Джордж Мартин

Туз в трудном положении

George R.R. Martin

WILD CARDS VI: Ace in the Hole

Copyright © 1989 by George R.R. Martin and the Wild Cards Trust

© Т. Черезова, перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Глава 1

18 июля 1988 г., понедельник

6.00

Рукой в перчатке Спектор потянул за висячий замок. Дужка с щелчком открылась. Он отодвинул засов на двери из рифленого железа и навалился на нее всем телом, толкая ее вверх и в сторону и стараясь не слишком шуметь. Как только отверстие стало достаточно большим для его худого тела, он скользнул внутрь и прикрыл за собой дверь. Пока все шло именно так, как ему сказали.

Внутри пахло пылью и свежей краской. Свет был тусклым: его давала единственная лампа, висевшая в центре складского помещения. Он задержался у двери, давая глазам привыкнуть к слабому освещению. Рядом стояли коробки с масками. Клоуны, политики, животные и даже нормальные человеческие лица. Он взял маску медведя и надел ее, обезопасив себя на тот случай, если кто-то вдруг включит свет. Пластик защемил ему нос, а глазные прорези оказались меньше, чем хотелось бы. Периферийное зрение ни к черту. Спектор медленно двинулся к свету, непрерывно озираясь и проверяя, не окружают ли его.

Он пришел на несколько минут раньше. Решил, что так будет разумнее. Кто-то потратил немало усилий на то, чтобы его разыскать и устроить эту встречу. Эти люди либо в отчаянном положении, либо его подставляют. В любом случае эта встреча может обещать неприятности. От пыли у него зачесались глаза, но из-за маски с этим ничего нельзя было поделать. Он остановился шагах в десяти от света и стал ждать. Единственным источником звука были тихие шлепки мотыльков, сталкивающихся с металлическим патроном.

– Ты тут?

Голос был приглушенным, но определенно мужским, и слышался он с другой стороны светового круга. Спектор кашлянул.

– Да, это я. Может, выйдешь на свет, чтобы я тебя видел?

– Я не знаю тебя, а ты не знаешь меня. Давай так это и оставим.

Наступило молчание. В темноте зашуршала бумага.

– Ну, говори.

Спектор сделал глубокий спокойный вдох. Это было не похоже на подставу – и у него имелось преимущество.

В круг света протянулась рука. Человек оказался настолько низким, что его можно было бы принять за мальчишку, однако рука оказалась толстой и мускулистой. Пальцы на руке были короткие. Из-под кожаной перчатки выглядывал край резиновой. Этот тип явно очень осторожничал. Рука держала конверт из толстой бумаги.

– Здесь все, что тебе нужно знать.

– Бросай сюда. – Рука швырнула пакет в его сторону. Конверт тяжело плюхнулся на пол и по инерции проскользнул к краю освещенного круга, поднимая в воздух пыль и хлопья краски. – Славный звук.

Спектор прошел к конверту. К черту излишняя осторожность – пусть этот тип увидит его в маске медведя. Это не страшно. Он поднял конверт и большим пальцем открыл его. Там оказалось несколько аккуратных пачек стодолларовых купюр, обратный билет до Атланты на имя Джорджа Керби и листок бумаги, сложенный дважды. Спектор прикинул, что тут должно быть больше пятидесяти тысяч.

– Половина сейчас. Остальное – когда работа будет сделана.

Голос переместился и сейчас раздавался откуда-то между Спектором и дверью. Спектор развернул листок бумаги и поднес к свету, чтобы прочесть. Он резко втянул в себя воздух.

– Черт! Ничего себе просьба! И к тому же в Атланте. Ну и шуму будет! Почему бы не подождать, чтобы он вернулся, и не сдать авиабилет Джорджа Керби?

– Мне надо, чтобы это было сделано на следующей неделе. Можно даже завтра. Договорились?

– Угу, ладно, – согласился Спектор, сгибая конверт и пряча его за пазуху. – Похоже, ты этого типа жутко ненавидишь.

Дверь открылась. Спектор успел мельком увидеть заказчика, прежде чем тот снова ее закрыл. Метр с кепкой, а сложение тяжеловеса. Гном. Таких немного. И только один имеет зуб на того парня, за смерть которого ему заплатили.

– А я слышал, что ты умер, Гимли.

Ответа не было. Однако и нельзя было ждать ответа от того, из кого вроде как сделали чучело, выставленное в Знаменитом общедоступном музее диких карт на Бауэри. Но Спектору ли не знать, что, если человека считают покойником, это совсем не обязательно так и есть.

Это был Крысиный тупик – место, где мертвецы оставляют свои кости. А где Джокерская тусовка, там и Крысиный тупик.

Наверное, крысам тут хорошо живется.

Последний клиент вывалился за дверь, которая орущей пастью разрывала дебильную рожу кирпичной стены. Дверь была нормальной высоты, но большинство все равно вжимало голову в воротники, размякшие от потливого страха, предвкушения и сладкого облегчения. Так они и шли, пробираясь между перламутровыми лужами, поблекшим разноцветьем пластиковых оберток из-под еды, и застоявшейся городской вонью, состоящей из увядших белков и сложных углеводов, некрасиво стареющих.

Рядом с дверью ошивалась неприметная личность – горбатый Джеймс Дин. Его черный кед упирался в стену у него за спиной, а белый стоял в грязи. Он кивал и издавал негромкое горловое гудение, следя, чтобы ночные посетители направлялись в нужную сторону. Проще некуда. Те, что внутри, оставляли тягучую, хихикающую угрозу «Лунного громилы» позади, и стоило им выйти, как правильным направлением становилось то, которого вело подальше от него.

По ту сторону двери массивная фигура в бесформенном черном плаще и панталонах кивала и сквозь сплошную маску клоуна бормотала прощальные слова:

– Благодарим вас. Приходите еще. Всегда рады.

В лучшем случае ему кивали.

Последними ушли несколько Красавцев – почти взрослых подростков, которые ухитрялись выглядеть свежими и чисто отмытыми со своими модными стрижками или широкополыми шляпами, – джокеры. Обслуга из диких карт.

Не замеченный ими, Джеймс Дин проводил их взглядом. Как только его взгляд упал на пареньков, его зрачки расширились: спортивные ребята, стройные и тренированные, словно будущие кумиры. Его это не тронуло. Они же, скорее всего, гомики. Кругом одни гомики, не угадаешь. При этой мысли у Маки зачесались мошонка и кончики пальцев: было нечто такое, что он обожал проделывать с голубыми. Не то чтобы он часто имел такую возможность. Привратник и Человек постоянно долбили ему, чтобы он думал о том, где демонстрировать свои способности. И на ком.

Когда из Крысиного переулка ушли все, мужчина с клоунским лицом закрыл дверь. Снаружи она была покрыта облупившейся зеленой краской. Он взялся за нее пальцами в белых перчатках и оттянул от стены. За ней оказался кирпич. Он свернул дверную раму, словно складной мольберт, и засунул под полощущийся плащ себе под мышку.

– Будь умником, Маки, – проговорил он и, подняв руку, погладил худую щеку, на которой только начала появляться темная пленка пушка.

Маки не стал отстраняться. Привратник не голубой, это он знал определенно. Ему нравилось, когда мужчина в маске к нему прикасался. Ему нравились знаки одобрения. Тощий подросток-иммигрант редко их получал. Особенно теперь, когда его разыскивает Интерпол.

– Буду, Привратник, – пообещал он, кривовато улыбаясь и кивая. – Ты же знаешь: я всегда хорошо себя веду.

В его словах слышался сильный немецкий акцент.

Привратник еще секунду смотрел на него. Его глаза редко становились видимыми. Сейчас они были только черными провалами под маской.

Пальцы в перчатке с тихим шорохом скользнули по лицу Маки. Он повернулся и зашагал прочь по переулку, чуть вразвалочку, унося под мышкой свой сверток.

Маки пошел в противоположную сторону, старательно обходя лужи. Он терпеть не мог мокрые ноги. Сегодня вечером Крысиный тупик окажется уже где-то в другом месте. Он его найдет наверняка. Он почувствует его зов, влекущую песнь Джокерской тусовки, как и остальные – те, кто в ней свои, жертвы и зрители, кто ловит кайф отчасти потому, что знает: эти роли могут поменяться.

Но на Маки это не распространяется. В Джокерской тусовке Маки неприкосновенен. В клубе проклятых никто к нему не станет вязаться.

Он свернул с Девятой навстречу ветру, наполненному запахами Гудзона и выхлопными газами. По подвижному лицу скользнула тень ностальгии и отвращения: это было так похоже на доки Гамбурга, где он вырос!

Он засунул руки в карманы и подставил более высокое правое плечо ветру. Ему надо проверить почтовый ящик в ночлежке на Бауэри. Человек будет делать в Атланте что-то крупное. Маки может в любой момент ему понадобиться. Маки Мессер не может упустить ни секунды из тех, когда он нужен.

Он начал мурлыкать свою песню, свою балладу. Не обращая внимания на кроличий визг автобусных тормозов, он шагал вперед.

7.00

Психи вышли рано. Пройдя через полицейское оцепление, выставленное у «Мариотт Маркиз», Джек Браун увидел сотни делегатов съезда: большинство были одеты в свободную одежду, глупые шляпы и жилеты, покрытые значками кампании. К гостинице подруливало несколько двадцатиместных лимузинов с партийными старейшинами и старый «Шевроле Импала» с трепещущей на антенне свастикой и тремя парнями в форме нацистских СА: они почему-то с каменными лицами втиснулись на переднее сиденье, хотя сзади никого не было. В два потрепанных микроавтобуса-«фольксвагена» набились джокеры: высовывая из окон свои уродливые головы, они махали толпе и смеялись над реакцией пешеходов. Микроавтобусы были обклеены предвыборными лозунгами Хартманна и другими политическими призывами. «СВОБОДУ СОПЛИВЦУ», гласил один. «ЧЕРНЫЙ ПЕС РУЛИТ» – возвещал другой.

Джеку подумалось, что Грег Хартманн этого не одобрит. Создание в умах публики связи будущего президента и террориста-джокера явно не относилось к одобренной политической стратегии.

Джек чувствовал, как его голова покрывается капельками пота. Даже в семь тридцать утра в Атланте стояла влажная жара.

«Завтрак примирения». Считается, что уже через час они с Хирамом Уорчестером станут хорошими друзьями. Сейчас он решительно не понимал, почему позволил Грегу Хартманну себя уговорить.

«К черту пешую прогулку!» – подумал он в ярости. Он прочистит себе мозги каким-нибудь другим способом. Резко повернувшись, он направился обратно к отелю.

Прошлую ночь Джек провел в своем многокомнатном номере, напиваясь с четырьмя независимыми делегатами с жаждущего Запада. Менеджер кампании Грега, Чарльз Девон, позвонил и сказал, что немного голливудского обаяния поможет перетянуть неопределившихся на сторону Грега. Уже смирившийся со своей функцией, Джек прекрасно понял, что это означает. Он позвонил кое-кому из знакомых агентов. К приходу делегатов в номер были доставлены бурбон и шотландский виски, а еще – настоящие кинозвездочки из Джорджии, снимавшиеся в местных фильмах с названиями типа «Девицы из банды» и «Побоище гоночных авто». Когда около трех утра вечеринка наконец закончилась и последний делегат из Миссури уковылял в обнимку с Мисс Персик-1984, Джек решил, что дал Грегу как минимум еще пару голосов.

Порой все было просто. Политики почему-то часто ломались рядом со знаменитостями – даже, как подумал Джек, рядом с такими знаменитыми тузами-предателями и забытыми теле-Тарзанами, как он сам. Поблекшее обаяние Голливуда вкупе с дармовым сексом лишает воли даже самого прожженного политикана.

Конечно, все это еще должно сочетаться с невысказанной вслух угрозой шантажа. Джек был уверен, что Девон будет в восторге.

В пустой голове Джека звенели литавры. Потирая виски, он остановился на красный свет. Дар туза – невероятная сила и вечная молодость – не спасали его от похмелья.

Хорошо хоть, это была не голливудская вечеринка. Тогда ему пришлось бы выставить гостям и вазочку с кокаином…

Он запустил руку в карман тропической куртки из «Маркса и Спенсера» и сунул в рот первую за день сигарету «Кэмел» без фильтра. Сгибаясь, чтобы прикрыть своей крупной ладонью спичку, он увидел, что «Импала» с развевающимся флажком со свастикой едет в его сторону. Силуэты нацистских кепок просвечивали сквозь ветровое стекло. Зажегся желтый свет – и машина поехала быстрее.

«ВЛАСТЬ БЕЛЫМ». – И еще один лозунг на бампере, против чужаков: – «AUSLANDER RAUS!»

Джек вспомнил, как много лет назад подхватил «Мерседес», набитый перонистами, и перевернул его колесами вверх.

Ему вспомнился визг немецких пулеметных очередей, взбивавших речную воду Рапидо в белую пену, и боль в руках, когда он тащил тонущий резиновый плот через реку к северному берегу, где в кустах уже было полно черных шлемов и камуфляжных накидок эсэсовцев. Он вспомнил, как кругом шлепались снаряды, направляемые корректировщиками, как половина его взвода была убита или ранена – их тела валялись на плоту в брызгах воды и их собственной крови…

«К черту политику!» – решил Джек.

Ему достаточно просто шагнуть навстречу «Импале». Он рассчитает так, чтобы удар машины загнал его под днище, а там сможет просто вырвать двигатель и оставить коричневорубашечников без транспорта в самом центре Атланты, среди воинственно настроенных джокеров, многочисленного негритянского населения и всех чокнутых и потенциально опасных психов, привлеченных безумной суматохой предвыборного съезда Демократической партии.

Джек отшвырнул спичку и сделал первый шаг с тротуара. «Импала» стремительно приближалась, стараясь успеть проскочить на желтый свет. Черная свастика впечаталась ему в сетчатку.

Четыре Туза мертвы почти сорок лет. Джек больше такого не делает.

И очень жаль.

8.00

Из динамика неслась оглушительная песня «Ю Ту». Отбивая вилкой ритм, подросток пил апельсиновый сок. Почти все его кроваво-красные волосы были подстрижены коротким ежиком, но одна тонкая косичка свешивалась на спину черной кожаной куртки. Ансамбль завершали высокие черные кеды и военные брюки. Образ агрессивного панка плохо сочетался с лицом: оно было слишком мягким и юным для по-настоящему крутого парня.

Контраст с дедом, стоявшим перед телевизором, был просто поразительным. Сосредоточенно щуря глаза, доктор Тахион слушал, как Джейн Поли из «Сегодня» беседует с политологами и при этом, зажав острым подбородком свою скрипку, наяривал сонату Паганини. Ему удавалось услышать в лучшем случае одно слово из трех, но это не имело значения. Он слышал все это и раньше. Столько раз слышал! Все то время, пока предвыборная гонка мчалась к этому месту – в Атланту. К этому моменту, июню 1988 года. Один человек, Грег Хартманн. Один приз – пост президента Соединенных Штатов Америки.

Тахион повернулся к Блезу и смычком указал на экран.

– Битва будет отчаянная.

И можно было подумать, что этот инопланетянин готовится к грядущей битве: он был облачен в сапоги и бриджи, а вокруг высокого кружевного воротника рубашки повязал черный шейный платок. Даже офицер наполеоновской армии не смог бы перещеголять яркостью наряда этого худого человечка в оглушительно-зеленом наряде. На груди у него вместо ордена Подвязки была приколота пластиковая карточка допуска, говорившая о том, что ее владелец – один из корреспондентов «Джокертаунского крика».

Блез скорчил презрительную рожу и откусил большой кусок круассана.

– Скукота.

– Блез, тебе тринадцать. Ты уже достаточно взрослый, чтобы отбросить детские забавы и интересоваться окружающим миром. На Такисе ты бы уже вышел из женской половины. Готовился бы начать интенсивное образование. Получил бы обязанности в семье.

– Ага. Но мы не на Такисе, а я не джокер, так что мне насрать.

– ЧТО ты сказал? – осведомился его дед ледяным тоном.

– Насрать. Понимаешь: насрать. Такое простое слово.

– Грубость не свойственна благородным людям.

– Ты так говоришь.

– Редко. И пожалуйста, делай как я говорю, а не как я поступаю. – Однако Тахион все-таки пристыженно улыбнулся. – Но, дитя, хоть мы и не джокеры, мы обязаны об этом думать. Мы – слишком уникальные личности, а если Барнет с его политикой угнетения попадет в Белый дом, то нас сожрут вместе с самыми жалкими обитателями Джокертауна. Он хочет всех нас отправить в санатории. – Тахион возмущенно фыркнул. – И почему он просто не произносит мерзкие слова «концентрационные лагеря»?! Мы – чужаки, Блез. Хоть ты и родился на Земле, в твоих жилах течет моя кровь. Ты унаследовал мои способности, и они навсегда отделят тебя от планетников. На какое-то время естественная склонность любого вида цепляться за своих и сторониться чужих не проявляла себя в людях, но это может измениться…

Блез раззевался. Тахион стиснул зубы, оборвав бесконечный поток слов. Он действительно становится занудой. Блез очень молод. Молодежь всегда черства и оптимистична. А вот в жизни Таха для оптимизма места не оставалось. С той ужасной ночи в июне 1987 года в ДНК Тахиона притаился клубок нестабильного вируса дикой карты. Пока болезнь не проявляла себя, но Тахион знал, что одного мгновения стресса, сильной боли, ужаса или даже радости может оказаться достаточно, чтобы разбудить вирус. И если ему не повезет вытянуть роковую даму пик и умереть, то даже он может стать джокером. Сложно надеяться на то, что он попадет в немногочисленную группу везунчиков и окажется тузом. В дверь номера постучали. Удивленно подняв брови, инопланетянин отправил Блеза открывать дверь, а сам бережно положил скрипку.

– Джордж!

Тахион напряженно застыл в дверях гостиной, вцепившись в косяк, чтобы не дать воли ярости и страху, которые его охватили.

– Что ты здесь делаешь? – осведомился он негромким ровным голосом.

Джордж Стил, он же Виктор Демьянов, он же Георгий Владимирович Поляков, отреагировал на едва скрытую враждебность инопланетянина чуть поднятыми бровями.

– А где еще мне быть?

Парнишка, крепко обнимавший немолодого толстяка, разжал руки, и Джордж звучно чмокнул его в обе щеки.

– Я работаю в «Брайтон-Бич обсервер». Освещаю события.

– Ах, просто чудесно! Ты – русский шпион – залез в отель, который кишит агентами Секретной службы. И ты у меня в номере! – Тахион внезапно прижал ладонь к груди, выровнял дыхание и понял, что Блез с интересом прислушивается к их разговору. – Спустись вниз и… и… – Он извлек бумажник, – и купи себе какой-нибудь журнал.

– Не хочу!

– Хоть раз в жизни не спорь со мной!

– Почему мне нельзя остаться? – заныл он.

– Ты еще мальчишка. Тебе не следует в это ввязываться.

– Всего минуту назад я был достаточно взрослым, чтобы мне велели проявлять интерес к серьезным вопросам.

– Предки!

Тахион шлепнулся на диван, пряча лицо в ладони.

Поляков позволил себе чуть улыбнуться.

– Возможно, твой дедушка прав… И тут действительно будет скучно, Блез, дитя мое. – Он дружески обнял паренька за плечи и развернул к двери. – Иди развлекись, пока мы с твоим дедушкой будем обсуждать мрачные вопросы.

– И ни во что не влипни! – проорал Тахион, пока дверь за Блезом закрывалась.

Инопланетянин намазал круассан джемом. Воззрился на него. Бросил обратно на тарелку.

– Почему он слушается тебя лучше, чем меня?

– Ты пытаешься его любить. По-моему, Блез на любовь реагирует плохо.

– Не желаю этому верить. Но что за мрачные вопросы нам надо обсуждать?

Поляков плюхнулся на стул и начал теребить пальцами нижнюю губу.

– Этот съезд – решающий.

– Шутишь? Извини, не собирался иронизировать.

– Заткнись и слушай! – Внезапно в голосе пришедшего зазвучала прежняя сталь и властность, как это было много лет назад, когда Виктор Демьянов забрал пьяного и отчаявшегося такисианца из гамбургских трущоб и обучил профессиональным тонкостям современного шпионажа. – Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.

Тахион попятился, выставив перед собой раскрытые ладони.

– Нет! Больше никаких дел. Я и так дал тебе больше, чем следовало. Позволил тебе вернуться в мою жизнь, сблизиться с моим внуком. Что еще тебе нужно?

– Много чего, и заслуженно. Ты мой должник, Танцор. Из-за твоего упущения в Лондоне я потерял жизнь и страну. Ты превратил меня в изгнанника.

– Это тоже то, что у нас с тобой общее, – с горечью отозвался Тахион.

Его собеседник снова нервно потеребил губу. Тахион с интересом присмотрелся к нему и решительно подавил желание проникнуть в глубинные слои этого полного тайн разума. По такисианским правилам в разум друзей не вторгаются. А от тех давних лет в Западном и Восточном Берлине между ними сохранилось достаточно дружбы, чтобы это правило оставалось в силе. Однако за все эти годы Тах ни разу не видел Полякова настолько выведенным из равновесия и дерганым. Инопланетянин поймал себя на том, что вспоминает события прошлого года: как они пили ночами, когда Блез уходил спать, как Поляков восторженно слушал, как Тах с Блезом наяривают Венгерский танец Брамса для рояля и скрипки, как этот русский не давал Блезу проявлять свои ужасающие способности в отношении окружающих его беспомощных людей.

Тахион прошел через комнату и присел на корточки, опираясь ради равновесия на колено Полякова.

– Хоть раз в жизни брось эту роль загадочного русского. Прямо скажи, что тебе надо. Чего ты боишься.

Поляков внезапно схватил Тахиона за правое запястье. БОЛЬНО! Внутри разгорелся огонь, ринувшийся вверх по руке, растекшийся по всему телу, заставляющий кровь вскипеть. Пот покрыл все его тело, из глаз брызнули слезы. Тах упал на локти.

– НЕБЕСНЫЙ ОГОНЬ!

– Очень уместное восклицание, – сказал Поляков с невеселой улыбкой. – Вы, такисианцы, всегда так точны в выражениях.

Тахион вытер платком мокрое лицо, но слезы продолжали течь. Он проглотил рыдание. Русский хмуро уставился на него.

– Какого дьявола ты так?

– Ты не мог просто сказать мне, что ты туз? – обиженно вскричал Тахион.

Поляков пожал плечами, встал и вытащил из нагрудного кармана носовой платок. Тахион судорожно комкал в руке свой, промокший насквозь.

– В чем, черт побери, дело? Я лизнул тебя только язычком своего огня.

– А я – носитель вируса дикой карты, так что твой язычок мог его разбудить.

Тахион оказался в крепких объятиях. Он высвободился и шумно высморкал нос.

– Значит, сегодня день тайн?

– Давно?

– Год.

– Если бы я знал…

– Знаю-знаю: ты не стал бы укорачивать мою жизнь на тысячу лет своей скромной демонстрацией. – Тахион начал раздеваться. – Теперь я понимаю, почему тебя так интересует этот съезд.

– Дело не только в дикой карте, – проворчал Поляков. – Я русский.

– Ну, да, – бросил через плечо Тах, уходя в ванную. – Знаю. – Грохот хлынувшей воды заглушил следующие слова Полякова. – ЧТО?

Поляков с недовольным ворчанием зашел за ним в ванну, опустил крышку унитаза и сел. Из-за занавески душа Тах услышал позвякивание металла о стекло.

– Что ты пьешь?

– А ты как думаешь?

– Я тоже буду.

– Сейчас восемь утра.

– Значит, мы отправимся в ад пьяные – и вместе. – Тах взял стопку и, подставляя плечи под воду, стал понемногу пить водку. – Ты слишком много пьешь.

– Мы оба слишком много пьем.

– Это да.

– На этом съезде есть туз.

– На этом съезде целая дерьмовая куча тузов.

– Скрытый туз.

– Ага, и он сидит у меня на унитазе. – Тахион высунул голову из-за занавески. – Сколько это будет тянуться? Ты не мог бы поменьше осторожничать и хоть немного мне довериться?

Поляков тяжело вздохнул и уставился себе на руки, словно считая волоски у себя на пальцах.

– Хартманн – туз.

Тах снова выглянул из-за занавески.

– Чушь!

– Говорю тебе: это правда!

– Доказано?

– Есть подозрения.

– Этого мало. – Тах выключил воду и просунул за занавеску руку. – Полотенце.

Поляков повесил полотенце ему на руку.

Выйдя из душа, инопланетянин принялся растирать свои длинные медно-красные волосы, глядя на свое отражение в зеркале. Взгляд его остановился на шрамах левой руки и кисти, где врачи восстанавливали ему кости, раздробленные во время отчаянного спасения Ангеллик. Неровный шрам на бедре – след от пули террориста, полученной в Париже. Длинный шрам на правом бицепсе – памятка о дуэли с кузеном.

– Жизнь нас треплет, правда?

– А сколько тебе лет? – с любопытством спросил русский.

– В пересчете на периоды обращения Земли – восемьдесят девять или девяносто. Что-то около.

– Когда мы познакомились, я был молодой.

– Да.

– А теперь я старый и толстый, и меня гложет жуткий страх. Тебе так легко определить, обоснованы ли мои страхи или это просто заблуждение. Загляни Хартманну в голову, прочти его – и потом действуй.

– Грег Хартманн – мой друг. Я не читаю друзей. Я даже тебя не читаю.

– Я разрешаю тебе это сделать. Если это поможет тебя убедить.

– Отлично. Похоже, ты в панике.

– Да. Хартманн… это зло.

– Странное слово для такого приверженца диалектического материализма.

– И тем не менее оно точное.

Тахион покачал головой и, уйдя в спальню, выдвинул ящик и стал искать чистое белье. Он ощущал Джорджа у себя за спиной: тучное раздраженное присутствие.

– Я тебе не верю.

– Нет: ты не хочешь мне верить. Принципиальная разница. Что тебе известно о раннем периоде жизни Хартманна? Его путь по этому миру усеян цепью таинственных смертей и разбитых жизней. Его школьный тренер, его сосед по университетскому общежитию…

– Ну да, ему пришлось оказаться там, где творилось насилие. Это не делает его тузом. Или ты хотел бы, чтобы его осудили за совпадения?

– А как насчет политика, которого похищали дважды – и оба раза он сбегал при таинственных обстоятельствах?

– А что там таинственного? В Сирии Кахина восстала против брата и зарезала его. В результате мы сбежали. В Германии…

– Я сотрудничал с Кахиной.

– ЧТО?!

– Когда только оказался в Америке. Гимли тоже, этот несчастный дурень. И вот теперь Гимли мертв, а Кахина исчезла. Боюсь, что она тоже мертва. Она приехала в Америку, чтобы разоблачить Грега Хартманна.

– Если верить тебе.

– Тахион, я тебе не лгу.

– Нет. Ты просто говоришь мне ровно столько, сколько тебе удобно.

– Гимли об этом подозревал – и он мертв.

– Так это теперь Грег виноват в Тифозном Кройде? Гимли убила болезнь, а не Грег Хартманн!

– А Кахину?

– Покажи мне труп. Предъяви мне доказательства.

– А как насчет Германии?

– А что Германия?

– Там операцию возглавлял один из лучших агентов ГРУ, и он обратился в бегство, словно новобранец. Говорю тебе: им манипулировали!

– Ты мне говоришь! Ты мне говоришь?! Ты ничего мне не говоришь. Одни обвинения и инсинуации. Ничего, что подтверждало бы эти фантастические заявления.

– Ну, что тебе стоит его проверить? Прочти его и докажи, что я ошибаюсь!

Тахион упрямо сжал губы.

– Ты боишься! Боишься, что мои слова окажутся правдой. Это не такисианская честь и сдержанность. Это трусость!

– Очень мало кому было бы позволено сказать мне такое и остаться жить. – Тахион натянул рубашку и продолжил сухим, почти лекторским тоном: – Будучи тузом, ты должен был бы принять во внимание политическую обстановку. Предположим на минуту, что ты прав и Грег Хартманн действительно скрытый туз. Ну и что? Нет ничего подозрительного в том, что человек, имеющий политические амбиции, не афиширует свою принадлежность к диким картам. Это не Франция, где быть тузом – это высший шик. Ты осуждаешь его за то, что он хранит тайну, которую ты и сам не разглашал всю свою жизнь?

– Он убийца, Тахион. Я это знаю. Вот почему он скрывается.

– Гончие псы уже близко, Джордж. Они уже хватают нас за пятки. Скоро они захотят крови. Грег Хартманн – наша единственная надежда на то, чтобы сдержать ненависть. Если мы очерним Хартманна, мы расчистим путь Барнету и его радикалам. У тебя все будет хорошо. Ты можешь прятаться за своим незаметным и ничем не примечательным лицом. А как другие? Как мои приемные дети – ублюдки, которые ждут в парке и чье уродство очевидно всем? Что мне им сказать? Что человек, который защищал и поддерживал их в течение двадцати лет, – это воплощение зла и должен быть уничтожен, потому что он может оказаться тузом… и еще потому что скрывал это?

Округлив глаза, Тахион обдумывал новую мысль, которая пришла ему в голову только что.

– Боже! Может, тебя именно за этим сюда прислали? Устранить кандидата, которого боятся в Кремле. Если Хартманн станет президентом…

– Что за глупости! Ты увлекся дешевыми детективами? Я бежал, спасая свою жизнь! Даже в Кремле меня считают погибшим.

– Как я могу тебе верить? С чего мне тебе доверять?

– Только ты сам можешь ответить на эти вопросы. Что бы я ни говорил и ни делал, это тебя не убедит. Я скажу только одно: мне хотелось бы надеяться, что в течение прошедшего года ты хотя бы удостоверился в том, что я тебе не враг.

Поляков направился к двери.

– И все?

– Не вижу смысла продолжать этот бесплодный разговор.

– Ты заявляешься сюда, спокойно объявляешь, что Грег Хартманн – туз-убийца, а потом преспокойно удаляешься?

– Я сказал тебе все, что знаю. Теперь решать тебе, Танцор. – Он секунду постоял, словно борясь с самим собой, а потом добавил: – Но если ты не будешь действовать, учти: я буду.

Перейдя улицу, Джек сообразил, что ему не обязательно и дальше терпеть июльскую жару: можно вернуться в «Мариотт» через пассаж «Пичтри». Кондиционированный воздух моментально принес облегчение. Он поднялся на эскалаторе на верхний этаж и лицом к лицу столкнулся с группой «Харизматические католики за Барнета»: повесив на грудь и спину плакаты с портретом своего кандидата, они ходили кругами, перебирая четки и распевая «Богородица, Дева, радуйся». «ОСТАНОВИТЬ НАСИЛИЕ ДИКИХ КАРТ!» – призывали некоторые транспаранты. Это было новой обложкой лозунга «Отправить дикие карты в концентрационные лагеря».

«Странно, – подумал Джек. – Барнет объявляет римско-католическую церковь инструментом Сатаны, а они здесь за него молятся».

Он прошел мимо демонстрантов. Пот у него на лбу постепенно охлаждался. Двое негритят с массой значков Джесси Джексона перебрасывались большими пенопластовыми планерами. Делегаты в смешных шляпах ломились в рестораны в поисках завтрака.

Один из планеров пролетел мимо Джека в направлении пешеходной дорожки. Джек ухмыльнулся и выхватил его из воздуха, не дав упасть. Он уже заводил руку, чтобы бросить планер обратно владельцу, как вдруг замер, изумленно глядя на него.

Пенопластовый планер был сделан в форме Соколицы, распахнувшей крылья почти на полметра. Знаменитые груди, на которые Джек неоднократно взирал на борту того самолета, который с легкой руки журналистов прозвали «Крапленой колодой», были любовно изображены во всех подробностях. Только хвостовая часть – видимо, в связи с требованиями аэродинамики – оказалась лишенной анатомической точности. На хвосте мелкими буквами было написано: «Планеры «Летающие тузы». Собери все!»

Джеку стало интересно, получает ли Соколица проценты с продаж. Два паренька стояли шагах в пятнадцати, дожидаясь свой планер. Джек снова взмахнул рукой и сделал бросок – точно такой, какой когда-то наработал, играя в гандбол, и добавил чуточку своей силы. Вокруг его тела на секунду вспыхнуло едва заметное золотое сияние. Планер стрельнул по прямой через весь пассаж, жужжа в полете, словно насекомое.

Парнишки изумленно посмотрели сначала на планер, потом на Джека, а потом снова на планер. А потом сорвались с места и бросились следом за своей Соколицей.

На Джека глазели. Он вдруг почувствовал пьянящий прилив оптимизма. Возможно, возвращение к публичной жизни будет не таким уж страшным. Он рассмеялся и снова быстро зашагал по пассажу.

По дороге ему встретился продавец планеров с выставленными на раскладном лотке образцами товара. Джек узнал Летателя и самолет Джетбоя. Там же оказался и предмет в форме летающей тарелки, который явно должен был изображать Черепаху.

Джек предъявил оцепившим «Мариотт» полисменам свой пропуск и вошел в огромное пещероподобное фойе. В «Мариотте» располагалась штаб-квартира Хартманна, так что почти на всех, кого он видел, оказалась символика Хартманна. Планеры «Летающие тузы», которые запускали с галереи наверху, делали отчаянные виражи у них над головами. Кто-то невидимый играл на губной гармошке сигнал к атаке.

Джек подошел к стойке узнать, нет ли для него каких-нибудь сообщений. Чарльз Девон просил ему позвонить – как и одна из тех звездочек. Джек попытался вспомнить которая. Может, Бобби? Та, грудастая и рыжая? Или та блондинистая девица, которая полвечера рассказывала о своих дорогих зубных имплантатах и демонстрировала комплекс упражнений против целлюлита?

Все равно на этом съезде времени для личной жизни не будет.

Джек засунул записки в карман и отвернулся от стойки. Планер «Летающий туз» закрутился на полу у его ног. Он механически наклонился, чтобы его поднять, – и разглядел белый шарф, летный шлем и кожаную куртку.

Джек застыл, глядя на планер у себя в руке. «Привет, Эрл!» – подумал он.

На какое-то время он поверил, что все действительно будет хорошо. С Тахионом он заключил перемирие. Может, Грегу Хартманну удастся уговорить старых консерваторов вроде Хирама Уорчестера. Может, все остальные забыли и Четырех Тузов, и КРААД, и предательство Джека. Может, ему можно оказаться на виду и сделать что-то стоящее, ничего не испортив и не получая напоминаний о прошлом.

«Образумься, деревенский мальчик». Забавно – спустя столько лет он по-прежнему совершенно точно знает, что сказал бы Эрл Сэндерсон. Джек выпрямился во весь рост и устремил взгляд поверх голов толпы, гадая, нет ли среди них кого-то, кто намеренно заставил планер упасть именно здесь, кто хотел напомнить ему о том, что не все забыто. Видит бог: Джек наверняка выглядел ужасно глупо, сутулясь над игрушечным планером – с написанным на лице чувством вины и с зажатым в руке изображением своего друга и жертвы.

«Прощай, Эрл, – подумал он. – Береги себя».

Он замахнулся и запустил планер. Взлетая под портик, он зажужжал и, набирая высоту, исчез из вида.

Грег ощущал голод.

Это чувство не имело никакого отношения к политике или к ожиданию того, что к концу недели он вполне может стать кандидатом от демократов.

Заходя в лифт «Мариотта» и направляясь на завтрак с Джеком Брауном и Хирамом Уорчестером, он ощущал напалмом обжигающий кишки голод как пульсирующее разрушение, которое не перебить круассанами и кофе.

Этим голодом был Кукольник, требовавший боли. Видимо, тень внутренней борьбы отразилась на его лице. Его помощник, Эми Соренсон, подалась к нему и нерешительно коснулась его плеча:

– Сэр?..

Билли Рэй, возглавивший его охрану на этом съезде, от дверей лифта оглянулся через плечо своего безупречно белого мундира Карнифекса. Грег изобразил зевок и привычно улыбнулся.

– Просто устал, Эми. Больше ничего. Кампания получилась долгая, а эта неделя будет еще более долгой. Выпью несколько чашек кофе – и буду в порядке. Буду готов встретиться с толпами.

Эми широко улыбнулась. Билли Рэй снова устремил серьезный взгляд на дверь, не обращая внимания на огромное и совершенно фантастическое фойе отеля «Мариотт Маркиз».

– У Эллен ничего не случилось?

– Нет-нет. – Грег смотрел, как к ним приближается пол вестибюля. Большой пенопластовый планер по медленной спирали спускался мимо них к переполненному ресторану. Когда лифт разминулся с игрушкой, Грег увидел, что ее тело – это тело женщины с птичьими крыльями. Лицо оказалось подозрительно похожим на Соколицу. Заметив первый планер, Грег увидел, что по фойе кувыркается еще несколько. – После первого триместра у нее токсикоза не было ни разу. У нас обоих все в порядке. Мы просто устали.

– Вы мне не говорили, кого хотели бы – мальчика или девочку?

– Это не важно. Был бы здоровым.

Указатели этажей мигали. Из-за смены давления у Грега заложило уши. У него в голове Кукольник огрызнулся: «У тебя не все в порядке! Выпью несколько чашек кофе!..» Его сожитель излучал отвращение. «Знаешь, сколько я уже жду? Знаешь, сколько времени прошло?»

«Заткнись. Сейчас ничего сделать нельзя».

«Тогда позаботься, чтобы скоро можно было. Скоро, ты меня слышишь, Грегги?»

Грег загнал свою способность обратно в клетку. Это далось ему нелегко. Кукольник сопротивлялся, его ярость была царапающим, неотступным присутствием. Он тряс прутья клетки.

В последнее время он постоянно тряс эти прутья.

Проблема возникла в последние несколько месяцев. Поначалу сбои случались редко – и он считал их странной случайностью, отклонением, которое он списывал на усталость, вызванную долгой кампанией. Однако это стало происходить все чаще и чаще.

Мысленная стена воздвигалась между Кукольником и его жертвами. Как раз в тот момент, когда он собирался напитаться темными и злыми чувствами, его отрезало, заталкивало назад какой-то внешней силой. Кукольник злобно выл, а его связь с марионеткой рвалась.

Грег надеялся, что проблема исчезнет, но вместо этого она только усугублялась. В последние несколько недель стена воздвигалась всякий раз, как Кукольник делал попытку питаться. А недавно он начал ощущать злорадный смех, сопровождавший это вмешательство, – слабый шепчущий голос на самой грани слышимости.

«Потяни еще чуть-чуть, и я покажу тебе настоящую марионетку. Я продемонстрирую тебе, кому из нас принадлежит власть!»

Воплощенная способность на мгновение ускользнула от Грега, бросая ему вызов. Грег мысленно приказал ей замолчать, но она орала на него все то время, пока он снова окружал ее мысленной клеткой. Кукольник ярился и плевался. «Это ты марионетка! Слышишь? Я тебя сломаю! Понял? Тебе это нужно не меньше, чем мне. Если я умру, ты тоже умрешь. Без меня ты ничто!»

Грег вспотел от напряжения – но победил. Закрыв глаза, он привалился к стенке лифта, который как раз остановился, достигнув первого этажа. Кукольник внутри него погрузился в мрачное молчание. Эми наблюдала за ним с тревогой.

Двери открылись – и на них нахлынула прохлада и шум фойе. Некоторые из толпящихся здесь – большинство со значками и шляпами Хартманна – заметили его и с радостными воплями рванулись в его сторону. Ожидавшие кандидата агенты Секретной службы умело вышли вперед, отрезая его от сторонников. Грег помахал руками и заулыбался. Они принялись скандировать: «Хартманн! Хартманн!» Звуки эхом разносились по фойе.

Эми тряхнула головой:

– Настоящий цирк!

Рэй повел Грега в отдельный кабинет, где ему предстояло встретиться с Хирамом и Брауном, а сам занял место снаружи у дверей. Грег вошел. Кондиционер здесь работал еще интенсивнее, чем в фойе. Он содрогнулся и начал растирать себе плечи. В кабинете оказался только Джек Золотой Мальчик: красивый высокий мужчина, который словно ни на один день не постарел за те сорок лет, что прошли со времени деятельности Четырех Тузов. Он по-прежнему выглядел как кинозвезда, которой когда-то и был. Он встал, приветствуя Грега. Браун казался невеселым, что было совершенно неудивительно. Грег не рассчитывал на то, что Джека вдохновит эта попытка примирения. Откровенно говоря, Грегу было начхать на то, радуется ли Джек: он намерен был добиться, чтобы эти двое помирились, по крайней мере, для публики.

– Сенатор, Эми, доброе утро, – сказал Браун. Он чуть дольше задержал взгляд на Эми. Это тоже не слишком удивило Грега: он был в курсе их связи. Кукольник знал множество секретов. – Как Эллен?

– С каждым днем все круглее, – ответил Грег. – И очень устает. Как все мы.

– Да уж, мне это знакомо. Готовы начать схватку?

– А я считал, что она уже началась, Джек, – отозвался Грег.

По контрасту с дружелюбным тоном Брауна его голос звучал мрачно и раздраженно. Он заставил себя улыбнуться.

Браун бросил на Грега странный взгляд, но со смехом сказал:

– Да, наверное. Вы ведь знаете калифорнийцев: хорошо хоть, что у всех были сбиты биоритмы. Я почти всю ночь занимался вашими неприсоединившимися. По-моему, мы это дело уладили. Послушайте, я считал, что здесь будет Уорчестер.

– А ты его этим утром не видел?

Грег с досадой нахмурился.

– Пока нет. А пропускать трапезу не в его стиле, хотя, наверное, он принесет еду с собой: как я слышал, даже «Белло Мондо» не отвечает его запросам. – Он поморщился и пожал плечами. – Угу, я знаю, что этот завтрак был задуман для того, чтобы мы с ним помирились, и я это ценю: мне тоже этого хотелось бы. Но, возможно, Хирам не настолько великодушен, как вам казалось.

– Не думаю, Джек.

Джек адресовал Грегу кривую горькую улыбку.

– Но он не подавал вам тарелку с тридцатью серебряными десятицентовиками.

– Эми… – начал Грег.

– Уже ушла, сэр, – откликнулась его помощница. – Я его найду или умру от голода, но не отступлю. Оставьте мне рогалик, ладно?

Когда она вышла, Грег повернулся к Брауну.

– Ладно, мы не будем ждать и начнем есть. Если Хирам появится – то появится. – Его слова опять прозвучали более резко, чем он планировал. Ему было не до игр: Кукольник так и рвался на волю. Браун снова смотрел на него странно, но, не дав тузу времени заговорить, Грег тряхнул головой и справился с раздражением. – Господи, это прозвучало отвратительно. Извини, Джек. Я сегодня сам не свой. Показывай мне, где тут кофе.

Джек был удивлен. Никогда раньше в присутствии Грега Хартманна он неловкости не испытывал. Однако сегодня он сидит лицом к лицу с этим человеком, которого он надеялся видеть следующим президентом, с человеком, уговорившим его покончить с затворничеством и присоединиться к его предвыборной кампании, – и ощущает, что чего-то недостает.

«Я просто устал, – подумал Джек. – И Грег тоже. Никто не способен сохранять харизму постоянно».

Он налил себе кофе. Чашка звякнула о блюдце. Похмелье, наверное, – или нервы. Если бы Грег не попросил об этой встрече, он не пришел бы.

– Я видел на улице машину с нацистами, – сказал он. – С нацистами в военной форме.

– Ку-клукс-клан тоже здесь. – Хартманн покачал головой. – Тут потенциал для серьезной конфронтации. Крайне правые любят такое: это привлекает к ним внимание публики.

– Хорошо, что Черепаха здесь.

– Да. – Хартманн пристально на него посмотрел. – Ты с Черепахой не был знаком?

Джек вскинул руку:

– Прошу вас! – Он улыбнулся, чтобы спрятать нервозность. – Давайте ограничимся одним примирением в день, ладно?

Хартманн нахмурился:

– У тебя с ним какие-то проблемы?

