокая.

Семнадцать одиноких душ начали долгое и опасное путешествие на юг, и спустя три месяца только Барлоу, четверо матросов и мисс Шарлотта Коттон достигли порта на Занзибаре. Лихорадка, дикие звери и дикие люди уменьшили численность их рядов, а те, кто выжил, от голода превратились в ходячие скелеты, желтые от лихорадки и измученные дезинтерией.

Суд по достоинству оценил действия Эндрю Барлоу. Достопочтенная компания присудила ему награду в пятьсот фунтов за безукоризненную службу.

Кончив читать, я посмотрел на Шерри. Она тоже посмотрела на меня.

– Ужасно! – сказала она. Я также находился под впечатлением этой драмы давно минувших дней.

– Все сходится, – сказал я. – Судно находится там.

– Да, – подтвердила она.

– Надо посмотреть, есть ли у них рисунки.

Отдел рисунков и гравюр располагался на третьем этаже, и недолгие поиски добросовестного служителя позволили нам увидеть «Свет Зари» во всем его великолепии.

Это было красивое трехмачтовое судно, длинное и низкое. Нижнего паруса на бизани у него не было. Вместо него был укреплен большой косой парус и полный набор лиселей. На верхней палубе судна располагался ряд пассажирских кают, наверху которых хранились спасательные шлюпки. На судне имелось достаточное количество вооружений – тридцать выкрашенных в черный цвет орудийных портов, из которых поглядывали длинные восемнадцатифунтовые пушки. Этого было достаточно, чтобы защитить себя во время плавания по враждебным водам к востоку от Мыса Доброй Надежды, через которые лежал путь в Индию и Китай.

– Мне хочется пить, – сказал я и взял рисунки с изображением «Света Зари». – Попрошу, чтобы нам сделали копии.

– Для чего? – поинтересовалась Шерри.

Служительница появилась из-за стеллажей, заваленных старыми литографиями, и с удивлением выслушала мою просьбу.

– Вам придется заплатить семьдесят пять пенсов, – произнесла она.

– Меня это устраивает.

– Но они будут готовы не раньше, чем на следующий неделе, – заявила она.

– Но, право, – сказал я и улыбнулся. – Мне бы хотелось получить их завтра.

Моя улыбка сотворила чудеса – дама оставила надменный вид и в растерянности поправляла за дужки очков выбившиеся пряди:

– Хорошо, я постараюсь что-нибудь сделать.

– Поверьте, это так любезно с вашей стороны, – и мы ушли, оставив ее в замешательстве, но польщенную.

Способность ориентироваться в Лондоне возвращалась ко мне, и я без труда нашел дорогу в ресторанчик «Эль Вино». Его еще не захлестнул вечерний поток журналистов с соседней Флит-стрит, и мы нашли хороший столик в глубине зала. Я заказал два вермута, и мы выпили за здоровье друг друга.

– Знаешь, у Джимми всегда были сотни планов. Вся его жизнь была нескончаемым поиском сокровищ. Каждую неделю он находил, то есть, почти находил, место, где затонул с сокровищами корабль Армады, где ушел под воду город ацтеков или разбилось пиратское судно, – она пожала плечами. – Но мне почему-то не хочется верить ни в одно из его открытий. Кроме этого.

Она сделала глоток вина.

– Давай еще раз посмотрим, что у нас есть, – предложил я. – Мы знаем, что Гудчайлд очень беспокоился о том, чтобы его агент получил пять ящиков груза и положил их в надежное место. Нам также известно, что он намеревался отправить груз рейсом судна «Свет Зари», и послал заранее извещение об этом, возможно, через личного друга, капитана военного фрегата «Пантера».

– Прекрасно, – согласилась Шерри.

– Нам известно, что эти пять ящиков значились в грузовом реестре судна. Корабль потерпел крушение, все еще имея на борту этот груз. Нам также известно место катастрофы, и мы имеем подтверждение этому – корабельный колокол.

– И это прекрасно.

– Но нам не известно, что было в тех ящиках.

– Грязные носки, – сказала она.

– Четыре тонны грязных носков? – спросил я, и выражение ее лица изменилось. Она не обратила внимания на вес груза.

– Ага, – улыбнулся я ей. – Это проскочило мимо тебя. Так я и думал. Ты читаешь так быстро, что половина прочитанного от тебя ускользает.

Она обиженно взглянула на меня.

– Четыре тонны, милая девочка, что-то значат, чем бы они ни были.

– Хорошо, – согласилась она. – Цифры мне мало о чем говорят, но звучит внушительно.

– Скажем, примерно, столько же весит новый роллс-ройс – если тебе так понятней.

Ее глаза широко раскрылись от удивления и стали темно-синими.

– Действительно, это много.

– Скорее всего, Джимми знал что это, и у него были доказательства, способные убедить тех, кто дал ему деньги. Они поверили в успех.

– Настолько поверили, что… – она не договорила. На мгновение в ее глазах мелькнула горечь утраты брата. Я почувствовал себя неловко и отвернулся, притворяясь, что ищу во внутреннем кармане письмо. Я аккуратно расправил его на столике между нами. Когда я снова взглянул на нее, она уже овладела собой.

– Б.Муз. Е 6914(8) – прочитал я вслух. – Какие будут предложения?

– Бакалавр Музыки.

– Просто великолепно, – зааплодировал я.

– Тогда попробуй сам, – сказала она с вызовом, и я с гордым видом сложил письмо и заказал еще по рюмке.

– Что ж, мы удачно прошли по этому следу, – сказал я, расплатившись с официантом. – Мы знаем, в чем здесь дело. Теперь можно отправиться и по другому следу.

Она наклонилась ко мне, будто ожидая, что я скажу дальше.

– Я уже говорил тебе об авантюристке, другой Шерри Норт – блондинке, – и она кивнула. – Вечером накануне отлета в Лондон, она дала телеграмму, – я вынул из бумажника крохотный листок и протянул его Шерри. Пока она читала, я продолжал:

– Ясно, что это было послание шефу, Мэнсону. Он, видимо, главный, кто стоит за всем этим. И я собираюсь выйти прямо на него.

Я допил свой вермут.

– Я оставлю тебя у твоего воинственного дядюшки, а завтра опять дам о себе знать.

– Харри Флетчер, если ты считаешь, что можешь так легко от меня отделаться, как раз тогда, когда разворачиваются самые события, значит, ты потерял свой, пусть крохотный, но рассудок.

Мы доехали на такси до Беркли-сквер и направились к Керзон-стрит.

– Возьми меня под руку, – прошептал я, оглядываясь по сторонам с видом заговорщика. Она тут же послушалась меня и, когда мы прошли около пятидесяти ярдов, спросила:

– А зачем?

– Потому что мне так нравится, – ухмыльнулся я и прибавил своим обычным голосом.

– Ах, ты …! – она попыталась выдернуть свою руку, но я держал ее крепко и она сдалась. Мы зашагали вверх по улице по направлению к Шеперд-Маркет, время от времени останавливаясь поглазеть на витрины, словно обыкновенные туристы.

Дом № 97 по Керзон-стрит оказался одним из громадных дорогих многоквартирных домов. В нем было шесть этажей, стеклянная входная дверь с причудливой бронзовой окантовкой, позади которой виднелось отделанное мрамором фойе. На его страже стоял швейцар в униформе. Мы прошли мимо до самого «Клуба Белого Слона», затем пересекли улицу и побрели по противоположной стороне.

– Я могла бы зайти внутрь и спросить швейцара, проживает ли в квартире № 5 мистер Мэнсон, – предложила Шерри.

– Великолепно! – сказал я. – И если он скажет «да», что будешь делать ты? Передашь привет от Харри Флетчера?

– Какой ты нудный, – сказала она и снова попыталась вытащить руку.

– Как раз напротив дома № 97 есть ресторан, – я не позволял ей высвободить руку. – Давай возьмем столик у окна, выпьем кофе и немного подождем.

Было чуть больше трех, когда мы уселись за столик у окна, откуда нам была видна вся улица, и прекрасно провели весь следующий час. Я заметил, что мне не трудно развлекать Шерри, у нас было схожее чувство юмора, и мне нравилось слышать ее смех.

Я как раз был в середине долгой и запутанной истории, когда к подъезду дома № 97 подкатил серебристый «роллс-ройс». Машина остановилась у тротуара, и из нее вышел шофер в дорогой лилово-серой ливреи и вошел в фойе. Там он завел беседу со швейцаром, а я опять принялся за свою историю.

Спустя минут десять в доме напротив снова появились признаки активности. Было видно, как лифт начал носиться вниз и вверх, каждый раз извергая наружу партию багажа: одинаковые чемоданы крокодиловой кожи. Швейцар и шофер относили их в багажник машины. Эта процедура казалась бесконечной, и Шерри заметила:

– Кто-то собрался в долгое путешествие, – и задумчиво вздохнула.

– А ты бы хотела оказаться на тропическом острове? Представь, синее море, белый пляж и домик, крытый тростником, среди пальм.

– Прекрати, – сказала она. – Осенним днем в Лондоне. Я просто не могу слышать об этом.

Я уже было собрался и дальше дразнить Шерри, но швейцар и шофер вытянулись в струнку, стеклянные двери снова распахнулись, и из них показались мужчина и женщина.

Женщина была одета в длинное светлое норковое манто. Ее длинные светлые волосы были убраны вверх и уложены лаком в причудливую прическу, на манер древнегреческой. Меня, словно молнией, пронзило гневом, когда я узнал ее. Это была Шерри, та, что взорвала «Балерину» и Джудит, похоронив их обеих на дне Грэнд-Харбор.

Рядом с ней был мужчина среднего роста, с довольно длинными мягкими каштановыми волосами, которые слегка завивались. У него был легкий загар, видимо, полученный под кварцевой лампой, и он был шикарно одет. Шикарно, но со скромностью клоуна. У него была тяжелая челюсть и длинный мясистый нос, печальные глаза и жадный рот – я хорошо запомнил его выражение – это был Мэнсон!

– Мэнсон Резник! – воскликнул я.

Именно к нему мог обратиться Джимми Норт в его безвыходной ситуации. Я сам много лет назад пришел к нему со своими планами перехвата золота в римском аэропорту. Мэнни был антрепренером преступного мира, но он несомненно поднялся вверх по лестнице с тех пор, как я видел его в последний раз.

«Живет на широкую ногу», – подумал я, когда он, пройдя по тротуару, сел на заднее сиденье «роллс-ройса» рядом с завернутой в меха блондинкой.

– Жди меня здесь, – сказал я настойчиво, когда машина отъехала в направлении Парк-лейн. Я выбежал на улицу в отчаянной надежде поймать такси, чтобы преследовать Мэнни. Но такси не было, и я бросился вслед за лимузином, моля бога, чтобы он не позволил ему скрыться из вида. Но машина свернула на Саут-Одли-стрит и плавно прибавила скорость.

Я остановился. «Роллс-ройс» был уже далеко впереди – он влился в поток машин, текущий к Гроунер-сквер.

Я повернулся и расстроенный побрел назад, туда, где ждала меня Шерри. Я понимал, что она права – Менни и его блондинка отправились в дальнее путешествие. Дальше сторожить дом № 97 по Керзон-стрит не имело смысла.

Шерри ждала меня уже возле ресторана.

– В чем дело? – спросила она, и я взял ее за руку.

Пока мы шли к Беркли-стрит, я ей все рассказал.

– Это, видимо, тот самый человек, который распорядился убить Джимми. Это он виноват в том, что мне чуть не отстрелили пол груди, это ему пришло в голову поджарить твои чудесные пальчики – короче, это босс.

– Ты знаешь его?

– У меня было к нему дело много лет назад.

– Ну и друзья у тебя!

– Последнее время я стараюсь вращаться в приличном обществе, – сказал я и пожал ей руку. Она проигнорировала мою галантность.

– А женщина? Не та ли это самая с Сент-Мери, что взорвала твой катер вместе с девушкой?

Внезапно ко мне вернулся тот же гнев, что овладел мной несколько минут назад, когда я увидел эту хищницу в норковом одеянии.

Шерри рядом со мной ахнула.

– Харри, мне же больно!

– Прости, – я разжал руку.

– Наверно, это и есть ответ на мой вопрос, – пробормотала она и стала массировать предплечье.

В баре «Виндзорский Герб» были темные дубовые панели и старинные зеркала. Когда мы с Шерри пришли туда, там уже было полно народу. На улице стемнело, дул пронизывающий ветер, сметая опавшие листья в канавы. Было приятно оказаться в тепле паба. Мы нашли столик в углу, но толпа толкала нас, и я был вынужден положить руку на плечо Шерри. Наши головы склонились друг к другу и нам удавалось вести в этом многолюдном месте уединенную беседу.

– Я могу предположить, куда собрался Мэнни Резник со своей подружкой, – сказал я.

– К Большому Острову Чаек? – спросила Шерри и я кивнул, а она продолжала. – Ему понадобятся судно и водолазы.

– Не волнуйся, Мэнни достанет все.

– А что делать нам?

– Нам? – переспросил я.

– Это для выразительности, – поправилась Шерри. – Что будешь делать ты?

– У меня есть выбор. Я могу либо забыть обо всем, либо вернуться к Пушечному рифу и попытаться выяснить, какого черта перевозил полковник Гудчайлд в своих ящиках.

– Тебе понадобится оборудование.

– Не такое мудреное, как у Резника, но я могу кое-что достать.

– А как у тебя с деньгами, или это слишком бестактный вопрос?

– Ответ такой же. Я смогу кое-что достать.

– Синее море и белый песок, – прошептала она мечтательно.

– И пальмовые ветви, шумящие на ветру, – продолжил я.

– Прекрати, Харри.

– Толстые крабы, зажаренные на углях, и я рядом с тобой, что-то напеваю на пустынном берегу.

– Ты поросенок.

– Если ты останешься здесь, то просто не узнаешь, были ли там грязные носки, – я прижал ее к себе.

– Ты мне напишешь об этом, – умоляла она.

– И не подумаю.

– Придется ехать с тобой, – произнесла она наконец.

– Вот это замечательно, – я сжал ее плечо.

– Но я настаиваю, я плачу за себя сама, я отказываюсь быть твоей содержанкой, – она уже учуяла, какими серьезными были мои финансовые проблемы.

– Не буду посягать на твои принципы, – счастливо произнес я, и мой бумажник вздохнул с облегчением. С тем, что у меня оставалось, я мог снарядить экспедицию к Пушечному рифу.

Приняв решение, мы должны были еще многое обсудить. Мы даже не заметили, как подошло время, когда хозяин паба объявил: «Время, джентльмены!»

– Ночью опасно ходить по улицам, – предупредил я Шерри. – Думаю нам не стоит рисковать. Наверху у меня чудесная комната с изумительным видом.

– Оставь, Харри Флетчер, – Шерри встала. – Лучше проводи меня до дома, иначе я напущу на тебя моего дядюшку.

Мы прошли полквартала до квартиры ее дядюшки, по пути договорившись встретиться завтра к ланчу. У меня был целый список поручений на утро, включая заказ билетов на самолет, пока Шерри уладит дела с паспортом и заберет копии рисунков «Света Зари».

У дверей ее квартиры мы остановились лицом друг к другу в странном смущении. Это было настолько комично, что я рассмеялся – мы напоминали парочку старомодных подростков в конце первого свидания, но порой даже смущение бывает приятным.

– Спокойной ночи, Харри, – сказала она и каким-то неуловимым образом, столетиями известным всем женщинам, дала понять, что ждет поцелуя.

Ее губы были мягкими и теплыми, и поцелуй длился бесконечно.

– Боже мой, – прошептала она, оторвавшись от меня.

– Ты уверена, что не передумаешь? Это красивая комната, с горячей и холодной водой, на полу ковер, есть телевизор.

Она неуверенно засмеялась и легонько оттолкнула меня:

– Спокойной ночи, дорогой Харри.

Я вышел на улицу и побрел к моему пабу. Ветер стих, но от реки несло сыростью. Улица была пустынна, а вдоль края тротуара стояла вереница припаркованных, бампер к бамперу, машин – до самого угла. Я медленно шел по улице, не торопясь в постель. Я подумал, не совершить ли мне прогулку вдоль набережной.

Я шел, засунув руки в глубокие карманы пальто, совершенно расслабившись, и был счастлив, думая об этой женщине.

Мне еще надо было многое обдумать, так много было в ней непонятного и загадочного, однако, я лелеял надежду, что между нами будет нечто такое, что продлится дольше, чем ночь, неделя или месяц, нечто такое, что сейчас уже можно было назвать сильным чувством. С годами оно станет только сильнее, а не исчезнет, как это обычно случается.

Внезапно кто-то рядом со мной произнес: «Харри!» Мужской голос был мне незнаком, и я инстинктивно обернулся на него. Как только я это сделал, то тотчас понял, что совершил ошибку.

Говорящий сидел в одной из припаркованных к тротуару машин. Это был черный «Ровер». Стекло было опущено, и лицо человека казалось мне светлым пятном в темноте салона.

В отчаянии, я постарался поскорее вытащить руки из карманов и повернуться в сторону, откуда, по-моему, последует нападение. Повернувшись, я присел, и в то же мгновение что-то просвистело у меня возле уха, ударив со страшной силой по плечу.

Я изо всех сил нанес локтями удар назад и попал в кого-то. За моей спиной вскрикнули от боли. Наконец, мои руки были свободны. Я развернулся и побежал, петляя во все стороны, чтобы не дать им снова попасть в меня кистенем. Для меня они все еще оставались неясными силуэтами в темноте ночи – и от них исходила угроза. Казалось, их был легион, но на самом деле, лишь четверо, и один в машине. Все они были мощного сложения, и в руке одного был кистень. Он приготовился нанести новый удар.

Я стукнул его ладонью под подбородок. Голова его откинулась назад и я подумал, что, наверно, сломал ему шею. Человек свалился на тротуар.

Кто-то едва не попал мне в пах коленом, но я обернулся, и удар пришелся мне в бедро. Я развернулся и нанес ответный удар. Он оказался удачным – я попал нападавшему в грудь, и тот отлетел назад. Но в тот же момент, другой из них, размахнувшись, направил кулак мне прямо в лицо. Он попал мне прямо в щеку чуть ниже глаза, и я почувствовал как лопнула кожа.

Третий навалился мне на спину, обхватив рукой мое горло и сдавливая его, но я выпрямился, пытаясь сбросить с себя противника. Крепко вцепившись друг в друга, мы катились по мостовой.

– Ну-ка, утихомирь его, – раздался еще один голос, низкий и требовательный. – Дайте мне его как следует успокоить.

– А что, по-твоему, черт побери, мы стараемся сделать? – задыхаясь, ответил другой, и мы ударились о бок «ровера». Я был прижат к нему, когда увидел, что тот, с кистенем, уже поднялся на ноги.

Он размахнулся еще раз. Я мотнул головой, но удар пришелся мне в висок. Я не до конца потерял сознание, но бороться уже не мог, мгновенно ослабел, как дитя, и едва держался на ногах.

– Все в порядке, запихните его назад.

Меня усадили на середину заднего сиденья «ровера», и двое из них сели по бокам от меня. Двери захлопнулись, взревел мотор, и мы на всей скорости понеслись вперед.

Сознание мое слегка прояснилось, но половина головы онемела и напоминала мне резиновую грушу. Трое сидели на переднем сиденье и двое сзади, по бокам от меня. Все они тяжело дышали, а тот, что сидел рядом с шофером, потирал себе шею и челюсть. От того, что сидел справа от меня, несло чесноком, и он дышал им на меня, обыскивая мои карманы на предмет оружия.

– Думаю, тебе следует знать, что у тебя в пасти кто-то давным-давно сдох и до сих пор разлагается, – произнес я, едва ворочая распухшим языком.

Попытки задеть его оказались бесплодными. Казалось, он даже не расслышал сказанного и с упорством продолжал обыск. Наконец, он удовлетворился, и я смог поправить одежду. Мы молча ехали вдоль реки по направлению к Хаммерсмиту. Наконец, все они пришли в себя и отдышались, а водитель обратился ко мне.

– Послушай, Мэнни желает с тобой поговорить, хотя дело и не слишком важное, – сказал он. – Ему просто необходимо что-то выяснить там. Он также сказал нам, что, если ты будешь брыкаться, не стоит тратить на тебя время, можно просто сбросить в реку.

– Очаровательный тип, этот Мэнни, – сказал я.

– Заткнись, – сказал водитель. – Сам видишь, все зависит от тебя. Будь паинькой. Я слышал, что ты рисковый парень, Харри. Мы ждали, что ты объявишься, после того, как Лорна упустила тебя на острове, но, честно говоря, мы и представить себе не могли, что ты будешь разгуливать по Керзон-стрит, как на параде. Мэнни не мог в это поверить: «Вряд ли это Харри. Или он совсем свихнулся». Он даже пустил слезу. «Даже великие пали. Но не говори об этом на улицах Ашкелона» произнес он.

– Это Шекспир, – сказал тот, от которого воняло чесноком.

– Заткнись, – сказал водитель. – Мэнни очень расстроился, но не настолько, чтобы плакать навзрыд или что-нибудь в этом роде. Тебе понятно?

– Понятно, – ответил я.

– Заткнись, – сказал шофер и продолжал: – Мэнни сказал, не трогайте его здесь. Проследите за ним, и где-нибудь в тихом переулке перехватите. Если он не будет сопротивляться, приведите его ко мне, мы с ним поговорим, а если начнет брыкаться, сбросьте в реку.

– Это так похоже на парнишку Мэнни. Он всегда был сентиментальным проходимцем.

– Заткнись, – сказал шофер.

– Я с нетерпением жду встречи с ним.

– Сиди и помалкивай, и не лезь на рожон.

Я последовал его совету. Мы ехали в ночи по дороге, ведущей на запад. Наконец, ранним утром мы въезжали в Бристоль, и не заезжая в центр города, свернула на А4 по направлению к устью Эйвона.

Среди прочих судов у причала выделялась большая моторная яхта. Она стояла у самой пристани, и ее сходни были опущены. На корме и на носу было написано «Мандрагора». Это было океанское судно с металлическим днищем, выкрашенное в белый и голубой цвета, внешне очень красивое. На мой взгляд, оно было быстрым и устойчивым, на таком можно было плыть в любую точку света – игрушка богатого человека. На мостике виднелись человеческие фигуры, в иллюминаторах светились огни, судно было готово к плаванию.

Меня окружили, как только мы подошли к трапу. «Ровер» отъехал назад, развернулся и уехал, как только мы поднялись на палубу «Мандрагоры».

Салон был слишком изысканным для вкуса Мэнни Резника. Здесь, видимо, постарались предыдущие владельцы, или же профессиональный дизайнер. Во всю высоту стен висели ярко-зеленые ковры и бархатные гардины им в тон. Мебель была из темного тика и обтянута кожей. Картины, написанные маслом, были тщательно подобраны по стилю. Судно стоило никак не меньше полмиллиона фунтов и, видимо, было арендовано. Скорее всего, Мэнни взял его на полгода и нанял свою команду. Мэнни, как мне было известно, сам был отвратительным мореходом.

Пока мы молча ждали посередине увешанного коврами салона, я безошибочно различил звук поднимаемого трапа и звяканье якорных цепей. Легкое дрожание моторов перешло в равномерное гудение, а в иллюминаторе проплыли портовые огни – мы покинули гавань и вышли в широкие, полные от прилива, воды Северна. Я узнал маяки на мысе Портишед и в Редклиффском заливе: «Мандрагора» пошла вниз по реке, минуя Уэстон-супер-Мар и Бэрри, в открытое море.

Наконец, появился Мэнни. На нем был синий шелковый халат, а лицо помято после сна. Однако, его локоны были аккуратно причесаны, а улыбка была белозубой, но хищной.

– Харри, – произнес он, – я же говорил, что ты вернешься.

– Привет, Мэнни, не могу сказать, что это доставляет мне удовольствие.

Он добродушно повернулся и рассмеялся вошедшей в салон женщине. Она была тщательно накрашена, и каждый волосок ее прически был на своем месте. На ней был длинный белый пеньюар с кружевной отделкой на горле и рукавах.

– Полагаю, ты уже знаком с Лорной, Лорной Пейдж.

– В следующий раз, Мэнни, когда ты ко мне будешь кого-то посылать, найди кандидатуру получше. На старости лет я стал слишком привередливым.

Она со злостью сощурилась, но улыбнулась.

– А как твоя лодка, Харри? Твоя замечательная «Балерина»?

– Гроб для меня из нее не получился, – и я снова повернулся к Мэнни.

– Послушай, может быть, мы, в конце концов, о чем-нибудь договоримся?

Он печально покачал головой.

– Не думаю, Харри. Мне бы очень хотелось, я всей душой «за», хотя бы в память о прошлых временах. Но я не знаю о чем. Во-первых, что ты мне можешь предложить? Мне незачем ерундовая сделка. Во-вторых, я знаю, ты слишком сентиментален. Любой договор с тобой может полететь вверх тормашками от одной только твоей чувствительности. Я не могу поверить тебе, Харри. Тебе не будет давать покоя мысль о Джимми Норте и твоей лодке, ты будешь думать о погибшей на твоей лодке девчонке и сестре Джимми Норта, от которой нам тоже пришлось избавиться.

Я был немного обрадован тем, что Мэнни, по всей видимости, находится в неведении о том, что случилось с его головорезами, посланными позаботиться о Шерри Норт, и что она сама очень даже жива. Я постарался придать своему голосу искренность, а манерам – убедительность.

– Послушай, Мэнни, я чудом избежал смерти. Если понадобится, я могу простить, что угодно.

Он снова рассмеялся.

– Я мог бы поверить тебе, Харри, но я знаю тебя, как облупленного. – И он опять покачал головой: – Прости, но никаких сделок не будет.

– Тогда зачем тебе понадобилось тащить меня сюда?

– Я уже дважды посылал к тебе людей, Харри, и каждый раз неудачно. На этот раз я хочу быть уверенным в успехе. Я собираюсь привязать к тебе груз потяжелей, когда мы будем плыть где-нибудь по глубоким водам на пути к Кейптауну.

– Кейптауну? – переспросил я. – Значит, ты сам лично вышел на поиски «Света Зари»? И что вас так тянет к этой разбитой посудине?

– Успокойся, Харри. Если бы тебе не было известно, ты бы не мешал мне своими поисками, – он рассмеялся и я решил, что мне лучше не сознаваться в моем неведении.

– А ты сможешь правильно найти дорогу туда? – обратился я к блондинке. – Море велико, и многие острова похожи друг на друга. Думаю, вам стоит оставить меня для подстраховки.

– Не могу, Харри, – Мэнни отошел к тиковому бару, отделанному бронзой.

– Выпьешь? – сказал он.

– Мне скотч, – сказал я, и он до половины наполнил стакан и поднес его мне.

– Чтобы быть с тобой до конца откровенным – частично это по просьбе Лорны. Чем-то ты ей досадил, Харри. Я не знаю причин, но она особенно настаивала, чтобы ей присутствовать на прощании с тобой. Она обожает подобные зрелища – ведь правда, дорогая? – они ее заводят.

Я осушил стакан.

– Ее иногда следует завести, мы оба об этом знаем. Иначе с ней в постели делать нечего, – заметил я. Мэнни ударил меня в лицо, разбив губы, и виски обожгло рану.

– Заприте его, – тихо произнес он. Пока меня выталкивали из салона и вели по палубе, я имел счастье заметить, что Лорне предстоит ответить на несколько весьма неприятных вопросов. С обеих сторон мимо нас проплывали береговые огни, а река была широкой и темной.

На баке перед мостиком находилась низкая рубка, а с палубы вниз вела лестница к небольшому проходу. Это помещение, несомненно, предназначалось для команды – по обеим сторонам прохода располагались каюты и еще одна дверь вела в общую столовую.

На передней палубе была стальная дверь с табличкой «Склад». Ее тут же захлопнули за мной, втолкнув меня в нее. Щелкнул замок, и я оказался в крошечной стальной каморке футов этак шесть на четыре. Стены до потолка были уставлены ящиками, а воздух был сырой и затхлый.

Первой же моей заботой было найти какое-нибудь оружие. Но все ящики были заперты и сбиты из крепких дубовых досок. Чтобы их открыть, нужен был топор, но я все же попробовал. Затем я попытался протаранить дверь плечом, но помещение было слишком тесным, и я не мог разогнаться. Тем не менее, шум привлек внимание. Дверь распахнулась и на пороге показался один из экипажа, держа в руках здоровенную уродину – «Рюгер Магнум» сорок первого калибра.

– Прекрати немедленно, – произнес он. – Здесь все равно ничего нет, – и он указал на кучу старых спасательных жилетов, сваленных в углу.

– Посиди-ка тихонько вон там, а не то я позову кого-нибудь из ребят, чтобы тебя успокоили.

Он захлопнул дверь, и я опустился на кучу спасательных жилетов. Было ясно, что у дверей поставлена круглосуточная охрана, да и остальных подозвать тоже не составляет труда. Я не ожидал, что он откроет дверь, и был в растерянности. Мне надо было вынудить его сделать это еще раз, но теперь я должен был вырваться. Все, что он должен был сделать – это нацелить свою пушку и нажать курок. Шансы были ничтожные, это я понимал. Вряд ли бы он промахнулся.

Я должен был как-то его отвлечь, причем чем-то правдоподобным. Я с тоской посмотрел на ящики, а затем переключил внимание на собственные карманы. Меня обчистили основательно. Исчезло все – моя зажигалка, сигары, ключи от машины и перочинный нож. Но они не тронули мой носовой платок и проглядели три пятифунтовых банкноты в заднем кармане брюк. Часы тоже оказались при мне.

Я взглянул на сваленные в углу жилеты, а затем сдвинул их в сторону. Под ними оказался небольшой деревянный ящик для фруктов, в котором лежала грязная ветошь и прочая дребедень, вроде нейлоновой половой щетки, жестяной банки с моющим средством и бутылка из-под бренди, наполовину наполненная бесцветной жидкостью. Я открыл пробку и понюхал – это был бензин.

Я снова присел и задумался о моем положении, стараясь вычислить шансы на успех.

Выключатель находился по другую сторону двери, а лампочка скрыта толстым стеклянным светильником. Я встал и вскарабкался по ящикам, пытаясь не свалиться при этом, пока откручивал плафон, и рассматривал лампочку. Во мне затеплилась надежда.

Я спустился вниз и выбрал один из толстых холщовых жилетов. Стальной браслет моих часов вполне сошел за тупое лезвие, и я принялся кромсать холст, в попытке сделать достаточную дыру, чтобы просунуть туда палец. Наконец, мне удалось прорвать холст, и я вытащил целую горсть набивки. Я бросил ее на пол, а затем принялся потрошить остальные жилеты, пока куча на полу не выросла. Потом я намочил вытащенную вату бензином из бутылки и, вскарабкавшись вверх, поднес целую пригоршню ваты к проводке. Я вывернул лампочку и мгновенно погрузился в темноту. Действуя исключительно на ощупь, я засунул комок намоченной в бензине ваты в патрон. Никакой изоляции у меня не было, поэтому я, голыми руками держа стальной браслет часов, накоротко замкнул клеммы.

С шипением сверкнула синяя вспышка, бензин моментально вспыхнул, а 180 вольт стукнули меня с такой силой, что я свалился вниз на кучу жилетов. В руках у меня был комок все еще горящего ватина. Снаружи раздались недовольные крики. Мне удалось устроить замыкание в осветительной системе целого отсека. Я тотчас бросил ватин на подготовленную кипу тряпья, и она мгновенно загорелась. Отряхнув искры с ладоней, я закрыл нос и рот носовым платком, схватил целый спасательный пояс и прижался к стальной двери.

В считанные секунды весь бензин выгорел, а ватин остался тлеть, наполняя каморку густым черным дымом. Вонял он просто отвратительно. Дышать было нечем, и у меня из глаз покатились слезы. Дым обжигал мне легкие, и я надрывно кашлял. За дверью опять закричали.

– Что-то горит!

Кто-то крикнул в ответ: «Да зажгите же свет, ради Бога!»

Это было моим спасением. Я принялся колотить по стальной двери и вопить что есть мочи: «Горим! На судне пожар!» Я не притворялся. Дым в моей темнице был уже и так густым, а тлеющий ватин наполнял ее новыми клубами. Я понимал, если дверь не откроется в течение этой минуты, то я задохнусь. Мои вопли возымели действие. Охранник распахнул дверь. В одной руке он держал свой громадный «рюгер», а в другой фонарик, которым и осветил склад.

Я лишь мельком заметил эти подробности, радуясь, что огни корабля все еще были вырублены. В мраке суетились призрачные фигуры, некоторые из них с фонариками, а из склада повалили облака густого черного дыма.

Я бросился вперед вместе с дымом, как бык на корриде из своего загона, жадно глотая свежий воздух. Я был в ужасе от того, что, действительно, чудом не задохнулся. Но эта мысль придала мне силы. Охранник упал, сбитый с ног, и от удара об пол «рюгер» выстрелил. Из дула сверкнула, осветив все вокруг, яркая вспышка, и мне удалось разглядеть, где я нахожусь.

В тесном пространстве шум выстрела прозвучал оглушающе и на мгновение снующие фигуры замерли. Я уже почти добежал до лестницы, когда один из них бросился мне наперерез. Я толкнул его плечом в грудь, и было слышно, как из его легких, будто из проколотого мяча, вырвался воздух.

Крики звучали уже более озабоченно, и еще одна темная фигура возникла у основания лестницы. Я разбежался через вестибюль и с силой толкнул стоящего там в живот. От удара он согнулся и рухнул на колени. Когда он падал, свет фонарика упал ему на лицо, и я увидел, что это мой старый знакомый, от которого пахло чесноком. От этого мне стало еще радостней на душе. Я поставил ногу ему на плечо и, используя его как трамплин, прыгнул на лестницу.

Чьи-то руки ухватили меня за ногу, но мне удалось сбросить нападающего и подтянуться до уровня палубы. Я уже поставил на нее одну ногу, зажав в одной руке спасательный жилет, а другой цепляясь за перила. В этот момент моей беспомощности, проход на палубу оказался блокирован еще одной темной фигурой. И тут неожиданным, слепящим светом вспыхнули огни.

Тот, кто стоял передо мной, оказался тем самым типом с кистенем, и на лице его мелькнул кровожадный восторг, когда он занес его над моей головой. Единственным спасением для меня было разжать руку и упасть назад вниз, где уже было полно охранников.

Я оглянулся и почти разжал пальцы, когда позади меня охранник присел, поднял пистолет, и стараясь не потерять равновесия из-за качки, выстрелил в меня. Тяжелая пуля просвистела у меня возле уха, оглушив меня, и попала типу с кистенем прямо в грудь. Он, взмахнув руками, отлетел назад по палубе. Там он зацепился за оснастку передней мачты и повис на ней, как старое пугало. Я же в отчаянной попытке вылез на палубу и выпрямился, все еще сжимая в руке спасательный жилет. У меня за спиной раздался еще один выстрел из «рюгера», но на этот раз было слышно, что пуля врезалась в деревянную обшивку. В три прыжка я добежал до перил и бросился через борт вниз. О воду я ударился плашмя, но меня тут же поволокло тягой винта вглубь и я оказался под брюхом яхты.

Вода была обжигающе ледяной. Казалось, она наполняла мне даже легкие и пронизывала холодными иглами до самых костей. Благодаря спасательному жилету, мне, наконец, удалось вынырнуть на поверхность, и я принялся отчаянно оглядываться.

Береговые огни казались ясными и яркими, они словно подмигивали мне через черную воду. Здесь, в устье, играли легкие волны, покачивая меня вверх и вниз.

«Мандрагора», по-прежнему, продолжала свой путь к черному безбрежному пространству моря. Все ее огни были зажжены, будто она вышла в праздничный круиз.

Неуклюжими движениями я снял с себя ботинки и пиджак, а затем ухитрился продеть руки в спасательный жилет. Когда я снова взглянул на «Мандрагору», она была в миле от меня, но внезапно развернулась, и с ее мостика по темным морским волнам заплясал широкий белый луч. Я снова бросил взгляд к берегу, пытаясь разглядеть знакомые огни. Я узнал огоньки буя на Инглиш-Граунд и мысленно провел от него линию к маяку на Флэт-Хоум. В течение нескольких секунд их положение относительно друг друга слегка изменилось. Значит, начинался отлив, и течение повернуло на запад. Я тоже развернулся по течению и поплыл.

Я плыл по течению, делая широкие, но невысокие взмахи, чтобы делать поменьше брызг. Корабль уже подошел слишком близко. «Мандрагора» уже почти поравнялась со мной, но луч прожектора скользил по темной воде с другого борта.

Течением меня отнесло немного в сторону, «Мандрагора» оказалась на расстоянии около ста шестидесяти ярдов от меня, и я мог различить фигуры на ее мостике. Голубой халат Мэнни Резника, в свете ярких огней мостика, переливался подобно крылу бабочки, я слышал его рассерженный голос, хотя и не мог разобрать слов.

Луч добрался до меня, словно холодный белый указательный палец. Он, как маятник, раскачивался взад и вперед – следующее его движение высветит меня. Луч ушел в другую сторону, а затем начал скользить назад, я лежал как раз у него на пути, но в тот момент, когда он вот-вот должен был осветить меня, случайная волна, набежавшая с моря, встала на его пути. Луч скользнул надо мной, осветив гребень волны, но не затронув меня, а затем снова ушел в сторону, методично обыскивая поверхность моря.

Они меня упустили и легли на прежний курс, двигаясь к устью Северна. Я лежал в спасительных объятиях жилета, наблюдая, как удаляется «Мандрагора». От облегчения ко мне подкралась тошнота – как реакция на пережитое напряжение. Я был свободен, но меня волновало другое – сколько я продержусь, прежде чем замерзну до смерти. Я снова поплыл, наблюдая, как постепенно тускнеют огни «Мандрагоры» и скрываются за поворотом реки.

Свои часы я оставил на судне, поэтому не имел представления, сколько времени провел в воде, прежде чем у меня онемели руки и ноги. Я пытался плыть, но не был уверен, что мои конечности слушаются меня.

Мной овладело удивительное парящее чувство освобождения. Береговые огни потускнели, а меня, казалось, укутали теплые мягкие облака. Я подумал, что если я умираю, то это вовсе не так мучительно, как это расписывают. Я даже хихикнул, лежа промокший и беспомощный в спасательном жилете. Меня удивляло, почему вдруг пропало зрение. Я слышал, что все происходит немного не так. Но потом я понял, что это морской туман, который опускается ранним утром. От него я превратился в незрячего. Однако, постепенно день становился все светлей, и я уже мог различать предметы на расстоянии двадцати футов. Я закрыл глаза и уснул. Моей последней мыслью было то, что это, наверное, моя последняя мысль. Мне снова стало смешно, но темнота укутала меня.

Меня разбудили голоса, они ясно раздавались в тумане где-то поблизости. Внимание привлекал сочный уэльский акцент. Я попытался закричать, но несмотря на все усилия, ифик получился не громче писка чайки.

Из тумана вынырнул темный силуэт допотопной лодки для ловли раков. Они шли без весел, расставляя сети. Два человека склонились через борт, сосредоточась на своем деле.

Я пропищал еще раз, и один из мужчин поднял взгляд. Я разглядел светлые голубые глаза на румяном, но изрезанном морщинами лице, суконную кепку и старую трубку, зажатую в неровных желтых зубах.

– Доброе утро, – прохрипел я.

– Иисусе, – произнес ловец раков, не вынимая трубки изо рта.

Я сидел в крохотной кабинке у руля, завернутый в старое грязное одеяло и пил дымящийся чай без сахара из допотопной, с отбитыми краями, эмалированной кружки. Меня била такая дикая дрожь, что кружка прыгала в моих сжатых ладонях.

Все мое тело приобрело забавный синий оттенок, а суставы болели от возобновляющегося кровообращения. Оба мои спасителя оказались молчаливыми людьми, из тех, что не любят совать нос в чужие дела. Возможно, это качество было воспитано в них.

К тому времени, как они расставили сети и взяли курс к дому, наступил полдень, и я немного отогрелся. Мою одежду высушили над плитой в крохотном камбузе, а желудок наполнили черным хлебом и сэндвичами с копченой макрелью.

Мы пришли в порт Талбот, и когда я попытался расплатиться с ними промокшими пятифунтовыми купюрами, старший из них одарил меня ледяным взглядом.

– Каждый раз, когда я спасаю человека в море, мне уже заплачено сполна. Оставьте себе ваши деньги.

Дорога назад в Лондон была сплошным кошмаром пересадок в сельских автобусах и ночных поездах. Когда я на следующее утро, в половине одиннадцатого, спотыкаясь вышел из вокзала Пэддингтон, мне было понятно, почему парочка бобби замедлила шаги с подозрением покосилась в мою сторону. Скорее всего, я походил на сбежавшего каторжника.

В такси кэбби окинул участливым взглядом мою двухдневную щетину, распухшую губу и синяк под глазом.

– Ну что, братец, наверное ее муж пришел слишком рано? – спросил он, но я лишь слабо простонал в ответ.

Шерри Норт открыла дверь квартиры ее дяди и испуганно посмотрела на меня широко открытыми синими глазами.

– О Господи, Харри! Что случилось? Ты выглядишь ужасающе!

– Спасибо, – сказал я, – рад это слышать.

Она схватила меня за руку и потащила в квартиру.

– Я уже совсем сошла с ума. Два дня! Я обзвонила полицию, больницы – куда угодно, где ты мог оказаться.

Дядюшка держался на заднем плане, но его присутствие действовало мне на нервы. Я отказался принять ванну и почистить одежду, а вместо этого потащил Шерри со мной в «Виндзорский Герб».

Дверь в ванную была приоткрыта, и пока я брился и мылся, мог поболтать с Шерри. Она постаралась занять такую позицию, чтобы не видеть меня, пока я сидел в ванне, но по-моему, между нами возникло чувство взаимной близости.

Из ванной я возник, обмотав вокруг бедер полотенце, и сел на постель, чтобы окончить мою повесть, пока Шерри обрабатывала мне мелкие раны и царапины.

– Тебе стоит обратиться в полицию, Харри, – сказала она наконец. – Тебя пытались убить.

– Шерри, дорогая моя девочка, прошу, не говори мне о полиции. Я не могу о ней слышать.

– Но, Харри!

– Забудь о полиции и закажи нам сюда что-нибудь поесть. Я уже забыл, когда ел в последний раз.

С кухни гостиницы нам принесли чудесный бекон, зажаренный с томатами, яичницу и чай. За едой я пытался найти связь между последним поворотом событий и тем, что мы знали, чтобы соответственно изменить наши планы.

– Кстати, тебя тоже собирались убрать. Они не собирались ограничиться жарким из твоих пальчиков. Мэнни Резник убежден, что его парни убили тебя. – По ее лицу скользнуло недоумевающее выражение. – Скорее всего, они избавлялись от всех, кто знал что-либо о судне «Свет Зари». – Я положил в рот большой кусок яичницы с ветчиной и принялся молча жевать.

– По крайней мере, мы теперь можем рассчитать время. Мэнни зафрахтовал судно – кстати, оно называется «Мандрагора» – очень быстрое и мощное. Но и ему понадобится три—четыре недели, чтобы добраться до острова. У нас есть еще время.

Она налила мне чаю, добавив немного молока – именно так, как я это люблю.

– Спасибо, Шерри, ты ангел милосердия, – сказал я, но она в ответ лишь показала мне язык, а я продолжал: – Что бы мы не искали, это, безусловно, вещь существенная. Яхта, которую зафрахтовал Мэнни, не уступает королевской. Должно быть, он за эту птичку выложил не менее ста тысяч фунтов. Я попытался вызвать его на откровенность, но он только рассмеялся. Он сказал, раз я взялся за поиски, то должен знать что там лежит.

– Харри, – лицо Шерри посветлело. – Ты принес дурные вести. А теперь выслушай хорошие.

– Что же, я не против.

– Ты помнишь пометку на письме Джимми – Б. Муз?

Я кивнул:

– Бакалавр музыки?

– Нет, ты просто глуп – Британский Музей.

– Мне кажется, что ты хочешь напрасно меня разыграть.

– Я поговорила об этом с дядей Дэном. Он сразу же понял в чем тут дело. Это ссылка на книгу в библиотеке Британского Музея. У него есть читательский билет. Он обожает изучать книги и часто бывает в библиотеке.

– А мы можем туда попасть?

– Давай попробуем как студенты.

Я прождал около двух часов под высоким сине-зеленым куполом читального зала Британского Музея и мне нестерпимо хотелось закурить мою сигару. Я не знал, что ожидать – я просто скопировал шифр, помеченный Джимми Нортом. Поэтому, когда служитель положил передо мной толстенный фолиант, я с нетерпением схватил книгу.

Это было издание Секера и Варбурга, впервые напечатанное в 1963 году. Автором книги оказался П. А. Реди, а на корешке золотыми буквами было напечатано заглавие: «Легендарные и потерянные сокровища света».

Я не торопился открывать книгу, дразня самого себя, и не переставая удивляться, благодаря каким совпадениям или простому везению Джимми Норту удалось распутать этот клубок загадок. Что подтолкнуло его к поиску? Что было раньше? Прочитал ли он эту книгу, обуреваемый мечтой о морских сокровищах и лишь позже набрел на пачку старых писем? Этого мы уже никогда не узнаем.

В книге было 49 глав, каждая о каком-нибудь сокровище. Я внимательно прочел оглавление. Чего здесь только не было – и ацтекское золото, и слитки из Панамы, и награбленное пиратами, и золотые прииски в Скалистых Горах Северной Америки, и долина алмазов в Южной Африке, набитые золотом корабли Армады, и знаменитый корабль, перевозивший слитки, с которого был поднят колокол для Ллойда. Здесь же упоминалась золотая колесница Александра Великого, другие корабли – старинные и современные, чьи трюмы были набиты золотом – от Второй Мировой войны до Троянской, сокровища Муссолини, пресвитера Иоанна, Дария, римских полководцев, авантюристов и пиратов Вест-Индии и Коромандельского берега. В книге смешались правда и вымысел, подлинная история и выдумки – начиная с сокровищ исчезнувших городов и цивилизаций, от Атлантиды до сказочного города в пустыне Калахари. Я даже не знал, что мне искать. Горестно вздохнув, я открыл первую страницу, мельком просмотрел вступление и предисловие, и начал читать.