Джек пожал плечами:

– Насколько я знаю, нет. Я просто… вроде как ожидаю, что будут.

Хартманн шагнул к Джеку и положил руку ему на плечо. В его взгляде появилась озабоченность.

– Ты комплексуешь, Джек. Ты считаешь, что все будут настроены против тебя из-за твоего прошлого. Тебе следует открыться, позволить окружающим тебя узнать.

Джек уставился на кофе, который перемешивал, и вспомнил о том, как спиральный спуск Эрла Сэндерсона завершился крушением у его ног.

– Хорошо, Грег, – сказал он, – я попытаюсь.

– Ты играешь в моей кампании важную роль, Джек. Ты возглавляешь калифорнийскую делегацию. Я бы не выбрал тебя, если бы ты не годился для этой роли.

– Вас из-за меня могут критиковать. Я вас предупреждал.

– Ты – важная фигура, Джек. Ты символизируешь нечто дурное, случившееся очень давно, – нечто, чего мы стремимся снова не допустить. Остальные из Четырех Тузов стали жертвами, но и ты тоже был жертвой. Они заплатили тюремным заключением, изгнанием или своей жизнью, а ты… – Хартманн одарил его своей мальчишеской полуизвиняющейся улыбкой, – …может, ты заплатил самоуважением. Кто скажет, не важнее ли это по большому счету? Их мученья закончились, а твои – нет. По-моему, счеты давным-давно закрыты и все заплатили слишком дорого. – Он сжал Джеку плечо. – Ты нам нужен. Ты нам важен. Я рад, что ты с нами.

Джек воззрился на Хартманна. Это циничное высказывание звучало у него в голове погребальным звоном. Неужели Грег серьезно может поставить жизнь, здравый рассудок и тюрьму вровень с его собственной никчемной потерей самоуважения?

Наверняка за своей маской искренности Хартманн смеется – издевается над ним!

Джек тряхнул головой. С момента их встречи на «Крапленой колоде» Хартманн стал человеком, которому удавалось примирить Джека с самим собой. Сказанное им сейчас мало чем отличалось от того, что он говорил Джеку прежде. Тем не менее сейчас это высказывание казалось бездумной позой политикана, а не словами искреннего друга.

– Грег, что случилось? – невольно вопросил Джек.

Хартманн опустил руку и отвернулся.

– Прошу прощенья, – сказал он, – немного перенапрягся.

– Вам нужен отдых.

– Думаю, он нам всем не помешал бы. – Хартманн откашлялся. – Чарльз сказал, что ты вчера очень нам помог.

– Просто обеспечил нескольким конгрессменам выпивку и трах.

Хартманн хохотнул.

– Чарльз сообщил мне их имена и телефоны их номеров в отеле. Как только мы позавтракаем, я им буду звонить. Возможно…

Дверь открылась. Джек вздрогнул, проливая кофе. Он повернулся и увидел – не Хирама Уорчестера, а Эми. Стыдясь своей нервозности, Джек потянулся за салфеткой.

– Извините, что прерываю вас, джентльмены. Мне только что позвонили из Джокертауна. Возникла потенциальная проблема. Только что в Нью-Йорке нашли убитой Кристалис. При этом были задействованы способности тузов.

Джек почувствовал изумление. Он несколько месяцев провел рядом с Кристалис на «Крапленой колоде», и хотя никогда не мог чувствовать себя в ее обществе непринужденно – органы и мышцы, видимые сквозь прозрачную кожу, слишком остро напоминали Джеку о том, что он видел во время Второй мировой и в Корее – он чисто абстрактно восхищался тем, как Кристалис живет со своим уродством, ее культурной речью, мундштуком, старинными игральными картами и суховатыми манерами.

Лицо Хартманна окаменело. Когда кандидат в президенты заговорил, голос его звучал напряженно:

– Какие-нибудь подробности известны?

– Похоже, забили до смерти. – Эми поджала губы. – Барнет сможет устроить из этого пропаганду: это очередная «разнузданность диких карт», которой необходимо положить конец.

– Я ее хорошо знал, – выдавил из себя Хартманн.

Его похожее на маску лицо казалось странным для человека, который всегда был таким открытым со своими друзьями. Джек задумался, нет ли у этой смерти каких-то аспектов, которые ему не известны.

– Тони Кальдероне прилетел вчера поздно вечером, – сказала Эми. – Может, вам стоит поручить ему подготовить заявление на случай, если Барнет попытается это использовать.

Хартманн вздохнул.

– Да, придется. – Он повернулся к Джеку. – Джек, боюсь, что мне придется тебя оставить.

– Мне уйти?

В устремленном на Джека взгляде Хартманна снова появилась озабоченность.

– Я был бы очень тебе благодарен, если бы ты остался. Вы с Хирамом Уорчестером – два моих самых выдающихся сторонника. Если бы вам удалось уладить ваши разногласия, это очень много для меня значило бы.

Джек на секунду задумался о том, удалось ли Иуде Искариоту и святому Павлу уладить свои разногласия.

Он вздохнул. Рано или поздно через это пройти придется.

– У меня к Уорчестеру претензий нет, Грег. Это у него ко мне они есть.

Хартманн улыбнулся.

– Вот и хорошо, – сказал он.

Он снова поднял руку и сжал Джеку плечо.

После того как Хартманн с Эми ушли, кабинет резко опустел. Джек смотрел, как на столе стынет завтрак.

Планер Эрла у него в голове падал снова и снова.

9.00

– Сара, – сказал Рикки Барнс, – тебе надо бросить всю эту историю с Хартманном. У тебя крыша едет. У тебя развивается навязчивый невроз.

Они сидели за круглым столиком, застеленным зеленой клетчатой клеенкой, у окна «Ле Пип». На улице группа делегатов из какого-то сельскохозяйственного штата в аляповатых галстуках ехала вниз по выложенным плитками внутренностям торгового центра «Пичтри» в направлении вестибюля отеля «Хайатт». Вокруг другие делегаты сражались с декоративными папоротниками за место, пытаясь подкрепиться низкокалорийной «новой яичной кухней». Им приходилось выбирать между ней, фастфудом и ресторанами отеля, где все места были зарезервированы до конца столетия.

– По словам «Роллинг стоунз», это болезнь века, – ответила Сара Моргенштерн, разламывая омлет вилкой.

В этот день ее волосы цвета инея были зачесаны слева направо. На ней было простое розовое платье, доходившее до колен, черные капроновые чулки и белые туфли на танкетке.

Барнс отправил в рот кусок омлета с тофу и шпинатом. Пиджак его строгой двойки висел на спинке стула. Белая рубашка и подтяжки делали его похожим на пастора-методиста времен «Пожнешь бурю», но круглые очки в тонкой золотой оправе выбивались из этого образа.

– Оно соревнуется со СПИДом, – сказал он. – Но будем говорить серьезно – ты оказалась далеко от своей привычной джокертаунской сферы. Всем тем, что будут на этой неделе сообщать из Атланты, станет заниматься Вашингтонское бюро, а там не будут относиться к твоим заскокам с той же снисходительностью, что в нью-йоркском. Сенатор Грег – любимчик «Пост». Можно подумать, он личное творение Кэти Грэм. Начальству не понравится, если ты начнешь швырять в него камнями.

– Мы журналисты, Рикки, – возразила она, подаваясь вперед, словно собралась дотронуться до его руки, лежащей рядом с тарелкой. Белые пальцы замерли в считаных миллиметрах от светло-шоколадных. Рикки на это не отреагировал. Он был ее давним другом, несколько лет назад посещал ее семинар по журнализму в Колумбийском университете и знал, что ее сдержанность не имеет никакого отношения к цвету его кожи. – Мы должны говорить правду.

Рикки покачал своей продолговатой ухоженной головой.

– Сара, Сара! Ты же не настолько наивна! Мы говорим то, чего хотят наши владельцы или наши коллеги. И если правда некстати придется между этими двумя запросами, то сторонников у нее окажется мало. И потом – что есть истина, как спросил человек, умывший руки?

– Истина в том, что Грег Хартманн – убийца и чудовище. И я выведу его на чистую воду.

Когда Хирам Уорчестер вошел в кабинет, Джек вздрогнул и уже принялся было вставать, но потом решил этого не делать. Он снова откинулся на спинку стула, держа чашку кофе и сигарету. Они с Хирамом вместе были на «Крапленой колоде», и хоть и не могли считаться друзьями, но в формальностях нужды не было.

Казалось, Хирам не спал всю ночь. Он молча направился к сервировочному столу, взял тарелку и принялся ее наполнять.

Джек почувствовал, что у него намокают от пота волосы. Его пульс то и дело менял ритм. Он возмущенно спросил себя, какого черта так нервничает, и глубоко затянулся сигаретой.

Хирам долго наполнял свою тарелку. Джеку даже стало казаться, что его дикая карта неожиданно изменилась, придав ему невидимость.

Хирам повернулся, жуя пирожок с таким видом, словно не ощущал его вкуса, и уселся напротив Джека. На самолете он использовал свое управление силой тяжести для того, чтобы сильно уменьшать свой вес, что придавало ему странную быстроту и ловкость. Похоже, сейчас он этого не делал. Он устремил на Джека потухшие глаза.

– Браун, – сказал он, – эта встреча – не моя идея.

– И не моя.

– Ты был моим героем, знаешь ли. Когда я был мальчишкой.

«Нам всем рано или поздно приходится взрослеть», – подумал Джек, но решил не произносить это вслух. Пусть выговорится.

– Я сам никогда не пытался быть героем, – продолжил Хирам. Джеку показалось, что он довольно давно обдумывал эту речь. – Я толстый владелец ресторана. Моего портрета не было на обложке «Лайф», я не играл главной роли в художественном фильме. Но я всегда был верен своим друзьям.

«Ну и молодец, приятель». На этот раз Джек чуть было не произнес эти слова. Однако он вспомнил Эрла Сэндерсона, летящего к полу в фойе «Мариотта», и снова промолчал.

Он сморгнул с глаз капельки пота. «Зачем я это с собой творю?» – спросил он себя.

Хирам продолжал говорить лишенным всякого выражения голосом:

– Грег сказал мне, что ты хорошо поработал в Калифорнии. По его словам, мы пропали бы без поддержки знаменитостей и тех денег, которые ты обеспечил. Я благодарен за это, но благодарность – это одно, а доверие – совсем другое.

– Я бы в политике никому не доверял, Уорчестер, – проговорил Джек и моментально задумался над тем, настолько этот модный цинизм соответствует истине. Ведь он же доверяет Грегу Хартманну, знает, что тот по-настоящему хороший человек, и хочет его победы на выборах сильнее, чем хотел чего бы то ни было за последние тридцать лет.

– Важно, чтобы Грег Хартманн победил на этих выборах, Браун. Лео Барнет – настоящий исламист в американском костюме. Помнишь Сирию? Помнишь, как джокеров на улицах забивали камнями? – Глаза Хирама странно вспыхнули. Он поднял руку и сжал ее в кулак, забыв о том, что держит в ней полпирожка. – Вот что здесь решается, Браун. Они готовы на все, чтобы нам помешать. Они будут подкупать, очернять, соблазнять, применять силу. И где окажешься ты, Браун? – Он уже почти кричал. – Где ты окажешься, когда они по-настоящему тебя прижмут?

Внезапно вся нервозность Джека исчезла. Его охватил холодный гнев. С него хватит!

– Ты… там… не был! – проговорил Джек.

Хирам замолчал и только теперь заметил тесто, выдавившееся между его пальцами.

– Ты… там… блин… не был!

Слова со скрипом выходили из того места в сознании Джека, которое представлялось ему сумеречным кладбищем, – из места без тепла, из бескрайней равнины пожухшей травы с серыми камнями, отмечавшими кончину Эрла, Блайз, Арчибальда Холмса, всех парней, знакомых ему по Пятой дивизии, всех, кто погиб при переправе через Рапидо, всех тех крошечных фигурок, пригоршнями праха развеянных обстрелом при Кассино…

Джек встал и отшвырнул сигарету.

– Для негероя ты умело произносишь речи, Уорчестер. Может, тебе стоит податься в политику?

Быстрыми яростными движениями Хирам стирал салфеткой тесто с пальцев.

– Я говорил Грегу, что тебе нельзя доверять. Он сказал мне, что ты изменился.

– Может, он прав, – сказал Джек, – а может, ошибается. Вопрос в том, что ты можешь с этим поделать?

Хирам бросил салфетку и тяжело поднялся на ноги – бледная гора, готовящаяся к бою.

– Я могу сделать то, что должен сделать! – резко заявил он. – Это слишком важно!

Джек ощерился зубы в волчьей усмешке.

– Ты этого не знаешь. Тебя не испытывали. Тебя там не было. – Он издал странный смешок: так аристократ из исторического фильма смеется над стоящими под стенами замка крестьянами. – Про меня все знают, Уорчестер, но тебя еще не прижимали. Тебя никто не просил предать твоих друзей. Ты там не был и не знаешь, что сделаешь, пока этого не случится. – Он снова улыбнулся. – Можешь мне поверить.

Под улыбкой Джека Хирам буквально завял. А потом этот крупный мужчина вдруг побледнел и, к вящему изумлению Джека, пошатнулся и завалился назад. Из кресла, в которое Хирам рухнул, во все стороны разлетелись пружины. Он потянул себя за воротник, словно задыхаясь, и открыл на шее болезненную язву.

Джек был потрясен. Гранитная скала оказалась настоящим желе!

И тут внезапно Джек ощутил страшную усталость. Виски пульсировали остатками похмелья. Ему больше не хотелось смотреть на Хирама.

Он направился к выходу.

У двери он остановился.

– Я пришел сюда ради Грега, – сказал он. – Полагаю, ты тоже. Так что давай скажем Грегу, что мы теперь хорошие друзья, и будем делать то, что должны делать. Договорились?

Хирам, продолжавший оттягивать воротник, молча кивнул.

Джек вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Он ощущал себя школьным задирой, насевшим на жирного одноклассника.

Из дальнего конца коридора донеслись хриплые крики делегатов, только что приехавших в город. Джек направился в их сторону.

10.00

Грег устал от разговоров с теми делегатами, которым Джек прошлой ночью нашел баб. Он устал выражать энтузиазм. Алекс Джеймс был его марионеткой с самого начала кампании. Большинство агентов Секретной службы, приставленные к Грегу, Кукольника не заинтересовали: они были слишком исполнительны и не обладали теми скрытыми недостатками, которые служили ему пищей. А вот Алекс… ему каким-то образом удалось пройти массу психологических тестов и проверок его прошлого и окружения. Душа Алекса, как и душа Билли Рэя, имела аппетитную прослойку садизма, приправленную гнилостной потребностью демонстрировать свою власть и злоупотреблять ею. Если бы его не трогали, он, возможно, просто чересчур рьяно исполнял бы свои обязанности, с излишней резкостью оттеснял бы посторонних, предпочитая идти на конфронтацию, а не снимать конфликт. Никто ничего не заметил бы.

Однако Кукольник знал. Кукольник видел все трещины на лаковом покрытии души – и знал, как превратить едва заметные трещины в настоящие зияния.

Грег сидел в гостиной своего номера. Телевизор, намертво закрепленный в мебельной стенке, был настроен на канал Си-би-эс: там Дэн Разер освещал открытие съезда. Грег осторожно опустил решетку клетки, удерживавшей Кукольника. Способность рванулась на волю, выискивая Алекса. Грег только что видел агента в коридоре и знал, что Рэй отправил его проверить лестницы. На лестничных клетках часто оказывались посторонние люди: лоббисты, пытающиеся пробраться на этажи кандидатов, репортеры, поклонники или просто любопытствующие. Вероятность того, что Алекс кого-нибудь там обнаружит, была высокой. Кукольник потянулся и нырнул в знакомую нишу в голове у агента.

«Наконец, – вздохнула сила. – Наконец!»

«Осторожнее, – предостерег Кукольника Грег. – Не забывай, что в последнее время происходит. Действуй аккуратно».

Кукольник огрызнулся:

«Заткнись! Все нормально. Все снова идет по-нашему. О Кристалис наконец-то позаботились. Странница найдет ту куртку, а Маки мы натравили на Даунса. Съезд начался хорошо. Этот мне нужен. Разве ты не чувствуешь голода? Не забывай: если я уйду, ты умрешь со мной. Я об этом позабочусь».

Высказав эту угрозу, его способность отвернулась, полная алчности. Через Кукольника Грег почувствовал, как в Алексе поднялась волна предвкушения. Он знал, что это значит: охранник кого-то обнаружил. Грег мог себе представить происходящее: наверное, там оказался какой-нибудь парнишка-натурал в блеклых джинсах и футболке, увешанной крупными значками «Хартманн в 88», и в дешевой джокертаунской маске на своем совершенно нормальном лице. Алекс уставится на него, держа руку слишком близко к выпуклости кобуры под спортивной курткой, громко гаркая приказы.

Кукольник взрезал матрицу эмоций Алекса, отсекая плотные синие слои долга и темно-коричневые узы морали, добираясь до оранжево-красной жилы маниакальной жестокости. Кукольник питал ее, усиливая и распаляя. Она легко вспыхнула. Пора!

(Сейчас Алекс уже орет, напрягая шейные жилы, а щеки у него стали багровыми. Он выбросит руку вперед, сграбастает футболку, заставив значки загреметь жестянками, и начнет трясти парня, как нашкодившего щенка. Маска упадет на пол и сомнется под подошвой дорогого башмака Алекса.)

«Да!» Кукольник смаковал эмоции – и Грег ощущал их вкус вместе с ним. Тут была чистая ярость, обещавшая настоящий пир. Кукольник жадно наклонился к ней, еще сильнее взвинчивая эмоции, еще немного усиливая сигнал…

(Алекс замахнется и отвесит пареньку пощечину, заставив голову мотнуться в сторону. Из рассеченной губы потечет кровь, а паренек вскрикнет от страха и боли, внезапно перепугавшись.)

…И это произошло снова. В голове у Грега постороннее вмешательство ощущалось как холодная обсидиановая стена, воздвигшаяся между ним и Алексом и отбросившая Кукольника назад.

Способность внутри Грега взвыла от бессилия и ярости, кидаясь на стену снова и снова – и каждый раз отлетая назад. Грег услышал за стеной смех и все тот же тихий голос.

Вот только на этот раз – на этот раз он смог разобрать слова.

«Ты гребаный сукин сын, Хартманн, но я наконец-то нашел способ тебя свалить, правда? Я нащупал твою слабину, дружище Грегги! Я отыскал у тебя внутри твоего гребаного дружка, того туза, которым ты бил меня, и Мишу, и Моргенштерн, и всех остальных. Только теперь твоего туза смогу разыграть я, как когда-то разыгрывал ты. Я не допущу его к его марионеткам, я буду морить его голодом – и что тогда станет с тобой, сенатор? Что будет, когда твоя способность обратится против тебя?»

Слова прекратились, закончившись издевательским смехом.

И Грег с ужасом понял, что узнает этот голос. Он понял, кто находится за этой стеной, – и, похолодев, содрогнулся.

Гимли. Это был Гимли!

«Ты же мертв! – крикнул он вслед голосу. – Ты мертв, твое чучело стоит в музее! Я сам его видел. Тебя убил Тифозный Кройд!»

«Мертв? – Смех зазвучал снова. – Я сейчас действительно кажусь тебе мертвым, Хартманн? Спроси дружка, которого ты держишь у себя взаперти, реально ли я существую. Нет, не мертвый я. Я просто изменился. Мне долго пришлось возвращаться…»

Голос постепенно стих. Стена исчезла.

Кукольник бессвязно вопил у того места, где она только что была.

«Выпусти меня снова! – требовала сила. – Еще не поздно! Алекс…»

«Нет!»

Грег посмотрел на свои руки. Лежащие на коленях пальцы дрожали. Он чувствовал, как под рубашкой у него по спине текут струйки пота. От выброса адреналина отчаянно колотилось сердце. Ему хотелось куда-то бежать, самому заорать во весь голос. Обыденность номера и монотонный голос Разера казались ему насмешкой.

Ему было очень-очень страшно.

«Ты должен меня выпустить! Выбора нет. Нет!»

«Выбора нет, понимаешь?» Кукольник набросился на Грега, вспарывая ему волю. Грег потрясенно ахнул и ощутил, как его собственная личность спадает с него. Его руки сжались в кулаки, и он начал вставать с дивана. Словно робот на непослушных ногах, Кукольник прошел через комнату. Мышцы на лице Грега свело мучительной гримасой, ноги от попыток вернуть себе контроль сводило судорогой. Он беспомощно смотрел, как его пальцы берутся за ручку двери, ведущей в спальню, поворачивают ее и толкают створку…

«Господи, нет!..»

– Грег? – Эллен читала в постели, поставив книгу на округлившийся живот. – Приложи ладонь вот сюда. Малыш все утро меня толкает. – Она повернулась к нему, и на ее аристократическом лице с тонкими чертами появилось удивление. – Грег! Что с тобой?

Он чувствовал, как все его тело дрожит, разрываясь между волей Кукольника и его собственной. Каждая дергала за веревочки, пытаясь полностью перехватить управление. Но стоило Грегу это себе представить, как Кукольник насмешливо фыркнул:

«Мы оба один и тот же человек, знаешь ли! Я просто твой туз, твоя способность. Я делаю то, что нужно, чтобы мы могли выжить. Эллен здесь. Используй ее».

«Нет. Так нельзя».

«Она же просто еще одна жалкая марионетка. Если на то пошло, то послушнее многих. Ее боль годится не меньше других».

«Риск слишком велик. Не здесь и не сейчас».

«Если не здесь и не сейчас, то рискуешь все потерять в любом случае. Давай!»

Грег почувствовал, как его тело делает еще один неуверенный шаг вперед. Его сжатый кулак поднялся. Теперь в глазах Эллен появился настоящий страх. Она закрыла книгу и с трудом села в постели.

– Грег, прошу тебя! Ты меня пугаешь…

Грег полностью отпустил тело, словно эта схватка его измотала. Кукольник торжествующе заорал. И тут, когда Кукольник занес руку для первого удара и предвкушающе расслабился, Грег снова восстал против своей способности. Застигнутый этой атакой врасплох, Кукольник потерял контроль над телом. Игнорируя его рывки и проклятья, Грег затолкал его глубоко – глубже, чем когда-либо за последние годы, – запер мысленную клетку и отправил ее в самый дальний уголок сознания. Только перестав слышать Кукольника, он остановился и вернулся к реальности.

Он стоял у кровати, задыхаясь. Рука все еще оставалась поднятой, Эллен скорчилась, ожидая удара. Грег разжал пальцы и, медленно поднося их к ее лицу, присел рядом с ней. Он почувствовал, как она отпрянула, но расслабилась, когда он начал гладить ее по голове.

– Тебе нечего бояться, милая, – сказал он. Он попытался засмеяться, но услышал в собственном голосе боль. – Эй, я ни за что не стал бы причинять тебе боль, ты ведь знаешь. Ты же мать моего ребенка. Я никогда не сделаю тебе больно.

– Ты казался таким обозленным, разъяренным… На секунду…

– Я неважно себя чувствую. Ничего страшного: кишечные спазмы. Нервы. Думал про съезд. Я уже принял «Маалокс». Сейчас все пройдет.

– Ты меня испугал.

– Извини, Эллен, – проговорил он успокаивающе. – Пожалуйста…

С Кукольником все было бы легко: он без всяких усилий заставил бы ее себе верить, но теперь эта способность стала опасной. Эллен смотрела на него так, словно собиралась еще что-то сказать, но потом медленно кивнула.

– Ладно, – сказала она. – Хорошо, Грег.

Она прижалась к нему. Грег привалился к изголовью кровати. Через тонкие щупальца своей способности он чувствовал, как жена расслабляется и забывает. Беременность заставила ее сосредотачиваться на том, что происходит внутри нее, – все внешнее стало не таким важным. Ей было комфортнее принять его извинения – и она поступила именно так. Однако эта мысль стала для него очень слабым утешением.

«Боже мой, что мне делать?»

Он слышал смех Гимли, бившийся в его голове. Телефон у кровати зазвенел. Грег снял трубку, надеясь, что это поможет прогнать карлика.

– Хартманн слушает.

– Сенатор? – Голос в трубке был взволнованным и прерывистым. – Это Эми. Плохая новость. Говорят, что сегодня будет серьезное сражение по поводу мандатов калифорнийской делегации…

Он едва расслышал ее за оглушающим хохотом Гимли.

После двух стопок водки похмелье у Джека наконец-то прошло. Последний час он провел у себя в номере за телефонными аппаратами: через своего заместителя Эмиля Родригеса он пытался собрать всех своих делегатов и подготовиться к дебатам по поводу платформы, которые должны были пройти завтра. В дверь постучали. Джек пообещал Эмилю перезвонить и открыл дверь. За дверью оказалась Эми с толстой пачкой инструкций в конверте. Ее каштановые волосы были сколоты высоко на макушке.

– Привет, Эми!

Джек тепло ее поцеловал, а потом затянул в номер и попытался поцеловать еще раз. Она отвернулась.

– Не время, Джек. Мы не в Буэнос-Айресе. Здесь мой муж.

Джек вздохнул:

– Значит, ты по делу.

Эми высвободилась из его объятий и поправила синий костюм, который был ей очень к лицу.

– Готовься, – сказала она, – у меня плохие новости.

– Я готов. Я приготовился уже давно.

Эми сморщила носик, реагируя на отвратительную вонь, составленную из смеси табачного дыма, спиртного и не выветрившихся до конца духов. Она присела на край стула и осторожно отодвинула переполненную сигарами пепельницу подальше от себя. Джек придвинул себе стул и уселся на него верхом, глядя на Эми поверх его спинки.

– Что случилось?

– Тебе это очень не понравится. Сегодня будут оспаривать мандаты делегации от Калифорнии.

Джек недоуменно воззрился на нее.

– Люди Джексона решили застать нас врасплох. Они заявляют, что мажоритарная система с правилом, по которому победившая на первичных выборах сторона получает все голоса, по сути своей дискриминационна по отношению к меньшинствам.

– Чепуха, – тут же откликнулся Джек. – В Калифорнии это правило существует столько, сколько я себя помню.

– Это возражение дает им возможность расформировать наш крупнейший блок делегатов – и сделать это под видом борьбы за справедливость.

– Мы соблюдали правила. Мы честно победили на праймериз.

Эми посмотрела на него с досадой.

– Джек! Правила таковы, какими их объявит съезд! Если они отклонят наших делегатов, то положат начало представительским и процедурным сражениям, которые могут все дестабилизировать. Именно это и нужно Джексону, Гору и Барнету: если воцарится хаос, это повысит их шансы на выдвижение кандидатом от партии. Если им удастся поставить нас раком и навязать процедурное поражение до первого голосования, у них появится надежда перехватить дезертиров из нашего лагеря во время второго тура.

– Здорово. Просто здорово.

Странно, он так и не может привыкнуть к тому, что женщины позволяют себе неприличные выражения. Черт, он никак не привыкнет и к тому, что это позволяют себе мужчины!

Порой он особенно остро ощущал себя реликтом.

– Конфронтация сведется к тому, кто лучше знает свод правил и ловчее ими манипулирует. Кто официальный представитель вашей делегации?

Джек беспокойно шевельнулся на стуле:

– Наверное, я.

– Ты хоть как-то разбираешься в процедурных вопросах?

Джек задумался.

– Я был членом множества советов директоров. Ты даже представить себе не можешь, какие фокусы там устраивали на заседаниях.

Эми вздохнула.

– Ты знаком с Дэнни Логаном? Он – официальный представитель нашей кампании. Я хочу, чтобы ты следовал его инструкциям.

– Когда я в последний раз видел Логана, он пьяный валялся у барной стойки в лос-анджелесском аэропорту.

Эми сверкнула глазами и тряхнула головой, убирая с глаз каштановые пряди:

– Даю тебе слово, что сегодня вечером он будет трезв!

Джек подумал и спросил:

– А у нас хватит голосов?

– Непонятно. Дукакис, как всегда, выжидает. Для нас важнее всего суперделегаты. Многие из них – это те конгрессмены и сенаторы, которые пойдут на все, лишь бы не допустить кровавой бани. Они могут проголосовать за нас просто для того, чтобы предотвратить безумие. И, конечно, Грега они знают гораздо лучше, чем Дьюка и Джексона, не говоря уже о Барнете.

– Это просто идиотизм.

– У демократов с тридцать второго года не было съезда, на котором нужен был бы второй тур. Все что-то придумывают по ходу дела.

Джек пристроил подбородок на сложенные руки.

– Я помню тот съезд. Наша семья слушала его по радио. Мы были за Рузвельта. Помню, как мой папка выставил бутыль самогона, когда техасец Джек Гарнер переметнулся от Смита и обеспечил Рузвельту номинацию.

Эми улыбнулась ему:

– Я все время считаю тебя своим молодым… соблазном. Просто не могу представить себе, что ты достаточно стар, чтобы жить в те времена.

– До Грега единственным кандидатом, за которого я голосовал, был Рузвельт на выборах в сорок четвертом, когда я был за морем. До этого я был слишком молод, чтобы голосовать. В сорок восьмом я не смог определиться между Трумэном и Уоллесом, так что вообще не голосовал.

– Ты чуть было не проголосовал за Джорджа Уоллеса? – Казалось, Эми немного шокирована. – Это на тебя не похоже.

Джек почувствовал себя ужасно старым.

– За Генри Уоллеса, Эми. За Генри Уоллеса.

– Ой, извини.

– И чтобы все прояснить окончательно, то упомянутый мной Рузвельт – это Франклин, а не Тедди.

– Это-то я знала! – Она ухмыльнулась. – Как прошла твоя встреча с Хирамом? Или лучше не спрашивать?

Джек покачал головой.

– Очень странно. Не знаю, как ее понимать. – Он посмотрел на нее. – С Уорчестером все в порядке? Я подумал, не болен ли он. Выглядел он нездоровым.

– Э-э…

– У него на шее громадная язва. Я где-то читал, что язвы могут быть симптомом СПИДа.

Эми изумленно захлопала глазами:

– У Хирама?!

Джек пожал плечами:

– Я с ним не знаком, Эми. Единственное, что я понял, – это то, что я его на самом деле не интересую.

– Ну что ж. – Она чуть улыбнулась. – Наверное, это значит, что вы нормально поладили.

– По крайней мере, он больше не преподносил мне десятицентовики.

– Это радует. – Она наклонила голову к плечу и посмотрела на него искоса. – Я сегодня встретила знаменитость. Джоша Дэвидсона. Ты с ним знаком?

– Актера? Что он здесь делает?

– Его дочь в числе наших делегатов. Он здесь как наблюдатель. Я подумала, что вы с ним знакомы: вы ведь оба актеры и все такое.

– Есть и такие актеры, с которыми я не знаком. Честно.

– Он ужасно обаятельный. Очень приятный.

Джек улыбнулся:

– Похоже, у тебя появился несколько более старый… соблазн.

Эми рассмеялась:

– Ну-ну! Может, если бы он сбрил бороду…

– Сомневаюсь. Борода – это один из его фирменных знаков.

Один из телефонов Джека зазвонил. Он посмотрел на батарею аппаратов у себя на столе, пытаясь определить, какой именно его вызывает. Эми встала.

– Мне пора, Джек. Наверное, это Дэнни Логан.

– Угу.

«Процедурная тактика, – подумал Джек. – Чудесно!» Зазвонил еще один телефон. Джек прошел к столу и поднял трубку. Оттуда раздался гудок. Похоже, день будет отвратительный.

11.00

С гнусавым воплем ярости Маки сорвал с покрытой мелкой сыпью стены календарь. На нем между широко раздвинутых женских ног его одобрения – которого, конечно, не последует – ожидали большие и малые губы в обрамлении темных волос и оливковой кожи, а робкая улыбка пуэрториканки парила где-то на заднем плане. Маки выпустил силу в кончики пальцев и провел ими по фотографии. Кусочки женщины разлетелись во все стороны вихрем разноцветных обрывков. Он почувствовал себя немного лучше.

Это было почти не хуже настоящей шлюшки.

Но хотя раздражение Маки можно было приглушить, ничто не изменяло его истинной причины: человека, которого он пришел убить, на месте не оказалось. Маки плохо переносил разочарования.

Может, если он подождет здесь еще немного, Проныра Даунс вернется домой. Он лягнул низкий столик из светлой фанеры, купленный в каком-то дешевом магазинчике, и перешел на кухню. Скандальные газеты, программки скачек и номера «Районных фотоновостей» порхали по комнате подбитыми птицами. Стереоприемник с книжного шкафа из ДСП опрыскивал вытертые швы на спине его кожаной куртки попсовыми мелодиями.

Холодильник напоминал автомобиль пятидесятых годов – большой и надутый, с полосками хромированной стали, давно потерявшими свой поддельный блеск. Агрегату не хватало только радиатора. Маки рванул дверцу на себя. Внутри оказались стопка белых картонок с фастфудом, половина покупного сэндвича, похороненного в пленке и с потемневшим, словно старый синяк, мясом, картонка яиц с сорванной крышкой (два яйца было продавлены, словно их спьяну прижали пальцам, доставая их соседей для похмельного омлета), две шестибаночные упаковки пива и одна с незнакомой крем-содой и пластиковые баночки из-под маргарина, наполненные разной разностью, а в основном плесенью. Там же оказалось несколько серых пластиковых футляров, в которых явно хранилась фотопленка. Их Маки открыл и раскрутил, ликующе заливая сомнительным светом единственной голой лампочки, свисающей с потолка геморройной шишкой.

Он закрыл дверцу, подключил руку и резко провел ею по диагонали. Толстый металл разошелся, рассыпая искры, так что он ощутил приятную вибрацию, которая прошла от его руки до самого члена. Приятнее хорошего металла режется только кожа человека. Он схватился за холодильник и потянул, раскачивая его с силой, неожиданной для столь худосочного кривого тельца, и с приятным грохотом уронил на растрескавшийся линолеум. После этого он перенес свое внимание на шкафы, жавшиеся вокруг мойки, полной грязной заляпанной посуды, от которой исходил мощный фекально-винный запах, такой густой, что хоть ложкой черпай.

Шкафчики были покрыты слоями эмали. Хотя в последний раз их перекрашивали когда-то в незапамятные времена, от них все равно исходил запах краски, смешивающийся с многолетним сигаретным дымом, пропитавшим шкафчики до, по-видимому, все-таки существующей деревянной основы. Эта вонь вполне успешно соревновалась с разлагающейся органикой в мойке. Внутри он обнаружил шестнадцать упаковок чипсов, две банки фасоли (одна из них вскрытая, поставленная обратно и забытая после какого-то давнего приступа жора) и коробка глазированных хлопьев. У Тигра Тони вид был больной. От фасоли разило дохлой кошкой.

– Это Рэнди Сен-Клер. Я скоро снова вернусь к вам с мелодиями вашего города на волне сто семь с половиной. Звоните! – говорил радиоприемник, когда Маки вернулся в гостиную. – А пока новости. Сэнди расскажет нам, как делегаты готовятся к долгой и жаркой летней неделе в Атланте, и добавит новые подробности о геноциде в Гватемале. А еще у нее есть известия о зверском убийстве известной в Джокертауне персоны. Сэнди?»

Он нахмурился. Обидно насчет Кристалис. Человек обещал, что когда-нибудь Маки сам ее уделает. И вот теперь ему никогда не узнать, каково прикоснуться к этому прозрачному мясу.

Это была новая причина для досады, и он снова распалился. Он метался по тесной квартирке, круша все, что ему попадалось, то ликуя, то анализируя: «А вот от этого я почувствую себя лучше». Вандализм как индивидуальное лекарственное средство.

Один из углов кровати опирался на стопку учебников: французский, способы фотопечати, полицейские инструкции по допросу. Покрывала не было. На простыне виднелись разноцветные пятна от человеческой жизнедеятельности того сорта, к которой следует прикасаться, только надев латексные перчатки, а никак не голыми руками. Он начал рвать все в клочья.

Покончив с этим, он снова начал злиться на Даунса. Человеку это не понравится, ничуточки.

Ну что ж: Даунса просто не оказалось дома. Человек не может винить в этом Маки: он тут ни при чем. Идет все в…

Он прошел через стену в коридор.

Как раз в эту секунду дверь напротив и чуть наискосок открылась.

– Говорю же: это те китайцы, – произнесла женщина с тем гнусавым подвыванием, из-за которого все ньюйоркцы напоминали Маки больших мясистых насекомых. – Они приторговывают наркотиками, все. Про них говорили в «Шестидесяти минутах». А этот мистер Даунс – он типа журналист-расследователь с миссией. Наверное, подобрался к ним слишком близко, и тонг прислал людей изгадить его квартиру. Там такой шум – их человек десять, не меньше. С кувалдами и бензопилами.

Она протиснулась в коридор, словно речной буксир, – в халате, кричаще-розовых пушистых тапках и с носовым платком, повязанным поверх бигудей. Баржей за ней следовал управляющий домом. Управляющий оказался негром только чуть выше самого Маки, с усами и сединой в волосах, выбивающихся из-под бейсболки с логотипом Международной выставки в Монреале. На нем был серый комбинезон, заляпанный краской. Он рассеянно кивал женщине, что-то ворча себе под нос и перебирая большую связку в поисках ключа от квартиры Даунса. Он Маки не заметил.

А вот женщина Маки заметила. Она завопила.

Он ухмыльнулся. Ничего более приятного ему сегодня еще не говорили.

Смотритель воззрился на него: на темном лице раззявленный рот был бесформенным розовым пятном. Маки почувствовал, как его пальцы самовольно завибрировали. День все-таки не окончательно испорчен!

Джек увидел странные красные пирамиды, похожие на причудливые звукоизолирующие плиты, которыми был увенчан центр «Омни», и направился в ту сторону. Он заблудился в пассаже «Пичтри», пока искал сигареты, и пошел не туда, где проходил съезд.

«Омни-сентер Теда Тернера» был построен из нового типа стали, состав которой был подобран так, чтобы она ржавела. По теории строителей ржавчина должна защищать покрытую ею сталь, и, судя по тому что Джек видел (а за последние тридцать лет Джек успел построить массу самых разных зданий), эта теория оказалась совершенно правильной.

Тем не менее эта штука была чертовски уродливой.

Он подходил к одному из задних входов, ведущих на территорию съезда. Охранник в форме стоял у закрытой двери. Джек кивнул, глядя в лицо охранника под козырьком кепки, а потом попытался пройти мимо него к двери.

– А ну, постой! – Голос охранника был резким. – Куда это ты собрался?

– На съезд.

– Черта с два.

Джек посмотрел на него. На бейджике охранника было написано «Конналли». У него был сломанный нос и христианский крестик, приколотый к воротнику.

«Класс! – подумал Джек. – Наверное, сторонник Барнета». Он отколол от кармана свой бейджик и пропуск на этаж и сунул охраннику под нос.

– Я делегат. Все нормально.

– Через эту дверь никого не пропускать. Никогда. Так мне сказано.

– Я – делегат!

Похоже, Конналли изменил решение.

– Ладно. Покажи удостоверение.

Джек вручил бейджик охраннику. Щурясь, тот всмотрелся в написанное. Когда он поднял голову, у него на лице появилась злобная ухмылка.

– Я бы тебе шестьдесят четыре не дал, – заявил он.

– Я хорошо сохранился.

Охранник взялся за свою рацию.

– Это Конналли. Ситуация три.

Джек замахал руками:

– Какого еще черта?

– Ты арестован, жопа. Выдавал себя за делегата.

– Я и есть делегат!

– Секретная служба сейчас здесь будет. С ними и поговоришь.

Джек уставился на охранника, ощущая прилив отчаяния.

«А ведь сегодня только понедельник!» – вдруг понял он.

12.00

– Дьяволы и предки! Что ты здесь делаешь?

Джек Браун раздраженно посмотрел на Тахиона.

– Иду вон в тот бар. – Его вытянутая рука указала на барную стойку. – Опрокину стопку… или две… или три. А если кто-то попробует меня остановить…

– Ты должен быть на этаже съезда!

– Я как раз пытался пройти на чертов этаж съезда, когда жирнозадый охранник обвинил меня в том, что я выдаю себя за делегата, и меня арестовали. Меня смог выручить только Чарльз Девон. Так что утро у меня выдалось довольно неприятное, Тахион, и я намерен выпить.

– Сторонники Барнета отчаянно борются за делегатов. Тебе надо быть на месте, чтобы обеспечить единство калифорнийской делегации.

– Тахион, ты не забыл: я – глава калифорнийской делегации! Наверное, я с этим справлюсь! – рыкнул Джек, и несколько вечно бдительных репортеров вытянули шеи, чтобы не пропустить ссору. – Господи! Ты получил американское гражданство – когда? Пять или шесть месяцев назад? И ты уже авторитет в области американской политики?

– Все, что я делаю, я делаю хорошо! – чопорно объявил Тахион, однако при этом он попытался спрятать улыбку.

Браун это заметил и неожиданно ухмыльнулся.

– Расслабься, Тахион. Грег Калифорнию не потеряет.

– Со мной хочет поговорить Джесси Джексон, – объявил Тахион с характерной для него резкой сменой темы разговора.

– Пойдешь?

– Не знаю. Вдруг что-то смогу узнать.

– Сомневаюсь. Джесси – игрок опытный. И потом, ты ведь не принимаешь участия в агитационной кампании Хартманна. Объективность прессы и все такое.

Тахион нахмурился:

– А что, по-твоему, ему могло понадобиться?

– Могу предположить, что твоя поддержка.

– У меня нет делегатов и влияния.

– Чушь свинячья. Тахион: эти съезды похожи на большого неуклюжего динозавра. Порой одного тычка в зад достаточно, чтобы зверь двинулся в другом направлении. Если бы ты вдруг переадресовал свою поддержку, многие джокеры последовали бы за тобой. Люди могли бы решить, будто тебе что-то известно. Это могло бы изменить ситуацию в пользу Джексона, а этого-то он и добивается.

– Тогда я не стану с ним встречаться. Положение сейчас и без того шаткое.

– Выпьем?

– Нет, спасибо. Я, наверное, пойду в конференц-центр.

Джек двинулся вверх по лестнице. Тахион вперился взглядом в его широкую спину и мощные плечи, и ему пришло в голову, что часть своей ноши можно было бы переложить именно на эти плечи.

– Джек!

Кажется, какая-то часть его смятения и страха передалась Брауну: тот приостановился на середине пролета, а потом медленно спустился обратно. Положив руки Тахиону на плечи, он нахмурился, глядя на такисианца с высоты своего роста:

– Что такое? Что случилось?

– Как ты думаешь… может ли так быть, чтобы один из кандидатов оказался тузом?

– Что, здесь?

– Ну, конечно, здесь! Не кандидат на должность собачника в Шауни, штат Оклахома! Не дури!

– Извини, ты просто меня ошарашил. А что? Ты что-то узнал?

– Нет, – ответил он небрежно, и в больших голубых глазах великана-туза блеснуло подозрение.

– Это чушь… ахинея. От прессы такого не скроешь. Вспомни Харта.

– Он был неосторожен.

– Послушай, если ты встревожен – проверь их. Тебе это достаточно просто.

– Да, но полученные телепатически сведения не являются доказательством. И к тому же, учитывая обстановку в стране, какая будет реакция, если станет известно, что я применил инопланетные способности разума к возможным кандидатам в президенты?

– Тебе придется спасать свою тощую инопланетную задницу.

– Вот именно. – Тах пожал плечами. – Ладно, неважно. Я просто решил об этом упомянуть… узнать твое мнение…

Его слова оборвались.

– Забудь, Тахи. – Джек чуть встряхнул его. – Ладно?

– Ладно.

– А теперь я все-таки пойду и выпью.

– Не задерживайся! – проорал ему вслед Тах. – А, да иди ты к черту!

– Американский виски. Безо льда. Двойной. Два двойных.

– Крепко досталось сегодня, сэр?