К пяти часам я успел пролистать шестнадцать глав, которые, по-видимому, не имели никакого отношения к «Свету Зари», и еще пять прочитал внимательно. К этому времени, я понял, почему Джимми заразился мечтаниями о поисках сокровищ. Я поймал себя на тех же мыслях – где-то лежали несметные богатства, заброшенные, будто в ожидании кого-то, кто придет и, благодаря везению или мужеству, откроет их миру.

Я бросил взгляд на новые японские часы, купленные взамен старушки «Омеги», быстрым шагом прошел массивный портал Музея, пересек Грейт-Рассел-стрит и поспешил на рандеву с Шерри. Она уже поджидала меня в многолюдном баре «Бегущий Олень».

– Извини, – произнес я, – я совсем забыл про время.

– Пойдем, – она схватила меня за руку. – Я умираю от жажды и любопытства.

От жажды я заказал ей пинту пива, но когда она узнала название книги, любопытство ее разгорелось еще сильней. Она была готова отправить меня опять в библиотеку, хотя я еще не успел расправиться с ветчиной и индейкой, которых заказал себе на ужин. Мне надо было немного отдохнуть. Мне даже удалось выкурить до половины сигару, прежде чем она снова вытащила меня на холод.

Я дал ей ключ от комнаты в «Виндзорском Гербе», посадил ее в такси и велел ждать меня дома, затем поспешил назад в читальный зал. Следующая глава называлась «Великий Могол и Тигровый Трон Индии». Глава открывалась краткой исторической справкой, в которой говорилось о Бабуре, потомке Тимура и Чингиз-хана, этих двух знаменитых завоевателей древнего мира. Бабур пересек горы и пришел в Северную Индию, где основал империю Моголов. Мне стало ясно, что это касалось области моих интересов, ведь «Свет Зари» вышла в плавание именно с этого древнего субконтинента.

Далее говорилось о знаменитых потомках Бабура, мусульманских правителях, достигших беспримерной власти и могущества. Они построили величественные города, оставив человечеству такие прекрасные памятники, как Тадж Махал. Наконец, в книге рассказывалось об упадке и закате династии и ее конце в первый год Индийского восстания, когда британские силы, в жажде мщения, штурмом захватили и разграбили древнюю цитадель в Дели, расстреляв на месте Могольских принцев, а дряхлого императора Бахадур-шаха взяли в плен.

Затем внимание автора резко переключилось с этой широкой исторической панорамы.

В 1695 году Жан Батист Тавернье, французский путешественник и ювелир, посетил двор Могольского императора Аурангзеба. Пятью годами позже в Париже он издал свою знаменитую книгу «Путешествия по Востоку». По-видимому, французу удалось добиться особого расположения Могольского императора, так как ему было дозволено войти в знаменитые сокровищницы цитадели и сделать список некоторых вещей, представлявших особый интерес. Среди них оказался алмаз, который он назвал «Великий Могол». Тавернье взвесил камень и указал в списке его вес – двести восемьдесят карат. Он отметил, что этот алмаз отличается особой чистотой и игрой света, что делает его похожим на «Великую Полярную Звезду на небесах».

Император, у которого гостил Тавернье, сообщил ему, что камень был найден в знаменитых копях Голковды, примерно в 1650 году, и в необработанном виде представлял собой глыбу в 787 карат.

Камень получил огранку в виде круглой розы, однако не был симметричен – одна сторона выступала сильней. С тех пор о камне не было других письменных сообщений, и многие полагают, что на самом деле Тавернье видел «Кох-и-нур» или «Орлоф». Однако, представляется невероятным, чтобы такой искушенный наблюдатель и мастер, как Тавернье, мог так грубо ошибиться в оценке веса и описания камня. «Кох-и-нур» до того, как он получил в Лондоне огранку, весил не более 191 карата и форма его была иной. «Орлоф», хотя и гранен розой, был и остается симметричным камнем и весит 199 карат. Оба эти описания не совпадают с тем, что сообщил Тавернье, и все свидетельствует о том, что когда-то существовал громадный белый алмаз, позднее утраченный для мира.

В 1739 году, когда Надир Шах, придя в Индию, захватил Дели, он не стал оставаться в стране, а лишь ограничился грабежом сокровищ, среди которых оказался «Кох-и-нур» и Павлиний трон Шаха Джахана. Вполне возможно, что Великий Могол не попался взору жадного перса, и после его ухода из Индии Мохаммед Шах, вступив на Могольский престол, заказал себе новый трон, так как старый был вывезен из страны. Однако, над новым троном висела завеса секретности. Хотя о нем есть несколько упоминаний в индийских источниках, в Европе он был упомянут лишь однажды.

В дневнике английского посла при дворе в Дели, Сэра Томаса Дженнинга, говорится, что в 1747 году во время аудиенции, подаренной ему могольским императором, тот сидел, облаченный в одежды из ценнейшего шелка на громадном золотом троне. Трон был выполнен в форме готового к прыжку тигра.

Пасть его была широко раскрыта, а лоб украшен сияющим глазом – как у циклопа. Тело тигра было изумительно составлено из разнообразных самоцветов. «Его величество милостиво разрешил мне приблизиться к трону и рассмотреть глаз тигра, который, какой заверил меня, был огромным алмазом, доставшимся ему в наследство от его царственного предка Аурангзеб».

Так был ли «Великий Могол», описанный Тавернье, вставлен в Тигровый Трон Индии? Если да, то следует верить странному стечению обстоятельств, которые привели к потере этого сокровища и нашим поискам.

В 1857 году 16 сентября на улицах Дели еще продолжалась жестокая резня, лежали груды мертвых и раненых, и было неизвестно, кому достанется победа. Британские силы и преданные им индийские части пытались очистить город от восставших Сипаев и захватить древнюю крепость, что возвышалась над городом. Когда в ней разгорелся бой, силам верных индийских частей 101 полка, под командованием двух европейских офицеров, было приказано пересечь реку и окружить крепость, отрезав дорогу на север, с тем, чтобы не дать императорской семье Моголов и лидерам восстания бежать из обреченного города.

Те два европейских офицера были капитан Мэттью Лонг и полковник Сэр Роджер Гудчайлд. Имя мгновенно бросилось мне в глаза не только потому, что кто-то подчеркнул его карандашом. На полях, также был нарисован, несомненно Джимми Нортом, большой восклицательный знак. Мастер Джимми не питал уважения к книгам, даже к тем, что являлись собственностью столь почтенного заведения, как Британский Музей. Я почувствовал, что меня снова охватила дрожь, а щеки запылали от волнения. Это было последним недостающим кусочком мозаики. Все было здесь, и мои глаза снова забегали по строчкам.

Никто никогда не узнает, что случилось ночью на пустынной дороге, ведущей через джунгли, но спустя полгода капитан Лонг и Индийский субахдар Рам Панат давали показания на военном трибунале, где судили полковника Гудчайлда.

Они описали как им удалось перехватить группу индийских аристократов, бегущих из полыхающего города. Среди них оказалось трое мусульманских священников и два принца королевской крови. В присутствии капитана один из принцев пытался купить всем свободу, предложив британским офицерам отвести их к несметным сокровищам – золотому трону в виде тигра, во лбу которого горел алмазный глаз. Офицеры согласились, и принцы повели их в лес, к одинокой мечети. Во дворе мечети стояло шесть повозок, запряженных волами. Погонщики убежали, и когда британские офицеры сняли с повозок и развернули груз, там действительно оказалась статуя тигра, служившая троном. Трон был разделен на четыре части, чтобы облегчить его перевозку – задние лапы, туловище, передние лапы и голова. В свете фонарей части трона, укутанные в солому, сверкали золотом и драгоценными камнями.

Полковник Роджер Гудчайлд приказал, чтобы принцев и священников расстреляли на месте. Их выстроили вдоль внешней стены мечети и расстреляли из мушкетов. Полковник лично прошел между лежащих тел, нанося ку-де-грас из своего револьвера. Затем трупы были выброшены в колодец за стеной мечети. Два офицера при этом расстались. Капитан Лонг с большей частью туземных частей вернулся охранять городские стены, а полковник, субахдар Рам Панат и шестнадцать сипаев отправились сопровождать телеги.

Индиец субахдар описал на суде, как они вывезли ценный груз на запад, пройдя британские посты благодаря власти полковника. Три дня они стояли лагерем в маленькой деревушке. Здесь местный плотник со своими двумя сыновьями сработали, согласно указаниям полковника, грубые деревянные ящики, чтобы вместить все четыре части трона. Тем временем полковник был занят тем, что вынимал драгоценные камни и самоцветы, которыми был инкрустирован металл. Положение каждого камня скрупулезно отмечалось на схеме, приготовленной самим Гудчайлдом. Все камни были пронумерованы и упакованы в железный сундучок, вроде тех, в которых хранилось жалованье во время боевых действий. Как только трон и камни были упакованы в четыре ящика и железный сундучок, их снова погрузили на телеги, и началось путешествие в Аллахабад к железной дороге.

Несчастный плотник и его сыновья были вынуждены сопровождать груз. Субахдар вспоминал, что как только дорога вошла в густой лес, полковник спешился и отвел троих ремесленников за деревья. Раздалось шесть пистолетных выстрелов, и полковник вернулся один.

Я оторвался от чтения, чтобы на минуту поразмышлять о характере галантного полковника. Мне очень хотелось его представить Мэнни Резнику, так много было у них общего. Эта мысль вызвала у меня улыбку, и я снова погрузился в чтение.

Конвой достиг Аллахабада на шестнадцатый день, и полковник воспользовался своим положением, чтобы его груз, под видом срочного, был погружен на поезд, идущий в Бомбей. После этого, он со своей небольшой командой вернулся в Дели. Спустя шесть месяцев капитан Лонг, заручившись поддержкой младшего офицера Рам Паната, выдвинул обвинения против командующего. Мы можем предполагать, что воры поссорились. Полковник Гудчайлд решил, что доля одного не делится на три. Как бы там ни было, никто не мог сообщить о месте пребывания сокровищ.

Суд, происходивший в Бомбее, стал знаменитым процессом, и о нем много писали как в самой Индии, так и в метрополии. Тем не менее, слабым местом обвинения было то, что украденное не было обнаружено, а мертвые хранили молчание.

Полковника оправдали, но вследствие скандала, он был вынужден уйти в отставку и вернуться в Лондон. Если ему и удалось прихватить с собой «Великий Могол» и золотой трон, то описания его дальнейшей судьбы свидетельствуют об обратном. Богатым он не стал. Вместе с небезызвестной в городе особой, он открыл игральный дом на Бейсуотер-роуд, который вскоре получил дурную репутацию.

Полковник сэр Роджер Гудчайлд умер в 1871 году, по-видимому, от третичного сифилиса, который он приобрел еще во время славной карьеры в Индии. Его смерть заставила вновь заговорить о сказочном троне, но вскоре слухи прекратились, ввиду отсутствия доказательств, и лишь иногда шепотом передавались от одного игрока к другому.

Видимо, это рассказ следовало озаглавить «Сокровища, которых никогда не было».

– А вот и были, – подумал я счастливо. – Были и есть, – и я принялся еще раз перечитывать начало, делая на этот раз подробные заметки для Шерри Норт.

Она ждала меня, когда я вернулся, сидя в задумчивости в кресле у окна, но как только я вошел, кинулась ко мне.

– Где ты пропадал? – потребовала она ответа. – Я сижу уже целый вечер, сгорая от любопытства.

– Ты не поверишь своим ушам, – сказал я и подумал, что она готова на меня наброситься.

– Харри Флетчер, даю тебе десять секунд, чтобы ты кончил свои пустые вводные речи и изложил самую суть – иначе я выцарапаю тебе глаза!

Мы проговорили далеко за полночь, и к тому времени пол был покрыт разбросанными листами бумаг, по которым мы ползали на четвереньках. Здесь была навигационная карта архипелага Сент-Мери, копии изображений «Света Зари», заметки, которые я сделал на основании описания кораблекрушения, и те, что принес из читального зала Британского Музея.

Я достал свою походную фляжку и мы пили «Чивас Регал» из пластикового стаканчика крышки, споря и обсуждая наши планы. Мы пытались угадать, в какой части судна были сложены пять ящиков, размышляя, как оно разбилось о риф; какая часть была затянута приливом в пролом, а какая свалилась с внешней стороны рифа в морскую пучину. Я сделал наброски дюжины возможностей и начал составлять список необходимого для экспедиции оборудования, к которому постоянно что-то приписывал, по мере того, как что-то новое приходило мне на ум, или что-то предлагалось Шерри.

Я совсем позабыл, что она должна быть отличной аквалангисткой, но она тут же в разговоре об этом напомнила. Я понимал, что она не будет праздной пассажиркой в моей экспедиции, и мои чувства к ней пополнились профессиональным уважением. Воодушевленное настроение смешалось с чувством товарищества, усиленное физическим тяготением нас обоих друг к другу.

На бледных щеках Шерри от волнения выступил румянец, и мы плечом к плечу, ползали на коленях по ковру. Она повернулась ко мне что-то сказать. Она смеялась, и в ее синих глазах плясали огоньки, всего в нескольких дюймах от моих.

И вдруг оказалось, что все золотые троны и легендарные алмазы должны дождаться своей очереди. Мы оба узнали это мгновение и, не стесняясь своих чувств, повернулись друг к другу. Нас охватила лихорадка нетерпения, и мы стали любовниками, не поднимаясь с пола, прямо на рисунках «Света Зари». Наверное, в отмеченной печальной звездой судьбе судна, это был самый счастливый момент.

Когда, наконец, я поднял ее и отнес в постель, где наши тела слились еще раз под мягким одеялом, я осознал, что все мои многочисленные предшествующие любовные упражнения были сущей ерундой. То, что я только что пережил, было выше простого удовлетворения плоти – это был праздник духа. Если это не было любовью, то нечто самое близкое к ней, из того, что мне было известно.

Мой голос звучал глухо и нетвердо, когда я попытался объяснить ей это. Она лежала тихо, прижавшись к моей груди и слушая слова, которые я ни разу не говорил никакой другой женщине. Она крепко сжала меня, когда я кончил говорить – это был недвусмысленный приказ продолжать. По-моему, я еще продолжал говорить, когда мы оба уже спали.

С высоты Сент-Мери напоминает причудливую рыбу из бездны океанских глубин – широкое, уродливое, с короткими плавниками тело, странный хвост и огромный рот, несоразмерный с остальным туловищем. Рот – это Грэнд-Харбор, порт и город, примостившиеся вдоль челюстей. Железные крыши вспыхивали подобно сигнальным огням среди зеленого полога растительности. Самолет описал над островом дугу, и взгляду пассажиров предстала панорама ослепительно белых пляжей и такого прозрачного моря, что каждая деталь рифа и глубин превращались при взгляде с такой высоты в огромное сюрреалистское полотно.

Шерри прижалась лицом к иллюминатору и восторженно вскрикивала, когда лайнер начал снижаться над плантациями ананасов, где женщины на минуту оторвались от работы, чтобы взглянуть вверх на нас.

Наконец, самолет коснулся земли и покатил к крохотному зданию аэровокзала, вывеска на котором извещала: «Остров Сент-Мери – жемчужина Индийского Океана». Под вывеской стояли еще две, не менее драгоценные жемчужины.

Я дал Чабби телеграмму, и он встречал меня вместе с Анджело. Анджело бросился к барьеру, чтобы обнять меня и вырвать у меня из рук чемодан. Я представил ему Шерри. Манеры Анджело тотчас изменились до неузнаваемости. Здесь на острове из всех признаков красоты выше всех ценится лишь один. У девушки могут быть кривые зубы или косые глаза, но если у нее светлая кожа, то у нее отбоя не будет от ухажеров. Светлая или, как здесь говорили, ясная кожа могла быть усыпанной угрями, но ценился именно ее оттенок, а Шерри была обладательницей самой светлой кожи, какую когда-либо видели на острове.

Анджело таращил глаза в каком-то ступоре, пока она пожимала ему руку. Затем он, стряхнул оцепенение, отдал мне назад мою сумку и взял другую, из рук Шерри. Как верный пес, он следовал за ней на расстоянии нескольких шагов, в благоговении не спуская с нее глаз. Он расплывался в своей знаменитой улыбке всякий раз, когда она бросала взгляд в его сторону. С первых же мгновений он превратился в ее раба.

Чабби прошествовал вперед, чтобы встретить нас. Он был полон чувства собственного достоинства, громадный и вечный, как утес из темного гранита. На лице его была гримаса недовольства, более выразительная, чем когда-либо. Он взял мою руку в свою огромную сильную ладонь и пробормотал нечто, что должно было означать приветствие по случаю моего возвращения. Он посмотрел на Шерри, и она слегка поежилась под его сердитым взглядом. Однако внезапно произошло нечто, не виданное мною ранее. Чабби приподнял с головы потрепанную морскими ветрами фуражку, явив миру свою сверкающую лысину в этом доселе невиданном порыве галантности, и улыбнулся так широко, что обнажились розовые пластмассовые десны его вставной челюсти. Он оттолкнул Анджело в сторону, когда тот приостановился отдохнуть и поставил чемоданы, схватив по одному в каждую руку и повел Шерри к пикапу. Анджело преданно следовал за ней, а я плелся в самом хвосте, сгибаясь под тяжестью моего багажа. Но было совершенно очевидно, что команда одобрила мой выбор, хотя бы в этот раз.

Мы сидели в кухне домика Чабби, и его миссис угощала нас кофе с банановыми пирожными. Мы с Чабби обговаривали планы. Я с трудом выторговал разумную сумму, за которую Чабби согласился предоставить нам свою посудину, снабдив ее новыми моторами, и все на неограниченное время. Анджело и Чабби получат за свой труд обычное жалованье, а в конце будет еще премия «за улов», если поиски окажутся успешными. Я не уточнял, что, собственно, мы собирались искать – просто станем лагерем на одном из островов архипелага. И мы с Шерри будем работать под водой.

Наступил полдень, когда мы наконец пришли к соглашению и ударили по рукам, как было принято здесь на острове. Стало жарко, мне было тяжело вновь привыкать к зною. Я отложил все дела на завтра, оставив Чабби с Анджело заниматься приготовлениями. И мы с Шерри на минуту заехали к Ма Эдди за провизией, а затем покатили через холмы, поросшие пальмами, к Черепаховому Заливу.

– Как в сказке, – прошептала Шерри, остановившись под тростниковой крышей веранды. – Наверно, мне это мерещится, – и она кивнула головой в сторону пальм и ослепительно белого песка на пляже.

Я подошел к ней сзади и, обняв ее за талию, прижал к себе. Она тоже прильнула ко мне и крепко сжала мои руки.

– Харри, я и представить не могла, что это будет так чудесно.

Я мог почувствовать, что в ее душе что-то произошло. Она была похожа на цветок, росший среди зимы, лишенный солнца. Но в ее душе еще оставались такие глубины, каких я не мог достичь. Она была непростым человеком, и это меня беспокоило. Казалось, ее раздирали внутренние конфликты, тень которых иногда набегала на ее ясный взор. Так акула, плывущая в глубине, заметна лишь в виде неясного темного пятна. Очень часто, когда она полагала, что на нее не смотрят, я перехватывал ее взгляд в мою сторону – оценивающий и враждебный одновременно, как будто она меня ненавидела. Но такое случалось до нашего прибытия на остров, а теперь она словно расцвела под солнцем, как зимний цветок, отбросив в сторону тревоги, бередившие ей душу.

– Спасибо, Харри, что ты привез меня сюда.

Миссис Чабби вымела пол, проветрила белье, поставила в банки цветы и наполнила холодильник. Взявшись за руки, мы обошли домик, и хотя Шерри одобрительно мурлыкала по поводу скупой мужской обстановки, мне показалось, я заметил в ее глазах блеск, который возникает у любой женщины, затеявшей передвижку мебели. Обычно эта процедура сопровождается выбрасыванием милых сердцу мелочей из холостяцкой жизни. Стоило ей остановиться и переставить вазу с цветами, поставленную миссис Чабби на широкий обеденный стол, я понял, что в Черепашьем Заливе предстоят большие перемены. Но, как ни странно, эта мысль не огорчила меня. Внезапно я почувствовал, что мне до смерти надоело самому готовить и вести дом.

Мы переоделись в купальные костюмы в спальне, так как еще в первые минуты нашей близости я обнаружил у Шерри развитое чувство личной скромности. Я знал, что потребуется время, чтобы ей привыкнуть к традиционному купальному костюму Черепашьего Залива. С другой стороны, компенсацией за мой слишком закрытый купальный костюм была возможность лицезреть Шерри в бикини.

Впервые я смог открыто оглядеть ее. Более всего в ней поражал нежный матовый блеск ее кожи. Она была высокой, и если плечи ее были несколько широки, а бедра узки, то талия была тонка, а живот – плоский, с изящно вырезанным пупком. Я всегда был согласен с турками, по мнению которых пупок принадлежит к самым эротическим частям женской анатомии. Пупок Шерри привлек бы толпы ревнивых соперников. Ей вовсе не нравился мой пристальный взгляд.

– Господи, ну что ты уставился? – спросила она и обернула вокруг талии полотенце подобие саронга. Она шла босиком по песку и при ходьбе ее грудь и попка слегка покачивались, что я наблюдал с нескрываемым удовольствием.

Мы оставили полотенца на высоких отметках уровня воды и побежали по плотному влажному песку к кромке прозрачного теплого моря. Она плыла обманчиво низким и медленным кролем, но на самом деле неслась так быстро, что мне пришлось поднапрячься, чтобы догнать ее. За рифом мы остановились передохнуть. Ей надо было отдышаться.

– Давно я не плавала, – призналась она.

Пока мы переводили дух, я вглядывался в открытое море, пока, наконец, не увидел череду темных плавников, быстро приближавшихся к нам. Я не мог скрыть свой восторг.

– Ты сегодня почетный гость, – сказал я. – Это торжественный прием.

Дельфины окружили нас, словно компания веселых щенят, толкаясь и попискивая, и оглядывая Шерри. Я знал, что они обычно избегают незнакомых людей, и то, что они позволили потрогать себя при первой встрече, было подлинной редкостью. Такое случается лишь после продолжительного ухаживания. Однако к Шерри они воспылали любовью с первого взгляда, ничуть не меньше той, что пронзила Чабби и Анджело.

Уже минут через пятнадцать они тянули нас, как на водных санях, и Шерри повизгивала от удовольствия. Когда она упала со спины одного из них, к ней тотчас подоспел другой. Он принялся толкать ее носом, стараясь привлечь к себе ее внимание. Когда, наконец, мы оба от них устали и медленно поплыли назад к берегу, один из крупных самцов следовал за Шерри до самого мелководья, где глубина была не выше ее талии. Там он перевернулся на спину, и она поскребла ему брюхо пригоршней сухого белого песка. Дельфин ответил на это своей глупой застывшей ухмылкой.

Стало темно. Мы сидели на веранде, потягивая виски. Было слышно, что дельфин плещется где-то поблизости, издавая призывные звуки и играя хвостом – он надеялся соблазнить ее снова вернуться в море.

На следующий день мне с утра пришлось бороться с приступом знаменитой островной лени. Меня одолевало желание понежиться в постели, тем более, что Шерри проснулась возле меня розовая и сияющая как младенец. Ее взгляд был ясным, дыхание нежным, а губы соблазнительными.

Мы с ней быстро проверили оборудование, поднятое с «Балерины», и нам потребовался мотор для компрессора. Чабби был отправлен с пригоршней купюр за мотором, и вскоре вернулся с приобретением, которое еще пришлось доводить до ума. На это у меня ушел весь остаток дня. Шерри же отправилась к Ма Эдди за провизией и прочим необходимым для лагеря. Было решено отплыть не позже, чем через три дня, и времени у нас оставалось в обрез.

Было еще темно, когда мы заняли свои места в вельботе – Чабби и Анджело у моторов на корме, а мы с Шерри уселись, будто воробьи, на куче груза. Заря переливалась пурпуром и золотом, обещая еще один знойный день. Чабби повернул на север, взяв курс, возможный только для небольшого судна и умелого шкипера. Мы двигались вдоль рифов и островков, и иногда у нас под килем было не более двадцати дюймов до жадных клыков кораллов.

Мы все пребывали в состоянии предвкушения. Полагаю, меня влекла вовсе не жажда наживы. Все, что мне надо было, это хорошее новое судно вроде «Балерины». Но я мечтал о редкостном прекрасном сокровище, которое мы должны были вызволить из морской пучины. Если бы то, что мы искали, было просто слитками или монетами, вряд ли нас переполняло бы ожидание чуда. Море снова превратилось в соперника, и бросало нам вызов к поединку.

Ослепительные краски рассвета померкли и слились с изнуряющей голубизной неба. Солнце вынырнуло из моря, а Шерри Норт поднялась на нос лодки, чтобы сбросить с себя джинсы и куртку. Под ними был бикини. Она сложила одежду в холщовую походную сумку и достала тюбик крема для загара. Она принялась намазывать кремом свою нежную, бледную кожу.

Чабби с Анджело в ответ на это приняли испуганный вид. Они шумно и торопливо обсудили что-то между собой, после чего Анджело был послан на нос судна с куском холста, чтобы соорудить для Шерри некое подобие тента. Здесь между ними также возникла жаркая дискуссия.

– Мисс Шерри, вы повредите себе кожу, – протестовал Анджело, но она отправила его в полном поражении на корму.

Там двое мореходов уселись со скорбным видом плакальщиков. Лицо Чабби собралось в печальную коричневую гримасу, а Анджело от волнения заламывал руки. Наконец, они, не выдержав таких мучений, обменялись взглядами и поспали Анджело еще раз. Он стал карабкаться через кипы груза, чтобы заручиться моей поддержкой.

– Не позволяй ей этого делать, – умолял он. – Она потемнеет.

– Полагаю, так оно и задумано, Анджело, – ответил я, однако, предупредил Шерри, чтобы она остерегалась полуденного солнца. Она послушно оделась, когда мы сошли на песчаный берег какого-то островка, чтобы пообедать.

Лишь во второй половине дня мы приблизились к трем пикам «Стариков» и Шерри воскликнула:

– Совсем такие, как их описал старый моряк!

Мы приблизились к острову со стороны открытого моря, по узкой полосе спокойной воды между островом и рифом. Когда мы проплывали мимо пролома в рифе, через который я провел «Балерину», убегая от спасательного судна с Зинбаллы, мы с Чабби переглянулись в улыбке, предавшись воспоминаниям, а затем я, обернувшись к Шерри, пояснил ей подробности.

– По-моему, нам следует стать лагерем на острове, а этот проход будем использовать, чтобы добираться до места крушения.

– Не слишком ли рискованно? – она скептически разглядывала узкий проход в рифе.

– Да, но зато не придется совершать каждый день путешествие в 20 миль. К тому же, он не так страшен, как на первый взгляд. Однажды на полной скорости я прокатился по нему на моей пятидесятифунтовой лодке.

– Ты сошел с ума, – она подняла на лоб темные очки и взглянула на меня.

– Теперь тебе об этом не трудно судить, – и мы улыбнулись друг другу.

– Да, я уже знаток, – похвасталась она. Веснушки на ее носу потемнели от солнца, а кожа слегка подрумянилась. Кожа у нее была замечательная, из тех, что не краснеет и не пузырится при встрече с солнцем. Она быстро приобрела золотисто-медовый оттенок.

Был высокий прилив, когда мы обогнули северную оконечность острова и вошли в защищенную бухточку. Чабби подвел вельбот к самому песку. До ближайших пальм было не более двадцати ярдов. Мы сгрузили поклажу и отнесли ее вверх, далеко за отметку прилива, и снова прикрыли кусками брезента, чтобы предохранить от едкой морской соли. Когда мы закончили разгрузку, было уже поздно. Солнце не обжигало, а на землю легли длинные тени пальм. Нам осталось перенести лишь личные вещи и пятигаллоновую канистру с пресной водой.

На крутом склоне самой северной вершины, поколения посещавших эти места мореходов вырыли несколько неглубоких пещер. Я выбрал самую просторную из них под склад оборудования, другую, поменьше, в качестве жилого помещения для нас с Шерри. Чабби и Анджело нашли себе еще одну, примерно в ста ярдах от нас, скрытую от взгляда кустарником.

Я оставил Шерри, чтобы она подмела наше жилище импровизированным веником из пальмовых листьев. Затем она поверх надувных матрацев положила спальные мешки, а я взял сеть и направился назад к бухточке.

Было темно, когда я вернулся, неся неплохой улов из дюжины крупных рыб. Анджело уже развел огонь и вскипятил воду. Поели мы в сосредоточенном молчании, а позже, лежа в нашей пещере, слушали, как краб-скрипач наигрывал что-то среди пальм.

– У меня какое-то первобытное чувство, – прошептала Шерри. – Будто мы первые мужчина и женщина на свете.

– Я – Тарзан, а ты – Джейн, – согласился я. Она усмехнулась и прижалась ко мне.

На рассвете Чабби в одиночестве отправился в обратный путь на Сент-Мери. Он должен был вернуться через день с запасом горючего и пресной воды в больших канистрах. Предполагалось, что нам этого хватит недели на две. Пока мы ждали его возвращения, Анджело и я принялись за нудную работу – мы перетаскивали оборудование и складировали его в пещере. Я, включив компрессор, наполнил емкости аквалангов, проверил подводное снаряжение, а Шерри натянула веревки для сушки белья и постаралась придать нашему жилищу некий уют.

На следующий день мы с ней бродили по острову, взбираясь на вершины и исследуя пляжи. Я надеялся найти воду – ключ или колодец – которые остались незамеченными для других пришельцев, но, естественно, ничего не нашел. Ничто не могло ускользнуть от прозорливого взгляда древних мореходов и рыбаков.

Южная оконечность острова, самая дальняя от нашего лагеря, была сплошным непроходимым болотом, занимавшим все пространство между пиком и морем. Мы обошли стороной эту поросшую густой болотной травой зловонную лужу. Воздух здесь был тяжелый, наполненный невыносимыми запахами гнилой травы и дохлой рыбы. Колонии красных и пурпурных крабов покрывали глинистую поверхность своими норками, из которых они таращили выпученные глаза. В мангровых зарослях бродили цапли – многие из них высиживали птенцов, неуклюже поджав длинные ноги на огромных, как бы взъерошенных гнездах. Однажды до нас донесся громкий всплеск и что-то темное метнулось в воду, скорее всего, это был крокодил. Уйдя от малярийных болот, мы поднялись выше, пробираясь через густой кустарник к самому южному пику.

Шерри решила, что мы должны непременно на него подняться. Я пытался отговорить ее от этой затеи – южный пик был самым высоким и отвесным. Но мои протесты даже не были выслушаны, и после того, как мы достигли узкого выступа на южном каменистом склоне, Шерри с упорством двинулась вперед.

– Если матрос со «Света Зари» нашел дорогу к вершине, то и я туда поднимусь, – заявила она.

– Но оттуда такой же самый вид, что и с остальных, – заметил я.

– Не в этом дело.

– А в чем тогда? – спросил я, но она лишь одарила меня полупрезрительным взглядом, обычно так смотрят на маленьких детей или слабоумных, и даже не снизошла до ответа. Она продолжала осторожно двигаться вдоль уступа.

Под нами была пропасть, глубиной не менее двухсот ярдов, и если мне чего не доставало в моем арсенале мужественных качеств, так это крепкой головы на высоте. Но, тем не менее, я бы предпочел балансировать на одной ноге на куполе собора Святого Павла, чем признаться в своей слабости мисс Шерри Норт. Поэтому я с превеликой неохотой был вынужден следовать за ней. К счастью, через несколько шагов она издала торжествующий возглас и свернула с уступа в узкую вертикальную расселину, прорезавшую поверхность утеса. Трещины в скале образовали некое подобие лесенки, по которой было нетрудно взобраться на самую вершину. С облегчением я последовал за Шерри вглубь расселины. Через несколько секунд Шерри вскрикнула снова.

– Господи, Харри, ты только посмотри! – и она указала на защищенную часть стены, в темном дальнем конце. Кто-то давным-давно с упорным терпением вырезал на плоской поверхности камня надпись: «А. Барлоу потерпел в этом месте крушение 14 октября 1858 года».

– Мне не по себе, – прошептала Шерри. – Написано будто вчера, а не долгие годы тому назад.

Действительно, надпись, защищенная от непогоды, казалось, появилась совсем недавно, и я оглянулся по сторонам, будто ожидая увидеть поблизости старого моряка, следящего за нами.

Выбравшись, наконец, словно вверх по трубе, на вершину, мы все еще находились под впечатлением этого послания из прошлого, не в состоянии вымолвить ни слова. На вершине мы просидели около двух часов, наблюдая игру прибоя у Пушечного Рифа. Пролом в рифе и темный омут посередине его были отчетливо видны с нашей вершины, но сам узкий проход в кораллах был едва различим. Отсюда Артур Барлоу наблюдал агонию «Света Зари», видя, как прибой разламывает судно на части.

– Шерри, время работает против нас, – сказал я ей, когда праздничное настроение последних дней постепенно рассеялось. – Уже две недели, как Мэнни отплыл на «Мандрагоре». Он уже должен подплывать к Кейптауну. Мы вскоре узнаем, когда он прибудет.

– Каким образом?

– У меня там есть старый знакомый. Он член яхт-клуба. Он будет следить за движением судов и даст телеграмму, как только появится «Мандрагора».

Я взглянул вниз вдоль склона горы и только сейчас заметил голубой дымок, поднимающийся над вершинами пальм. Анджело готовил обед.

– Я совсем свихнулся за время нашего путешествия, – пробормотал я. – Мы ведем себя совсем как кучка школьников, отправившихся на пикник. С этого момента нам нужно хорошенько думать о мерах безопасности, ведь через пролив напротив нас – мой старый друг Сулейман Дада. И тогда «Мандрагора» окажется в этих водах намного раньше, чем нам того хотелось бы. Нам придется держаться в тени и не высовываться.

– И сколько нам понадобится времени, как ты думаешь? – спросила Шерри.

– Не знаю, лапочка, но, видимо, больше, чем мы себе представляем.

Мы, конечно, как в оковах – горючее и воду надо доставлять с Сент-Мери, а работать в проломе мы сможем лишь несколько часов, во время прилива. Кто знает, что мы там обнаружим, когда приступим к поискам. Может случиться и так, что все ящики полковника были сгружены в заднем отсеке трюма – в той части, что была снесена в открытое море. Если так, то всей нашей затее можно помахать на прощанье ручкой!

– Я уже все это не раз слышала. Ты старый закостенелый пессимист, – с упреком сказала Шерри. – Подумай о чем-нибудь приятном.

И мы принялись думать о приятных вещах и заниматься ими, пока, я не различил на горизонте черную точку, напоминавшую жука-плавуна на ослепительной поверхности моря. Чабби возвращался с Сент-Мери на своем вельботе.

Мы спустились с вершины и поспешили назад через заросли пальм, чтобы встретить Чабби. Вельбот низко сидел в воде, нагруженный до краев емкостями с топливом и питьем. Чабби стоял на корме, мощный и непробиваемый, как великий утес. Когда мы замахали и закричали ему, он лишь слегка склонил голову, в знак того, что заметил нас. Миссис Чабби прислала мне банановый пирог, а для Шерри – огромную шляпу от солнца, сплетенную из пальмовых ветвей. Видимо, Чабби доложил о поведении Шерри. Однако, выражение его лица стало еще более мрачным, когда он увидел разрушительные результаты загара: Шерри успела как следует подкоптиться.

Только после наступления темноты мы перетащили пятьдесят канистр вверх в пещеру. Затем собрались вокруг костра, на котором Анджело готовил традиционное блюдо из моллюсков, собранных днем в лагуне. Настала пора рассказать всем о целях экспедиции. Я знал, что Чабби никогда ничего не выболтает, даже под пыткой. Но пришлось подождать, пока мы не окажемся на уединенном острове, прежде чем я смог ввести в курс дела Анджело. Анджело всегда славился своей чудовищной болтливостью – особенно, когда ему хотелось произвести впечатление на подружек.

Они слушали, не перебивая, и когда я кончил говорить, продолжали молчать. Анджело ждал, что по этому поводу скажет Чабби, но этот джентльмен был не из тех, кто первым хватается за шпагу. Он сидел, мрачно уставясь в огонь, и лицо его напоминало медную маску из ацтекского храма. Когда он добился необходимого театрального эффекта, то протянул руку в задний карман и достал оттуда кошелек – такой старый и потертый, что кожа износилась почти до дыр.

– Когда в молодые годы я ловил рыбу в омуте Пушечного пролома, то однажды вытащил здоровенного окуня. Разрезав ему брюхо, я нашел вот это, – и он достал из кошелька небольшой диск. – С тех пор я храню его как талисман удачи, хотя за него один офицер как-то предлагал целых десять фунтов.

Он протянул мне диск, к я рассмотрел его в свете костра. Это была золотая монета, размером с шиллинг. Обратная сторона его была покрыта восточной вязью, которую я не мог прочесть, но на лицевой стороне имелся герб, изображавший двух вздыбленных львов, держащих щит и голову воина в шлеме. Это был тот самый рисунок, который я видел на судовом колоколе, поднятом мною у Большого Острова Чаек. Подпись под щитом гласила: «AVS REGIS & SENAT: ANGLIA», а по ободку монеты четко виднелись буквы – «Ост-Индийская Компания».

– Я всегда обещал себе, что когда-нибудь вернусь к Пушечному Пролому – похоже, этот час настал, – продолжал свой рассказ Чабби, пока я рассматривал детали монеты. На ней не было даты, но, несомненно, это был золотой, который чеканила компания. Я читал об этой монете, но никогда ее раньше не встречал.

– Ты достал это из брюха рыбы, Чабби? – переспросил я, и он кивнул.

– Наверное, тот старый окунь клюнул на его блеск и проглотил. И монета застряла у него в брюхе, пока я ее не вытащил.

Я протянул монету ему назад:

– Что ж, Чабби, это лишь подтверждает, что мой рассказ не выдумки.

– Выходит, что так, Харри, – согласился он, а я пошел в пещеру, чтобы принести рисунки «Света Зари» и газовый фонарь. Мы склонились над рисунками. Дед Чабби плавал на судах Ост-Индийской компании, поэтому Чабби считался немного экспертом. По его мнению, багаж пассажиров и другой мелкий груз должны были быть сложены в носовой части судна возле бака. Я не стал это оспаривать. Чабби часто предупреждал меня остерегаться сглаза.

Когда я достал расчетные таблицы прилива и стал вычислять разницу для наших широт, Чабби только улыбнулся. Впрочем, это было трудно назвать улыбкой, пожалуй, презрительная усмешка. Чабби не питал доверия к столбцам напечатанных цифр. Он предпочитал рассчитывать время прилива по морским часам в собственной голове. Я знал, что он может все точно рассчитать на неделю вперед, не прибегая к помощи таблиц.

– По-моему, высокий прилив завтра будет в час сорок, – объявил я.

– Ну, на этот раз ты не ошибся, старина, – согласился Чабби.

Освобожденный от тяжелого груза, вельбот, казалось, несся вперед особенно легко и стремительно. Два мощных мотора выталкивали его из воды, и он влетел в узкий проход в рифе, как хорек в кроличью нору.

Анджело стоял на носу, посылая руками условные знаки о подводных опасностях Чабби, стоящему на корме. Мы дождались хорошей воды, чтобы двигаться беспрепятственно, и Чабби смело встретил замирающий прибой. Наш маленький смелый вельбот, задрав нос, шлепал пятками по волнам, обдавая фонтанами брызг.

Пожалуй, проход был полон для нас приключений, а не опасностей, и Шерри охала и смеялась от радости и возбуждения. Чабби в мгновение ока провел нас сквозь бутылочное горло коралловых скал, которые подступили к нам не дальше, чем на фут с каждой стороны – вельбот Чабби был почти вдвое уже «Балерины». Затем мы проследовали по зигзагам прохода и, наконец, добрались до омута.

– На якорь нам здесь не стать, – проворчал Чабби. – Слишком глубоко.

– А как удержаться на месте? – спросил я.

– Кто-то должен сидеть у мотора и сдерживать вельбот.

– Но ведь он сожрет топливо, Чабби?

– Будто я сам этого не знаю, – проворчал он.

Прилив еще не достиг своей высоты, поэтому лишь редкие волны выкатывались сюда через риф. Они не обладали мощью – в омут сбегала лишь легкая пена, отчего его поверхность казалась пузырящимся в кружке пивом. Однако, пролив поднимался, и прибой становился все мощнее. Вскоре работать в омуте станет опасно и нам придется скорее уходить. У нас в запасе оставалось не более двух часов, в зависимости от характера прилива. Требовалось успеть между низкой и высокой водой. При отливе было невозможно войти в пролом, а прилив грозил высокими волнами, плещущими через риф. Они легко могли перевернуть открытое судно. Поэтому каждый раз нам приходилось все рассчитывать до мельчайших деталей. Дорога была каждая минута. Мы с Шерри уже натянули водолазные костюмы, маски были подняты на лоб, и Анджело оставалось только прицепить емкости аквалангов нам на спины и покрепче застегнуть ремни.

– Шерри, ты готова? – спросил я, и она только кивнула, так как ее милый рот уже был занят дыхательной трубкой.

– Поехали!

Мы бросились за борт и вместе погрузились под сигарообразное брюхо вельбота. Наверху поверхность дрожала, как ртуть, а брызги волн через риф заставляли верхние слои воды пузыриться, подобно шампанскому. Я взглянул на Шерри. Она не испытывала никаких неудобств и дышала в медленном ритме заправского водолаза, делая редкие, но глубокие вздохи. Она улыбнулась мне в ответ. Улыбка получилась немного уродливой из-за дыхательной трубки, а глаза казались несоразмерно большими, увеличенные стеклом маски. Она подняла вверх оба больших пальца, давая мне знак, что все о’кей.

Я тотчас устремился головой вниз к самому дну, быстро работая ластами – мне не хотелось зря тратить воздух на медленный спуск. Под нами темной бездной зиял омут. Окружавшие его стены кораллов загораживали свет, отчего все вокруг имело какой-то враждебный вид. Вода была темной и холодной, и я ощутил легкий приступ суеверного трепета. В этом месте было что-то зловещее, как будто некие злокозненные силы притаились в его мрачных глубинах. Скрестив пальцы на обеих руках, я продолжал погружение, следуя за изгибами острого кораллового рифа. Коралл был изъеден темными пещерами, над стенами которых нависали резкие уступы. Здесь росли кораллы сотни различных видов, соревнуясь в изысканности и причудливости форм, окрашенные в самые невообразимые цвета. Водоросли извивались, движимые морским течением, подобно протянутым за милостыней рукам нищих или темным развевающимся гривам диких лошадей.

Я обернулся к Шерри. Она шла на близком расстоянии и опять улыбнулась мне. Было видно, что ей неизвестно мистическое чувство, что охватило меня. Мы продолжали спуск.

С невидимых уступов протянулись длинные желтые антенны гигантских крабов. Они двигались настороженно, будто чувствуя в разбуженной воде присутствие незнакомцев. Облака пестрых коралловых рыбок окружали поверхность подводных утесов. В тусклом голубом свете рыбки сияли и переливались подобно самоцветам.

Шерри похлопала меня по плечу, и мы остановились, чтобы заглянуть в глубокую черную пещеру. Два огромных, как у совы, глаза, посмотрели нам в ответ, и когда мои глаза привыкли к темноте, я разглядел громадных размеров окуня. Он был весь пятнистый, как яйцо ржанки, а рот его напоминал широкую щель между толстыми резиновыми губами. Пока мы наблюдали, рыба приняла оборонительную позу. Она вся надулась, раздув и без того внушительную грудь, раскрыла подобно вееру жабры, и открыла рот так широко, что, казалось, способна была проглотить человека целиком. Неприятная это была пасть с рядом острейших зубов.

Шерри схватила меня за руку. Мы отплыли от пещеры, и рыба захлопнула пасть и приняла прежние размеры. Если мне когда-нибудь придет в голову объявить конкурс на самого большого окуня, я буду знать, где его искать. Даже принимая во внимание увеличивающий эффект воды, по моим прикидкам этот экземпляр был не менее тысячи фунтов весом.

Мы продолжали спуск вдоль стены кораллов, и вокруг нас проплывал удивительный подводный мир, весь кипящий жизнью и красотой, опасностью и смертью.

Симпатичные пестрые рыбки гнездились среди ядовитых щупалец гигантских морских анемонов, совсем не боясь их смертельных стрел. Промелькнула мурена, подобно длинному черному копью, вдоль коралловой поверхности, нашла свое убежище и повернулась, угрожая нам отвратительными неровными зубами. Ее небольшие глазки сверкали, как у змеи.

Мы погружались все ниже, работая ластами, и вскоре, показалось дно. Его поверхность была непроходимыми джунглями морской растительности, зарослями морского бамбука и окаменевших коралловых побегов, торчащих сквозь густые водоросли. Холмы кораллов были изъедены до таких причудливых форм, что дразнили воображение. Но что они скрывали под собой, было неизвестно.

Мы зависли над непроходимыми подводными джунглями, и я проверил по часам, сколько прошло времени и какова глубина. Она оказалась всего сто двадцать футов, а спуск мы преодолели за пять минут и сорок секунд. Я дал Шерри сигнал оставаться на месте, а сам опустился к верхушкам морских зарослей и осторожно раздвинул холодные склизкие побеги. Я пробрался сквозь них еще, и оказался в сравнительно свободном пространстве. Здесь, под низкой крышей бамбука, царили сумерки, и мир этот был населен новым племенем рыб и морских животных. Тотчас стало ясно, что вести поиски на дне впадины будет нелегким делом. Видимость была не более десяти футов, а поверхность, которую предстояло исследовать, была около двух-трех акров. Я решил взять Шерри с собой вниз и для начала быстро пройти основание скал, стараясь держаться в пределах видимости друг от друга. Сделав глубокий вздох, я всплыл, оторвавшись ото дна, через густые заросли в открытое пространство.

Я не сразу заметил Шерри, и меня мгновенно охватила тревога. Затем я увидел серебристую струйку пузырьков, поднимающихся на фоне черной стены кораллов.

Она отплыла в сторону, не вняв моим советам, и я почувствовал легкое раздражение. Быстро подплыв к ней, я разглядел, чем она занималась. Мое раздражение немедленно превратилось в ужас.

Началась длинная цепь злоключений, которые еще будут преследовать нас в Пушечном Проломе. Из кораллового утеса росло нечто, напоминающее папоротник. Побеги его сплетались и покачивались, играя переливами от розового к пурпурному. Шерри отломала от него большую ветвь. Она держала ее голой рукой, и пока я торопился к ней, то успел заметить, что ее ноги слегка касаются красных отростков коварного огненного коралла.

Я схватил Шерри за запястье, пытаясь оттащить ее от коварного, но прекрасного растения. Я глубоко впился пальцами ей в руки, с остервенением тряся их, вынуждая ее выпустить из рук свою опасную находку. Я совсем помешался от страха, зная, что из каждой клетки в коралловых ветвях тысячи крохотных полипов посылают ей в тело смертоносные стрелы. Она в страхе и удивлении смотрела на меня, осознав, что случилось нечто ужасное, но еще не зная, что именно. Я обнял ее и немедленно начал подъем. Даже охваченный тревогой, я дотошно соблюдал правила подъема – я не обгонял мои пузырьки, а равномерно поднимался вслед за ними. Прошло восемь минут тридцать секунд. Из них три минуты на глубине в сто тридцать футов. Я быстро рассчитал, сколько мне потребуется остановок для декомпрессии. Однако, пришлось выбирать из двух зол – коварством молниеносного подъема и лавиной боли, что надвигалась на Шерри.

Агония охватила ее, когда мы были на полпути к поверхности. Лицо исказилось в гримасе боли, а дыхание стало частым и поверхностным. Я испугался, что дыхательный клапан акваланга может заклинить, и она лишится доступа воздуха. Шерри извивалась в моих объятиях, ее ладони ядовито покраснели, а на бедрах выступили багровые рубцы, будто нанесенные кнутом. Я благодарил Бога за то, что тело было закрыто водолазным костюмом.

Еще одна остановка для декомпрессии была на расстоянии пятнадцати футов от поверхности. Шерри дико вырывалась из моих рук, брыкаясь и извиваясь. Я сократил остановку до минимума и вытащил Шерри на поверхность. Как только наши головы оказались над водой, я выплюнул трубку и закричал что есть сил:

– Чабби! Быстрей!

Вельбот был от нас в пятнадцати ярдах. Мотор ритмично работал, и Чабби мгновенно развернул судно. Как только вельбот повернулся к нам, Чабби отдал управление Анджело, а сам перебрался на нос. Он приближался к нам, как громадный коричневый колосс.

– Огненный коралл, Чабби! – крикнул я. – Ей сильно досталось. Вытаскивай ее!

Чабби наклонился вперед, ухватился за ремни на спине Шерри и поднял ее тело над водой. Она повисла в его огромных коричневых лапах, как утопающий котенок. Я прямо в воде стащил с себя акваланг и кинул его Анджело, и когда вскарабкался через борт, Чабби уже уложил Шерри на доски днища, и, склонившись над ней, держал ее в объятиях, чтобы утешить ее и успокоить ее стоны и всхлипывания.

Я нашел мою походную аптечку под грудой снаряжения на носу вельбота, но пальцы не слушались меня, когда я слышал рыдания Шерри у себя за спиной.

Мгновенно отломив головку ампулы с морфином, я наполнил одноразовый шприц прозрачной жидкостью. Теперь я был не только напуган, но и зол.

– Безмозглая идиотка, – произнес я, вне себя от злости. – И что заставило тебя лезть туда? Ты что – рехнулась?

Она была не в состоянии ответить мне, ее синие губы дрожали, и в их уголках пузырилась слюна. Я сжал двумя пальцами ее бедро и воткнул в тело шприц, впрыскивая жидкость. А затем со злостью продолжал:

– Огненный коралл! Господи, да какой из тебя знаток морского дна? Да ни один ребенок на острове не так глуп, как ты!

– Я не думала, Харри, – задыхаясь, произнесла она.

– Не думала! – повторил я. Ее боль только провоцировала приступы моего гнева. – Да есть ли у тебя в голове хоть что-то, чем думают? Или у тебя куриные мозги?

Я вытащил иглу и обыскал аптечку в поисках антигистаминного средства.

– Мне следовало бы положить тебя на колено и…

Чабби посмотрел на меня:

– Харри, если ты произнесешь еще хоть одно слово в том же духе в адрес мисс Шерри, клянусь, я проломаю тебе голову, слышишь?

С легким изумлением я понял, что говорил он совершенно серьезно. Мне приходилось раньше видеть, как у него это получается, поэтому знал, что лучше до этого дело не доводить. Я сказал ему:

– Вместо того, чтобы держать речи, займись лучше тем, чтобы поскорей вывести нас отсюда. Надо торопиться на остров.

– Обращайся с ней поласковей, слышишь, иначе я поджарю тебе задницу так, что ты начнешь мечтать о том, как бы самому посидеть на связке огненного коралла вместо нее. Ясно? – сказал Чабби.

Я не стал обращать внимания на его обвинительную тираду и принялся наносить лекарство на уродливые багровые рубцы, покрывая их защитной болеутоляющей пленкой. Затем я поднял ее на руки и держал так до тех пор, пока морфин не унял боль, тысячами жал пронзившую ее.

Когда я принес Шерри в пещеру, она была уже почти без сознания от наркотика. Всю ночь я провел подле нее, утешая и поддерживая, когда у нее началась лихорадка, вызванная действием яда. Однажды, в полубреду, она прошептала: «Прости, Харри. Я не знала. Я впервые ныряла среди кораллов. Я не узнала его».

Чабби и Анджело тоже не спали. Я слышал шепот их голосов у костра, и каждый час один из них, покашляв у входа, заглядывал в пещеру, чтобы узнать, как дела.

– Харри, как она?

К утру Шерри преодолела худшие последствия интоксикации, и ожоги превратились в несимпатичную сыпь пузырей. Нам потребовалось еще тридцать шесть часов, чтобы прийти в себя и вновь приступить к исследованию впадины. Кроме того, пришлось ждать нужного прилива. На это ушел еще один день.

Мы теряли драгоценные часы. Я легко мог себе представить, как «Мандрагора» все приближается к нам. Это было быстроходное, мощное судно, и каждый потраченный впустую день делал наши планы все менее выполнимыми. На третий день мы снова отправились к омуту. Было уже за полдень, и хотелось пройти туда при низкой воде, едва не задевая острые коралловые зубцы, до которых оставалось не более нескольких дюймов.

Шерри еще не оправилась от ожога, и ее руки были забинтованы. Она осталась на борту вельбота, чтобы составить компанию Анджело. Мы с Чабби нырнули одновременно, быстро спустились в глубь и остановились над покачивающимися верхушками водорослей, чтобы оставить там первый сигнальный буек. Я решил систематично исследовать все дно. Мы разбили его площадь на квадраты, оставляя поверх подводных зарослей буйки, привязанные к якорям нейлоновой леской. Проработав около часа, мы не обнаружили ничего, что бы хоть отдаленно напоминало останки судна. Правда, там еще оставались заросли кораллов, перемешанных с густой подводной растительностью, но они требовали более подробного исследования. Я отметил их на грифельной доске, прикрепленной к моему бедру. К концу этого часа запас воздуха в двойных емкостях почти иссяк. Чабби требовалось больше воздуха, так как он был крупным мужчиной, а его техника подводного плавания не до конца отточенной. Мне приходилось постоянно проверять давление в его акваланге. Когда начали подъем, я с особой предосторожностью делал остановки для декомпрессии, хотя Чабби, как обычно, проявлял нетерпение. Ему никогда не доводилось видеть водолаза, который поднялся слишком быстро, и чья кровь начинала закипать в жилах, подобно шампанскому. Можно остаться калекой на всю жизнь – пузырьки воздуха, попавшие в мозг наносят ему непоправимый вред.

– Нашли что-нибудь? – крикнула Шерри, как только мы показались из воды.

Мы выпили кофе из термоса и, отдыхая и разговаривая, я выкурил сигару. По-моему, все были слегка расстроены, что успех не был мгновенным, и я старался приободрить их, говоря о предстоящих находках. Надев заново наполненные акваланги, мы с Чабби снова ушли под воду. На этот раз у нас в запасе было только сорок минут для работы на глубине в сто тридцать футов, ведь газ скапливается в крови постепенно, и повторный глубоководный спуск усиливает риск. Мы осторожно пробирались сквозь побеги бамбука и нагромождения кораллов, исследуя каждую трещину и впадину между ними. Через каждые несколько минут мы останавливались, чтобы отметить местоположение интересных предметов, ползая взад и вперед, чтобы методично исследовать поверхность дна между буйками.

Прошло сорок три минуты, и я бросил взгляд в сторону Чабби. Ни один из наших водолазных костюмов не подходил ему, и он нырял обнаженным, если не считать старомодного черного шерстяного купального костюма. Он был похож на одного из моих приятелей – дельфинов – правда, был не столь изящен, когда продирался сквозь заросли водорослей. Я улыбнулся этой мысли и был готов отвернуться, когда случайный луч пронзил подводный полог и что-то блеснуло на дне возле Чабби. Я мгновенно подплыл, чтобы рассмотреть блестящий предмет. Вначале я подумал, что это створка раковины, но предмет был толще и правильной формы. Я опустился ниже к нему и увидел, что он наполовину занесен слоем гниющих кораллов. У меня на поясе болтался небольшой ломик. Я вытащил его из футляра, чтобы отломать кусок коралла, в котором застрял предмет. Кусок получился не менее пяти футов, и я положил его себе в сеть.

Чабби следил за мной, и я подал знак подниматься.

– Что нашли? – нетерпеливо закричала Шерри, когда мы вынырнули. Вынужденное заключение в лодке стало сказываться на ее нервах. Она стала раздражительной и нетерпеливой, но я не мог позволить ей нырять, пока не заживут уродливые язвы на ее руках и бедрах. Я знал, что ее легко может поразить вторичная инфекция. Поэтому в этих жарких условиях я постоянно пичкал ее антибиотиками и успокоительными средствами.

– Не знаю, – ответил я, подплывая к судну, и протянул ей сетку.

Она с жадностью схватила ее, и пока мы выкарабкивались и снимали снаряжение, Шерри пристально изучала находку, вертя ее в руках.

Прибой начинал бить через риф, поверхность омута покрылась рябью, и наш вельбот раскачивался и подпрыгивал на воде. Анджело было все труднее удержать его на месте – пришло время уходить отсюда. Мы провели под водой столько времени, сколько я считал безопасным для одного дня. Вскоре мощный океанский прибой хлынет через риф, прыгая вниз по скалам.

– Вези нас домой, Чабби, – крикнул я, и он пошел к моторам. Все наше внимание было сосредоточено на быстром беге через проход. Наступающий прилив толкал нас, обдавая брызгами, что казалось, вельбот вот-вот потеряет управление и мы налетим брюхом на коралловые стены проливчика. Однако мореходное искусство Чабби не подвело нас, и, наконец, мы влетели в спокойные, защищенные рифом воды и повернули к острову.

Теперь я мог переключить внимание на найденный мною в омуте предмет. Шерри, не переставая, пичкала меня советами быть поосторожней, но я просто положил кусок мертвых кораллов на сидение и стукнул по нему ломиком. Он раскололся на три куска, открыв нашему взгляду сразу несколько предметов, которые в свое время обволок и сохранил для нас полип.

Это были три круглых серых предмета. Я вытащил один из них из кораллового футляра и взвесил на руке. Он был тяжел. Я протянул его Шерри.

– Ваши предположения? – спросил я.

– Мушкетные пули, – сказала она, не колеблясь.

– Несомненно, – согласился я. Мне следовало бы узнать их с первого взгляда. Поэтому я решил взять реванш, определив второй предмет. – Небольшой медный ключ.

– Ты гений, – сказала она не без иронии, но я не обратил внимания, так как в эту минуту пытался осторожно освободить тот белый предмет, который первоначально привлек мое внимание. Наконец, он выпал наружу, и я повернул его, чтобы разглядеть узор на одной из его сторон.

Это был кусочек белого фарфора, осколок края тарелки, который был украшен изображение герба. Половины рисунка недоставало, но я тотчас узнал вставшего на дыбы льва и слова: «SENAT ANGLIA». Это была тарелка из судового сервиза компании. Протянув осколок Шерри, я внезапно понял нечто, как будто своими глазами увидел происшедшее.

– Когда прибой разбил хребет судна, и кораллы переломили его пополам, оно стало тонуть средней частью вниз. Весь его тяжелый груз и оборудование должны были сдвинуться с места, разрывая внутренние перегородки. Начинка судна стала высыпаться – пушки, картечь, столовое серебро, чашки, бутылки, монеты и оружие. Всем этим было усыпано дно омута, пока кораллы не обволокли и не поглотили творения человеческих рук.

– А как же ящики с сокровищами? – спросила Шерри. – Они могли выпасть из трюма?

– Не знаю, – признался я, а Чабби, который также внимательно слушал, плюнул за борт и проворчал:

– Передняя часть трюма всегда имеет двойную обшивку, из двух—трехдюймового дуба, чтобы груз не сдвигался во время шторма. Если в трюме что-то было, то оно до сих пор там и лежит.

– Такое мнение стоило бы тебе на Харли-стрит десяти гиней, – сказала Шерри, подмигнув. Она засмеялась и повернулась к Чабби. – Не знаю, милый Чабби, что бы мы без вас делали, – Чабби лишь насупился и внезапно начал что-то увлеченно рассматривать на горизонте.

Лишь позже, когда мы с Шерри искупались на одном из уединенных пляжей, облачились в свежие одежды и уселись вокруг костра, потягивая «Чивас Регал» и закусывая свежим уловом, эйфория по поводу наших первых незначительных находок стала испаряться. Я начал трезво размышлять, что же нам делать с останками «Света Зари», разбросанными по всему омуту.

Если Чабби ошибся, и ящики с драгоценностями, тяжелые от груза, пробили днище и упали сами по себе, то мы обречены продолжать наши поиски до бесконечности. Я видел около двухсот коралловых блоков и холмов в этот день, и каждый из них мог скрывать часть тигрового трона Индии. Но если Чабби был прав, и груз остался в трюме, тогда кораллы покрыли всю переднюю часть корабля, лежащего на дне, несколькими слоями окаменевшей извести и сокровища оказались под настоящей броней, заросшей водорослями.

Мы обсудили все в мельчайших деталях. Кажется, все давно уже поняли грандиозность стоящей перед нами задачи и сошлись на том, что выполнение ее надо разбить на стадии. Сначала нам следует обнаружить место, где лежат ящики, а затем вырвать их из цепких объятий кораллов.

– Ты знаешь, что нам понадобится, не правда ли, Чабби? – поинтересовался я, и он кивнул.

– У тебя еще сохранились те два ящика? – я стеснялся упоминать гелигнит в присутствии Шерри. Мне это слишком живо напоминало о проекте, для которого нам с Чабби пришлось как следует запастись взрывчаткой. Это было три года назад во время мертвого сезона, когда я отчаянно пытался найти наличность, чтобы не пропасть вместе с «Балериной». Даже с большой натяжкой этот проект нельзя было отнести к разряду законных, но потом я почти позабыл о нем. И вот теперь нам снова понадобился гелигнит.

Чабби покачал головой:

– Нет, наш запас весь взмок, как портовый грузчик в жару. Даже икнуть возле него было опасно – в воздух мог взлететь целый остров.

– И что ты с ним сделал?

– Мы с Анджело отвезти его в Мозамбикский пролив и сбросили там, где поглубже.

– Нам понадобятся по меньшей мере два ящика. Нужен настоящий взрыв, чтобы отломать там внизу большие куски коралла.

– Я поговорю с мистером Кокером. Он, пожалуй, сможет достать.

– Сделай одолжение, Чабби. В следующий раз, когда ты отправишься на Сент-Мери, скажи Фреду, чтобы он достал для нас три ящика.

– А как насчет ананасов, что мы подняли с «Балерины»? – поинтересовался Чабби.

– Не пойдет, – ответил я ему. – Не хочу, чтобы мой некролог звучал так: «Этот человек пытался взорвать ручные гранаты на глубине ста тридцати футов».

На следующее утро я был разбужен неестественной тишиной. Душный воздух, казалось, был заряжен электричеством. Я лежал, прислушиваясь, но даже крабы-скрипачи хранили молчание. Непрерывный шелест пальмовых ветвей тоже стих. Единственным звуком было низкое и нежное дыхание спящей со мной женщины. Я поцеловал ее в лоб и потихоньку вытащил правую руку у нее из-под головы, чтобы не разбудить. Шерри хвасталась, что она всегда спит без подушки – они, якобы, портят осанку, призналась она мне, но это не мешало ей использовать любую подходящую часть моего тела в качестве таковой. Я поковылял из пещеры, стараясь восстановить кровообращение в руке с помощью массажа. Нанося визит своему любимому дереву, я рассматривал небо.

Рассвет был туманным, звезды казались тусклыми, затянутые темной дымкой, повисшей в небе. Нагретый воздух был тяжел и удушлив, не было ни ветерка, и атмосферные заряды покалывали мне кожу.

Когда я вернулся, Чабби сидел, подбрасывая ветки в огонь, чтобы раздуть его. Он взглянул на меня и подтвердил мой диагноз.

– Погода портится.

– И что будет, Чабби? – он пожал плечами. – Барометр упал до 28,2, но все станет ясно только к полудню, – и он снова принялся шевелить угли и раздувать огонь.

Погода подействовала и на Шерри. Волосы на ее висках слиплись от пота, и она с раздражением огрызалась со мной, пока я менял ей повязку. Но уже минутой позже, когда я одевался, она подошла ко мне и прижалась щекой к моей спине.

– Прости, Харри. Сегодня так душно и… невыносимо, – она провела губами мне по спине, касаясь толстого валика шрама кончиком языка.

– Простил?

Мы с Чабби нырнули в омут около одиннадцати часов утра и провели под водой тридцать восемь минут, не найдя ничего мало-мальски существенного. И вдруг я услышал удары о металл. Клинк! – донеслось сквозь воду. Чабби тоже притих. Звон донесся опять, повторенный трижды.

На поверхности Анджело, погрузив до половины трехфутовый рельс в воду, бил по нему молотком, давая нам сигнал подниматься на поверхность.

Я дал Чабби знак рукой – «идем наверх», и мы начали подъем.

Когда мы взобрались на борт, я спросил с нетерпением:

– Анджело, в чем дело?

Вместо ответа он указал куда-то в море, за неровные зубцы рифа. Я стащил маску и замигал, стараясь навести фокус после ограниченной видимости подводного мира.

Будто узкий темный мазок на палитре, нанесенный игривым божеством через весь горизонт, над морем низко чернела туча. Пока я наблюдал за ней, она все росла и поднималась из моря, застилая собой синеву неба и становясь все темнее с каждой минутой. Чабби тихонько присвистнул и мотнул головой.

– Да, приближается леди Ц, и, кажется, она торопится.

Низкая черная полоса наступала на нас все быстрее. Туча поднялась выше, закрыв полнеба погребальной занавеской. Чабби выжимал из моторов, что только мог, но когда мы на сумасшедшей скорости неслись по проходу, первые темные языки уже начали застилать солнце. Шерри пересела поближе ко мне, чтобы помочь мне снять прилипший водолазный костюм.

– Харри, что это?

– Леди Ц, – ответил я. – Циклон. Тот самый, что когда-то погубил «Свет Зари».

Анджело раздал нам спасательные пояса. Мы надели их и уселись, прижавшись друг к другу, наблюдая, как туча приближается к нам во всем своем мрачном великолепии. Она уже застилала солнце. Ясный голубой купол неба постепенно превращался в низкую серую крышу клубящейся тучи.

Мы спасались от нее бегством, преодолев проход и вырвавшись в спокойные воды внутреннего залива. Все мы сидели, обернувшись в сторону нашего преследователя, и наши сердца переполнял ужас беспомощности перед лицом безжалостной стихии.

Фронт облаков уже проплыл у нас над головами, когда мы, наконец, вошли в бухточку. Мир вокруг нас превратился в сплошные сумерки, застывшие перед яростной атакой стихии. Туча несла с собой холодный сырой воздух. Когда он достиг нас, мы задрожали от резкого падения температуры. Наполняя воздух смесью морской пены и песка, на нас с оглушающим воем налетел ветер.

– Моторы! – прокричал Чабби, когда вельбот коснулся песка. В эти два новых «Эвинруда» были вложены все сбережения его жизни, и я понимал его озабоченность.

– Мы их возьмем с собой.

– А лодка?

– Затопим. Она может полежать на плотном песчаном дне.

Чабби и я снимали моторы, а Шерри и Анджело разглаживали складки брезента поверх открытой палубы, чтобы спасти оборудование, а затем с помощью нейлоновой веревки перевязывали акваланги и водонепроницаемые футляры, в которых хранилась аптечка и инструменты. Пока мы с Чабби взваливали на плечи два тяжеленных «Эвинруда», Анджело направил влекомый ветром вельбот в залив и там вытащил в его днище пробки. Лодка тотчас наполнилась водой. Поднятые диким ветром волны ринулись ей через борт, и она быстро опустилась на глубину двадцати футов. Анджело вплавь добрался до берега, преодолевая накатывающиеся на него волны. За это время мы с Шерри уже достигли кромки пальмовой рощи.

Я шел, сгибаясь под тяжестью ноши, и когда обернулся, то увидел Чабби, с трудом бредущего вслед за нами. Он был также придавлен неимоверной тяжестью второго мотора и еле передвигал ноги, пробиваясь через взвихренный песок. Анджело появился из воды и поспешил за нами. Когда мы вошли в рощу, Анджело и Чабби почти догнали нас. Если я полагал, что найдем здесь укрытие, то оказался сущим глупцом. Открытое пространство доставляло массу неудобств, но здесь, в роще, нас подстерегала смертельная опасность. Пальмы будто в безумии раскачивались под мощными порывами ветра, наполняя воздух оглушающим ревом, который сводил с ума. Высокие стройные стволы пальм хлестали со свистом, словно кнуты, ветер безжалостно отламывал ветви, разбрасывая их по песку. Они летали по пляжу, будто огромные уродливые птицы. Мы бежали гуськом вдоль еле заметной тропинки – Шерри впереди, прикрыв голову руками. Я впервые почувствовал благодарность судьбе, что меня хоть как-то защищает большой мотор, который я тащил на плечах. Ведь все мы столкнулись с двойной опасностью.

С раскачивающихся пальмовых ветвей срывались с высоты пятидесяти футов гроздья твердых, как чугун, орехов. Они были не меньше пушечного ядра и не уступали ему по убойной силе. Мы бежали как сквозь бомбежку. Один из орехов попал в мотор, который нес я. От удара я едва не упал. Еще один стукнулся о землю возле тропы и, отскочив, ударил Шерри по ноге. Удар был не столь сильным, но и его оказалось достаточно, чтобы сбить ее с ног. Шерри упала на песок, будто куропатка, подстреленная из мощного ружья. Когда она поднялась на ноги, то смогла передвигаться лишь прихрамывая. Однако ей удалось побороть себя, и она побежала сквозь смертельный град кокосов.

Мы уже почти достигли седловины между холмов, когда ветер подул с особенно дикой силой. Он завывал над нами на высокой пронзительной ноте, несясь по верхушкам деревьев подобно вырвавшемуся на волю зверю. Ветер метнул на нас новую песчаную завесу. Я бросил взгляд вперед и увидел, как начала валиться первая пальма.

Сначала она устало наклонилась, будто лишившись сил сопротивляться порывам ветра, а затем земля вокруг нее вздыбилась, обнажая вырванные из песчаной почвы корни. Падая, дерево набирало скорость, раскачиваясь из стороны в сторону; оно падало как топор палача, прямо нам навстречу.

Шерри бежала в пятнадцати футах впереди меня, уже начав взбираться на холм. Ее лицо было опущено вниз, словно она наблюдала свой собственный бег, а руки прижаты к голове. Она бежала прямо навстречу падающему дереву и казалась крохотной и хрупкой под готовым обрушиться на нее стволом пальмы. Один удар этого циклопа убил бы ее на месте.

Я закричал ей, но, хотя она была близко от меня, мой крик не услышала. Рев ветра заглушил все наши чувства. Длинный ствол падал все ниже, и Шерри была уже на его пути. Я сбросил с плеч мотор и кинулся вперед. Было ясно, что я не смогу вовремя догнать ее. Поэтому я сделал рывок вперед и падая, протянул правую руку – я хотел ударить Шерри по ноге, чтобы остановить ее. Я приемом футболиста перебил ей лодыжку, и она свалилась лицом вниз в песок. Мы оба лежали распластавшись на песке, когда пальма наконец рухнула. Грохот падения на мгновение заглушил даже завывание ветра. От удара дрогнула земля, и он отозвался во всем моем теле. В следующее мгновение я поднялся и потянул Шерри, чтобы она встала на ноги.

Пальма упала в двадцати дюймах от Шерри, лишь чудом не задев ее. Шерри все еще была ошеломлена и напугана. Я обнял ее, чтобы утешить и приободрить, а затем перенес через ствол, лежащий поперек тропы. Указал на седловину, я подтолкнул ее вперед.

– Беги! – крикнул я, и она, шатаясь, сделала шаг вперед. Анджело помог мне снова взвалить на плечи мотор. Мы перебрались через дерево и с трудом побрели вверх по склону за удаляющейся фигуркой Шерри.

По обеим сторонам тропы было слышно, как с грохотом рушатся все новые и новые деревья, но я старался смотреть только вперед, чтобы падение не застало меня врасплох. В это время еще один крупный сорвавшийся с ветки кокос ударил меня по виску. На мгновение я потерял сознание, но затем, качаясь, двинулся вперед, почти ни чего не видя перед собой, среди чудовищных гильотин падающих пальм.

Почти бессознательно я достиг гребня седловины. Я не ожидал, что ветер со всей своей мощью начнет толкать меня в спину. Он швырнул меня вперед. Земля ушла у меня из-под ног, и я перелетел через гребень. Ноги не слушались меня, и я вместе с мотором покатился вниз по склону. Во время этого странного спуска, я догнал Шерри, налетев на нее сзади. Она упала на меня, и теперь вниз катилось уже трое – я, мотор и Шерри. Наверху оказывался то я, то Шерри восседала у меня между лопаток, то мотор давил своей тяжестью нас обоих.

Когда, наконец, мы достигли дна седловины, скатившись вниз по крутому склону, и лежали там побитые до синяков, не в силах пошевелиться, я расслышал, что говорила Шерри. Склон защищал нас от прямых атак ветра. Не было ни капли сомнения в том, что Шерри приняла мое падение за нарочно подстроенную атаку, и это привело ее в ярость. Она без стеснения высказывала все, что думает о моих родителях, характере и воспитании. Даже в столь жалком положении, ее гнев показался мне ужасно комичным, и я рассмеялся. Я видел, что она собирается с силами, чтобы побольней ударить меня, и решил ее отвлечь.

– Джек и Джилл пошли к реке…, – хрипло произнес я. На секунду Шерри пристально посмотрела на меня, как на идиота со слюнявым ртом, а затем тоже расхохоталась. Но что-то безумное было в ее истерическом смехе.

– Ты свинья, – давясь от смеха, произнесла она. Слезы катились у нее по щекам, а слипшиеся от песка волосы болтались по лицу как толстые черные змеи.

Когда нас догнал Анджело, он подумал, что Шерри плачет, и заботливо помог ей подняться на ноги, проводив последнюю сотню ярдов до пещеры. Мне пришлось самому взваливать на покрытые синяками плечи мотор и в одиночестве плестись за ними.

Пещера наша была удачно расположена. В нее не проникал ветер. Наверно, древние мореходы вырыли ее, специально имея это в виду. Я принес брезентовую занавеску от насекомых, которая была закручена вокруг ствола пальмы и завесил вход, привалив нижний конец камнями. Мы, будто раненые животные, вползли в наше тускло освещенное укрытие.

Я оставил мотор в пещере Чабби, зная, что тот, подобна любящей матери, позаботится о нем, как о больном ребенке, и как только циклон стихнет, мотор снова будет готов к работе в море. Как только я завесил вход пещеры от ветра брезентом, мы с Шерри разделись, чтобы смыть с себя соль и песок. Для этого нам пришлось использовать тазик с драгоценной пресной водой. Мы поочередно становились в него, и один из нас протирал другого губкой. После бесконечной битвы с мотором, я был весь в синяках и царапинах, и хотя моя аптечка покоилась вместе с вельботом на дне залива, я отыскал в сумке большую бутыль с антисептиком. Шерри не без успеха принялась подражать Флоренс Найтингейл. Комочком ваты, смоченным в лекарстве, она обработала мне раны, мурлыча при этом в знак симпатии и сочувствия.

Эта процедура показалась мне по своему приятной, и я стоял, как загипнотизированный, автоматически отвечая на просьбу Шерри поднять руку или подвинуть ногу. Первым же намеком на то, что мисс Норт отнеслась к моим увечьям без достаточной серьезности, которой они заслуживали, было то, что, издав внезапно боевой клич, она намазала мне самую нежную и выдающуюся часть алым антисептиком.

– Красноносый олень Рудольфа, – смеясь, воскликнула она, и я поднялся, чтобы защитить себя.

– Что ты делаешь?! Это же не смывается!

– Великолепно! – засмеялась она. – Теперь ты будешь заметен даже в толпе!

Я был шокирован таким неподобающим в нашем положении легкомыслием, приняв полный достоинства вид, отправился на поиски сухой пары брюк. Шерри, откинувшись на матраце, наблюдала, как я роюсь в сумке.

– И сколько это продлится? – спросила она.

– Дней пять, – ответил я и остановился, прислушиваясь к завываниям ветра.

– Откуда ты знаешь?

– Это всегда длится пять дней, – объяснил я, натягивая шорты.

– Что ж, у нас будет время, чтобы еще ближе узнать друг друга.

Из-за циклона мы словно попали в заточение. Было непривычно постоянно находиться бок о бок в тесной пещере. Каждое путешествие наружу, вызванное природной необходимостью или визитом к Чабби и Анджело, было сопряжено с неудобствами и риском. Хотя в течение первых двенадцати часов с пальм были сорваны почти все кокосы, и самые слабые деревья были уже повалены, время от времени раздавался треск падающего ствола, и в стороне, будто стрелы, разлетались щепки и отломанные ветки. Гонимые ветром, они могли ослепить или серьезно ранить.

Чабби и Анджело часами колдовали над моторами. Они разобрали их и очистили от морской соли. Работа в этой ситуации была наилучшим занятием.

В нашей пещере, когда первоначальная новизна прошла, надвигался кризис. Я еще не до конца понимал его, однако ощущал его опасность. Я отдавал себе отчет, что никогда не понимал до глубины характера Шерри. Многие вопросы оставались без ответа. Она не пускала меня дальше какого-то барьера, оставаясь недоступной. До сих пор она не высказывала мне своих чувств и не задавала вопросов о будущем. Мне это казалось странным. Любая другая женщина, из тех что я знал, всегда ожидала, более того – требовала объяснений в любви и страсти. Я чувствовал, что эта нерешительность доставляет ей самой не меньше огорчений, чем мне. Она словно попала в ловушку и пыталась выбраться наружу, и от этого страдали ее эмоции. Однако, об этом не было сказано ни слова. Мы будто пришли к молчаливому соглашению не обсуждать наши чувства. Мне это давалось с трудом, ведь я любовник, привыкший изливать свои чувства в пышных фразах. И если пока не удалось заставить эту пташку спуститься с ветки ко мне на ладонь, то, наверно, отчасти потому, что я не прилагал должных усилий. Я бы мог без особых трудностей наверстать упущенное, но отсутствие будущего сдерживало меня. Казалось, для Шерри наши отношения продлятся не далее заката. И все же я знал, что она этого не желает – иногда периоды уныния сменялись у нее вспышками страсти, в искренности которых не оставалось сомнений.

Однажды я завел разговор о своих планах на будущее после подъема со дна сокровищ – как я закажу себе новое судно по собственному проекту, которое воплотит в себе все лучшее, что было у «Балерины», как я построю себе новое жилище в Черепашьем Заливе, которое уже не удостоишь звания домишка, как я обставлю его и кто в нем будет жить. Шерри отмалчивалась. Когда слова у меня иссякли, она отвернулась от меня на матраце, притворяясь спящей, но я мог, даже не прикасаясь к ней, ощутить напряжение во всем ее теле.

В другой раз я поймал ее прежний враждебный, почти ненавидящий взгляд. А через час она была охвачена безумием страсти, в полном противоречии с ее предшествующим настроением.

Она разбирала и чинила мою одежду из сумки, и, сидя по-турецки на матраце, делала старательные, аккуратные стежки. Когда я поблагодарил ее, в ответ она произнесла что-то язвительно-насмешливое, и все закончилось шумным скандалом. В конце концов, она кинулась наружу из пещеры и побежала, сгибаясь под порывами ветра к жилищу Чабби. Она не возвращалась до самой темноты, пока Чабби не привел ее назад, освещая дорогу фонарем.

Чабби одарил меня взглядом, способным испепелить менее выдержанного человека, и холодно отказался зайти на глоток виски. Это могло означать, что он либо болен, либо не в настроении. А затем, что-то неодобрительно бормоча, снова исчез в темноте.

К концу четвертого дня мои нервы были на пределе. Я продолжал размышлять о странном поведении Шерри со всех точек зрения и сделал некоторые выводы.

Заключенная вместе со мной в тесных стенах пещеры, она была вынуждена, наконец, задуматься о том, что ее связывает со мной. Она влюбилась, наверно, впервые в жизни, и ее бунтарский, независимый дух воспротивился этим новым чувствам. Признаться, для меня это также не было весьма приятным переживанием. Я наслаждался краткими периодами любви и раскаянием перед каждой новой ссорой, но с жадным нетерпением ждал, когда же она осознает неизбежность своего состояния и полностью покорится ему.

Я все еще пребывал в ожидании этого счастливого момента, когда на пятый день проснулся на заре. Весь остров был охвачен странной тишиной, которая казалась почти мертвой, после рева бури. Я лежал и молча прислушивался, не открывая глаз, однако почувствовал, как Шерри пошевелилась возле меня. Я повернул голову и посмотрел ей в лицо.

– Шторм кончился, – тихо произнесла она и поднялась с постели.

Бок о бок мы вышли из пещеры навстречу раннему свету солнца и замигали, глядя на опустошение, оставленное бурей. Остров походил на поле сражения периода Первой мировой войны. Буря сорвала с пальм листву, и голые стволы, устремленные в небо, имели какой-то трагический вид. Земля под ними была густо усеяна ветвями и кокосами. Над все этим царила тишина. В воздухе не было ни какого движения, небо было бледно-голубого цвета и затянутое дымкой из взбаламученного песка и мелких морских брызг. Анджело и Чабби показались из пещеры, как два медведя, большой и маленький, в конце зимы. Они остановились, оглядываясь по сторонам.

Внезапно Анджело издал клич наподобие команчей, и на четыре фута подпрыгнул в воздух. После пяти дней принудительного заключения, его животный дух рвался наружу. Он, как борзая, пустился бежать через пальмовую рощу.

– Кто последний прыгнет в воду, тот фашист! – крикнул он, и Шерри первая приняла вызов. Она была на десять футов позади него, когда они домчались до пляжа, но в воду бросились уже одновременно, не раздеваясь, и стали бросаться друг в друга пригоршнями мокрого песка. Мы с Чабби последовали за ними размеренным шагом, более подобающим нашему возрасту. Не снимая с себя яркой полосатой пижамы, Чабби погрузил свои окорока в море.

– Хороша водичка, надо сказать, – серьезно произнес он. Я сделал затяжку, куря свою сигару сидя по грудь в воде, а затем отдал остаток сигары Чабби.

– Потеряли пять дней, Чабби, – сказал я, и он тотчас нахмурился.

– Пора приниматься за дело, – проворчал он, сидя в лагуне, облаченный в полосатую желто-малиновую пижаму, с сигарой во рту, похожий на большую коричневую лягушку.

С вершины горы мы окинули взглядом мелководную лагуну, и хотя в воздухе все еще висела легкая дымка поднятого бурей песка, нам удалось разглядеть наш вельбот. Он немного сдвинулся с первоначального места и лежал на дне на глубине двадцати футов. Его палуба была по-прежнему укрыта желтым брезентом.

Мы подняли его с помощью воздушных мехов, и как только его борт показался над поверхностью, мы вычерпали из лодки воду и подгребли к берегу.

Остаток дня мы провели, выгружая намокшее оборудование. Мы его высушили и вычистили, зарядили баллоны аквалангов, навесили моторы и приготовились к очередному посещению Пушечного Рифа.

Меня по-настоящему тревожило упущенное время. Мы теряли день за днем, сидя без дела на острове, в то время как Мэнни Резник и его бравые ребята постепенно наверстывали упущенное.

Вечером у костра мы обсудили наше положение, и все согласились, что за десять дней мы смогли доказать только то, что одна часть «Света Зари» действительно была снесена в омут. К счастью, прилив начинался рано утром, и Чабби повел судно через проход, когда коралловые зубцы были еще едва различимы в тусклом утреннем свете. Заняв боевую позицию в глубине рифа, мы обнаружили, что солнце только показало своей сверкающий верхний край над горизонтом. За пять дней, проведенных нами на берегу, руки Шерри почти полностью зажили, и хотя я тактично намекнул, что право нырять со мной в течение нескольких дней следует предоставить Чабби, мой такт и забота оказались напрасными. Она облачилась в костюм и ласты, а Чабби остался сидеть на корме, чтобы удерживать судно на месте.

Мы с Шерри быстро спустились в глубину и проникли в заросли подводного бамбука, ориентируясь по оставленным мною и Чабби буйкам. Мы работали недалеко от основания коралловых утесов, и я выделил Шерри участок для поисков между рифами и мной – так ей было легче ориентироваться.

Едва успев пройти первый квадрат, проплыв пятьдесят футов от последней отметки, Шерри настойчиво постучала по емкостям своего акваланга, чтобы привлечь мое внимание. Я поспешил к ней сквозь заросли бамбука.

Она зависла головой вниз, словно летучая мышь возле стены кораллов, и пристально рассматривала обломок скалы и мелкие осколки, устилавшие дно впадины. Шерри находилась в тени нависших кораллов, поэтому, лишь подплыв к ней вплотную, я смог разглядеть заинтересовавший ее предмет. Упираясь в скалу, покоясь на холмике мусора и водорослей, лежал длинный цилиндрический предмет, густо покрытый морской растительностью и наполовину поглощенный кораллами. Его размеры и форма несомненно указывали на то, что это произведение человеческих рук. В длину он был около девяти футов и около двадцати дюймов в поперечнике – правильной формы и очертаний. Шерри с интересом изучала его и, когда я подплыл, обернулась, недоуменно жестикулируя.

Я сразу узнал, что это, и от волнения у меня по рукам и ногам забегали мурашки. Я указательным и большим пальцем изобразил пистолет и даже разок «выстрелил» из него в Шерри, но она не поняла мою пантомиму и покачала головой. Мне пришлось нацарапать на грифельной доске и поднести к ее лицу – «пушка».

Шерри энергично закивала, закатила глаза и, в знак ликования, выпустила цепочку пузырей, а затем повернулась к пушке. Та была подходящих размеров для одного из девятифунтовых орудий, стоявших на «Свете Зари». К сожалению, что-либо прочитать оказалось невозможным, так как ее поверхность была покрыта, словно крокодиловой кожей, растительностью и ржавчиной. В отличие от колокола, найденного Джимми Нортом, пушка эта оказалась жертвой моря, лишенная защитного слоя песка.

Я подплыл ближе к массивному стволу, внимательно рассматривая его, и почти сразу обнаружил еще один, скрытый нависшим утесом. Почти три четверти этой пушки уже были поглощены кораллом. Стараясь подобраться поближе, я подплыл к нему, поднырнув под второй ствол, и погрузился в мутную от донного мусора и обломков коралла воду. Я был в двух фугах от бесформенного возвышения, когда у меня перехватило дыхание и от волнения заколотилось сердце. Я узнал то, что предстало моему взгляду. Стремительно подплыв к куче обломков, я отыскал место, где начинался неповрежденный коралл. С трудом пробиваясь сквозь гущу бамбука, я оценил размеры находки, надеясь обнаружить в ней какое-либо отверстие или неровность.

Общая масса обломков своими размерами соответствовала двум пульмановским вагонам, но только когда я раздвинул водоросли, мне удалось, разглядеть квадратный люк, из которого все еще смотрело дуло пушки. Это орудие не пострадало от всепоглощающего коралла, и я был уверен, что наша находка представляла собой целую переднюю часть «Света Зари», отломанную до главной мачты.

Я быстро оглянулся по сторонам в поисках Шерри, но увидел только ее ласты, торчащие из-за другой стороны обломков. Я оттащил ее, вынул изо рта трубку и жадно поцеловал. Она смеялась от радости, и когда я дал ей сигнал к подъему, она упрямо покачала головой и ускользнула в сторону продолжать поиск. Только спустя пять минут мне удалось оторвать ее от этого занятия и поднять на поверхность.

Как только мы оба вытащили изо рта резиновые трубки, то принялись говорить без умолку, пытаясь перекричать друг друга. Мой голос звучал громче, чтобы утвердить свои права руководителя экспедиции и рассказать Чабби о нашей находке.

– Почти нет сомнений, что это «Свет Зари». Вес вооружений и груза мгновенно отправил ее на дно, как только ее вытолкнуло из рифа. Судно камнем пошло вниз и теперь лежит у основания скал. Некоторые его пушки свалились с него и лежат, разбросанные вокруг.

– Мы сразу же его узнали, – вступила Шерри. – Это было похоже на огромную кучу мусора. Этакая гигантская свалка.

– Из того, что я увидел, можно сделать вывод, что задняя часть судна отломилась сразу за главной мачтой. Но оно сильно повреждено по всей своей длине. Вес пушек проломил ему палубу, и только два люка на самом носу остались целы.

– А как оно лежит? – поинтересовался Чабби, приступая сразу к сути дела.

– Вверх килем, – признался я. – Наверное, оно перевернулось, пока опускалось на дно.

– Задача не из легких, если, конечно, удастся пробраться внутрь через люк, – проворчал Чабби.

– Я его хорошо осмотрел, – ответил я. – И не заметил ни одного места, где бы мы могли пробраться внутрь трюма. Даже люки забиты водорослями.

Чабби тоскливо замотал головой:

– Да, место заколдованное, – тотчас трое из нас скрестили пальцы, чтобы не накликать беду. Анджело строго произнес:

– Ты накликаешь бурю. Нельзя говорить такое, слышишь? – Но Чабби лишь покачал головой и морщинистое лицо его сложилось в унылую гримасу.

Я похлопал его по спине и спросил:

– А верно, что ты можешь отыскать холодное течение, даже в самую жару? – Моя попытка рассмешить его оказалась бесполезной. Он выглядел не более жизнерадостным, чем безработный предприниматель.

– Оставь Чабби в покое, – пришла ему на помощь Шерри. – Давай нырнем еще раз и попытаемся пробраться в трюм.

– Сначала мы должны полчаса отдохнуть, – сказал я. – И можно нырять еще раз. А сейчас – чашка кофе и сигара.

На этот раз мы оставались под водой так долго, что Чабби пришлось посылать сигнал подъема, и когда мы вынырнули, поверхность омута кипела от волн. Циклон оставил в наследство высокий прибой, и при наступающем приливе волны со всей мощью набегали на риф и прорывались в пролом, отчего уровень воды в нем поднялся на неведомую нам высоту.

Мы молча сидели, уцепившись за борт, пока Чабби гнал лодку домой. Только войдя в спокойные воды лагуны, мы снова принялись обсуждать находку.

– Она надежна как четвудский замок в национальном банке, – сказал я. – Один из люков блокирован пушкой. Я пробрался в другой, но не глубже, чем на четыре фута, так как уперся в рухнувшую перегородку. Этот люк превратился в логово огромной мурены – она скорее похожа на питона, да и зубы у нее дай Бог какие! Не думаю, что мы понравились друг друга.

– А под судно никак не пролезть?

– Исключено, – сказал я. – Оно крепко прижато ко дну, да и коралл держит цепко.

Лицо Чабби приняло такое выражение, будто он слышит подтверждение своих собственных мыслей. У меня было желание стукнуть его разок по голове гаечным ключом, такой он был самодовольный, но решил не обращать внимания и показал всем кусок обшивки, который умудрился отломать от днища при помощи ломика.

– Коралл покрыл все как броней. Это как древний лес, что со временем окаменел. «Свет Зари» превратился в каменный корабль, весь в коралловой броне. В него можно попасть лишь одним способом – расколоть, как орех, взрывчаткой.

Чабби кивнул: «Только так».

Шерри заинтересовалась:

– Но если использовать взрывчатку, не разнесет ли все судно на мелкие части?