– Крепкое пойло, когда крепко досталось, – отозвался Джек. Он поставил портфель на пол и впервые обратил внимание на то (что с ним вообще происходит?), что миниатюрная блондиночка-официантка, обслуживавшая бар во внутреннем дворике, действительно весьма симпатичная. Он одарил ее голливудской улыбкой, которую отрабатывал перед бесчисленными зеркалами, когда ему было под пятьдесят. – Наверное, тебя тоже заставили работать сверхурочно, – добавил он. – Кстати, зови меня Джеком.

– Сверхурочные – это паршиво, Джек, – согласилась она и направилась обратно, покачивая бедрами так, как не делала этого для остальных своих клиентов.

Джек почувствовал себя чуть получше.

После того как Секретная служба установила его личность, Джек почти все утро сообщал своим делегатам, что если они не будут начеку, то у них отнимут их голоса. А потом еще Тахион пристал к нему из-за того, что он не выполняет своих обязанностей, да к тому же стал пудрить мозги насчет скрытого туза. Да и специалист по дебатам Логан, который должен был встретиться здесь с Джеком, уже опаздывает.

Ему подумалось, что задорного покачивания женской задницы достаточно, чтобы вдохновить мужчину на борьбу. Планеры «Летающие тузы» кружили под стеклянной крышей танцующим аккомпанементом его мыслям.

Официантка принесла ему выпивку. Он поболтал с ней (оказалось, что ее зовут Джолин) и опрокинул первую стопку. Логан все еще не явился. Джолин пришлось отойти к другому клиенту, и Джек дал ей на чай десять долларов, подумав, что в целом ему нравится быть богатым, даже ценой того, что ему четыре года приходилось изображать умные разговоры с шимпанзе на телевидении. Молодой человек в белом смокинге прошел через бар к белому роялю, уселся за него и пробарабанил первые аккорды к «Пианисту». Джек почувствовал, что его голова пытается по-черепашьи вжаться в плечи.

«Мосс Харт, – в отчаянии думал Джек. – Курт Вейль. Джордж и Айра Гершвины. Ричард Роджерс».

Джек и сейчас помнил премьеру «Юг Тихого океана». Может, дать этому типу сто долларов и попросить не играть вообще?

Дальше последовали «Хонки-тонк уимен» и «Нью-Йорк, Нью-Йорк».

«Где ты, нормальный сценарист, когда ты так нужен?» – мысленно сокрушался Джек.

Логана все еще не было. Джек неспешно пил вторую стопку и пристально наблюдал за округлой попой Джолин, расхаживавшей по дальней части бара.

А потом его внимание привлекла другая женская фигура. «Шлюхи справа!» – подумал он по привычке, приобретенной несколько десятков лет назад в лагере Шенанго.

Женщина направлялась прямо к нему.

Тут он заметил на ней значок Барнета. «Шлюха господня», – пришел он к выводу.

И только потом он ее узнал. Это оказалась руководитель избирательной кампании Барнета, что само по себе было достаточно плохо. А существовавшие между ними старые счеты еще сильнее ухудшали ситуацию.

«О боже!»

Рояль выдал первые аккорды «Не плачь по мне, Аргентина». Новая волна воспоминаний накатила на него – в том числе, как год назад в Буэнос-Айресе в него плюнула какая-то перонистка.

Джек встал и с тяжелым сердцем стал готовить свое лицо к новой порции слюней.

– Джек Браун? Вы даже представить себе не можете, как я ждала нашей новой встречи!

«А как же!» – подумал он.

Он понял, что голос у нее звучит иначе. У Блайз был аристократический выговор исконных ньюйоркцев, умерший с Франклином и Элеонорой. И Блайз не выбрала бы алую помаду, которой почему-то так любят пользоваться все сорокалетние женщины, – слишком ярко контрастирующую с бледным лицом и темными волосами.

– Флер ван Ренссэйлер, надо полагать, – сказал Джек. – Не думал, что вы меня помните.

Что было вежливым ответом, однако совершенно нелепым. По мнению некоторых, Джек убил мать Флер, и та наверняка не могла бы об этом забыть, даже если бы захотела.

Лицо с острым подбородком сильно запрокинулось, чтобы его обладательница посмотрела ему прямо в глаза.

– Мне было… сколько? Три или четыре?

– Что-то около того.

– Я помню, как вы играли со мной на полу в доме моего отца.

Джек смотрел на нее с каменным лицом. Она невыносимо все затягивает. Почему бы ей не плюнуть в него или не расцарапать ему морду – и покончить с этим?

– Мне всегда хотелось сказать, как я вами восхищаюсь, – проговорила Флер. – Вы всегда были в числе моих кумиров.

Шок холодным огнем прокатился по жилам Джека. Дело было не в том, что он поверил в искренность этих слов… потрясло его то, что дочь Блайз оказалась столь умелой садисткой.

– Я этого не заслуживаю, – ответил он совершенно честно.

Она улыбнулась. Улыбка была очень теплой. Он заметил, что она стоит совсем рядом, и пах у него заныл при мысли о том, что она может ударить его коленом. Его способность дикой карты убережет его от беды, но от старых рефлексов избавиться трудно.

– Если не считать преподобного Барнета, – сказала Флер, – то вы – самый смелый человек, которого я только знаю. Вы рискнули всем, чтобы разоблачить тузов и… того инопланетянина. Я считаю, что с вами обошлись просто возмутительно. Ведь эти голливудские либералы погубили вашу карьеру!

Мысли Джека ползли с медлительностью ледника. Он ошеломленно понял, что она говорит совершенно искренне. Что-то холодное скользнуло вверх по его спине, словно хищное насекомое.

– Я… удивлен, – сказал он.

– Из-за моей матери? – Она по-прежнему улыбалась, стоя слишком близко. Джеку хотелось бежать со всех ног. – Моя мать была своевольна и упряма. Она бросила моего отца, чтобы развратничать с… той инопланетной тварью. С тем, кто принес нам эпидемию. – Джек понял, что она не может произнести имя Тахиона. – Я не жалею, что была от нее избавлена, – добавила она. – И вам тоже жалеть не о чем.

Джек вспомнил, что так и держит в руках рюмку. Он сделал большой глоток: резкий вкус виски был необходим, чтобы вернуть его смятенные чувства в норму.

– Вас удивляют мои слова? – спросила Флер. – В Библии очень определенно сказано о прелюбодеянии и его последствиях. «Да будут преданы смерти и прелюбодей, и прелюбодейка». Левит, глава двадцатая.

– В Библии также четко сказано насчет первого камня.

Язык у Джека словно опух, так что он удивлялся, как вообще еще может говорить.

Флер кивнула.

– Я рада, что вы можете цитировать Священное писание.

– В детстве я выучил немало стихов Библии. Большую часть по-немецки.

Он сделал еще глоток. «Не плачь по мне, Аргентина» надсадно звенела у него в голове.

– Что меня удивляет, – сказала Флер, – так это то, с кем вы сейчас имеете дело. – Она сделала шаг вперед и дотронулась до его запястья. Джек с трудом не позволил себе содрогнуться. – Сенатор Хартманн ведь стал наследником той клики Рузвельт – Холмс, которая чуть было не уничтожила нашу страну в сороковых годах. Тогда вы спасли нас от этих людей, а теперь снова клюнули на лозунги гуманистов-либералов.

– Я такой, – ему удалось ухмыльнуться, – пропащий.

– Я подумала, что вы могли бы снова спастись.

Ее пальцы скользили по его сильному запястью.

«Вот уж действительно шлюха господня», – подумалось Джеку.

– Мне хотелось поговорить с вами лично. Вот почему я здесь в… – она гулко засмеялась, – в этом сборище нечестивых.

– Всем полезно изредка посещать места, им не подобающие.

Джек смотрел на нее, и к его горлу подступала тошнота. Он понял, что Флер ван Ренссэйлер – самая гадкая сучка из всех, кто ему только встречался в жизни. Включая его третью жену.

– Я подумала, что мы могли бы встретиться. Поговорить о… политике. Поговорить о сенаторе Хартманне и преподобном Барнете.

– Барнет хочет отправить меня в концентрационный лагерь.

– Вас – нет. Вы доказали свой патриотизм. Господь превратил ваше проклятье в благословение.

Во рту у Джека стояла горечь.

– Рад узнать, что я не подлежу божественной облаве. А как насчет всех остальных бедняг, заполучивших дикую карту?

– Мне хотелось бы все вам объяснить. Помочь вернуться на путь истинный. На путь преподобного Барнета и моего отца.

Гнев Джека наконец вырвался на поверхность. Он увидел голову Логана, возвышающегося над толпой делегатов, и понял, что пора уходить.

– Насчет пути Барнета я ничего сказать не могу, – заявил Джек, поднимая с пола свой портфель, – а вот вашего отца я знал довольно хорошо. Он жрал, словно боров у кормушки, а для развлечения трахал негритят в Гарлеме.

Направляясь к Логану, он подумал, что впервые так грубо говорил с женщиной.

Хотя нужно было отдать Флер должное: она была настоящим профессионалом. Улыбка с ее губ не исчезла, хотя, пожалуй, и стала несколько напряженной.

Это немного улучшило его настроение. Дешевая и слабенькая победа лучше, чем никакая.

14.00

– Послушай, Сара, – сказал Чарльз Девон, – что бы между тобой и Грегом ни было во время той поездки, это все в прошлом. Все закончилось. Свыкнись с этим.

Руководитель избирательной кампании Хартманна был чуть резковато красивым моложавым типом: таким, по мнению обывателей, положено быть сенатору. Никто не рисовал себе Хартманна в виде того сутулого нормала, каким он был на самом деле.

Сара почувствовала, что щеки у нее раскалились, словно ложка в микроволновке.

– К дьяволу, Чарльз, речь не о том. Мне нужно поговорить с тобой о том, как ведет себя сенатор.

Он повернулся к ней плечом в безупречно подогнанном по фигуре темно-синем пиджаке:

– Мне больше нечего вам сказать, миз Моргенштерн. Я бы попросил вас больше не донимать сотрудников сенатора. У прессы есть определенные обязанности, о которых я советовал бы вам не забывать.

Он зашагал прочь.

– Чарльз, постой! Это важно!

Ее слова отскочили от его спины и помчались друг за другом древесными зверьками вверх по информационному центру «Мариотта» (она слышала, как какой-то репортер из маргинального издания назвал его «трахеей Гауди»). Делегаты, ошивавшиеся рядом со служебными помещениями, повернулись и уставились на нее: их лица бледными пустыми лунами висели над яркими лентами и значками кампании, и в центре каждой ярко светился квадратик, похожий на табличку в ботаническом саду, определяя, к какому именно подвиду мелкотравчатых лоббистов или прилипал этот экземпляр принадлежит.

Она с досадой дважды ударила себя кулаками по бокам. «Ты срываешься, Сара!»

Словно по команде проектор у нее в голове вывел изображение Андреа, ее старшей сестры, яркое и прекрасное, словно ледяная скульптура. Смеющийся, дразнящий хрустальный голос, глаза, похожие на тающий снег… Крошечная мышка Сара никогда и не мечтала достичь такого совершенства! Андреа, которая мертва уже тридцать лет.

Андреа, убитая человеком, который собирается стать президентом. Который обладает способностью подчинять других своей воле. Как подчинил ее саму.

Конечно, никаких доказательств у нее нет. Видит бог, она много лет отталкивала от себя сначала подозрения, а потом и жуткую уверенность в том, что зверское убийство сестры было не просто результатом странных побуждений умственно отсталого подростка. Сара достаточно не скоро осознала, что именно в этом была причина, по которой она вообще стала журналисткой и по которой ее тянуло в Джокертаун: в глубине души она знала, что там есть что-то еще. И с годами она приобрела репутацию авторитетного репортера по проблемам джокеров и ощутила в джокерских трущобах некое присутствие – скрытое, манипулирующее другими… порочное.

Она попыталась его отыскать. Даже блестящему журналисту-расследователю, даже одержимому одной мыслью расследователю, оказалось нелегко проследить невидимые веревочки безумного кукловода. Однако она не отступала.

Еще до того, как попасть на «Крапленую колоду», она была убеждена в том, что этим кукловодом был Хартманн. Она была уверена в том, что во время поездки найдет окончательные доказательства, чтобы его посадить.

Она их нашла. Ее прошиб холодный пот: она вспомнила, как ее подозрения начали рассыпаться, а потом и вовсе улизнули от нее, словно кусок бревна из-под пальцев тонущей женщины. Она даже начала считать, что любит его, – и все это время какой-то едва слышный внутренний голос кричал: «Нет! Нет! Что со мной происходит?»

Она вспоминала потные прикосновения и его движения внутри нее – и ей хотелось спринцеваться не останавливаясь.

Он управлял ею, как управлял беднягой Роджером в тот день в Цинциннати, когда погибла ее сестра. Он использовал ее, потому что воспринял ее так, как она сама себя воспринимала: как плохую имитацию ее прекрасной ушедшей сестре. По крайней мере это их объединяло: одержимость потерей.

Да уж, она получила доказательства: она до сих пор ощущала в своей психике те места, к которым крепились ниточки кукловода. И порой в моменты их совокупления она слышала среди ласковых слов имя Андреа, и что-то в глубине ее души леденело даже в тот момент, когда ее тело и разум реагировали страстным желанием.

Однако это не могло быть доказательством для тех, кто не имел возможности читать ее мысли.

Сара поймала себя на том, что куда-то идет, – и поняла, что какая-то журналистская тяга ведет ее к Группе 3 – к приемным, расположенным за круговым колодцем эскалатора. В своей лихорадочной потребности найти какие-то факты, которые могли бы убедить постороннего человека, заставить его заглянуть под маску серьезного политика и напускного сострадания ко всем, кого затронула дикая карта, под ту маску, которая скрывала от всех умелого кукловода, она почти не обращала внимания на собственно съезд. Она почувствовала угрызения совести. «Предполагается, что ты занимаешься проблемами диких карт!»

Она почувствовала вспышку гнева, направленного на саму себя: что может быть важнее для джокеров… да и для всех вообще… чем то, что следующим президентом Соединенных Штатов может стать туз-психопат?

Делегаты и журналисты толпой валили из углового конференц-зала «Сидней», разгоряченные и шумные, словно школьники.

– Что тут происходит? – спросила она, адресовав свой вопрос тому, кто оказался чуть выше нее самой.

– Это экстремисты Барнета, – сообщил он ей. – Они раскопали нечто пикантное на Хартманна.

Он буквально вибрировал от радостной злости. На нем были очки и большой значок Дукакиса.

«Неужели то самое!» – изумилась она, уже начиная досадовать из-за того, что кол в сердце чудовища вогнала не ее рука.

– Они добрались до какого-то участника прошлогоднего мирового турне. Оказывается, у Хартманна все это время был роман с какой-то журналисточкой из «Вашингтон пост».

Череда делегатов и политиков, проходивших через номер Грега, казалась нескончаемой. Грег вынужден был признать, что Эми отлично поработала, крайне оперативно связываясь с людьми.

Однако большинство делегатов были рады встретиться с лидирующим кандидатом, и никто из избираемых чиновников не хотел обидеть человека, который, возможно, станет следующим президентом.

Что до самого Грега, то день казался ему бесконечным, и утомление уже начало давать о себе знать. Ему казалось, что он надежно запер Кукольника. Он даже начал надеяться – слабо надеяться – на то, что, возможно, голос у него в голове будет молчать до конца недели. Однако прутья клетки, удерживавшей Кукольника, снова начали истончаться. Он слышал свою способность, которая то умоляла, то угрожала.

«Выпусти меня! Ты должен меня выпустить!»

Он старался игнорировать этот голос, но стал раздражительным, а его улыбка временами больше походила на оскал. Труднее всего ему приходилось с политиками: раньше с небольшой помощью Кукольника он мог бы добиться их согласия, а теперь они могли безнаказанно говорить «нет». Именно в эти моменты Кукольник выл громче всего.

Сенаторы от Огайо, Гленн и Метценбом, явились в назначенное время. Эллен встретила их у двери: Грег менял рубашку в спальне. Грегу слышно было, как Метценбом по своему обыкновению лебезит. «Оказывается, это правда! Будущие мамы и правда светятся!»

Эллен все еще смеялась, когда Грег вошел в гостиную.

– Джон! Говард! – сказал он, кивая им. – Возьмите себе что-нибудь в баре, если хотите. И спасибо вам, что нашли время прийти, несмотря на позднее приглашение. Я стараюсь встретиться с как можно большим числом влиятельных людей, и вы оба была в начале этого списка.

На самом деле ему хотелось сказать: «Выметайтесь. Я устал, перенервничал, и разум мой распадается на две части. Оставьте меня в покое!»

Метценбом вежливо улыбнулся. Гленн с преувеличенным спокойствием бывшего астронавта просто кивнул. Казалось, лицо у него было даже более бесстрастным, чем обычно. Оба выразительно посмотрели на Эллен. Грегу ничего не нужно было говорить: Эллен была достаточно опытна, чтобы понимать такие намеки.

– Ну, предоставлю вам заниматься вашей политикой, – проговорила она. – У меня тоже встреча с делегатами-женщинами. Ты ведь поддерживаешь вопрос о представительстве, правда?

Она снова улыбнулась и попрощалась. Грег проводил ее до двери, а там импульсивно обнял ее и крепко поцеловал.

– Послушай, Эллен, я хочу сказать, как высоко ценю твою сегодняшнюю поддержку, без тебя я… Ну, тот случай утром. Пожалуйста, забудь о нем. Я просто устал, вот и все. Стресс…

Он не в силах был замолчать. Слова рвались на свободу, и он чувствовал, что как никогда близок к жене.

– Я ни за что не причинил бы тебе боли…

Гленн и Метценбом изумленно смотрели на них. Эллен прервала его слова быстрым поцелуем.

– У тебя гости, дорогой, – напомнила она ему со странным взглядом.

Грег виновато улыбнулся. Собственная улыбка показалась ему больше похожей на оскал черепа.

– Да, наверное… Скоро встретимся за ужином. В «Белло Мондо», да?

– В шесть тридцать. Эми обещала позвонить и напомнить тебе. – Эллен молча его обняла. – Я тебя люблю.

Бросив на него еще один внимательный взгляд, она вышла.

Глубоко внизу Кукольник выл, требуя внимания. Грег почувствовал, что на лбу у него выступили капельки пота. Вытерев его тыльной стороной руки, он повернулся к сенаторам.

– В Огайо ко мне очень хорошо относятся, джентльмены, – сказал он, – и во многом благодаря вам. Наверное, вы оба в курсе: мы добиваемся поддержки по Девятой поправке, и Калифорния… – Они не слушали его. Грег замолчал на середине фразы и спросил: – В чем дело?

– У нас проблема посерьезнее, Грег, – сказал Гленн. – Боюсь, что новости плохие. Ходит гадкая история про тебя и Моргенштерн во время той поездки с тузами…

Грег дальше не слушал. «Сара Моргенштерн!» Похоже, его жизнь неумолимо связана с ее собственной. Первой жертвой Кукольника стала тринадцатилетняя Андреа Уитмен, сестра Сары Моргенштерн. В тот момент Грегу было всего одиннадцать. По странному стечению обстоятельств много лет спустя Сара заподозрила, что Грег имеет отношение к гибели Андреа. Чтобы нейтрализовать Сару и удовлетворить потребности Кукольника, год назад он сделал Сару своей марионеткой. Во время поездки диких карт они стали любовниками – максимально осмотрительно.

Грег увидел, как все рушится: выдвижение, президентство, его карьера. То, что произошло с Гэри Хартом, с тем же успехом может произойти и с ним самим.

У него в голове почти во весь голос завопил Кукольник.

Какое-то время она просто бродила.

Когда она вернулась в свой номер в «Хилтоне», лампочка на телефонном аппарате, сообщавшая об оставленных сообщениях, горела, словно индикатор на пульте готового пойти вразнос реактора. Когда она позвонила дежурному, то оказалось, что ее ждет больше тысячи вызовов от Брейдена Даллеса из федерального округа Колумбия. Пока ей об этом говорили, поступил очередной звонок, и ее соединили через коммутатор отеля.

– Это правда? – спросил он.

Она почувствовала, как у нее перехватывает горло. Такое было один раз, когда она попробовала кокаин – еще будучи замужем за адвокатом-яппи Дэвидом Моргенштерном: мышцы грудной клетки просто отказались работать.

– Да.

В дверь ее номера постучали.

17.00

Эми Соренсон встретила Грега и Эллен за ширмой, отделявшей сцену от зала. За тяжелым бархатным занавесом Грег слышал громкие разговоры репортеров. Под красными складками мелькали фотовспышки.

– Все подготовлены, – сказала Эми. – Ваши гости рядом: я приведу их, как только вы войдете. – Она прикоснулась к беспроводному приемнику в ухе и секунду прислушивалась. – Хорошо. Билли Рэй говорит, что все в порядке. Вы готовы?

Грег кивнул. День выдался долгий и трудный: новость из Нью-Йорка, потом общение с Джеком и почти напившимся Дэнни Логаном (Логана в качестве марионетки он определенно довел до крайности) по поводу стратегии относительно калифорнийских голосов, борьба со стремительно распространяющимися слухами относительно его любовной связи, улаживание вопросов с министерством юстиции, подготовка этой пресс-конференции… Он опасался, что из-за стресса Кукольник снова вырвется на свободу, но его способность оставалась где-то глубоко и молчала. Он ощущал только слабые отголоски борьбы.

Но Гимли – если это действительно был Гимли… Его присутствие ощущалось все так же остро. Грег слышал злобный смех карлика и пытался понять (как пытался понять почти весь день), не идет ли дело к нервному срыву. При этой мысли Гимли-голос рванулся вперед.

«Идет, Грегги! – заявил он. – Уж я-то об этом позабочусь!»

Грег глубоко вздохнул и притворился, будто не услышал этого голоса. Он взял руку Эллен, чуть сжал ей пальцы, а потом погладил ее по округлившемуся животу.

– Мы готовы. Начинаем представление, Эми.

Грег растянул губы в улыбке, а Эми открыла занавес. Он стремительно сделал три шага по сцене. Эллен прошла за ним медленнее. Камеры защелкали, словно стая механической саранчи, вспышки прерывисто освещали все вокруг. Заняв свое место, Грег дожидался, чтобы журналисты заняли свои места, просматривая тезисы речи, составленные Тони Кальдероне. А потом он поднял голову.

– Как всегда, официальное заявление у меня короткое, – сказал он, помахав единственным рукописным листком. Это было встречено ожидаемым мимолетным смехом: Грег славился своими экспромтами, уводившими его далеко от подготовленного Тони текста, а большинство репортеров уже давно следили за ходом его кампании. – И для этого есть уважительная причина. Мне действительно практически нечего говорить на этой пресс-конференции. Мне кажется, что чем меньше реагируешь на злобные и беспочвенные слухи, тем лучше. И я знаю, что вы все мне на это скажете: «Не вините нас. У прессы свои обязанности». Надеюсь, вы все рады, что это уже сказано.

Эти слова также вызвали легкий смех – в основном у тех, кого он знал как своих сторонников. Многие остались серьезными и ждали продолжения.

Он сделал паузу, снова взглянув на заметки, составленные Тони, Брауном, Тахионом и им самим. Одновременно, словно человек, постоянно трогающий сломанный зуб, он проверил Кукольника – и, ничего не ощутив, чуть успокоился.

– Мы все знаем, почему вы сюда пришли. Я скажу, что собирался, отвечу на несколько вопросов, если вы захотите, и перейду к другим делам. Я уже видел, как одного кандидата погубило то, что, по сути, было только инсинуациями и совпадениями. Никого не интересовало, действительно ли Гэри Харт что-то сделал. Слухи ему повредили, и доверие к нему было бы подорвано даже в том случае, если бы на самом деле он ничего не делал. Ну, так я не Гэри Харт. Он гораздо красивее. Даже Эллен это признает. – Тут уже все ухмыльнулись, и Грег улыбнулся вместе с ними. Он аккуратно и демонстративно отложил заметки и, опираясь на локти, подался вперед. – Думаю, я могу назвать и другие отличия. «Крапленая колода» не была увеселительной яхтой. Мы были в Берлине, а не на острове Бимини. И Эллен была со мной все это время.

Грег посмотрел на Эллен и кивнул. Она ответила на его улыбку своей.

– Сенатор? – Грег прищурился и сквозь софиты увидел, как Билл Джонсон из «Лос-Анджелес таймс» размахивает своим блокнотом. Грег жестом предложил ему продолжить. Джонсон спросил: – Значит, вы отрицаете, что у вас с Сарой Моргенштерн был роман?

– Я определенно знаком с миз Моргенштерн, и Эллен тоже. Она – друг нашей семьи. У нее свои проблемы, и я не знаю, что она говорила и чего не говорила в последнее время. Но я ничего не позволяю себе, когда жена отвернулась.

Эллен подалась ближе к Грегу и озорно улыбнулась.

– Билл, я ловила Грега на том, что он время от времени глазел на Соколицу, но он был отнюдь не одинок в этом.

Смех. Снова защелкали камеры, и напряженная атмосфера заметно разрядилась. Грег широко улыбнулся, но его улыбка поблекла и застыла: голос Гимли зашептал прямо у его уха:

«Ты ее трахал, Хартманн. Ты заставил ее раздвигать ноги на пяти континентах, а твой жалкий тузик заставлял ее улыбаться и думать, что ей это нравится. Но ей это не нравилось, так ведь? На самом деле – нет. Теперь она о тебе не вспоминает, вообще. Без Кукольника-то!»

Эллен почувствовала, что Грегу нехорошо. Он знал, что его рука, которую она накрыла своей, стала липкой от холодного пота. Она продолжала улыбаться, но в ее взгляде появилась тревога. Он чуть качнул головой и пожал ей пальцы.

«Да твоя женушка – просто профессионал гребаный! Она отлично знает, что делать, да? Улыбается в нужный момент, говорит нужные слова, даже позволила тебе сделать ей ребенка, чтобы на съезде выглядеть трогательно и солидно. Я добьюсь, чтобы твой ручной туз вывалил твои внутренности всем на потеху!»

Прислушиваясь к этому голосу, он помедлил лишнюю секунду. Он услышал, как смех стихает, а настроение меняется. Но поспешил снова захватить аудиторию, отказываясь слушать изрыгаемый Гимли поток обвинений.

– Да, Эллен права: я виноват в том, что поддался влечению. Думаю, среди нас найдется мало таких, кто не поддался бы. Будь это не так, Соколица была бы разочарована. Что до остального – то, боюсь, вас облапошили. Ходят слухи – и только. Впредь я намерен считать, что ответил на этот вопрос, и мы попытаемся сосредоточиться на действительно важных вещах. Если вы хотите сделать из этого историю, проверьте ваши источники. Спросите себя, какими были намерения тех, кто распространял подобную чушь.

– Вы обвиняете Лео Барнета или его сотрудников?

Вопрос пришел откуда-то из задних рядов. Конни Чанг из Эн-би-си.

– Я никаких имен не называю, миз Чанг. Я их не знаю. Мне хотелось бы думать, что такой богобоязненный человек, как преподобный Барнет, не стал бы прибегать к подобной тактике – и я определенно не намерен первым бросить камень. – Новый взрыв смеха. – Но ложь откуда-то пошла: найдите ее источник. Как я заметил, никто из вас не сослался непосредственно на миз Моргенштерн. Я не видел никаких реальных доказательств. По-моему, уже это должно вам что-то сказать.

Он их убедил. Он сумел переломить ситуацию. Однако Грег не испытывал радости. Где-то глубоко он ощутил знакомое шевеление. Кукольник поднимался. Он все еще был глубоко, однако направлялся к поверхности. «Еще день! – подумал он. – Хотя бы один день!»

«Ты даже столько не продержишься, Хартманн. Ты же наркоман! Вот что такое Кукольник: твой наркотик. И вам обоим нужна доза, так ведь? – Гимли хохотнул. – А чтобы ее получить, тебе надо обойти меня. Какая жалость, да?»

Эллен и Эми недоуменно взирали на него. Он застыл в полной неподвижности. Грег виновато пожал плечами и продолжил:

– Несколько минут назад Билл Джонсон обратился ко мне как к сенатору. Я уже год назад оставил этот пост, чтобы участвовать в избирательной кампании, но эта ошибка мне понятна. Билл называет меня сенатором – когда не обзывает как-то еще – уже много лет.

По рядом слушателей пробежали ироничные улыбки.

– Это – привычка, – сообщил им Грег, непринужденно возвращаясь к написанной Тони речи. – Очень легко позволить привычкам управлять нами. Очень легко цепляться за древние предубеждения, туманные взгляды и откровенные сказки. Но мы не можем себе этого позволить – время сейчас не то. До нас доходит слишком много слухов – и мы верим им без всякого основания. Мы приобрели эти привычки очень давно и слушали ложь уже много лет: что джокеры как-то прокляты, что правильно ненавидеть людей – будь они джокерами или нет – за то, что они выглядят или поступают не так, как мы, что люди не могут меняться и что как все сложилось, так и должно быть всегда. Если вы считаете, что мнения и чувства подобны бетону, то вы правы: вы не способны меняться, не можете расти. Но когда мы способны сделать нечто такое, что опровергает такое убеждение, – на мой взгляд, это гораздо важнее, чем сенсационные слухи о супружеской неверности.

Грег посмотрел на Эллен, а она в ответ кивнула. Гимли все еще оставался с ним, и голова у Грега раскалывалась от звуков его голоса, но он моргнул – и продолжил. Ему хотелось поскорее уйти из зала, остаться в номере одному. Он спешил и потому говорил слишком быстро. Сделав над собой усилие, он продолжил уже медленнее:

– Мне приятно сказать, что некоторые вещи, которые мы считаем вечными, все-таки уходят. Я построил всю мою избирательную программу на том, что именно сейчас пора залечить все раны. Мнения меняются. Мы можем обнять тех, кого раньше ненавидели. Вот что важно! Вот что достойно освещения в новостях. Но это тоже не моя история. Я могу понять человека, если пыл заводит его или ее слишком далеко. Я могу понять страстную убежденность, даже когда не могу с ней согласиться. У каждого есть что-то, во что мы глубоко верим, и это хорошо. Все это превращается в проблему только тогда, когда страсть выходит за рамки нормы и превращается в насилие. Существовали организации джокеров, которые порой переходили эту границу.

Грег помахал рукой:

– Эми, приведи их, пожалуйста.

Занавес за сценой раздвинулся – и вперед вышли джокеры. У одного кожа была покрыта мелкими неровными зазубринами, второй был туманным, и сквозь него слабо просвечивал занавес. Репортеры начали тихо переговариваться.

– Скребок и Саван, конечно, не нуждаются в представлении. Их лица неоднократно появлялись на страницах ваших изданий и в ваших передачах в прошлом году, когда их организацию наконец разогнали. – При этих словах Гимли у него в голове засмеялся, и Грег судорожно сглотнул. – Некоторые из ее членов – те, кого сочли мелкой сошкой или безобидными, – были просто оштрафованы и отпущены. Другие – те, которые представлялись по-настоящему опасными, – стали заключенными. Скребок и Саван все это время находились в федеральной тюрьме. Возможно, заслуженно: оба признались в серьезных актах насилия. Тем не менее… я был непосредственной жертвой некоторых их действий, и в течение прошлого года я много беседовал со Скребком и Саваном. Мне представляется, что оба получили непростой и болезненный урок и искренне раскаиваются. Я не изменю своим словам и убеждениям. Я верю в примирение. Нам необходимо прощать, необходимо стремиться понять тех, с кем жизнь обошлась более сурово, чем с нами. Сегодня в соответствии с моей договоренностью с губернатором штата Нью-Йорк Куомо, Министерством юстиции и сенатом Нью-Йорка Скребок и Саван получают условное освобождение.

Грег обнял джокеров за плечи: шершавую кожу Скребка и туманные очертания Савана.

– Это гораздо важнее слухов. Это не обманка, но это и не моя история, а их собственная. Пусть они убедят вас так же, как убедили меня. Поговорите с ними. Задайте им вопросы. Эми, выступи в качестве ведущей…

Как только толпа начала выкрикивать первые вопросы и Скребок шагнул к микрофону, Грег облегченно вздохнул и удалился.

«Ты все понял? – издевательски вопрошал Гимли, пока Грег шел к лифтам. – Ты от меня не избавился. От моей одержимости тебе не сбежать! Я здесь. И я не уйду. Я не прощаю. Никогда и ничего».

Онемевшими пальцами Сара повесила трубку.

Она убежала из номера в слезах, доверившись своей миниатюрности и дару незаметности, которые неоднократно приходили ей на помощь в различные моменты ее карьеры. С их помощью она рассчитывала затеряться в толпе. Поначалу это работало. Однако когда в фойе ее начали вызывать по громкой связи, свора репортеров снова принялась ее загонять, надеясь погрызть кости, с которых вежливое отрицание Хартманна еще не срезало последние кусочки мяса.

«Хартманн сказал правду? Почему в заявлении Барнета названо именно ваше имя? Как вы связаны с кампанией Барнета?» Вопросы делились примерно поровну между попытками заставить ее признаться, что она переспала с Хартманном, и заявить о наличии сговора с фундаменталистами, направленного на подрыв репутации сенатора.

Ее так и подмывало воспользоваться представившимся моментом и объявить: «Да, я спала с Грегом Хартманном и убедилась в том, что он чудовище, скрытый туз, превращающий людей в марионеток». Ей мешала трусость. Или, может быть, то был здравый смысл? Ее разоблачения, которые будут восприняты как голословные утверждения, и без того достаточно экстравагантны, так что нечего превращать их в материал для желтой прессы.

Она отвернулась и сказала:

– Без комментариев.

После этого на нее обрушился помойный поток:

– Что за дерьмо? Публика имеет право знать! Господи, ты же журналистка!

В конце концов официантка в леггинсах и коротенькой черной юбочке взяла ее за локоть и увела сюда, в комнатку менеджера вестибюля отеля «Мариотт».

Трубка легла на место с окончательностью затвора, защелкивающегося за патроном. Кто-то всерьез отнесся к тому, что ей надо сказать.

Звонил Оуэн Рэйфорд из нью-йоркского бюро газеты. Кристалис мертва. Убита. Задействованы способности туза.

«Это сделала марионетка?» Сара в этом сомневалась. Ниточки Хартманна быстро истончались и рвались с увеличением расстояния: она знала это по собственному опыту. Существовали преступные тузы – Дубина, Карнифекс, возможно, Спящий (если он достаточно глубоко ушел в амфетаминовый психоз), – способные на подобное. В том-то и заключалась вся ирония в отношении Хартманна: в его положении он мог творить настоящее зло, практически не прибегая к своей способности туза. Деньги, влияние и власть после пятнадцатого сентября 1946 года не перестали быть заметной силой в жизни человечества.

В ней гнездился страх: он извивался змеей, пылал, словно звезда. С ним пришло ужасающее понимание того, что единственная надежда получить безопасность требует рискнуть всем.

Менеджер и выручившая ее официантка стояли рядом и наблюдали за ней с вежливым любопытством. Она изобразила улыбку и встала.

– Здесь есть черный ход? – спросила она.

18.00

Она смогла нормально включить чертов акустический разветвитель только после таблетки валиума. В ее ноутбуке был встроенный модем, но в отелях не признавали модульные гнезда, предпочитая надежно прикреплять телефоны к стене проводами. Ей пришлось возиться со старомодным внешним модемом, который упрямо требовал, чтобы трубка была положена на аппарат определенным образом.

В конце концов ей все-таки удалось все наладить. А потом она сидела в полутьме, нарушаемой только вечерним светом, пробивающимся сквозь плотные занавески номера, курила и щурилась на экран, пока значок передачи кружился и ее история уходила по проводам, соединявшим ее ноут с компьютерами редакции.

Все излилось из нее одним сладостным потоком: смерть Анди, ее подозрения, мрачное тайное присутствие в Джокертауне, дразнящие улики его существования – и определение его личности во время бунта, сопровождавшего другой съезд демократической партии двенадцать лет назад. А потом ее личное расследование, закончившееся тем, что она сама запуталась в той паутине, которую пыталась отыскать. И, наконец, убийство.

Она написала о том, что два человека постоянно держали руку на пульсе Джокертауна. На самом деле их было трое: третьим был Тахион, в прямом и переносном смысле. Но он ослеплен личной приязнью к Хартманну и теми политическими плюшками, которые бросил ему сенатор: теми грантами, которые позволяют ему вести жизнь, достойную принца (каковым он и является). Сара не пожелала упоминать его имя.

Остальными двумя были она сама и Кристалис. «Хрустальный дворец» был всего лишь ширмой для истинного занятия Кристалис, которое заключалось в перепродаже сведений обо всем, что происходило в Джокертауне. Непосредственные наблюдатели за событиями не сомневались в том, что рано или поздно она размотает все цепочку и обнаружит, что на ее конце находится кобра.

Кобра носила имя Хартманн. И Кристалис дернула за цепочку как раз в тот момент, когда он раздулся от яда и был готов к броску.

«Почему я не была с ней откровенна?» – спросила она себя, пока в сумерках мерцали жидкокристаллические цифры. Для этого было сколько угодно возможностей, и когда между ними возникла настороженная дружба на борту «Крапленой колоды», и в течение следующего года. Однако Кристалис оставалась в каком-то смысле ее соперницей. А Сара не относилась к числу тех женщин, которым легко дается откровенность.

«ЗАГРУЗКА ЗАВЕРШЕНА» объявил ей экран и запищал в знак подтверждения. Она быстро отключила связь и принялась отсоединять модем. На нее снизошло спокойствие, странное и немного пугающее. Спокойствие пострадавшего в катастрофе.

«Я стала мишенью, – подумала она бесстрастно. – Если Кристалис узнала его тайну, он должен предположить, что я тоже знаю». Она сожалела о том, что утром так наседала на сотрудников Хартманна. Он об этом обязательно услышит – и вывод будет неизбежным.

«Ты такая дурочка! – укорила она себя. – Простушка, как и сказал Рикки».

Однако она все-таки не полная идиотка. Сейчас она оказалась в аквариуме с акулами. За свою долгую и успешную карьеру в журналистике она научилась очень многому. Однако всего этого окажется мало, чтобы добраться до суши целой. Наверное, это самое важное, что она сейчас знает.

Она отключила питание ноута и закрыла крышку. Миниатюрный компьютер отправился в сумку, которую можно было повесить на плечо. Она встала.

«Это будет Тахион». Она была в этом уверена. У него должны быть собственные подозрения относительно того, что происходило в Джокертауне все эти годы, как и относительно событий в Сирии и Берлине. Пусть прочитает ее мысли, если не поверит ее словам.

«И потом он считает меня… привлекательной». Даже если он откажется ей верить, у нее будет способ остаться с ним рядом. Она и раньше готова была ему отдаться, когда была уверена, что инцидент с Клецкой приведет ее к Хартманну. Он не лишен привлекательности. Это может оказаться не так уж и плохо.

«Не обманывай себя».

Она ни с кем не сближалась после того турне. И не ощущала потребности. Даже до той связи секс не был в числе ее приоритетов.

А вот выживание – было. По крайней мере до тех пор, пока Андреа не будет отомщена.

Хорошо хоть, что Тахион, похоже, из тех, кто стремится быстренько получить удовольствие и покончить с этим. Никаких затяжных хрипов и стонов и вопросов «А тебе было хорошо?». Она решительно вжала сигарету в логотип «Хилтона», вытисненный на пластмассовой пепельнице. Задержавшись, чтобы нанести немного духов на внутреннюю сторону запястий – туда, где голубые жилки уходили под белую кожу, – она вышла за дверь.

19.00

На съезде объявили перерыв на ужин: заседание должно было возобновиться в девять. Джек оказался в стеклянной кабине лифта с мужчиной, который держал огромную стопку коробок с пиццей из «Домино», и встал, повернувшись лицом к двери: он не выносил высоту. Эта фобия появилась у него после того, как Тахион сорок лет назад сообщил ему, что падение с большой высоты относится к тем немногим вещам, которые могут его убить. Двери лифта раздвинулись, и Джек с облегчением пошел следом за пиццами по коридору, ведущему к штаб-квартире Хартманна. Снизу, из дворика, неслись аккорды «Не плачь по мне, Аргентина». Ему подумалось, что пианист в баре имеет очень узкую специализацию.

Билли Рэй, выпятивший грудь в своей белой форме «Карнифекса», стоял на посту в коридоре. Он пропустил разносчика пиццы, но с ловкостью мастера боевых искусств заступил дорогу попытавшемуся пройти следом Джеку.

– Сенатор тебя вызывал, Браун?

Джек посмотрел на него в упор:

– Не нарывайся. День был тяжелый.

Лицо Рэя, в действительности носившее следы ударов, ответило Джеку ухмылкой.

– У меня просто сердце кровью обливается. Покажи, что в портфеле.

Джек подавил раздражение и открыл «дипломат», продемонстрировав сотовый телефон и компьютерное устройство для набора номеров, которые помогали ему поддерживать связь со своими делегатами и штаб-квартирой Хартманна.

– Покажи удостоверение.

Джек выудил из нагрудного кармана ламинированную карточку.

– Ты настоящий кретин, Рэй.

– Кретин? Это что еще за слово такое? – Исковерканная харя Рэя радостно скалилась на удостоверение Джека. – Самый сильный в мире туз – и пользуется таким словом! Оно больше подошло бы какому-нибудь жалкому трясущемуся хрену. – Он облизнулся, словно смакуя эту мысль. – Золотой Слабак. Это ты.

Джек посмотрел на Рэя и скрестил руки на груди. Билли Рэй нарывался уже год – с момента их встречи на «Крапленой колоде».

– Уйди с дороги, Билли.

Рэй воинственно выставил подбородок.

– И что ты сделаешь, если я не послушаюсь, слабак? – Он усмехнулся. – Продемонстрируй мне, на что ты способен. Просто попробуй.

Секунду Джек утешался, представив себе, как расколет Рэю башку, словно тыкву. Дикая карта Рэя давала ему силу и скорость, а его кун-фу – или что там у него – давало умение, но Джек считал, что все равно смог бы уничтожить его одним ударом. Однако Джек тут же опомнился: он здесь не для этого.

– В настоящий момент моя задача – добиться, чтобы сенатор был избран, и драка с его телохранителем меня к этому не приблизит. А вот когда Грег окажется в Белом доме, обещаю забить тобой полевой гол.

– Ловлю на слове, слабак.

– В любой момент после восьмого ноября.

– Встретимся сразу после полуночи с восьмого на девятое, слабак.

Рэй отступил в сторону, и Джек прошел в штаб-квартиру. Вокруг открытых коробок с пиццей толпились сотрудники кампании. С телемониторов в глухие к средствам массовой информации уши долдонили свое видение ситуации аналитики. Джек выяснил, где находится Дэнни Логан, взял коробку с пиццей и направился туда.

Джек обнаружил его в одиночестве распростертым на кровати в окружении пустых бутылок и мятых листов блокнота, испещренных цифрами.

– Лучше поешь, – предложил Джек, плюхнув коробку с пиццей на широкий живот Логана.

– Ничего не изменишь, – сказал Логан хриплым голосом. – Нам не хватает людей. Мы проиграем слушания по Девять-це.

Джек потер глаза:

– Напомни мне, что это.

– Девять-це – это формула распределения делегатов, которые имели поручение голосовать за кандидатов, выбывших из гонки. По правилу Девять-це делегаты бывших кандидатов распределяются между оставшимися кандидатов пропорционально тому, сколько голосов оставшиеся получили в этих штатах. Другими словами, после того как Гепхардт выбыл, его делегаты, скажем, от Иллинойса, были поделены между Джексоном, Дукакисом и нами в соответствии с процентом проголосовавших.

– Ясно.

– Барнет и несколько старейшин партии требуют отмены Девять-це. Они хотят дать делегатам право голосовать за того, за кого они захотят. Барнет решил, что сможет набрать лишние голоса, а старейшины хотят начать движение за Куомо и Брэдли среди независимых. – Логан пригладил свои редеющие седые волосы. – Мы объявили, что поддержим правило: решили посмотреть, кто за нас, а кто против, и прикинуть, как пойдет вопрос о калифорнийской делегации.

– И мы по Девять-це проигрываем?

Джек потянулся за бутылкой и сделал глоток прямо из горлышка.

– Грег занят звонками. Но так как Дукакис выступил против Девять-це, нам не выиграть. – Он ударил кулаком по матрасу. – Все продолжают спрашивать про ту историю сенатора с журналисткой. Боятся, что нас ждет второе фиаско в духе Харта. Вот в чем кроется сопротивление. Все почуяли кровь Грега.

– А что ты можешь сделать? – спросил Грег.

– Только оттягивать. – Логан шумно рыгнул. – В этой игре масса проволочек.

– А потом?

– А потом Грег начинает составлять речь о выходе из гонки.

Гнев взорвался в Джеке вспышкой молнии. Он взмахнул массивным кулаком:

– Мы же выиграли первичные выборы! У нас голосов больше, чем у всех остальных!

– Вот поэтому-то мы и стали мишенью. А, дерьмо! – Из уголков глаз у Логана покатились слезы. Он смахнул их своей красной лапой. – Грег от меня не отступился, когда я лишился места. Порядочней человека просто нет на свете. Он заслуживает того, чтобы стать президентом! – Его лицо жалко сморщилось. – Но нам не хватает голосов!

Джек смотрел, как Логан начинает рыдать. Коробка с пиццей тряслась на его большом животе. Джек оставил бутылку на тумбочке и ушел из комнаты. Безнадежность завывала в нем холодным ветром.

«Столько трудов! – подумал он. Он вернулся к публичной жизни только ради этой новой надежды. – И все впустую».

В главной комнате штаб-квартиры участники кампании все так же толпились вокруг коробок с пиццей. Джек спросил, где Хартманн. Ему сказали, что сенатор уединился с Девоном и Эми Соренсон и разрабатывает стратегию. Потом они предпримут последний обзвон, пытаясь перетянуть на свою сторону кого-то из независимых суперделегатов. Не зная, чем заняться, Джек взял кусок пиццы и устроился перед экранами.

– Голоса распределятся почти поровну. – Ухо Джека резанул голос Теда Коппеля, обращающегося из почти пустого зала заседаний к равнодушно-циничному Дэвиду Бринкли, сидящему в комментаторской кабинке. – Сторонники Хартманна рассчитывают, что этот вопрос позволит им продемонстрировать свою силу перед решающей схваткой за калифорнийские голоса.

– Разве. Это. Не. Рискованно? – Отрывистая манера Бринкли превращала каждое слово в отдельное предложение.

– Хартманн всегда придерживался рискованных стратегий, Дэвид. Его открытую приверженность либеральным принципам в гонке, где доминируют скользкие медиафигуры, считали рискованной даже его собственные консультанты по стратегиям. Руководитель избирательной кампании Хартманна сказал мне, что даже если сенатор сегодня потеряет Калифорнию, он все равно не снимет пункт о правах джокеров в завтрашних дебатах по платформе.

Бринкли изобразил скупое удивление:

– Ты хочешь сказать мне, Тед. Что в наши дни. Человек способен. Оказаться лидером. Просто публично декларируя. Некий принцип?

Коппель ухмыльнулся:

– Разве я это говорил, Дэвид? Я не хотел создать впечатление, будто кампания Хартманна не рассчитана на средства массовой информации. Я только сказал, что он был последователен в том образе, который демонстрировал избирателям. Столь же последовательными были кампании Лео Барнета и Джесси Джексона – двух других делегатов, которые продвинулись к цели дальше других. Но, как я уже сказал, в любой стратегии есть свои риски. Кампания Уолтера Мондейла восемьдесят четвертого года может послужить уроком любому политику, который осмеливается быть слишком непротиворечивым и откровенным.

– Но давай предположим. Что Хартманн проиграет. Как тогда он сможет. Снова набрать очки?

– Скорее всего, он этого сделать не сможет. – Коппель был явно возбужден. – Если Грегу Хартманну не удастся получить хотя бы небольшое преимущество в вопросе по Девять-це, он может потерять все. Вопрос о Калифорнии может оказаться пустым: он может проиграть прямо сейчас, при голосовании по Девять-це.

«Драма, – подумал Джек. – Все надо драматизировать. Каждое голосование должно стать там самым, важным, решающим. Иначе жадные боги массовой информации будут недовольны, смогут заполнять эфир только своим собственным пустословием».

Джек швырнул недоеденную пиццу в коробку. Пройдя через комнату, он встретил Эми Соренсон, выходящую с совещания. В ее темных глазах читалось отчаяние. Она сказала, что Хартманн взялся за телефон, пытаясь заручиться голосами колеблющихся. Джек решил, что это совершенно безнадежно. Он взял свой портфель, вышел из штаб-квартиры и прошел в номер Логана. Тот отключился у себя на кровати, обнимая бутылку из-под виски, словно женщину.

В углу трещал забытый телевизор. Кронкайт и Рэзер анализировали стратегию Хартманна, приходя к выводу, что на этот раз он, похоже, промахнулся. Они напомнили Джеку двух кинокритиков, уничтожающих новый фильм. «А что, если драмы не будет? – подумал вдруг Джек. – Что, если при голосовании ничего такого не случится, словно это всего лишь мелкий процедурный вопрос? Как все удивятся, если кто-то вдруг возьмет и уничтожит всю драму? Что если кто-то – какое-то медийное божество – возьмет и отменит пробу сил, задуманную Лео Барнетом?»

Джек поймал себя на том, что взирает на собственный портфель.

Он открыл «дипломат», взял телефон и велел памяти крошечного компьютера соединить его с Хирамом Уорчестером.

– Уорчестер? – сказал он. – Это Джек Браун. Я по просьбе Дэнни Логана.

– Логан уже что-то подсчитал? Насколько я могу судить, у нас серьезная проблема.

Джек потянулся к тумбочке и докончил свою бутылку.

– Знаю, – отозвался он. – Вот почему при голосовании Девять-це я прошу тебя подать половину голосов за Барнета.

– Не советую тебе нас продавать, Браун.

– А я и не продаю.

– Это было бы в твоем иудином стиле, так ведь? Быстрый удар в спину, а потом новая работа в средствах массовой информации в качестве благодарности от Лео Барнета.

Джек стиснул кулак. Бутылка у него в руке взорвалась во вспышке золотого света.

– Так ты это сделаешь или нет? – осведомился Джек, глядя, как раздробленное стекло убегает из его руки, словно песок.

– Я хочу обсудить это с Грегом.

– Позвони ему, если хочешь, но он занят. Просто приготовься уменьшить число своих проголосовавших вдвое.

– Не откажешься объяснить мне, что происходит?

– Мы отменяем пробу сил. Если Барнет получит слишком большое преимущество, это ничего не докажет. Это будет означать только одно: мы не приняли вызов. В фильмах нельзя устроить перестрелку, если на улице всего один человек. Зрители просто уйдут из зала. – На том конце линии наступило долгое молчание, а потом Хирам сказал: – Дай мне поговорить с Логаном.

– Он на другом аппарате.

– Почему я должен тебе верить?

Яростный гнев толстяка ударил Джеку в барабанную перепонку.

– Мне некогда спорить. Делай или нет, мне наплевать. Просто приготовься потом отвечать за свое решение.

– Если Грег из-за тебя проиграет…

Джек хохотнул:

– Ты не смотрел Эй-би-си? Если их послушать, то наш кандидат уже признает свое поражение.

Джек прервал звонок и связался со своим помощником, Эмилем Родригесом. Он сообщил Родригесу, что сам в зале не появится, что командовать делегацией предстоит ему самому, но чтобы он вдвое уменьшил число голосов по Девять-це, но скалой стоял против вопроса о представительстве Калифорнии.

А потом он принялся обзванивать глав всех остальных делегаций в порядке убывания числа голосов. К моменту последнего звонка, когда он поговорил с человеком, контролировавшим два хартманновских голоса от Виргинских островов, заседание уже возобновилось.

Дэнни Логан, так и не пришедший в себя на кровати, захрапел. Джек включил телевизор и сел в уголке с логановской бутылкой виски. Атмосфера в зале заседаний была напряженной. Делегаты так и сновали вокруг глав своих делегаций. Оркестр играл… Боже правый!.. «Не плачь по мне, Аргентина!»

Под ложечкой у Джека свился противный узел страха.

Джим Райт, спикер палаты представителей, избранный накануне председателем съезда, призвал депутатов к порядку. Какой-то сенатор от Вайоминга встал и потребовал отмены правила Девять-це. Все войска были построены, дебатов не было.

Джек сделал длинный-предлинный глоток. Начался подсчет голосов. Следующие десять минут Питер Дженнингс, которому помогали его корреспонденты в зале, серьезно вещал о потрясающем поражении Грега Хартманна. Джек слышал, как по коридору топают люди, переходящие туда и обратно. Пару раз в дверь стучали, но оба раза он не отзывался.

А потом Дэвид Бринкли со своей обычной сардонической усмешкой начал вслух подумывать, что у дела какой-то странный запашок. Он с Коппелем и Дженнингсом несколько минут обсуждали происходящее, слушая, как нарастают странные цифры, а потом единодушно решили, что вся конфронтация была одной большой подставой, на которую купились Барнет, Гор и иже с ними.

В дверь снова забарабанили.

– Логан? – это был голос Девона. – Ты там?

Джек не откликнулся.

После того как выводы комментаторов стали известны в зале, там начался настоящий бедлам. Толпы делегатов носились туда и обратно, словно щепки, подхваченные разливом. Джек взялся за телефон и вызвал Эмиля Родригеса.

– Ставь вопрос о Калифорнии. Немедленно.

Противники Хартманна находились в полном смятении. Вся их стратегия развалилась.

Хартманн без труда выиграл вопрос о Калифорнийском представительстве. Сквозь дверь номера стали доноситься торжествующие вопли. Джек открыл дверь Логана, повесил на нее табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» и вышел в коридор.

– Джек! – Эми Соренсон с развевающимися каштановыми волосами бежала к нему через одуревшую от радости толпу. – Ты был там? Это вы с Логаном придумали?

Джек поцеловал ее, совершенно не заботясь о том, видит ли их ее муж.

– Пиццы не осталось? – спросил он. – Я проголодался!

20.00

Группа людей у главного входа в «Мариотт» испуганно прянула в стороны от приземлившегося на тротуар Черепахи. Сползая вниз, Блез пробарабанил пятками по панцирю. Тахион ласково похлопал по панцирю, а потом спустился.

– Черепаха, спасибо тебе за чудесный вечер. При взгляде сверху этот город очень элегантен.

– Всегда пожалуйста, Тахи. – Панцирь поплыл прочь.

– Доктор Тахион!

Инопланетянин обернулся к обладателю этого певучего хорошо поставленного голоса с сильным южным выговором.

– Преподобный Барнет.

Они никогда не встречались, однако узнавание было мгновенным. Они стояли на ступеньках «Мариотта», пожирая друг друга глазами, пытаясь найти ключ друг к другу. Лео Барнет был молодым мужчиной среднего роста, со светлыми волосами, голубыми глазами и ямочкой на подбородке. Лицо было славным, и секунду Тахион не мог отождествить ненавистный образ из своих кошмаров с этим вежливым человеком. А потом он вспомнил безупречные лица своих родных и близких – поголовно бывших безжалостными убийцами – и мимолетное смятение миновало.

– Доктор, вам никто не говорил, что есть вещи, которых на улицах мы не делаем, потому что это тревожит детей и пугает лошадей?

Эти слова были полны шутливости, и приготовившийся к конфронтации Тахион расслабился:

– Преподобный, я нахожусь на Земле дольше, чем вы живете на свете, но, кажется, такого выражения не слышал.

Из окружения Барнета вышла какая-то женщина:

– Обычно это говорят по поводу секса, а уж о нем-то вы все знаете.

Длинные черные волосы, падающие ей на грудь, длинные темные ресницы, трепещущие у алебастровых щек… А под ресницами оказываются глаза – синие, как вечернее небо…

«Нет, карие!»

Реальность сдвинулась, словно кабинка фуникулера, сдернутого с рельса. Дыхание у Таха застряло где-то между диафрагмой и горлом. Он пошатнулся, пытаясь ухватиться за плечо Блеза, а Лео Барнет рванулся, чтобы подхватить его с другой стороны.

– Доктор, что с вами?

– Я увидел призрака, – хрипло пробормотал Тах.

Приступ дурноты прошел, и он посмотрел женщине в глаза.

– Руководитель моей избирательной кампании, Флер ван Ренссэйлер, – сказал Лео, бросая на женщину неуверенный взгляд.

– Знаю, – отозвался Тахион.

– А вы быстро соображаете, доктор.

Если ее первые слова были агрессивными, то теперь в каждом слоге слышался горький сарказм.

– У вас лицо вашей матери… – Пылающий в ее карих глазах гнев заставил его уточнить: – Но у нее глаза были синие.

– Какая у вас необычайная память!

– Я помню каждую черточку лица вашей матери.

– Меня это должно радовать?

– Надеюсь. Я невероятно рад вас видеть. Почти два года мы каждую неделю играли. – Он мягко засмеялся. – Я припоминаю, что вы ужасно любили те ужасные леденцы. У меня потом несколько дней карманы были липкие.

– Вы никогда не были у нас дома! Мой отец этого не допустил бы.

Тах почувствовал, как у него отвисла челюсть.

– Но я же мысленно управлял слугами! Вашей матери так отчаянно хотелось вас видеть…

– Моя мать была проклятой шлюхой. Она бросила мужа и детей ради вас.

– Нет, это неправда. Ваш отец выгнал ее из дома.

– Потому что она прелюбодействовала с вами!

Флер вскинула руку – и от ее пощечины у него мотнулась голова. Он осторожно прикоснулся к пылающей щеке и двинулся было к ней:

– Нет…

Барнет положил руку Тахиону на плечо.

– Доктор, этот разговор явно неприятен и для вас, и для мисс ван Ренссэйлер. Думаю, нам лучше разойтись.

Проповедник протянул руку Флер. Ее губы словно обвисли и как-то потяжелели. Ее окружал ореол сексуальности. Барнет усадил ее в такси, словно спеша от нее избавиться.

– Возможно, у нас еще будет возможность поговорить, доктор. Признаюсь, что мне очень любопытно было бы узнать о верованиях вашего мира. – Лео приостановился, держась за дверцу такси. – Вы христианин, доктор?

– Нет.

– Нам стоит поговорить.

Вся свита унеслась. Тах тупо смотрел вслед такси, в котором уехала Флер.

– Идеала ради объясни, что это было такое?

Такисианское выражение, произнесенное Блезом по-английски со свойственным ему сильным акцентом, еще больше усилило растерянность Тахиона.

Тах прижал к губам сложенные лодочкой пальцы обеих рук.

– Ох, предки! – Он крепко обхватил Блеза за плечи. – Тысяча девятьсот сорок седьмой.

– Да неужели? И что это, блин, значит?

– Следи за словами!

Они двинулись к отелю, и Блез спросил:

– К’иджпапа (k’ijdad), кто эта старая фемина?

– Она не старая… Чуть старше, чем была ее мать, когда я ее потерял. И перестань использовать французский и такисианский в одной и той же фразе. Это меня бесит.

– Рассказывай! – потребовал парнишка.

Тахион быстро посмотрел на лифты – а потом в сторону бара.

– Мне надо выпить.

Пианист барабанил игривый вариант «Дым застилает глаза».

– Бренди! – бросил на ходу официантке инопланетянин.

– Пива. – Под суровым взглядом деда подросток скис. – Колы, – поправился он уныло.

Они сидели молча, пока им не принесли заказ. Тахион отхлебнул большой глоток.

– Это случилось через несколько месяцев после начала эпидемии. Блайз заразилась дикой картой и попала в больницу, где я работал. Более прекрасной женщины я в жизни не видел. По-моему, я полюбил ее с первого взгляда. – Блез картинно закатил глаза. – Это правда! – упрямо сказал Тахион.

– И что случилось?

– Способность Блайз заключалась в поглощении разумов. Арчибальд Холмс завербовал ее в антифашистскую организацию, которую называли «Четыре туза». Другими ее членами был Джек, Эрл Сэндерсон и Дэвид Герштейн. Блайз стала хранилищем для разумов Эйнштейна, Оппенгеймера и еще очень многих людей, включая и меня. Тем временем Джек, Эрл и Дэвид мотались по всему миру, свергая диктаторов, захватывая нацистов и так далее. А в сорок восьмом они попытались решить проблему Китая. Дэвид возглавил переговоры, потому что у него была мощная способность выделять феромоны. Если ты находился рядом, он мог заставить тебя согласиться на что угодно. Мао и Гоминьдан поклялись у него в вечной дружбе. А когда он вместе с остальными уехал из Китая, все, естественно, рухнуло.

Тах поднял палец, требуя новую порцию бренди.

– В этот период к тузам относились с нарастающей подозрительностью. Во многом как сейчас. Китай стал необходимым предлогом. Четырех Тузов арестовали и обвинили в том, что они – коммунисты. Но это был просто предлог. На самом деле их вина была в том, что они были другими, не просто людьми. Нас всех вызвали в комитет по расследованию антиамериканской деятельности. У меня требовали имена всех тузов, которых я лечил. Я отказался их назвать, но тогда…

Тах сделал еще глоток бренди. Почему-то рассказывать эту историю всегда было очень трудно – и легче не становилось.

– Ну же! – поторопил Блез. В его темных глазах горело любопытство.

Лишенным всяких эмоций голосом Тах продолжил:

– Джек стал тем, кого называют «свидетель, дающий показания в пользу выставившей стороны». Он сказал комитетчикам, что Блайз поглотила мой разум, мои воспоминания. Ее вызвали в качестве свидетеля и подвергли жесткому допросу. Из-за того, что Блайз поглотила так много разумов, она стала… уязвимой. Она была на грани того, чтобы открыть имена других тузов. Я не мог этого допустить. Я взял ее под контроль и тем самым разрушил ее разум. Она стала безнадежно безумной, и ее муж отправил ее в сумасшедший дом. В пятьдесят четвертом году она умерла в больнице.

– А кто был ее муж?

– Сенатор от Нью-Йорка. У них было трое детей: Генри-младший, Брэндон и Флер. Я потерял их следы в те годы, пока скитался по Европе.

– И там ты познакомился с Джорджем.

– Да.

– Это все так путано!

– Попробовал бы ты все это прожить!

– Так что это и есть та давняя история, которую ты не желаешь обсуждать, когда я спрашиваю, почему вы с Джеком так часто ссоритесь.

– Да. Много лет я винил Джека в гибели Блайз. А потом я понял, что уничтожил ее я сам. Джек просто стал одним из множества дополнительных факторов: в них входит и то, что мои родственники создали этот вирус, и то, что Арчибальд Холмс ее завербовал, и то, что муж ее отверг, и то, что Джек оказался слабым, и то, что людям свойственна продажность.

Блез шумно втянул колу через соломинку, добирая остатки.

– Знаешь, это и правда жестко.

– Она красивая, правда?

– Флер? – Паренек пожал плечами. – Наверное, да.

– Мне надо с ней встретиться, Блез. Объясниться, поставить все на свои места. Получить от нее прощение.

– А почему тебя это волнует?

– Пылающие небеса, ты посмотри, сколько сейчас времени! Я должен был встретиться с техасской делегацией уже пять минут назад! Иди, закажи ужин в номер, поешь и не влипай в неприятности. Мне надо переодеться.

Когда Тахион вошел в номер, там звонил телефон. Схватив трубку, он услышал шипение междугородной связи. Холодный равнодушный голос оператора осведомился:

– Вы оплатите звонок от мистера Томаса Даунса?

На секунду нахальство репортера лишило Тахиона слов, и он услышал, как где-то далеко Проныра отчаянно тараторит:

– Тахи, ты должен услышать…

– Сэр, ваш звонок еще не принят! – ледяным голосом одернул его оператор.

– Тахи, послушай! Нечто ужа…

– Сэр!

– …помоги мне…

– Сэр, вы оплатите звонок?

– …большая проблема!

Голос Проныры звучал все пронзительнее.

– Нет!

Тахион бросил трубку с такой силой, что телефон протестующе тренькнул. Он начал снимать рубашку, когда раздался новый звонок.

– Звонок за счет адресата…

– НЕТ!!!

Звонки повторялись еще несколько раз. После третьего Тахион перестал брать трубку. Пронзительные трели сверлили ему мозг. Он быстро оделся с присущим ему шиком. Бледно-розовый и лавандовый цвета с серебряным кружевом. Когда он выходил в коридор, телефон все еще звенел. Секунду он колебался. «Помоги мне». Как он может ему помочь? Тах решительно качнул головой и закрыл дверь. Проныра регулярно впутывал его в свои мерзкие репортерские проблемки. В этот раз не выйдет.

«Мне хватает своих проблем».

Спектор не был в этом магазине полтора года – со Дня дикой карты и ослепительной гибели Астронома. Чему, конечно, поспособствовали наемники. Того костюма, который был куплен в тот раз, не хватило и на один день, но в тот день много чего закончило свое существование. Старикан, который там работал, был вроде ничего. Какого черта – ему можно будет подбросить немного денег. Нельзя же остановиться в шикарном отеле, не имея приличной одежды. Он будет бросаться в глаза, как джокер на показе мод.

Стоило ему войти, как он понял, что совершил ошибку. Раньше этот магазин был старый, тусклый и пыльный – как и тот старик, который его держал. Теперь зал перекрасили и провели новое яркое освещение. Тут даже пахло новизной.

Спектор уже повернулся, чтобы уйти, когда его окликнули:

– Эй, проходите, сэр. Если вы ищете отличную одежду по хорошей цене, то вы пришли туда, куда надо. Просто скажите мне… я Боб… имя на вывеске… что вам надо, и я моментально вас обслужу.

Спектор обвел Боба взглядом. Продавец был одет неплохо, хоть одежда и не могла скрыть того, что он скоро станет стариком. А вот взгляд и улыбка у него были жуликоватые. Спектору хотелось поскорее купить одежду и уйти.

– Мне нужны два костюма, темно-серый и светло-серый. Тридцать восьмой, большой рост. Не слишком дорогие.

Боб погладил подбородок и скривился:

– Серый – не ваш цвет. Может, бежевый… Идите сюда. – Он схватил Спектора за локоть и подвел к одному из зеркал. – Подождите секунду.

Спектор осмотрелся и больше никого не увидел. Только они с Бобом.

Боб примчался обратно с бежевым пиджаком. Он повернул Спектора к зеркалу и пристроил пиджак перед ним.

– Что скажете? Отлично, да? И просто даром – за четыреста пятьдесят долларов! Плюс за подгонку, конечно.

– Мне нужны два костюма. Как я сказал. Один светло-серый. Один темно-серый.

Боб вздохнул.

– Да вы посмотрите вокруг! Знаете, сколько народу носят серые костюмы? Если вы хотите выделиться, произвести впечатление, то надо соответственно одеться. Уж поверьте мне.

Спектор его не слушал. Он тяжело дышал и концентрировался. Вспоминал боль. Мучительную агонию собственной смерти.

– Мистер, что с вами?

Спектор повернулся к Бобу и посмотрел ему в глаза. Между ними возникла связь. Боб не мог отвести взгляд, а Спектор не хотел этого делать. Воспоминание о собственной смерти заслонило собой все вокруг. И он одарил им стоящего напротив мужчину. Его внутренности извивались и пылали. Кожа лопалась и расползалась. Мышцы рвались, кости трескались. Спектор мысленно пережил собственную смерть. И Боб тоже ее почувствовал. Спектор содрогнулся, вспомнив, как взорвалось его сердце. Боб ахнул. Ноги у него подкосились, и он упал. Замертво. Как и сам Спектор перед тем, как Тахион вернул его к жизни.

Спектор осмотрелся. Они по-прежнему были одни. Он подхватил Боба под мышки и затащил в одну из примерочных, а потом вернулся в зал и выбрал два серых костюма. Один темный и один светлый.

Завернув их в пленку, он направился к выходу.

– Покупатель всегда прав, Боб. Первое правило бизнеса.

21.00

– Если баллотироваться вместе с Джексоном в качестве вице-президента, то проблема в том, что это может стоить нам избрания. Конечно, я не хочу показаться нетерпимым и все такое.

– Но кажетесь, – прервал его Тахион. Брюс Дженкинс мрачно нахмурился. Так как единственными волосами, которые у него сохранились, были небольшие пучки, торчавшие над крупными красными ушами, казалось, будто кожа на всей его голове вздымается, словно почва во время землетрясения. – Не думаю, что это действительно так, – поспешно добавил Тахион, почувствовав, что такисианской бестактности на политическом съезде не место, – но зачем нам вообще обсуждать третьестепенные кандидатуры, какими бы интересными или харизматичными они ни были? Реально вопрос стоит так: сенатор Хартманн и Лео Барнет.

– Преподобный.

– А?

– Преподобный Барнет. Вы упомянули должность Хартманна. Тогда Лео тоже этого заслуживает.

– Мы наконец переходим к делу, мистер Дженкинс?

– Ага. Техас решительно высказался за преподобного.

– И вы намерены этого придерживаться?

– Если получится. Я не хочу сказать, будто Грег Хартманн – плохая кандидатура. Хорошая. Вот почему я считаю, что связка Барнет и Хартманн имела бы реальные плюсы.

– Исключено.

– Не надо торопиться. Политика похожа на заключение сделок, доктор. Нельзя быть слишком негибким.

– Мистер Дженкинс, если вопрос заключается в том, чтобы в ноябре демократы одержали победу, тогда список с Лео Барнетом во главе будет провальным. Немалое количество народа по-прежнему будет против того, чтобы этой страной управлял религиозный деятель. И кроме того, Барнет – кандидат с узкой платформой.

– Нет, сэр, вы неправы. Вы видите его кандидатом с узкой платформой, потому что зациклились на диких картах, а Лео выражает чаяния множества простых американцев, которых тревожит моральное падение страны.

Они вышли из ресторана «Белло Мондо». Слева слышалось позвякивание приборов о тарелки: это репортеры, прихлебатели и просто менее состоятельные делегаты ужинали в кафетерии «Мариотта». Тахион хмуро посмотрел на растяжки, перекрывавшие застекленный внутренний дворик.

Резкий стук каблучков. Он вздрогнул и развернулся, почувствовав, как холодные пальцы, забравшиеся ему под волосы, легли на затылок. Сара сморщилась от боли в пальцах, которые он поймал и крепко стиснул. Алые пятна пылали у нее на щеках, но румянец казался неестественным на фоне ненормальной белизны кожи.

– Я пришла за заявлением – и узнать, чем могу помочь.

Тахион тряхнул головой:

– Что?

Она чуть отступила, раздувая ноздри.

– Кристалис.

– И что она?

– Мертва.

Ровный голос заставил его покачнуться не хуже, чем пощечина Флер. Он сделал пару быстрых шагов, ища опору. Его рука сомкнулась на остреньком плече Сары.

– Мертва?!

– Вы что, не знали?

– Нет… я… был занят. Весь день.

– Ага. – В ее голосе звучала горечь, а потом она вдруг натянула на бледное лицо маску сочувствия. – Мне жаль, что это я принесла вам такое известие.

Дженкинс осторожно приблизился:

– Доктор, похоже, вы получили дурные новости. Поговорим в другой раз.

Сара сжала предплечье Тахиона обеими руками и потащила к лифтам.

– Вы в шоке. Вы очень бледны. Наверное, вам надо прилечь.

– Мне надо выпить.

Сара мрачно висела у него на руке:

– Разве в номере у вас ничего нет?

Тахион хмуро посмотрел на нее:

– Есть.

– Давайте… давайте пройдем туда. – Бледный язык быстро скользнул по чересчур тонким губам. – Мне… мне надо с вами поговорить.

Из-за стремительного движения лифта к эмоциональному головокружению прибавилось чисто физическое.

– Кристалис. – Он тряхнул головой. – Рассказывайте.

Она изложила все известное быстрыми короткими фразами, не отрывая своих светлых глаз от его лиловых. Казалось, она добивается мысленного контакта, и он усилил свой контроль. Ему совершенно не хотелось знать, что происходит за этим напряженным лицом.

Он прошел с ней в свой номер. Остановился, уставившись в зеркало над баром, едва удерживая в руке бутылку бренди. «Зеркала. Кристалис обожала зеркала. У нее весь будуар был ими заставлен».

Он представил себе череп с неизменной переливающейся спиралью на одной прозрачной щеке. Представил его себе размозженным до кровавой каши. В тишине комнаты громко звякнуло стекло о стекло.

Он повернулся, протягивая рюмку, но Сара исчезла. Услышав скрип кровати, он вошел в комнату и недоуменно воззрился на ее позу. Локти лежат на покрывале. Одна нога закинула на другую. Юбка вздернулась до середины бедра. Она взяла рюмку и кокетливо похлопала по кровати рядом с собой. Чувствуя себя человеком, устраивающимся на скамейке рядом с пауком, он настороженно присел.

– Тайны. – Он вздохнул и отпил бренди. – Наверное, Кристалис в конце концов открыла такую, которая ее убила.

– Да. – Сара напряженно пялилась на дальнюю стену. Через пару секунд она тряхнула головой и положила пальцы ему на руку. Они оказались тяжелыми и безжизненными. – Я понимаю, как вам больно. Вы были так близки!

Он убрал ее пальцы, чуть пожал их и устроил ее руку на покрывале.

– Я бы не стал заходить настолько далеко.

Пальцы поползли обратно и внезапно сжались на мышце его бедра. Она начала растирать ему ногу. Тах бросил на нее нервный взгляд. Вдоль линии ее волос выступили капельки пота, губы сжались в ниточку. Ощутив его взгляд, она улыбнулась, приопустив веки, и надула губы. Тахион залпом допил бренди. Под ее яростным натиском мышцы у него на ноге стало сводить.

– Еще?

Он помахал рюмкой.

– Да, пожалуйста.

Гортанный хрипловатый голос.

Они сидели и молча пили. Тахион почувствовал спазмы в желудке.

– Интересно… Иисусе!

Он ударился о край кровати, соскользнул на пол и вылил остатки бренди себе на ширинку. Сунул мизинец в ухо, стирая влагу, оставленную неожиданным вторжением Сариного языка. Ощущение было такое, будто кто-то сунул ему в ухо ватную палочку, намазанную вазелином.

Она свесилась с кровати, устремив на него лихорадочно горящие глаза, и хрипло воскликнула:

– Я тебя хочу! Хочу!

Это напоминало удар граблями. Она навалилась на него: костлявые колени и локти, кости таза упирались ему в грудину, в пах, в бедра. Они несколько мгновений извивались на полу, и Сара осыпала неумелыми поцелуями все части его тела, какие ей попадались. Тахион отшвырнул ее и проковылял к противоположному концу кровати.

– Какого черта ты творишь?

У него на глаза выступили слезы стыда и ярости.

– Я хочу заняться с тобой любовью.

– Если это шутка, то она дьявольски дурного пошиба! Или, наоборот, она великолепна, если ты предпочитаешь жестокий такисианский юмор.

– О чем ты бормочешь? – заорала она, отбрасывая волосы с лица.

– Я импотент! Импотент! ИМПОТЕНТ!

– До сих пор?

В ее словах было искреннее изумление, лишившее его остатков самоконтроля.

– Да, чтоб тебя!.. А теперь убирайся. Просто выметайся отсюда!

С покрытыми багровыми пятнами щеками Сара бросилась ему на грудь, отчаянно сцепив руки у него на спине.

– Нет, пожалуйста! Я не могу от тебя уйти. Я следующая на очереди, понимаешь? Только ты можешь меня спасти.

– Ты с ума сошла? От чего я могу тебя спасти?

– От Хартманна! От Хартманна!!! Он убил Анди, убил Кристалис и теперь захочет убить и меня!

– Я не намерен больше это слушать.

– Он чудовище, зверь! Монстр!

– Год назад ты трахалась с ним до потери рассудка.

Она хрипло дышала.

– Он меня заставил.

– Хватит! Что за чушь! Ты сумасшедшая. – Тах рывками двинулся через гостиную, таща Сару, словно упрямого жеребенка. Распахнул дверь. – Вон, вон, вон, вон!

Она метнулась от него, шлепнулась на кровать и свернулась там в клубок, прижимая к груди подушку.

– Нет, нет! Ты меня не заставишь. Я не уйду. Ты должен мне помочь! – выла она. Он подхватил ее на руки и снова заковылял к двери. – Прочти меня! Заберись мне в голову! – прошипела она, вцепляясь ему в воротник.

– Да я ни за что не притронусь к той выгребной яме, которую ты называешь своим разумом!

Рассвирепев, она прошлась ногтями по его лицу.

– КОГДА Я УМРУ, ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ!

– Я уже жалею.

Тах захлопнул дверь, с отвращением отряхнул пиджак и пошел к бару. Схватив бутылку коньяка, он присосался к горлышку. Крепкий алкоголь обжег ему горло, заставив отплевываться. Проведя ладонью по лицу, он взвизгнул: коньяк попал в царапины, оставленные ее ногтями.

«Помоги мне».

«Ты не хочешь верить. Когда я умру, ты пожалеешь».

Бутылка разбилась о дальнюю стену.

– МНЕ НАДОЕЛО ЖАЛЕТЬ!

23.00

Спектор зачесал волосы наверх и принялся обрезать концы ножницами. Прямые коричневые пряди падали в грязную раковину. Стрижка получалась почти профессиональная. Он подрабатывал стрижкой, когда учился в старших классах, и освоил это дело очень неплохо. Взяв растрескавшееся ручное зеркало, он проверил, ровно ли срезал волосы на шее сзади.

– Недурно, старина, – сказал он сам себе.

Взяв немного лосьона, он втер его в покрасневшую верхнюю губу. Без усов и длинных волос он казался на много лет моложе – почти таким же, каким был в колледже. Только полные боли глаза изменились навсегда. Когда он вымоет голову и высушит волосы феном, то станет неузнаваемым для всех, с кем встречался после того, как стал Несущим Гибель. Не считая Тахиона. Тот его узнает, несмотря ни на что.

Мысль о щуплом инопланетянине перевела его от привычной угрюмости в неутолимую ярость. Если он выполнит этот заказ, то причинит Тахиону боль. Он кивнул зеркалу и перешел в гостиную. Обстановка здесь оказалась лучше, чем в его джокертаунской квартире. Стены были серо-зелеными, мебель – из красного или какого-то еще темного дерева. Он даже изредка убирал вещи. Он перебрался обратно в район Тинек после того, как его потрепал Спящий. Если учесть, какой ад начался вскоре после этого, это решение было удачным. Он плюхнулся на черный футон и потянулся за пультом от телевизора. Его рейс будет только завтра в десять. Собрать вещи можно будет утром. Он включил Эй-би-си. Телевизор затрещал, оживая, и на экране возник Тед Коппель.

– … мало что известно об этой женщине с прозрачной кожей, которая решила создать собственное царство в центре нью-йоркского Джокертауна. – Брови Коппель хмурил даже сильнее обычного. – Хотя полиция почти ничего не говорит об этом очевидном убийстве, оно, по-видимому, было просто зверским. Есть вероятность того, что в нем участвовал туз, обладающий неестественной физической силой. Прежде чем мы поделимся с вами теми немногими сведениями, которые у нас имеются об этой женщине по имени Кристалис, вот что заявила Анжела Эллис, капитан джокертаунского отделения полиции.

На экране возникло изображение унылого конференц-зала. Низенькая женщина с темными волосами и зелеными глазами встала перед гроздью микрофонов. Она откашлялась, помолчала и прижала ладони к кафедре.

– Женщина, известная как Кристалис, была найдена этим утром мертвой в своем кабинете. Если вскрытие покажет, что имело место убийство, то наше отделение, естественно, проведет тщательное расследование. На данный момент мы больше ничего сказать не можем.

Репортеры мгновенно принялись выкрикивать вопросы. Эллис подняла руку.

– Это все. Мы будем вас информировать по мере поступления новых данных.

Спектор потянулся за бутылкой виски, которую всегда держал рядом с футоном. Отвинтив крышку, он сделал несколько глотков.

– Дерьмо!

Эта сука его никогда не интересовала, но ее смерть почему-то вызвала у него тревогу. В воздухе и без того пахло кровью и смертью, и хотя обычно это его вполне устраивало, он нутром чуял, что выполнение заказа окажется для него опасным. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Деньги от «Сумеречных кулаков» почти закончились, и ему нужен большой куш. Это предложение само на него свалилось, и он его не упустит.

Еще несколько глотков виски и привычное бормотание Коппеля помогли ему расслабиться. Он задремал с мыслью о том, какая в Атланте будет погода.

Тахион скорчился у барной стойки, зацепившись ногами за перекладины высокой хромированной табуретки. Свет, отраженный от подвешенных рюмок, усиливал его головную боль, но у него не было сил, чтобы отвернуться.

Зеркала. Зеркала «Дома смеха», разлетающиеся осколками, когда похитители явились за Ангеллик. Череп, отражающийся под сотнями разных углов, когда он поднимался в будуар Кристалис на верхнем этаже «Хрустального дворца». Невидимые губы, подкрашенные бледно-розовой помадой, переливающаяся спираль на прозрачной щеке, голубые глаза, зловеще плавающие в костяных глазницах.

Ему не хотелось даже считать, сколько лет он пил в обоих этих барах. Теперь «Дом смеха» закрылся – после того как год назад умер Дес.

Что станет с дворцом?

От пьяного сожаления о своих потерях у Тахиона на глазах выступили слезы.

– Эй, приятель, – предложил ему жизнерадостный бармен, – еще одну?

– Конечно. Почему бы и нет. – Бармен поставил перед ним очередную рюмку бренди. Тахион высоко ее поднял. – За ушедших и скорбных мертвецов.

Тах выпил рюмку, нацарапал на чеке свой гостиничный номер и соскользнул с барной табуретки. Несмотря на поздний час, в вестибюле все еще царило оживление, но он не увидел ни одного знакомого лица. Тахион подумал, не позвонить ли Джеку, однако ему хотелось пить и говорить о Кристалис, а мощный туз с ней знаком не был.

Бесцельно бродя по гостинице, он оказался на этаже, где поселились сторонники Барнета. Из-за дверей доносились негромкие голоса. Он устремил пристальный взгляд на одну из дверей, усилием воли призывая Флер. Это не подействовало. Его молчаливое рассматривание номера привлекло внимание дежурного агента Секретной службы. Тах заметил его приближение и поплелся обратно к лифтам.

Вернувшись к себе в номер, он воззрился на взлохмаченную голову Блеза. Сотрясаясь от рыданий, он опустился на колени у кровати и заключил спящего парнишку в объятия.

«Все всегда меня покидают. Все, кого я люблю, от меня уходят. Я так тебя люблю! Никогда меня не покидай!»

Глава 2

19 июля 1988 г., вторник

8.00

Накануне ночью Тахион был настолько пьян и расстроен, что не заметил, что на телефонном аппарате горит огонек оставленного сообщения. Теперь, дойдя до такого состояния, когда взгляд начал фокусироваться, а голова стала меньше напоминать какой-то враждебный вырост на плечах, Тах пил алка-зельцер и слушал далекие гудки.

– Клиника имени Блайз ван Ренссэйлер.

– Это Тахион. Позовите мне Финна.

– Эй, док, похоже, вы уже узнали.

– Да.

– Тут просто хаос. Вчера миссию Барнета забросали бутылками с зажигательной смесью, а на Чатем-сквер началась стихийная демонстрация. Я весь день пытался с вами связаться.

– Я очень поздно вернулся в номер.

– Я ассистировал на вскрытии. Хотите знать подробности?

Тахион со вздохом ответил:

– Наверное, должен.

Финн изложил результаты. В качестве фона Тах слышал резкий четырехтактный перестук: кентавр ростом с пони нервно пританцовывал на копытцах. Врач-джокер заключил свой доклад словами:

– Хоронить определенно придется в закрытом гробу.

– Черт, похороны! Когда они?

– Завтра утром, в одиннадцать.

– Я обязательно буду.

– А как дела в ваших краях?

– Непонятно. Я даже не знаю, сколько сейчас у нас делегатов. – Он посмотрел на часы. – Слушай, мне пора. Увидимся завтра.

Схватив шляпу, Тахион приостановился у двери ванной и, перекрикивая шум воды, бросил:

– Я пошел на завтрак с Джеком. Встреть меня в десять тридцать, и мы сходим в «Омни». Изволь явиться.

Ответа не последовало. Блез либо что-то замышлял, либо дулся. Оба варианта не радовали.

– Миз Моргенштерн. – Брейден Даллес был моложе нее, но он включил свой начальственный голос: властный рокот, напоминавший поездку на машине по щебенке в холодный зимний день: тут были и морозное потрескивание, и регулярный скрип. – Вы поставили нашу газету в очень сложное положение.

Она передвинулась на кровати, крепче притянув скомканную подушку к груди. На ней была теплая ночная рубашка из синей фланели. Она всегда так делала в отелях: зимой уменьшала обогрев, летом запускала кондиционер на полную мощность – и куталась. Ей нравилась та изоляция, которую обеспечивали одеяла.

Она с трудом подняла и опустила ресницы. Обычно она была жаворонком, но прошлым вечером, посте того как Тахион ее выставил – вот подонок! – она окончательно растерялась. Не зная, что делать, она рискнула вернуться к себе в номер и погрузилась в сон клинической депрессии. Она бросила взгляд на часы, стоявшие на тумбочке. Восемь утра. Если бы Даллес ее не разбудил, она могла проспать до полудня.

Не дождавшись от нее никакой реакции, Брейден продолжил:

– Нас всех тревожит то, что в последнее время вы объявили личную вендетту одному из основных кандидатов на выдвижение в президенты.

Горечь прорвалась, словно волдырь:

– Вы хотите сказать, вашему любимчику.

– Наша газета, как столичное издание, следует традиции осознания своей ответственности. В настоящий момент сенатор Хартманн очевидно является самым подготовленным кандидатом.

– Вы считаете, что настоящий момент требует отдать Белый дом тузу-психопату? Господи, Ронни Рейган всего лишь раз в два года вторгался в очередную страну, где нам нечего было делать. Этот человек… эта тварь… питается человеческими страданиями, Брейден!

Наступило мучительное молчание. Она живо представила себе выражение его молодого аристократического лица: втянутые ноздри, не соответствующие его возрасту глубокие морщины, окружающие его губы и расходящиеся от уголков глаз. Он намеренно культивировал такое выражение лица, поскольку это придавало ему солидности. Как будто в святая святых «Вашингтон пост» он почувствовал запашок собачьего дерьма.

– Нам представляется, что ваша… одержимость… не делает чести ни вам как журналистке, ни нам как газете. Ваше последнее сообщение, если удостоить его этого именования, было просто неправдоподобным. Даже если бы мы были склонны принять к печати столь дикую смесь беспочвенных обвинений и намеков, наш юридический отдел не разрешил бы нам ее опубликовать. А эта попытка Лео Барнета очернить сенатора Хартманна… Право, Сара, как вы могли позволить связать свое имя с этим, откровенно говоря, постыдным предприятием?

– Люди Барнета у меня разрешения не спрашивали, Брейден. Богом клянусь: я ничего об этом не знала.

Она вцепилась в телефонную трубку, словно только это помогало ей не свалиться. Она ощущалась у щеки холодным талисманом.

– Вы сказали мне, что эти обвинения – правда. Тем не менее уже через несколько часов сенатор Хартманн выступил с опровержением, которое мы считаем весьма убедительным.

«Потому что вам этого хочется». Она попыталась представить себе, как «Пост» принимает такое небрежное отрицание сомнительного поступка от какого-то из политиков, которых они не превозносили бы до небес. От Никсона, Робертсона или даже Буша… Да они преследовали бы его до самого края земли!

Однако она не в состоянии была говорить. Когда ей нужно было заставить собеседника раскрыться, она умела его по-журналистски заболтать. Однако когда она пыталась выразить нечто такое, что было по-настоящему важным для нее самой, слова неизменно ей изменяли.