– Но мы же взорвем не атомную бомбу! – ответил я. – Сначала мы заложим небольшой заряд в передний люк. Только для того, чтобы разбить слой коралла, – я повернулся к Чабби. – Нам немедленно надо достать гелигнит. Теперь дорог каждый час. Луна хорошая. Мы можем сегодня вернуться на Сент-Мери?

Чабби даже не снизошел до ответа на такой ненужный вопрос, будто я сомневался в его мастерстве вождения судна.

Луна была ущербная, с бледным лицом. Воздух все еще наполняли мельчайшие частицы песка, поднятого бурей. Звезды были неясными и далекими, а циклон нагнал в пролив такое количество планктона, что море светилось мерцающим светом, когда его тихонько колыхал ветер.

Позади нас расходился, будто павлиний хвост, длинный переливающийся след. Сквозь него мелькали подобно метеорам снующие у поверхности рыбки. Шерри через борт опустила руку в воду и когда вытащила ее назад, рука светилась странным матовым светом. Шерри даже заворковала от удивления.

Позже ее сморил сон, и она прильнула к моей груди, прикрытая от ночной сырости брезентом. Мы прислушивались к шлепкам плавников о воду. Рыбы выскакивали из моря и снова падали вниз, смачно шлепаясь брюхом о поверхность под тяжестью собственного тела. Было далеко за полночь, когда огни Сент-Мери показались подобно бриллиантовому ожерелью, украшающему остров.

Улицы были совершенно пустынны. Мы оставили вельбот на якорной стоянке и поднялись в город к дому Чабби. Миссис Чабби открыла нам дверь в таком халате, который затмил экстравагантностью даже пижаму ее супруга. Ее волосы были накручены на крупные розовые бигуди. Я никогда до этого не видел ее без шляпы и был удивлен, обнаружив что у нее, в отличие от мистера Чабби, нет лысины. Во всем остальном они удивительно походили друг на друга. Прежде, чем ехать на пикапе в Черепаший залив, она угостила нас кофе. Дома простыни оказались влажными – их стоило бы проветрить – но никто из нас не жаловался.

На следующее утро я пораньше заехал на почту. Мой ящик был наполовину забит рыболовными каталогами и прочей ерундой такого рода. Было несколько писем от старых клиентов, которые спрашивали о перспективах рыбалки на моем судне, отчего мне тотчас стало грустно, и толстый конверт с телеграммой. Я вскрыл его в последнюю очередь. Каждый раз, когда я беру в руки подобный конверт, из окошечка которого, словно заключенный, выглядывает мое имя, мне сразу становится как-то не по себе.

В телеграмме говорилось: «Мандрагора» вышла в пятницу из Кейптауна к Занзибару в 12 дня 16 числа. Стив».

Подтвердились самые худшие мои опасения. «Мандрагора» покинула Кейптаун шесть дней назад. Она шла быстрей, чем я предполагал. Я был готов кинуться на Кули-пик, чтобы оттуда следить за горизонтом, но лишь отдал телеграмму Шерри и повел машину по Фробишер-стрит.

Фред Кокер как раз открывал переднюю дверь своего агентства, когда я припарковал пикап возле лавки Миссис Эдди. Шерри, взяв в руки список покупок, отправилась в магазин, а я прошел вдоль по улице к бюро путешествий. Фред Кокер не видел меня с тех самых пор, когда я оставил его стонать, лежа на полу в его собственном морге. И сейчас он сидел за стойкой бюро в белом костюме акульей кожи. На нем был галстук с изображением экзотической островитянки на фоне поросшего пальмами пляжа и надписью «Добро пожаловать на Сент-Мери – Жемчужину Индийского Океана!» Он поднял взгляд, одновременно улыбаясь, что очень соответствовало его галстуку, но как только увидел меня, его лицо приняло выражение полнейшего уныния. Что-то проблеяв, словно ягненок, лишившийся матери, он пулей выскочил из кресла, ища спасения в задней комнате.

Я преградил ему путь, он попятился. Очки в золотой оправе блестели так же, как капли пота, выступившие у него на лице. Наконец, пятясь, он наткнулся спиной на кресло и рухнул в него. Только тогда я позволил себе одарить Фреда улыбкой и подумал, что он едва не грохнулся в обморок от облегчения.

– Как поживаете, мистер Кокер?

Он попытался выдавить из себя ответ, но язык его не слушался. Вместо ответа он быстро закивал головой, что видимо означало «все в порядке».

– Я хотел бы попросить вас об одной любезности.

– Что угодно, – пролепетал он, снова обретя дар речи. – Что угодно, мистер Харри, вам стоит только попросить.

Несмотря на видимый испуг, Фреду понадобилось лишь несколько минут, чтобы к нему вернулись смелость и сообразительность. Он выслушал мою ясно изложенную просьбу достать три ящика мощной взрывчатки, а затем устроил пантомиму, чтобы доказать мне совершенную невыполнимость этой задачи.

– Мне она нужна не позднее 12 часов завтрашнего дня – полдень самое позднее, – и он обхватил ладонями лоб, будто мучимый агонией. – И если завтра точно к двенадцати часам груз не будет доставлен, мы возобновим с вами переговоры по поводу страховки.

Фред опустил руки и сел прямо. Лицо его уже более выражало понимание и готовность.

– В этом нет необходимости, мистер Харри. Я достану то, о чем вы просите, но это будет стоить больших денег. Триста долларов за ящик.

– Запиши их на мой счет, – сказал я ему.

– Мистер Харри! – воскликнул он. – Вы же знаете, что я не могу давать кредит бесконечно!

Я молчал, сощурив глаза, стиснув зубы и делая глубокие вздохи.

– Хорошо, – торопливо согласился он. – В таком случае, до конца этого месяца.

– Как это учтиво с вашей стороны, мистер Кокер!

– Ну что вы, мистер Харри, – заверил он. – Я всегда к вашим услугам.

– И еще одна мелочь, мистер Кокер, – было видно, что очередная просьба не вызывает у него особой радости, но он держался, как герой. – В ближайшем будушем я собираюсь отправить небольшую партию груза в Швейцарию, в Цюрих, – сидя в кресле, он наклонился ближе ко мне. – Я хотел бы избежать излишних таможенных формальностей. Вам понятно?

– Безусловно, мистер Харри.

– Вам когда-нибудь доводилось принимать заказы на отправку тел ваших клиентов их скорбящим родным?

– Простите, о чем вы, мистер Харри?

– Если турист скончается на острове, скажем, от сердечного приступа, то вас приглашают набальзамировать для сохранности его тело, а затем отправляют его в специальном гробу. Верно я говорю?

– Это случалось прежде, – согласился он. – Всего три раза.

– Хорошо. Значит, вы знакомы с этой процедурой?

– Да, мистер Харри.

– Мистер Кокер, закажите гроб и подготовьте все необходимые бумаги. Мой груз потребует отправки в ближайшее время.

– Могу ли я спросить: что вы намерены экспортировать под видом кадавера?

Мне понравилась деликатная формулировка его вопроса.

– Что ж, спросить вы можете, мистер Кокер.

Далее я направился в форт и поговорил с секретарем президента. Тот был на заседании, но был готов принять меня в час дня, если я соглашусь разделить с ним ланч в его офисе. Я принял это приглашение, и, чтобы скоротать время, поехал по проселку на Кули-пик до тех пор, пока мой пикап был в состоянии преодолевать подъем. Затем я оставил машину и пешком прошел к развалинам сторожевой башни и маяка. Я присел на парапет, глядя на панораму моря и зеленый островков, и закурил сигарету. Я еще раз тщательно обдумал свои планы и пришел к выводу, что следует еще раз взвесить все за и против, прежде чем приступать к выполнению задуманного. Я размышлял, чего же мне хочется от жизни, и решил, что мне нужны три вещи – Черепаший Залив, «Балерина II» и Шерри Норт, хотя, возможно, и не в такой последовательности.

А чтобы не расстаться с Черепашим Заливом, мне нужны были на Сент-Мери чистые руки. Чтобы иметь «Балерину II» мне были необходимы деньги, и много. Что касается Шерри Норт – здесь предстояло еще многое обдумать, и когда моя сигара превратилась в окурок и я выбросил ее за парапет, мои мысли едва подошли к концу. Я глубоко вздохнул и расправил плечи.

«Наберись терпения, Харри, мой мальчик», – сказал я себе и повел машину вниз к форту.

Президент был в восторге видеть меня снова. Он вышел в приемную, чтобы поприветствовать меня, и, встав на цыпочки, обнял одной рукой за плечи и повел в свой кабинет.

Эта комната напоминала парадный зал баронского замка, с дубовыми балками потолков, деревянными панелями, английскими пейзажами в массивных резных рамах и потемневшими от времени масляными полотнами. Высокое узорчатое окно поднималось от самого пола и выходило прямо на гавань. Пол был устлан мягкими, гасящими звук восточными коврами.

Ланч был накрыт на широком столе для заседаний у самых окон – копченая рыба, сыр, фрукты и уже откупоренная бутылка «Шато-Лафит». Президент наполнил два бокала темным красным вином. Один он протянул мне, а затем бросил в свой два кубика льда, проказливо улыбаясь, видя мое недоумение.

– Святотатство, не правда ли? – он поднял бокал редкостного вина с кубиками льда, – Но, Харри, я уже лучше знаю, что мне нравится. И что хорошо на Рю Руайяль, необязательно подходит для Сент-Мери.

– Вперед, сэр, – я улыбнулся ему и мы осушили бокалы.

– А теперь, мой мальчик, о чем бы ты хотел поговорить со мной?

Когда я вернулся в свой домишко, то обнаружил записку от Шерри, извещавшую, что она ушла навестить миссис Чабби. Поэтому я в одиночестве вышел на веранду, с банкой холодного пива в руке, мысленно вернувшись к моему разговору с президентом Биддлем, вспоминая каждое произнесенное слово, и остался доволен. Мне казалось, что я надежно прикрыл все бреши, кроме тех, что могут мне понадобиться на случай бегства.

Три деревянных ящика с надписью «Рыбные консервы. Продукт Норвегии» были доставлены с материка десятичасовым самолетом. Они были адресованы похоронному бюро Фреда Кокера.

– Можешь перевернуться в гробу, Альфред Нобель! – подумал я, увидев надпись на ящиках, когда Фред Кокер сгружал их с катафалка у Черепашьего Залива. Затем я погрузил их в кузов машины и прикрыл брезентом.

– Итак, жду до конца месяца, мистер Харри, – произнес Фред с видом главного героя шекспировской трагедии.

– Можете на меня положиться, мистер Кокер, – заверил я, и он укатил, скрывшись за пальмами.

Шерри закончила упаковку наших запасов. Она совсем не походила на вчерашнюю сирену – волосы были убраны назад, а сама она одета в мою старую рубашку, которая ей больше годилась в ночные, и выцветшие джинсы с ободранными краями, обрезанные чуть ниже колен. Я помог ей отнести ящики к пикапу, и мы взобрались в кабину.

– В следующий раз мы вернемся сюда уже разбогатев, – сказал я и завел мотор, начисто позабыв скрестить пальцы, чтобы не сглазить.

Автомобиль пересек пальмовую рощу, выехав на главную дорогу за ананасовыми плантациями, и начал подъем в гору. Мы добрались до вершины гребня, откуда открывался вид на гору и гавань.

– Проклятье! – в ярости прокричал я и с силой нажал на тормоз, одновременно резко свернув на обочину. Идущий за нами грузовик с ананасами едва сумел вырулить, чтобы не задеть наш кузов, а водитель высунулся из кабины, чтобы на ходу высказать не слишком лестное мнение обо мне.

– В чем дело? – Шерри откинулась назад от приборного щитка, о который она ударилась в результате моего маневра. – Ты с ума сошел?

День был ясным и безоблачным, а воздух настолько прозрачен, что каждая деталь красивого бело-голубого судна была отчетливо видна, как нарисованная. Оно покачивалось на якорной стоянке у входа в Грэнд-Харбор. Это место было отведено для судов, которые совершали круизы или привозили почту. Судно было празднично украшено сигнальными флагами. Я даже смог различить команду в белой тропической форме – они стояли у перил, глядя на берег. Смотритель гавани был уже на пути к ним, в сопровождении таможенного инспектора и доктора Нэбба.

– «Мандрагора»? – спросила Шерри.

– «Мандрагора» и Мэнни Резник, – подтвердил я и развернул грузовик назад прямо посередине дороги.

– Что ты затеял? – спросила она.

– Единственное, чего я не собираюсь делать, так это разгуливать по Сент-Мэри, пока Мэнни и его ребята сидят там на берегу. Я уже встречал многих из них при таких обстоятельствах, когда мои прекрасные черты ясно запечатлелись в их рудиментарных птичьих мозгах.

Ниже на холме, у первой остановки автобуса, за поворотом на Черепаший залив, был маленький магазинчик, где я покупал яйца, молоко, масло и другие скоропортящиеся продукты. Хозяин был в восторге видеть меня снова, размахивая внушительным счетом, как выигрышным лотерейным билетом. Я расплатился с ним, а затем, закрыв двери служебного помещения в глубине лавки, позвонил по его телефону.

У Чабби телефона не было, но сосед пригласил его поговорить со мной.

– Чабби, – сказал я ему. – Тот большой белый плавучий бордель у стоянки почтовых судов вряд ли привез нам друзей.

– Что мне надо делать, Харри?

– Пошевеливайся. Закрой канистры с водой сетями, и сделай вид, будто уходишь в море на промысел. Выйдя в море, свернешь в Черепаший Залив. Мы погрузим все отсюда с пляжа и, как только стемнеет, отправимся к Пушечному Рифу.

– Я буду в заливе через два часа, – ответил он и повесил трубку. Он был там уже через час сорок пять минут. Одной из причин, почему я люблю работать с ним, было то, что на его слово можно положиться.

Как только солнце село, видимость уменьшилась до ста ярдов, и мы выскользнули из Черепашьего Залива. К восходу луны мы уже далеко отошли от острова.

Мы с Шерри сидели, нахохлившись, на ящике с взрывчаткой и обсуждали прибытие «Мандрагоры» в Грэнд-Харбор.

– Первое, что сделает Мэнни – пошлет своих ребят в разведку по магазинам и пивным. – Кто-нибудь видел Харри Флетчера? – и выстроится целая очередь желающих рассказать, как Харри взял в аренду вельбот Чабби Эндрюса, и они вместе отправились на сбор раковин. А особенно повезет тем из них, кому укажут в направлении Фреда Кокера. Фред будет готов вылезти вон из кожи, если ему за это хорошо заплатят.

– Ну, а что потом?

– Мэнни распсихуется, узнав, что я не утонул в Северне. Когда он придет в себя, то отправит команду как следует обыскать и разгромить мой домик в Черепашьем Заливе. Затем, несравненная мисс Лорна Пейдж поведет их к предполагаемому месту крушения у Больших Чаек. Это осчастливит их и займет работой еще дня на два, пока они не обнаружат, что там нет ничего, кроме судового колокола.

– И тогда?

– Тогда Мэнни рассвирепеет. Могу предположить, что Лорну будут ждать кое-какие неприятности, но что потом, – я просто не знаю. Все, что мы можем сделать, это держаться от них подальше и трудиться, как семейство бобров, чтобы из-под обломков извлечь сокровища полковника.

На следующий день прилив начинался довольно поздно, и мы не могли попасть в пролом утром. Зато это позволило нам сделать некоторые приготовления. Я вскрыл один ящик со взрывчаткой, вынул десять длинных желтых, восковых на вид свеч, закрыл ящик и закопал его вместе с остальными двумя поглубже в песок среди пальмовой рощи на почтительном расстоянии от лагеря. Затем мы с Чабби собрали и проверили взрывное устройство. Это был продукт домашнего производства, но надежный в работе. Он состоял из двух девятивольтовых батарей, корпуса и выключателя. У нас было четыре катушки изолированного медного провода и коробка с детонаторами. Каждая смертоносная серебряная трубка была аккуратно обернута ватой. У нас также было несколько детонаторов замедленного действия, походивших на коробку с карандашами. Во время работы нам с Чабби приходилось следить за изоляцией, присоединяя электрические детонаторы к самодельным полюсам, которые я сам смастерил для этой цели.

Использование мощного заряда кажется простым только на бумаге, а на деле – это сущая нервотрепка. Любой идиот может замкнуть цепь и нажать кнопку, но у мастера это становится настоящим искусством. Дерево средних размеров может устоять, потеряв лишь листву и немного коры, если неумело взорвать хоть пол-ящика гелигнита. Но можно и половиной свечи повалить через дорогу дерево, напрочь перегородив ее, и при этом не стряхнуть с него ни единого листика.

По-моему, я в душе немного художник, и поэтому учу Чабби всему, что знаю и умею. Чабби воспринимал все естественно. Его вряд ли можно было назвать мастером, но радость от участия в этом деле была откровенно ребяческой. Чабби от рождения обожал взрывать, что попало. Работая с детонатором, он что-то мурлыкал себе под нос.

Мы заняли исходную позицию чуть раньше полудня. Я спустился один, вооруженный ружьем для подводной охоты, на кончике копья которого смастерил нечто вроде креста с шипами. Острие было тоньше иглы, а следующие шесть дюймов ощетинились шипами. Двадцать четыре небольших острых зубца, наподобие тех, что используют ловцы рыбы племени батонка, когда выходят на промысел в Замбези. Ниже шипов была крестовина с четырехдюймовой перекладиной, которая не позволяла жертве приблизиться ко мне для атаки.

Работая ластами, я подплыл к поросшей водорослями груде останков, и примостился напротив орудийного люка, закрыв на минуту глаза, чтобы привыкнуть к полумраку. Затем осторожно заглянул в темное квадратное отверстие и нацелил туда свое ружье.

Темные скользкие кольца мурены крутились и извивались. Почувствовав мое присутствие, рыба приняла угрожающую позу – откинувшись назад, она раскрыла пасть со страшными неровными желтыми зубами. Во мраке ее глаза блестели антрацитом, отражая, наподобие кошачьих, слабый свет. Это был громадный старый самец, толщиной с мою икру и около шести футов в длину. Он угрожающе поднял колыхающуюся гриву спинного плавника, пытаясь нагнать на меня страх.

Я осторожно прицелился в него, ожидая, когда он повернет голову, становясь таким образом более удобной мишенью. У меня в запасе был лишь один выстрел, и если я промахнусь, он бросится на меня. Я как-то видел, как пойманная живьем мурена отгрызла кусок деревянной обшивки шлюпки. Эти клыки без труда прорвут резиновый костюм и мышцы до самых костей.

Он медленно извивался, будто кобра, наблюдая за мной. Расстояние между нами было невелико, и он перешел ко второй стадии атаки: надул горло и слегка повернулся, демонстрируя мне свой профиль.

– Боже! – подумал я. – Когда-то я занимался этим ради забавы, – и нажал курок. Воздух злобно зашипел, и пробка ударилась о конец копья, посылая его вперед. Вслед за ним метнулся неясный голубой шлейф нейлоновой лески.

Я целился в темную, похожую на ухо, отметку в задней части его черепа, но попал на два дюйма выше и правее. Мурена тотчас превратилась в комок извивающихся пульсирующих колец, которые, казалось, заполнили весь люк. Я выпустил из рук ружье и, работая ластами, кинулся вперед, чтобы покрепче ухватить рукоятку копья. Она дергалась и билась у меня в руке, так как мурена обмоталась своим темным толстым телом вокруг стержня. Я вытащил рыбу из ее логова. Толстый кусок ее кожи и резинистых мышц были пригвождены шипами копья. Ее рот был разинут в немом вопле ярости, а распрямившееся тело колыхалось во все стороны, как флаг на ветру. Она задела мне по лицу хвостом, сбив маску. Вода хлынула мне в нос, и пришлось долго отфыркиваться, прежде чем начинать подъем.

Затем мурена, откинув голову назад под невообразимым углом, сомкнула свои омерзительные челюсти на металлическом стержне копья. Я слышал, как ее зубы со скрежетом вгрызались в сталь, и на поверхности металла оставались яркие серебристые царапины.

Я вынырнул из воды, высоко подняв свой трофей и услышал, как Шерри закричала от ужаса при виде извивающегося монстра, а Чабби буркнул: «Ну, иди к папе, моя крошка» и, наклонившись, крепко схватил копье, вытащив мурену в лодку. Чабби демонстрировал всем свои пластмассовые десны в счастливой улыбке – мурена была его излюбленным лакомством. Он прижал ее голову к борту и одним умелым движением ножа отправил чудовищную голову обратно в омут.

– Мисс Шерри, – произнес он. – Вам непременно понравится вкус этой рыбы.

– Ни за что! – Шерри передернуло, и она отодвинулась подальше от кровоточащей массы.

– О’кей, дети мои, давайте займемся нашим делом! – Анджело уже приготовил сеть для груза, а Шерри села за борт, готовая к погружению. В руках у нее была катушка изолированного провода. Когда мы шли вниз, она аккуратно разматывала его нам вслед.

Теперь я направился прямиком к лишенному своего прежнего обитателя люку и пробрался внутрь. Пушка была накрепко прижата массой обломков. Я выбрал два места, где разместить заряды. Мне хотелось сдвинуть пушку в сторону. Из нее получился бы отличный рычаг, чтобы выломать часть окаменевшей обшивки. Второй взрыв, произведенный одновременно, очистил бы место от мелких обломков, которыми был завален проход на пушечную палубу. Я как следует укрепил заряды в необходимых местах. Шерри протянула мне конец провода. Я щипцами оголил концы и присоединил их к полюсам, затем еще раз все дотошно проверил и выбрался из люка. Шерри по-турецки восседала на груде обломков, держа на коленях катушку. Я улыбнулся ей с трубкой во рту и поднял вверх оба больших пальца, а затем поднял ружье, которое уронил в прошлый раз.

Когда мы вскарабкались на борт вельбота, Чабби поставил возле себя коробку с батарейками и приготовился к действию. Он был полон предвкушения, склонившись с видом обладателя над взрывным устройством. Он не перенес бы, если бы его лишили удовольствия самому нажать кнопку.

– К стрельбе готов, шкипер, – проворчал Чабби.

– Тогда стреляй!

Он еще немного повозился с коробкой, оттягивая удовольствие, затем повернул выключатель. Поверхность омута вздыбилась и задрожала, мы почувствовали толчок о дно вельбота. Через несколько секунд из глубин вырвался поток пены и пузырей, как будто кто-то по случайности вылил в омут тонну газировки.

– Дорогая, я бы советовал тебе надеть брюки от костюма, – сказал я, но она восприняла это лишь как повод обсудить обоснованность моего совета.

– Зачем, ведь вода теплая?

– А также перчатки и бахилы, – сказал я и принялся натягивать свой резиновый костюм. – Если трюм раскололся, мы уже в это ныряние сможем пробраться внутрь. Нам потребуется защита от заноз.

Наконец, мне удалось ее убедить, и она последовала моим советам, не задавая лишних вопросов. Я понимал, что мне придется еще долго обучать ее, а пока продолжал собирать остаток оборудования, необходимого для этого спуска. Взяв герметичный подводный фонарь, ломик и моток тонкой нейлоновой лески, я подождал, пока Шерри преодолеет трудности, возникшие, при протискивании бедер в узкий резиновый костюм с помощью преданного Анджело. Как только резиновые брюки были надеты и застегнуты, мы приготовились к спуску.

На полпути вниз, нам попалась первая мертвая рыба, всплывшая брюхом вверх из темных глубин. Затем их были сотни, убитых или раненых взрывом, всех размеров – от крошечных до огромных. Попадались окуни длиной в мою руку. Меня грызло раскаяние по поводу учиненной нами бойни, но я утешал себя тем, что я убил их меньше, чем крошка-тунец с синим плавником сожрет их за один день.

Мы спускались сквозь это подводное кладбище, свет мерцал, отраженный чешуей проплывающих мимо нас мертвых рыб, отчего они казались мне умирающими, мигающими звездами в неясном лазурном небе. На дне впадины было невозможно что-либо разглядеть – взрыв взбаламутил воду. В одном месте морской бамбук был будто скошен огромной косой, и мы нырнули туда.

Я сразу же увидел, что достиг задуманного. Взрыв выломал из трюма массивную пушку, будто больной зуб из челюсти палубы. Она свалилась на дно омута, окруженная мусором, снесенным вместе с ней. Верхняя часть люка была отбита взрывом, и в получившемся отверстии можно было встать во весь рост. Когда я посветил туда фонариком, то увидел лишь кромешную тьму, образованную грязью и взвешенными осколками. Я сгорал от нетерпения, отказываясь ждать, пока муть осядет, поэтому мы сразу же взялись за трюм. Я проверил хронометр и запасы воздуха, потом быстро рассчитал время работы под водой, учитывая предыдущие спуски, чтобы увеличить время на декомпрессию. Вышло, что мы сможем провести в трюме около семнадцати минут. Я подплыл к нему и засек время.

Вывороченная пушка послужила мне отличным якорем, к которому я привязал конец нейлонового шнура и вернулся к отверстию, разматывая его за собой. Мне понадобилось вытянуть Шерри из люка. За те несколько секунд, что я возился со шнуром, она успела почти полностью скрыться в темноте трюма. Я сделал ей сердитый знак уйти с дороги, но в ответ получил не весьма женственную комбинацию из пальцев и притворился, что не заметил. Проникнув в люк, я обнаружил, что видимость здесь, в этом густом супе, была около трех футов. Взрывы лишь частично удалили преграду позади того места, где лежала пушка. Там образовалась дыра, но чтобы пролезть внутрь, ее было необходимо расширить. С помощью ломика я отковырял кусок обшивки и обнаружил, что путь мне преграждает тяжелый пушечный лафет. Работа на месте недавнего взрыва – дело тонкое, так как неизвестно, от чего зависит равновесие всей массы. Малейшее его нарушение может сдвинуть целую гору, и на неудачника двинется настоящая лавина, все круша на своем пути.

Я работал медленно и осмотрительно, не обращая внимания на рывки шнура – таким образом Шерри сигнализировала мне свое нетерпение. Когда я вынырнул с куском отбитой обшивки, она взяла мою грифельную доску и нацарапала «Я меньше ростом!!», дважды подчеркнув слово «меньше», на тот случай, если я не замечу двойной восклицательный знак и подсунула дощечку мне прямо к носу. Я ответил ей в духе Черчилля ее же приветствием и вернулся в свою нору.

Я уже достаточно очистил место и разглядел, что единственной преградой осталась тяжелая деревянная балка лафета, которая свисала под каким-то пьяным углом, блокируя выход на пушечную палубу. Ломик был абсолютно неэффективен против этой массы, и я стоял перед выбором: либо оставить все как есть и вернуться на следующий день с новым зарядом, либо рискнуть.

По часам оказалось, что я работаю всего двенадцать минут. Наверно, я не слишком экономно расходовал воздух во время работы, но все же решил испытать судьбу. Я отдал фонарик и ломик Шерри, а сам осторожно пробрался в отверстие и подставил плечо под верхний конец лафета, шевеля ступнями в поисках устойчивого положения. Найдя его, я хорошенько вздохнул и начал приподниматься. Постепенно я напрягался все сильней, пока не толкнул лафет вверх, разгибая спину и ноги. Я чувствовал, как вены у меня на шее налились кровью, а глаза были готовы выскочить из орбит. Но мне не удалось ничего сдвинуть, и я, сделав еще один глубокий вздох, начал вторую попытку. Но этот раз я мгновенно послал весь свой вес на деревянную балку.

Она сдвинулась, и я оказался в положении Самсона, обрушившего храм себе на голову. Я потерял равновесие и упал навзничь под лавиной рушащихся обломков. Они валились на меня с треском и стоном, громыхая и подпрыгивая вокруг.

Когда наступила тишина, я оказался в кромешной тьме. Густой суп из взвешенных частиц совершенно не пропускал света. Я попытался пошевелиться, но обнаружил, что у меня придавлена нога. Меня пронзила холодная волна панического ужаса, и я, словно безумец, принялся вытаскивать ногу. Мне пришлось дернуть ногой с полдюжины раз, прежде чем до меня дошло, что я просто счастливчик, избежавший самого худшего. Лафет свалился в четверти дюйма от моей стопы, придавив только ласт. Я вытащил ногу из резиновой обувки, оставляя ее под грузом, и стал нащупывать путь наружу.

Шерри с нетерпением ждала новостей. Я вытер доску и написал: «Открыто!», подчеркнув слово дважды. Она показала пальцем на люк, прося разрешения войти туда, и я проверил время. У нас было еще две минуты, и я повел ее внутрь.

Даже освещая путь лучом фонаря, мы не могли, однако, видеть далее, чем на двадцать дюймов. Но и их было достаточно, чтобы найти проделанную мной дыру. Я едва смог протиснуться в нее, чуть не повредив свой акваланг и воздушную трубку. Я разматывал позади себя нейлоновый шнур, словно Тезей в лабиринте Минотавра, чтобы не потерять направления среди палуб и трапов «Света Зари». Шерри двигалась за мной вдоль шнура. Иногда я чувствовал ее прикосновение к моей ноге, когда она нащупывала путь.

Позади преграды вода немного прояснилась, и мы оказались в низкой широкой камере пушечной палубы. Здесь было таинственно и мрачно, вокруг нас были разбросаны предметы странных очертаний. Я разглядел другие лафеты, ядра, лежащие по одиночке или кучами по углам, разное снаряжение, проржавевшее за годы лежания в воде до неузнаваемости. Мы медленно двинулись внутрь, поднимая ластами донную муть. Здесь тоже плавали дохлые рыбы, хотя я заметил несколько красных крабов, что обитают в рифах. Они ползали вперевалочку, словно чудовищные пауки, в глубину корабля. По-видимому, им удалось уцелеть благодаря крепкому панцирю. Я поиграл лучом фонаря над головой в поисках входа на нижние палубы и в трюм. Так как корабль лежал вверх дном, мне пришлось сравнивать действительное положение его останков с тем, что пришлось в свое время изучить по рисункам.

Примерно в пятнадцати футах от того места, где мы вошли, я обнаружил лестницу, ведущую на бак. Это было квадратное отверстие над моей головой, и я поднялся к нему. Мои пузыри поднялись вверх серебристой струйкой и побежали вдоль балок и настила. Лестница прогнила и рассыпалась от первого же прикосновения. Ее куски повисли у меня вокруг головы, когда я пробивался на нижнюю палубу.

Это был длинный и узкий проход, ведущий к каютам пассажиров и офицерской столовой. Теснота, а с ней и атмосфера клаустрофобии, сразу же дали нам представление о том, в каких ужасных условиях, по всей видимости, жила команда фрегата. Я рискнул тихонько прокрасться вдоль прохода, привлеченный дверьми по обеим его сторонам – они будто обещали мне всевозможные чудесные открытия. Я устоял перед соблазном и проплыл вдоль длинной палубы, пока она внезапно не уперлась в толстую деревянную перегородку.

Это, должно быть, была внешняя стенка колодца, ведущего в передний отсек трюма. В этом месте он проникал через палубу и шел дальше, прямо в брюхо корабля. Удовлетворенный достигнутым успехом, я осветил фонариком циферблат часов и с чувством вины обнаружил, что мы проработали лишние четыре минуты. Каждая минута приближала нас к смертельной опасности пустых емкостей и коротких декомпрессионных передышек.

Я схватил Шерри за руку и дал ей сигнал опасности, проведя ладонью у горла, указав на часы. Она мгновенно все поняла и покорно следовала за мной во время долгого медленного похода назад вдоль спасительного шнура. Я уже начинал ощущать плохую работу дыхательного клапана. Емкости были почти пусты, и воздух поступал будто с неохотой.

Мы вышли наружу, и я проверил, чтобы Шерри не отплывала от меня, пока я смотрел вверх. От того, что я там увидел, у меня перехватило в горле дыхание, а в животе появилось теплое маслянистое ощущение, что возникает при сильном испуге.

Омут Пушечного Пролома превратился в кровавую арену. Привлеченные тоннами мертвой рыбы, убитой взрывом, глубоководные акулы появились там целыми стаями. Запах крови и плоти, а также возбужденное движение собратьев, которым, казалось, они заражали друг друга, привели их в дикое кровожадное безумие пожирания всех и вся.

Я мигом втянул Шерри назад в люк. Из этого укрытия мы выглядывали вверх, где на фоне освещенной поверхности мелькали огромные стремительные силуэты. Среди косяков более мелких акул, там было не менее двух дюжин уродливых созданий, известных на острове как альбакорская акула. Это были бочкообразные крупные рыбины с тупыми рылами и будто в насмешке открытой пастью. Они крутились по омуту, образуя гигантскую карусель. Акулы помахивали хвостами и, открыв рот, автоматически заглатывали куски кровавого мяса. Я знал, что это глупые, жадные животные, которых легко отпугнуть, если только они не впали в безумие пожирания. Но сейчас, придя в возбуждение, они стали опасны. И все же, я рискнул бы подниматься вверх, делая остановки для декомпрессии, если бы дело было только в них.

Меня привели в ужас два других извивающихся силуэта, которые в безумии кружились по омуту, двигаясь при помощи мощного, раздвоенного, будто у ласточки, хвоста. Они изгибались так, что почти касались его носом, а затем устремлялись вперед с силой и красотой парящего орла. Когда один из них остановился, чтобы проглотить добычу, он открыл похожий на полумесяц рот, обнажая несколько рядов зубов, торчащих как иглы дикобраза, и бросился вперед.

Эта была пара, каждый в длину от кончика носа до хвоста около двенадцати футов, с сильным торчащим спинным плавником, длиной с человеческую руку. Спины у них были темно-синие, а животы ослепительно белые, кончики хвостов и плавников окрашены в черный цвет. Такие могли за один раз перекусить человека пополам и не подавившись проглотить куски.

Один из них заметил нас, сидящих, съежившись, в люке, резко развернулся и нырнул, застыв всего в нескольких футах над нами. Пришлось забиться глубже в люк, откуда нам были видны лишь длинные трубки его репродуктивных органов.

Это были смертельно опасные белые акулы-убийцы – самые страшные из созданий обитавших в море. Я понимал, что попытка всплыть, делая остановки для декомпрессии с ограниченным запасом воздуха и в полной беззащитности, будет означать для нас верную смерть.

Если бы я мог доставить Шерри на поверхность целой и невредимой, я бы пошел на риск, который в любой другой ситуации был бы чистым безумием. Я быстро нацарапал на доске: «Оставайся на месте. Я буду всплывать за ружьем и воздухом».

Она прочитала послание и отрицательно покачала головой, делая мне запрещающие знаки, но я уже отстегнул ремни акваланга, сделал последний глубокий вздох и передал ей в руки мои воздушные емкости. Сняв пояс с грузом, чтобы добавить себе плавучести, я спрятался за днищем корабля и быстро поплыл к основанию утеса.

Я отдал Шерри весь оставшийся запас воздуха – его хватит минут на пять—шесть если расходовать экономно. И теперь только с тем воздухом, что остался у меня в легких, мне предстояло проплыть вверх через омут и достичь поверхности.

Я подплыл к самой скале и стал подниматься почти касаясь стены кораллов, в надежде, что мой темный костюм сольется с их тенью. Я поднимался спиной к кораллам, лицом к омуту, где все еще кружились огромные зловещие тени. Поднявшись футов на двадцать, мне стало ясно, что воздух в легких уже начинал иссякать, вырываясь наружу, по мере того, как давление воды уменьшалось. Я не мог удержать его, иначе бы он разорвал мне легкие. Я приоткрыл рот, выпуская воздух тонкой струйкой. Эта серебристая вереница пузырей мгновенно привлекла одну из акул-убийц. Она перевернулась, ударив хвостом, и метнулась ко мне через весь омут. Она шла прямо на меня.

В отчаянии я бросил взгляд на скалу и в шести футах выше меня заметил небольшое углубление, образованное в сгнившем коралле. Я нырнул в него в то мгновение, когда акула пронеслась мимо меня. Она развернулась, приготовясь к повторной атаке, а я глубже забился в свое мелкое укрытие. Акула потеряла ко мне интерес и кинулась, чтобы проглотить мертвую рыбину, конвульсивно проталкивая ее себе в брюхо.

Мои легкие пульсировали, требуя кислорода, так как тот, что был в них, уже был поглощен кровью, и в ней начал скапливаться углекислый газ. Скоро я потеряю сознание от удушья. Я остановил свое укрытие и, двигаясь вдоль стены, изо всех сил работал своим единственным ластом. Как бы мне сейчас пригодился второй, который пришлось оставить в капкане, зажатым лафетом.

Мне снова во время подъема пришлось выпустить струйку воздуха. Я знал, что давление азота в моих сосудах также изменяется слишком быстро, и вскоре газ начнет пузыриться, превращая мою кровь в некое подобие шампанского.

Надо мной располагалось серебристое дрожащее зеркало поверхности и черное сигарообразное днище вельбота, повисшее в нем. Я поднимался быстро, но еще раз кинул взгляд в глубину. Далеко внизу было видно мельтешение акульих тел. Видимо, к моему счастью, меня не заметили. Мои легкие горели, требуя хотя бы глотка воздуха, кровь стучала в висках. Я решил оторваться от спасительной тени кораллов и переплыть омут.

Я оттолкнулся и бросился к вельботу, который висел в ста футах от рифа. На полпути я глянул вниз и увидел, что одна из белых убийц заметила меня и начала погоню. Она неслась из глубины на невиданной скорости, но страх только прибавил мне сил, гнал меня все быстрей к поверхности и вельботу.

Я смотрел вниз, наблюдая приближение акулы. Казалось, она росла прямо на глазах, надвигаясь на меня. Я живо запомнил каждую деталь происшедшего в эти решающие мгновения, увидел тупое рыло с узкими прорезями ноздрей, золотистые глаза с черными зрачками, пронзительные, словно наконечники стрел, широкую синюю спину, посередине которой торчал, подобно секире, высокий плавник.

Я вырвался на поверхность с такой скоростью, что, вынырнув до самой талии, перевернулся в воздухе и здоровой рукой ухватился за борт вельбота. Я что было сил сделал рывок вверх и, прижав колени к подбородку, бросился в вельбот. В то же мгновение акула кинулась на меня взорвав брызгами поверхность омута, и я почувствовал, как ее шершавая кожа коснулась моей ноги, когда она пронеслась мимо. В ту же минуту раздался оглушающий удар о днище вельбота. Я увидел перепуганные лица Чабби и Анджело. Лодка приподнялась и дико закачалась. Мои судорожные движения сбили акулу с толку, и вместо моей ноги, она ударила носом в днище. Теперь, все еще отчаянно брыкаясь, я перебрался через борт и упал на дно вельбота. Акула снова столкнулась с его корпусом, пролетев мимо меня на расстоянии нескольких миллиметров. Я лежал, жадно глотая воздух горящими легкими. От этого я почувствовал головокружение и слабость, будто от хорошего вина. Чабби прокричал: «А где мисс Шерри? Этот Джонни-Задери-Хвост, он что, проглотил ее?» Я перекатился на спину, тяжело дыша, и почти рыдал, глотая драгоценный воздух.

– Утихомирься, – выдохнул я. – Шерри ждет среди обломков. Ей нужен воздух.

Чабби прыжком кинулся на нос вельбота и принес завернутые в брезент бутыли с воздухом. В трудные минуты это именно тот человек, который готов о вас позаботиться.

– Анджело, – проворчал Чабби. – Приготовь пилюли для Джонни.

Это была упаковка ацетата меди, средства для отпугивания акул, которое я заказал из американского каталога спортивных принадлежностей. Чабби относился к ним с глубочайшим и непреодолимым презрением.

– Проверим на деле, на что годятся эти новомодные штучки.

Я сделал глубокий вздох, чтобы подняться с пола, и сказал Чабби:

– У нас трудности. Там этих Джонни – полный омут, и среди них два самых вредных Задери-Хвоста. Этот, что напал на меня, и еще другой.

Чабби хмурился, прикручивая дыхательный клапан к новым емкостям.

– Харри, ты прямо так и всплыл?

Я кивнул:

– Я оставил свой воздух Шерри. Она ждет там, внизу.

– И ты опять собираешься вниз? – он смотрел на меня, и в его глазах была нескрываемая тревога.

– Да, – ответил я, с трудом добравшись до ящика со снастями, и поднял крышку. – Я должен снова как можно скорее спуститься вниз – мне надо уравновесить давление в крови, пока она не начала пузыриться.

Я выбрал несколько наконечников с взрывчаткой себе для копья. Их было двенадцать, но не помешало бы еще несколько. Я привязывал их к бедру. Каждый наконечник привинчивался к острию десятифунтового копья из нержавеющей стали и содержал заряд, равный патрону ружья. Выстрел производился нажатием курка на рукоятке копья. Это было эффективное средство защиты от акул.

Чабби повесил мне на спину баллоны с воздухом и застегнул ремни, а Анджело, опустившись на колени, укрепил перфорированные упаковки с репеллентом у меня на лодыжках.

– Мне нужен еще один пояс с грузом, – сказал я. – К тому же, я потерял один ласт. Там есть запасная пара в…

Я не договорил. Жгучая боль пронзила локоть моей больной руки. Она была настолько нестерпимой, что я закричал. Мою руку свело судорогой, и она резко согнулась в суставе, как лезвие перочинного ножа. Это была непроизвольная реакция – пузыри в крови давили на нервные окончания и связки.

– Его ломает, – прорычал Чабби. – Дева Мария, его ломает! – Он прыжком кинулся к моторам и завел их, чтобы подвезти меня ближе к рифу. – Живее, Анджело, – кричал он. – Нам надо поскорее отправить его вниз!

Боль снова атаковала меня. На этот раз жгучая ломота охватила мне правую ногу, и я захныкал, как ребенок. Анджело пристегнул на мне грузовой пояс и надел на онемевшую ногу ласт. Чабби вырубил мотор, и мы подошли к самому рифу. Затем он пробрался назад ко мне, нагнулся и помог вставить мне в рот дыхательную трубку, открыв вентили воздушных емкостей.

– О’кей? – спросил он. Я сделал вздох и кивнул.

Чабби перегнулся через борт, кинул взгляд в глубину и проворчал:

– О’кей, Джонни-Задери-Хвост куда-то пропал.

Он поднял меня, как ребенка, ведь я не мог воспользоваться одной рукой и ногой, и опустил в воду между лодкой и рифом. Анджело прицепил мне к поясу запасной акваланг для Шерри, а затем протянул десятифутовое копье. Я молил бога, чтобы его не уронить.

– Ты обязан вызволить мисс Шерри, – сказал Чабби, а я неуклюже перевернулся и, работая одной ногой, начал погружаться в глубь.

Даже испытывая адские муки агонии, я прежде всего остерегался встречи со зловещим силуэтом белых убийц. Я заметил одну из них, но она была далеко внизу, посреди стаи альбакорских акул. Прижавшись к спасительному рифу, я, брыкаясь и извиваясь, двигался вниз, как искалеченный водяной жук. В тридцати футах от поверхности боль начала отступать. Усилившееся давление воды уменьшило размеры пузырей в моих сосудах, конечности выпрямились, и я заработал ими. Я стал погружаться быстрей, ощутив благословенное облегчение. Ко мне возвращались мужество и уверенность, вытесняя первоначальное отчаяние. У меня были воздух и оружие. Теперь я мог постоять за себя.

Я погрузился на девяносто футов и уже мог различить дно. Я увидел, как из неясной глубины поднимается струйка пузырьков и несказанно обрадовался. Шерри продолжала дышать, и у меня был для нее новый, полностью заряженный акваланг. Мне оставалось только доставить его ей.

Одна из толстых уродливых альбакорских акул заметила меня, когда я торопился вдоль темной скалы, и повернулась. Уже до самого горла напиханная добычей, но так и не утолившая голода, она подплыла ко мне, отвратительно ухмыляясь и размахивая широкой лопастью хвоста.

Я, попятившись, прижался к скале и повернулся лицом к неприятелю. Я протянул ему навстречу копье с взрывающимся наконечником, а когда греб ластами, таблетки репеллента, растворяясь потоками синей краски, укутали меня плотным клубящимся облаком. Акула приблизилась ко мне, и я прицелился ей прямо в нос, но как только ее достигло облако синей краски, она развернулась, хлопая хвостом от отвращения и шока. Ацетат меди жег ей глаза и жабры, и она поспешно удалилась.

– Ты был неправ, Чабби Эндрюс, – подумал я. – Они действуют.

Я снова поплыл вниз, почти до самых верхушек бамбука, и даже разглядел Шерри. Она сидела, сжавшись в комок в отверстии люка и наблюдала за мной. Она до конца использовала свой баллон и дышала из моего. Но струйка пузырьков была редкой и тонкой, и было легко догадаться, что воздуха оставалось лишь на несколько секунд. Я был готов бросится к ней, но ее отчаянный жест остановил меня. Я повернулся и увидел белого убийцу, летящего ко мне наподобие длинной синей торпеды. Акула почти касалась верхушек бамбука, и из одного угла ее пасти свисали истерзанные куски мяса. Она широко раскрыла пасть, чтобы заглотить лакомство, отчего ряды ее зубов сверкнули белым, словно лепестки какого-то жуткого цветка. Когда она двинулась на меня, я повернулся к ней, одновременно откинувшись назад и брыкаясь ластами ей в нос. Между нами образовалась плотная преграда синей краски. С помощью мощных ударов хвоста, она сделала последний рывок на несколько ярдов, но, наткнувшись на клубы синего облака, резко развернулась и поспешила прочь.

Она прошла так близко от меня, что хвостом задела меня по плечу, отчего я полетел вверх тормашками. На минуту я потерял ориентацию но, когда вновь вернул себе равновесие и испуганно огляделся по сторонам, увидел, что акула все еще кружится вокруг меня. Она проплывала мимо меня на расстоянии сорока футов, напоминая длинный боевой эсминец, а синева ее кожи казалась ярче самого неба. Было невозможно себе представить, что эти рыбы вырастают до вдвое больших размеров. Эта была еще ребенком, и я был благодарен судьбе за одно это.