– И, наконец, миз Моргенштерн, мы очень озабочены тем, что вы не выказали никакого намерения вернуться в Нью-Йорк. Вы – признанный авторитет по Джокертауну. Нас крайне тревожит то, что вы отказываетесь интересоваться убийством – в котором, позволю себе добавить, были задействованы способности туза – одной из наиболее заметных личностей этой общины. Которая, как я понимаю, была вашим личным другом. Казалось бы, ваше расследование находится там.

– Мое расследование находится здесь, Брейден. Это важнее убийства в Джокертауне. Это касается всех: вас, меня, тузов, джокеров, населения Уганды, всего мира! У президента столько власти, так много…

Она остановилась прежде, чем сорвется и рухнет. Вот почему она всегда предпочитала письменную речь: когда ты говоришь, слова частенько выходят из-под контроля. Она перевела дыхание.

– И потом, Брейден, убийца Кристалис находится здесь. Разве ты не прочел мою статью?

– Вы хотите сказать, что сенатор Хартманн лично забил миз Джори до смерти?

– Нет. Черт, Брейден, не тупите! Он это устроил, он использовал своего туза, использовал свое положение… Какая, к дьяволу, разница? Он все равно виновен – точно так же, как крестный отец мафии, отдавший приказ об устранении человека.

Даллес вздохнул.

– Я искренне сожалею, что дело дошло до этого. Распад вашей личности серьезно снизил ваш профессионализм. В связи с этим мы считаем, что продолжение вашей связи с нашей газетой не отвечает ни вашим интересам, ни нашим.

– Вы меня увольняете? – Ее голос взлетел к потолку. – Так и скажите, Брейден. Будьте мужиком и скажите прямо!

– Я сказал то, что было необходимо, миз Моргенштерн. От себя лично я выскажу надежду, что вы в ближайшее время начнете лечиться. Вы слишком талантливы, чтобы все потерять из-за болезненного пристрастия.

– Пристрастия?!

Она едва смогла произнести это слово.

– Болезненное пристрастие к страху. К адреналину, к восторгу от того, что вы – центральная фигура в огромной, темной и пугающей тайне. Пагубные привычки – болезнь восьмидесятых, Сара. Прощайте.

Она услышала щелчок – и молчание прерванной связи. Ей представились руки Брейдена Даллеса, уже доведенные до бело-розового блеска, умывающие себя прямо в воздухе.

Она отшвырнула телефон к стене и встала с кровати, чтобы одеться. Она чувствовала себя разбитой фарфоровой куклой. Казалось, достаточно одного движения, одного неловкого вдоха – и она осколками осыплется на ковер.

9.00

Тах с почти стыдливым удовольствием отметил, что даже в присутствии главных величин страны он продолжает интересовать средства массовой информации.

Тонкие намеки, которые они с Джеком делали накануне, принесли свои плоды. Репортеры толкались и сновали туда-сюда, проверяли работу микрофонов и камер. Джек великолепно срежиссировал все мероприятие, выбрав столик у невысокой стенки, отделявший кафе от собственно внутреннего дворика. Какой-то ассистент включил прожектор, залив светловолосого туза светом. Джек сощурился и притенил глаза ладонью.

– Тяжелая ночь? – осведомился Тах, усаживаясь напротив Джека.

Он говорил очень негромко, чтобы избежать пенопластовых фаллосов, которые уже наставляли на них репортеры.

– Просто поздняя. Решали вопрос по правилу Девять-це, регулирующему распределение делегатов, предварительно обязавшихся…

– Джек, избавь меня от скучных подробностей. Мы выиграли?

– Да, благодаря мне. И поэтому смогли отстоять калифорнийскую делегацию. – Джек сделал глоток кофе и закурил. – Ты знаешь, как мы сыграем эту сцену?

– Нет.

– Чудесно! – кисло отметил он.

Тахион чуть улыбнулся.

– А что, если я просто обогну столик и крепко тебя облобызаю?

– Я тебя убью.

Тах тоже притенил глаза рукой и обвел взглядом толпу, отметив присутствие Брокау и Дональдсона. Соколица, которая неизменно умела эффектно обставить свое появление, слетела вниз с десятого этажа. Взмахи огромных крыльев разворошили листочки меню и испортили тщательно уложенные прически.

Тах мысленно связался с ней.

«Доброе утро, милая. Готова нам подыгрывать?»

«Всегда готова, милый мой Тахи».

– Мистер Браун, Доктор! Разве не странно видеть вас вместе за завтраком? – громко вопросила Соколица.

– Почему это? – бесстрастно поинтересовался Тахион.

Сэм Дональдсон принял подачу и выпалил в своей отрывистой манере:

– Ваша взаимная антипатия всем известна. В интервью, которое вы в семьдесят втором году дали журналу «Тайм», вы назвали Джека Брауна величайшим предателем за всю историю Америки.

Джек напрягся и с силой затушил свой «Кэмел». Тахион на секунду пожалел своего собеседника из-за того, что ему предстоит перенести.

– Мистер Дональдсон, вы могли бы заметить, что это интервью было дано шестнадцать лет назад. Люди меняются. Они учатся прощать.

– Значит, вы простили мистеру Брауну пятидесятый год?

– Да.

– А вы, мистер Браун? – выкрикнул свой вопрос Бакли из «Нью-Йорк таймс».

– Мне нечего прощать. У меня есть только сожаления. То, что произошло в пятидесятом, было фарсом. Я вижу, что он начинает повторяться, – и я здесь для того, чтобы высказать предостережение. У нас с доктором Тахионом не только общее прошлое. Нас объединяет наше восхищение Грегом Хартманном.

– Ваше примирение устроил сенатор?

– Только с помощью собственного примера, – ответил Тах. – Это он стоял за мировым турне ВОЗ для проверки того, как живут дикие карты по всему миру. Сенатор очень убедительно говорил о примирении и исцелении старых ран. – Тах посмотрел на Джека. – Наверное, мы оба приняли этот урок серьезно.

– И у нас есть еще нечто общее, – добавил Джек. – Я – дикая карта. Одна из первых. Доктор Тахион уже сорок два года работает с жертвами этого вируса.

Это было приятным преувеличением, но Тах не стал ничего уточнять. Иначе всплыл бы тот факт, что в течение тринадцати лет, с пятидесятого по шестьдесят третий год, Тахион был бесполезным алкашом, бродившим по улицам и сточным канавам Европы и Джокертауна. А причиной его падения и депортации были те самые злополучные слушания КРААД и предательство Джека.

– …и нам не нравится то, что происходит в стране. Ненависть вернулась – и нас это пугает.

Тахион заставил себя вынырнуть из воспоминаний.

– Значит, вы обвиняете преподобного Барнета в разжигании пламени ненависти и нетерпимости? – спросил серьезный молодой человек из Си-би-эс.

– Я считаю, что Лео Барнет руководствуется принципами – такими, какими он их видит. Но то же самое делал в Сирии Нур аль-Алла, и в этой злосчастной стране я видел, как ни в чем не повинных джокеров побивали камнями на улицах. Неужели мы хотим перенести такие страдания в нашу страну? – Тах покачал головой. – Не думаю. Грег Хартманн…

– Тайный туз и убийца, – раздался из толпы пронзительный голос.

Люди отпрянули в стороны: отражающееся на узком лице Сары безумие отталкивало. Тахион привстал.

– Вот дерьмо! – проворчал Джек.

– Что вы станете делать, доктор Тахион? Он один из ваших. Один из пасынков дьявола. Только вы можете его остановить!

Слова Сары становились невнятными из-за слез.

– Сделай что-нибудь! Возьми ее под контроль! Предприми что-то! – прошептал Джек.

«И только ухудшить и без того отвратительную ситуацию?» – с горечью ответил он тузу телепатически.

Толпа репортеров развернулась к женщине, словно свора почуявших кровь гончих. Она побледнела и попятилась.

– Мисс Моргенштерн! На каких… А у вас… Улики… «Пост…»

Крики становились все громче. Для перенапряженных нервов Тахиона они словно обрели физическую форму – превратились в волну, готовую вот-вот обрушиться на хрупкую фигурку.

Сара стремительно развернулась и исчезла в толпе заинтересованных зевак. Тахион посмотрел на жадные любопытные лица репортеров – и склонил голову. Им придется что-то скормить.

«Матерь моей матери, простите меня!» – вознес он молитву – и отдал Сару на растерзание.

– Эта несчастная девушка плохо переносит стрессы! – объявил он ясным и громким голосом. – Вчерашние разоблачения относительно нее и сенатора Хартманна…

– Значит, между ними была связь? – тут же спросил Дональдсон.

– Нет. Девочка влюбилась в сенатора и не смогла вынести его упорных отказов. Думаю, она разрывается между любовью к нему и желанием отомстить. Вы помните, как говорится: «Нет ничего страшнее отвергнутой женщины».

– Точно, – вставил Джек.

– Я пытался заинтересовать эту молодую леди собой, но она была одержима сенатором. Печально, – закончил Тахион.

«Но не так печально, как то, что я только что с ней сделал».

– Кто вы такой? – пронзительно вопросила Сара.

Мужчина, державший ее за руку, не ответил. Или, возможно, в хаосе из вопросов и ярости, обрушившимся на них, словно цунами, ее слова просто потонули.

Однако что-то в его поведении говорило о том, что он ее игнорирует.

Первыми, конечно, появились малозаметные охранники: они надвигались на нее в своих темных костюмах-тройках, бормоча что-то в ларингофоны. Она стояла, бросая вызов, прямая и одинокая, в своей коричнево-зеленой юбке и белой блузке с длинными рукавами, подняв подбородок над жабо, которое было гораздо более скромным, чем у Тахиона. Она не обращала никакого внимания на шум. Она вывалила правду на ковер, словно кучку дерьма, которая теперь блестела и воняла под жаркими лампами телевизионщиков, и это дерьмо нельзя было не заметить или спрятать. Теперь она готова принять последствия своего шага.

Ее схватили за запястье. Она повернулась, готовясь направить пинок в габардиновый пах. Вместо мощного юного громилы рядом оказался невысокий, седой, лысеющий мужчина, с брюшком, вздымающимся под футболкой с Микки-Маусом. Овчарки были еще далеко.

Теперь седой тянул ее к боковой двери со скромной, но неудержимой властностью речного буксира. Охранники завязли в водоворотах делегатов и репортеров, забрасывающих друг друга вопросами. Последний взгляд в сторону кафе показал ей Джека Брауна: тот смотрел ей вслед с выражением недоумевающего разобиженного младенца. Рядом с ним Тахион озирался с неврастеническим отчаянием, словно худосочный щеголь восемнадцатого века, у которого камердинер пукнул в гардеробной.

Ее спаситель – кто бы он ни был – протащил ее по коридору мимо каких-то нелюбопытных людей, а потом свернул в боковой служебный коридор. Воспользовавшись инерцией их движения, он развернул ее и прижал спиной к стене. Свора репортеров пронеслась по коридору, взяв ложный след.

– Действуешь неправильно, – сказал незнакомец.

Он походил на ворчливого дядюшку из тех, какие бывают только в телесериалах. И у него был акцент… русский?

Сара не выдержала. Все было слишком странно. Она вырвала у него руку: прикосновение пугало ее даже сильнее, чем другие возможные последствия.

Он надвинулся на нее.

– Нет! Послушай. Ты в серьезной опасности.

«Скажи мне что-то новенькое!» Она проскользнула мимо него и бросилась бежать. При этом с нее слетела туфелька на каблуке, и она ударилась об стену, прижимая к ней руки в попытку устоять на ногах, отчаянно пытаясь избавиться от второй туфли.

– Дурочка! – заорал ей вслед мужчина. – Правда может тебя убить!

Туфля наконец слетела, ударившись о противоположную стену. Она побежала.

10.00

Грегу казалось, что ночью он вообще не спал. В шесть позвонила Эми, чтобы сообщить о расписании на утро и напомнить, что в семь часов он встречается за завтраком в «Помпано» с Эндрю Янгом. В семь сорок пять он уже совещался с Тахионом, Брауном и другими влиятельными лоббистами и делегатами относительно программного пункта по правам джокеров и партийной платформы. В восемь десять возникли небольшие затруднения с делегацией от Огайо, которые назначили Грега любимым сыночком, поскольку он родился в их штате, и сочли себя достойными получить к нему привилегированный доступ. В восемь тридцать состоялась беседа с Тедом Кеннеди и Джимми Картером относительно завтрашних номинационных речей. Эми и Джон Вертен уединились с ним, чтобы утрясти расписание на остальную часть утра, а потом Грег быстро переговорил с Тони Кальдероне о том, как идет работа над речью, в которой он выразит согласие стать кандидатом от демократической партии.

Примерно в половине десятого к нему ворвался Тахион, жаловавшийся на то, что Сара Моргенштерн в конце концов зашла слишком далеко. Он сообщил Грегу о ее демарше в кафе.

– Она совершенно не в себе! – кипел инопланетянин. – Паранойя, мания преследования. С ней надо что-то делать.

Грег был с этим согласен – Тахион даже не догадывался насколько. Она стала непредсказуемой и опасной, а он не смел воспользоваться Кукольником, чтобы ее обезвредить. Слишком велика была опасность вмешательства Гимли. При тех проблемах, которые доставлял ему Кукольник в последние несколько недель, он рисковать не мог. Публичный скандал все погубит.

Вскоре после десяти он наконец смог на несколько минут уйти к себе в номер. Эллен там не было: она встречалась с делегатами и агитировала за него. В их номере царила благословенная пустота. В виски стучалась головная боль – и у нее был голос Гимли.

«А чего волноваться из-за Моргенштерн? Она, конечно, психованная баба, но не такая серьезная проблема, как я, правда? Ты с ней справился бы, если бы посмел выпустить Кукольника. Ты его еще не чувствуешь, Грегги? Не слышишь, как он воет, требуя очередной дозы? Я слышу. И ты тоже услышишь, очень скоро».

– Заткнись, твою мать!

Он не заметил, что произнес это вслух, пока к нему не вернулось слабое эхо собственного голоса.

Гимли захохотал.

«Ну, конечно. Я немного помолчу. В конце концов, я ведь уже добился, что ты сам с собой разговариваешь. Только помни: я все еще здесь, все еще жду. Но ты об этом вряд ли забудешь, правда? Не сможешь!»

Голос исчез, оставив Грега со стоном сжимать голову. «Проблемы надо решать по очереди, – сказал он себе. – Сначала Сара». Он взял себя в руки, снял с телефона трубку и набрал номер. Раздалось негромкое шипение междугородной связи, а потом сигнал соединения.

– Хартманн в восемьдесят восьмом, – проговорил голос с сильным гарлемским говором. – Нью-йоркский офис, говорит Мэтт Уилхейм.

– Мех, как дела на севере?

На том конце трубки засмеялись. Грег знал, что Уилхейм – известный в Джокертауне также как Мех – предпочитал свое джокерское прозвище.

– Сенатор, рад вас слышать. Должен был бы догадаться, что по этой линии звоните вы. Все идет гладко, хоть и притормаживает. Ждем официального объявления о том, что вас выдвинули, и тогда резко ускоримся. Как Атланта?

– Жарко и влажно. И в зале ужасно тепло, насколько я понимаю.

– Сильное сопротивление по платформе, – отозвался Мех. Грег представил себе его хмурое львиное лицо. – Я этого ожидал.

– Боюсь, что да. Но мы не отступим.

– Держитесь, сенатор. А чем вам может помочь Мех?

– Я бы хотел, чтобы ты сделал несколько телефонных звонков. Я мог бы и сам позвонить, но у меня через несколько минут встреча, а Эми с Джоном заняты платформой. Может, ты или кто-то из твоих сотрудников придете мне на помощь?

– Безусловно. Говорите.

– Отлично. Во-первых, свяжись с офисом Куомо: обязательно передай ему благодарность за вчерашнюю помощь со Скребком и Саваном и выясни, когда именно он рассчитывает завтра быть в Атланте. Мне надо знать, что он запланировал, и позаботиться, чтобы кто-то из наших людей встретил его в аэропорту. А потом позвони в нашу штаб-квартиру в Олбани: пусть оттуда подтвердят мое бронирование на первую неделю августа: Эми говорит, что ей никто не отзванивался. А еще мне надо, чтобы ты позвонил и позаботился, чтобы к понедельнику квартира в Нью-Йорке была готова к приезду Эллен. Там будет еще информация, но с ней тебе позвонит Джон.

– Понял, сенатор. Что-то еще?

Грег закрыл глаза и откинулся на мягкую спинку дивана.

– Еще одно. Сделай еще один звонок. – Он назвал номер, который заучил перед тем, как уезжать из Нью-Йорка. – Там будет только автоответчик, – предупредил он Меха. – Не беспокойся. Просто наговори короткое сообщение. Скажи, чтобы как можно скорее купили билет в Атланту. Там будут знать, что это значит.

– Купить билет как можно скорее. Нет проблем. Это все?

– Все. Спасибо, Мех. Скоро увидимся.

– Просто дай нам, джокерам, такую платформу, которую мы сможем занять.

– Сделаем все возможное. Береги себя. Передай привет твоим помощникам. Без них мы ничего не смогли бы добиться.

Грег бережно вернул трубку на место.

Дело сделано. Маки прилетит. Грегу не хотелось вызывать этого неуравновешенного туза в Атланту, но теперь необходимо действовать. Маки уже должен был разобраться с Даунсом. Пусть теперь позаботится о Саре.

И откуда-то из глубины сардонический голос вопросил: «А как же я? Что насчет меня?»

– Агент КГБ присутствует на съезде демократической партии? – Рикки Барнс тряхнул своей аккуратно подстриженной головой. – Все и так считают, что ты в сговоре с Барнетом, но, может, тебе стоит подумать о работе на Робертсона? Звучит похоже на то, что могли бы придумать его люди вместе с воскрешением мертвецов и точными сведениями о том, где в Калькутте удерживают заложников с рейса 737.

– Не смешно, Рикки.

Она села на край его тщательно заправленной кровати, методично разрывая на кусочки бумажный носовой платок. Пожалуй, Рикки стал первым, кто мог дразнить ее, не причиняя настоящей боли.

– Ну… Сначала ты устроила скандальчик во время романтического пира Таха и Джека. Потом, по твоим словам, тебя из той каши, которую ты заварила, вытащил какой-то тип в футболке с Микки-Маусом. Ты когда-нибудь слышала про агентов КГБ в футболках с Микки-Маусом?

– А что носят агенты КГБ, Рикки?

– Мятые костюмы и контрафактные «Ролексы». Я же встречал людей из КГБ, Сара. И ты тоже.

Она швырнула на пол разорванный платок.

– Ну, а кто это тогда был?

– Кто-то гораздо более благоразумный, чем ты, милая.

Она втянула ноги на кровать, скрестила их и положила голову на руки. Рикки наблюдал за ней от стола, на котором был включен его допотопный ноут. На нем был темно-коричневый полосатый жилет, светло-розовая рубашка и коричневый галстук-бабочка. Длинное лицо и крупные лошадиные зубы напомнили ей беднягу Ронни, помощника Грега, который упорно осуждал связь своего босса с Сарой. Люди из «Фракции Красной Армии» казнили его, когда похитили Хартманна в Берлине. Она считала Хартманна виновным в его гибели.

Однако Рикки походил на злополучного помощника Хартманна только внешне. Рикки ее одобрял. Неизменно. Порой, как она подозревала, даже чересчур.

– Ты считаешь, что я сумасшедшая? – спросила она.

– Черт, конечно! Подумай, что было бы, будь ты права, Рози. – Рози было ласковым прозвищем, которое он ей дал, утверждая, что она похожа на Розанну Аркетт. – Встала и перед Богом и людьми назвала сенатора тузом-убийцей! Ты можешь представить себе более действенный способ натравить его на себя, если это действительно так?

– Насчет Хартманна я серьезно. Все шарахаются от меня, как от прокаженной, из-за того что я не считаю Грега реинкарнацией Авраама Линкольна.

Рикки хлопнул себя по губе и начал тереть подбородок. В свободное время он неплохо играл на рояле, и руки у него были подходящие: узкие, изящные, с длинными тонкими пальцами.

– Должен признаться, что мне это кажется типа невероятным. Вся эта история насчет управления разумом и прочего – как он мог столько лет это скрывать? – Она начала мрачнеть, но он поспешно поднял руку с расставленными пальцами. – Постой-постой! Ты отличный репортер, прекрасный человек. Я считаю, что твои статьи помогли людям понять джокеров лучше, чем все позерство и разрекламированные акции сенатора Грега. Брат Малькольм прекрасно знал, что значит рука помощи. Я сознаю, что ты не просто все выдумала. Но все же… все же… Я знаю, что ты все еще остро ощущаешь потерю сестры. Это не могло повлиять на твои суждения?

Она уронила лицо между руками, словно пытаясь удержать свою голову за почти белые волосы.

– В детстве, – сказала она, – когда я делала что-то забавное или умное, я чувствовала, что мои родители думают: «Ах, если бы это была Анди!» Понимаешь? А когда я была непослушной или неуклюжей, то «Анди была бы не такая». То есть они никаких гадостей не говорили – вслух. Просто у меня вроде как была дикая карта, ядовитый дар, который помогал мне понять, что они думают на самом деле.

Тут она заплакала: слезы потекли так, словно кто-то ткнул шилом ей в глаза и попал в громадный резервуар горя. Рикки моментально оказался рядом с ней на кровати, прижал к натренированной теннисом груди и принялся гладить ее по голове своими великолепными пальцами, не обращая внимания на то, что тушь смывалась с ее ресниц и расплывалась на щегольской рубашке большими уродливыми пятнами.

– Сара-Рози, все хорошо, малышка. Мы все уладим. Все будет в порядке. У тебя все нормально, моя хорошая, все будет отлично…

Она цеплялась за него, словно детеныш опоссума, ради исключения наслаждаясь близостью к другому человеку, слушая, как он бормочет слова утешения, не пытаясь избавиться от его объятий.

«Надеюсь, он не попробует зайти слишком далеко», – подумала она.

Пассажиры в аэропорту Ла-Гуардиа старались далеко обходить худого молодого человека в вытертой черной куртке. И дело было не только в густом запахе застарелого пота, который распространялся от его редко видящих воду одежды и тела. Маки был так возбужден полученным вызовом, что не в состоянии был сдерживаться: участки его тела то и дело начинали вибрировать. Неслышные ухом колебания нервировали окружающих.

Он посмотрел на телемониторы рядом с выходом «Истерн эрлайнз». Серые буквы и цифры еще раз подтвердили, что его рейс вылетает вовремя. На самом деле самолет уже был виден через поляризованные стекла: толстый, белый и блестящий на июльском солнце, словно сопля. Конверт с билетом и посадочным талоном начал расплываться у него в руке: Маки не хотел с ним расставаться даже для того, чтобы положить в карман.

Кристалис мертва, Проныра исчез – но ему предстоит убить еще более приятную жертву. Женщину. Человек рассказал Маки про нее. Она занималась этим с Человеком во время того турне.

Они расстались, а она психанула и может попытаться что-то сделать Человеку – его Человеку! Он рвался отправиться ее искать, как только об этом услышал, хорошенько распалиться и порезать ее и смотреть, как течет ее кровь, но Человек сказал «нет». Жди моей команды.

Команда пришла полчаса назад в виде кодового звонка на контакт в Бауэри.

Он был рад, что в самолетах не разрешается курить. Он ненавидел курильщиков: для него они были не лучше джокеров. Он уже один раз летал на самолете – когда перебрался сюда из Германии, чтобы быть рядом с Человеком.

Он поднес проездные документы к лицу, открыл и начал листать. Ему едва удавалось разобрать красный шрифт, и не только из-за того, что буквы смазались. Полученное им в Германии образование никак нельзя было назвать хорошим. Он так толком и не научился читать, хоть и выучился говорить по-английски. От матери. От этой шлюхи.

Билет ждал его на стойке «Истерн»: ему выдали его, как только он туда обратился. Служащая за стойкой его боялась. Он это чувствовал. Толстая черная сука. Она решила, что он джокер.

Это было видно по ее тупому телячьему взгляду. Его все принимали за джокера. Особенно женщины.

Наверное, именно из-за этого Человек говорил так странно. Его преследует та тетка. Бабы – они такие. Бабы – это дерьмо. Он вспомнил мать. Жирная шлюха, лакавшая коньяк. Горлышко бутылки у нее во рту в его воображении превратилось в толстый ниггерский член. Он посмотрел, как член ездит туда-сюда, облизнул губы.

Его мать трахала ниггеров. Она трахала любого, у кого были наличные – в Гамбургском районе Санкт-Паули. Рипербанштрассе. Там, где он вырос. Кто-то из них ее обрюхатил. Когда она напивалась и колотила Маки, то говорила, что его отец – дезертир, солдат, ехавший в Стокгольм из Вьетнама. А на самом деле его отец был генералом. Он это точно знал.

Страшнее Маки Мессера никого нет. Его отец не мог быть ничтожеством, так ведь?

Мать его бросила. Натюрлих. Бабы всегда так делают. Заставляют себя полюбить, чтобы сделать вам больно. Хотят, чтобы ты сунул в них свою штуку, чтобы забрать ее у тебя. Откусить. Он попытался представить себе, как мать откусывает огромный черный хер, но эта картина растворилась в слезах, которые потекли у него по лицу и закапали с подбородка на ворот футболки с «Токинг Хедз».

Его мать умерла. Он снова ее оплакивает.

«Начинается посадка на рейс 377 «Истерн эрлайнз» на Роли-Дарем и Атланту для пассажиров рядов с первого по пятнадцатый», – сообщил ему потолок. Он вытер слезы, высморкался в пальцы и влился в поток пассажиров. Он летит туда, где он нужен, – и доволен.

Спектор выпрямился в тесном туалете самолета и сполоснул лицо водой. Его подташнивало, кожа была холодной. Он пошел в туалет в надежде проблеваться, но ничего не получилось. Он так разнервничался, что даже помочиться не смог.

В дверь нетерпеливо постучали.

– Сейчас выйду, – сказал Спектор, вытирая мокрое лицо рукавом.

Новый стук. На этот раз более громкий. Спектор со вздохом открыл дверь.

За ней оказался горбатый джокер в футболке с «Токинг Хедз». Он протолкался мимо Спектора и закрыл дверь. Глаза у уродца были мертвячьи – даже похуже, чем у Спектора.

– И тебя туда же, козявка.

Хватаясь за спинки сидений, Спектор вернулся на свое место, не дожидаясь ответа.

Он летел впервые. Самолет оказался неожиданно маленьким и трясся из-за того, что первый пилот назвал «небольшой турбулентностью». Спектор уже прикончил две бутылочки виски и попросил стюардессу принести еще пару. Вот только она так к нему и не подошла. Он сидел между парнем, который пилотировал вертолет во Вьетнаме, и каким-то репортером. Репортер возился со своим ноутбуком, а вот бывший пилот с момента посадки болтал не замолкая.

– Видишь ту рыжую бабу? – Спектор проследил взглядом за указующим пальцем до женщины, сидевшей через несколько рядов от них и смотревшей на них. Ее помада и обтягивающее трикотажное платье были ярко-малиновыми. Глаза у нее были зеленые и густо накрашенные. Она демонстративно облизывала губы. – Она меня хочет. Я знаю. Сильно хочет. Никогда не трахал бабу в самолете?

– Нет.

Спектор стучал пустыми бутылочками, зажатыми в потной ладони.

Бывший пилот откинулся на сиденье, стряхнул с лацкана нитку и втянул живот.

– Но суетиться не надо. – Он посмотрел в иллюминатор и толкнул Спектора локтем. – Видишь на крыле черные точки? Там клепки расшатываются. Господи, ненавижу летать в этих гробах. Как-то видел, как вот такой промахнулся мимо полосы в Вашингтоне. Живых не осталось. Если не погибнешь при падении, то сгоришь или задохнешься. Во Вьетнаме и то было безопаснее.

Спектор сунул бутылочки в карман пиджака и повернулся, ища взглядом стюардессу. Ее нигде не было видно. Небось в бизнес-классе ублажает какого-нибудь богатого идиота. Глупо было лететь эконом-классом – но он вырос в небогатой семье и остался пленником полученного воспитания.

– Пора действовать, – объявил бывший пилот.

Он встретился взглядом с рыжей девицей и медленно направился в заднюю часть самолета. Она ответила ему улыбкой, кивнула – и начала хихикать, когда он исчез в туалете.

– Не ведитесь на его разговоры, – проговорил репортер, не поднимая взгляда. Он был чуть старше тридцати, примерно одного со Спектором сложения и уже начал лысеть. – Эти малышки абсолютно надежны.

– Вот как, – откликнулся Спектор, стараясь, чтобы его слова звучали совершенно равнодушно.

– Ага. Он понял, что вы боитесь летать. Наверное, просто решил позабавиться за ваш счет.

Репортер закрыл компьютер и посмотрел на рыженькую.

– Надеюсь, он поанонирует всласть.

Стюардесса, коротко стриженная блондинка в слишком тесной для нее униформе, вручила Спектору пластиковый стаканчик со льдом и еще две мини-бутылочки виски.

– Спасибо, – сказал он, вытаскивая из бумажника некрупную купюру.

Он открыл одну из бутылочек и налил виски быстрее, чем она успела дать сдачу.

– Едете в Атланту на съезд? – спросил репортер.

– Э… нет. – Спектор сделал глоток прохладного виски. – Не особо интересуюсь политикой. У меня другие дела.

– Не интересуетесь политикой? – Репортер покачал головой. – Да ведь этот съезд – самый интересный после нью-йоркского в семьдесят шестом. Будет настоящая свалка. Лично я ставлю на Хартманна.

Он говорил так, словно ему назвали фаворита на скачках.

– Странные вещи случаются. Особенно в политике. – Спектор допил виски и открыл вторую бутылочку. Ощущение теплой пустоты стало приятно распространяться по его животу. – На вашем месте я бы все деньги на него ставить не стал.

Бывший пилот медленно прошагал по проходу, засунув руки глубоко в карманы. Он бросил на рыжую девицу возмущенный взгляд. Самолет тряхнуло – и его бросило на горбуна. На секунду рука джокера словно размазалась – и Спектору показалось, будто из подлокотника брызнули мелкие пылинки. Надо было надеяться, что это начало действовать виски.

– Верняка на свете не бывает, – добавил Спектор.

11.00

Пять телевизоров орали в гостиной многокомнатного номера, в котором команда Хартманна устроила свою штаб-квартиру, и каждый был включен на свой канал. На экране того, который был к Грегу ближе всего, Дэн Разер разглагольствовал с ветераном Уолтером Кронкайтом в специальном выпуске, посвященном съезду. Кронкайт как всегда говорил так, как должен вещать Вседержитель.

– …впечатление, что, несмотря на рекомендацию большинства, Хартманн просто недостаточно силен, чтобы гарантировать принятие пункта о правах джокеров. Говорит ли это о том, что у Хартманна не окажется сил, чтобы победить после того, как делегаты освободятся от своих первоначальных обязательств по голосованию? Не может ли кандидатом от партии стать Барнет, Дукакис, Джексон или такая темная лошадка, как Куомо?

– Уолтер, на съезде абсолютного большинства нет ни у кого. Это было видно по результатам первичных выборов. В Хартманне видят либерала-северянина, которому не победить на Юге, – и, откровенно говоря, его интерес к проблемам джокеров за пределами прибрежных и столичных районов играет против него. Барнета любят на Юге, и он мог бы перехватить голоса у Буша, особенно среди ультраконсерваторов. Однако он слишком консервативен и религиозен для большинства избирателей-демократов. Дукакис – мистер Середняк: против него ничего определенного нет, но и за него – тоже. Джексон обладает харизмой, но неясно, может ли он победить за пределами городов с многочисленным чернокожим населением. Гор, Саймон, Куомо или любая темная лошадка могут надеяться только на тупиковый съезд, который выдвинет компромиссного кандидата. Все это выразилось в жестокой схватке по вопросу политической программы. Конечно…

Грег повернул ручку, оборвав фразу на середине. Остальные приемники продолжали бубнить.

– Разер – полный кретин, – сказал Джон Вертен. – Достаточно правильно выбрать кандидата в вице-президенты – и любая региональная проблема испаряется.

– Да ладно тебе, они все это знают, – бросил ему через комнату Тони Кальдероне. – Это просто для эффекта. Виноваты те, кто писал им сценарий.

Грег устало кивнул, не адресуясь никому в особенности. Кукольник вел себя тихо, Гимли, похоже, пока исчез, а Маки скоро отправится в путь – а может, уже летит. Он чувствовал себя выжатым, равнодушным.

Совещание штаба шло уже час. Пластмассовые стаканчики с остывшим кофе и плавающими в нем окурками стояли повсюду. Кипы бумаги просыпались со стола на пол. Пончики каменели в картонных коробках, сложенных на полу. Помощники Грега сновали в голубоватом от дыма воздухе, и с полдюжины ведущихся одновременно разговоров соревновались с телевизорами.

Эми стремительно ворвалась из коридора.

– Барнет сделал официальное заявление, – объявила она всем, кто к ней повернулся. – В их платформе не просто отказ от пункта о правах джокеров: Барнет лично призывает вернуться к «Закону о диких картах».

Присутствующие разразились изумленными возгласами. Этот всплеск эмоций заставил Грега впервые за этот день ощутить Кукольника.

– Это безумие! – воскликнул Тони. – Неужели он это серьезно?

– Полный идиотизм. Нет ни малейшего шанса, что этот пункт примут, – поддержал его Джон.

Эми пожала плечами:

– Это сделано. Видели бы вы, какой хаос воцарился на этажах делегаций. Девон чуть не рехнулся, пытаясь успокоить наших делегатов.

– Барнета делегаты не интересуют. Он хочет приобрести влияние на тех, кто в съезде не участвует, – сообщил им Грег.

– Сэр?

– Джокеры около «Омни», в Пидмонт-парке. Когда они узнают эту новость, будет взрыв.

Новая пища для его антиджокерской риторики. Кукольник зашевелился при этой мысли, пытаясь подняться на поверхность. Грег затолкал его обратно.

– Он потеряет колеблющихся делегатов. Они сочтут его чересчур воинствующим!

Это снова был Джон.

Грег взмахнул рукой:

– Он – кандидат одного пункта: джокеры. Он одержим.

– Он не в своем уме.

– Это будет говориться только здесь!

По комнате пробежал смешок. Грег решительно встал, поправил галстук и провел пальцами по седеющим волосам.

– Ладно. Все знают, с чего начинать, – сказал он. – Раз Барнет начал давить, нам надо ответить тем же. Беритесь за телефоны. Начните использовать все наше влияние. Нам необходимо выгнать из углов всех нейтралов. Мы все решили, что курс Барнета приведет к эскалации насилия на улицах, не говоря уже о том, какое отсутствие сострадания он демонстрирует. Говорите им, давите на них, убеждайте их. Пусть все наши люди этим занимаются. Эми, попробуй устроить мне встречу с Барнетом: может, на самом деле он стремится к компромиссу. А мне надо связаться с Эллен и узнать, как у нее дела. А потом я посмотрю, не смогу ли я сделать что-нибудь полезное.

В последних словах прозвучало странное ощущение предвкушения – это чувство стало для него неожиданностью. Грег начал гадать, действительно ли Кукольник спрятан настолько глубоко, как ему казалось.

12.00

Спектор прошел в мужской туалет следом за репортером. Во всех переходах аэровокзала были толпы народы, так что тот не должен был заметить за собой слежки. Спектор не знал, как зовут репортера. Когда ему предстояло кого-то убить, он предпочитал, чтобы это оставалось именно так.

Репортер направился в дальнюю часть туалета и зашел в последнюю кабинку. Спектор хладнокровно занял соседнюю и закрыл дверь. Ему было немного стыдно.

Однако этот тип разболтался о том, насколько плотной будет охрана в отеле и скольким людям ему пришлось дать на лапу, чтобы получить там номер. Все эти вещи Спектор не учел. Теперь у него нет времени на то, чтобы составлять новый план. Да и вообще он привык импровизировать.

Спектор услышал, как в соседней кабинке шуршат переворачиваемые страницы журнала, но никаких звуков, свидетельствующих о ходе дела, не было. Он наклонился, убеждаясь, что поблизости нет никого, кто увидел бы, что он сейчас сделает. Все пары ног либо стояли перед зеркалами, либо двигались к выходу. Он глубоко вздохнул и соскользнул с унитаза на спину. Сквозь материю костюма он ощутил холодные влажные плитки пола. Спектор ухватился за металлическую разделительную стенку и протащился под ней.

Репортер сложил журнал и опустил взгляд. Ему удалось несколько раз моргнуть, но потом Спектор зацепил его взгляд. Воспоминания о его смерти свободно хлынули в мозг репортера. Тот уронил журнал и завалился на бок. Из уголка его рта потекла струйка слюны. Брюки мужчины были спущены до щиколоток. Спектор запустил руку ему в карман, извлек бумажник, а потом вернулся в свою кабинку и сел на унитаз. Несколько секунд он выжидал, не раздастся ли какой-нибудь звук, который укажет на то, что его видели. Однако он слышал только постоянные шаги по кафелю, журчанье воды и изредка – шум спуска.

Спектор открыл бумажник. Там оказалось все, что, как ему казалось, могло понадобиться: водительские права, бейджик «пресса» без фотографии, карточка страховки. В отсутствие документов копам будет трудно установить личность этого трупа. Скорее всего они решат, что какой-нибудь ловкач увел бумажник прежде, чем их вызвали. Все шло лучше, чем обычно. Он встал, спустил воду, а потом открыл дверь и прошел к зеркалу. Задирая подбородок, он повертел головой из стороны в сторону. «Умный и крутой», – подумал он. Подмигнув своему отражению, он криво улыбнулся. Если все получится, то он уже завтра улетит обратно в Джерси. А у демократов станет на одного претендента меньше.

Казалось, будто нью-йоркский Джокертаун перевернули вверх тормашками и вывалили на улицы Атланты.

В каждом крупном городе был свой небольшой джокертаун, но подобной демонстрации Атланта никогда не видела. Слепящее солнце палило с безоблачной синевы, обжигая море лозунгов, масок и странно исковерканных тел. Толпа – по оценкам властей, 15 000 человек – прошла маршем от Пидмонт-парка и осадила Колизей. Цепочки полисменов и национальной гвардии смотрели и выжидали.

К середине утра, когда стало ясно, что заявление большинства быстро принято не будет, сразу за «Омни» разожгли огромный костер. Разжигаемые присутствием камер распевающие и скандирующие джокеры швыряли свои маски в огонь. Планер «Летающий туз» скользнул из толпы и оказался в опасной близости от языков пламени. Пенопласт потек, крылья стали темнеть, съеживаться и деформироваться. Какой-то джокер подхватил дымящиеся обломки.

– Эй, тут гребаный «Летающий джокер»! – заорал он.

Остальные джокеры подхватили недобрую шутку. Планеры со всех сторон полетели в костер – или подверглись изменениями над одноразовыми зажигалками.

Полиция Атланты выбрала именно этот неудачный момент для того, чтобы очистить район. Двойная цепь полисменов в шлемах надвинулась на ряды демонстрантов. Джокеры вполне предсказуемо начали ответные действия: полетели камни, какой-то несильный туз разбросал нескольких полисменов – и внезапно началась настоящая свалка. Джокеры, репортеры и зеваки получали удары дубинками без всякого разбора.

Черепаха запоздало явился на потасовку и заорал, требуя порядка. Его телекинез насильственно разъединял еще остававшихся на месте джокеров и полисменов. Около шестидесяти человек были арестованы, и, хотя травмы оказались в основном незначительными, снимки окровавленных голов выглядели впечатляюще.

Настроение демонстрантов, и без того неустойчивое, стало взрывоопасным.

В нескольких кварталах от места проведения съезда джокеры перестроились. Они открыли пожарные гидранты, чтобы спасаться от дневной жары. Полиция неизменно выдвигалась, чтобы их отключить, но прямых столкновений избегала. Противоборствующие стороны обменивались насмешками.

Демонстрация их противников, организованная Ку-клукс-кланом, явилась из центра ближе к полудню, вызвав мелкие стычки между клановцами и джокерами. Клан действовал гораздо более жестко, чем полиция: сообщалось о стрельбе, в местных больницах появились джокеры с огнестрельными ранениями. По толпе стремительно распространялись слухи о том, что два джокера погибли, что полиция не арестовывает членов Ку-клукс-клана, да и вообще провела их через баррикады.

В полдень пришло известие о том, что Лео Барнет призвал к восстановлению Закона о диких картах. Чучело Барнета распяли прямо напротив центра «Омни». Панцирь Черепахи висел над толпой, словно он пас демонстрантов, сохраняя свободное пространство между джокерами и полицией.

– Мне это не нравится, сенатор, – сказал Грегу Билли Рэй, как только они вышли из лимузина рядом с баррикадой. По обе стороны от них шли агенты Секретной службы в костюмах-тройках. Толпа джокеров щетинилась криками и ругательствами. – По-моему, это неудачная мысль.

Грег раздраженно поморщился и, повернувшись к тузу, резко бросил:

– А мне уже стало надоедать, когда мне говорят, что я должен делать!

Этот выговор заставил Рэя сжать губы в тонкую линию. Рэй не успел ничего ответить, когда из рупоров прогремело:

– Сенатор! Эй, вы пришли помочь?

Шум привлек к ним камеры. Грег помахал панцирю Черепахи. Вокруг Черепахи парила целая эскадрилья черепахоподобных «Летающих тузов», напоминая облако электронов вокруг ядра. Среди них оказалось и несколько «Гребаных летающих джокеров».

– Я надеялся, что нам удастся хотя бы сохранить спокойствие. Вижу, что ты делаешь что можешь.

– Ага. Фокусы с планерами. Последнее слово в сдерживании толпы.

Планеры закружились быстрее, петляя по сложным траекториям.

– А ты не мог бы доставить меня в толпу?

– Без проблем. – Планеры посыпались на землю. Панцирь изящно снизился, заложил вираж над баррикадой и развернулся к толпе. Громкоговорители зашипели от прибавляемой громкости. – ЭЙ, УБЕРИТЕ БАРРИКАДУ! ПРОПУСТИТЕ СЕНАТОРА ИЛИ Я САМ ЕМУ ДОРОГУ ПРОЛОЖУ. ДАВАЙТЕ, РЕБЯТА!

Зависнув над самыми головами, Черепаха прошел через баррикады и раздвинул джокеров, словно бульдозер. Грег пошел за ним. Карнифекс, агенты Секретной службы и несколько полисменов потянулись следом. Репортеры и операторы начали толкаться, стараясь занять наиболее выгодную позицию.

Грега узнали сразу же. По обе стороны Черепахи и его сопровождения началось скандирование. «Хартманн! Хартманн!» Грег улыбнулся, протягивая руку, чтобы прикасаться к ладоням, которые подставляли ему стоявшие в передних рядах. «Хартманн! Хартманн!» Он широко улыбался. Пиджак он сбросил, галстук распустил, а на спине у него темнело пятно пота: кандидат за работой. Он знал, что эту сцену покажут во всех вечерних выпусках новостей.

Внутренне он был совсем не так спокоен.

Толпа была переполнена эмоциями. Токи энергии были для него почти видимыми, они пульсировали и давали пики, притягивая Кукольника магнитом. Он чувствовал, как внутреннее давление нарастает, поднимается, увеличивается.

«Выпускай меня! – приказывала его способность. – Дай попробовать!»

«Есть же Гимли, – напомнил он Кукольнику. – Вспомни семьдесят шестой!» Казалось, Грег произнес заклинание призыва: далекий голос Гимли откликнулся: «Я помню семьдесят шестой, Хартманн. Очень хорошо помню. А еще я помню, что вчера случилось с Эллен. Скажи-ка: как тебе понравилось быть гребаной марионеткой? Ну же, давай, выпусти своего дружка. Может, на этот раз я не позволю тебе его остановить. А вот если остановлю, то он, конечно, взбесится. Может, Кукольник снова тобой покомандует. Новостные службы будут в полном восторге».

Кукольник зарычал на Гимли, а Грега под его улыбающейся маской трясло. Кукольник бросался на прутья своей клетки, энергия джокеров буквально клубилась вокруг них. Грегу с огромным трудом удалось захлопнуть двери.