Внезапно, мое тонкое копье, на которое я возлагал столько надежд, показалось мне совершенно ненужным. Акула смотрела на меня безжалостным взглядом желтых глаз, иногда сардонически подмигивая движением мигательной мембраны, а затем недвусмысленно разинула пасть, словно предвкушая поглощение моей плоти.

Она продолжала бешено кружиться вокруг меня, и мне, стоящему в центре, приходилось поворачиваться вслед за ней, беспомощно шлепая ластами, чтобы угнаться за ее плавными скользящими движениями. Повернувшись, я отстегнул от пояса запасной акваланг и повесил его за ремни себе на левое плечо, словно щит римского легионера. Я зажал рукоять копья подмышкой, пытаясь держать его нацеленным на кружащего монстра. По всему телу я ощущал легкую щекотку адреналина в крови, отчего обострились все мои чувства – странное ощущение смешанного с удовольствием страха, к которому некоторые легко привыкают.

Каждая деталь этого холодного убийцы запечатлелась у меня в памяти, от нежно пульсирующих жабр позади головы – до длинных, тянущихся за акулой, присосавшись к ее широкому белому брюху, рыб «ремора». Если бы я попал ей в нос копьем, это бы лишь вселило в нее большую ярость. Моим единственным спасением было пробить ей мозг. Я уловил момент, когда акула, движимая голодом и злостью, преодолела свое отвращение к синей завесе репеллента. Хвост, ее, казалось, напрягся, сделав несколько быстрых ударов, отчего скорость движения рыбы моментально возросла.

Я приготовился к обороне, приподняв запасной акваланг. Акула резко развернулась, разомкнув круг движений и ринулась на меня. Я увидел бездонную пропасть ее глотки, ряды отточенных зубов и в момент атаки бросил двойные емкости акваланга прямо в пасть рыбе. Акула тут же сомкнула челюсти на фальшивой добыче, вырвав у меня из рук ремни, отчего я потерял равновесие и был отброшен в сторону, как лист ветром. Я снова собрался с духом, завертел головой в разные стороны и увидел белого убийцу в двадцати футах от себя. Она двигалась не спеша, стараясь разгрызть стальные емкости, будто щенок, жующий тапок.

Акула трясла головой – инстинктивное движение, с помощью которого она отрывает куски мяса от жертвы. Но сейчас ей удавалось лишь нанести глубокие царапины на окрашенной поверхности баллонов. Это был мой шанс – мой первый и последний шанс.

С силой оттолкнувшись, я поднялся вверх над широкой синей спиной, почти коснувшись высокого плавника, и стал опускаться вниз, целясь в слепое пятно рыбы, как пилот, идущий на таран. Я вытянул руку с копьем вперед и крепко прижал наконечник к изогнутому голубому черепу, прямо между немигающих холодных желтых глаз, и нажал пружинный курок на рукоятке копья. Раздался треск выстрела, отдаваясь в барабанных перепонках, и копье подпрыгнуло у меня в руке. Белая акула приподнялась на хвосте, как испуганная лошадь, и вновь меня отбросило в сторону силой ее тела. Однако я тотчас пришел в себя, и стал наблюдать дикую агонию акулы. Мышцы под гладкой кожей начали беспорядочно дергаться и сокращаться: теряя управление мозга, акула вертелась и ныряла, перекатываясь, будто в истерике, на спину, стремительно бросаясь носом на каменистое дно омута, а затем, встав на хвост, принялась описывать бесцельные параболы сквозь бледно-голубые воды.

Все еще наблюдая за ней и держась на почтительном расстоянии, я открутил использованную боеголовку и заменил новой. В зубах у акулы все еще был зажат запасной акваланг Шерри. Я не мог его там бросить. Я устало следил за резкими, непредсказуемыми маневрами акулы, и, когда она, наконец, зависла носом вниз, будто подвешенная за широкие лопатки хвоста, я приблизился к ней и прижал взрывной заряд к ее голове, крепко держа его напротив черепной коробки. Вся мощь заряда должна передаться прямо в ее крошечный мозг. Я выстрелил. Оглушающий треск отозвался у меня в ушах, а акула застыла на месте. Она больше не пошевелилась, но в этом мертвом оцепенении медленно перевернулась и начала опускаться на дно впадины. Я кинулся к ней и с трудом вытащил у нее из пасти поврежденный акваланг. Шланги были изорваны акульими зубами в клочья, но сами баллоны только сильно поцарапаны.

Неся акваланг, я устремился сквозь верхушки бамбука к обломкам корабля. Но пузырьков, выходящих из люка, уже не было. Когда я подплыл ближе, я увидел, что Шерри отбросила последний использованный акваланг. Баллоны были пусты и она медленно умирала. Даже страх медленного удушья не заставил ее совершить самоубийственную попытку всплыть на поверхность. Она ждала меня, умирала, но верила мне.

Я опустился возле Шерри, вытащил свою дыхательную трубку и предложил ей. Ее движения были медленными и лишены координации. Трубка выскользнула у нее из рук и всплыла вверх, выпуская поток воздуха. Я схватил ее и засунул Шерри в рот, придерживая ее там рукой, а сам опустил ниже, чтобы воздух поступал более свободно. Шерри начала дышать. Ее грудь поднималась и опускалась от долгих глубоких затяжек ценнейшего газа, и почти мгновенно к ней стали возвращаться силы и настойчивость. Обрадованный, я принялся откручивать дыхательный клапан от пустого акваланга, чтобы переставить его на тот, что был поврежден акулой. Я подышал из него с полминуты, а затем надел на спину Шерри, взяв у нее свою дыхательную трубку.

Теперь у нас было достаточно воздуха, чтобы медленно подниматься вверх, делая долгие остановки для декомпрессии.

Я опустился на колени, повернувшись лицом к люку и Шерри. Она улыбнулась мне с трубкой во рту и высоко подняла большой палец. Я ответил ей тем же. Все о’кей, подумал я, и открутил использованную боеголовку с конца копья, чтобы заменить ее новой из связки на моем бедре, а затем еще раз выглянул из укрытия, чтобы осмотреть омут.

Запас мертвой рыбы иссяк, и акулы, кажется, уплыли в разные стороны. Я увидел две или три несимпатичные особи, которые все еще сновали в подкрашенной воде, но их жадность была на исходе. Они кружились как-то лениво, и я был рад, что мне придется подниматься с Шерри в спокойной обстановке.

Я потянулся к ее руке, и был удивлен, когда она показалась мне маленькой и холодной в моей ладони. Но Шерри ответила на мое пожатие. Я показал пальцем вверх, и она кивнула. Я первым выплыл наружу из люка, затем мы проскользнули по дну вдоль днища судна и под бамбуковым зонтиком быстро добрались под прикрытие рифа. Бок о бок, все еще держась за руки, спиной к скале, мы медленно поднимались из омута. Стало светлее, и, взглянув вверх, увидел высоко над нами вельбот. Я воспрял духом.

На глубине шестидесяти футов, я приостановился, чтобы начать декомпрессию. Толстая альбакорская акула, вся пегая от пятен, как свинья, проплыла мимо нас, не обращая внимания. Я опустил копье, когда она скрылась в туманной дали. Мы медленно поднялись к следующей остановке на глубине сорока футов, где задержались на две минуты, чтобы из нашей крови через легкие постепенно выходил азот. Затем, через двадцать футов, остановились еще раз. Я вглядывался в лицо Шерри сквозь стекло маски, и она в ответ пристально смотрела на меня. Было заметно, что к ней возвращаются бесстрашие и готовность к риску. Пока все шло гладко. Мы были почти что дома, попивая виски – оставалась лишь сущая ерунда, минут двенадцать.

Вельбот был так близко, что, казалось, я могу задеть его копьем. Можно было различить лица Чабби и Анджело. Они свесились с лодки, с нетерпением вглядываясь в глубину в ожидании нашего появления. Я отвернулся от них, чтобы еще раз пристально окинуть взглядом пространство вокруг нас. Почти краем глаза я заметил в глубине какое-то движение, там, где вода казалась сплошной синей стеной. Это была едва уловимая тень, которая появилась и исчезла, прежде чем я успел толком заметить ее, но я тотчас ощутил, как ко мне возвращается нехорошее предчувствие и страх.

Я повис в воде, вглядываясь и ожидая. Последние несколько минут тянулись для меня медленным ходом покалеченных насекомых. Тень промелькнула снова, на этот раз совсем четко. Быстрое, нацеленное движение не оставляло сомнений в том, что это не кто иной, как альбакорская акула. Она отличалась от предшественницы, как вышедший на охоту лев отличается от рыскающей во тьме вокруг костра гиены.

Внезапно, сквозь голубую туманную завесу воды выплыла вторая акула-убийца. Она шла быстро и сосредоточенно, проплыв в пятидесяти футах от нас. Казалось, она нас даже не заметила, и почти скрылась из поля зрения, но затем резко развернулась и снова проплыла мимо будто животное в клетке, снующее взад и вперед вдоль прутьев. Шерри прижалась ко мне, но я освободил руку от ее цепкой хватки. Теперь мне требовались обе мои руки.

Приблизившись к нам снова, акула изменила тактику движений и начала описывать широкие круги, которые всегда предшествуют атаке. Она все двигалась и двигалась по кругу, не спуская с нас жадного взгляда своих бледно-желтых глаз. Внезапно мое внимание было отвлечено тем, что на нас с высоты начали опускаться около дюжины синих пластмассовых контейнеров с репеллентом. Предчувствуя наши трудности, Чабби, должно быть, вывалил за борт содержимое целого ящика. Один из них проплыл достаточно близко, чтобы я мог схватить его и передать Шерри. У нее в руке он задымился голубой краской, и я переключил внимание снова на акулу. Та слегка отпрянула от синего дыма, но продолжала выписывать быстрые круги, ухмыляясь своим отвратительным ртом.

Я бросил взгляд на часы. Еще три минуты для большей безопасности, но уже можно было рискнуть отправить Шерри вперед одну. В отличие от меня, в ее крови азот не закипал, и через минуту она уже могла бы прийти в себя.

Акула сужала круги, с тупой настойчивостью приближаясь к нам близко, так близко, что я уже мог заглянуть в ее черные колючие зрачки и прочесть в них ее намерения. Я снова взглянул на часы. Акула действовала, будто по графику, но все же я решил послать Шерри наверх. Я шлепнул ее по плечу и с настойчивостью указал на поверхность. Она замерла в нерешительности, но я шлепнул ее снова и повторил указующий жест. Она начала подъем, медленно, совсем медленно, как и полагалось, и ее ноги двигались соблазнительно. Акула оставила меня и стала методично подниматься вслед за Шерри. Шерри заметила убийцу и прибавила скорость, а акула принялась сужать круги. Теперь я был под ними обеими, и быстро подгреб к тому месту, где акула приготовилась застыть за несколько мгновений до атаки.

Я был прямо под ней, когда она развернулась, чтобы кинуться на Шерри. Я вытянул руку, прижал кончик копья с зарядом к мягкому отвратительному горлу и нажал спуск. Я увидел, как заряд пронзил белое мясо, и акула попятилась от нас, конвульсивно хлопая хвостом. Она рванулась вверх, выпрыгнув всем телом из воды, а затем рухнула вниз, в окружении фонтана брызг. Она тотчас в безумии завертелась на месте, будто преследуемая роем пчел. Ее рот ритмично то открывался, то захлопывался. Мучимый ужасной тревогой, я наблюдал, как Шерри, изо всех сил стараясь не выказывать страха, неторопливо поднимается вверх к вельботу. В воду опустилась пара огромных коричневых лап навстречу Шерри. Пока я наблюдая, она подплыла к ним. Коричневые пальцы сомкнулись на ней, как клещи, и чудовищная сила вытащила ее из воды.

Теперь я мог сосредоточиться на собственной безопасности, прежде чем следовать за Шерри. Акула, казалось, пришла в себя после действия заряда и вместо безумного вращения, снова принялась описывать знакомые мне зловещие круги. Она начала с широких заходов, постепенно сужая их. Я посмотрел на часы и увидел, что наконец-то могу начинать последнюю стадию подъема.

Я медленно поплыл вверх. Агония судорог все еще была свежа в моей памяти, но акула-убийца наступала все ближе и ближе.

За десять футов от дна вельбота я снова остановился. Акула тоже действовала осмотрительно, видимо, помня недавний удар в горло. Она прекратила кружение и застыла на месте, будто опершись на крылья грудных плавников. Мы смотрели друг на друга с расстояния в пятнадцать футов, и я чувствовал, как это огромное синее чудовище напряглось для финальной атаки. Я вытянул руку с копьем и осторожно, чтобы не спровоцировать акулу, подкрался к ней ближе, пока заряд не оказался в дюйме от узких прорезей ее ноздрей в нижней части носа. Я нажал спуск, и акула отскочила назад, почувствовав шок заряда. Затем она в бешенстве описала широкую дугу, а я бросил копье и сделал рывок к поверхности. Подобно раненому льву, которого полученные раны заставляют бороться еще отчаяннее, акула пришла в ярость и устремилась на меня, жадно раскрыв пасть, огромная, как синяя гора. Я знал, что на этот раз ее остановит только смерть.

Достигнув поверхности, я увидел, что Чабби уже ждет меня. Его коричневые пальцы свисали в воду, как гроздь бананов, и в этот момент моя любовь к нему была безгранична. Я поднял руку над головой, предлагая ее Чабби. В те мгновения, когда акула бросилась, чтобы преодолеть последние несколько футов, что разделяли нас, я почувствовал, как пальцы Чабби сомкнулись у меня на запястьях. Затем вода вокруг меня взорвалась брызгами. Чабби изо всех сил тянул меня за руку, а вокруг колыхалась взбудораженная акулой вода. В следующее мгновение я лежал на спине на палубе вельбота, вытащенный прямо из-под носа ужасного животного.

– Какие у тебя милые ручные создания, Харри! – стараясь ничем не выдать своих настоящих чувств, спокойно произнес Чабби.

Я обернулся к Шерри. «А ты о’кей?» – крикнул я, увидев, что она все еще мокрая и бледная, сидит на корме. Она кивнула. Я сомневался, что она была в силах заговорить. Мигом отстегнув ремни акваланга, я сбросил с себя тяжелые баллоны.

– Чабби, приготовь-ка нам что-нибудь сильнодействующее, – крикнул я, снимая маску и ласты, и вглядываясь в воду за бортом вельбота.

Акула все еще вертелась поблизости, описывая в ярости круги вокруг лодки. Она поднялась близко к поверхности, и ее спинной плавник полностью торчал из воды. Я знал, что она без труда может пробить обшивку нашего вельбота.

– Боже мой, Харри, какая она отвратительная, – наконец обрела дар речи Шерри, и мне было понятно, что она чувствует. Я ненавидел отвратительную рыбу еще больше после пережитого, но мне надо было отвлечь ее от прямой атаки.

– Анджело, дай-ка мне нашу мурену и нож! – крикнул я, и он протянул мне холодное склизкое тело. Я отрезал от него десятифунтовый кусок и бросил в омут.

Акула развернулась, чтобы схватить добычу. Она мгновенно проглотила предложенный ей кусок, задев при этом вельбот. Лодка и мы в ней закачалась из стороны в сторону.

– Поторопись, Чабби! – закричал я и подкормил акулу еще одним куском. Она приняла его с готовностью голодной собаки, метнувшись под днище вельбота и толкнув нас снова. Вельбот резко покачнулся, так что Шерри взвизгнула и вцепилась в борт.

– Готово! – крикнул Чабби, и я протянул ему кусок мурены длиной около двух футов. Брюшная полость рыбы была раскрыта, будто сумка.

– Положи внутрь заряд и привяжи его там, – посоветовал я ему, но он только усмехнулся.

– Эй, Харри, а мне это нравится!

Я прикармливал акулу ломтиками мурены, а Чабби аккуратно начинял взрывчаткой кусок рыбы, к которому была прикреплена изолированная медная проволока. Он протянул мне устройство.

– Присоедини все это к цепи, – сказал я, намотав десятки витков себе на руку.

– К залпу готов! – осклабился Чабби, и я бросил нашпигованный взрывчаткой кусок мурены навстречу акуле. Она стремительно бросилась к нему, блестя синей спиной из воды, и проглотила наживку. Одновременно провод начал разматываться, и я добавил ему длины, отмотав с катушки.

– Пусть заглотит, как следует, – сказал я, и Чабби закивал со счастливым видом. – О’кей, Чабби, разнеси-ка эту сволочь к чертовой матери, – свирепо произнес я, когда рыба снова подошла к поверхности и описала вокруг нас новую дугу. Из угла ее серповидного рта тянулась медная проволока.

Чабби соединил цепь, и акула взорвалась розовым фонтаном, будто лопнул гигантский арбуз. Ее бледная кровь смешалась с ее более бледной плотью и багровым содержимым ее брюха, и все это взлетело футов на пятьдесят в воздух, обрызгивая поверхность воды и вельбот. Разбитая на куски туша плавала подобно кровоточащему бревну, а затем, перевернувшись, начала тонуть.

– Прощай, Джонни-Задери-Хвост! – прогудел Анджело, а Чабби улыбался как херувим.

– Давайте возвращаться, – сказал я. Океанский прилив уже начинал бить через риф, и мне казалась, что меня вырвет.

Однако, мое недомогание чудодейственным образом поддалось лечению глотком «Чивас Регал», хотя его и пришлось пить из эмалированной кружки. Позже в пещере, Шерри сказала: «Я полагаю, ты ждешь, что я поблагодарю тебя за спасение, и прочую чушь?» Я улыбнулся ей и развел руками: «Нет, дорогая, просто продемонстрируй мне свою благодарность». Что она и сделала. После этого меня уже не беспокоили дурные сны, и я спал совершенно опустошенный телом и духом.

Мне кажется, все мы начинали относиться к омуту в Пушечном Рифе с суеверным страхом. Казалось, цепь злоключений и неурядиц, которая преследовала нас, была проявлением чьей-то злой воли. Казалось, будто с каждым новым разом, когда мы возвращались в омут, он становился все более зловещим и вокруг него нарастало гнетущее напряжение.

– Я знаю, что ты думаешь, – сказала Шерри, смеясь, но это не прозвучало шуткой. – По-моему, души убитых могольских принцев последовали за сокровищем, чтобы охранять его.

Даже в ярком солнечном свете безоблачного утра я видел выражение лиц Чабби Анджело.

– Я думаю, что их души вселились в каждого из этих Джонни-Задери-Хвост, которых мы вчера прихлопнули.

Выражение лица Чабби стало таким, словно он позавтракал дюжиной протухших устриц. Он побледнел до воскового желто-коричневого оттенка, и я заметил, как он скрестил пальцы от сглаза.

– Мисс Шерри, – строго произнес Анджело. – Нельзя говорить такое.

У него на руках выступила гусиная кожа. И его, и Чабби, начали преследовать духи.

– Да, прекрати, – согласился я.

– Но ведь это шутка! – слабо возразила Шерри.

– Хороши шуточки, – сказал я. – Ты нас просто убила на месте.

Мы все молчали, пока шли по проходу, до тех пор, пока не вышли в спокойные, защищенные рифом воды омута. Я сидел на носу, и когда все трое взглянули на меня, я понял, что кризис их духа в моих руках.

– Я буду нырять один, – объявил я, и услышал вздох облегчения.

– И я с тобой, – предложила Шерри, без энтузиазма.

– Попозже, – согласился я. – Сначала я должен проверить, как там на счет этих Джонни, и заодно подниму оборудование, что мы вчера потеряли.

Я начал медленное погружение. Сначала минут пять повисел под вельботом, вглядываясь в глубину омута, не мелькнут ли зловещие тени, и лишь затем спокойно пошел вниз.

В глубине было холодно и страшновато, но я заметил, что ночной прилив прочистил омут и смыл в море всю падаль и кровь, которая привлекла стаю акул в предыдущий день. Громадных акульих туш тоже не было видно. Единственные рыбы, что попадались мне навстречу, были многочисленные стайки сверкающих обитательниц кораллов. Блеск серебра из глубин привел меня к брошенному в спешке копью. Кроме того, я отыскал пустые акваланги и поврежденный дыхательный клапан.

Я всплыл с моими находками, и впервые в течение дня лица моей команды озарились улыбками. Я объявил, что в омуте никого нет.

– Все в порядке! – я решил сыграть на подъеме их духа. – И сегодня мы с вами расколем этот орешек.

– Ты пойдешь внутрь через трюм? – спросил Чабби.

– Я уже думал об этом, Чабби, но по-моему, для этого понадобилась бы парочка крупных зарядов. Мне кажется, лучше проникнуть внутрь с пассажирской палубы через колодец. – По мере объяснения, я делал для них наброски на доске. – Груз по всей видимости сдвинулся, он должен лежать грудой сразу за перегородкой, и как только мы ее разломаем, то сможем вытащить его вещь за вещью в проход.

– Оттуда далеко будет до люка, – Чабби задрал фуражку и в задумчивости потирал лысину.

– Я сделаю небольшой подъемный блок у лестницы на пушечную палубу и другой у люка.

– Слишком много работы, – произнес Чабби печально.

– Впервые ты со мной согласен, а то я начал волноваться, что я не прав.

– Я этого не говорил, – холодно ответил Чабби. – Просто я сказал, что это потребует много работы. Ты же не позволишь мисс Шерри волочить груз, или можешь?

– Нет, – согласился я. – Нам нужен кто-то помясистее, – и я ткнул пальцем в огромное упругое пузо.

– Так я и думал, – грустно отозвался Чабби. – Мне что, уже одеваться?

– Нет, – остановил я его. – Шерри может сейчас спуститься со мной, чтобы установить заряды. – Мне хотелось проверить ее нервы после кошмаров предыдущего дня. – Мы взорвем колодец и отправимся домой. Не будем на этот раз работать сразу после взрыва. Надо подождать, пока прилив очистит омут от мертвой рыбы, прежде чем спускаться туда. Я не хочу повторения вчерашнего.

Мы вползли в люк и проследовали вдоль нейлонового шнура, оставленного накануне, через пушечную палубу, затем по трапу на пассажирскую палубу и далее вдоль темного узкого тоннеля до тупика у стенки переднего колодца. Пока Шерри светила мне фонариком, я начал сверлить отверстия в перегородке захваченным с поверхности инструментом. Было очень неудобно работать без опоры, однако первые полтора дюйма дались без труда. Этот слой дерева давно прогнил, став мягким как пробка, но за ним я наткнулся на твердую, как железо, обивку из дуба, и мне пришлось остановить эту затею. Мне не удалось положить заряды в приготовленные для этого гнезда, поэтому мне теперь был необходим более мощный заряд, чем я того желал. Кроме того, я вынужден был полагаться на эффект тоннеля, когда от вторичного удара панели прогнутся внутрь. Я взял шесть с половиной стержней гелигнита, положил их по углам и в центре перегородки, прикрепив болтами, которые загнал в дерево молотком.

На подготовку взрыва у меня ушло около получаса, и я с облегчением покинул место своего заточения в старом трюме и поднялся сквозь прозрачную воду к серебристой поверхности, протягивая за собой провод.

Чабби произвел взрыв, пока мы снимали с себя снаряжение. Шум был приглушен трюмом корабля, поэтому мы его почти не ощутили. Мы сразу ушли из омута и возвращались домой, воодушевленные перспективой провести день в полном безделье, ожидая, пока прилив очистит омут от мертвой рыбы.

После полудня мы с Шерри отправились на пикник к южной оконечности острова. Мы захватили с собой оплетенную двухлитровую бутыль португальского зеленого вина, а на закуску накопали полную корзину крупных песчаных ракушек, которые я обернул водорослями и снова закопал в песок. Я развел над ними открытый огонь. К тому времени, как мы почти покончили с вином, солнце уже садилось, а моллюски поспели к ужину. Вино, ужин и закат как-то смягчили Шерри Норт. Взгляд ее слегка затуманился, и она сама как будто оттаяла. Когда закат, наконец, потух, уступив место толстой желтой луне, благосклонной к влюбленным, мы босиком вернулись домой по влажному песку.

Все следующее утро мы с Чабби трудились, опуская с вельбота вниз необходимое оборудование и складывая его на пушечной палубе, перед тем, как пробираться дальше в трюм. Тяжелые заряды, которые я разместил у колодца, нанесли опустошение, которого я и опасался. Они вырвали настил палубы и разметали перегородки пассажирских кают, блокировав проход на четверть его длины.

Мы нашли неплохую опору для нашего подъемного блока, и пока Чабби устанавливал его, я один поплыл к ближайшей каюте и посветил фонариком сквозь разбитую перегородку. Интерьер, как и все вокруг, был покрыт густым ворсом морской растительности, но под ним можно было разглядеть очертания незамысловатой мебели.

Я протиснулся в проем и медленно двинулся через разбитую палубу, очарованный предметами, которые я нашел раскиданными или сваленными в каюте. Это были изделия из фарфора и фаянса, разбитая умывальная раковина и великолепная ночная ваза, украшенная розовым цветочным орнаментом, который проступал сквозь слой накопившегося осадка. Здесь также были баночки для косметики и склянки для духов, более мелкие предметы, которые я не мог опознать, а также бесформенные груды какого-то гнилья: одежды, занавесок, матрацев и постельного белья.

Взглянув на часы, я понял, что пора подниматься вверх, чтобы заменить баллоны с воздухом. Когда я повернулся, мое внимание привлек небольшой квадратный предмет, и я посветил на него фонариком, а затем очистил от толстого слоя гнили и грязи. Это была деревянная шкатулка, размером с транзисторный приемник, но ее крышка была великолепно инкрустирована перламутром и черепаховым панцирем. Я захватил ее с собой, прижав подмышкой. Чабби уже установил блоки и поджидал меня возле лестницы, ведущей на пушечную палубу. Когда мы вынырнули возле вельбота, я сначала отдал шкатулку Анджело, а затем сам вскарабкался на борт.

Пока Шерри разливала кофе, а Анджело прилаживал дыхательные клапаны к новым баллонам, я зажег сигару и рассмотрел шкатулку. Она была в плачевном состоянии, это было заметно с первого взгляда. Инкрустация прогнила и вывалилась из ячеек, розовое дерево набрякло и исказилось, а замок и петли были наполовину съедены ржавчиной.

Шерри присела возле меня на распорку и тоже принялась рассматривать находку. Она мгновенно опознала ее.

– Это дамская шкатулка с драгоценностями! – воскликнула она. – Открой ее, Харри, давай посмотрим, что там внутри.

Я просунул конец отвертки под замок, и от первого же легкого давления петли лопнули и крышка откинулась назад.

– Ой, Харри! – Шерри первая запустила туда руку и вернулась с толстой золотой цепью и тяжелым медальоном того же металла. – Это сейчас так модно, ты не поверишь!

Все принялись копаться в шкатулке. Анджело ухватил пару золотых серег с сапфирами, которые тут же оказались у него в ушах вместо его обыкновенных медных, а Чабби выбрал большущее ожерелье с гранатами, которое повесил себе на шею и сиял, будто девушка-подросток.

– Для моей миссис, – объяснил он.

Это были личные драгоценности дамы среднего класса, возможно, супруги какого-то чиновника. Они не представляли особой ценности, но были полны очарования, вследствие своего происхождения. Безусловно, мисс Норт досталась львиная их доля, но мне удалось ухватить для себя простое широкое обручальное кольцо.

– А это тебе зачем? – с вызовом спросила Шерри, не желая уступать ни единого предмета.

– Найду применение, – ответил я, многозначительно глядя на нее, что было абсолютно напрасно, так как она вернулась к разграблению шкатулки. Однако мне удалось спрятать кольцо в крошечном кармашке на молнии в сумке для инструментов. Чабби к этому времени был увешан блестящими побрякушками, как индийская невеста.

– Ну, Чабби, сейчас перед тобой не устояла бы даже Лиз Тейлор, – сказал я ему, и он принял комплимент полным грации кивком головы.

Мне было трудно вновь заинтересовать его подводными поисками, но как только он снова оказался на пассажирской палубе, то трудился среди останков судна, как титан.

Мы расчищали проход, убирая перегородки и балки при помощи блока и наших совместных усилий, затем перетаскивали их на пушечную палубу и складывали в дальнем углу темной галереи. Когда достигли колодца, ведущего в передний отсек трюма, наш запас воздуха почти полностью иссяк. Толстая обшивка была проломана взрывом, и в отверстия можно было разглядеть только сплошную массу. Я решил, что это был слежавшийся под собственной тяжестью и давлением воды груз.

Однако, правильность своей догадки я смог подтвердить лишь на следующий день. Мы, наконец, пробрались в грузовой отсек, но я и представить себе не мог, какой геркулесов труд нам предстоит.

Содержимое отсека за столетие насквозь пропиталось водой. Девяносто процентов ящиков сгнили и рухнули, а все остальное смешалось в единую темную гнилую массу. В этой сплошной куче морского компоста металлические предметы, контейнеры из более крепкого и прочного материала, и другие большие и маленькие предметы блестели, как монетки на счастье в рождественском пудинге. Нам предстояло их выкопать.

Тут мы столкнулись с еще одной проблемой. При малейшем прикосновении к этой массе гнилья, вода моментально наполнялась вихрем взбудораженных темных частиц, через которые не проникал даже луч фонаря, и мы погружались в облако мрака. Мы были вынуждены работать наощупь. К нашему огорчению, дело двигалось медленно. Когда мы натыкались на что-то твердое в этом прахе, нам приходилось вытаскивать находку, исхитряясь миновать узкий проход, на пушечную палубу и там пытаться установить, что найдено. Иногда нам приходилось взламывать то, что когда-то было ящиком и исследовать содержимое. Если находка не представляла особой ценности и интереса, мы складывали ее в глубине пушечной палубы, чтобы не захламлять свободное пространство.

К концу первого рабочего дня мы обнаружили лишь один предмет, который, по нашему мнению, следовало бы поднять. Это был крепкий ящик из твердого дерева, обитый кожей, с медными углами. Он был размером с большой сундук.

Он был настолько тяжел, что вдвоем с Чабби мы были не в силах его поднять. Один только вес вселял надежду. Я полагал, что внутри его вполне могла оказаться часть золотого трона. Хотя ящик вовсе не походил на творение рук простого деревенского полицейского плотника и его сыновей в середине девятнадцатого века. Его вполне могли перековать перед отправкой из Бомбея.

Если в нем действительно находилась часть трона, это существенно облегчало нашу задачу. Мы бы теперь знали, какого вида контейнеры нам искать. Используя блок, мы перетащили ящик на пушечную палубу и там укутали его нейлоновой грузовой сетью, чтобы он не развалился и не открылся при подъеме. В петли по периметру сети мы прикрепили брезентовые надувные мехи, наполнив их воздухом наших аквалангов.

Мы поднялись с ящиком, контролируя скорость подъема при помощи брезентовых мехов, и вынырнули рядом с вельботом. Анджело протянул нам с полдюжины нейлоновых петель, в которых мы закрепили ящик, перед тем, как вскарабкаться на борт.

Тяжесть ящика, однако, перевесила все наши усилия поднять его через борт, вельбот угрожающе накренился, когда мы втроем пытались затащить находку в лодку. Нам пришлось опустить мачту и использовать ее как лебедку. Только тогда наших совместных усилий оказалось достаточно, и ящик, раскачиваясь, опустился на дно вельбота. Из всех его швов бежала вода. Как только ящик оказался на борту, Чабби пробрался назад к моторам и мы двинулись черед проход. Сразу следом за нами надвигался прилив.

Ящик оказался слишком увесистым, а наше любопытство непреодолимым, чтобы донести груз до пещеры. Мы вскрыли его прямо на берегу, взломав крышку парой ломиков. Хитроумный замок крышки был из латуни, и его не разъела даже соленая морская вода. Он стойко сопротивлялся нашим усилиям, но, наконец, оторвавшись вместе с куском дерева, крышка откинулась назад, а проржавевшие петли скрипнули от удара. Меня мгновенно постигло разочарование. С первого взгляда было ясно, что это не тигровый трон. И только когда Шерри подняла один из блестящих дисков и с любопытством перевернула его, я начал подозревать, что нам за труды послано крупное вознаграждение. У нее в руках было блюдо для закуски, и моей первой мыслью было, что это чистое золото. Однако, когда я достал из ячейки в искусно сработанном футляре такое же, и перевернул, чтобы взглянуть на пробу, я понял, что оно серебряное с позолотой.

Золотое покрытие защитило его от воздействия моря, и оно было в превосходном состоянии – настоящий шедевр ювелирного искусства, с гербом посередине. Край имел удивительную отделку-чеканку, изображавшую сцены охоты, лес, оленей, охотников и птиц.

Блюдо в моих руках весило около двух фунтов. Я отложил его в сторону и осмотрел остальной сервиз. Он вполне соответствовал весу ящика. Это были приборы на 36 гостей: суповые тарелки, блюда для рыбы, закусок, чащи для десерта, тарелочки для хлеба и к ним полный набор ножей, вилок и ложек. Здесь были также подносы, бочонки для льда, крышки и огромное блюдо, размером с детскую ванну. Каждое изделие было украшено гербом и орнаментом, изображавшим охотников и диких животных, а сам ящик был устроен так, чтобы в нем аккуратно размещался весь серебряный сервиз.

– Леди и джентльмены, – произнес я, – как ваш председатель, я обязан заверить вас, что наше небольшое дело начало приносить доход.

– Но это же лишь тарелки и прочее, – сказал Анджело, а я театрально поморщился.

– Это, мой дорогой Анджело, возможно, один из нескольких во всем мире полностью уцелевших банкетных серебряных сервизов времен короля Георга – ему просто нет цены!

– И сколько? – поинтересовался Чабби с сомнением в голосе.

– Боже милостивый, откуда мне знать? Все будет зависеть от того, кем он изготовлен и кто его первоначальный владелец – герб принадлежит благородному семейству. Богатый аристократ на службе в Индии – граф, герцог, а может, сам вице-король.

Чабби глядел на меня так, будто я пытался всучить ему хромую лошадь:

– Так сколько? – повторил он.

– У господ Сотби в хороший день, – размышлял я, – около ста тысяч фунтов.

Чабби плюнул в песок и покачал головой. Его не так-то просто провести.

– Этот твой Сотби, он кто, владелец сумасшедшего дома?

– Верно, Чабби, – встряла Шерри, – это настоящее состояние. И стоит гораздо больше.

Теперь Чабби разрывался между его природным скепсисом и галантностью. Было бы просто не по-джентльменски уличить Шерри во лжи. Он пошел на компромисс: подняв шляпу и почесав голову, сплюнул разок и ничего не ответил.

Однако, когда мы тащили ящик к пещерам, он обращался с ним с заметным уважением. Мы спрятали ящик в зарослях, и я пошел за новой бутылкой виски.

– Даже если там не окажется никакого тигрового трона, мы неплохо заработаем на наших поисках, – сказал я.

Чабби, потягивая виски из кружки, пробормотал:

– Сто тысяч нет, они просто ненормальные!

– Нам надо тщательно осмотреть каюты и грузовой отсек. Если мы этого не сделаем, мы оставим лежать на дне целое состояние.

– Даже мелкие предметы, не такие привлекательные, как эти серебряные блюдца, могут иметь огромную антикварную ценность, – поддакнула Шерри.

– Беда в том, что если вы чего-нибудь там коснетесь, то поднимается такая муть, что не увидишь и кончик собственного носа, – мрачно изрек Чабби, а я подлил ему в кружку для поднятия духа.

– Слушай, Чабби, тебе известен насос с центрифугой, который Арни Эндрюс вытащил из Обезьяньей Бухты? – спросил я, и Чабби кивнул.

– Он не смог бы одолжить его нам? – Арни приходился Чабби дядюшкой. Он был владельцем небольшого сада на южном берегу острова Сент-Мери.

– Да, мог бы, – вяло отозвался Чабби. – А зачем?

– Хочу попробовать сделать что-то вроде браги, – ответил я и сделал набросок на песке у наших ног. – Мы установим насос на вельботе и опустим к обломкам шланг – вот так, – я начертил схему пальцем. – Мы, как пылесосом, прочистим им трюм и выкачаем грязь на поверхность.

– Это пойдет, – с энтузиазмом отозвался Анджело. – Когда мы будем выкачивать грязь, то просеем ее через сито и выберем оттуда все мелкое.

– Верно. К носику подойдут лишь грязь и мелкие предметы, а все крупное и тяжелое останется на дне.

Мы обсуждали реализацию этой идеи еще около часа, уточняя отдельные детали. Все это время Чабби мужественно пытался не проявлять никакой заинтересованности, но в конце концов сдался.

– Да, возможно сработает, – буркнул он, что для него было верхом красноречия.

– Тогда тебе надо отправляться за насосом, не так ли? – спросил я.

– По-моему, мне надо выпить еще глоточек, – тянул время Чабби, и я протянул ему бутылку.

– Возьми с собой, – предложил я. – Это сэкономит время.

Он фыркнул и пошел за курткой.

Мы с Шерри спали долго в предвкушении ленивого дня, испытывая чудесное волнение при мысли, что остров принадлежит лишь нам двоим. Возвращения Анджело и Чабби не ожидалось раньше полудня.

После завтрака мы пересекли седловину между холмами и спустились к пляжу. Мы барахтались на мелководье, и шум прибоя у внешнего рифа и наше собственное шлепанье по воде заглушали другие звуки. Совершенно случайно я взглянул вверх и увидел легкий самолет, приближающийся к нам со стороны пролива.

– Беги! – крикнул я Шерри, но она подумала, что я шучу, и мне пришлось указать ей приближающуюся машину.

– Беги! Они не должны видеть нас! – на этот раз она мгновенно послушалась. Мы, оба обнаженные, выскочили из воды и что было мочи помчались по пляжу. Я уже мог различить гул моторов и обернулся через плечо. Самолет шел низко над южным пиком, приближаясь прямо к нашему пляжу.

– Быстрей! – завопил я Шерри. Длинноногая и загорелая, она бежала впереди меня, и ее длинные темные мокрые пряди прыгали у нее по спине. Я оглянулся. Самолет шел прямо на нас. Он был еще в миле от нас, но можно было разглядеть, что он двухмоторный. Пока я наблюдал за ним, он еще ниже опустился к белоснежному коралловому песку пляжа.

Мы на бегу схватили нашу разбросанную одежду и пронеслись последний десяток ярдов до пальмовой рощи. Там был небольшой холмик, образованный сваленной пальмой и обломанными бурей ветвями. Это было удобным укрытием. Я схватил Шерри за руку и потянул вниз. Мы забились под укрытие из сухих пальмовых ветвей, лежа бок о бок и тяжело дыша после безумной гонки вдоль пляжа.

Теперь я рассмотрел, что это была двухмоторная «Сессна». Она шла на небольшой высоте, пролетев мимо нашего укрытия лишь в двадцати футах над кромкой воды.

Фюзеляж был ярко-желтого цвета, а на нем бросалась в глаза надпись «Африкаэр». Я узнал самолет. Я видел его не раз в аэропорту Сент-Мери, где он стоял, высаживая или забирая группы богатых туристов. Мне было известно, что «Африкаэр» – компания, организующая чартерные рейсы с материка. Клиент производил оплату в зависимости от расстояния, и я подумал, – во что же обойдется такая воздушная прогулка. На передних сиденьях самолета сидели двое, пилот и пассажир. Их лица были повернуты в нашу сторону, когда самолет с ревом пронесся мимо нас. Однако, они были достаточно далеко, и я не мог разглядеть их лиц, поэтому мне было трудно с уверенностью сказать, знакомы ли они мне. Оба мужчины были белыми, это все, в чем я не сомневался.

«Сессна» сделала резкий разворот над лагуной и, склонив одно крыло прямо к прозрачной воде, описала над нами круг, а затем снова пролетела вдоль пляжа.

На этот раз они пролетели так близко над нами, что в то мгновение, когда я бросил взгляд вверх на лицо пассажира, рассматривающего пальмовую рощу, мне показалось, что я узнал его, хотя мог и ошибиться. Затем «Сессна» сделала еще один разворот и, медленно набрав высоту, снова взяла курс на материк. Казалось, она улетала, полностью выполнив свою миссию, будто достигнув поставленной цели – с чувством исполненного долга.

Мы с Шерри выползли из нашего убежища и поднялись, чтобы отряхнуть песок с мокрых тел.

– Как ты думаешь, они нас заметили? – спросила Шерри испуганно.

– С твоей попкой, сверкающей, как зеркало на солнце, вряд ли они могли ошибиться.

– Они могли принять нас за пару местных рыбаков. – Я посмотрел ей в лицо и ухмыльнулся: – Рыбак с таким выдающимся бюстом?

– Харри Флетчер, ты просто отвратительное животное, – сказала она. – Нет, Харри, я серьезно. Что теперь с нами будет?

– Если бы я знал, дорогуша, если бы я знал, – ответил я, радуясь в душе, что Чабби забрал с собой на Сент-Мери ящик со столовым серебром. К этому времени он уже, должно быть, закопал его позади моего домика в Черепашьем Заливе. Мы все равно были с добычей, даже если нам вскоре придется спасаться бегством.

Визит самолета вселил в нас новое чувство поспешности. Мы знали, что времени нам отпущено в обрез, а кроме того, Чабби по возвращении привез тревожные новости.

– «Мандрагора» кружила пять дней у южных островов. Их видели почти каждый день с вершины Кули-Пика. Они метались, будто не знали чего им надо, – сообщил он. – Затем в понедельник они снова стали на якорь в Грэнд-Харбор. Уолли говорит, что владелец и его жена вернулась в отель, а потом, взяв такси, направились на Фробишер-стрит. Они провели около часа в офисе Фреда Кокера, и он отвез их назад на Адмиралтейскую пристань, где они вернулись на «Мандрагору». Она отчалила почти мгновенно.

– И это все?

– Да, – кивнул Чабби. – Если не считать того, что после этого Фред Кокер направился прямиком в банк и положил на свой счет полторы тысячи долларов.

– А это ты как узнал?

– Моя младшая сестра работает в банке. Ты что, не помнишь?

Я постарался сохранить веселое выражение лица, хотя и почувствовал, как у меня по животу забегали мурашки.

– Что же, – сказал я, – не будем понапрасну тратить время. Давайте попробуем собрать насос, чтобы успеть к завтрашнему приливу.

Позже, когда мы отнесли насос к пещерам, Чабби вернулся к вельботу, а когда пришел оттуда назад, в руках у него был длинный, завернутый в брезент сверток.

– Что это у тебя, Чабби? – спросил я, и он, будто стесняясь, открыл брезентовую обертку. Это был мой карабин и десяток запасных магазинов к нему, упакованных в небольшую сумку.

– Я подумал, что это может нам пригодиться, – пробормотал он.

Я отнес оружие в рощу и закопал рядом с ящиками со взрывчаткой в неглубокой пещере. От его близости мне стало как-то легче на душе, и я приступил к сборке насоса.

Мы трудились дотемна при свете газовых фонарей. Было уже за полночь, когда мы отнесли мотор и насос назад к вельботу. Прикрепив их к временной подставке из тяжелого бруса, мы разместили их как раз посередине лодки. Когда утром мы отправились к рифу, нам с Анджело еще пришлось повозиться с насосом. У нас ушло около получаса на окончательную сборку и подготовку к испытанию.

К останкам судна ныряли трое – Шерри, Чабби и я. Мы протянули жесткую черную змею шланга через люк, а затем и через пролом в колодце прямо в грузовой отсек. Когда все было на месте, я хлопнул Чабби по плечу и указал на поверхность. Он ответил радостным жестом и уплыл, оставив нас с Шерри на пассажирской палубе. Мы тщательно рассчитали эту часть нашей операции и с нетерпением ждали, когда Чабби, достигнув поверхности, вернется в лодку, настроит насос и включит мотор. Мы узнали об этом по слабому гудению и вибрации, которая передалась по шлангу.

Я устроился у разбитого входа в трюм, сжав конец шланга обеими руками. Шерри направила луч фонаря на темную массу груза и я медленно провел концом шланга над прогнившим грузом.

Я сразу увидел, что дело пойдет. Мелкие частицы чудесным образом исчезли в шланге, у носа которого образовался небольшой водоворот – насосом втягивало воду и плавающие частицы мусора.

На такой глубине, с давлением, создаваемым мотором на бензине, наш насос должен был пропускать около тридцати тысяч галлонов воды в час – вполне приличный объем. В считанные секунды я очистил поле работ, и у нас была неплохая видимость. Я уже мог начать работать ломиком, отламывая крупные куски и проталкивая их в проход позади нас.

Несколько раз мне пришлось прибегнуть к помощи блока, чтобы передвинуть какой-нибудь крупный ящик, но чаще всего я продвигался вперед, работая только шлангом и ломиком.

Мы передвинули почти пятьдесят кубических футов груза, прежде чем подняться наверх и сменить баллоны с воздухом. Оставив конец шланга, мы прикрепили его накрепко к пассажирской палубе и поднялись наверх навстречу почестям. Анджело был в неописуемом восторге, и даже Чабби улыбался.

Вода вокруг шхуны была мутной и грязной, будто смешанная с густым супом из мусора, который мы выкачали из трюма. Анджело собрал целое ведро мелких предметов, которые насос выплюнул в сито. Это была настоящая коллекция пуговиц, гвоздей, небольших украшений с женских платьев, несколько медных и серебряных монет того времени и прочих мелочей из металла, стекла и кости.

Я сам горел нетерпением вернуться к работе, Шерри тоже была настойчива, и мне пришлось отдать наполовину выкуренную сигарету Чабби и мы снова нырнули.

Проработав около пятнадцати минут, я наткнулся на угол ящика, похожего на те, что мы уже очистили. Хотя дерево уже давно стало пористым, как пробка, пазы были укреплены железными обручами и гвоздями. Нам пришлось как следует потрудиться, прежде чем я выломал планку. Следующая планка поддалась с меньшими усилиями, и я ощупал содержимое. Внутри оказалась прокладка из полусгнивших и спутанных растительных волокон.

Я вытащил большую их часть, едва не засорив отверстие шланга, но потом эта масса пошла вверх к вельботу. Я почти потерял интерес к этому ящику и уже было собрался работать в другом месте, но Шерри знаками показывала свое неодобрение – она качала головой, стучала мне по плечу, отказывалась направлять свет фонаря в любую другую сторону, кроме этой непривлекательной массы гнилья. Позже я спросил ее, почему она так настаивала, но она лишь моргнула и серьезно произнесла: «Женское чутье, милый. Тебе не понять». Поддавшись на ее уговоры, я снова занялся ящиком. На этот раз я снимал более тонкие слои массы, чтобы не засорить шланг.

Я снял уже около шести дюймов грязи, когда, наконец, в глубине своих раскопок заметил металлический блеск, сразу ощутил прилив уверенности и в бешенном нетерпении выломал следующую планку. Отверстие увеличилось, и мне стало легче работать.

Медленно, слой за слоем, я снимал слежавшееся волокно. Я понял, что это была солома, в которую первоначально был обернут груз. Он проступал постепенно, как картина сна.

Первый слабый блеск превратился в золотое сияние чудесно обработанного металла. Я почувствовал, как Шерри впилась мне в плечо и прильнула ко мне сзади.

Показались нос и рот, искривленный в диком оскале, обнажившем золотые клыки и выгнутый язык, затем мощный лоб, шириной в мои плечи, и плотно прижатые к черепу уши. И посередине широкого лба была единственная пустая глазница, отчего зверь выглядел трагично – незрячим, словно изуродованное божество.

Меня объяло почти религиозное благоговение. Я вглядывался в эту громадную, мастерски исполненную голову тигра, что предстала пред нами. У меня по спине промелькнуло что-то скользкое и холодное, и я непроизвольно обернулся, окидывая испуганным взглядом гнетущий мрак трюма. Я был готов к встрече с притаившимися духами Могольских принцев, стерегущих сокровища.

Шерри снова сжала мне плечо, и я переключил внимание на золотого идола. Но чувство страха было так велико, что мне пришлось силой заставить себя возобновить удаление упаковки. Я работал очень осторожно, осознавая, что даже малейшая царапина или повреждение могут существенно снизить ценность и красоту статуи.

Когда наше рабочее время истекло, мы отплыли в сторону, чтобы взглянуть на обнажившиеся плечи и голову. Луч фонаря горел на золотой поверхности стрелами яркого света, отчего трюм казался чем-то вроде святилища. Затем мы повернулись, оставив сокровища в тиши и мраке, а сами начали подъем навстречу свету солнца.

Чабби тотчас догадался, что произошло нечто значительное, но не проронил ни слова, пока мы не взобрались на вельбот и молча сбросили акваланги. Я зажег сигару, сделал глубокую затяжку и даже не стал стряхивать струи морской воды, стекавшие с моих мокрых волос по щекам. Чабби выжидающе наблюдал за мной, а Шерри уединилась в сторонке, погруженная в свои собственные мысли.

– Нашли? – наконец не выдержал Чабби, и я кивнул.

– Да, Чабби, все там, – я удивился, услышав свой голос, такой хриплый и неуверенный.

Анджело еще не уловил нашего настроения и оторвал взгляд от снаряжения, которое он в тот момент складывал. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но постепенно и до него дошло наше напряжение. Мы все замолкли, не в силах говорить. Я не ожидал, что все произойдет вот так и посмотрел на Шерри. Она, наконец, взглянула на меня в ответ, но ее взгляд был полон тайных мыслей.

– Вернемся домой, Харри, – сказала она, и я кивнул Чабби. Он привязал к шлангу буек и бросил его за борт, чтобы воспользоваться им на следующий день. Затем он завел мотор и развернулся, чтобы войти в проход. Шерри встала, пробралась ко мне и села рядом. Я обнял ее за плечо. Мы оба молчали, пока вельбот не уткнулся мягко носом в белый песок пляжа.

На закате мы с Шерри вскарабкались на пик воле лагеря и сидели там, прижавшись друг к другу, глядя на риф. Мы наблюдали, как солнечный свет бледнел над морем, и омут в Пушечном Рифе погружался в темноту.

– У меня какое-то чувство вины, – прошептала Шерри. – Будто мы совершаем страшное святотатство.

– Да, – согласился я. – Я понимаю, что ты хочешь сказать.

– Эта вещь – она как будто живет своей собственной жизнью. Странно, что мы прежде всего открыли голову, а не какую-то другую часть. Она как-то внезапно со злом взглянула на нас. Шерри содрогнулась и немного помолчала.

– И в то же время, это открытие дало мне удовлетворение, спокойное чувство. Я не знаю, как мне это выразить словами – мои чувства так противоречивы, но не отделимы друг от друга.

– Я понимаю, со мной происходило то же самое.

– А что нам теперь делать, Харри, что делать нам с этим фантастическим зверем?

Почему-то в этот момент мне не хотелось говорить о деньгах и покупателях. Уже это свидетельствовало о том, как глубоко затронул мои чувства золотой идол.

– Пойдем вниз, – сказал я в ответ. – Анджело уже приготовил ужин.

Сидя у костра за хорошим ужином, наполнявшим и согревавшим холодный пустой желудок, с кружкой виски в одной руке и сигарой в другой, я наконец-то нашел силы подробно рассказать о нашей находке. Я объяснил, как мы ее обнаружили и описал наводящую ужас огромную голову. Они слушали в напряженной тишине, не проронив ни слова. Мы очистили голову до самых плеч. Я думаю, здесь она и кончается. Там у нее выступ, видимо для крепления с другой частью. Завтра мы наверняка сможем поднять ее, но это будет чертовски трудная задача. Ее нельзя просто так тянуть на блоке. Сначала надо обернуть, чтобы предохранить от повреждений во время передвижки.

Чабби внес предложение, и какое-то время мы были заняты обсуждением подробностей, как нам обращаться с головой, чтобы свести на нет риск повредить ее.

– Скорее всего, все пять ящиков сокровищ были сгружены вместе. Надеюсь, мы найдем их в той части трюма. Возможно, это будут такие же деревянные ящики, скрепленные железными обручами.

– Кроме того, в котором камни, – поправила меня Шерри. – На суде Субахдар сказал, что они были упакованы в сундучок казначея.

– Да, конечно, – согласился я.

– А как бы он выглядел? – поинтересовалась Шерри.

– Я видел как-то раз на выставке в Арсенале в Копенгагене. Видимо, и этот будет таким же. Это небольшой железный сейф, размером с большую жестянку для печенья, – я показал размер, разведя руками, как рыбак, хвастающий уловом. – Сундучок окован полосами железа, у него есть запор и два висячих замка с каждой стороны.

– Однако, это крепкий сундучок!

– Но после лежания в воде он будет непрочным, как мел, даже если он еще не развалился на части.

– Мы выясним это завтра, – уверенно объявила Шерри.

Утром мы прошествовали к пляжу под дождем, барабанящим по нашим клеенчатым накидкам и стекающим с них сплошным потоком. Туча низко повисла над самыми вершинами. Ее темные клубы мерно накатывались от моря, чтобы освободиться от тяжести влаги, поливая остров. Сила дождя подняла с поверхности пенную перламутровую завесу, а бегущие серые тучи уменьшили видимость до сотни ярдов. Поэтому, когда мы вышли к рифу, остров исчез в серой пелене.

В вельботе все стало мокрым и холодным. Анджело приходилось постоянно вычерпывать воду, а мы с жалким видом находились под нашими накидками. Только Чабби стоял на корме, щуря глаза, вглядываясь в косую завесу дождя, и с осторожностью вел вельбот через пролом.

Яркий оранжевый буй все еще прыгал неподалеку от рифа. Мы подобрали его, вытащив конец шланга, и прикрепили к насосу. Кроме того, из шланга получился отличный якорь, и Чабби смог выключить моторы. Я с радостью покинул вельбот, где меня хлестали резкие плети дождя, и погрузился в спокойный голубой туман омута.

После долгих препирательств со мной и Чабби, Анджело, в конце концов, уступил нашим завуалированным угрозам и открытым взяткам, и согласился уступить свой шуршащий матрац, набитый кокосовым волокном. Как только матрац пропитался морской водой, он тут же пошел ко дну. Я схватил его, аккуратно скатал и перевязал веревкой. Только тогда я протолкнул матрац через люк, затем по пушечной палубе проволок его до пассажирской, где разрезал веревку и раскатал снова. Затем мы с Шерри вернулись в грузовой отсек, где на нас при свете фонаря снова оскалилась голова тигра.

Нам понадобилось около десяти минут, чтобы освободить голову из ее гнезда. Как я и подозревал, эта часть заканчивалась на уровне плеч, и место соединения имело ряд зубцов – явно соответствующих выемкам в туловище, отчего место соединения было прочным и едва заметным. Когда я перекатил голову набок, я сделал еще одно открытие. Я почему-то предполагал, что идол был целиком из золота, но оказалась, что отливка была пустотелой. Толщина металла была около дюйма, и внутренняя поверхность необработанной и шероховатой. Я тотчас сообразил, что без внутренних пустот идол весил бы сотни тонн, и стоимость такой штуки была бы не по карману даже такому властелину, который смог бы построить такую громаду, как Тадж-Махал.

Небольшая толщина металла делала статую легко уязвимой, и я сразу же заметил, что голова была повреждена. Край отверстия в шее был сплющен и искорежен. Возможно, это случилось во время путешествия по индийским дебрям на не приспособленной повозке, а может, при смертельной схватке «Света Зари» с натиском бури.

Заняв удобную позицию в проеме отсека, я наклонился, чтобы испробовать вес головы. Я обхватил ее руками, как тело ребенка. Постепенно увеличивая силу подъема, я, к своей радости, обнаружил, хотя и не удивился этому, что могу поднять голову руками. Безусловно, она была чрезвычайно тяжела, и мне стоило больших усилий удержать ее, тщательно выбрав устойчивое положение, но я мог поднять ее!

Она весила не более трехсот фунтов, предположил я, неуклюже развернувшись под тяжестью ноши, и осторожно положил ее на мягкий матрац, который Шерри уже держала наготове, затем выпрямился, чтобы передохнуть и помассировать те участки тела, куда впились острые края металла. Занимаясь этим, я мысленно производил кое-какие расчеты. Триста фунтов, по шестнадцать унций в каждом, дадут нам 4800 унций. По сто пятьдесят долларов за каждую унцию составят почти три четверти миллиона долларов. Это была только собственная стоимость золота, из которого была сделана голова. Но были еще три части трона, видимо, более крупные и массивные, и кроме того, следовало учесть стоимость камней. Цифры получались астрономические, но и их следовало удвоить или утроить, если принять во внимание художественную и историческую ценность находки.

Я оставил расчеты. Сейчас они были просто бессмысленны, и, вместо них, я помог Шерри завернуть голову тигра в матрац и крепко связать узел веревкой. После этого, с помощью блока, я подтянул груз к трапу и опустил на пушечную палубу. Мы с трудом дотащили его до люка и пришлось повозиться, чтобы протолкнуть его сквозь небольшое отверстие. Наконец, нам это удалось, мы положили находку в нейлоновую сеть и надули воздушные мехи. Снова пришлось опускать мачту, чтобы сделать из нее лебедку.

Как только груз оказался на борту, не могло быть и речи, чтобы он оставался завернутым. И я церемонно и с апломбом, который только был возможен под потоками ливня, развернул находку для Чабби и Анджело. Они оказались публикой, способной оценить ее по достоинству. Их волнение превзошло наше жалкое промокшее состояние. Они обступили голову и принялись гладить и рассматривать ее, сопровождая все это комментариями и ребячьим смехом. Не доставало лишь праздничного веселья по поводу открытия. Я заранее прихватил в сумке серебряную походную фляжку и теперь разливал в кружки дымящийся кофе с изрядной добавкой виски. Мы произнесли тост за наше здоровье и золотого тигра, хохоча под бешенными потоками дождя, что барабанил по бесценному сокровищу, лежащему у наших ног. Наконец, я выплеснул остатки из кружки за борт и посмотрел на часы.

– Надо нырять еще раз, – решил я. – Можешь снова заводить мотор, Чабби.

Теперь мы знали, где проводить наши поиски. Когда я вынимал остатки ящика, в котором находилась голова, я увидел, что дальше находится еще один, подобный этому, и я направил туда конец шланга, чтобы очистить место для дальнейших работ.

Мои раскопки, по-видимому, нарушили равновесие гниющей массы груза. Было достаточно малейшего прикосновения, когда шланг засасывал грязь, чтобы масса сдвинулась с места. С шумом и скрипом она обвалилась вокруг нас, и в одно мгновение всплывшая гниль забила шланг и мы снова оказались в кромешной тьме.

Я тотчас принялся нащупывать в темноте Шерри. Она, видимо тоже искала меня – наши руки встретились и сомкнулись. Ее пожатие означало, что ее не задело рухнувшим грузом, и мы снова могли приступить к очистке воды от грязи с помощью шланга. Минут через пять луч фонаря Шерри слабо пробил темноту, а затем показалась она сама и неясные очертания вновь открытого груза.

Шерри была рядом со мной, и мы вместе углубились в трюм. Обвал закрыл деревянный ящик, над которым я работал, но зато обнажил нечто такое, что я мгновенно узнал, несмотря на его жалкий вид. Он выглядел именно так, как я его описал Шерри накануне, до таких мельчайших деталей, как стержень, протянутый через запирающее устройство, и двойные замки. Однако, сундучок казначея был почти насквозь проеден ржавчиной, и когда я дотронулся до него, я вымазал руку красным порошком окиси железа.

По обеим сторонам сундучка были массивные круглые железные ручки, которые когда-то, по-видимому, могли двигаться, но теперь накрепко приржавели к металлическим бокам сундучка. И в таком положении за них можно было крепко ухватиться, попробовав вытащить из цепкой хватки осадка. Он вышел наружу, и вслед за ним посыпался мелкий мусор. Я довольно легко приподнял его. Не думаю, чтобы его вес превышал сто пятьдесят фунтов, и я был уверен, что большая часть приходилась на массивную железную конструкцию. После огромной головы, упакованной в толстый мягкий матрац, этот сундучок показался сущим пустяком, который мы без труда вытащили из-под обломков. Нам понадобился лишь один воздушный мех, чтобы поднять его, протолкнув через тесный люк.

Однако, прилив и прибой снова угрожающе захлестывали омут, так что наш вельбот подпрыгивал и вертелся, когда мы поднимали груз на борт. Затем мы положили его на прикрытую брезентом связку аквалангов на носу лодки.

Наконец, Чабби завел мотор и повел нас через проход. Мы все еще не могли прийти в себя от волнения, и серебряная фляжка передавалась из рук в руки.

– Как тебе нравится чувствовать себя богатым, Чабби? – крикнул я. Он отхлебнул из кружки, сощурив глаза, затем откашлялся после глотка обжигающего напитка и расплылся в улыбке.

– А я еще этого не почувствовал. Все по-прежнему.

– Что ты собираешься делать со своей долей? – настаивала Шерри.

– Я немного опоздал, мисс Шерри. Если бы эдак лет двадцать назад, я бы нашел ей применение, – он сделал еще глоток. – В том-то вся и беда. Когда ты молод, у тебя ничего нет, а когда стар, то уже чертовски поздно.

– А ты как, Анджело? – – Шерри обернулась к нему. Анджело сидел нахохлившись на этом сундучке. Его цыганские кудри намокли и болтались по щекам, а на темных ресницах повисли крупные капли. – Ты ведь еще молод. Что сделаешь ты?

– Мисс Шерри. Вот я тут сижу и думаю, и у меня уже получился список, длиной до Сент-Мери и назад.

Нам пришлось совершить два похода от пляжа к лагерю, прежде чем удалось спрятать голову и сундучок от дождя в пещере, которая служила нам складом.

Чабби зажег два газовых фонаря, так как небо было затянуто тучами и вечер наступил рано. Мы собрались вокруг сундучка, а золотая голова смотрела на нас, оскалясь со своего почетного места – земляного карниза, вырубленного в глубине пещеры. Работая пилой и ломиком, мы с Чабби взялись за запоры и тотчас убедились, что изношенный вид металла оказался обманчивым. Он только стал тверже, а части его слились друг с другом.

В течение первого получаса мы сломали три лезвия пилы, а Шерри призналась, что мой язык поверг ее в ужас. Я отправил ее принести из нашей пещеры бутылку «Чивас Регал», дабы поддержать дух трудящихся, и мы с Чабби вместо перерыва на чай приняли его шотландский эквивалент.

С возобновленным усердием мы снова приступили к вскрытию ящика, но лишь минут через двадцать нам удалось перепилить железный стержень. К этому времени за стенами пещеры наступила темнота. Дождь все еще мирно стучал, но нежный шелест пальмовых ветвей возвестил, что начинал дуть западный ветер, который к утру разгонит дождевые тучи. Перепилив замыкающий стержень, мы выбили его из пазов тяжелыми молотками из нашего набора инструментов. От каждого удара с поверхности металла слетали крошечные чешуйки ржавчины, и нам потребовалось несколько сильных ударов, чтобы выбить стержень из сжимающего его кулака коррозии. Даже после этого крышка все равно не открывалась. Мы били по ней во всех направлениях. Я пытался помочь, сыпя проклятиями, но она не поддавалась. Пришлось объявить еще один перерыв, чтобы обсудить проблему за кружкой виски.

– А если его рвануть? – предложил Чабби с блеском в глазах, но нам пришлось охладить его пыл.

– Нужен сварочный аппарат, – объявил Анджело.

– Гениально! – насмешливо зааплодировал я ему. Терпению наступал предел. – Ближайший сварочный аппарат находится в пятидесяти милях отсюда, а ты нам предлагаешь такую чушь!

Именно Шерри помогла нам обнаружить дополнительное запирающее устройство. Это была потайная игла, проходящая через крышку в паз в толще стенки ящика. Чтобы ее открыть, видимо, требовался ключ. Но так как такового у нас не имелось, я выбрал полдюймовый шуруп и загнал его в замочную скважину. На наше счастье он зацепил пружину, и крышка щелкнула.

Чабби попробовал поднять ее и она медленно открылась на проржавевших петлях. К ее внутренней поверхности прилипло что-то вонючее, а по краям сундучка повисли полусгнившие остатки коричневой ткани. Это было хлопковое полотнище, насквозь промокшее, и по моим прикидкам, когда-то являлось дешевой туземной одеждой, которую использовали, как упаковку. Я было уже собрался продолжить свои исследования, когда обнаружил, что нахожусь во втором ряду и вынужден поглядывать через плечо Шерри Норт.

– Дай мне заняться этим, а не то ты что-нибудь сломаешь.

– Отойди, – запротестовал я.

– Почему бы тебе не выпить еще глоток? – предложила она, чтобы подкупить меня, и начала слой за слоем снимать истлевшую ткань. Предложение достаточно разумное, подумал я, наполняя кружку и одновременно наблюдая, как Шерри приоткрыла обмотанный тканью сверток.

Каждый был перевязан бечевкой, которая рассыпалась от первого прикосновения. Первый сверток развалился, когда Шерри попыталась приподнять его. Она сгребла ладонями прогнившую массу и высыпала ее на брезент, сложенный возле сундучка. В ней оказалось бесчетное количество мелких твердых предметов. Их размеры колебались от чуть больших спичечной головки до крупной виноградины, и каждый был завернут в тонкую бумагу, которая, как и ткань, окончательно истлела.

Шерри выбрала камешек покрупней и потерла его между большим и указательным пальцем, удаляя остатки бумаги. Она обнаружила крупный блестящий голубой камень, квадратной огранки, отполированный с одной стороны.

– Сапфир? – попыталась угадать она. Я взял его у нее из рук и быстро осмотрел при свете фонаря. Камень был матовый, и я не согласился с ней.

– Нет, по-моему, это скорее всего ляпис-лазурь.

Клочок бумаги, прилипший к нему, был тоже слегка окрашен синим.

– Чернила, должен вам сказать, – я смял бумажку между пальцами.

– По крайней мере, полковник Роджер побеспокоился о том, чтобы пометить каждый камень. Он, видимо, завернул всех их в пронумерованные листочки бумаги, причем номера совпадали с ячейками, отмеченными на схеме трона, чтобы облегчить повторную сборку.

– Теперь и надеяться на это не приходится, – сказала Шерри.

– Не знаю, – сказал я. – Работа, конечно, дьявольская, но все же я считаю возможным снова вернуть камни на их места.

Среди наших запасов я откопал несколько пластиковых пакетов, и послал Анджело вытащить их оттуда. Открыв очередной тряпичный сверток, мы слегка очищали камни и ссыпали каждую партию в отдельный пакет.

Работа продвигалась медленно, хотя в ней участвовали все четверо, и спустя два часа мы наполнили около дюжины пакетов тысячами полудрагоценных камней – ляпис-лазурью, бериллами, тигровым глазом, аметистами и другими, в названии которых я сомневался. Каждый камень имел с любовью выполненную огранку и был тщательно отполирован, чтобы точно соответствовать своей ячейке в золотом троне. Только когда мы, разбирая свертки, добрались до последнего слоя, то, наконец, обнаружили камни большей ценности. Старый полковник, видимо, выбрал их в первую очередь, и они попали в нижний слой сундучка. Я поднес прозрачный пакет с изумрудами к самому фонарю и они вспыхнули зеленым светом, словно звезды. Мы, завороженные, смотрели на них, и я медленно поворачивал пакет, чтобы поймать пронзительный луч света. Я отложил пакет в сторону, а Шерри пошарила в сундучке еще раз и, минуту поколебавшись, извлекла оттуда крошечный сверток. Она стерла мокрую мятую ткань, в которую был завернут один единственный камень. Затем она протянула в согнутой наподобие чаши ладони алмаз «Великий Могол». Он был размером с куриное яйцо, с множеством граней, именно такой, каким его описал Тавернье несколько столетий назад.

Сверкающая россыпь камней, которую мы только что перебрали, не могла затмить сияние этого чуда, как все звезды неба не в состоянии соперничать с восходящим солнцем. Они померкли перед слепящим блеском великого алмаза. Шерри медленно протянула ладонь Анджело, предлагая ему подержать и рассмотреть камень, но он убрал руки, сцепив их за спиной, все еще взирая на алмаз в благоговейном трепете.

Шерри повернулась, предлагая его Чабби, но он с серьезным видом отклонил ее.

– Дайте его мистеру Харри. По-моему, он заслужил право быть первым.

Я взял у нее камень и был поражен, что такое неземное пламя может быть холодным на ощупь. Я встал и поднес его к тому месту, откуда на нас злобно скалилась голова тигра в колеблющемся свете фонарей, и прижал алмаз к глазнице. Он идеально соответствовал ей, и я с помощью ножа загнул металлические лапки, которые крепко держали его на месте. Должно быть, полковник более ста лет назад отогнул их штыком.

Шагнув назад, я услышал возгласы удивления. Когда глаз вернулся на свое место, золотой зверь точно ожил. Казалось, что он с царственным видом наблюдает за нами, и мы ожидали, что в любой момент пещеру может наполнить его хриплое злобное рычание.

Я вернулся и занял свое место среди сидячих на корточках вокруг проржавевшего сундучка товарищей, и мы погрузились в созерцание золотой тигриной головы. Казалось, мы молимся во время какого-то древнего языческого ритуала, согнувшись в трепете перед лицом страшного идола.

– Чабби, мой старый и верный дружище, ты получишь право быть внесенным на титульный лист книги помилования, если дашь мне бутылку, – сказал я, и это развеяло чары. Ко всем вернулся дар речи, все принялись с азартом перебивать друг друга, и мне пришлось долго ждать, перед тем, как отправить Шерри за второй бутылкой, чтобы смочить наши пересохшие глотки.

Мы все были изрядно пьяны этой ночью, даже Шерри Норт. Она прислонилась ко мне в поисках опоры, когда, наконец, мы отправились неуверенным шагом сквозь дождь к нашей пещере.

– Ты совращаешь меня, Флетчер, честное слово! – она оступилась в лужу и чуть не свалила меня туда же. – Это первый раз в моей жизни, когда я так набралась!

– Не теряй присутствия духа, лапочка, следующий урок твоего совращения последует незамедлительно.

Когда я проснулся, было еще темно. Я тихонько выскользнул из постели, чтобы не разбудить Шерри, чье ровное дыхание слышалось в темноте, натянул шорты и шерстяной свитер. Снаружи пещеры западный ветер прорвал завесу облаков. Дождь прекратился, и кое-где с небес мерцали звезды. Их света было достаточно, чтобы посмотреть время на светящемся циферблате часов. Было чуть позже трех.

По пути к излюбленной пальме, я заметил, что мы оставили зажженный фонарь в пещере-складе. Когда я закончил намеченное, я подошел к освещенному входу. Сундук был открыт, как мы его и оставили, а золотая голова взирала на меня бесценным алмазом. Внезапно меня охватил непреодолимый страх, который, наверное, испытывает скряга за свое имущество. С ней могло случиться что угодно.

– А если грабители? – подумал я. – В округе в них нет недостатка…

Надо было все как следует спрятать, иначе завтра может быть поздно. Несмотря на жуткую головную боль и омерзительный привкус виски во рту, я должен немедленно этим заняться – но требовалась чья-нибудь помощь. Чабби поднялся по первому моему негромкому зову у входа в его пещеру. Он вышел навстречу свету звезд во всем великолепии своей полосатой пижамы и был совершенно бодр, будто и не пил ничего другого на ночь, кроме материнского молока.

Я поделился с ним моими страхами и опасениями. Чабби, хмыкнув, выразил полное со мной согласие, и мы вместе направились к пещере-складу. Пластиковые пакеты мы упаковали обратно в сундук, и я перевязал его для прочности нейлоновым шнуром. Золотую голову осторожно завернули в кусок зеленого брезента и отнесли оба свертка в пальмовую рощу. Затем мы вернулись за лопатами и газовыми фонарями.

При ярком ровном свете фонаря мы бок о бок трудились с ним, копая две неглубокие ямы в песчаном грунте, на расстоянии нескольких футов от того места, где уже были предусмотрительно припрятаны взрывчатка, мой карабин и запасные к нему патроны.

Мы положили в углубление сундук и золотую голову, и закопали их. Затем, пальмовыми ветвями подмели землю, чтобы скрыть следы наших трудов.

– Теперь ты счастлив, Харри? – наконец спросил Чабби.

– Да, чуть счастливее, Чабби. Давай вернемся и еще поспим немного.

Он скрылся, не оглядываясь, среди пальм, с фонарем в руке. Я знал, что больше не усну. Работа лопатой прояснила мою голову и разогнала кровь. Было бессмысленно возвращаться в пещеру, где бы мне пришлось заставлять себя лежать спокойно до самой зари возле Шерри. Я хотел найти какое-нибудь тихое уединенное место, где бы мог обдумать свои следующие действия в запутанной, полной риска игре, в которую я оказался втянут. Я выбрал тропинку, что вела к седловине между холмами. Пока я взбирался по ней, ветер разогнал последние тучи, открыв бледно-желтый месяц в последней четверти. Свет был достаточно сильным, чтобы указывать мне путь к ближайшей вершине. Я оставил тропинку и начал взбираться в гору.

Найдя защищенную от ветра площадку, я устроился на ней. Жаль, что забыл сигару, мне лучше думается с сигарой во рту. Мне также лучше думается на трезвую голову, но здесь я уже ничего не мог поделать. После получаса раздумий, я твердо решил, что нам надо сохранить все то, что мы обнаружили к настоящему моменту. Опасения скряги, которые не давали мне и раньше покоя, так и не рассеялись. Я получал предупреждение о том, что волчья стая вышла на охоту. Как только рассветет, нам надо все, что мы успели поднять со дна – голову и сундучок – скорее отвезти на Сент-Мери и припрятать их так, как я уже это тщательно обдумал. К Пушечному рифу можно будет вернуться попозже, и поднять то, что осталось лежать в сумрачных глубинах омута.

Как только я принял решение, мне сразу стало легче на душе. Я почувствовал бодрость духа и устремился навстречу решению еще одной важной проблемы, которая давно беспокоила меня.

Очень скоро я буду в состоянии потребовать от Шерри Норт, чтобы она раскрыла карты, которые так тщательно скрывала от меня. Я хотел знать, почему в глубине ее глаз мелькали темные тени. Я хотел получить ответы на вопросы о многочисленных тайнах, что окружали ее. Скоро настанет такое время.

Наконец, небо начало бледнеть, и на востоке разлился первый перламутровый свет зари. Он смягчил темные тона просторов океана.

Я медленно разогнулся, поднимаясь из своего укрытия среди скал, и вышел в обратный путь, огибая пик навстречу резким порывам западного ветра. Я стоял на открытой площадке прямо над лагерем. От холодного ветра у меня на руках выступила гусиная кожа, а волосы перепутались.

Я кинул взгляд вниз, туда, где защищенная рифом дремала лагуна, и в слабом мерцающем свете зари я увидел темный силуэт корабля, который крадучись вползал в распахнутые объятья залива подобно призраку. Я все еще смотрел на него, когда у носа судна, бросившего якорь, поднялся фонтан брызг, и оно развернулось по ветру, повернувшись ко мне во всю длину. Теперь я уже не сомневался, что это была «Мандрагора».

Я еще не пришел в себя, когда от судна отчалила шлюпка и стремительно понеслась к пляжу. Один раз я упал на тропе, но сила спуска с вершины несла меня вперед. Я быстрым кувырком снова поднялся на ноги и помчался дальше. Я никак не мог отдышаться, когда ворвался в пещеру Чабби и Анджело и прокричал: «Давайте живее! Они уже на берегу!» Они оба выкарабкались из спальных мешков. Анджело все еще был сонный и взъерошенный, но Чабби собрался мгновенно, как по тревоге.

– Чабби, – выпалил я. – Мигом откопай нашу штуковину. Бегом, старина, они будут в роще через несколько минут.

Пока я говорил, он переоделся, натянув рубашку и застегнув ремень обрезанных по колено джинсов, хрюкая в знак согласия.

– Я приду к тебе через минуту, – крикнул я, а он уже бежал в слабом свете зари.

– Анджело, пошевеливайся! – я схватил его за плечо и встряхнул. – Я оставляю на тебя мисс Шерри, слышишь?

Наконец он оделся и кивнул, все еще глядя сонными глазами.

– Давай! – я почти тянул его за собой, когда мы бежали к моей пещере. Я вытащил Шерри из постели, и пока она одевалась, я ей все рассказал.

– Анджело пойдет с тобой. Возьмите с собой жестянку с питьевой водой. Давайте вдвоем что есть сил бегите на южную оконечность острова. Сначала проберитесь через седловину и старайтесь не попасться им на глаза. Поднимитесь на пик и спрячьтесь в трубе, где мы с тобой обнаружили надпись. Ты знаешь, где это.

– Да, Харри, – кивнула она.

– Оставайтесь там. Не выходите и не показывайтесь ни при каких обстоятельствах. Понятно?

Она кивнула, заправляя рубашку в джинсы.

– Помните, что эти люди – убийцы. Время игр кончилось. Теперь нам предстоит иметь дело с волчьей стаей.

– Да, Харри, я знаю.

– Тогда вперед, – я быстро обнял ее и поцеловал. – Бегите!

И они вышли из пещеры. Анджело тащил канистру с пятью галлонами воды. Затем они трусцой скрылись в пальмовой роще.

Я быстро бросил в походный мешок несколько необходимых мелочей – коробку с сигарами, спички, бинокль, бутылку воды, теплый свитер, немного съестного, фонарик – и застегнул на поясе ремень, прицепив к нему тяжелый нож в футляре. Перекинув рюкзак через плечо, я выбежал из пещеры и помчался вслед за Чабби через пальмовую рощу к пляжу.

Я пробежал около пятидесяти ярдов, когда раздался выстрел, видимо, из пистолета, крик, а затем снова выстрел. Все происходило где-то неподалеку от меня.

Приостановившись, я спрятался за пальмовый ствол, вглядываясь сквозь начинающую светлеть сень рощи. Я заметил движение – фигуру человека, бегущего ко мне. Отстегнув нож, я подождал, пока не убедился, что это был Чабби. Затем я его тихо позвал. Он резко повернул в мою сторону. В руках у него был карабин и холщовый мешок с запасными магазинами. Он слегка запыхался.

– Они меня заметили, – проворчал он, – там сотни этих ублюдков.

В это мгновение я заметил, что роща наполнилась движением.

– Они идут сюда, – сказал я, – уходим.

Я хотел их отвлечь от Шерри, поэтому направился не через седловину, а сразу повернул на юг, чтобы отвести погоню от ее следа. Мы бежали прямиком к болотам на южном мысе острова. Они нас заметили, так как наши пути пересекались, Я услышал крик, на который откликнулись другие, а затем раздались пять разрозненных выстрелов, и я увидел вспышки среди деревьев. Пули ударились о пальмовый ствол у нас над головами, но мы неслись со всех ног и через несколько минут крики преследователей стихли за нашими спинами.

Мы добежали до края соленого болота и повернули вглубь острова, чтобы обогнуть вонючую топь. На первом же пологом склоне я остановился, чтобы перевести дух я прислушаться. Становилось все светлее. Совсем скоро взойдет солнце, и я хотел до этого момента найти хорошее убежище. Со стороны болота донеслись крики отвращения, и я догадался, что погоня заплутала, угодив в зловонную грязь. Это слегка охладило их пыл, подумал я и улыбнулся.

– О’кей, Чабби, бежим дальше, – сказал я, но когда мы поднялись, до нас с противоположного направления донеслись новые звуки.

Звук был заглушён расстоянием и стоявшим между нами гребнем горы, так как он доносился со стороны моря. Я безошибочно определил, что это автоматная очередь.

Мы с Чабби на мгновение застыли, прислушиваясь. Звук повторился – длинная, способная прошить что угодно насквозь, автоматная очередь. Затем все смолкло, хотя мы еще прислушивались минуты три—четыре.

– Пойдем, – тихо сказал я. Больше ждать было нельзя и мы побежали вверх по склону к самому южному пику.

Мы поднимались быстро в становящемся все ярче утреннем свете. Я так был погружен в собственные мысли, что без страха пробрался по узкому карнизу и шагнул в глубокую расселину, где мы договорились встретиться с Шерри.

В убежище было тихо и пусто, но я все равно позвал: «Шерри, дорогая! Ты здесь?»

Ответа не было, и я повернулся к Чабби.

– Они должны были успеть, ведь они шли впереди нас, – и в этот момент я осознал, что означали те автоматные очереди, которые мы слышали. Я достал из рюкзака бинокль, а затем спрятал мешок в расселине.

– Они попали в беду, Чабби, – сказал я. – Пойдем, мы должны выяснить, что случилось.

Как только преодолели карниз, мы понеслись через нагромождение скал и камней к открытой морю стороне острова. Даже в спешке и смертельном волнении за жизнь Шерри, я двигался крадучись. Мы старались не выдавать себя ни наблюдателям в роще, ни на пляже под нами.

Когда мы пересекли гребень, нам открылась новая панорама – изгиб пляжа и неровная черная дуга Пушечного Рифа. Я застыл на месте и притянул к себе Чабби. Мы, опустившись на землю, спрятались за гребнем. Бросив якорь у самого входа в пролом Пушечного Рифа, стояло вооруженное патрульное судно из залива Зинбалла, флагман моего старого приятеля Сулеймана Дада. К нему возвращалась с пляжа небольшая моторная лодка, в которой сидели крошечные фигурки.

– Черт возьми! – пробормотал я. – Они действительно все спланировали. Мэнни Резник спелся с Сулейманом Дада!

Вот почему он так долго добирался сюда. Пока Мэнни обстреливал пляж, Дада прикрывал проход, чтобы мне не удалось удрать от него, как в прошлый раз.

– И у него люди на пляже – те, у которых автоматы. Мэнни Резник привел «Мандрагору» в залив, чтобы напасть на нас, а Дада блокировал запасной выход.

– А что же с мисс Шерри и Анджело? Как, по-твоему, им удалось уйти? Или люди Дада поймали их, когда они бежали через седловину?

– О боже, – простонал я, и проклял себя за то, что не остался с ней.

Я привстал и навел бинокль на моторную лодку, которая ползла по ясным водам внешней лагуны к стоящему на якоре судну.

– Я их не вижу, – даже с помощью бинокля, люди в лодке казались сплошной темной массой, так как утреннее солнце вставало позади них, и блеск воды слепил мне глаза. Я даже не мог распознать отдельные фигуры, не говоря уже о том, чтобы кого-то узнать.

– Возможно, они в лодке, но мне не видно. – От волнения я вышел из-за укрытия камней и стал искать удобную точку наблюдения, двигаясь на фоне неба. На открытом пространстве меня отлично освещали солнечные лучи, которые мешали вести наблюдение.

Я увидел знакомую вспышку и белое перышко порохового дыма из орудия, установленного на палубе корабля, и до меня донесся звук приближающегося снаряда, будто шорох орлиных крыльев.

– Ложись! – крикнул я Чабби и броском распластался среди камней.

Снаряд разорвался где-то поблизости, горячей ослепительной вспышкой, будто кто-то на мгновение приоткрыл дверцу доменной печи. Вокруг нас свистели осколки снаряда и камней, но я вскочил на ноги.

– Беги! – закричал я Чабби. Мы перелетели через гребень как раз в ту минуту, когда над нами пронесся второй снаряд, и втянули головы в плечи, оглушенные раскатом взрыва.

Чабби вытер струйку крови с предплечья, когда мы снова укрылись за гребнем.

– Все в порядке?

– Просто царапина от осколка камня, – проворчал он.

– Чабби, мне надо спуститься вниз, чтобы узнать, что случилось с остальными. Нам незачем рисковать вдвоем. Жди здесь.

– Не трать время на разговоры, Харри. Я пойду с тобой, бежим!

Он подхватил ружье и первым стал спускаться с гребня. Я хотел забрать у него карабин. В его руках это было такое же смертельное оружие, как праща, если учитывать его технику стрельбы с закрытыми глазами. Но потом я передумал. С карабином в руках он был уверен в себе.

Мы двигались медленно, используя любые прикрытия, вглядываясь вперед, прежде чем двигаться дальше. Однако, на острове стояла тишина, если не считать порывов западного ветра, шелестящего верхушками пальм. Мы никого не заметили, двигаясь к берегу, обращенному к морю.

Я обнаружил след, оставленный Анджело и Шерри, когда она пересекала седловину над лагерем. Их бегущие подошвы хорошо отпечатались на пыльной тропинке. Небольшие изящные следы Шерри, поверх которых отпечатались широкие босые ступни Анджело.

Мы шли по ним вниз по склону, но внезапно они исчезли с тропинки. Здесь беглецы бросили канистру с водой и резко свернули в сторону, пробежав бок о бок около шестидесяти ярдов.

Там мы обнаружили Анджело, и он уже не мог стать обладателем своей доли сокровищ. Он был убит тремя крупнокалиберными пулями. Они разорвали тонкую ткань его рубашки и изрешетили громадными темными ранами ему грудь и спину. Он потерял много крови, но впитал почти всю ее, а та, что осталась уже засыхала, превращаясь в толстую черную корку. Мухи слетелись к нему, в жадном восторге заползая прямо в раны и роем кружась над его темными длинными ресницами, вокруг широко открытых, будто от удивления, глаз.

Двигаясь по следу Шерри, мы увидели, что она пробежала двадцать шагов, а затем вернулась и опустилась на колени возле упавшего Анджело. Я проклинал ее за это. Она бы могла спастись, если бы не этот красивый, но абсолютно бесполезный жест.

Они схватили ее, когда она склонилась над его телом, и потащили через рощу к пляжу. Еще были видны следы, где она упиралась в песок, сопротивляясь бандитам.

Не покидая нашего укрытия за деревьями, я осмотрел ровный белый песок, на котором отпечатались их следы, ведущие к отметине, оставленной килем лодки – она еще была заметна у кромки воды.

Они увезли Шерри на патрульное судно, и я, скрючившись позади кучи прибитого к берегу мусора и сухих ветвей, пытался рассмотреть изящный небольшой кораблик.

Пока я этим занимался, судно снялось с якоря, набрало скорость и прошло вдоль острова, чтобы, обогнув мыс, войти во внутреннюю лагуну, где его на якоре поджидала «Мандрагора».

Я выпрямился и проскользнул назад к тому месту, где меня поджидал Чабби. Он отложил карабин в сторону и сидел, обнимая мертвого Анджело, прижимая его голову к своей груди. Чабби рыдал. Большие блестящие слезы медленно скатывались по его щекам и падали с подбородка на густые темные кудри мальчишки, которого он держал в руках.

Я взял ружье и стоял, как часовой, пока Чабби плакал за нас двоих. Я завидовал, что слезы принесут ему облегчение, и утихнет боль, унесенная ими. Я страдал также жестоко, как и он, я любил Анджело также сильно, но боль была глубоко внутри, и от этого еще невыносимей.

– Ладно, Чабби, – сказал я. – Пойдем, старина!

Он поднялся, все еще держа Анджело в руках и мы двинулись вдоль гребня. В овраге, полном сухой травы, мы положили Анджело в неглубокую могилу, которую выкопали собственными руками.

Я не мог заставить себя бросить хотя бы горсть песка в его незащищенное лицо, и листья стали ему чем-то вроде савана. Чабби утер слезы ладонью и выпрямился.

– Они схватили Шерри, – сказал я тихо. – Она на борту у Сулеймана.

– Она ранена?

– Не думаю. Пока, наверно, нет.

– Что нам по-твоему делать, Харри? – спросил он, но ответ пришел сам собой. Где-то далеко, ближе к лагерю, раздался резкий свист, и мы двинулись поверх гребня, откуда была видна лагуна и западный берег острова.

«Мандрагора» стояла все там же, где я видел ее раньше, а патрульное судно с Зимбаллы оказалось на якоре на сто ярдов ближе к берегу. Они захватили наш вельбот и с его помощью высаживали на берег людей, каждый из которых был в форме и вооружен. Они сразу же направились в пальмовую рощу, а вельбот возвратился к «Мандрагоре».

Я перевел бинокль на «Мандрагору» и увидел, что на ней также разворачивались события. В окуляре показался Резник в белой рубашке с открытым воротом и голубых брюках. Он спустился в вельбот. За ним показалась Лорна Пейдж. На ней были темные очки, желтый шарф поверх ее светлых волос и ярко-зеленый брючный костюм. Как только я узнал их, во мне тотчас закипело негодование. Произошло нечто, что меня озадачило. Два детины из компании Резника вытащили багаж, который в свое время при мне был сгружен в роллс-ройс на Керзон-стрит, и он тоже перекочевал в вельбот.

Одетый в форму член команды «Мандрагоры» отдал с палубы салют, а Резник помахал ему рукой, словно на прощание. Вельбот отвалил от борта «Мандрагоры» и направился к патрульному судну. Как только Мэнни, его подружка и телохранители поднялись на борт другого корабля, «Мандрагора» снялась с якоря, повернула к выходу из залива и уверенно взяла курс на глубоководный пролив.

– Она уходит, – пробормотал Чабби. – Почему они это делают?

– Да, «Мандрагора» уходит, – подтвердил я. – Мэнни Резник теперь может обойтись и без нее. У него есть новый союзник, и ему не нужен собственный корабль. Возможно, он обходился ему тысячу баксов в день, а Мэнни у нас экономный парень.

Я снова перевел бинокль на спасательное судно и увидел, как Мэнни со свитой входят в каюту.

– Возможно, здесь есть и другие причины.

– И в чем дело, Харри?

– Мэнни Резнику и Сулейману Дада не нужны лишние свидетели тому, чем они сейчас собираются заняться.

– Да, я, кажется, тебя понимаю, – проворчал Чабби.

– Я полагаю, мой друг, что перед нами сейчас предстанет такое омерзительное зрелище, что то, что они сотворили с Анджело, покажется в сравнении с ним детской забавой.

– Харри, нам надо вызволить мисс Шерри с этого корабля, – Чабби начал потихоньку приходить в себя после страданий, вызванных смертью Анджело. – Надо что-то придумать, Харри!

– Хорошая мысль, я согласен, Чабби. Но будет мало проку, если нас с тобой убьют. По-моему, они не решатся отнять у нее жизнь, пока сокровище не будет в их руках. – Его большое темное лицо сморщилось, как у рассерженного бульдога.

– Так что же нам делать, Харри?

– В настоящий момент нам надо снова бежать.

– Что ты задумал?

– Послушай-ка, – сказал я ему, и он прислушался. Снова раздался резкий гудок, а затем ветер донес до нас еле слышные голоса.

– Похоже на то, что их первой попыткой будет откровенное насилие. Они высадили на остров целый взвод автоматчиков и собираются прочесать остров, чтобы загнать нас в ловушку, как парочку фазанов.

– Давай спустимся и там попробуем это! – прорычал Чабби и вскинул карабин. – У меня есть для них послание от Анджело.

– Не будь дураком, Чабби, – грубо набросился я на него. – Теперь послушай меня. Я хочу сосчитать сколько их. Затем, если позволят обстоятельства, мы попробуем уложить одного из них и отнимем у него оружие. Жди, когда подвернется случай, Чабби, а пока отложи ружье. И обращайся с ним поосторожней, слышишь? – я не хотел комментировать его меткость в насмешливом тоне.

– О’кей, – согласился Чабби.

– Ты останешься здесь, на этой стороне гребня. Сосчитай, сколько их сойдет на этой стороне острова. Я перейду гребень и сосчитаю на той стороне, – он кивнул. – Я встречу тебя на том месте, где нас обстреляли со спасательного судна, через два часа.

– А как же ты, Харри? – он сделал жест в сторону карабина. Я не решился отнять у него ружье.

– Со мной все будет о’кей, – ответил я. – А теперь иди, старина.