«Хартманн! Хартманн!»

Он улыбался. Он кивал. Он соприкасался пальцами. Соблазн выпустить Кукольника и действовать с ним заодно был почти нестерпимым. В этом Гимли не ошибся: Грегу этого тоже хотелось. Хотелось так, как никогда и ничего прежде.

Черепаха остановился в центре бульвара Интернэшнл неподалеку от куклы, изображавшей Барнета.

– Забирайся, сенатор, – пригласил он.

Панцирь плавно опустился, застыв в тридцати сантиметрах над тротуаром. Грег шагнул вверх. Билли Рэй и агенты встали вокруг Черепахи.

Когда он выпрямился на панцире, его встретили оглушительным ором. Сохранив чувствительность, несмотря на запертого Кукольника, он чуть не упал под волной их объединенного восторга. Грег поскользнулся и пошатнулся, почувствовав, как Черепаха поддержал его почти ласковым толчком.

– Иисусе, сенатор, извините. Я не подумал…

Грег стоял на панцире. Лица джокеров были обращены к нему, прижаты к телекинетическому барьеру Черепахи. Их приветственные крики эхом отражались от окружающих зданий, становясь все оглушительнее. Он покачал головой со скромной, чуть смущенной улыбкой, ставшей фирменным знаком Хартманна за время долгой кампании. Грег не пытался унять крики, ощущая их настойчивый ритмичный пульс.

Кукольник впитывал его. Хотя Грег продолжал его удерживать, ему не удалось помешать своей способности подняться к поверхности сознания. Глядя на джокеров, он увидел среди них знакомые лица: Арахис, Искра (Flicker), Пердун (Fartface), и тот, кого прозвали Могильным Тленом (Gravemold) – который в конце концов упокоил Тифозного Кройда. Кукольник тоже их увидел – и яростно забился о мысленную клетку, рыча и дергаясь.

Грег трясся от усилий, которые уходили на укрощение оголодавшей второй личности, и понимал, что оставаться здесь долго не сможет. Под натиском их эмоций его самообладание рушилось.

(Сверкающие, чистые цвета, кружащиеся повсюду. Кукольник почти касается их – и видит, как они колеблются, словно подкрашенный дым…)

Грег вскинул руки, требуя тишины.

– Прошу вас! – крикнул он и услышал, как его усиленный голос отражается от окружающих стен. – Выслушайте меня. Мне понятно ваше недовольство. Я знаю, что четыре десятилетия пренебрежения и непонимания требуют выхода. Однако это надо делать не так. И не сейчас.

Им хотелось услышать не это. Он ощутил их недовольство и поспешил продолжить:

– В этом здании мы ведем борьбу за права джокеров… – (Крики одобрения: режуще-зеленые и заостренно-желтые…) – Я прошу вас помочь мне в этой борьбе. Вы имеете право на демонстрации. Но я хочу сказать вам, что насилие на улицах будет использовано как оружие против вас. Мои противники ткнут пальцем и скажут: «Видите: джокеры опасны. Им нельзя доверять. Нельзя позволить им жить бок о бок с нами». Всем джокерам сейчас действительно пора сбросить маски, но вы должны показать миру, что под ними скрывалось лицо друга.

(Цветные потоки стали грязно-коричневыми от смятения и неуверенности. Яркость пошла на убыль…)

«Вместе со мной ты бы смог это сделать. Легко. – Кукольник насмешливо захохотал. – Осмотрись вокруг! Вместе мы смогли бы все изменить. Мы прекратили бы демонстрацию. Ты бы ушел героем. Просто выпусти меня».

Грег терял их внимание. Даже без прямого контакта с Кукольником он это понимал. Грег Хартманн вдруг начал говорить те же слова, которые они слышали все время от всех остальных. Без Кукольника магии больше не существовало.

(Переход к темному мрачно-лиловому: опасный оттенок, цвет питания. Кукольник завопил…)

Грегу необходимо было уйти. Чужие эмоции размывали ненадежные барьеры его воли, словно штормовой прибой. Кукольник был готов вырваться на волю.

Он вынужден закончить выступление. Ему придется уйти от пира, приготовленного для его способности.

– Я прошу… я молю вас: помогите тем, кто сейчас в зале съезда. Пожалуйста! Не дайте гневу все разрушить.

Окончание получилось отвратительным, слишком резким. Грег это понимал. Толпа молча взирала на него. Немногие попытались снова начать скандирование, но оно быстро стихло.

– Спусти меня! – прошептал Грег.

Черепаха чуть приподнял его и поставил на тротуар.

– Пошли отсюда, – сказал Грег. – Я сделал все, что мог.

Кукольник пытался пробиться сквозь отчаяние Грега, рвался на волю из его разума, словно дикое животное. Черепаха медленно пятился через толпу к ожидавшему их лимузину. Грег шел следом, мрачно хмурясь. Он не видел и не слышал ничего, что творилось вокруг: все его внимание уходило на то, чтобы удерживать Кукольника.

13.00

Он сидел в такси уже больше часа. Пробка началась почти сразу после аэропорта. Машины притиснулись бампер к бамперу до самого центра, постоянно сигналя. Пешеходы – по большей части джокеры – толпились на улицах. На некоторых были маски. Многие несли плакаты. И все были опасно-угрюмы. Не один раз они принимались раскачивать такси, медленно движущееся мимо них. Спектор дал шоферу лишние сто долларов, чтобы тот высадил его всего в квартале от отеля. Судя по бурчанию, доносившемуся с переднего сиденья, таксист уже пожалел о своем согласии, несмотря на немалые деньги.

Водительские права проблем не доставили. Ему уже случалось их подделывать. Сняв ламинирование, он аккуратно срезал бритвой фотографию репортера и заменил ее своей собственной.

Там же, в аэропорту, он воспользовался машиной для ламинирования, и дело было сделано. Репортер – его звали Герберт Берд – был почти такого же роста, сложения и возраста, что и Спектор. Однако сейчас попасться на подделке удостоверения личности казалось отнюдь не самой большой опасностью. Спектору просто хотелось добраться до «Мариотта» целым и невредимым.

Какой-то джокер с громадными складками морщинистой розовой кожи запрыгнул на капот и начал размахивать плакатом, на котором с одной стороны сообщалось «НАТУРАЛЫ – ШАКАЛЫ», а с другой вопрошалось: «А КАК ЖЕ МЫ?» Впереди скандировали. Спектору не удавалось разобрать, что именно.

– Дальше не поедем, мистер, – заявил таксист. – Не собираюсь дразнить джокеров ни за сотню долларов, ни за сто тысяч.

– До отеля далеко?

Багаж Спектор оставил в салоне рядом с собой. Он сразу понял, что в центре будет заварушка, и не собирался задерживаться в толпе разозленных джокеров.

– Пара кварталов, прямо по ходу. – Таксист нервно оглянулся: кто-то ударом ноги разнес ему задний фонарь. – На вашем месте я поторопился бы.

– Верно.

Спектор осторожно открыл дверь и шагнул на заполненный джокерами тротуар. Некоторые джокеры корчили ему рожи или грозили кулаками, но большинство его не задевали. Он двигался вперед медленно, уныло понимая, что из-за нового костюма и чемодана выделяется и кажется подходящей мишенью.

Минут через десять ему удалось почти дойти до места: отель оказался на противоположной стороне улицы. Спектор взмок от пота, и запашок от него уже шел такой же, как от уродцев вокруг него. Какое-то джокер с ногтями, похожими на иглы, заступил ему дорогу и провел пальцами по чемодану, вспоров бок. Спектор поймал его взгляд и послал столько смертной муки, что тот рухнул. Ему не хотелось возбуждать толпу убийством. Эти тупицы не удивятся, что в такую жару кто-то упал в обморок.

Когда он вошел в отель, толпа уже начала расходиться – несомненно, для того, чтобы собраться где-то в другом месте. Вестибюль отеля был невероятно высоким – доходил до самой крыши. Линии здания показались ему похожими на внутренности какой-то дохлятины. Спектор втянул в себя прохладный воздух и подошел к охранникам. «Герберт Берд. Ты Герберт Берд, Герберт Берд», – мысленно говорил он себе.

Его встретили несколько копов в форме и агентов в костюмах с наушниками.

– Удостоверение личности, пожалуйста, – попросил один из копов.

Спектор извлек бумажник, заставляя себя держаться непринужденно, и вручил полисмену водительские права. Коп их взял и передал мужчине, сидевшему за компьютером. Мужчина секунду печатал, стремительно передвигая пальцы по клавиатуре, потом замер – и, наконец, кивнул.

– Можно ваш чемодан, мистер Берд? – Полисмен посмотрел на следы когтей на боку. – Там немного неспокойно, да?

– Намного хуже, чем я привык.

Спектор улыбнулся. Они скучали и не обращали на него особого внимания. Все получится.

Полисмен отправил чемодан на просвечивание, а Спектору указал на рамку детектора.

– Пройдите, пожалуйста, сэр. – Как только он шагнул в нее, детектор запищал. Спектор застыл на месте и медленно запустил руку в карман. Он чувствовал, что на него пристально смотрят не меньше двадцати человек. Он выудил горсть мелочи и вручил ее копу. Монеты ему понадобились для ламинирования. – Можно мне еще раз попробовать?

Коп неспешным жестом предложил ему идти. Спектор прошел через рамку, которая на этот раз не издала ни звука, и вздохнул. Коп протянул ему мелочь. Спектор отправил ее в карман и снова улыбнулся.

– Вот ваш чемодан, сэр.

С этими словами коп снова повернулся ко входу в отель.

Спектор взял чемодан. Он был тяжелый и чуть было не выскользнул из его потной руки. Он медленно пошел через вестибюль в сторону регистрационной стойки. Почти у всех типов в костюмах пиджаки оттопыривались. Получение номера отняло гораздо больше времени, чем должно было бы. Дежурный оказался жирным назойливым придурком, который вылупился на Спектора, когда он сказал, что заплатит наличными. Этот маленький подонок, похоже, пытался впечатлить парней из Секретной службы или руководствовался еще какими-то не менее глупыми соображениями. Наверное, ему впервые в жизни представилась возможность быть крупной шишкой. Когда-нибудь Спектор вернется и завалит этот типа. Когда дежурный наконец подал ему ключ, он схватил его и быстро направился к лифтам.

Он уже почти дошел до них, когда услышал чей-то оклик.

– Джеймс! Джеймс Спектор! Эй, Спекс!

Голос показался ему знакомым, но это не обязательно было хорошо. Позвавший шел к нему с улыбкой, протягивая руку. На нем был пепельно-серый костюм, волосы были тщательно уложены. Он был на пару пальцев ниже Спектора, но гораздо более мускулистым.

– Тони Кей! – Он шумно выдохнул и чуть расслабился. – Не может быть!

Они с Кальдероне вместе росли в районе Тинек, но Спектор уже много лет назад потерял с ним связь.

Тони схватил Спектора за руку, которую тот не успел поднять, и решительно пожал.

– Мой главный человек! Мастер красивых уходов! Что ты здесь делаешь?

– Э… лоббирую. – Спектор кашлянул. – А ты?

– Я работаю на Хартманна, – ответил Тони. Спектор разинул рот и поспешно его закрыл. – Да, трудно поверить. Но я его главный спичрайтер. – Он потер руки. – Я всегда умел убалтывать.

– Особенно девиц.

Спектор беспокойно переминался на месте. Похоже, никто из проверявших его личность копов Тони не слышали, но он все равно чувствовал себя уязвимым. – Послушай, я очень рад тебя видеть, но мне бы хотелось устроиться. На улице настоящий бедлам, скажу я тебе.

– Если ты считаешь бедламом то, что видел на улице, то тебе стоит посмотреть на то, что творится внутри. – Тони хлопнул Спектора по плечу. В его жесте ощущалась искренняя теплота – такая, с какой Спектор не сталкивался уже много лет. – Какой у тебя номер?

Спектор продемонстрировал электронный ключ:

– Десять тридцать один.

– Десять тридцать один. Запомнил. Мне хотелось бы с тобой пообедать, пока ты здесь. Нам есть о чем поговорить. – Тони пожал плечами. – Я даже не знаю, чем ты занимался после школы.

– Отлично. Пока я здесь, у меня будет масса свободного времени, которое нужно как-то убить, – ответил Спектор. Лифт у него за спиной мелодично тренькнул. Тони отступил и помахал рукой. – До встречи.

Спектор пытался говорить так, будто эта перспектива его не пугала. Вся ситуация становилась все более странной.

Хирам устроил прием в своем многокомнатном номере в «Мариотте». Предполагалось, что к нему заглянет Грег, и потому в помещение набились делегаты от Нью-Йорка и их родственники. В большинстве номеров, куда заходил Тахион, воняло сигаретным дымом и давней пиццей. В этой тоже воняло дымом, но вот на подносах, предусмотрительно расставленных в комнатах, стояли крохотные киши и пирожки. Тах схватил штучку – и рассыпчатое тесто взорвалось у него во рту, быстро сменившись чудесным вкусом грибной начинки.

Стряхнув крошки с пальцев и лацканов пиджака, Тах потянулся и похлопал Хирама по плечу. Массивный туз был одет с присущим ему вкусом, однако под глазами у него набрякли темные мешки, а кожа имела нездоровый вид влажного теста.

– Только не говори мне, что ты успел пробраться на кухню и все это приготовить! – поддразнил его Тахион.

– Нет. Но мои рецепты…

– Так я и подумал. – Тахион наклонился и уголком носового платка смахнул крошку, прилипшую к лакированной туфле. Выпрямившись, он уже собрался с духом. – Хирам, ты в порядке?

Ответ вырвался резким выдохом:

– А что?

– Ты выглядишь нездоровым. Зайди попозже ко мне в номер, я тебя осмотрю.

– Нет. Спасибо, но не надо. Я в порядке. Просто устал.

От улыбки его широкое лицо пошло морщинами, словно их резко прорисовал художник-мультипликатор.

Тахион протяжно выдохнул и, качая головой, проводил взглядом Хирама, поспешно направившегося здороваться с сенатором Даниэлем Мониганом. Инопланетянин прошелся по номеру, пожимая руки (даже спустя столько лет этот обычай не переставал его удивлять). На Такисе существовало только две крайности: ограниченный контакт, поскольку телепаты нечаянные соприкосновения считали отвратительными, или крепкие объятия близких друзей и родственников. Оба варианта на Земле вызывали проблемы. Легкое прикосновение воспринималось как высокомерие, а крепкие объятия будили в мужчинах подозрения в гомосексуальных домогательствах. С этими мыслями Тахион наблюдал за тем, как его обтянутая перчаткой рука снова и снова тонет в жадно сжимающихся пальцах хватающих его руку людей.

На диванчике, поставленном под одним из окон, сидел мужчина в окружении трех смеющихся женщин. Самая юная сидела у него на коленях. У него за спиной стояла ее сестра, наклонившаяся, чтобы обвить его шею руками. Рядом на диване пристроилась хорошенькая седовласая женщина. Ее темные глаза ласково смотрели в лицо мужчины. В этой сценке ощущалось необычайное тепло, затронувшее пустоту, которую Тахион ощущал в собственной жизни.

– Ну же, папа! – просила младшая, – всего один небольшой монолог! – Ее голос чуть изменился, приобретая звучность и глубину. – «Скажи ты мне, что сообщить хотел… Коль речь твоя общественного блага Коснется, и ты выбор мне предложишь Меж честью или смертью – выбор мой, Поверь, недолго ждать себя заставит: Я честь люблю, то знаете вы, боги, И к ней любовь сильнее страха смерти!»[1]

– Нет, нет, нет!

Мужчина сопровождал каждое слово решительным качанием головы.

– «Юлий Цезарь», наверное, не лучший выбор для съезда политической партии, – негромко сказал Тахион. На него устремились четыре пары темных глаз. Мужчина почти тут же отвел взгляд, и его пальцы нервно прошлись по пронизанной сединой бороде. – Извините за вмешательство, но я невольно вас подслушал. Я Тахион.

– Джон Дэвидсон. – Мужчина представил женщину рядом с собой. – Моя жена, Ребекка, и мои дочери, Шила и Эди.

– Счастлив познакомиться.

Тахион прикоснулся губами к тыльной стороне трех женских рук.

Эди засмеялась, переводя взгляд с отца на сестру. Вокруг небольшой группки так и кружили эмоции. Тут под поверхностью скрывалось нечто такое, что Тахион не мог уловить, но скрывалось намеренно. У людей бывают секреты, а то, что Тахион обладает способностью их узнавать, еще не означает, что он имеет на это право. А еще одним уроком, усвоенным за сорок лет на Земле, была необходимость фильтрации. Какофония необученных человеческих разумов быстро свела бы его с ума, если бы он не скрывался постоянно за щитами.

– Теперь я вас узнал, – сказал Тахион. – В «Кукольном доме» вы были великолепны.

– Спасибо.

– Вы – делегат?

– О боже! Нет! – Тут пожилая женщина засмеялась. – Моя дочь Шила стала нашим представителем.

– Папа немного циник в отношении политики, – пояснила старшая из сестер. – Нам повезло, что он вообще согласился приехать.

– Присматриваю за тобой, юная леди.

– Он считает, что мне все еще десять лет, – поведала она такисианцу, подмигивая.

– Отцовская прерогатива. – Дэвидсон смотрел на Тахиона так пристально, что тот задумался, не решил ли этот отец адресовать ему предостережение: «Только тронь моих дочерей – без яиц останешься!» Ради развлечения Тах решил пойти чуть дальше. Адресовав красивым дочкам Дэвидсона сияющую улыбку, он спросил: – А нельзя ли мне пригласить всех леди Дэвидсон завтра на ленч?

– Сэр! – сурово ответила Шила, хотя глаза у нее смеялись. – Ваша репутация всем известна!

Тах прижал ладонь к сердцу и пролепетал:

– Ах! Моя слава, моя злополучная слава!

– Вы ею довольны, – заметил Дэвидсон, и взгляд его выразительных глаз стал каким-то странным.

– Возможно, это нас с вами объединяет, мистер Дэвидсон?

– Нет. О нет, не думаю.

Под негромкие вежливые фразы Тах двинулся дальше. Он ощущал взгляд, буравивший ему спину, но оглядываться не стал. Поощрять этих милых девушек не следует. Он обречен на то, чтобы их разочаровать.

17.00

Грег, конечно же, в свое время сделал большинство кандидатов своими марионетками. Это не представляло особой сложности. Грегу достаточно было просто на несколько секунд к ним прикоснуться. Долгого рукопожатия вполне хватало: Кукольник успевал воспользоваться мостиком и заползти в голову другого человека, а там бродить по пещерам скрытых желаний и эмоций, пробуждая к жизни всю имевшуюся там грязь.

После того как связь была установлена, Грег больше не нуждался в физическом контакте. Достаточно было марионетке оказаться в нескольких сотнях метров – и Кукольник совершал прыжок.

Грег искусно использовал Кукольника в ходе кампании, заставляя кандидатов спотыкаться при ответе на какой-то вопрос или слишком резко и открыто высказывать свои позиции. Он делал это до тех пор, пока в конце процесса выдвижения кандидатов Гимли не начал вмешиваться, сделав Кукольника слишком непредсказуемым и опасным.

Но, даже имея удобный шанс, он не тронул Джесси Джексона. Преподобный был харизматичен и решителен и к тому же оказался прекрасным оратором. Грег даже восхищался преподобным: в ходе кампании он один был столь открыто прямолинеен, совершенно не опасаясь делать смелые заявления. В отличие от остальных Джексон был идеалистом, а не прагматиком. Это работало против него.

К тому же Грег по опыту знал, что предубеждения совершенно реальны. Обычно человеку легко выражать сочувствие на словах и очень сложно действовать.

Предубеждение против джокеров было реальным. Предубеждение против чернокожих – тоже. И без помощи Кукольника Джексону не стать президентом, даже если его выдвинут кандидатом от партии.

В этом году – не стать. Пока – нет.

Грег не осмеливался говорить об этом публично, но знал он и то, что Джексон это понимает, что бы он при этом ни говорил. И потому Грег не мешал Джексону идти своим путем. В чем-то благодаря этому кампания перед первичными выборами стала только интереснее.

Теперь, когда Кукольник выл где-то в глубине его разума и стал слишком неуправляемым, чтобы снова получить свободу, Грег был вынужден признать, что, возможно, совершил ошибку. Иначе сейчас все было бы намного проще.

Преподобный Джексон сидел напротив Грега в массивном кожаном кресле, скрестив ноги в безупречно отглаженных черных брюках, в туго затянутом на шее дорогом шелковом галстуке. Находящиеся в штаб-квартире Джексона помощники притворялись, будто не смотрят на них. Двое сыновей Джексона сидели по обе стороны преподобного на венских стульях.

– Барнет превращает вопрос о правах джокеров в насмешку, – говорил Грег. – Он распыляет внимание, привлекая все заинтересованные группы, какие только может придумать. Проблема в том, что в одиночку я его остановить не смогу.

Джексон сжал губы и постучал по ним указательным пальцем.

– Сейчас вы пришли просить меня о помощи, сенатор, но как только дебаты по платформе закончатся, все вернется на круги своя. И, несмотря на все мое несогласие с Барнетом по основным вопросам, я понимаю политические реальности. Пункт о правах джокеров – это ваше дитя, сенатор. Если этот пункт не будет принят, вы перестанете казаться подходящим лидером страны. Ведь это же ваш основной вопрос – а вы не можете заставить к себе прислушаться даже вашу собственную партию.

Казалось, Джексона эта перспектива почти радует.

«Я с этим справлюсь. Просто выпусти меня!»

Кукольник был злым, раздраженным. Способность пыталась вырваться из оков, стремясь наброситься на уверенного в себе Джексона.

«Оставь меня в покое. Всего на несколько минут. Дай мне с этим разобраться».

Грег запихнул Кукольника обратно в глубь сознания и откинулся на спинку кресла, чтобы спрятать мимолетный внутренний конфликт. Джексон наблюдал за ним: очень внимательно и пристально. У него был взгляд хищника, гипнотизирующий и опасный. Грег почувствовал, как у него на лбу выступает пот, и понял, что Джексон это тоже заметил.

– Сейчас меня интересует не выдвижение, – проговорил Грег, игнорируя Кукольника. – Я хочу помочь джокерам, которые стали жертвами такого же предубеждения, как и ваши сторонники.

Джексон кивнул. Один из помощников принес поднос на столик, стоявший между их креслами.

– Холодного чая? Нет? Как хотите.

Джексон сделал глоток из своего стакана и поставил его обратно. Грегу было видно, как его собеседник думает, оценивает, прикидывает.

«А со мной ты это узнал бы точно. Ты бы смог управлять этими чувствами…»

«Заткнись».

«Я тебе нужен, Грегги. Нужен».

Сосредоточившись на обуздании Кукольника, он пропустил следующие несколько слов.

– …слухи, что вы очень жестко давите на своих людей, сенатор. Некоторых из них вы даже разозлили. Я слышал разговоры о неуравновешенности, о повторении семьдесят шестого года.

Грег вспыхнул и начал было возмущенный ответ, но тут же понял, что его провоцируют. Именно такую реакцию Джексон и пытается у него вызвать! Он заставил себя улыбнуться:

– Мы все привыкли в той или иной степени вводить окружающих в заблуждение, преподобный. И – да. Жесткое давление было. Я всегда действую жестко, когда в чем-то глубоко убежден.

– И это обвинение вас злит. – Джексон улыбнулся и взмахнул рукой. – О, мне это чувство знакомо, сенатор. По правде говоря, я сам реагирую точно так же, когда люди ставят под сомнение мое отстаивание прав человека. Это ожидаемо. – Он свел пальцы обеих рук под подбородком и подался вперед, упираясь локтями в колени. – Что именно вам нужно, сенатор?

– Пункт о правах джокеров. Больше ничего.

– И чем вы рассчитываете оплатить мою поддержку?

– Я надеялся, что вы согласитесь исключительно ради самих джокеров. Из соображений гуманности.

– Поверьте, я глубоко сочувствую джокерам, сенатор. Но при этом я знаю, что пункт в предвыборной платформе – это всего лишь слова. Платформа никого ни к чему не обязывает. Я буду бороться за права всех угнетенных, с платформами или без них. Я не обещал моим сторонникам никаких платформ. Я обещал, что приложу все силы, чтобы победить на этом съезде, и именно это я стараюсь сделать. Мне платформа не нужна – она нужна вам.

Джексон снова взял стакан. Он отпивал понемногу чая, выжидая и наблюдая.

– Ладно, – сказал наконец Грег. – Я обсуждал это с Девоном и Логаном. Если вы дадите своим делегатам четкие указания, то после первого голосования я освобожу наших делегатов от Алабамы, настоятельно рекомендовав им перейти к вам.

– Алабама вам не важна. У вас там сколько голосов… десять процентов?

– Эти десять могут стать вашими. В Алабаме вы шли вторым после Барнета. И, что важнее, это может продемонстрировать, что Юг отходит от Барнета, что будет играть вам на руку.

– И вам тоже, – напомнил ему Джексон. Он пожал плечами. – Я был вторым и в Миссисипи.

«Сукин сын!»

– Мне нужно это обсудить, но, вероятно, я смог бы освободить и этих делегатов.

Джексон помолчал, посмотрел на своих сыновей, а потом – снова на Грега.

– Мне нужно подумать, – сказал он.

«Черт, ты упускаешь момент! Он просто потребует еще! Я мог бы заставить его согласиться без всяких уступок. Ты идиот, Грегги».

– У нас нет времени! – резко бросил Грег – и моментально пожалел об этом. Джексон прищурился, и Грег поспешил исправить свой промах: – Извините, преподобный. Просто… просто для джокеров, которые здесь собрались, платформа – это не пустые слова. Этот пункт стал бы для них знаком, что их голоса услышаны. Нам всем это будет выгодно – всем тем, кто их поддерживает.

– Сенатор, у вас прекрасная репутация гуманиста. Однако…

«Дай мне его!..»

– Преподобный, порой чувства берут надо мной верх. Я еще раз извиняюсь.

Джексон продолжал хмуриться, но в его взгляде больше не было гнева.

«Ты чуть было не профукал!»

«Заткнись. Это ты виноват со своим вмешательством. Дай мне все сделать самому».

«Ты должен меня выпустить! Скоро».

«Скоро. Обещаю. Просто молчи».

– Хорошо, – говорил тем временем преподобный, – думаю, я смогу убедить моих сторонников. Сенатор, обещаю вам мою поддержку.

Джексон протянул руку.

Грег пожал ее, чувствуя, что у него дрожат пальцы.

«Мой! Мой!»

Сила билась внутри него, орала, царапалась и кидалась на решетку.

Во время рукопожатия Грег с огромным трудом сдержал Кукольника и поспешил разжать руку.

– Сенатор, с вами все в порядке?

Грег бледно улыбнулся Джексону.

– Все нормально, – ответил он. – Я просто немного проголодался, вот и все.

18.00

– Там, где я росла, человек без приглашения за чужой столик не садится.

Тахион перебрал семь розовых листочков с сообщениями от Хирама и сунул их в карман.

– Там, где ты росла, человек также обязательно здоровается и благодарит другого за подарок. Мне ли не знать: я присутствовал при том, как ты научилась лепетать «пасибо», когда я приносил тебе конфеты.

Ярость, вспыхнувшая в карих глазах Флер, была такой сильной, что Тахион содрогнулся и приподнял руку, защищаясь.

– Оставьте меня в покое!

– Не могу.

– Почему?! – Она заломила руки, отчаянно переплетая пальцы. – За что вы меня терзаете? Вам было мало убить мою мать?

– Если говорить честно, то, полагаю, виноваты в равной степени и я, и твой отец. Я разрушил ее разум, но он допустил, чтобы ее мучили в сумасшедшем доме. Если бы он оставил ее со мной, я мог бы найти способ склеить разбитые черепки.

– Если варианты были такими, то я рада, что она умерла. Лучше так, чем быть вашей шлюхой.

– Твоя мать никогда не была шлюхой. Этими словами ты бесчестишь и ее, и себя. Ты не можешь в действительности так думать.

– Нет, могу! И с чего бы мне думать иначе? Я ее никогда не знала. Вы об этом позаботились.

– Я не выгонял ее из дома.

– Она могла пойти к своим родителям.

– Она любила меня.

– Не понимаю, за что.

– Если бы ты дала мне шанс, я бы тебе показал.

Еще не успев докончить эту развязную двусмысленную фразочку, Тахион понял, что совершил глупость. Он прижал пальцы к губам, словно желая загнать слова обратно, но было уже слишком поздно.

Невероятно, фатально поздно.

«Я опоздал на сорок лет?»

Флер поднялась со своего места, словно разгневанная богиня, и отвесила ему звонкую пощечину. Ее ноготь зацепил его нижнюю губу и рассек кожу. Тахион ощутил резкий металлический вкус крови. Звонко стуча каблучками, она удалилась из ресторана, и каждый ее шаг пульсировал у него в голове болью.

Он осторожно выставил перед собой два пальца. Пересчитал их. Промокнул губу салфеткой, которую она бросила. На бумаге задержался слабый запах ее духов. Он упрямо стиснул зубы.

20:00

– Мышечная дистрофия. Рассеянный склероз – да или нет, Чарльз?

– Господи! – Голос Девона, орущего в мобильник Джека, казался еще мрачнее обычного. – Мы же не можем выступить против Ассоциации больных мышечной дистрофией?

Оркестр съезда выдал последние аккорды «Мэйм». Луи Армстронг сыграл бы лучше, даже не просыпаясь. Джек был в зале съезда: стоял на потрепанном сером раскладном кресле в окружении толпы калифорнийских делегатов.

– Да или нет?

– Да. Черт. Да. – Джеку было слышно, как Девон колотит кулаком по столу. – Черт-черт-черт! Эта сука. Эта аристократическая шлюшка!

– Удавил бы эту Флер Ренссэйлер.

– Только после меня, дружище.

– Начинают голосовать.

Эмиль Родригес дернул Джека за рукав. Джек отключил мобильник и показал большой палец своей орде делегатов. Он попытался представить себе тысячи американцев в инвалидных колясках, с радостными криками меняющих свои политические симпатии, но его воображение забастовало.

Родригес, низенький широкоплечий мужчина, смотрел на Джека снизу вверх, и в глазах у него плескалась ярость.

– Погано, мужик, – бросил он.

Джек слез с кресла и закурил.

– Точно сказано, приятель.

Джим Райт призвал зал к порядку. Джек посмотрел на растворяющиеся группки делегатов, оценивая тот хаос, который сегодня обрушился на Атланту. Бурные демонстрации, обсуждение платформы, странное поведение Сары Моргенштерн во время утренней конференции…

«Скрытый туз? – подумал он. А потом спросил себя: – Который?»

Уже несколько часов съезд раздирали противоречия из-за пункта по правам джокеров. Комитет по политической платформе принял его при решительном протесте сторонников Барнета. Пока никто не видел, Барнет протащил вопрос в зал, после чего драчка пошла уже всерьез. Сторонники Барнета решительно выступили против этого пункта, сторонники Хартманна – за, а Джексон из принципа поддержал Хартманна. Остальные просто старались затянуть дело, чтобы выяснить, чего могут для себя добиться, приняв ту или другую сторону. Все могло бы пройти легко, если бы не насилие, окружившее днем лагерь джокеров: умеренные кандидаты медлили, проверяя, не будет ли антиджокерской вспышки, однако постепенно начали сближаться с точкой зрения Хартманна.

Именно в этот момент команда Барнета сделала блестящий ход. Увидев, что провалить пункт не получается, они начали попытки его размазать.

«Почему партия будет выступать только за права джокеров? – спросили они. – Разве не следует выступить за права людей с другими физическими проблемами?»

Вскоре на голосовании уже стоял вопрос о том, следует ли включать в пункт о гражданских правах больных рассеянным склерозом. Пока активисты Хартманна, прекрасно понимающие, что их тормозят, чертыхались и швырялись мебелью, было единогласно решено, что ни один демократ ни за что не выступит против людей с неизлечимыми болезнями.

Далее пошли другие заболевания: боковой амиотрофический склероз, острый первичный идиопатический полирадикулоневрит, расщелина позвоночника, постполиомиелитный синдром (тут голоса поделились почти поровну, в основном потому, что о нем никто ничего не слышал) и теперь, наконец, мышечная дистрофия. Барнет успешно добивался того, что вопрос о правах джокеров начинал выглядеть нелепо. Глава сторонников Барнета из Техаса, женщина с синими волосами в белой ковбойской шляпе, красных лакированных сапогах и красной юбке и жилетке с белой бахромой, уже вскочила, выдвигая следующую поправку. Джек снова набрал номер штаб квартиры и залез на кресло.

– Господи Иисусе! – ахнул Родригес. – Это СПИД!

Участники съезда издали испуганный вопль. Барнет нанес мастерский удар. Все зрители, охваченные истеричной ненавистью к гомосексуалистам, распространяющим ретровирус, сейчас прикованы к телеэкранам: они хотят увидеть, пойдут ли демократы на то, чтобы поддержать заражение их организмов тайными содомитами и наркоманами, у которых зараза сочится изо всех дырок. Кроме того, Барнет весьма убедительно связал СПИД с ксеновирусом Такис-А.

– Да или нет, Чарльз? – устало спросил Джек.

– В ж… гомиков! – взъярился Девон. – К дьяволу все это.

Джек с ухмылкой показал своим делегатам опущенный вниз большой палец. Ретровирус был отвергнут подавляющим большинством. Съезд был сыт тактикой Барнета по горло. Какое-то время эти проволочки всех развлекали и выполнили свое главное предназначение, выставив убеждения Хартманна в смешном свете, но теперь они всем надоели.

Дама из Техаса, получившая указания сверху, новые предложения вносить не стала. Представители Хартманна спокойно предложили включить в пункт о гражданских правах всех людей, страдающих различными заболеваниями. Это было принято единогласно.

Платформа в целом была утверждена. Джим Райт объявил окончание долгого и утомительного заседания. Шляпы, плакаты и планеры «Летающие тузы» взлетели в воздух над благодарными делегатами.

Джек велел своим делегатам быть готовыми завтра рано утром. К концу среды пройдет как минимум два голосования – и они покажут, в каком направлении движется съезд.

Он снова закурил, глядя, как тысячи делегатов направляются к выдохам. Оркестр провожал их мелодией «Не плачь по мне, Аргентина».

В кои-то веки Джек никак не отреагировал на ненавистную песню. Он думал о тайном тузе.

21.00

Билли Рэй позвонил Грегу из фойе отеля «Мариотт»:

– Сенатор, вы все еще хотите встретиться с Барнетом? Леди Блэк только что сказала мне, что он возвращается в отель со встречи.

День был просто ужасный. День и вечер оказались еще хуже утра. Эми, Джон и, наконец, Девон безуспешно пытались договориться о переговорах с Барнетом. Они смогли пробиться только к Флер, которая решительно заявила, что Барнет не имеет намерения разговаривать с Грегом. Борьба в зале заседаний стала отражением его нежелания договариваться.

Либо сам Барнет, либо Флер ван Ренссэйлер оказались умелыми стратегами в области политической борьбы. Грегу с величайшим трудом удалось сохранить в платформе пункт о правах джокеров хоть в каком-то виде, а если бы не поддержка Джексона, этого вообще сделать не получилось бы. Пункт в его окончательном виде оказался беззубой, выхолощенной тенью исходного текста, ограниченной оговорками и туманными формулировками. Самое большое, что про него можно было сказать, – это то, что первоначально он был пунктом о правах джокеров. Средства массовой информации назвали его «небольшой победой» Хартманна и джокеров, однако озлобленные толпы на улицах понимали, что он ничего не значит.

После принятия платформы все причины встречаться с Барнетом исчезли. Все, кроме одной.

«Сделай это!»

– Сенатор? Если мы окажемся в вестибюле как раз тогда…

Что самое неприятное, ему с момента того уличного происшествия пришлось бороться с отчаянно рвущимся на свободу Кукольником. Он пытался снова затолкать свою силу поглубже, но у него так и не получилось этого сделать. Кукольник оставался в его сознании рядом с ним самим.

Окружающие начали что-то замечать. Джексон определенно заметил. Эллен пристально смотрела на него в те минуты, когда считала, что он этого не замечает. Эми, Браун и Девон явно старались обращаться с ним как можно осторожнее. Если он хочет стать кандидатом, ему необходимо что-то сделать с Кукольником. Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы его внимание постоянно отвлекал столь сильный фактор.

– Спасибо, Билли. Звучит неплохо. У нас есть несколько минут? Мне хотелось бы немного привести себя в порядок.

– Конечно. Я за вами поднимусь.

Грег повесил трубку и ушел в ванную, где встал перед зеркалом.

– Ты потерял контроль, – прошептал он.

Ответом стало холодное веселье Гимли.

Сегодняшний день дался ему нелегко: отражение, взиравшее на него из зеркала, выглядело измотанным.

«Барнет мой, – снова решительно заявил Кукольник, и Грег почти ожидал увидеть, как его собственные губы начнут двигаться с этими словами. – Как только мы сделаем из него нашу марионетку, мы сможем манипулировать им точно так же, как Гепхардтом или Бэббитом. Немного подтолкнуть тут и там…»

«Мы уже пытались это сделать во время каких-то дебатов, – напомнил ему Грег. – Он всегда держался на расстоянии, не позволил нам ни пожать ему руку, ни еще как-то дотронуться. Это безумие».

Кукольник презрительно фыркнул:

«На этот раз получится. Доверься мне. Без меня тебе не победить».

«Но Гимли…»

«Нам надо попытаться. Если ты перестанешь мне сопротивляться, у нас все получится».

«Ладно. Ладно».

Билли Рэй упорно болтал все те несколько минут, которые занял спуск на этаж Барнета. Грег не прерывал его монолога, но ничего из сказанного не услышал. Когда двери лифта открылись, Рэй вышел в коридор и, предъявив свое удостоверение, заговорил со стоявшими там охранниками. Грег прошел к краю балкона и стал смотреть вниз, в ярко освещенное фойе. Какой-то планер приземлился на ковер у его ног: Мистраль. Он поднял игрушку и легким движением отправил в полет. Планер сделал петлю, а потом начал неспешный спуск. Кто-то несколькими этажами ниже увидел его и пьяно закричал «Ура!».

Через пять минут сигнал лифта негромко тренькнул. Грег повернулся и увидел, как оттуда вышла леди Блэк, а следом за ней – Флер и Лео Барнет. Грег нацепил улыбку и шагнул вперед:

– Преподобный Барнет, ваши помощники очень хорошо вас защищают.

Леди Блэк шагнула в сторону, но нахмурившаяся Флер осталась стоять между Грегом и Барнетом. Грегу пришлось остановиться, чтобы не налететь на нее. Он чуть сдвинулся в сторону и протянул Барнету руку.

Кукольник собрался, готовясь прыгнуть.

Барнет был грубовато-благообразен: светловолосый идеал проповедника-южанина. Слабая улыбка играла на его полных губах, а в звучном голосе сохранились отголоски местного говорка.

– Сенатор Хартманн, мне очень жаль. Иногда мои помощники считают, что мне мало будет защиты Господа. Вы же понимаете. – Он посмотрел на протянутую руку, и по его губам еще раз скользнула слабая улыбка. – И я бы с радостью пожал вам руку, сенатор, но, к сожалению, у меня она сейчас немного болит. Небольшая неприятность у входа.

Кукольник разразился проклятиями. Грег убрал руку.

– Скажите ему, что это был джокер, преподобный! – рявкнула Флер. – Расскажите, как вы пожали грешнику руку, а он попытался ее раздавить. Я все же считаю, что вам нужно обратиться в больницу. Перелом…

– Это всего лишь синяк, сестра. Прошу вас… – Барнет улыбнулся Грегу, словно они обе знали какую-то особую шутку. – Уверен, что с сенатором такое тоже случалось. Рукопожатия – это бич политиков.

– Это верно, – согласился Грег. Ему чертовски надоело улыбаться. Он кивнул стоявшей с каменным лицом Флер. – И мне особенно жалко, что это был джокер.

– Джокер со значком вашей кампании! – фыркнула Флер.

– Которые мои сторонники, как и ваши, раздают тысячами, – парировал Грег с несколько излишней резкостью. Он повернулся к Барнету. – Недопонимания и так более чем достаточно. Мне хотелось поздравить вас и вашу команду с упорной борьбой по поводу платформы и выразить радость по поводу того, что мы наконец пришли к компромиссу.

Губы Барнета дернулись, и Грег понял, что сумел задеть его за живое.

– Я не соглашался на эту платформу, – сказал Барнет. – Среди моих сторонников нашлись… э… слабодушные люди, которые сочли нужным принять ее, несмотря на мои возражения. Это было ошибкой, и – должен признаться в тщеславии – мне от этого тошно. Но Господу нужны и наши поражения, сенатор. Он показал мне, что мне не следовало играть в эти политические игры. Я начинаю понимать, что этот съезд – неподходящее место для такого, как я.

На мгновение Грег ощутил прилив оптимизма. Если Барнет снимет свою кандидатуру, то даже если он рекомендует своим сторонникам голосовать за Дукакиса или Джексона… Но Барнет уже снова улыбался, достав потертую Библию из кармана пиджака и поглаживая ее позолоченную обложку.

– Я служитель Господа, сенатор. Все оставшееся время съезда я намерен делать то, что умею делать лучше всего: я буду молиться. Я запру двери для внешнего мира и открою двери моей души.

Похоже, на лице Грега отразилось недоумение.

– Сегодняшний день вряд ли можно считать вашим поражением, преподобный, как и моей победой. Мне бы хотелось вместе с вами найти новый путь, тот, по которому могли бы пойти и мы с вами, и наша партия. Изоляция – это не решение.

Барнет серьезно кивнул, словно мысленно взвешивая аргумент Грега.

– Возможно, вы правы, сенатор. Если это так, то мне остается уповать на то, что Бог мне это скажет. Однако я серьезно планирую провести остаток этого съезда в молитве и не участвовать в политических играх. Все это вполне может взять на себя Флер. Порой я бываю глупым упрямцем. Я не верю в компромисс: я твердо уверен, что правый путь всего один. Бог, которого я знаю, тот Бог, которого я видел в Библии, не шел на компромиссы. Бог никогда не приходил к «взаимопониманию». Бог никогда не «учитывал политические реальности». – Барнет посмотрел на Грега и озабоченно нахмурил свой высокий лоб. – Я не хочу вас обидеть, сенатор, но я обязан говорить то, что я думаю.

– И тем не менее я верю в того же самого Бога, преподобный. Мы всего лишь люди, а не Сам Господь. Мы делаем все, что в наших силах. Мы не враги. Только человеческая гордость стоит между нами. Самое малое, что мы как лидеры можем сделать, – это пожать друг другу руки и попытаться разрешить наши противоречия. – Грег приправил свои слова искренней убежденностью. – Для всеобщего блага. Это казалось бы истинно христианским поступком. – С хрипловатым смущенным смешком Грег снова протянул руку. – Обещаю ее не стискивать.

Кукольник дрожал от нетерпения. Секунду он был уверен, что все получилось. Барнет колебался, покачиваясь на носках. Но затем проповедник сомкнул обе руки на своей Библии.

– Нашим совместным действием, сенатор, я хотел бы сделать молитву. Позвольте сделать вам предложение. Присоединитесь ко мне в моем бдении. Давайте предоставим политику делегатам и следующие несколько дней проведем на коленях.

– Преподобный… – начал Грег и покачал головой.

«Почему? Почему он всякий раз нас избегает?»

Барнет кивнул – почти печально.

– Так я и думал, – сказал он. – Мы следуем различными путями, сенатор.

Он двинулся к своему номеру, сжимая Библию в правой руке.

Грег опустил руку.

– Вы не пожимаете руку врагам, преподобный?

Вопрос Грега прозвучал резко, с привкусом желчности Кукольника. Флер, направившаяся следом за Барнетом, покраснела от гнева. Барнет же просто одарил Грега своей очередной грустной и скрытной улыбкой.