Двигаться перед цепью автоматчиков оказалось несложным делом, так как они громко перекликались, стараясь приободрить друг друга. Они даже не пытались скрыть свое присутствие, а медленно и осторожно, но верно, продвигались вперед растянутой шеренгой.

С моей стороны гребня их было девять. Семеро из них были черными, в морской униформе, вооруженные АК47, а двое других были ребятами Мэнни Резника. В одном из них я узнал водителя «ровера», увезшего меня в ту далекую ночь, и пассажира «Сессны», что засек нас с Шерри на берегу. Как только я их сосчитал, повернулся к ним спиной и бросился к излучине соленого болота. Я знал, как только цепь автоматчиков упрется в это препятствие, они, видимо, разбредутся, и кто-то из них окажется в одиночестве.

Я обнаружил выступ болота, поросший молодыми манграми и жесткой травой ядовито-зеленого малярийного цвета. Я прошел вдоль края этих зарослей и вышел к такому месту, где поваленный ствол пальмы лежал через узкий выступ болота наподобие моста, давая путь в обе стороны. Рядом густым слоем валялись сорванные ветром пальмовые ветки и росла густая трава. Это было удобным укрытием для засады.

Я лежал позади этой взлохмаченной кучи сухой растительности и в правой руке держал наготове для броска тяжелый нож. Цепь преследователей неумолимо приближалась, их голоса были слышны все отчетливей по мере их приближения к болоту.

Вскоре я уже мог различить треск и шелест ветвей, когда кто-то из них двинулся прямо в моем направлении. В футах двадцати от меня он остановился и позвал, а я, прижавшись лицом к мокрой земле, наблюдал за ним сквозь сухие ветви. Там внизу была небольшая щель, и мне были видны его ступни и ноги ниже колен. На нем были синие саржевые брюки и дешевые белые кроссовки на босу ногу. При каждом его шаге обнаженные щиколотки мелькали черной африканской кожей.

Это был матрос спасательного судна, и я был рад этому. У него наверняка был автомат. Мне это оружие нравилось больше, чем пистолеты, которыми были вооружены ребята Мэнни Резника.

Я медленно перекатился на бок и освободил руку, в которой был нож. Матрос прокричал уже совсем близко и так громко, что нервы мои закипели и в кровь ворвался адреналин. Ответ на его крик донесся издалека, и матрос пошел дальше. Я уже мог различить шорох его шагов по песку: он приближался.

Внезапно, когда он огибал поваленный кустарник, я увидел его в полный рост. Он был лишь в десяти шагах от меня. На нем была морская форма, а на голове голубая бескозырка с легкомысленным красным помпоном. Но на бедре он нес вселяющее ужас смертоносное оружие. Это был высокий худой парень лет двадцати, с гладким лицом. Он взмок от напряжения, отчего кожа его приобрела фиолетовый отблеск, на фоне которого резко выделялись белки глаз. Заметив меня, он попытался вскинуть автомат, но тот висел у него на правом бедре, и он сам себе блокировал поворот. Я нацелился в ямку у основания шеи, где сходились ключицы – она виднелась в расстегнутый ворот его формы, и метнул нож, с силой разжав пальцы в момент броска. Лезвие пронеслось серебристым следом и вонзилось туда, куда я метил. Нож ушел в горло по самую рукоятку из темного орехового дерева.

Он попытался закричать, но не смог издать ни звука, так как нож повредил ему голосовые связки. Он медленно опустился на колени, глядя на меня в немой мольбе, руки безжизненно болтались у него вдоль тела, а автомат повис на ремне. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, и они показались мне вечностью. Затем его передернуло, изо рта вырвался, булькая, поток густой крови, и он упал лицом вниз. Низко пригнувшись, я перевернул его на спину и с трудом вытащил торчащий у него из горла нож и вытер о рукав его формы. Быстрым движением я снял с него оружие и связку запасных магазинов, что болтались на поясе. Затем, не разгибаясь, оттащил его за ноги в липкую грязь и нажал коленом ему на грудь, чтобы он погрузился в болото. Грязь медленно натекла на его лицо толстым, похожим на расплавленный шоколад, слоем, и когда его целиком поглотила топь, я застегнул на поясе ремень, взял автомат и прошмыгнул через брешь в разорванной мною цепи преследователей. Я бежал, низко пригнувшись, используя любые прикрытия. Прямо на бегу я проверил автомат. Я был знаком с этим оружием. Мне довелось пользоваться им в Биафре. Я убедился, что магазин полон, и автомат готов к стрельбе. Затем я повесил ремень на правое плечо, держа оружие наготове у бедра. Когда я прошел назад около пятисот ярдов, я остановился и прислушался, укрывшись за толстым пальмовым стволом. Позади меня цепь автоматчиков, кажется, наткнулась на болото. Они с громкими криками пытались выбраться из топи. Я слушал их выкрики и резкий звук свистка. Он был похож на судейский сигнал, подумал я и криво ухмыльнулся. Я только что убил человека, и меня не покидало ощущения тошноты.

Теперь, когда я прорвался сквозь цепь, я повернулся и кинулся прямиком через остров на рандеву с Чабби у южного пика. Как только я выбежал из пальмовой рощи на нижние склоны гряды, я очутился среди высокой растительности и помчался быстрей под спасительным прикрытием.

На полпути к гребню я вздрогнул от возобновившейся стрельбы. На этот раз я отчетливо расслышал знакомый, похожий на щелканье кнута треск карабина, прозвучавший на более резкой, но протяжной ноте, чем ответивший ему в тот же момент сплошной огонь из АК47. Судя по продолжительности очередей, магазины обоих соперников должны были быть пусты. Наступила гнетущая тишина.

Чабби решил пострелять, несмотря на все мои увещевания. Хотя я был ужасно зол на него, меня в то же время тревожила мысль, в какую беду он мог угодить. Я был уверен в одном – в кого бы он ни стрелял, он непременно промахнулся.

Я перешел из рыси в стремительный бег, повернув к гребню – я рассчитывал попасть именно туда, откуда доносились выстрелы. Выскочив из кустарника на узкую, еле заметную тропинку, что вела в нулевом направлении, я свернул на нее и помчался что было сил. Добежав до самого гребня, едва не угодил в объятия одного из матросов, который так же стремглав несся навстречу мне. За ним гуськом бежали шестеро его товарищей, изо всех сил стараясь не отстать от него. В тридцати ярдах позади виднелся еще один, что потерял оружие. Его форменная куртка пропиталась свежей кровью. На их лицах застыл непреходящий ужас, и они мчались, одержимые единственной мыслью – поскорее унести ноги от следующих за ними по пятам легионов ада.

Я сразу понял, что эта горстка состоит из оставшихся в живых после встречи с Чабби Эндрюсом, и нервы у них сдали. Они неслись назад, домой, спасаясь от нечистой силы. Видимо, каким-то чудом Чабби Эндрюс превратился в искусного стрелка, и я мысленно принес ему извинения. Матросы были так напуганы встречей с самим дьяволом, что не замечали меня в течение нескольких секунд – мне их хватило как раз на то, чтобы вскинуть предохранитель автомата и, согнув в коленях, крепко расставить ноги. Я развернул ствол, целясь им по коленям. Работая «Калашниковым», надо все время целиться в ноги – тело, падающее под стеной огня, будет обязательно несколько раз прошито пулями. А кроме того, нет необходимости прижимать короткий ствол, прыгающий вверх при отдаче. Они рухнули на тропу кричащей массой;подкошенные тяжелыми пулями они падали назад, сбивая друг друга с ног.

Я не снимал палец с курка, пока не досчитал до четырех, затем повернулся и нырнул с тропинки в густые заросли кустарника. Я тут же исчез в нем и согнулся в беге, увертываясь от ударов ветвей. Позади меня раздалась автоматная очередь и густую листву с треском прошили пули. Однако никто не посмел приблизиться ко мне и я снова пустился бежать. Я предполагал, что моя внезапная, абсолютно для них неожиданная атака навсегда уменьшила их ряды на двух или трех товарищей, и еще один или два были ранены.

По-видимому, их боевой дух окончательно испарился, особенно, если учесть неравную атаку Чабби. Вернувшись в безопасное место на спасательном судне, они не осмелятся еще раз ступить на остров, как бы долго и настойчиво их не уговаривали. Во втором раунде мы одержали решительную победу, однако Шерри Норт все еще оставалась в их руках. Это был их главный козырь. Пока она была их пленницей, они могли диктовать условия игры.

Чабби ждал меня среди камней на седловине между пиками. Этот человек был непотопляем.

– Господи, Харри, где ты пропадал? – недовольно произнес он. – Я жду тебя здесь уже целое утро.

Я заметил, что он принес из расщелины, где я его бросил, мой рюкзак. Он лежал у его ног рядом с двумя трофейными «калашниковыми» и связками амуниции.

Он протянул мне бутыль с водой, и лишь тогда я ощутил сильную жажду. Хлорированная вода показалась мне вкуснее «Вдовы Клико», но я ограничился тремя глотками.

– Я должен извиниться перед тобой, Харри, я немного пострелял. Ну, никак не мог удержаться, браток. Они там сбились в кучу и стояли на поляне, как школьники на пикнике. Ну, никак не мог удержаться, и всыпал им как следует. Двое свалились сразу, а другие разбежались, как куры. И при этом все палили в воздух.

– Да, – кивнул я. – Они мне повстречались, когда бежали через гребень.

– Слышал я стрельбу. Уже собирался пойти искать тебя.

Я сел на камень возле него и обнаружил в рюкзаке мои сигары. Я закурил одну, несколько раз затянувшись в благословенной тишине, но Чабби все испортил.

– Да, поддали мы им огоньку под хвост, не думаю, чтобы они вернулись сюда. Но ведь мисс Шерри все еще у них. Пока она в их руках – победители они.

– Сколько их было, Чабби?

– Десять, – он выплюнул прилипший к языку табак и осмотрел горящий конец сигары. – Но двух я уложил, и, верно, подбил еще одного.

– Да, – подтвердил я. – На гребне их было семеро. Я тоже в них попалил. Теперь их не больше, чем четверо, и еще восемь из моей партии. Против нас все еще двенадцать стволов, Чабби.

– Неплохие шансы, Харри!

– Давай все обдумаем, Чабби.

– Что ж, Харри, давай.

Я выбрал самый новый и наименее потрепанный из трех автоматов. К нему было пять запасных магазинов. Припрятав остальные два под плоской каменной плитой, я зарядил и проверил свой.

Каждый из нас сделал еще по глотку из бутылки с водой, а затем я, крадучись, двинулся вдоль гребня, стараясь не высовываться из-за камней, назад к лагерю. С того места, откуда я впервые заметил приближение «Мандрагоры», мы окинули взглядом всю северную часть острова.

Как мы и предполагали, Мэнни Резник и Сулейман Дада убрали с острова всех своих людей. Наш вельбот, а также меньшая моторная лодка стояли на приколе возле спасательного судна. На его борту кипела какая-то непонятная деятельность, и когда я наблюдал за снующими фигурками, моему воображению предстали потрясающие сцены гнева и негодования, происходившие в главной каюте. Сулейман Дада и его новый союзник, должно быть, обрушили лавину страшных проклятий на свои и без того побитые и деморализованные войска.

– Я хочу сходить в лагерь, Чабби. Посмотрю, что они там оставили, – произнес я и отдал ему бинокль. – Останешься часовым. Предупредительный сигнал – три быстрых выстрела.

– О’кей, Харри, – согласился он, но когда я привстал, на борту судна снова вспыхнула лихорадочная деятельность. Я взял у Чабби бинокль и увидел, что из каюты показался Сулейман Дада и с трудом поднялся на открытый мостик. В своей белой форме, увешанной блестящими на солнце медалями, в сопровождении группы помощников, он напоминал белую толстую матку термитов, которую рабочие муравьи выкатывают из ее королевской каморы.

Наконец, наступила минута переговоров. Я наблюдал через стекла бинокля, как Сулейману вручили электронный громкоговоритель. Он стал лицом к берегу, поднес микрофон ко рту и сквозь мощные линзы я увидел движение его губ. Спустя несколько секунд, до нас ясно донесся звук, усиленный прибором и подхваченный ветром.

– Харри Флетчер, надеюсь, что ты меня слышишь. – Глубокий, хорошо поставленный голос слегка искажался усилителем. – Я задумал продемонстрировать тебе сегодня вечером нечто такое, что убедит тебя в необходимости сотрудничества со мной. Будь добр, займи удобную для наблюдения позицию. Это будет захватывающее зрелище. В девять вечера на задней палубе. Это свидание, Харри. Не пропусти его.

Он протянул мегафон одному из офицеров и спустился вниз.

– Они собираются что-то сделать с Шерри, – пробормотал Чабби и с безутешным видом принялся возиться с ружьем у него на коленях.

– В девять мы это узнаем, – сказал я, наблюдая как офицер с рупором спустился с палубы в моторную лодку. Они медленно обогнули весь остров, делая через каждые полмили остановку у пустынного поросшего пальмами берега, чтобы повторить мне приглашение Сулеймана Дада. Он очень беспокоился, чтобы я его услышал.

– Ну что ж, Чабби, – взглянул я на часы, – у нас еще есть время. Я иду вниз в лагерь. Ты останешься на посту.

Лагерь подвергся почти тотальному разграблению, стащили все ценное – оборудование, продовольственные запасы, а что не успели – разбили и разбросали по полу пещер, но кое-что ускользнуло от их внимания. Я нашел пять канистр с горючим и спрятал их с другими вещами, которые еще могли пригодиться. Затем я осторожно прокрался в рощу и с облегчением обнаружил, что тайники с сундучком и золотой головой тигра, а также другие запасы остались нетронутыми. Неся пятигаллоновую канистру с питьевой водой и три жестянки с пряной говядиной и овощным ассорти, я снова взобрался на гребень, где меня поджидал Чабби. Мы поели, запив водой, и я сказал ему:

– Поспи немного, если можешь. Нам предстоит долгая и трудная ночь.

Он фыркнул и свернулся в траве калачиком, как гигантский бурый медведь. Вскоре он ровно и мягко похрапывал. Я в задумчивости выкурил три сигары, но только ближе к закату меня, наконец, осенило. Это было так ясно и просто, и так, к моему восторгу, осуществимо, что я заподозрил что-то неладное и еще раз тщательно все обдумал. Ветер стих, и когда я окончательно уверился в своей идее, было уже темно. Я сидел, улыбаясь и удовлетворенно кивая самому себе, когда эта мысль снова и снова возвращалась ко мне.

Патрульное судно было ярко освещено, все его иллюминаторы сияли, а пара прожекторов заливала слепящим белым светом всю нижнюю палубу, отчего она казалась похожей на пустую сцену. Я разбудил Чабби, мы снова поели и выпили воды.

– Давай спустимся на пляж, – предложил я. – Оттуда будет лучше видно.

– А вдруг это ловушка? – мрачно остерег меня Чабби.

– Не похоже. Они все на борту и забавляются, демонстрируя силу. И Шерри все еще у них. Вряд ли они испробуют какой-нибудь фокус.

– Послушай, если они хоть пальцем тронут девушку, – он замолк и встал. – Ну ладно, пойдем.

Мы медленно и осторожно шли через рощу, держа наготове оружие, не снимая пальцев с курка. Ночь была тиха, а роща безлюдна. Мы остановились среди деревьев в дальнем конце пляжа. Судно было от нас лишь в двухстах ярдах и я, прислонившись плечом к стволу, навел на него бинокль. Оно было так близко и хорошо видно, что я мог прочитать название на пачке сигарет, которую достал чтобы закурить, один из часовых. У нас были места в переднем ряду, какое бы представление ни затевал Сулейман Дада. Я ощутил, как во мне шевельнулось дурное предчувствие. Я был уверен, что нам предстоит пережить нечто ужасное, отчего у меня мороз пробежал по коже.

Я опустил бинокль и мягким голосом шепнул Чабби:

– Дай мне твой карабин, а себе бери мое, – и он протянул мне длинноствольный карабин, а сам взял АК47.

Мне требовалась точность моего карабина, чтобы при случае не промахнуться мимо палубы. Конечно, я не стану вмешиваться до тех пор, пока они не тронут Шерри, но если ей причинят хоть малейшую боль, я постараюсь, чтобы она не страдала в одиночку. Я присел на корточки возле пальмы, поправил прорези прицела и взял на мушку голову часового на палубе. Я знал, что даже с такого расстояния я могу пустить ему пулю прямо в висок. Затем, я удовлетворенно положил ружье себе на колени и принялся ждать. Вокруг нас роем пищали москиты, налетевшие с болот, но мы с Чабби не обращали на них внимания и сидели спокойно. Мне хотелось закурить, чтобы успокоить нервы, однако я был вынужден отказаться от этого комфорта. Время тянулось медленно, меня начали одолевать страхи, отчего ожидание казалось дольше, чем на самом деле. Но, наконец, за несколько минут до обещанного часа, на судне снова начались сутолока и беготня, и опять Сулейман Дада, опекаемый помощниками, поднялся по лесенке на мостик, где встал у самых перил, глядя вниз на заднюю палубу. Он сильно вспотел и у него промокли подмышки и спина его белой форменной куртки. Я был уверен, что он провел время ожидания, то и дело прикладываясь к бутылке виски, возможно из моих собственных запасов, которые были унесены мародерами из пещеры. Дада смеялся и шутил со стоящими вокруг людьми. Неохватное брюхо колыхалось от веселья, а его люди раболепно вторили смеху. Их голоса доносились по воде до самого пляжа.

За Сулейманом показались Мэнни Резник и его возлюбленная блондинка. Мэнни, в совсем дорогом спортивном костюме, выглядел ухоженным и хладнокровным. Он встал немного в стороне от других, с выражением полного равнодушия на лице. Он напоминал мне взрослого на детском празднике, который вынужден выполнять утомительные и даже слегка неприятные для него обязанности. В полную ему противоположность, у Лорны Пейдж глаза были широко раскрыты от волнения, как у девушки на первом свидании. Она вторила смеху Сулеймана Дада, склонившись в ожидании через перила безлюдной палубы. В мощные стекла бинокля мне был виден яркий румянец на ее щеках, и это не была косметика.

Я был сосредоточен на ней, и только когда почувствовал, что Чабби беспокойно заерзал возле меня и тревожно проворчал что-то, я перевел бинокль вниз на палубу, там была Шерри. Она стояла между двумя матросами в форме. Они держали ее за руки, и рядом с ними она казалась крошечной и хрупкой. На ней была все еще та одежда, которую она второпях надела утром, а волосы были спутаны. Выражение ее изнеможенного лица выдавало напряжение. Но только когда я более пристально вгляделся в него, я понял, что то, что я сперва принял за темные круги от недосыпания, у нее под глазами, на самом деле было кровоподтеками. Я пришел в ярость, увидев, что губы ее распухли, будто искусанные пчелами. Одна щека была также изуродована синяками.

Ее избили до полусознания. Осмотрев ее еще более внимательно, я увидел пятно запекшейся крови на ее голубой рубашке. Когда один из охранников грубо проволок ее, чтобы повернуть лицом к берегу, я заметил, что одна ее рука наспех перебинтована, и сквозь повязку проступили пятна не то крови, не то йода.

Шерри выглядела измученной и больной, почти на исходе сил. Мой гнев едва не поборол мой рассудок. Я желал навлечь страшные мучения на истязателей Шерри. Я было уже приготовился вскинуть ружье трясущимися от ненависти руками, однако сдержал себя. Я крепко закрыл глаза и глубоко вздохнул, чтобы заставить себя успокоиться. Это время еще настанет, но немного поздней. Когда я снова открыл глаза и навел бинокль, Сулейман Дада уже поднес к губам мегафон.

– Добрый вечер, Харри, мой дорогой друг. Я не сомневаюсь, что ты узнаешь эту юную леди, – он сделал жест в сторону Шерри, и она устало подняла к нему взгляд. – После того, как ей были заданы несколько вопросов – процедура эта доставила ей некоторый дискомфорт – я наконец, убедился, что ей неизвестно, где находится имущество, в котором так заинтересованы я и мои друзья. Она говорит, что ты его спрятал.

Сулейман сделал паузу, вытер потное лицо полотенцем, услужливо поданым ему одним из его людей, а затем продолжал:

– Она меня больше не интересует – разве только как заложница, которую можно обменять.

Он сделал жест, и Шерри увели вниз. Что-то холодное и скользкое шевелилось у меня в животе, когда я увидел, что ее уводят. Я спрашивал себя – увижу ли я ее снова – живой.

На пустой палубе появились четверо людей Сулеймана Дада. Каждый был обнажен по пояс, и лучи прожектора играли на их темных гладких мускулистых телах.

У каждого в руках была рукоятка от топорика. Они молча встали по углам открытой палубы. Затем два охранника вывели в центр ее какого-то человека. Руки его были связаны за спиной. Охранники встали у него по бокам, вынуждая сделать медленный круговой поворот, чтобы все могли его увидеть, а в это время через громкоговоритель прогромыхал голос Сулеймана Дада:

– Если я не ошибаюсь, ты узнаешь его? – я вглядывался в сгорбленную фигуру человека, облаченного в холщовый тюремный комбинезон, который болтался на его тощем теле серыми грязными клочьями. Его кожа была бледной, с восковым оттенком, глаза запали, а длинные редкие волосы свисали жирными прядями ему на лицо, заросшее редкой кудрявой бороденкой. Зубов у него не было, возможно, они были выбиты бесцеремонным ударом.

– Ну, Харри? – Сулейман Дада задорно рассмеялся в мегафон. – Отсидка в тюрьме Зинбалла творит с человеком чудеса, не правда ли? Но, конечно, арестантская одежда не так нарядна, как форма инспектора полиции.

Только тогда я узнал бывшего инспектора Питера Дейли, человека, которого я сбросил с палубы «Балерины» в воды внешней лагуны перед тем, как скрыться от Сулеймана Дада, бежав через пролом в Пушечном Рифе.

– Инспектор Питер Дейли, – подтвердил Сулейман Дада с насмешкой. – Человек, который меня сильно подвел, Харри. А я ужасно обидчив. Я захватил его с собой на всякий случай, и это была мудрая предосторожность. Я полагал, что наглядные действия более убедительны, чем словесные описания.

Он снова остановился, чтобы вытереть лицо, и сделал глоток из протянутого ему стакана. Дейли упал на колени и взглянул вверх на человека на мостике. На его лице было жалкое выражение, слюнявым ртом он молил о пощаде.

– Итак, мы можем продолжить, если ты готов, Харри, – прогудел Сулейман и один из охранников достал большой черный матерчатый мешок, который он натянул на голову Питеру Дейли и обвязал вокруг шеи веревкой. Его грубо заставили подняться. – Эта наша собственная версия игры в жмурки.

Сквозь стекла бинокля я увидел, что перед холщовых брюк Дейли промок – видимо, от ужаса не выдержал его мочевой пузырь. Скорее всего он уже был знаком с этой игрой во время своего пребывания в тюрьме Зинбалла.

– Харри, я хочу, чтобы ты привлек свое воображение. Представь, что на месте этого грязного сопливого выродка твоя очаровательная юная барышня, – Дада тяжело вздохнул, но когда стоящий возле него матрос подал ему полотенце, Сулейман нанес тому бесстрастный удар, отчего бедняга перелетел через весь мостик, а затем как ни в чем ни бывало продолжал: – Представь ее изумительное юное тело, представь ее восхитительный страх, когда она стоит в темноте, не зная, что ее ждет.

Два охранника принялись вращать Дейли между собой, как принято в детской игре, и он пошел кругами. До меня слабо доносились крики ужаса, заглушённые тканью. Внезапно два охранника отступили от него и вышли из круга полуобнаженных людей с палками наготове. Один из них уперся рукояткой в поясницу Дейли и с силой толкнул его. Дейли зашатался и полетел через палубу, где его уже поджидал другой, нацелясь ткнуть его в живот.

Шатаясь, он кидался взад и вперед, подгоняемый толчками дубинок. Постепенно мучитель увеличивал силу ударов, пока, наконец, один из них замахнулся дубинкой, как топором на дерево, и она разбила несчастному ребра. Это был сигнал прикончить жертву, и как только Питер Дейли свалился на палубу, они обступили его. Дубинки ритмично взлетали и опускались, и через лагуну доносились звуки ударов. Мы наблюдали за происходящим с отвращением и омерзением. Затем они один за другим устали и отошли в сторону, чтобы отдохнуть от своих неприятных трудов, а смятое разбитое тело Питера Дейли осталось лежать в центре палубы.

– Жестоко, ты скажешь, Харри – но ведь ты не станешь отрицать, что весьма эффективно?

Меня мутило от варварской жестокости этой сцены, а Чабби пробормотал возле меня: «Он чудовище, я никогда не слыхал о чем-то подобном».

– Даю тебе время до завтрашнего полдня, Харри, ты должен прийти ко мне безоружными и с пониманием. Мы поговорим, придем к соглашению по конкретным пунктам, обменяем наши ценности и расстанемся друзьями.

Он замолк, чтобы взглянуть, как один из его людей привязал к щиколотке Питера Дейли шнур, и они подвесили его к мачте судна. Там он повис, болтаясь, как какой-то гротескный отвратительный вымпел. Лорна Пейдж впилась в него взглядом, откинув голову назад. Волосы упали ей на спину, а губы от волнения слегка раскрылись.

– Если ты, Харри, не проявишь понимания, то завтра в полдень я совершу морскую прогулку вокруг острова, а на мачте будет вот так же болтаться твоя подружка. – Дада указал на труп, чья завязанная голова моталась из стороны в сторону, в нескольких футах над палубой.

– Подумай об этом, Харри. Можешь не торопиться. Обдумай все хорошенько.

Внезапно прожектор погас, а Сулейман Дада начал медленно спускаться к себе в каюту. Мэнни Резник и Лорна Пейдж спустились вслед за ним. Мэнни шел нахмурясь, как будто обдумывал какую-то сделку, но было заметно, что Лорна в полном восторге.

– Кажется, меня сейчас вырвет, – пробормотал Чабби.

– Тогда побыстрей, – ответил я. – Нам еще многое надо успеть сделать.

Я встал и тихо пошел назад в пальмовую рощу. Мы по очереди копали яму, пока другой стоял на посту среди деревьев. Мы не пользовались фонарем, боясь привлечь внимание со спасательного судна, и оба изо всех сил старались хранить тишину, чтобы вдруг из рощи не раздался звук металла о металл.

Мы подняли оставшиеся ящики с гелигнитом и необходимым оборудованием, а также ржавый казначейский сундучок, и перенесли их к тщательно выбранному месту ниже крутого склона пика. В пятидесяти ярдах вверх по склону была небольшая земляная складка, скрытая густо поросшим кустарником и травой.

Мы вырыли еще одну ямку для сундучка. Мы копали глубоко, пока не наткнулись на воду, снова упаковали сундучок и перезахоронили его. Чабби взобрался вверх к потайному укрытию и сделал там кое-какие приготовления.

В это время я перезарядил автомат, обернул его вместе с пятью запасными магазинами в старую рубашку и закопал, присыпав лишь на дюйм песком, рядом со стволом ближайшей пальмы, где вода недавнего дождя прорезала узкое сухое русло, спускавшееся со склона. Прорытая водой канавка и дерево были в сорока шагах от того места, где мы закопали сундучок, и я надеялся, что это достаточное расстояние. Канавка была в глубину не более двух футов и могла послужить небольшим укрытием.

Луна взошла после полуночи, и стало достаточно светло, чтобы нам еще раз проверить наши приготовления. Чабби удостоверился, что я отлично виден из потайного укрытия на склоне, когда я стоял возле мелкого русла. Затем я взобрался к нему и еще раз проверил сам.

Мы закурили по сигаре, загораживая огонь спички и горящий конец сигары согнутой ладонью, и заново обсудили все мелочи нашего плана. Я особенно беспокоился о том, чтобы не было непонимания относительно времени и сигналов, и я заставил Чабби повторить все еще раз. Он послушался, театрально изобразив мучительное терпение, и я был удовлетворен. Мы погасили окурки, закопали их в песок и спустились вниз по склону, неся пальмовые ветки, чтобы замести следы нашей деятельности.

Первая часть моего плана была завершена, и мы вернулись туда, где еще были спрятаны остатки взрывчатки и золотая тигриная голова. Мы перепрятали голову, а затем я приготовил полный ящик гелигнита. Это был сверхмощный заряд, способный убить в десять раз больше людей – но я никогда не экономил там, где могу получить удовольствие по высшему разряду.

Мы не сможем воспользоваться электрическим взрывателем и проводом, поэтому пришлось положиться на карандашный детонатор. У меня к этим темпераментным штучкам стойкое недоверие. Их действие основано на работе кислоты, проедающей тонкую проволоку, которая держит молоточек на пороховой головке. Как только кислота перегрызает проволоку – головка взрывается. Задержка взрыва регулируется концентрацией кислоты и толщиной проволоки. Однако здесь возможны значительные погрешности во времени, и однажды я попал из-за этого в неприятную ситуацию, едва не стоившую мне жизни. Но в данном случае у меня не было выбора. Я выбрал заряд с шестичасовой отсрочкой взрыва и приготовил его для использования с гелигнитом.

Среди оборудования, не попавшегося на глаза грабителям, был и мой старый кислородный аппарат циклического действия. Это подводное устройство также опасно в применении, как и карандаши-таймеры. В отличие от акваланга, где используется сжатый воздух, этот прибор работает на чистом кислороде, который фильтруется и, очищенный от углекислого газа после каждого вздоха, снова возвращается к тому, кто им дышит. Кислород, вдыхаемый под давлением более двух атмосфер, не менее страшен, чем угарный газ. Другими словами, если вы дышите на глубине тридцати трех футов чистым кислородом, то вы рискуете жизнью. Чтобы работать с этой опасной штуковиной надо уметь хорошо ворочать мозгами, но у нее есть одно ценнейшее преимущество: на поверхность не поднимаются пузыри, которые бы могли привлечь внимание часового и выдать ему вашу позицию. Чабби нес приготовленный ящик гелигнита и ружье, и мы возвращались на пляж. Только после трех часов я одел и проверил дыхательное кислородное устройство, а затем отнес взрывчатку к воде и проверил ее на плавучесть. Требовалось несколько футов свинцовых грузов, чтобы она не всплыла, и с ней можно было легче обращаться в воде.

Мы подошли к воде с пляжа, расположенного за мысом от залива, где стояло на якоре патрульное судно, и работали под прикрытием поросшей пальмами песчаной косы.

Это был долгий и утомительный заплыв. Мне пришлось обогнуть косу и войти в залив – расстояние в целую милю. При этом я тянул за собой ящик со взрывчаткой. Он тяжело продвигался сквозь воду, и я плыл почти час, прежде чем надо мной показались огни, зажженные на судне. Прижимаясь к днищу, я двигался чрезвычайно медленно, осознавая, что лунный свет сделает из меня отличную мишень на фоне светлого песчаного дна лагуны – вода была прозрачна, как джин, и лишь двадцать футов глубиной.

С облегчением я медленно подплыл к темной тени, которую отбрасывал трюм спасательного судна, зная, что здесь меня не смогут обнаружить. Я несколько минут отдыхал, а затем размотал нейлоновый шнур, висящий у меня на поясе и привязал ящик с гелигнитом. После этого я по часам проверил время – светящиеся стрелки показывали десять минут пятого. Я сломал стеклянную ампулу карандаша-таймера, выпуская кислоту, чтобы она начала свое медленное разрушающее действие на кусочек провода, а затем снова вернул ее в гнездо в ящике со взрывчаткой. Через шесть часов, чуть раньше или позже, все это взлетит в воздух с силой, равной мощности двухсотфунтовой воздушной бомбы.

Я поднялся со дна лагуны и осторожно приблизился к трюму судна. Он был грязный, поросший свисающими склизкими усами морской растительности и толстым чешуйчатым слоем налипших на него моллюсков. Я осторожно двинулся вдоль киля, думая, к чему бы подвесить мой груз, но ничего подходящего не было, и я вынужден был воспользоваться лопастью винта. Я привязал к нему ящик нейлоновым шнуром, и когда закончил работу, был уверен, что если судно будет идти даже на полной скорости, то сопротивление воды не сможет сорвать мое устройство.

Наконец, удовлетворенный, я снова опустился на дно лагуны и не спеша отправился в обратный путь. Теперь я плыл значительно быстрей, не обремененный ящиком со взрывчаткой. Чабби уже поджидал меня на берегу.

– Все устроил? – тихо спросил он, помогая мне снять дыхательный аппарат.

– Главное, чтобы не подвел тот карандаш. – Я так устал, что обратный путь через рощу показался мне вечностью, еле передвигал ноги в незашнурованных ботинках. Я почти не спал предыдущую ночь, а с тех пор вообще нисколько.

На этот раз Чабби охранял мой сон, и когда он легким движением разбудил меня, было уже позже семи утра и быстро занимался день. Мы съели холодный завтрак из банки, завершив его пригоршней таблеток глюкозы из походной аптечки, и запивая все это кружкой хлорированной воды.

Я вытащил из-за пояса нож и броском вонзил его в ствол ближайшей пальмы. Он впился в дерево, дрожа от силы удара.

– Ты даешь! – пробормотал Чабби, а я улыбнулся ему, стараясь выглядеть спокойным и уверенным в себе.

– Смотри, как мне и сказали – никакого оружия, – я развел пустые руки.

– Ты готов? – спросил он, и мы оба поднялись, как-то странно глядя друг на друга. Чабби никогда не желал мне удачи. По его мнению, это самый простой способ навлечь сглаз на кого-либо.

– До скорого.

– О’кей, Чабби, – протянул я руку. Он крепко пожал ее, затем повернулся, взял карабин и зашагал через рощу.

Я подождал, пока он скроется из вида, и он ни разу не оглянулся. Тогда я тоже повернулся и безоружный направился к пляжу. Я вышел из чащи деревьев и стал у кромки воды, вглядываясь через узкую полоску воды на спасательное судно. С удовлетворением я заметил, что с мачты убрали болтавшийся там труп. В течение нескольких секунд ни один из часовых, стоящих на палубе, не замечал меня, поэтому я поднял руки над головой и громко выкрикнул «Привет!»

Мгновенно на борту судна закипела бурная деятельность и раздались крики отдаваемых приказов. У перил появился Мэнни Резник и Лорна Пейдж и уставились на меня, а около полудюжины вооруженных матросов спустились в вельбот и отчалили к берегу.

Когда вельбот коснулся пляжа, они выпрыгнули на песок и окружили меня, упершись мне в спину и живот дулами «калашниковых». Я поднял руки над головой и попытался придать лицу выражение полного безразличия, пока младший офицер с нарочитой тщательностью обыскивал меня на предмет оружия. Когда он был удовлетворен обыском, положил мне руку между лопаток и от всей души толкнул меня к вельботу. Один из его горячих молодцев принял это за приглашение к участию и попытался отбить мне почки прикладом АК47, но удар пришелся на шесть дюймов выше.

Я быстрым шагом направился к вельботу, чтобы предотвратить дальнейшие попытки демонстрации боевого искусства, а они набились в лодку, окружив меня со всех сторон и больно прижимая дула заряженных стволов в разные места моей анатомии.

Мэнни Резник наблюдал, как я поднялся через край палубы спасательного судна.

– Приветствую тебя снова, Харри, – сказал он, невесело улыбаясь.

– Взаимно, Мэнни, – ответил я ему таким же оскалом, и еще один удар пришелся мне между лопаток, послав меня через палубу. Я сжал зубы, чтобы сдержать гнев, и думал о Шерри Норт. Это помогло.

Командующий Сулейман Дада лежал развалясь на низкой кушетке с простыми холщевыми подушками. Он снял форменный китель, и тот свисал, отягощенный аксельбантами и медалями, с крючка, вбитого в перегородке каюты. На нем была лишь пропитанная потом сероватая майка, и, несмотря на раннее утро, он держал в правой руке стакан со светло-коричневой жидкостью.

– Ага, Харри Флетчер – или Харри Брюс, как правильнее? – улыбаясь, он был похож на громадного черного, как сажа, младенца.

– Выбирайте сами, Сулейман, – посоветовал я, хотя и не был настроен играть с ним сейчас в словесные игры. Я не питал иллюзий по поводу нашего с Шерри положения. Мои нервы были напряжены до предела, и страх в моем животе рычал, как зверь в клетке.

– Я узнал о тебе много нового от моих добрых друзей, – он указал на Мэнни и блондинку Лорну, которые проследовали за мной в каюту. – Очаровательно, Харри. Я и представить себе не мог, что твои таланты столь разнообразны, и ты так много повидал.

– Благодарю тебя, Сулейман, ты молодец, но давай не будем тратить время на комплименты. У нас с тобой важное дело, не так ли?

– Верно, Харри, в высшей степени верно.

– Мы знаем, что ты поднял тигровый трон, Харри, – вмешался Мэнни, но я покачал головой. – Только часть. Остальное пропало. Мы подняли то что осталось.

– Хорошо, Харри, допустим, я поверил, – согласился Мэнни. – Скажи нам только, что это?

– Это голова тигра, из чистого золота, весом около трехсот фунтов.

Сулейман и Мэнни переглянулись.

– Это все? – спросил Мэнни, и я инстинктивно догадался, что Шерри рассказала им все, когда они ее избивали. Я не держал на нее зла. Я ожидал это.

– Еще есть сундучок с драгоценностями. Камни были сняты с трона и упакованы в железный казначейский сундук.

– А алмаз – «Великий Могол»? – нетерпеливо спросил Мэнни.

– Он у нас, – ответил я, а они пошептались и улыбнулись, кивнули друг другу. – Но я, единственный, кто знает, где он, – добавил я мягко.

Они сразу же напряглись и умолкли.

– На этот раз у меня есть, что предложить для обмена, Мэнни. Тебя это интересует.

– Интересует, Харри, очень даже интересует.

– Мне нужна Шерри Норт.

– Шерри Норт? – Мэнни пристально смотрел на меня несколько секунд, а затем в замешательстве кашлянул. – А ты больший дурак, чем я предполагал, Харри.

– Девица нас больше не интересует, – Сулейман Дада отхлебнул из стакана, а я почувствовал, как душную каюту заполняет запах его пота. – Ты можешь ее забрать.

– Еще мне нужна моя лодка, топливо и вода, чтобы я мог покинуть остров.

– Разумно, Харри, весьма разумно, – Мэнни и Сулейман расхохотались.

– Харри, Харри, – укорял меня Сулейман, все еще смеясь.

– Старый скряга Харри, – смех Мэнни замолк.

– Вы можете забрать алмаз и еще около пятидесяти фунтов разных камней, – я пытался продать им идею со всей убедительностью, на какую был способен. Это было вполне естественно для человека в моем положении. – В сравнении с ними голова ничто. Алмаз стоит миллионы, а голова лишь покроет мои расходы.

– А ты крепкий орешек, Харри, очень крепкий, – усмехнулся Сулейман.

– Так, что я могу получить взамен? – спросил я.

– Жизнь, и будь за это благодарен, – выразительно произнес Мэнни, и я посмотрел на него. Его взгляд был холодным, как у рептилии, и не было ни малейших сомнений по поводу его намерений относительно меня, лишь только стоит указать им сокровище.

– И я могу вам доверять? – продолжал допытываться я, но Мэнни лишь пожал плечами.

– Харри, как ты можешь нам не доверять? – вмешался Сулейман. – Ну какой нам прок убивать тебя и твою подружку?

– А какой прок оставлять нас в живых? – подумал я, но кивнул и сказал: – О’кей, выбор у меня невелик.

Они снова расслабились, улыбаясь друг другу, а Сулейман поднял стакан в молчаливом салюте.

– Выпьешь, Харри? – спросил он.

– Для меня рановато, Сулейман, – отклонил я предложение. – Но мне бы хотелось, чтобы девушку привели сейчас.

Сулейман подал знак одному из людей, чтобы тот привел Шерри.

– Я хочу, чтобы вельбот заправили топливом и оставили его у берега, – с упорством продолжал я, и Сулейман отдал дальнейшие приказы.

– Девушка сойдет со мной на берег, и когда я укажу вам сундук и голову, вы заберете их и уйдете, – я переводил взгляд то на одного, то на другого. – Вы оставите нас на острове, не причинив вреда, вы согласны?

– Разумеется, Харри, – Сулейман добродушно развел руками. – Мы все согласны.

Я боялся, как бы они не заметили недоверия в моем взгляде, поэтому радостно обернулся к Шерри, когда ее вывели из каюты к нам. Моя радость мгновенно улетучилась, когда я ее увидел.

– Харри, – прошептала она распухшими багровыми губами. – Ты пришел! Боже, ты пришел! – И она сделала ко мне неуверенный шаг.

Ее щека были в синяках и распухла, и по размеру отека я определил что, возможно, сломана кость. Из-за синяков под глазами у нее был вид больной туберкулезом, а в ноздрях черной коркой запеклась кровь. Мне не хотелось смотреть на ее кровоподтеки, поэтому я обнял ее, крепко прижав к груди.

Они наблюдали за нами в замешательстве, но с интересом. Я чувствовал на себе их взгляд, но не хотел встречать его, чтобы они не прочитали убийственную ненависть к ним в моих глазах.

– Хорошо, – сказал я. – А теперь приступим к делу.

Когда, наконец, я посмотрел на них, я надеялся, что выражение моего лица под контролем.

– К сожалению, я не смогу пойти с вами, – Сулейман не собирался подниматься с кушетки. – Карабкаться с борта на борт мелких суденышек, идти по солнцу и песку на далекое расстояние не входит в список любимых мною занятий. Я попрощаюсь с тобой здесь, Харри, а мои друзья, – он указал на Мэнни и Лорну, – пойдут с тобой, как мои представители. Безусловно, вас будет также сопровождать дюжина моих ребят – все они вооружены и действуют согласно моим приказам.

Я подумал, что это предупреждение относилось не только к моей персоне.

– Прощай, Сулейман. Надеюсь, что мы еще встретимся.

– Не думаю, Харри, – хмыкнул он. – Но Бог свидетель, мое благословение не оставит тебя, – он помахал мне огромной лапой с розовой ладонью, и вместе с другими поднял стакан и осушил последние полдюйма спиртного.

Шерри сидела в лодке, прижавшись ко мне. Казалось, все ее тело сжалось от перенесенных мук. Я обнял ее за плечи, и она устало шепнула: «Они наверняка убьют нас, Харри, ты ведь сам знаешь».

Я не ответил на ее вопрос и тихо спросил:

– Что с рукой? – она все еще была неаккуратно перебинтована. – Что произошло?

Шерри подняла взгляд на белокурую особу, сидящую рядом с Мэнни Резником, и я почувствовал, что она вздрогнула.

– Это ее работа, Харри.

Лорна Пейдж что-то щебетала Мэнни Резнику. Ни единая прядь ее аккуратно уложенных лаком волос не выбилась под порывами свежего ветра, а лицо ее было тщательно накрашено дорогой косметикой. От помады ее губы были влажными и блестящими, веки – серебристо-зелеными, а ресницы вокруг кошачьих глаз длинными и темными от туши.

– Они держали меня, а она вытягивала мне ногти.

Она снова вздрогнула, а Лорна Пейдж усмехнулась. Мэнни заслонил от ветра пламя дорогой зажигалки «Данхилл», пока Лорна прикуривала.

– Они все время спрашивали у меня где сокровище, и каждый раз, когда я не могла ответить, она вытягивала мне ноготь щипцами. Было слышно, как он отрывается от пальца. – Шерри умолкла и инстинктивно прижала больную руку, будто защищая ее, к животу. Я понимал, что она готова вот-вот разрыдаться, и я сильней прижал ее к себе, стараясь придать ей сил от соприкосновения со мной.

– Успокойся, детка, успокойся, – прошептал я, и она тоже сильней прижалась ко мне. Я гладил ее волосы, снова стараясь сдержать свой гнев, дабы он не затмил мой рассудок.

Моторная лодка приблизилась к берегу и уткнулась в пляж. Мы вышли из нее и постояли на песке, пока охранники окружали нас с оружием наготове.

– О’кей, Харри, – указал Мэнни. – Вот твоя лодка, в ней все для тебя приготовлено. – Наш вельбот пригнали к берегу. – Баки полны, и как только ты покажешь нам сокровище – ты свободен.

Он говорил непринужденно, а девица рядом с ним посматривала на нас горячим хищным взглядом – так мангуст смотрит на цыпленка. Я гадаю, что она задумала для наших персон. Я был уверен, что Мэнни пообещал ей любое удовольствие без всяких ограничений – как только разделается с нами.

– Надеюсь, ты не собираешься водить нас за нос, Харри. Я также надеюсь, что ты поступишь благоразумно и не будешь зря тратить наше драгоценное время.

Я заметил, что Мэнни окружил себя собственными людьми. Их было четверо, вооруженных пистолетами, и один из них был моим старым приятелем – шофером «ровера» во время нашей первой встречи.

Для равновесия сил под командованием младшего офицера было десять черных матросов, и я уже ощущал, как между этими двумя группировками нарастала враждебность. Мэнни уменьшил число матросов, приказав двоим из них оставаться в лодке. После этого он повернулся ко мне.

– Если ты готов, Харри, веди нас к сокровищам.

Мне пришлось поддерживать Шерри за локоть, ведя ее через рощу. Она была так слаба, что постоянно спотыкалась, и когда мы приблизились к пещере, ее дыхание стало тяжелым и неровным. В сопровождении следующих у нас по пятам вооруженных бандитов мы прошли вдоль края склона. Украдкой я взглянул на часы. Было десять. Оставался час до того момента, когда рванет гелигнит под спасательным судном. Примерно так я и рассчитывал.

Я устроил небольшое представление, якобы отыскивая место, где захоронен сундук. Мне стоило больших усилий, не бросить взгляда вверх, где на склоне в зарослях кустарника притаился Чабби.

– Скажи, чтобы копали здесь, – сказал я Мэнни и отступил. Четверо матросов отдали оружие товарищу и приготовили складные саперские лопатки, которые захватили с собой.