– Люди ждут от служителя Господа библейских цитат, сенатор, – сказал он. – И это неудивительно: ведь в Библии находится нужное слово для любого случая. Сейчас мне вспомнились слова из Первого послания к Тимофею: «Дух же ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским чрез лицемерие лжесловесников, сожженных в совести своей». Ну, это немного гиперболизировано, сенатор, но мне кажется, что – возможно, втайне от вас самого – ваши слова внушены демоном. Мы не враги, сенатор. По крайней мере, я так не считаю. Но даже будь мы врагами, я все равно молился бы о том, чтобы вы пришли к свету и очистились. Всегда есть надежда на спасение. Всегда.

Барнет одарил Грега долгим немигающим взглядом. А затем за ним звучно щелкнул засов.

Бренди все время попадал на его рассеченную губу – и каждый раз вызывал вскрик. И ухмылку барменши. Тахион решил было послать ее подальше, но потом вдруг понял, как он сейчас должен выглядеть. Следы ногтей Сары, оставленные вчера вечером, красными бороздами прочертили белую кожу его щеки. Его нижняя губа была разодрана и чуть припухла после ногтя Флер. Какой же он удивительно неудачливый ловелас! Не приходится удивляться, что девица за стойкой ухмыляется. Ох уж эти женщины! Они всегда стоят друг за друга.

– Привет! Можно сесть с вами?

Джош Дэвидсон устроился на соседнем табурете. Тах повернулся и с искренней радостью ответил:

– Да, конечно!

– Когда мужчина сидит у барной стойки сгорбившись, обычно это значит, что он хочет остаться один, но мне показалось, что у меня есть шанс.

– Я рад, что вы так решили. Можно вас угостить?

– Конечно.

Между двумя мужчинами установилось неловкое молчание, прерванное только заказом Дэвидсона. А потом они вдруг повернулись лицом друг к другу и одновременно сказали:

– Я всегда восхищался…

– Я всегда вами восхищался.

Они рассмеялись, и Тахион сказал:

– Ну, не славно ли? Очевидно, что у нас обоих прекрасный вкус. – Тахион замолчал, чтобы сделать глоток бренди. – Почему вы сюда приехали?

Дэвидсон пожал плечами:

– Интересно.

– Что именно?

– Политический процесс. Может ли один человек что-то изменить?

– О да. Я в этом уверен.

– Но вы принадлежите культуре, которая высоко ценит достижения индивидуума, – отметил Дэвидсон, крутя рюмку между ладонями.

– Я так понимаю, что вы с этим не согласны?

– Не знаю. Я сомневаюсь, что можно позволить видению и мнению одного человека определять политику.

– Но в данной политической системе этого не бывает. Даже в моей аристократической культуре абсолютный деспот – это выдумки. Всегда имеются конкурирующие интересы.

– Да, но как вы делаете между ними выбор?

Хмурясь, Тахион ответил:

– Вы принимаете решение.

– Это звучит так просто. Но какое право вы имеете замещать вашим мнением… э…

– Волю народа? – подсказал Тахион.

– Да.

Тахион свел пальцы рук у себя перед губами, запрокинул голову и устремил взгляд на винные бокалы, свисающие с подставок стеклянными сталактитами.

– «Представитель отдает народу не только свои труды, но и свои суждения – и он предает их, если жертвует ими ради их мнения». Эдмунд Берк.

Смех Дэвидсона был резким и звучным. Тахион застыл.

– Доктор, вы меня поражаете.

Тахион не стал отвечать. Он знал, что поражает людей. Он поражал их с самого момента своего прибытия на эту планету. 23 августа 1946 года. О, идеал! Как летит время!

Сорок два года. Он прожил на этой планете почти столько же, сколько на своей собственной. Дом…

– Эй! Где вы были?

Темные внимательные глаза были полны тревоги.

– В мире, которого для меня больше не существует.

Тоска по дому колючим комом застряла у Тахиона в горле.

«Так дни, недели, месяцы и годы

Текли бы к предопределенной цели,

Ведя к могиле седину мою.

Ах, мне мила, желанна жизнь такая!

И не отраднее ли тень куста

Для пастухов, следящих за стадами,

Чем вышитый роскошно балдахин

Для королей, страшащихся измены?»[2]

Взгляды мужчин встретились.

– Это похоже на Такис? – негромко спросил Дэвидсон.

– И на Землю. Предательство, наверное, это единственная постоянная в непостоянной вселенной. – Тахион резко встал. – Прошу меня извинить. Вы были правы: мне действительно нужно побыть одному.

23.00

День получился неудачным. Спектор растянулся на кровати, подложив под спину две подушки. В одной руке он держал дистанционный пульт от телевизора, в другой – бутылку виски. Это был его ежевечерний ритуал, и благодаря ему он чувствовал себя не таким выбитым из колеи.

В этом здании ему Хартманна не достать – если только не привалит невообразимая удача. А все его везение ушло на то, чтобы сюда добраться. У него не было доступа в те части отеля, где будет Хартманн, если не считать пресс-конференций. Но он заметил, что политики редко смотрят в глаза другим людям – если только те не задали им вопрос. Он не настолько туп, чтобы привлечь к себе такое внимание.

Он сделал глоток виски и наугад выбирал каналы. Атланту снова разгромили – на этот раз «Кардиналы». В новостях было полно политической болтовни, конечно. Трахал ли Хартманн ту суку, идиотку-журналистку? Действительно ли Лео Барнет считает, что с ним говорит Бог? Спектор был бы рад, если бы ему заказали их всех. Политиками обычно становятся те люди, которым не хватает морально-этических принципов, чтобы оставаться адвокатами.

В конце концов он остановился на старом кинофильме. Это была историческая лента, действие которой происходило во Франции во время революции. Там был парень, который разговаривал как Оди Колон из мультфильма «Король Леонардо». Спектору показалось, что у актера была двойная роль, но он смотрел недостаточно внимательно, чтобы быть в этом уверенным. Все цвета были совершенно не такими, как в жизни. Какие-то пастельные тона, которые размывались и перетекали друг в друга, когда кто-то делал движение. Фильмы Теда Тернера были не лучше его бейсбольной команды.

Как странно было столкнуться с Тони! И еще более странным оказалось то, что он – шишка в команде Хартманна. Тони был славным парнем, и Спектор всегда хорошо к нему относился, но он всегда был сентиментален.

Актер оказался в полной ж…, и его ждала гильотина. Не похоже было, чтобы его это сильно огорчало. Спектор бы орал и рвался. Уж он-то знает, каково умирать.

Если другого способа не найдется, можно попытаться добраться до Хартманна через Тони. Спектор всегда гордился тем, что ни разу не накалывал друзей. У него никогда не было много друзей, так что особых проблем с этим не возникало. Однако дело на первом месте.

Актер только что отправил на смерть какую-то блондиночку, облобызав ее, и теперь наступала его очередь. «То, что я делаю сегодня, неизмеримо лучше всего, что я когда-либо делал. Я счастлив обрести покой, которого не знал в жизни»[3]. Актер стоял у гильотины, благородный и бесстрашный. Естественно, камера отъезжает так, чтобы никто не увидел, как его голова плюхается в корзину.

– Что за гребаные слюни! – проворчал Спектор, отключая телевизор. Он глотнул еще виски и выключил свет.

Глава 3

20 июля 1988 г., среда

7:00

Тяжелое гудение двигателей отдавалось в каждом нерве. Тахион мрачно смотрел в окно, пока сосед не ткнул его локтем в ребра, возвращая в действительности. Стюардесса взглядом указала на подносик под крышкой и вопросительно подняла брови.

– Спасибо, не надо. Но я хотел бы выпить. «Отвертку». Чтобы апельсиновый сок не пропадал.

Он улыбнулся ей. Она на улыбку не ответила. Больше того, ее взгляд ясно сказал ему: «Ах ты, алкаш!»

Он снова принялся мрачно разглядывать грозовые облака, кипевшие полукилометром ниже. Стюардесса принесла коктейль, и Тах полез в карман за деньгами. Вместо этого он выудил пачку розовых гостиничных листочков с посланиями. «Проклятье, Тахион, позвони! Хирам». Он расплатился и уставился на оскорбительное и ничего не сообщавшее послание Хирама.

«Какого черта понадобилось Уорчестеру и что, к дьяволу, хотел сказать Дэвидсон?» Не намекал ли он на то, что Тахион – пастух, а джокеры – его стадо? Или к нему относилось упоминание о короле? Или тут было нечто более личное? Дэвидсон странно выглядел. Или это было просто неприятной аффектацией профессионального актера, не способного вести разговор без сценариста?

«Стада! Будь он проклят».

Тах вытащил платок и энергично высморкался.

«Я еду домой хоронить одну из моих заблудших овечек. Ах, Кристалис!»

Он уронил голову на руку.

9.00

Он почти сорок пять минут ждал, пока его посадят. В гостиничном кафе царила суета. Официанты скакали от столика к столику, словно шарики пинг-понга. Спектор устроился в отгороженном уголке, игнорируя царящий вокруг гомон. Он неспешно осмотрелся. Кругом было немало покрасневших глаз и кривящихся от боли лиц. Спектор решил, что накануне большинство надрались или кого-то отодрали – или и то и другое. Ему самому удалось заснуть только ближе к утру.

Какая-то официантка подошла к нему и скорчила гримасу, которая первую тысячу раз, наверное, выглядела как улыбка. Она достала блокнотик и карандаш и вопросительно посмотрела на него.

– Что вам сегодня утром подать, сэр?

Слова звучали отрывисто. Вот вам и южное гостеприимство!

– Пока – кофе.

Спектор медленно улыбнулся. Он собирался и поесть, но решил, что заставит эту сучку отработать свои деньги. Официантка бросила на него ненавидящий взгляд и стремительно умчалась.

Спектор откинулся на спинку кресла и заставил все окружающее отступить. Ему необходимо придумать, как добраться до Хартманна. Этим утром боль терзала его, мешая думать. Может, он сможет что-то узнать у Тони. Выяснить, когда и где сенатор окажется наиболее доступен. Там должно оказаться достаточно много народа, чтобы никто не понял, что случилось. По крайней мере, не сразу.

Официантка вернулась и резко поставила перед ним кофе, выплеснув часть на блюдце.

– Извините, – сказала она совершенно неискренне. – Что-то еще желаете?

Спектор секунду помолчал, а потом ответил:

– Подумаю еще несколько минут.

Официантка возвела глаза к небу и удалилась.

Спектор взял чашку и сделал большой глоток. Кофе обжег ему рот и горло. Не страшно, все заживет еще до того, как он решит, что именно заказать. У него на языке больше не бывает волдырей.

Спектор посмотрел на очередь людей, ожидающих столик. Подтянутый бородатый пожилой мужчина прошел мимо толпы и медленно обвел взглядом зал. Мужчина заметил Спектора и решительно направился к его столику. Спектор напряг колени, готовясь при необходимости бежать. Мужчина показался ему чем-то знакомым. Он остановился у столика и улыбнулся.

– Извините, сегодня тут довольно много народа. Можно мне сесть с вами? Меня зовут Джош Дэвидсон.

Спектор уже собрался послать его подальше, когда вспомнил, что Дэвидсон – один из его любимых актеров. И когда Дэвидсон снова улыбнулся, он расслабился.

– Конечно. Садитесь, мистер Дэвидсон.

Спектор вручил актеру свое меню и стал искать взглядом официантку. Будь он проклят, если допустит, чтобы Джош Дэвидсон вынужден будет ждать, чтобы его обслужили – если от него это как-то зависит.

Спектор высмотрел официантку и уже собрался ее позвать, когда из толпы вышел массивный мужчина. Хирам Уорчестер пригладил лацканы пиджака и стал обводить столики взглядом.

– Можно позаимствовать вашу газету?

Спектор потянулся за первым разделом, который Дэвидсон отложил в сторону.

– Пожалуйста.

Спектор схватил газету и поспешно ее развернул, а потом осторожно посмотрел поверх нее. Фэтмен продолжал осматриваться. «Если он ищет Дэвидсона, я пропал», – подумал Спектор. Как бы ни приятно было прикончить этого жирного ублюдка, он не может провалить дело. Какой-то официант подошел к Уорчестеру и почтительно кивнул.

– Мне придется уйти, мистер Дэвидсон, – сказал Спектор. – Неважно себя чувствую. Вы не возражаете, если я заберу эту часть?

– Нисколько. Рад хоть что-то для вас сделать.

Спектор встал и медленно направился к выходу, держа газету перед собой. Это выглядело глупо, но все равно было лучше, чем если бы Уорчестер его узнал.

Пока он шел, мимо него скользнула его официантка.

– Вот и катись! – проговорила она так, что он услышал.

Спектор был слишком озабочен, чтобы обратить на это внимание.

11.00

Тахион привалился к боковине церковной скамьи и слизнул пот с верхней губы. Он опасался, что в душной жаре упадет в обморок: четыре громадных вентилятора у задней стены храма Богородицы Всескорбящей почти не перемешивали тяжелый влажный воздух. Он подумывал о том, не снять ли свой бархатный пиджак, но тогда стали бы видны потемневшие от пота подмышки на рубашке, а такой возмутительный вид был бы неподобающим для прощания с Кристалис. Предполагалось, что он произнесет прощальное слово. Яркими и щемящими душу словами охарактеризует то, что Кристалис означала для Джокертауна. А он понятия не имел, что будет говорить. Он не был по-настоящему знаком с Кристалис – и в глубине души даже не испытывал к ней симпатии. Однако в прощальном слове такого говорить не положено.

Глядя на ее усыпанный цветами гроб, Тах размышлял, не задержался ли где-то поблизости призрак Кристалис, слушающий, как Общество живых четок бормочет молитвы и просит упокоить ее душу.

Началось шествие, которое возглавил юный алтарник-джокер с бронзовой хоругвью, на которой был распят джокер Иисус. За ним последовали еще двое, размахивавшие кадильницами, из которых облака фимиама поднимались и в без того благоухающий воздух. Тах закашлялся и прикрыл рот платком.

– Ненавижу эту католическую абракадабру. Ее растили баптисткой, так что и умереть ей следовало баптисткой.

Тах медленно повернул голову и посмотрел на мужчину, сидевшего рядом с ним. Это оказался крупный мужчина с обветренным лицом, пунцовым под слоем загара. Черный костюмный пиджак плохо застегивался на пузе, ручейки пота оставили блестящие следы на обвисших щеках. Отвечать на это было нечего. Тах и не стал.

– Я Джо Джори. Папа Дебры Джо.

– Очень приятно, – промямлил Тах в тот момент, когда отец Кальмар, облаченный в самый великолепный стихарь, с тяжелой торжественностью прошествовал мимо них.

Священник дошел до алтаря, положил требник и, повернувшись к толпе, воздел руки. Печальным мягким голосом он произнес:

– Помолимся!

В течение всей службы Джори и Тахион выбивались из сил, постоянно чуть отставая от прихожан, которые вставали, преклоняли колена и садились. В прошлом году на похоронах Деса все было так же. И внезапно Тахион понял, что скажет в прощальном слове. Он прекратил попытку разобраться в чуждой церемонии и просто сидел опустив голову, и пока он пытался собраться с мыслями, слезы медленно вытекали из-под его век.

Джокер-алтарник тронул Тахиона за плечо, выводя из задумчивости. В корзинке оказались крошечные хлебцы. Такисианец отломил кусочек и передал корзинку дальше. Хлеб словно распух в его пересохшем рту и застрял в горле. Быстро осмотревшись по сторонам, он вытащил фляжку и отпил немного бренди.

Отец Кальмар сделал приглашающий жест, и Тахион встал за кафедру. Вытащив из кармана носовой платок, он вытер лицо, глубоко вздохнул и начал:

– Ровно год назад, в двадцатый день июля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года, мы собирались в этом храме, чтобы похоронить Ксавье Десмонда. Я говорил слово прощания с ним, как сейчас буду прощаться с Кристалис. Я тронут, что мне предложили это сделать, но печальная истина заключается в том, что я устал хоронить друзей. Джокертаун стал беднее с их уходом, а моя жизнь – и ваша – от этой потери оскудела.

Тах помолчал, глядя на свои пальцы, впившиеся в кафедру. Он заставил себя немного расслабиться.

– В прощальном слове положено похвально отзываться о человеке, но сейчас мне очень непросто это сделать. Я называл себя другом Кристалис. Я часто с ней встречался. Мы даже облетели вместе мир. Но сейчас я понимаю, что на самом деле я ее не знал. Я знал, что она называла себя Кристалис и жила в Джокертауне, но я не знал, какое имя ей дали при рождении или где она родилась. Я знаю, что она играла роль англичанки, но так и не понял зачем. Я знаю, что ей нравилось пить «Амаретто», но так и не узнал, что вызывало у нее смех. Я знаю, что она любила тайны, любила контролировать ситуацию. Ей нравилось казаться холодной и неприступной, но я так и не узнал, чем это вызвано. По дороге из Атланты я задумался над этим и решил: раз я не могу похвально отзываться о ней самой, я могу хвалить ее дела. Год назад, когда на наших улицах бушевала война и наши дети оказались в опасности, Кристалис предложила свой дом – свой дворец – в качестве убежища и крепости. Это было опасно для нее – но опасность никогда не тревожила Кристалис. Она была джокером, который отказался быть джокером. Хрустальная леди никогда не носила маску. Вы принимали ее такой, какая она есть, – или шли к черту. Возможно, этим она научила кого-то из натуралов терпимости, а кого-то из джокеров – мужеству.

У него по лицу текли слезы. Чтобы проталкивать слова через вставший в горле ком, он говорил все громче и пронзительнее.

– На Такисе поклоняются предкам, и наши похороны важнее даже рождения. Мы верим, что наши мертвые остаются рядом, чтобы направлять своих глупых потомков, и эта вера может и пугать, и утешать, в зависимости от личности предка. Думаю, что присутствие Кристалис будет скорее пугающим, чем утешительным, потому что она многого от нас потребует. Ее убили. Это не должно остаться безнаказанным. Ненависть удушающей волной захлестывает нашу страну. Мы должны ей сопротивляться. Наши соседи бедствуют и голодают, живут в страхе и нищете. Мы должны кормить, укрывать, утешать и поддерживать их. Она будет ожидать от нас этого.

Тахион замолчал и обвел взглядом собравшихся. Его внимание привлекли свечи, горящие около кафедры. Подойдя к ним, он взял одну из крошечных свечек и вернулся на кафедру. Пламя гипнотически мерцало у него перед глазами.

– За один год Джокертаун потерял двух своих самых влиятельных лидеров. Мы испуганы, опечалены и растеряны от этой потери. Но я говорю: они здесь, они с нами. Давайте будем их достойны. Мы чтим их память. Никогда не забывайте.

Наклонившись, Тах извлек кинжал из потайных ножен в ботфорте. Поставив свечу на кафедру, он поднял указательный палец над пламенем. Быстрым движением он разрезал себе палец и затушил свечу каплей собственной крови.

– Прощай, Кристалис.

Неожиданная встреча с Фэтменом немного выбила Спектора из колеи, но после пары глотков виски он успокоился. Он сидел, сутулясь над краем кровати, и смотрел на заголовок.

«ХАРТМАНН СЕГОДНЯ ВЫСТУПАЕТ В ПАРКЕ».

Сенатор собрался публично призвать джокеров к тому, чтобы их демонстрации носили мирный характер. Это было рискованно – если учесть, сколько психов собралось в округе. Но никто не превзойдет в безумии политика, припертого к стенке. А Хартманн действительно оказался в этой ситуации. Спектор включил телевизор и настроился на канал, который передавал место и время всех мероприятий дня. Ему пришлось немного подождать – но наконец нужное сообщение появилось. Выступление в час дня, и ничего не говорится про отмену.

Спектор пожевал губу, рассеянно листая газету. Ему нужен какой-то ход. Ему нужно слиться с толпой – но при этом выделиться настолько, чтобы поймать взгляд Хартманна.

Его взгляд зацепился за небольшое объявление в углу. Там оказалась реклама «Костюмов Китона»: «МАСКИ, ГРИМ, КОСТЮМЫ, ПРАЗДНИЧНЫЕ АКСЕССУАРЫ и МНОГОЕ ДРУГОЕ» – обещалось в ней. Мужчина в костюме держал над головой этот список и сиял глупой преувеличенной улыбкой. Он был похож на Марселя Марсо. Спектор бросил газету, стер пятна краски с серых брюк и расхохотался.

Джек вошел через вращающуюся дверь в вестибюль «Мариотта», увидел толпы репортеров и делегатов Хартманна и попытался отбросить мысли о свиньях у корыта. Организаторы кампании прилагали все усилия к тому, чтобы за короткий обеденный перерыв накормить всех участников и вернуть всех в зал, и «Мариотт» старался это обеспечить с помощью огромной стойки, за которой тоннами выдавали салат с пастой и ростбиф с кровью. Джек увидел Хирама Уорчестера: тот пристроился на продавленном диване рядом с роялем, поставив на оба колена по тарелке с горами еды. Стеклянные кабинки лифтов были забиты корреспондентами и делегатами, зазвавшими проституток к себе в номера для небольшой дневной релаксации. На рояле снова играли «Пианиста». Джек уныло подумал, что точно знает, какая именно мелодия будет следующей.

К счастью, Джеку не нужно было пробиваться к стойкам и заглатывать ланч вместе с остальными, пока пианист будет отдавать должное аргентинскому танго: Джек обеспечил себе постоянный столик в «Белло Мондо», вручая метрдотелю ежедневно по новенькой стодолларовой купюре.

Сытный ланч и несколько порций виски будут весьма кстати. Утро выдалось просто отвратительное. Комментаторы Си-би-эс почти беспрерывно трещали во время речи Джимми Картера, выдвигавшего кандидатуру Хартманна, а остальные сети прерывались на рекламу. Председательствовавший Джим Райт, который, по прикидке Джека, хотел победы Хартманна, велел оркестру сыграть в конце речи марш «Звезды и полосы навсегда», спровоцировав присутствовавших на бурную демонстрацию в зале, которую телезрители так и не увидели. Джек готов был поклясться, что вопли Девона разносятся по всему «Мариотту».

Джек начал подозревать – из чистого суеверия, – что какой-то скрытый туз пытается достать Хартманна. Или, может, это гремлины из Кремля.

– Джек! Мистер Браун!

Добродушный человечек, похожий на Санта-Клауса, катился к нему. Поля старомодной соломенной шляпы бросали тени на длинные седые волосы и клочковатую бороду. Луи Мэнксмен, репортер «Лос-Анджелес таймс», с самого начала освещал кампанию Хартманна. Вид у журналиста был весьма решительный.

– Привет, Луи.

Джек пристроил портфель под мышку, засунул руки в карманы куртки в стиле фоторепортера из банановой республики и попытался проскочить мимо. Мэнксмен решительно преградил ему путь и устремил на него смеющиеся глаза под бифокальными очками с металлической оправой.

– Мне нужен твой рассказ о пробном голосовании в понедельник вечером.

– Давняя история, Луи.

– Газеты восхваляли хитроумную стратегию Дэнни Логана, который придумал все в последнюю минуту. Даже Девон не знал, что происходит: видел бы ты его лицо, когда он наконец все понял! Но я давно знаю Логана, и этот ход совершенно не в его стиле. Я разговаривал со всеми делегатами, каких только смог выловить, и все говорят, что получали распоряжения не от Логана, а от тебя.

– Логан был в курсе того, что я делаю.

Джек попытался шагнуть налево. Мэнксмен снова встал у него на пути.

– Из одного источника я узнал, что в понедельник вечером он был в отключке.

– Он праздновал.

Шаг направо.

– Начал праздновать с самого завтрака, как я слышал.

Снова перекрыл путь.

Джек бросил на него гневный взгляд.

– Я занятой человек, Луи. Какого черта ты вообще добиваешься?

– Это был ты или не ты?

– Я не стану ни подтверждать, ни отрицать. Ясно?

– А зачем ты отпираешься? Ты же голливудский парень: ты должен наслаждаться вниманием. Не будь таким слабаком.

Случилось неизбежное: мужчина в белом смокинге забарабанил первые такты «Не плачь по мне, Аргентина». Джек почувствовал, что его самообладание рассыпается прахом.

– Я опаздываю на ланч, Луи. Я не стану ни подтверждать, ни отрицать. Понятно?

Маска доброго дедушки Санты исчезла.

– С пятой поправкой ты на сорок лет припозднился, Джек.

Гнев вскипел в Джеке. Он устремил на репортера холодный взгляд и шагнул вперед, словно намереваясь пройти сквозь него.

Они оказались совсем рядом с роялем, стоящим на возвышении. Мужчина в белом смокинге продолжал наяривать свой гимн южноамериканскому фашизму. Гнев поднимался в Джеке следом за страхом и унижением. Мысленно попрощавшись с Эми, он шагнул к роялю. Мужчина в белом смокинге механически ему улыбнулся.

На рояле стоял большой аквариум, на дне которого набрался зеленый сугробик чаевых. Джек взялся за стеклянный край, чуть напрягся – и отломил кусок. Золотистое силовое поле мимолетно проявилось. Пианист ошарашенно взирал на него. Джек раскрошил в кулаке стекло, протянул руку, отогнул нагрудный карман смокинга и высыпал стеклянный песок туда.

«Не плачь по мне, Аргентина» оборвалась.

– Еще раз сыграешь эту песню, – сказал Джек, – и я тебя убью.

Удаляясь, Джек подумал, что ему следовало бы стыдиться столь дешевого способа самоудовлетворения.

Но почему-то ему стыдно не было.

12.00

Гроб Кристалис на кладбище нес один только Тролль. Огромный начальник охраны джокертаунской больницы баюкал гроб на руках, словно спящего ребенка. За ним выстроилась остальная траурная процессия. Там снова читали молитвы, а отец Кальмар освятил могилу фимиамом и святой водой. Тахион взял горсть земли и медленно высыпал ее на гроб. Крышка отозвалась глухим, царапающим звуком, похожим на тот, который издает прошедший по стеклу коготь, и Тахион содрогнулся.

Солнце казалось распухшим и каким-то нездоровым шаром, плавающим в пелене летнего нью-йоркского смога. Тах жаждал, чтобы все поскорее закончилось. Мертвец похоронен. Теперь его ждала Атланта. Однако надо было еще приветствовать пришедших и вынести тридцать минут человеческих рукопожатий. Тах решил хоть отчасти избавить себя от пакостности. Он вытащил пару красных лайковых перчаток и натянул их на свои тонкие белые руки.

– Привет, отец, – произнес знакомый голос справа.

– Рад снова тебя видеть, Даниэль.

Тахион не смог сдержаться. Он бросился к Бреннану, сжав человека в жарком объятии и демонстрируя открытые чувства, которые, как он знал, тот едва выносил. Резко втянув в себя воздух, Тах отстранился от Бреннана и пристально посмотрел на него.

– Нам надо поговорить. Идем.

Они прошли дальше по кладбищу, пока их частично не заслонило несколько причудливых надгробий. Из-за плачущего ангела Тахион посмотрел на женщину, которая с любопытством смотрела им вслед.

– Надо думать, что эта красивая блондинка – Дженнифер.

– Да, – подтвердил Бреннан.

– Я бы сказал, что ты везунчик, но это не кажется уместным, когда на тебя пытаются повесить убийство. Ты поэтому вернулся?

– Отчасти. Но в основном я здесь для того, чтобы выяснить, кто ее убил.

– И как идет расследование?

– Не слишком хорошо.

– Есть теории?

– Я подумал, что это мог сделать Кин.

Тахион покачал головой.

– Не вижу смысла. Мы заключили договор, по которому ты уехал из города и закончил войну. Зачем ему рисковать и снова начинать череду убийств?

– Кто знает? Я буду копать, пока что-нибудь не выскочит.

Тах сухо посоветовал:

– Только постарайся, чтобы оно не вскочило на тебя. Мне хотелось бы тебе помочь, но я должен вернуться в Атланту. Ты будешь держать со мной связь?

– Нет. Как только я с этим закончу, мы с Дженнифер уедем из Нью-Йорка, и на этот раз навсегда.

– Если не будешь держать связь, то хотя бы будь осторожен.

– На это я согласиться могу.

13.00

Пидмонт-парк был забит людьми. Спектор проталкивался сквозь толпу к помосту. В облегающем черно-белом костюме он чувствовал себя идиотом. Под гримом его кожа задыхалась. Он едва успел в парк вовремя. В костюмерной лавке народу было как сельдей в бочке. В основном джокеров. К счастью, из-за митинга в парке улицы опустели. Он оставил собственную одежду и другое имущество в шкафчике. Ключ был заправлен в рукав его трико.

Он все еще оставался метрах в ста от платформы. Там уже проверили микрофоны, но Хартманна пока не было. По толпе медленно двигалась тень. Спектор задрал голову, прикрывая ладонью глаза от яркого солнца, и увидел, что Черепаха бесшумно скользит над ними к сцене, которую готовят к прибытию сенатора. Раздались аплодисменты и даже приветственные крики. В толпе собрались преимущественно джокеры, хотя пришли и натуралы, которые в основном собиралась по краям толпы.

– Смотри, мама: смешной дядя.

Маленькая девочка-джокер указывала пальчиком на Спектора. Она сидела в видавшей виды коляске с цветком в руке. Руки и ноги у нее были до невозможности тощие и усеянные шишками. Казалось, что каждая конечность была сломана раз по двадцать.

Спектор бледно ей улыбнулся, надеясь, что благодаря гриму его губы кажутся толще.

Мама девочки улыбнулась ему в ответ. По ее коже расползались узоры из красных пигментных пятен. Прямо на глазах у Спектора один из кругов свернулся в небольшую точку и изверг кровь. Женщина стерла ее быстрым, смущенным движением. Взяв у дочки цветок, она протянула его Спектору. Спектор поднял руку и принял его, однако постарался не прикоснуться к ее коже. Ему, натуралу в толпе джокеров, пусть и наряженному мимом, было очень не по себе.

– Сделай что-нибудь смешное, – попросила малышка. – Мама, пусть он сделает что-нибудь смешное.

Вокруг одобрительно зашумели. Спектор медленно повернулся, пытаясь что-нибудь придумать. Его еще ни разу в жизни не обвиняли в том, что он смешной. Он попытался удерживать цветок в равновесии на кончике пальца. Как это ни удивительно, у него получилось. Воцарилась мертвая тишина. Пот стекал с его накрашенного лба прямо на глаза. Он тяжело дышал. Было по-прежнему очень тихо.

Рука в перчатке промелькнула перед лицом Спектора и схватила цветок. Она сунула стебель между накрашенных губ и взметнулась в жеманном жесте. В толпе начали смеяться. Второй мим низко поклонился и медленно выпрямился.

Спектор отступил на шаг. Второй мим быстро схватил его за локоть и покачал головой. Вокруг снова захихикали. Этого Спектору было совершенно не нужно. Он не только оказался в центре внимания, но и по-прежнему оставался далеко от намеченного места. Хартманн может начать речь в любую минуту, и тогда Спектор не успеет вовремя к нему подобраться.

Второй мим посмотрел вниз, скорчил рожу и указал на ноги Спектора. Спектор инстинктивно посмотрел вниз и ничего там не увидел, но рука второго мима как раз схватила его за подбородок, заставив вздернуть голову. Это вызвало еще более бурный смех. Мим схватился за бока и беззвучно захохотал. Спектор потер рот: он прикусил язык. Под нарисованной улыбкой он заскрипел зубами.

Второй мим упер палец Спектору в макушку и заплясал вокруг него, а потом остановился перед Спектором и потянул его за щеки.

Спектор не выдержал. Пора избавляться от этого ублюдка. Он шагнул ближе и поймал его взгляд. Не отводя глаз, он отпустил боль на свободу, поймав начавшего падать мима за плечи. Медленно опустив его на землю, он сложил ему руки на груди. К тому моменту, как этот идиот оказался на вытоптанной траве, глаза у него уже остекленели от смерти и изумления. Спектор всунул трупу в руки цветок и мелодраматично захлопал в ладоши. В толпе хохотали и одобрительно кричали. Кто-то хлопал его по плечу, кто-то смотрел на мима, ожидая, что тот сейчас встанет.

– Друзья мои! – Усиленный громкоговорителями голос зазвучал с помоста. Толпа дружно повернулась туда. Спектор чуть ссутулился и начал проталкиваться дальше. – Сегодня нам выпала возможность услышать того единственного человека, который способен провести нас через ближайшие непростые годы. Человека, который проповедует терпимость, а не ненависть. Человека, который объединяет, а не сеет рознь. Человека, который готов вести людей, а не гнать, словно стадо. Представляю вам будущего президента Соединенных Штатов Америки, сенатора Грега Хартманна.

Аплодисменты оглушали. Раздались странные вопли и свист, джокерские звуки. Спектору в ухо заехал локтем какой-то урод с руками, свисавшими до колен. Спектор оттолкнул его и двинулся дальше.

– Благодарю вас. – Хартманн помолчал, дожидаясь, пока аплодисменты и приветственные крики затихнут. – Большое всем вам спасибо.

Теперь Спектор уже его видел, но на таком расстоянии контакт взглядов оставался невозможным, даже если бы Хартманн посмотрел прямо на него. Толпа напирала на помост. Спектор плыл на волне, состоящей из пародий на людей. Его узкие плечи помогали ему проталкиваться вперед. Еще минута-другая, и он окажется там, где надо.

– Мне называют проджокерским кандидатом. – Хартманн вскинул руку, не давая хода новой вспышке оваций. – Это не совсем верно. Я всегда превыше всего ставил одну идею. Она состоит в том, что наша страна должна оставаться именно такой, какой ее задумывали отцы-основатели. Равные права для всех, гарантированные законом страны. Ни один человек не выше других. Никто, какой бы властью он ни был облечен, не имеет никаких привилегий перед законом.

Хартманн сделал паузу. Толпа снова зааплодировала.

Спектор оказался уже всего в тридцати метрах от помоста. На Хартманне был бежевый костюм. Его тщательно подстриженные волосы шевелил ветерок. Агенты Секретной службы стояли вокруг помоста, их глаза были защищены темными очками. Взгляд сенатора скользнул по толпе, но прошел мимо Спектора. Ему нужно будет максимально сосредоточиться, чтобы зацепить его взгляд в момент контакта. Если он вообще произойдет.

– Мне нужна ваша помощь, чтобы наша партия сделала меня своим кандидатом и я смог стать вашим следующим президентом. – Хартманн протянул руки к толпе. – Ваше присутствие здесь, в Атланте, сможет помочь мне только в том случае, если ваши демонстрации будут мирными. Любое нарушение порядка, будь оно даже спровоцированным, обязательно обернут против нас. У вас есть возможность сделать простое, но красноречивое заявление. Такое же заявление, какое сделали Махатма Ганди и Мартин Лютер Кинг. Что насилие – это отвратительно. Что вы не будете его допускать ни при каких обстоятельствах.

Взгляд Хартманна снова скользил по толпе, прямо в сторону Спектора. Спектор затаил дыхание и сосредоточился. Боль выла у него в голове. Еще чуть-чуть… Спектор встал на цыпочки. Их взгляды встретились…

…какой-то звук. Агент Секретной службы сбил Хартманна с ног. Стрельба. Раздались крики, люди попытались бежать – но стояли слишком тесно друг к другу. Спектор посмотрел в сторону холма. На вершине оказалось человек сто в мундирах Конфедерации. Их ружья выплюнули облачка дыма, а потом в парке защелкали выстрелы.

Хартманн исчез. Другого шанса не будет – по крайней мере, здесь и сейчас. Спектор отпрыгнул за спину джокеру, который был втрое шире нормальных людей. Не имело значения, куда именно тот двинется. В любом месте будет безопаснее, чем здесь. Над их головами со свистом пронесся Черепаха. Еще несколько залпов – и пальба прекратилась. Спектор наступил на что-то, затрещавшее у него под ногами. Раздался стон. Он вцепился в кожаный ремень джокера, на котором было написано золотом: НЕГАБАРИТ ПО ШИРИНЕ.

«Вот уж точно», – подумал Спектор. Однако в кои-то веки он был рад, что оказался рядом с жирным уродом.

18.00

Из конца коридора Маки смотрел, как высокий худой мужчина с кожей цвета кофе с молоком закрывает и запирает дверь номера 1531, как и сказал дер Манн, Человек. Ему пришло в голову, что Америка действительно развращена: его покойные товарищи по «Фракции Красной Армии» были правы. Где еще увидишь, как ниггер напяливает на себя костюм, за который заплачено денег больше, чем у Маки Мессера было за всю его жизнь, и прогуливается по городу под руку с белой женщиной?

Мысленно он посмеялся над тем, как его цель попыталась замаскироваться. Вид у нее был точь-в-точь как у уличной девки, выползшей на непривычный дневной свет. И это было правильно. Просто шлюха – еще одна гребаная шлюха. Которая соблазнила Человека и заплатит за это.

Они повернули в другую сторону, к лифтам. Он откачнулся от стены, где стоял рядом с огнетушителем. Здесь их приканчивать нельзя. Он уже думал о «них» – и это было вполне логично: нельзя оставлять свидетелей. А все потому, что это безумное буржуазное пристанище изнутри пустое, как и вся культура, которая его породила, так что с десятка этажей можно было увидеть, что происходит на галереях, выходящих в фойе. Ему надо будет действовать скрытно: Человек высказал все очень четко.

Но тут проблем нет. Маки Нож типа штучка тонкая. Как в той песне. Он пойдет за ними и увидит, когда будет пора.

Может, он даже поедет с ними в лифте. Он облизнулся, смакуя шутку. Это будет очень круто. Они его не заподозрят. Они его даже не заметят. Может, у них любовь. Может, у черного уже стоит.

Он двинулся вперед.

– Эй, ты! Не торопись!

Обладатель голоса схватил его.

Маки повернулся. Невысокий белый мужчина в коричневом костюме стоял рядом. Из уха у него свисал проводок. Гостиничный детектив. Градация полисменов въелась Маку в подкорку, еще когда он ковылял по булыжникам Санкт-Паули. Он держался как можно незаметнее, стоял у входа в комнату, где постукивал льдогенератор, растворялся в подсобке, когда кто-то оказывался рядом. Однако даже ему не удалось стать полным невидимкой, повиснув здесь, над шестьюдесятью метрами пустоты, в этом странном вывернутом наизнанку месте.

Тип в костюме хватил его за локоть. С Маки Мессером так нельзя.

– Тебе повезло, – сказал он.

Он приложил палец к скуле мужчины и включил самый кончик.

Хлынула кровь. Мужчина вскрикнул и согнулся пополам, прижав ладонь к щеке. Маки прошел сквозь стальную противопожарную дверь и побежал вниз по лестнице. Ему нельзя упустить добычу. Женщины вечно меняют свои планы – неизвестно, когда она снова вернется к себе в номер.

Спектор сидел на краю кровати, подтянув под себя ноги. Вернувшись, он почти удивился, найдя свой номер убранным. Он уже очень давно не останавливался в гостиницах. Теперь он то пытался придумать следующий ход, то смотрел телевизор. Сейчас все его внимание было приковано к экрану. Местный корреспондент, стараясь не выглядеть растерянным, брал у Хартманна интервью в кулуарах отеля.

– Сенатор, вы считаете, что к случившемуся сегодня днем как-то причастен преподобный Барнет?

Репортер протянул сенатору микрофон. Чуть помедлив, Хартманн ответил:

– Нет. Я считаю, что, несмотря на все наши разногласия, Лео Барнет не опустился бы до подобной тактики. Преподобный – человек чести. – Хартманн закашлялся. – Однако я полагаю, что те люди, которые сорвали митинг, скорее всего, разделяют многие из его опасно узких взглядов. Именно такую фанатичную нетерпимость мы все и должны стремиться уничтожить. Лео Барнет хочет решить проблему, спрятав от общественности дикие карты. Я хочу преодолеть саму ненависть.

Хартманн откинулся на спинку кресла, сложил руки и посмотрел прямо в камеру.

– Однако парень хорош, – сказал Спектор. – Только это ничего не меняет.

Камера переключилась обратно на студию. Чернокожая ведущая повернулась к своему партнеру.

– Поблагодарим Говарда за это интересное интервью. Дэн, что полиции удалось узнать об устроителях беспорядков?

– Боюсь, что очень немногое. Несколько из них находятся под арестом – их захватил Черепаха, – но они отказываются сотрудничать со следствием. – Ведущий постучал большими пальцами друг о друга. – По слухам, большинство из них – члены Ку-клукс-клана, но подтверждений этому пока нет. Хотя беспорядки были явно хорошо спланированы, никто из участников не объявил себя руководителем группы. И пока нет никаких данных о том, откуда взялись подлинные мундиры Конфедерации и мушкеты.

Ведущий нахмурился и перевел взгляд с камеры на чернокожую женщину.

– Ну, я не сомневаюсь в том, что власти сообщат нам, если появится какая-то новая информация по этому странному случаю. – Чернокожая покачала головой. – Хотя использовались только холостые патроны, несколько человек получили травмы из-за возникшей паники. – Изображение переключилось на отснятые кадры паники в парке. Оператор в этот момент бежал вместе с остальными, так что картинка прыгала. – Как минимум один человек, уличный актер, был якобы затоптан до смерти. По иронии судьбы он в этот момент притворялся умершим. Его имя не сообщается в ожидании опознания родственниками.

– Отлично, блин! – проворчал Спектор, отключая телевизор. Хотя бы тут он не попался. Однако это не поможет ему подобраться к Хартманну. Ему даже показалось, что в тот момент, когда они встретились взглядами, что-то его остановило. Нет, конечно. Это просто воображение разыгралось. Чтобы сделать такое, надо обладать способностями Тахиона или Астронома. – Астронома в президенты! – хихикнул он. По сравнению с ним даже Рейган будет хорош.

Он вскочил с кровати и медленно прошелся по выстеленному ковровым покрытием полу, прикидывая варианты. Не исключено, что убить Хартманна у него не получится. Можно забрать деньги и куда-нибудь уехать – возможно, в другую страну. Может, поработать в каком-нибудь казино на Кубе. Нет уж! Он всегда делал то, за что ему платили деньги. Опять эта гребаная этика! Не мешает ему убивать людей, но не позволяет нарушить договор.

Он вздохнул и направился к телефону. Тони – это его единственная возможность, он знал это с момента их встречи у лифтов. Что не мешает ему чувствовать себя полным дерьмом. Он набрал номер и стал ждать. Ему ответил незнакомый женский голос.

– Могу я поговорить с Тони Кальдероне?

– Сейчас он не может подойти к телефону. Ему что-то передать?

Голос женщины звучал устало.

– Ну, передайте ему, что звонил Джеймс. Он будет знать, кто я. Скажите, что я хотел бы уточнить насчет его предложения поужинать.

Спектор почти удивился тому, насколько спокойно и вежливо он разговаривает.

– Да, Джеймс… э-э… а как ваша фамилия?

– Просто Джеймс. Он поймет, кто я.

– Я ему передам.

– Спасибо.

Спектор повесил трубку и вздохнул. Может, заказать в номер стейк и понадеяться на то, что по телевизору сегодня снова будут «Персики»? «Если это – американская команда, – подумал он, – то мы все в заднице!»

20.00

Софиты слепили Джеку глаза. Длинные объективы телекамер были наведены на него словно дула винтовок. Ручеек волнения подтачивал ему колени. Он не делал такого уже много лет.

Он посмотрел прямо в прожекторы, одарил мир кривоватой улыбкой (наработанные привычки возвращаются: отлично) и сказал:

– Тридцать первый штат, Золотой штат, горд отдать свои триста четырнадцать голосов за права джокеров и следующего президента, сенатора Грега Хартманна!

Рев. Аплодисменты. В воздух взлетели нелепые шляпы и планеры. Джек постарался выглядеть благородным, жизнерадостным и торжествующим, пока свет не переключили на председателя штата Колорадо.

«Вот тебе, Рональд Рейган! – подумал он. – Учись, как надо работать на камеры!»