Почва была мягкая и недавно перекопанная, поэтому работа продвигалась угрожающе быстро. Они откопали сундук в считанные минуты.

– Девушка измучена, – сказал я Мэнни, – Ей надо присесть.

Он взглянул на меня, пытаясь разгадать, что я задумал. Он знал, что Шерри не в силах убежать далеко, и я полагал, он обрадовался возможности отвлечь еще несколько матросов – он быстро обратился к офицеру, и я отвел Шерри к пальме и усадил ее спиной к дереву. Она вздохнула с усталым облегчением, и двое матросов подошли к нам с оружием наготове. Я взглянул вверх, но там не было видно ничего подозрительного, хотя я был уверен, что Чабби пристально наблюдает за нами. Не считая двух охранников, все выжидающе столпились вокруг четверых матросов, которые уже вырыли яму глубиной по колено. Наших охранников также снедало любопытство, их внимание блуждало и они постоянно отворачивались, глядя на компанию в сорока ядрах от нас.

Я ясно услышал металлический лязг лопаты о сундук, и тут же раздался обрадованный крик. Они окружили раскопки, перебивая друг друга и толкаясь, чтобы протиснуться вперед и взглянуть на находку. Наши охранники повернулись к нам спинами и сделали пару шагов в том же направлении. Это было даже больше, чем я рассчитывал.

Мэнни Резник грубо оттолкнул двух матросов в сторону и прыгнул в яму рядом с копающими. Я услышал, как он крикнул: «Ладно, несите веревки, и будем поднимать! Осторожней, смотрите, ничего не повредите!»

Лорна Пейдж тоже склонилась над ямой. Это было превосходно.

Я поднял руку и медленно вытер лоб, подавая Чабби условный сигнал, затем опустил руку, схватил Шерри и быстро откатился в мелкую, вымытую дождем канавку. Шерри этого не ожидала. Я волновался о том, чтобы успеть в укрытие, поэтому мои движения были резкими. У нее и без того все болело, и она вскрикнула.

Двое охранников обернулись на крик, поднимая автоматы, и я понял, что они будут стрелять, а мелкий окопчик не защитит нас.

– Ну давай, Чабби, давай, – молился я, бросаясь, чтобы прикрыть собой Шерри от автоматной очереди, и прижал руку к ее ушам, защищая их.

В этот момент Чабби нажал кнопку электрического взрывателя, и по проводу, который мы так тщательно замаскировали, побежал ток. В казначейский сундук было напихано пол-ящика взрывчатки – достаточное количество, однако я не решился положить больше, чтобы нам с Шерри не пострадать во время взрыва.

Я представил дьявольское веселье Чабби, когда сундук рванул. Взрыв, ограниченный стенками раскопки, был направлен вверх, но мы заранее перемешали взрывчатку с песком и пригоршнями полудрагоценных камней, из которых получилась отличная шрапнель, и заряд стал более разрушительным.

Компания вокруг ямы взлетела в воздух, крутясь и кувыркаясь, как группа сумасшедших акробатов, а фонтан песка и пыли взметнулся вверх на сотни фунтов.

Земля содрогнулась под нами, разрывая наши распластанные тела мощной волной. Сила этой волны отбросила собравшихся уже было открыть огонь охранников на землю и сорвала с них одежду. Я был совершенно оглушен взрывом, но знал, что спас от повреждения уши Шерри. Оглушенный и почти слепой от песка, я скатился с Шерри и, как безумец, стал рыть руками песчаное дно канавки. Наконец, мои пальцы нащупали автомат. Я вытащил его, снял предохранительные заглушки и быстро поднялся на колени.

Оба ближайших к нам охранника были еще живы. Один пытался подняться на колени, а другой сидел, бессмысленно глядя перед собой, а из уха у него вытекала струйка крови.

Я прикончил их двумя короткими очередями, и они упали в песок. Затем я посмотрел в сторону груды человеческих тел у ямы. Там еще было небольшое движение, слабые стоны и скулящие звуки. Я, шатаясь, сделал шаг из канавы и увидел стоящего на склоне Чабби. Он что-то кричал, но я ничего не слышал, кроме шумного жужжания и звона в собственных ушах.

Я стоял, слегка пошатываясь и озираясь с глупым видом. Рядом со мной поднялась на ноги Шерри. Она коснулась моего плеча, говоря что-то, и у меня отлегло от сердца, когда я услышал ее голос, а шум в ушах начал стихать. Я снова взглянул на место взрыва и моему взору предстала жуткая, леденящая душу картина. Получеловеческая фигура, с которой сорвало не только одежду, но и почти всю кожу, кровоточащий кусок мяса, с вывернутой из плечевого сустава и полуоторванной болтающейся рукой, медленно поднялась возле ямы, как какой-то отвратительный вампир из могилы.

Он постоял несколько мгновений, которых мне хватило, чтобы узнать в нем Мэнни Резника. Трудно было поверить, что он остался в живых после такого взрыва, но более того, он медленно двинулся в мою сторону. Он переступал шаг за шагом, все ближе и ближе, а я стоял, окаменев от ужаса, не в силах сдвинуться с места. Я видел, что он ослеплен – песок запекся у него на глазах и ободрал кожу на его лице.

«Господи! Боже мой!» – шепнула рядом со мной Шерри, и я мгновенно пришел в себя. Я вскинул автомат, и поток пуль, пронзивший ему грудь, положил конец его земным страданиям. Я все еще плохо соображал, глядя на устроенную нами бойню, когда ко мне подоспел Чабби. Он взял меня за руку, и я услышал его крик: «У тебя все в порядке, Харри?» Я кивнул, а он продолжал: «Вельбот, мы должны проверить, что с вельботом».

Я повернулся к Шерри:

– Иди в пещеру и жди меня там, – и она послушно повернулась.

– Давай сначала посмотрим, что с этими, – пробормотал я Чабби, и мы подошли к груде тел у разбитого ящика. Все из них были мертвы, либо близки к этому.

Лорна Пейдж лежала на спине. Взрыв сорвал с нее верхнюю одежду и ее изящное тело было облачено только в кружевное белье, а на запястьях, будто браслеты, висели обрывки ее зеленого костюма. На ее оторванных, кровоточащих ногах также сохранились куски зеленой материи. Ее прическа, однако, бросая вызов взрыву, сохранила свою лаковую элегантность, припудренная лишь тонким белым песком. Смерть сыграла с Лорной мрачную шутку – силой взрыва ей глубоко вогнало в лоб осколок ляпис-лазури из сундука с драгоценностями. Он впился в кость ее черепа наподобие глаза тигра на золотом троне. Ее собственные глаза были закрыты, а третий, драгоценный глаз, взирал на нас обвиняющим взглядом.

– Они все мертвы, – буркнул Чабби.

– Да, мертвы, – подтвердил я и отвел взгляд от изуродованной женщины. К моему удивлению, я не испытал ни триумфа, ни удовлетворения по поводу ее смерти и того, как это произошло. Мстительность – совершенно безвкусное чувство, не говоря уже о том, чтобы быть приятным, подумал я и последовал за Чабби.

Мои движения все еще были неуверенными от воздействия взрыва, и хотя ко мне полностью вернулся слух, мне было тяжело идти в ногу с Чабби. Он шагал легкой походкой, несмотря на свой рост и вес. Когда мы вышли из-за деревьев и остановились в начале пляжа, я отстал от него шагов на десять. Вельбот лежал там, где мы его оставили, а два матроса, которые должны были его охранять, видимо, решили не рисковать, услышав взрыв. Они уже были на полпути к спасательному судну, и когда один из них заметил нас с Чабби, он выпустил очередь в нашем направлении. С такого расстояния они вряд ли могли в нас попасть, и мы не стали прятаться. Однако стрельба привлекла внимание матросов на судне, и я увидел, как трое из них подбежали к скорострельному орудию на его носу.

– Начинаются неприятности, – пробормотал я.

Первая очередь пролетела высоко, сбивая пальмовые листья у нас над головами и поливая стволы потоком шрапнели. Мы с Чабби тотчас юркнули назад в рощу и распластались за песочной дюной.

– Что теперь? – спросил Чабби.

– Тупик, – ответил я, и следующие две очереди в бессильной ярости пронеслись сквозь листья у нас над головой. Затем все стихло на несколько минут, и я увидел, что они пытаются завести машину. Следующий выстрел взметнул фонтан воды на мелководье у вельбота. Чабби испустил грозный рык, как львица, чей детеныш в опасности.

– Они пытаются потопить лодку! – проревел он, когда следующая очередь подняла у пляжа клубы песка.

– Дай-ка мне это, – рявкнул я и вырвал у него карабин, бросив взамен ему «Калашникова», а затем стащил с его плеча ремень рюкзака. Его меткость была явно недостаточной, для предстоящей мне тонкой работы.

– Оставайся здесь, сказал я ему и пригнувшись бросился вдоль дуги залива.

Я уже почти полностью пришел в себя от взрыва. Как только добежал до мыса, ближайшего к стоящему на якоре судна, я распластался на животе и прижал к плечу длинный приклад карабина. Пулеметчики все еще увлеченно палили по вельботу, и вокруг него один за другим беспрестанно взлетали фонтаны песка и воды. Передняя броня пулемета была обращен ко мне торцом и мне были видны незащищенные спины и бока матросов.

Я переключил селектор оружия на одиночные выстрелы, сделал несколько глубоких вздохов, чтобы успокоиться после быстрого бега по рыхлому песку.

Пулеметчик нажимал рычаги управления, крепко прижавшись лбом к подушечке над смотровой прорезью. Я прицелился в него и нажал курок. Выстрел выбил его из сидения, и он вылетел в сторону через палубу. Лишившись управления, наводящие рукоятки стали вертеться сами по себе и дуло пулемета поднялось прямо к небу. Двое помощников в замешательстве обернулись, и я послал в их сторону еще пару выстрелов. Их замешательство сменилось паникой, они покинули пост и пустились бегом по палубе и нырнули в открытый люк.

Я перевел мушку выше – к капитанскому мостику. Три выстрела в собравшихся там матросов и офицеров разбудили приятный для моих ушей хор воплей, и мостик опустел, как по мановению волшебной палочки. Моторная лодка с беглецами подошла к судну, и я еще тремя выстрелами заставил матросов поторопиться подняться на борт и укрыться в каюте. Они даже не удосужились привязать лодку, и она отплыла в сторону от судна.

Я сменил магазин, а затем, хорошенько прицелившись, послал по пуле в каждый обращенный ко мне иллюминатор. После каждого выстрела до меня доносился треск разбиваемого стекла.

Терпение командующего Сулеймана Дада, по видимому, подошло к концу. Я услышал как ожила лебедка, и якорная цепь поползла вверх из воды, наматываясь на ворот. С нее сбегали сверкающие потоки воды, и в тот момент, когда якорь вырвался на поверхность, моторы судна заурчали, вспенив воду из-под кормы, и оно развернулось в сторону выхода из лагуны.

На всякий случай я еще вел по нему огонь, когда судно Дада проходило мимо моего укрытия – мне не хотелось, чтобы оно изменило свое намерение покинуть остров.

Мостик был заслонен грязным холщовым экраном от ветра, но я знал, что за ним, не поднимая головы, лежит рулевой. Я посылал сквозь холстину выстрел за выстрелом, пытаясь обнаружить его. Так как это не принесло очевидных результатов, я вновь переключил внимание на иллюминаторы, в надежде вызвать веселый рикошет внутри трюма.

Судно быстро набирало скорость, пока не поплыло, покачивая боками, как старая леди, спешащая на автобус. Оно обогнуло мыс, и я встал, отряхивая песок. Затем я перезарядил ружье и пустился рысцой через пальмовую рощу.

К тому времени, когда я достиг северной оконечности острова и довольно высоко взобрался на склон, чтобы посмотреть на глубоководный пролив, кораблик уже успел отплыть на целую милю, твердо держа курс на видневшийся вдали берег Африки – крошечный белый силуэт на фоне зеленых красок моря и более резкой голубизны неба.

Я сунул карабин под мышку и нашел удобное место, откуда мог наблюдать движение судна. По моим часам было десять минут одиннадцатого, и я начал беспокоиться, как бы ящик со взрывчаткой, привязанной под кормой, не оторвало течением и не смыло винтами.

Спасательное судно как раз проходило между подводными внешними рифами, перед тем, как выйти в открытые прибрежные воды. Вода над рифами мерно вздымалась, будто какое-то чудовище, лежа на дне, выдыхало на поверхность белую пену.

Крошечное белое пятнышко судна казалось призрачным и воздушным в бескрайних просторах моря и неба, и вскоре оно сольется с белой рябью, поднятой ветром и течением на морской глади.

Оно взорвалось как-то без эффекта – расстояние смягчило жестокую картину, а звук слился с гудением ветра. Просто внезапно взметнулся невысокий столб воды, и поглотил крохотное суденышко. Он был похож на страусиное перо, мягкое и колышащееся на ветру. Оно согнулось, достигнув полной высоты, а затем, потеряв форму, растеклось по неровной поверхности моря. Звук донесся спустя несколько секунд, будто приглушенный раскат грома пощекотал мои все еще чувствительные перепонки, и мне показалось, что дуновение ветра по лицу было докатившейся до меня слабой воздушной волной.

Когда пена рассеялась, пролив вновь был пустынен, от крошечного судна не осталось и следа, а там, где оно недавно прошло, была лишь поднятая ветром рябь.

Я знал, что вместе с приливом нагрянут отвратительные альбакорские акулы. Они живо учуют в воде кровь и куски мяса, и вряд ли те, кто чудом остался жив, смогут избежать встречи с тупыми прожорливыми убийцами. Особенно повезет тем рыбкам, что наткнутся на Сулеймана Дада, думал я, если, конечно, они не узнают в нем родственную душу и окажут ему профессиональную привилегию. Это была невеселая шутка, и удовольствие от нее улетучилось мигом. Я встал и начал спускаться к пещере.

Я обнаружил аптечку. Она была взломана, а содержимое ее раскидано во время вчерашнего грабежа, но я собрал достаточно материала, чтобы промыть и перебинтовать пальцы Шерри. У нее вырвали три ногтя, и я опасался, как бы не были повреждены их корни – иначе ногти не отрастут вновь. Но когда Шерри высказала те же опасения, я отмел их безоговорочно.

Как только я перевязал ей раны, я заставил ее проглотить пару обезболивающих таблеток и приготовил ей постель в темном дальнем правом углу пещеры.

– Отдыхай, – сказал я ей, опустившись на колени, чтобы нежно поцеловать. – Постарайся уснуть. Я приду за тобой, когда мы будем готовы отплыть.

Чабби уже занимался необходимыми приготовлениями. Он проверил вельбот, и нашел его в хорошем состоянии, не считая нескольких дыр от шрапнели. Мы заделали их замазкой Прэтли из походного набора и оставили вельбот на пляже.

Яма, в которой был зарыт сундук, стала братской могилой мужчинам и женщине, лежащим мертвыми вокруг нее. Мы уложили их, как сардины в банку, и присыпали рыхлым песком.

Затем мы выкопали золотую голову из ее собственной ямы. Сверкающий глаз все так же сидел посередине лба. Шатаясь под тяжестью ноши, мы перенесли ее в вельбот и положили на надувные полиэтиленовые подушки. Пластиковые пакеты с сапфирами и изумрудами я засунул себе в рюкзак, который положил возле головы.

После этого мы вернулись к пещере и забрали оттуда остатки оборудования и продовольствия – канистры с водой и горючим, акваланги и компрессор. День уже клонился к вечеру, когда мы наконец все погрузили в вельбот, и я почувствовал усталость. Я положил карабин поверх кипы груза и шагнул назад.

– О’кей, Чабби? – спросил я, закуривая сигарету, и мы сделали первый перерыв. – Кажется, уже можно отплывать.

Чабби сделал затяжку, выпустил длинное облако синего дыма и сплюнул в песок.

– Только схожу наверх и принесу Анджело. – пробормотал он, а когда я уставился на него, продолжал: – Не могу оставлять там парня. Здесь ему так одиноко. Он бы захотел быть вместе со своими в христианской могиле.

Так что я отправился назад к пещере, чтобы привести Шерри, а Чабби выбрал рулон брезента и скрылся в надвигающихся сумерках.

Я разбудил Шерри и проследил, чтобы она потеплее оделась в один из своих свитеров. Затем я дал ей еще две таблетки кодеина и повел к пляжу. Было уже темно. В одной руке я сжимал фонарик, а другой придерживал Шерри. Мы подошли к пляжу и я на минуту остановился в раздумье. Мне казалось, что-то было не так, и я посветил фонариком на сваленный в лодке груз. Я тут же понял, в чем дело, и мгновенно почувствовал спазм в животе. Исчез карабин, а я оставлял его лежащим в вельботе.

– Шерри, – настойчиво прошептал я. – Присядь и оставайся здесь, пока я тебя не позову.

Она тут же опустилась на песок возле днища вельбота, а я в отчаянии принялся искать оружие. Сначала я подумал о подводном ружье, но оно было завалено канистрами, мой нож все еще торчал в стволе пальмы, я совсем позабыл о нем. Может, сгодится ключ из ящика с инструментами, только и успел подумать я.

– Ладно, Харри, твое ружье у меня, – раздался в темноте за моей спиной низкий хрипловатый голос. – Не поворачивайся и не делай глупостей.

Он должно быть лежал в роще, после того, как забрал ружье, а теперь бесшумно подкрался к нам. Я окаменел.

– Не поворачивайся, брось назад мне твой фонарь. Через плечо.

Я выполнил его приказ и услышал, как хрустнул песок у него под ногами, когда он согнулся за ним.

– Прекрасно, а теперь повернись, но помедленней.

Когда я повернулся, он направил мощный слепящий луч света мне прямо в глаза. Однако, я все равно мог различить громадные телеса человека позади луча.

– Удачно доплыл, Сулейман? – спросил я. Мне было видно, что на нем были лишь короткие белые трусы, и его неохватное брюхо и толстые бесформенные ноги блестели от влаги в отраженном свете фонарика.

– У меня уже начала развиваться аллергия на твои шутки, Харри, – он снова заговорил своим глубоким, хорошо поставленным голосом, а я слишком поздно вспомнил, что страдающий избыточным весом человек становится легким и плавучим – его поддерживает соленая морская вода.

Однако, даже подталкиваемый наступающим приливом, Дада сотворил чудеса, оставшись в живых после взрыва и проплыв две мили к берегу по беспокойному морю. Я сомневаюсь, что подобное удалось кому-нибудь из его людей.

– Сначала, я думаю выстрелить тебе в живот, – заговорил он снова, и я увидел лежащую прикладом на его левом локте винтовку. – Говорят, что это самое болезненное место при ранении.

Несколько мгновений мы молчали, пока Сулейман сделал несколько свистящих астматических вздохов, а я в это время отчаянно пытался придумать что-нибудь, способное отвлечь его внимание. Мне нужен был шанс, чтобы ухватиться за дуло карабина.

– Я не думаю, чтобы ты захотел опуститься на колени и молить меня о пощаде?

– Иди ты в задницу, Сулейман, – ответил я.

– Нет, конечно же, ты на это не пойдешь. А жаль. Я бы получил огромное удовольствие. Но подумай о девушке, Харри, ради нее можно было бы и поступиться гордостью.

Мы оба услышали приближение Чабби. Он знал, что по пляжу нельзя пройти незамеченным, даже в темноте. Он хотел опередить Сулеймана, хотя, наверно, и знал, что не успеет. Скорее всего, он пошел на этот шаг, чтобы отвлечь внимание Дада от меня, ведь это мне было так отчаянно необходимо. Он быстро выбежал из темноты, не говоря ни слова – его выдавали лишь предательский хруст песка под ногами. Даже когда Сулейман Дада вскинул в его сторону ружье, Чабби, не дрогнув, продолжал бег.

Раздался треск выстрела, и подобная молнии вспышка сверкнула из дула, но еще до этого момента я преодолел расстояние между мной и чернокожим великаном. Краем глаза я заметил, что Чабби упал, а Сулейман Дада приготовился перевести ружье на меня. Я бросился мимо дула карабина и с разбега толкнул Дада плечом в грудь. Я надеялся переломать ему ребра, как жертве автокатастрофы, но вместо этого я обнаружил, что толстые подушки его телес поглотили всю мою силу удара. Я словно уткнулся в пуховую перину, и хотя Дада пошатнулся, сделав несколько шагов назад, и выронил ружье. Он остался стоять на своих толстых, как дубовые стволы, ногах. Не успел я сам вернуть равновесие, как оказался схваченным мощными медвежьими ручищами.

Он поднял меня в воздух, прижал к своей необъятной мягкой груди, так, чтобы я не мог освободить руки или сопротивляться его весу и силе ногами. Мне показалось, просто невероятным, когда я почувствовал мощь этого человека, что это была не твердая жесткая сила, но что-то массивное, тяжелое и бесконечное, как морские волны, накатившиеся на берег.

Я пытался работать локтями и коленками, брыкался в надежде ослабить его хватку, но удары утопали в его теле, не причиняя ему ни малейшего вреда. Наоборот, тиски его объятий сжимались все сильнее, будто я оказался в пульсирующих кольцах гигантского питона. Я понимал, что он способен буквально раздавить меня насмерть в своих объятьях, и меня охватила паника. Я, как безумец, напрасно извивался и упирался, сжатый мощными лапами. Он все сильнее сдавливал меня, и его дыхание становилось все более отрывистым. Он наклонился вперед, нахохлив свои здоровенные плечи, и начал сгибать меня назад в дугу так, что едва не треснул мой позвоночник.

Я закинул голову назад, потянулся ртом и впился зубами в широкий приплюснутый нос. Я вцепился в него со всем моим отчаянием, и ясно почувствовал, как зубы прорезали ему кожу и носовой хрящ, и мгновенно мой рот наполнился теплой густой кровью, с соленым металлическим привкусом. Как пес во время травли быка, я грыз и тянул его за нос.

От боли и ярости Дада издал дикий рев и ослабил крушащую хватку вокруг моего тела. Он пытался оторвать мои зубы от своего лица. Как только мои руки оказались свободны, я резким движением вывернулся и мои ступни уперлись в мокрый песок, давая мне опору. Теперь я мог упереться в него бедром и оттолкнулся. Он никак не мог оторваться от меня, сколько ни старался, поэтому не устоял перед моим броском, сбившим его с ног. В этот момент я разжал зубы и он полетел на спину.

Я выплюнул омерзительный комок, но теплая кровь продолжала течь по подбородку. Я устоял перед соблазном перевести дух и вытереть подбородок. Сулейман Дада лежал на спине, распластанный, как огромная искалеченная черная лягушка, но он не долго пребывал в такой беспомощности. Мне было необходимо немедленно прикончить его, и у него было лишь одно уязвимое место.

Я вспрыгнул на него и уперся коленом ему в горло, давя всем моим весом и силой падения в попытке перекрыть ему воздух. Дада был быстр, как кобра. Он вскинул вверх руки, защищая горло, и поймал меня в тот момент, когда я опустился на него. Я снова оказался сдавленным его толстыми черными лапами и мы покатились по пляжу, сомкнувшись грудь в грудь, прямо в теплое мелководье лагуны. В прямом состязании веса с весом я был хилым соперником и он подмял меня под себя, заливая кровью, сочившейся из его носа и все еще рыча от ярости. Он не давал мне даже пошевелиться стараясь втолкнуть мою голову под воду. Навалившись мне на грудь, он давил мне на легкие своим неимоверным весом.

Я начал задыхаться. Легкие стали гореть, и от нехватки воздуха у меня заплясало в глазах. Я чувствовал, как силы покидают меня, а сознание отступает в темную бездну.

Выстрел прозвучал глухо, почти едва слышно. Я даже не понял, что это, но Сулейман Дада вдруг дернулся и затих, разжимая тиски объятий, а затем его туша сползла с меня и свалилась в воду.

Я присел, кашляя и жадно хватая ртом воздух, вода потоками стекала с моих волос, мешая мне смотреть.

В свете валяющегося на песке фонаря, я увидел стоящую на коленях у кромки воды Шерри Норт. В ее перевязанной руке все еще было сжата винтовка, а лицо было бледным и испуганным.

Возле меня в мелкой воде плавал лицом вниз Сулейман Дада. Его полуобнаженное тело блестело, как прибитый к берегу дельфин. Я медленно поднялся, с моей одежды стекала вода, а Шерри смотрела на меня в ужасе от содеянного ею.

– Господи, – шептала она. – Я же его убила! О Боже!

– Детка, – выдохнул я. – Это твой лучший поступок за день, – и я шатаясь побрел туда, где лежал Чабби.

Превозмогая себя он пытался подняться.

– Полегче, Чабби, – бросил я ему и поднял фонарик. На его рубашке была свежая кровь. Я расстегнул ее, обнажая широкую коричневую грудь. Рана была внизу в левом боку, но легкое было задето. Я увидел, как при каждом вздохе из темного отверстия поднималась пена. На своем веку я повидал много ранений, чтобы в них разбираться. Я знал, что это почти безнадежное. Он всматривался в мое лицо: «И как она из себя? – проворчал он, – ведь почти не болит».

– Замечательно, – мрачно ответил я. – Каждый раз, когда ты будешь пить пиво, оно будет вытекать из этой дыры.

Он криво усмехнулся и я помог ему сесть. Отверстие, через которое вышла пуля, было почти чистым и аккуратным, и едва больше входного. Карабин был заряжен тяжелой пулей, и кость не была задета.

В походной аптечке я нашел пару бинтов и перевязал раны. Затем я помог Чабби вскарабкаться в лодку. Шерри уже приготовила матрац и мы укрыли Чабби одеялами.

– Не забудьте Анджело, – прошептал он. У меня сжалось сердце, когда я нашел длинный брезентовый сверток там, где его уронил Чабби. Я перенес Анджело и положил его на носу вельбота.

Я толкал вельбот, пока вода не дошла мне до пояса, затем вскарабкался через борт и завел моторы. Моей главной заботой теперь было не оставить Чабби без медицинской помощи, но нам предстояло еще долго плыть до островов Сент-Мери по холоду ночи.

Шерри сидела возле Чабби прямо на досках днища, стараясь как-то утешить его, а я стоял на корме и осторожно вел вельбот через глубоководный пролив, чтобы затем свернуть на юг. Под небом, усыпанным равнодушными белыми звездами, я вез свой печальный груз – раненую, умирающего и мертвого.

Мы шли уже около пяти часов, когда Шерри поднялась от лежащего на дне вельбота, укрытого одеялами тела, и пробралась ко мне:

– Чабби хочет поговорить с тобой, – тихо сказала она, а затем, импульсивно наклонившись вперед, коснулась моей щеки холодными пальцами искалеченной руки. – Мне кажется, он умирает, Харри.

В ее голосе зазвучала тоска. Я передал ей руль. «Видишь эти две яркие звезды?» – Я указал ей точки Южного Креста». – «Веди прямо на них», – а сам пробрался вперед, туда, где лежал Чабби.

Казалось, он несколько мгновений не узнавал меня. Я опустился возле него на колени и слушал его тихое булькающее дыхание. Затем он внезапно пришел в себя. Я увидел, как в его глазах отразился свет звезд и он взглянул на меня. Я склонился над ним, и до его лица было лишь несколько дюймов.

– Мы хорошо вместе с тобой порыбачили, Харри, – прошептал он.

– А сколько еще нас ждет впереди, – ответил я. – Того, что мы везем с собой – нам хватит, чтобы купить отличную новую лодку. В следующий сезон мы выйдем с тобой в море – и держись, рыба! Честное слово!

Затем мы долго молчали, пока, наконец, я не почувствовал, что он пытается нащупать мою руку. Я взял его руку и крепко сжал. Я чувствовал мозоли и застарелые трещины от лески – ему приходилось вытягивать тяжелую рыбу.

– Харри, – его голос был таким слабым, что я едва слышал его сквозь шум моторов, даже опустив ухо к его губам: – Харри, я хочу тебе сказать что-то, чего еще никому никогда не говорил. Я люблю тебя, старина, – прошептал он, – я люблю тебя сильнее, чем собственного брата.

– И я люблю тебя, Чабби, – ответил я. На несколько мгновений он сильнее сжал мою руку, а потом его пальцы расслабились. Я сидел возле него, а его большая мозолистая лапа медленно холодела в моей руке. Над темным задумчивым морем начал заниматься бледный свет зари.

В течение последующих трех недель мы с Шерри редко покидали наш уединенный приют в Черепашьем Заливе. Мы вместе с ней, чувствуя себя виноватыми, постояли на кладбище, пока хоронили наших друзей, и как-то раз я в одиночестве съездил в форт, где провел два часа с президентом Годфри Биддлем и инспектором Уолли Эндрюсом. Но все остальное время, пока заживали раны, мы были одни.

Раны телесные затягивались, однако, быстрее, чем раны душевные. Однажды утром, когда я перевязывал Шерри руку, я заметил крошечные перламутровые чешуйки на кончиках ее пальцев и понял, что это начали отрастать ногти. Все-таки ее длинные кисти вернут себе их естественное украшение и я благодарил за это судьбу. Это было невеселое время. Воспоминания были еще свежи, а дни омрачены скорбью о Чабби и Анджело. Мы оба ощущали, что близится кризис наших отношений. Я догадывался, как мучительно ей сделать свой выбор и прощал ей вспышки дурного настроения, приступы упрямого молчания и внезапные исчезновения из дому, когда она часами бродила вдоль пустынного пляжа или уходила на далекий мыс, где я едва различал ее одиноко сидящую фигурку. Наконец, я понял, что она достаточно поправилась, чтобы взглянуть, что нас ожидает. Однажды вечером, впервые после нашего возвращения на Сент-Мери, я завел разговор о сокровище.

Они лежали зарытые под высоким фундаментом моего домишки. Мы сидели с ней на веранде, потягивая виски, и слушали шорох ночного прибоя о песок пляжа. Она выслушала меня молча.

– Я хочу, чтобы ты улетела и сделала необходимые приготовления для прибытия гроба. В Цюрихе возьмешь машину и приедешь в Базель. Там я заказал для тебя номер в гостинице «Красный Бык». Я выбрал этот отель, потому что в нем есть подземный гараж и я знаком с главным портье. Его зовут Макс, – посвящал я ее в свои планы. – Он закажет катафалк к самому самолету. Ты будешь играть роль безутешной вдовы и привезешь гроб в Базель. В гараже мы его переставим с катафалка. Ты закажешь, чтобы мой брокер прислал бронированную машину и забрал голову тигра в свои владения.

– Ты все хорошо проработал, не так ли?

– Надеюсь, – я налил еще виски. – Мой банк – «Фаль и Сын», и ты должна спросить господина Шаллона. Когда ты с ним встретишься, то дашь ему мое имя и номер счета – 1066, как битва при Гастингсе. Ты должна договориться с мсье Шаллоном о частных апартаментах, куда бы мы могли пригласить для осмотра головы посредников.

Я продолжал детально описывать проделанные мною приготовления, а она внимательно слушала. Иногда она задавала пару вопросов, но чаще молчала. Наконец, я протянул ей билет и несколько туристских чеков на первое время.

– Ты уже заказал рейс? – как-то испуганно взглянула она, и когда я кивнул, она раскрыла книжечку билета. – И когда я вылетаю?

– Завтра в полдень.

– А когда же ты?

– Вместе с гробом, спустя три дня, в пятницу. Я прилечу рейсом в 1.30. У тебя будет время обо всем договориться и встретить меня.

Последняя ночь была полна нежности и любви, как и прежде, но все равно я угадывал в Шерри глубокую меланхолию, будто она покидала меня навсегда.

На заре нас встретили дельфины, и мы забавлялись с ними пол-утра, а затем медленно поплыли к пляжу.

Я довез ее до аэропорта на старом пикапе. Большую часть пути она молчала, а потом пыталась сказать мне что-то, но была так смущена, что говорила путано и непонятно. Под конец, она, запинаясь, пробормотала:

– Если с нами что-нибудь случится, ну, я имею в виду, что все когда-то кончается, значит ли это…

– Продолжай, – сказал я.

– Нет, это я так. Просто мы должны постараться простить друг друга, если что-то случится.

Больше она не сказала ни слова. В аэропорту, у барьера, она быстро поцеловала меня, на несколько мгновений обняв за шею, затем повернулась, чтобы помахать мне рукой.

Я посмотрел, как самолет быстро набрал высоту и взял курс через пролив на материк. Затем я не спеша покатил домой к Черепашьему Заливу.

Без нее дом показался пустынным и ночью я лежал в одиночестве на широкой кровати под москитной сеткой. Я понимал, что мне просто необходимо пойти на риск. Весьма опасно, но необходимо. Я знал, что должен вернуть ее сюда – без нее моя жизнь становилась просто бессмысленной. Как игрок, я должен поставить на кон все, чтобы вырвать ее из объятий тех сил, что управляли ею. Пусть она сама сделает выбор, но я должен, насколько возможно, подтолкнуть ее к правильному решению.

Утром я отправился в Сент-Мери, и после того, как мы с Фредом Кокером, в споре друг с другом, обсудили проблему и несколько раз передали из рук в руки деньги и обещания, он открыл двустворчатые двери склада. Я въехал внутрь на пикапе и остановился рядом с катафалком. Мы погрузили в пикап один из лучших гробов – тиковый, с серебряными ручками, обитый изнутри красным бархатом. Я накрыл его куском брезента и поехал назад домой. Когда я набил гроб и завинтил крышку, он весил около пятисот фунтов. Было уже темно, когда я вернулся в город. Однако я успел перед самым закрытием забежать в бар «Лорда Нельсона», а затем продолжил свои приготовления. Я возвратился к Черепашьему Заливу, чтобы собрать мою старую, видавшую виды походную сумку.

На следующий день в полдень, на двадцать четыре часа раньше, чем было условленно с Шерри Норт, я сел в самолет, летящий на материк, а вечером из Найроби вылетел рейсом ВО АС.

В Цюрихе меня никто не встречал, так как я прилетел на целые сутки раньше. Я быстро прошел таможню и паспортный контроль, и вышел в просторный зал прибытий.

Я сдал багаж на хранение, перед тем как приступить к последним деталям моего плана. Я нашел в расписании рейс самолета, вылетающего завтра в 1.20 – меня это время отлета отлично устраивало. Я заказал билет и снова перекочевал к справочному бюро. Там я подождал, пока освободится хорошенькая блондинка в форме швейцарской авиакомпании, и принялся долго и нудно объяснять ей, что мне надо. Сначала она была настроена неприступно, но я, хитровато прищурясь, улыбнулся ей, и она, клюнув на приманку, мигом заинтересовалась и хихикнула.

– Ты точно будешь завтра на дежурстве? – спросил я обеспокоено.

– Да, мсье, не волнуйтесь, я буду здесь.

Мы расстались друзьями, я забрал свою сумку из камеры хранения и прямо у выхода поймал такси до «Холидей-Инн» в Цюрихе. Тот самый отель, где я много лет назад, обливаясь потом от волнения, молил судьбу, чтобы голландский полицейский остался жить. Я заказал в номер спиртное, принял ванну и уселся перед телевизором. Тотчас на меня нахлынули воспоминания.

Чуть раньше полудня на следующий день я сидел в кафе аэропорта, делая вид, что читаю номер «Франкфуртер Альгемайне» и из-за края развернутой газеты наблюдал за прибытиями. Я уже сдал багаж и зарегистрировал билет. Мне осталось только пройти в зал вылетов.

На мне был новый костюм, купленный утром – серого мышиного цвета и такого сногсшибательного фасона, что никто из тех, кто знал Харри Флетчера и представить его не смог бы в таком обличий. Костюм был на два размера больше, и я обмотался гостиничными полотенцами, чтобы добавить себе солидности. Я самостоятельно сделал короткую, торчащую клоками стрижку и припудрил волосы тальком, чтобы добавить себе на вид еще лет пятнадцать. Когда я посмотрел через стекла очков в золотой оправе на свое отражение в зеркале мужского туалета аэропорта, то с трудом узнал себя.

В семь минут второго Шерри Норт прошла через главный вход терминала. На ней был серый в клетку шерстяной костюм, длинное черное кожаное пальто и небольшая кожаная шляпка с узкими деловыми полями. Ее глаза были закрыты за темными очками, но когда она уверенным шагом прошла сквозь толпу туристов, выражение ее лица было решительным.

Когда я увидел, что все мои страхи и опасения подтвердились, в животе у меня неприятно заурчало. Даже газета затряслась у меня в руках. Следуя на расстоянии нескольких шагов и чуть-чуть в стороне, шел невысокий аккуратно одетый человек, которого она мне не так давно представила как дядюшку Дэна. На голове его была твидовая кепка, а через руку переброшено пальто. Более чем когда-либо от него исходило чувство настороженности, как от охотника, сосредоточенно идущего по следу зверя.

С ними были еще четверо. Они следовали за ним – молчаливые, неброско одетые парни, на лицах которых читалась напряженная бдительность.

– Ах ты сучка, – прошептал я и удивился, что, собственно, меня это разозлило. Я уже давно и так все знал.

Группа из девушки и пятерых мужчин остановилась в центре зала, и я наблюдал, как дядюшка Дэн отдает распоряжения. Это был профессионал – уже то, как он устроил мне в зале западню, говорило о многом. Он поставил своих людей так, чтобы перекрыть все выходы и контролировать вход в зал прилетов.

Шерри Норт слушала его спокойно, с бесстрастным лицом. Глаза ее были скрыты темными очками. Когда дядюшка Дэн обратился к ней, она быстро кивнула. Четверо молодцов блокировали выходы, а они вдвоем остались стоять в центре зала, глядя на двери для прибывающих.

«А теперь, Харри, уноси ноги, – настойчиво поднял меня внутренний голос. – Не стоит играть в эти игры. Это тоже волчья стая. Беги, Харри, беги!»

И в эту минуту по радио объявили посадку на мой рейс, которым я должен был покинуть Швейцарию. Я встал из-за столика в своем дешевом мешковатом костюме и пошаркал к справочному бюро. Маленькая блондинка сначала не узнала меня, но потом рот ее широко раскрылся от удивления, а глаза полезли на лоб. Она прикрыла рот рукой, а в глазах ее замелькал заговорщеский блеск.

– Последняя кабинка, – шепнула она. – Ближайшая к залу вылетов. – Я подмигнул ей и, шаркая, ушел прочь. В телефонной кабине я поднял трубку, делая вид, что веду разговор. При этом я держал пальцем прижатый рычаг, а сам наблюдал за залом сквозь стекло двери. До меня донесся голос моей соучастницы:

– Мисс Шерри Норт, будьте добры, подойдите к справочному бюро.

Через стекло я увидел, как Шерри подошла к барьеру и обратилась к сидящей за ним девушке. Блондинка указала ей на кабину рядом со мной. Шерри повернулась и пошла прямо на меня. От дядюшки Дэна и его веселых ребят ее теперь заслонял ряд кабин. При каждом шаге пальто изящно колыхалось вокруг ее длинных ног, а черные блестящие волосы прыгали у нее по плечам. Я заметил, что на руках у нее были черные перчатки, скрывающие раны, и подумал, что никогда еще она не была так прекрасна, как в момент предательства. Она вошла в кабину и подняла трубку. Я мгновенно положил трубку в своей кабине и вышел из нее. Когда я открыл дверь, она повернулась, взглянув на меня с нетерпеливым раздражением.

– О’кей, полицейская дура, будь добра, объясни мне, почему я не должен проломить тебе голову? – сказал я.

– Ты! – она вся сжалась и бессознательным движением прикрыла рот рукой. Мы смотрели друг на друга.

– Что произошло с настоящей Шерри Норт? – настаивал я, и вопрос, вроде, успокоил ее.

– Ее убили. Мы нашли ее тело – изуродованное до неузнаваемости – в каменоломне на окраине Аскота.

– Мэнни Резник сказал мне, что он убил ее, – сказал я. – Но я не поверил. Он смеялся надо мной, когда я поднялся на борт для переговоров с ним и Сулейманом Дада. Я назвал тебя Шерри Норт, а он засмеялся и обозвал меня идиотом.

Я криво улыбнулся ей:

– И он был прав, не так ли? Я был идиотом.

Она молчала, не в силах встретить мой взгляд. Я продолжал говорить, подтверждая, о чем я догадывался.

– Итак, когда Шерри Норт убили, полиция решила не раскрывать имени погибшей, а устроить засаду в доме Нортов, в надежде, что убийцы вернутся, чтобы узнать кто там поселился, а может и какая-нибудь другая добыча клюнет на удочку и они выйдут на след. Они выбрали тебя, потому что ты профессиональный полицейский водолаз. Ведь я прав, не так ли?

Она кивнула, не глядя на меня.

– Но им следовало бы позаботиться, чтобы ты хоть что-то понимала в конхологии. Тогда бы ты не схватила отросток огненного коралла, и мне бы не пришлось столько из-за этого волноваться.

Она немного пришла в себя от моего появления. Уже пора свиснуть дядюшку Дэна и его молодцов, если это входило в ее планы. Но она молчала, отвернувшись от меня. Ее щека, обращенная ко мне, покрылась румянцем, проступившем через золотистый загар.

– Тогда, в первую ночь, ты позвонила, думая что я сплю. Ты докладывала своему начальству, что рыбка клюнула. Они приказали тебе разыграть мою карту. И ты, детка, сделала это великолепно.

Наконец, она взглянула на меня. В ее синих глазах появился вызов, слова, казалось, рвались наружу из-за плотно сомкнутых губ, но она сдержала их, а я продолжал:

– Вот почему ты вошла в магазин через заднюю дверь. Ты не хотела попадаться на глаза соседям, которые знали Шерри. Вот почему появились эти двое дебилов, посланных Мэнни поджарить на газовой плите твои пальчики. Они хотели выяснить, кто ты. Они прекрасно знали, что ты не Шерри Норт, ведь они ее убили.

Я хотел, чтобы она заговорила – ее молчание действовало мне на нервы.

– И в каком чине дядюшка Дэн – инспектор?

– Главный инспектор.

– Я раскусил его с первого взгляда.

– Если ты все знал, тогда почему ты пошел на все это? – потребовала она.

– Сначала я подозревал неладное – но когда уже был уверен, я влюбился в тебя, как сумасшедший.

Она сжалась, словно я ударил ее, а я безжалостно продолжал:

– Я думаю, судя по тому, что было между нами, что тебе хорошо со мной. Насколько мне известно, если любишь кого-то, ты не продашь его со всеми потрохами.

– Я служу в полиции, – со злобой ответила она. – А ты – убийца.

– Я не убил ни одного человека, если он первым не задумывал убить меня, – огрызнулся я в ответ. – Вспомни, как ты сама убила Сулеймана Дада.

Это выбило ее из равновесия. Она что-то пробормотала и обернулась по сторонам, будто в ловушке.

– Ты вор! – снова ринулась она в бой.

– Согласен, – ответил я. – Был когда-то, но это было так давно, и с тех пор я искупал старые грехи упорным трудом. Чуть мне помочь, и я был бы чист.

– Трон, – продолжала она. – Ты хочешь украсть трон.

– Ошибаетесь, мэм, – усмехнулся я.

– А что тогда спрятано в гробу?

– Триста фунтов песку с пляжа в Черепашьем Заливе. Когда ты его увидишь, вспомни, как нам было хорошо друг с другом.

– Трон – где он?

– У своего законного владельца, представителя народа Сент-Мери, президента Годфри Биддля.

– Ты отказался от него? – она смотрела на меня, отказываясь верить услышанному, а затем в ее глазах засветилось что-то прежнее:

– Но почему, Харри, почему?

– Я же сказал, я искупаю старые грехи, – мы снова пристально посмотрели друг на друга, и вдруг я заметил, что ее синие глаза наполнились слезами.

– И ты прилетел сюда, зная, что ждет тебя здесь? – спросила она, прерывающимся голосом.

– Я хотел, чтобы ты сделала выбор, – сказал я, и слезы повисли на ее густых ресницах, как капли росы.

– Сейчас я выйду из этой кабины и пройду через ворота в зал вылетов. Если никто не подаст сигнал, я ближайшим рейсом улечу отсюда, и уже послезавтра я поплыву за риф на свидание с дельфинами.

– Полиция последует за тобой, – сказала она, а я покачал головой.

– Президент Биддль только что внес поправку в соглашение о выдаче преступников. Никто не сможет даже пальцем прикоснуться ко мне, пока я нахожусь на Сент-Мери. Он дал мне слово.

Я повернулся и открыл двери кабины.

– Я буду чувствовать себя чертовски одиноко, там, в Черепашьем Заливе.

Затем я повернулся к ней спиной и нарочито медленно прошел в зал вылетов, когда по радио вторично объявили мой рейс. Это был самый долгий и рискованный переход в моей жизни. Сердце прыгало у меня в груди в такт шагам. Никто не остановил меня, и я не осмелился бросить взгляд назад.

Когда я занял место в самолете и застегнул ремни, то подумал о том, сколько же ей понадобится времени, чтобы все-таки решиться и отправиться вслед за мной на Сент-Мери. Я размышлял о том, что еще многое должен ей сказать.

Я должен был рассказать ей, что я договорился о подъеме оставшихся частей золотого трона из Пушечного пролома на благо и процветание народа Сент-Мери. Взамен, президент Биддль обязался купить мне новое глубоководное судно – точно такое, как «Балерина» – в знак благодарности от народа.

Я смог бы обеспечить своей даме жизнь, к которой привык, и конечно на черный день у меня всегда есть ящик с позолоченным георгиевским сервизом, зарытый позади моего домика у Черепашьего Залива. Я еще не до конца вступил на путь истинный, однако ночных вылазок больше не будет.

Когда каравелла взмыла над голубыми озерами и поросшими лесом горами, до меня дошло, что я даже не знаю ее настоящего имени. Это будет первое, что я у нее спрошу, когда встречу ее в аэропорту острова Сент-Мери – жемчужины Индийского Океана.

Content

Уилбур Смит

Глаз тигра