Он спустился с небольшой красно-бело-синей подставки, которую принесли специально для этого. Тип из Колорадо, не уверенный в общем числе голосов, лепетал что-то несвязное. К счастью, делегация Колорадо предпочла Джексона и Дукакиса. После первого голосования Хартманн получил 1622 голоса, Барнет – 998, а Джексон, Дукакис и Гор делили между собой оставшиеся. Ни один из кандидатов не был и рядом с победой.

В зале воцарился хаос, а комментаторы тем временем начали выдавать мудрые соображения и осторожные прогнозы относительно того, что будет дальше. Правило Девять-це переставало работать после первого голосования, и представители кандидатов обещали неопределившимся делегатам златые горы.

Второе голосование объявили быстро, через тридцать минут после первого, как только руководители кампаний смогли получить цифры, сказавшие им о тенденциях в зале. Хартманн приобрел примерно пятьдесят голосов, в основном за счет Дукакиса и Гора.

Съезд рассыпался на множество потных совещаний, а комментаторы тем временем пытались решить, следует ли считать пятьдесят голосов «тенденцией» или просто «уклоном» в пользу Хартманна. У представителей кандидатов начинались судороги при одной мысли об ускользающих из их рук делегатах.

Хаос царил четыре часа. К тому моменту, когда Джим Райт перед самой полуночью со слипающимися глазами объявил третье голосование, три коммерческих канала не выдержали бездействия и перешли на свой обычный летний режим повторных показов и «Джонни Карсон шоу». Только Пи-би-эс освещали события для нескольких тысяч упертых политических наркоманов.

Хартманн набрал ровно тысячу восемьсот голосов. Тенденция стала вырисовываться. Шляпы и планеры взмыли к потолку. Джек схватил подставку и подкинул в воздух метров на тридцать, превратив в кувыркающийся звездно-полосатый знак триумфа, а потом потянулся и аккуратно ее поймал, не позволив, чтобы она кому-то вышибла мозги.

Празднование у Джека в номере длилось несколько часов. Он уже ковылял к кровати, когда сообразил, что ему следовало позвонить Бобби. Даже если бы ею оказалась та звездулька, двинутая на целлюлите, Джек, наверное, смог бы устроить ей достаточно полезной физической активности, которая бы подняла ей настроение.

22.00

…Торговый центр «Пичтри», весь в кафеле, экзотический такой… Они шли под руку. Сара выпила две рюмки вина. Она пила впервые за долгое время – больше чем за год. Она вообще никогда не пила много спиртного – за исключением нескольких недель после турне.

Рикки развлекал ее свежими анекдотами про кандидатов, объезжающих округа.

– Или вот еще: если Дукакис, Хартманн и брат Лео поплывут вместе по озеру Ланир, а у катера взорвется мотор и он потонет, то кто будет спасен?

– Страна, – ответила Сара. – В последний раз я его слышала про Рейгана, Картера и Андерсона. Но ты слишком молод и не помнишь.

– Нет ничего нового под луной, Рози. Но в восьмидесятом мой возраст уже был достаточным, чтобы голосовать… правда, только-только достаточным.

– Ты, наверное, считаешь меня развратной старухой: ты мне в сыновья годишься.

Она нахмурилась: это еще что такое? «Полегче», – приказала она себе.

Рикки похлопал ее по руке:

– Очень надеюсь, что это так, Рози.

И он тут же рассмеялся, показывая, что шутит. Тем не менее она невольно напряглась.

Тонкий ручеек звуков тек по коридору, слышный между взрывами их смеха.

– Что это за песня? – спросила она.

Он насмешливо выгнул бровь.

– Разве ты не знаешь? – Она знала, но просто чувствовала потребность что-нибудь сказать. – Это «Маки-Нож». В репертуаре всех певцов в дешевеньких барах Северного полушария. Видишь ли, тут сломался музыкальный центр, и они наняли белого парня, чтобы он расхаживал и свистел.

Она засмеялась и на секунду сжала его руку.

«Черт. Что я делаю?»

Она оглянулась, словно ища какой-то внешний источник своего поведения.

Какое-то движение сзади. Она облизнула внезапно пересохшие губы и заставила себя посмотреть в сторону, словно восхищаясь броскими нарядами на безголовых серебряно-черно-оливково-зеленых манекенах в витрине какого-то бутика.

– Кто-то идет за нами. Нет, не оглядывайся!

– Ты меня обижаешь, Рози. Я ведь репортер, ты не забыла? Я не спал на твоем семинаре!

Он глянул в сторону, а потом снова устремил взгляд вперед.

– Просто какой-то парнишка в кожаной куртке. – Его безупречно гладкий лоб нахмурился. – Похоже, у него горб. Невезучий сукин сын!

Она снова оглянулась.

– Ну-ка, прекрати, а то превратишься в соляной столб! Это ведь ты потребовала незаметности!

– Мне его вид не нравится, – сказала она. – Он… ощущается как-то не так.

– Инстинкты закаленного репортера. Очень сильно закаленного.

– Это ты смеешься над моим возрастом?

– Над тем, что ты выпила. – Он снова похлопал ее по руке. – Так держать. Типа напевать, когда тебе страшно. Не останавливайся. Держи голову выше. Не показывай ему, что боишься. Это включает всяческие первобытные нордические инстинкты.

Она сражалась с мышцами шеи, которые пытались повернуть ее голову в сторону кожаного паренька.

– Считаешь, он может оказаться помощничком Барнета?

– На этом съезде такое бывало, Рози. Вот будет смеху-то, если на нас накинутся, подозревая, будто мы сторонники Хартманна!

На этот раз она все-таки обернулась. Он шагал вперед, держа руки в карманах: то белая кроссовка, то черная. Рикки не ошибся: одно плечо было явно выше другого.

И в том, как он не обращал на них внимания, было нечто слишком нарочитое.

Хорошо хоть, что он действительно щуплый и низкий. Но, с другой стороны, Рикки ведь не Арнольд Шварценеггер!

Как только они свернули за угол, Рикки схватил ее за руку – и они бросились бежать. Сара покачивалась на своих модных шпильках, вечерние туфли Рикки громко шлепали по прорезиненной дорожке. Переход крутился и изгибался. Она то и дело оборачивалась, но признаков преследования не было.

Они сбавили скорость. Сара жадно хватала ртом воздух, и Рикки из сострадания сделал вид, будто задохнулся.

– Еще один поворот, и мы вернемся в «Хайатт», – сказал Рикки. – Очередной потенциально неприятной конфронтации удалось избежать. Вот как мы, люди восьмидесятых, решаем проблемы.

Они завернули за угол – и он оказался там. Прижался спиной и щекой к прохладному кафелю, оценивающе глядя на них. Он начал насвистывать «Маки-Нож».

Сара схватила Рикки за запястье и поспешно утянула обратно.

– По-моему, ты неправа, Рози, – заметил он. – Нам следовало просто смело пройти мимо него.

– Разве ты не понял? – Ее охватил ужас. Он горел в ее глазах, словно раскаленная проволока. – Как он оказался впереди нас?

– Через какой-нибудь служебный ход. Мы уже рядом с отелем. Если он что-то начнет, мы сможем устроить большой шум, и кто-нибудь придет нас спасать.

И тут он выскочил из стены прямо на них. Словно акула.

Рикки с изяществом танцора завел Сару себе за спину.

– Какого черта ты вытворяешь?

– Весело-весело! – сказал парнишка с сильным немецким акцентом и расхохотался, брызжа слюной. – Сегодня все рухнут.

Воздух громко вибрировал и давил, словно влажная ночь за стенами искусственной прохлады «Пичтри». Паренек по-каратистски замахнулся, метя Рикки в шею.

Рикки недаром был прекрасным теннисистом. Его рефлексы оказались на высоте: он блокировал удар своей тощей рукой.

Ребро ладони прошло сквозь нее. На секунду что-то пронзительно взвизгнуло, словно электропила, попавшая на сучок в доске, а потом предплечье и кисть Рикки просто вроде как отвалились.

Рикки застыл, глядя на алое кольцо крови, бьющей из облаченной в рукав пиджака культи. Сара завизжала.

Рикки вскинул руку, направив струю крови в глаза нападавшему. Паренек отшатнулся, вытирая глаза. Рикки бросился на него, размахивая руками.

– Рози, беги!

Ноги ей не повиновались. Рикки колотил паренька культей и неумело сжатым кулаком. Это выглядело как избиение малышей: Рикки был на голову выше, и руки у него были сантиметров на пятнадцать длиннее…

Этот звук повторился. Сара поняла, что будет слышать его всю оставшуюся жизнь, стоит ей только попытаться закрыть глаза. Она ощутила запах, похожий на горящие волосы.

Рука у Рикки отвалилась у самого плеча. Его кровь вырвалась на стену – белую с мозаичным синим, зеленым и желтым рисунком.

Он повернул к ней лицо мученика.

– Рози, – сказал он – и его десны были кровавыми вспышками, – прошу тебя, беги, ради бо…

Рука взмахнула почти игриво. Его нижнюю челюсть отрезало вместе с остатком слова. Его язык полоскался без опоры мерзкой пародией на страсть.

Она повернулась и бросилась бежать. Звуки бойни продолжали ее преследовать. Когда она свернула за угол, у нее отломился каблук. Она упала на колено – и звук столкновения получился резким, как выстрел. Ее проволокло шагов двадцать и бросило на стену. Она попыталась встать, но нога не выдержала ее веса, и она тяжело рухнула на кафель.

– Ох, Рикки! – прорыдала она. – Прости!

Она просила прощения за то, что не смогла воспользоваться шансом на спасение, за который он заплатил своей жизнью, за странную постыдную волну облегчения, пришедшую вместе с ужасом при мысли о том, что ей не придется гадать, что между ними произойдет в очередную ночь у него в номере.

Она начала ползти на локтях, подняв колени, переезжая на попе. Он появился из-за угла – и показался ей четырехметровым гигантом. Его куртка и открытые части тела были залиты кровью, казавшейся неестественно яркой в свете люминесцентных ламп. Он улыбался, щеря зубы, похожие на неровный забор.

– Дер Манн шлет привет.

Она упрямо отползала от него. В мире не осталось ничего, кроме движений этой безнадежной гонки.

…И голоса дальше по коридору, поднимающиеся от того места, где переход из отеля проходил над улицей. Группа делегатов со значками Джексона вышла из-за угла: черные, немолодые, хорошо одетые, радостно обсуждающие неожиданный взлет популярности их кандидата в самом конце дня.

Убийца в кожаной куртке поднял голову. Какая-то низенькая тетка в платье цвета сомо с бантом под пышной грудью увидела его, залитого кровью, – и его жертву, разбросанную по коридору у него за спиной. Она прижала кулаки к щекам и завопила как резаная.

Паренек обжег Сару взглядом.

– Вспомни Дженни Таулер, – прорычал он… и ушел сквозь стену.

11.00

«Мой!»

Кукольник ощутил приближение обжигающей, искореженной угрозы. Грег повернулся в тот момент, когда Маки вышел из стены его спальни с кривой улыбкой над кривыми плечами.

Его рука до самого локтя была покрыта крупными красно-коричневыми пятнами, которые могли быть только одним.

«Мой!»

– Все гребаные гостиничные номера выглядят одинаково, – сказал Маки.

– Убирайся отсюда! – рявкнул Грег.

С подбитого лица Маки испарилась улыбка.

– Я хотел доложить, – проговорил он с еще более заметным, чем обычно, немецким акцентом. – Я шлепнул ниггера, но баба…

«Мой! Он мой!»

Грега удивило, что он вообще слышит Маки сквозь вопли Кукольника. Сила неудержимо билась в преграду Грега, снова, снова и снова. Маки распространял вокруг себя открытое, злобное безумие, которое сочилось из пор парня, словно вонь от тухлого мяса, и расстилалось перед Кукольником, словно гнилостный пир.

Грегу необходимо было срочно избавиться от Маки, иначе он окончательно потеряет власть над собой.

– Вон! – отчаянно повторил Грег. – Здесь Эллен.

Маки скривился в усмешку и задергался, беспокойно переступая с ноги на ногу.

– Ага, знаю. В той комнате, смотрит проклятущий телевизор. Там показывают похороны Кристалис. Я ее видел, а она меня – нет. Я мог запросто ее распилить. – Он облизнулся. Его нервный взгляд хлестнул по телу Грега словно удар кнута, а Кукольник еще сильнее забился о решетку. – Я не знаю, где Моргенштерн, – признался он наконец.

– Так пойди и найди ее.

– Я хотел увидеть тебя! – прошептал Маки, словно влюбленный, и голос его был похож на мягкий наждак.

Похоть была медовым сиропом, золотым, питательным и сладким.

Кукольник завопил от голода. Клетка у Грега в голове начала рассыпаться.

– Убирайся отсюда! – прошипел он сквозь стиснутые зубы. – Ты не убрал Даунса, а теперь говоришь, что не можешь найти Сару. На черта ты мне нужен? Ты просто бесполезный молокосос, даже со всей своей способностью.

Он с Маки всегда осторожничал: ублажал, потакал его самомнению. Даже когда Кукольник контролировал эмоции горбуна, Грег боялся Маки: использовать его было все равно, что работать с нитроглицерином. Со стороны это не кажется сложным, но ошибиться можно всего один раз. Грегу показалось, что он сейчас совершил эту ошибку: лицо Маки стало мрачным и холодным. Похоть стремительно сменилась чем-то гораздо более простым и опасным. Правая рука Маки неосознанно начала вибрировать, так что воздух вспорол угрожающий вой.

– Нет, – сказал Маки, тряся головой. – Ты не знаешь. Ты – Человек. Я люблю…

Грег прервал его. Если уж будет взрыв, то пусть он хотя бы окажется мощным.

– Я приказал тебе убрать двух людей, которые нам опасны. И они оба сейчас живы, пока ты рассказываешь мне, как ты хорош и как много я для тебя значу.

Маки заморгал и дернулся.

– Ты не слушаешь…

– Да, не слушаю. И не буду слушать, пока ты не подчистишь все до конца. Понял?

Маки неуверенно шагнул к Грегу, поднимая руку. Его пальцы опасно размывало.

Грег продолжал смотреть прямо на него. Никогда в жизни ему еще не было так трудно. Кукольник бешено метался у него в голове, бессвязно бормоча и бурля от близости Маки и эмоциональной волны, докатившейся до него. Грег понимал, что у него остались считаные секунды, а потом Кукольник вырвется окончательно и наступит полное безумие. Если туз сделает еще один шаг, если взмахнет рукой…

Грег сотрясался от напряжения.

– Приходи ко мне потом, Маки, – прошептал он. – Когда все будет сделано, и не раньше.

Маки опустил руку и глаза. Окружавший его алый ореол насилия чуть поблек.

– Хорошо, – тихо проговорил он. – Ты – Человек. Да.

Он протянул руку, которая уже благополучно успокоилась, и Грег справился с желанием попятиться и броситься бежать. Он сосредоточился на том, чтобы удержать Кукольника еще на мгновение.

Сухие пальцы Маки скользнули по щеке Грега со странной нежностью, цепляясь за щетину.

Грег закрыл глаза.

Когда он открыл их снова, Маки уже исчез.

Проведя пальцами по струнам, Тахион заставил скрипку мелодично вздохнуть. Агент Секретной службы медленно и тяжело повел головой из стороны в сторону, напоминая быка, ищущего раздражитель. Тах вежливо кивнул ему. Мужчина заметно повеселел, воровато оглянулся и быстро шагнул туда, где инопланетянин сидел по-турецки у двери в номер Флер. В коридоре было довольно шумно: в одном из номеров по соседству шла веселая вечеринка.

– Привет!

– Привет.

– Моя дочка от вас без ума, и она меня убьет, если узнает, что я с вами встречался, но не взял у вас автограф. Вы ведь не откажетесь?

– Нет, мне очень приятно. – Тах достал из кармана блокнот. – Как ее зовут?

– Трина.

«Трине с любовью». Он поставил размашистую подпись.

– Извините… а что вы здесь делаете?

– Я собираюсь сыграть на скрипке для леди из этого номера.

– О, небольшой роман, да?

– Надеюсь. Я не собираюсь ничего такого устраивать. Мне можно остаться?

Агент пожал плечами:

– Ага, почему бы и нет. Но если будут жалобы…

– Не беспокойтесь.

Тах взял смычок и пристроил скрипку под подбородком. Несколько лет назад он переложил шопеновский этюд ля бемоль для скрипки без сопровождения. Ноты слетали со струн хрустальными бусинами, словно вода, нежно журчащая по камням. Однако в радости скрывался призвук печали.

«Женские лица. Блайз, Ангеллик, Рулетка, Флер, Кристалис. Прощай, старый друг!» Дверь номера резко распахнулась. Тах встретился с обжигающим взглядом ее карих глаз. «Здравствуй, любимая?»

– Что вы делаете? Почему не оставляете меня в покое? Прошу вас, пожалуйста, просто оставьте меня в покое!

Ее волосы в беспорядке упали ей на лицо.

– Не могу.

Она упала перед ним на колени, больно сжав ему плечи:

– Почему?

– Сам не могу понять. Как же мне объяснить это тебе?

– Вы извращали и портили все, к чему вам стоило только прикоснуться. И теперь вы пытаетесь проделать это со мной!

Он не стал с этим спорить. Не мог с этим спорить.

– Мне кажется, что мы смогли бы помочь друг другу поправиться. Смыть чувство вины.

– Это может сделать только Бог.

Он осторожно прикоснулся кончиком пальца к прядке ее волос.

– У тебя ее лицо. А душа у тебя не ее?

– Идиот проклятый! Вы превратили ее во что-то, чего никогда не существовало!

Флер резко отдернула голову. Его пальцы скользнули по ее щеке – и он почувствовал влагу. В своем стремительном отступлении она оказалась в нескольких шагах левее него. Она прижалась лбом к стене – и вся ее фигура застыла в мучительной боли. Тах поднес смычок к струнам. Начал играть.

24.00

В латексной маске клоуна Грег превратился просто в очередного джокера, пытающегося найти прохладу в липкой духоте Атланты. Температура не опускалась ниже тридцати – тридцати пяти градусов, ветерок ощущался, как передвижная сауна. Маска превратилась в печь, но он не осмеливался ее снять.

Сбежать из отеля удалось не сразу. Эллен наконец заснула, но невозможно было угадать, когда она проснется. Ему претил риск, однако с Кукольником надо было что-то делать.

Его способность приобретала силы отчаяния. Грег опасался, что его попытки вырваться уже стали слишком заметными для окружающих.

Выброшенные планеры «Летающие тузы», превращенные в «Гребаных летающих джокеров», хрустели у Грега под ногами. Он перешагнул через дождевой сток и оказался в Пидмонт-парке. Среди деревьев и вокруг поросших травой холмов сновали неясные фигуры. Полиция регулярно патрулировала вокруг парка, стараясь не пускать туда джокеров и всех остальных, но Грег без особого труда смог проскользнуть мимо них в темноту и проникнуть в сюрреалистический мир парка.

Стоило ему там оказаться – и город у него за спиной моментально исчез. Палаточный городок воздвигся на одном из склонов, распространяя вокруг себя громкий смех и свет. Костер горел где-то рядом. Он слышал пение. Джокеры, проходившие перед языками пламени, отбрасывали на траву длинные подвижные тени. Дальше в парке, за палатками, Грег увидел фосфоресцирующее сияние: сюда съехалось столько джокеров, кожа которых светилась, вспыхивала или сияла, что они взяли за правило каждую ночь в темноте собираться на вершине одного из холмов, словно люди-светлячки. Сделанный фотографом агентства ЮПИ снимок стал одним из самых популярных изображений, запечатлевших этот своеобразный съезд за рамками съезда.

Грег двигался по парку, следуя указаниям Кукольника, ощущая натяжение мысленных ниточек от марионеток, находившихся в толпе. Их в парке оказалось множество: в основном давние жители Джокертауна, чьи неврозы и причуды были для Кукольника знакомой и не раз пройденной территорией. Часто он пренебрегал ими ради удовольствия, которое давало подчинение своей воле новой марионетки, – но сегодня этого не будет. Сегодня Грегу необходимо питание, возможность удовлетворить потребности своей способности, и он выберет быстрый и легкий путь.

Одна из нитей вела к Арахису.

Арахис был его марионеткой с середины семидесятых – одной из тех, кого он использовал во время трагического съезда в 1976 году. Этот джокер был грустным простоватым мужчиной, чья кожа стала ломкой, твердой и болезненной. Он был членом распавшейся организации Гимли, и почти год назад Маки Нож отрезал ему правую руку: Арахис встал между Маки и сестрой Нура аль-Аллы, Кахиной. Вместе с остальными членами организации он после смерти Гимли был арестован, но его быстро выпустили после вмешательства порученцев Грега.

Арахиса всегда тревожила та глубокая ненависть, которую его друг Гимли питал к Грегу. Арахис восхищался тем Хартманном, которого он знал. После освобождения он даже стал добровольцем во время предвыборной кампании в Нью-Йорке и агитировал за Хартманна перед первичными выборами.

Арахис был подобен давней возлюбленной. Грег прекрасно знал, на какие кнопки надо нажимать.

Никто не обращал на Грега особого внимания. Большинство джокеров были без масок, гордо демонстрируя свое джокерство, однако и в масках оставалось достаточно народа, так что Грег не слишком выделялся. Он остановился у края палаточного городка, за толпой, собравшейся вокруг костра, и сел, прислонясь спиной к дереву, на котором висел потрепанный плакат «Свободу Сопливцу!».

Пот капал с его лица на футболку с портретами группы «Блэк Дог».

Арахиса он увидел правее. Грег опустил решетку, отгораживавшую Кукольника: преграда растаяла чересчур быстро, ясно продемонстрировав, насколько слабой стала его власть над своей способностью.

Кукольник рванулся к Арахису, рассматривая цвета тусклого разума этого джокера и выискивая что-нибудь… вкусненькое. Краски разума у Арахиса были простыми и скучными. Разделить его ауру на нити и найти что-то пригодное для Кукольника было несложно. У Арахиса, как и у множества других джокеров, которых он подчинял, эти нити были связаны с сексом. Кукольник прекрасно знал, что большинству джокеров ненавистна собственная внешность, как бы сами они ни пытались отрицать этот факт. Они ненавидели то, что видели в зеркале. Многие находили других джокеров не менее отталкивающими. Фортунато был одним из множества тех созданий, кто извлекал из этой истины выгоду: в Джокертауне был постоянный и активный спрос на проституток-натуралок, готовых развлекать клиентов-джокеров.

Арахис страдал от этого комплекса не меньше других. Его ткани были негибкими и жесткими. Его лицо выглядело так, будто он намазал его глиной, а потом высушил ее на солнце. На его суставах кожа часто трескалась и лопалась, оставляя наполненные гноем, долго не заживающие язвы и болячки. Арахис был уродлив – и Арахису хватало ума понимать, насколько он туп. Такое сочетание было бы достаточно неприятным для натурала. В Джокертуане это было многократно хуже.

Грег знал, что для Арахиса секс был редчайшим соединением боли и наслаждения. Эрекция у него была болезненной, а жесткая кожа трескалась и кровила от трения при половом акте: после этого он мучился многие дни.

Тем не менее вирус дикой карты не приглушил его желания и не мешал жаждать разрядки, которую приносил секс: скорее его либидо было даже выше средней нормы. Арахис был регулярным клиентом самых дешевых джокертаунских шлюх, а когда у него не хватало денег даже на их деловитые услуги, он мастурбировал у себя в койке – поспешно и стыдливо.

Кукольник это знал, прекрасно знал. Кукольник частенько думал, что дикую карту придумали исключительно для него.

Поглаживая разум Арахиса, он увидел желтую пульсацию похоти и понял, что джокер уже несколько дней не удовлетворял ее. Желание и без постороннего вмешательства было сильным. Кукольник потянулся, медленно увеличивая и насыщая свечение, пока оно не вытеснило все остальные цвета. Наблюдавший за Арахисом Грег увидел на его лице гримасу. Джокер встал и отошел от костра. Грег чуть выждал и направился следом.

В золотистом основном цвете были оттенки и полутона: оранжевый поток приглушенного садизма, лазурная тяга к натуралам, кораллово-зеленая лента предпочтения орального секса. Кукольник различал эти грани в каждой марионетке. Желание всегда было сложным, а порой и противоречивым. Обычно все это сдерживалось или даже отрицалось, оставаясь лишь в фантазиях и онанических видениях: небольшие завихрения в общем потоке. Однако Кукольник мог заставить эти тенденции вспыхнуть, превращая их в доминирующие страсти. Он мог заставить человека превратиться в злобного насильника или униженного раба, принудить к совращению ребенка или соблазнению жены друга.

Это было одним из его любимых приемов.

«Делай что хочешь, только быстро. Не забывай про Гимли…»

Это напоминание заставило Кукольника огрызнуться. Он безжалостно толкнул разум Арахиса и стал смотреть, что случится. Арахис забрел на край лагеря, где купа деревьев создала полную темноту. Он казался возбужденным, поворачиваясь всем телом, чтобы смотреть по сторонам. Грег наблюдал за ним, укрывшись за одной из палаток. Похоже, Арахис принял какое-то решение и направился к деревьям.

Грег пошел следом.

Он почти налетел на джокера.

Арахис остановился, зайдя в перелесок всего на несколько шагов. Грег услышал, что именно вызвало эту остановку: тяжелое дыхание и стоны могли говорить только об одном. Арахис застыл неподвижно, наблюдая за трахающейся в уединении парочкой джокеров. Цвета его разума были смятенными и неуверенными.

Кукольник снова к нему прикоснулся.

«Видишь? Ты же не можешь просто стоять и смотреть! Взгляни на нее! Посмотри, как она обхватила его ногами. Смотри, как она двигает задницей, приподнимает бедра, чтобы он погружался глубже: она распаленная, жаркая, влажная. И с ней мог быть ты. Ты ее хочешь. Ты хочешь почувствовать, как она сжимает ногами твои ляжки, ты хочешь, чтобы это твой член погрузился в ее тепло, хочешь, чтобы она стонала тебе в ухо и просила ее трахнуть, уделать посильнее… А потом ты взорвешься в ней…»

Арахис одной рукой потянул пряжку на ремне. Штаны джокера гармошкой сложились на его щиколотках.

«Но она тебя не захочет. Зачем ей Арахис? Ты отвратителен и уродлив, весь жесткий. Ты идиот. Ей станет противно: она почувствует себя испачканной и изнасилованной».

Кукольник чувствовал, как похоть и ярость растут одновременно. Он управлял этим процессом, увеличивая давление, пока не ощутил, что эмоции накалились до предела. «Ты должен быть хозяином. Этого хочешь ты, этого хочет она. Я знаю тебя. Я знаю, о чем ты думаешь, когда себя возбуждаешь…» Кукольник уже просто пел, он был готов. Готов наконец впитать чужие эмоции.

Арахис присел на корточки, выискивая что-то в кустах. Когда он выпрямился, Грег увидел у него в руке толстый сук. Джокер поднял свое оружие.

«Действуй! Ударь его и возьми эту сучку. Ты этого хочешь. Ты должен».

И Грег услышал басовитый насмешливый хохот.

Гимли.

«Где ты, черт подери! – взорвался Грег. – Где ты прячешься?»

«Да прямо здесь, Грегги. Прямо здесь».

Гимли засмеялся – и в этот момент стена карлика стремительно воздвиглась – точно так же, как это было в последние недели. Кукольник завыл от неутоленного желания: ведущие к Арахису нити резко и болезненно оборвались.

– Нет!!!

Непонятно, чей это был крик – Грега или Кукольника. Кукольник ударился о мысленную преграду, пытаясь проломить ее, но было уже поздно. Арахис вздрогнул и обернулся на фигуру в маске джокера. Он выронил сук, а трахавшаяся пара вскочила.

«В чем дело, Грегги? Не справляешься со своим зверьком?»

Кукольник, измученный и ослабевший, скорчился где-то далеко. Испуганный тем, что его увидели, Грег обратился в паническое бегство. Его никогда прежде не застигали в момент разрыва контроля, никогда не замечали. Он слепо ломился по лесу, и его по лицу хлестали ветки. Арахис встревоженно кричал у него за спиной.

Однако от голоса Гимли убежать было невозможно. Гимли всегда был здесь: и когда Грег протискивался между палатками, и когда ковылял из парка на улицы, и когда пробирался обратно в отель.

«Сколько ты еще сможешь его удерживать, Грегги? – язвил карлик. – День? Может, даже два? А потом этот ублюдок сожрет ТЕБЯ. Кукольник вырвется на свободу и проглотит тебя со всеми потрохами».

Спектор не видел их на противоположной стороне вестибюля, но знал, что они там. Группа людей, Хартманн и его приближенные, двигались прямо к нему. Шума почти не было. Спектор сделал шаг им навстречу. Люди смотрели в его сторону, но не замечали его. По мере их приближения у него начал учащаться пульс. Вокруг Хартманна то и дело зажигались вспышки фотокамер. Хартманн протянул Спектору руку.

Спектор поднял руку – и заметил, что на нем надеты белые перчатки и черное трико. Люди начали смеяться и показывать на него пальцами. Спектор стиснул зубы и поймал взгляд сенатора. Он почувствовал, как у Хартманна болезненно вскипает кровь, как начинает прерываться дыхание, как отчаянно колотится сердце, отправляя его в забытье. Мимолетное чувство удовлетворения – и все кончено. Он упал на пол. Полная тишина. Вспышки камер продолжали работать, мельтеша вокруг них. Спектор ударил упавшего ногой, переворачивая на спину. Это оказался Тони. Его лицо было ужасающим, застыв в последнем крике.

Хартманн захохотал, и Спектор поднял взгляд. Его окружили агенты Секретной службы. Они вытащили пистолеты и наставили их на Спектора. Дульные отверстия казались невероятно большими.

Спектор начал было открывать рот, чтобы что-то сказать, но первый выстрел снес ему нижнюю челюсть. Он попытался попятиться, но новые выстрелы сбили его с ног. От него отлетали куски. Один глаз у него померк. В него стреляли и раньше, но такого не было никогда. Он чувствовал, как град пуль волочит его тело по полу. От одной кисти отстрелили несколько пальцев. Погрузился во мрак второй его глаз.

Он завопил – и скатился с кровати, а потом тут же заполз под нее. Звуков пальбы не было. Он подвигал челюстью и пальцами. Его глаза постепенно приспосабливались к темноте. Спектор вылез из-под кровати и включил настольную лампу. В комнате он был один. Щелкнул включающийся кондиционер. Спектор вздрогнул.

– Гребаный кошмар. – Он тряхнул головой и заполз обратно в постель. – Иисусе, ну и кошмар!

Он повозился с пультом телевизора и, наконец, смог его включить. Там шел очередной старый фильм. Он узнал Джона Уэйна. Почему-то вид Герцога его успокоил. Он сунул руку под тумбочку и вытащил бутылку виски. Там оставалось всего полглотка. Он взялся за телефон, чтобы заказать в номер новую бутылку. Завтра же он найдет куда переехать. Вскоре кто-нибудь хватится подлинного Герберта Берда, и Спектор не собирается оставаться в этом номере и ждать, когда в дверь постучит полиция. Он сможет позвонить в отель из своего нового жилища и узнать, не оставил ли Тони ему сообщения. Ему чертовски хотелось, чтобы все уже закончилось и он вернулся в Джерси.

Глава 4

21 июля 1988 г., четверг

01.00

– Ах ты, ублюдок!

Смычок слетел со струн с пронзительным визгом. Хирам гневно смотрел на Тахиона с высоты своего роста. Глаза, затаившиеся глубоко в бледных складках жира, были ярко-красными.

– Хирам, время позднее. Мы все испытываем сильный стресс. Поэтому я не намерен на это реагировать.

Уорчестер с явным усилием взял себя в руки и сказал:

– Я с вечера вторника оставил для тебя двадцать семь сообщений!

Тахион хлопнул ладонью по лбу.

– Ох, предки! Хирам, извини. Сегодня… вчера, – уточнил он, взглянув на часы, – я был в Нью-Йорке на похоронах…

– Ты Джея видел? – спросил Уорчестер.

– Джея?

– Экройда.

Тут у Тахиона включилась память. Экройд: мелкий частный сыщик, мелкий туз и большой друг Хирама. Он был способен проецировать телепорты и использовал свои способности в День дикой карты в 1986 году, вытащив Тахиона из довольно неприятной заварушки.

– А, его! Нет.

– Пошли со мной. У нас серьезная проблема. По-моему, справиться с ней сможешь только ты. Слава богу, пока вроде бы еще не поздно. Если бы было, то тебе пришлось бы по-настоящему почувствовать себя виноватым.

Тахион защелкнул футляр скрипки и зашагал рядом с Хирамом.

– Так в чем дело?

Уорчестер очень тихо проговорил:

– Кристалис наняла убийцу.

– ЧТО?

Массивный мужчина щелкнул перед лицом Тахиона пальцами.

– Проснись, Тахион!

– Кровь предков, не могу поверить!

– Поверь уж. Джек в таких вещах редко ошибается. Но даже если он ошибся, имеем ли мы право рисковать?

В желудок Таха словно кусок холодного свинца упал.

– А кто был заказан, мы не догадываемся?

– Джей считает, что это Барнет, но безопасности ради, по-моему, мы никого исключить не можем. Необходимо усилить охрану всех кандидатов. Наша проблема в том, как предупредить Секретную службу, не выдавая всего, что нам известно. Боже! Все ведь будет потеряно!

Голос Хирама превратился в басовитый рокот. Слова потеряли смысл: Тахион находился в личном аду, устремив взгляд на медленно белеющие костяшки пальцев.

«…он убил Кристалис, а теперь собрался убить меня».

«Ты не хочешь верить».

«Помоги мне».

«НЕТ!!!»

– Иисусе! Ты хоть одно мое слово слышал? – Под мышками у туза темнели пятна пота. – Что мы будем делать?

– Скажу Секретной службе, что наугад скользил по толпе и уловил поверхностные мысли убийцы. Его намерения – но не его цель или метод.

– Да-да. Отлично. – Но он тут же снова встревожился: – А тебе поверят?

– Поверят. Людей так впечатляют мои ментальные способности! – Он похлопал Хирама по руке. – Не беспокойся, Хирам. Мы его остановим.

Это была чистой воды бравада. И Таху казалось, что Хирам это знает.

5.00

– Вас точно высадить именно здесь, мэм? – спросил водитель в форме, наклоняясь к окну и вглядываясь в палаточный город, выросший в Пидмонт-парке, словно грибы после дождя. День уже начинался, заставляя бледнеть свет костров, догорающих на вытоптанной траве.

– Точно, – ответила она и вышла из машины.

Воздух уже начал превращаться во взвесь жары, влаги, выхлопа дизелей и вони мочи и фекалий, человеческих и не совсем. Полицейская машина уехала.

Сара с трудом подавила желание сделать ей вслед неприличный жест. Когда она попросила о полицейской защите, на нее только изумленно уставились. Надеясь не допустить истерии и всяческих предположений, полиция Атланты старалась блокировать сведения об убийстве в центре «Пичтри». Даже имени Рикки не стали сообщать, якобы дожидаясь, когда о его гибели оповестят его живущую в Филадельфии мать. О присутствии Сары также умолчали: возможно, в качестве откупных официальный представитель полиции сообщил прессе, что спутница убитого находится в охраняемом полицией помещении.

Сара прекрасно понимала, что действия полиции равнозначны попытке удержать динамит в консервной банке: получившийся взрыв окажется из-за этого только мощнее. И в то же время она была этому рада. Коллеги Рикки достаточно быстро выяснят его личность и придут к выводу, что это она была той женщиной, которая находилась рядом в момент его убийства.

Она страшилась того, что произойдет потом. Она даже почувствовала соблазн разоблачить Хартманна во время неминуемого допроса. Однако она понимала, насколько это будет бесполезным: Тахион слишком хорошо поработал.

Она надела свою широкополую шляпу и поправила ремень сумки, переброшенный через плечо. Бесстрашная корреспондентка – теперь уже внештатная – ходит среди несчастных (и к тому же уродливых) мира сего, собирая истории мучений и репрессий: хороший образ, в котором можно провести в толпе несколько часов.

Ей было страшно оставаться одной. Смертельно страшно.

Она захромала вверх по склону.

9.00

Грегу казалось, что ночью он почти не спал. Последнее голосование прошло уже далеко после полуночи, а потом в штаб-квартире был небольшой праздник: ему удалось преодолеть барьер в тысячу восемьсот голосов. Можно было надеяться, что по инерции он к вечеру сможет дойти до 2081 и будет назван кандидатом от партии.

– Триста голосов. Легче легкого, – заявил Девон.

А Грегу было все равно. Все равно.

Грег стоял у окна в своем номере и смотрел вниз, на толпу, мельтешащую под утренним солнцем: судя по шляпам, там в основном были сторонники Хартманна. Он потер глаза и отпил черного кофе из пенопластового стаканчика.

«Проклятие! Ты должен меня накормить!» – выл Кукольник, и с его голосом пришло ощущение страданий этого существа: ощущение надвигающейся голодной смерти.

– Не могу. – Грег ощущал эту сосущую пустоту в собственном желудке, неотступную алчбу. – Я хочу, но не могу. И ты это знаешь.

«У нас больше нет выбора, блин!»

Кукольник рвал его мысленными когтями. Грег вцепился в плотную занавеску. Вид людей, разгуливающих под утренним солнцем, раздразнивал Кукольника все сильнее. Он жаждал их. Ему хотелось прыгнуть вниз, словно леопарду, и рвать их в клочья. Судорожно сжатые пальцы Грега побелели.

«По возвращении в Нью-Йорк…» – начал Грег, но Кукольник его оборвал.

«Немедленно! Мы вернемся в Нью-Йорк только через неделю. Я не могу столько ждать. Ты не можешь столько ждать».

«И что мне, к дьяволу, делать? – разъяренно вопросил отчаявшийся Грег. – Дело не во мне, а в Гимли. Нам надо что-то сделать с ним. Дай мне еще день!» – умоляюще добавил Грег.

«Немедленно!»

«Ну, пожалуйста!»

Грег чуть ли не рыдал. Голова у него пульсировала от болезненных усилий сдержать Кукольника. Ему хотелось взломать себе череп и голыми руками выдрать оттуда свою неумолимую способность.

«Тогда СКОРЕЕ! Скорее, иначе я снова заставлю тебя ползать. Я заставлю тебя раздеться догола и избивать себя на глазах у журналистов. Ты меня слышишь? Я сожру тебя, если никого больше не смогу получить. В этом Гимли не ошибся».

Кукольник снова вспорол ему разум, и Грег ахнул от боли.

– Оставь меня в покое! – крикнул он. Его судорожно сжатые пальцы в ярости сорвали занавески со стены. Карниз рухнул, громыхая и осыпаясь крючками. Грег швырнул кофейный стаканчик через всю комнату, облив шикарную обивку и ошпарив себе руку. – Просто оставь меня в покое! – завопил он, вцепляясь ногтями себе в лицо.

– Грег!

– Сенатор!

Эллен прибежала из спальни, и одновременно с ней Билли Рэй ворвался в номер из коридора. Оба потрясенно уставились на разгром, учиненный Грегом. На лице Эллен отразился неприкрытый ужас, а ладонями она инстинктивно прикрыла живот.

– Боже, Грег! – сказала она, перейдя на шепот: – Я слышала, как ты споришь… Подумала, что здесь кто-то еще…

Она замолчала.

Грег глупо моргал, пораженный происшедшим. Он впервые понял, что Кукольник говорил вслух. Он вел разговор с Кукольником вслух – и не заметил этого! Он в ужасе застонал.

Эллен посмотрела на Рэя.

Билли перевел взгляд с Эллен на Грега – несколько долгих секунд смотрел на него, а потом попятился из номера, закрыв за собой дверь. Грег хватал ртом воздух, стоя в центре комнаты. Он заставил себя выровнять дыхание и попытался пожать плечами, словно это был пустяк.

– Эллен… – начал было он, но больше ничего сказать не смог.

Он вдруг заплакал, словно ребенок, испугавшийся темноты.

Эллен подошла к нему с отважной улыбкой, притянула его голову к себе на плечо и начала приглаживать ему волосы.

– Все в порядке, Грег, – тихо приговаривала она, но он слышал в ее голосе ужас. – Все уже в порядке. Все хорошо. Я люблю тебя, милый. Тебе просто надо отдохнуть.

Слова. Пустые слова.

Грег услышал хохот Гимли и на мгновение даже удивился, почему Эллен не обращает на него внимания.

– Славный штат Айова! Страна Господа! Страна кукурузы! – (Тахион не понимал, как этому человеку удается сохранять свой энтузиазм после такого количества голосований.) – Отдает четыре голоса за сенатора Гора!

Конференц-зал центра «Омни» напоминал Тахиону гигантскую воронку. Люди, похожие на крошечные кусочки пряностей, цеплялись за крутые стенки, тогда как сила тяжести пыталась волей-неволей сбросить их на горизонтальную поверхность расчерченного под баскетбольную площадку партера. Конечно, это было преувеличением, однако помещение действительно вызывало у него головокружение.

Обсыпая себе грудь сахарной пудрой, Тахион поспешно пристроил пирожок на стаканчик с кофе, выхватил авторучку и записал очередную цифру. А потом скользнул взглядом по итогам пяти колонок, каждая из которых начиналась с инициалов. Гор явно сдавал позиции. Осталось совсем немного. Хартманн мучительно дополз до тысячи девятисот. Тах потер усталые, саднящие глаза. Его разговор с Секретной службой продлился до пяти. После этого ложиться спать казалось бессмысленным.

– У твоего парня проблема, – сказала Конни Чанг, устраиваясь на складном стуле рядом с ним. Наушники с антенной делали ее похожей на кособокое насекомое.

– У «моего парня», как ты выразилась, все в порядке. Как только Гор выйдет из игры…

– Тебя ждет неприятный сюрприз.

– О чем ты? – встревоженно спросил Тах.

– Ему надо будет выбирать между тремя либералами-северянами и консерватором-южанином. И что, по-твоему…

– О нет! – с отвращением простонал Тах.

Она смахнула пудру с его подбородка.

– Ты действительно еще младенец, доктор. Смотри и учись. – Она уже шагнула прочь, а потом повернулась и добавила: – Кстати, Гор назначил пресс-конференцию на десять.

Телефон зазвонил как раз тогда, когда Джек закурил свою первую за этот день сигарету. Секунду он не мог найти свой портфель, потом обнаружил его под журнальным столиком. Вытащив трубку, он шлепнулся на диван. Звонок был от Эми Соренсон.

– У нас неприятности. Грег требует, чтобы ты явился.

Джек устремил к потолку заплывшие глаза.

– В чем дело?

– Гор назначил пресс-конференцию на это утро. Он выходит из гонки и намерен рекомендовать своим сторонникам поддержать Барнета.

– Вот козел! Яппи придурочный! – В кои-то веки Джек не стеснялся ругаться при женщине. Он вскочил с дивана, заставив столик отлететь на полкомнаты. – И он станет вице-президентом при Барнете, так?

– Похоже на то.

– Вот блин!

– А еще какой-то художник с дикой картой этой ночью распилил представителя «четвертой власти» в пассаже «Пичтри», так что можешь догадаться, кто будет наживать на этом политический капитал. Короче, приходи.

Штаб не смог ничего придумать: только держаться и надеяться на перебежчиков. Рекомендация Гора была явно результатом какой-то выгодной сделки, что могло оттолкнуть кого-то из тех его сторонников, кто не переваривал Барнета.

Четвертое голосование принесло Хартманну еще 104 делегата, так что самые серьезные опасения Джека не оправдались. Однако Барнет набрал почти триста, так что тенденция определенно была в его пользу. В портативном телевизоре Джека Дэн Разер повествовал о влиятельных партийных деятелях, пытающихся составить партию «Кто угодно, лишь бы не Хартманн». Спекуляциям относительно фантастического союза Дукакис – Джексон придавало остроту напоминание о том, что у Джексона делегатов больше, так что, возможно, этот список должен выглядеть как Джексон – Дукакис. Аналитики прикидывали, захочет ли Джексон брать свои слова обратно ради того, чтобы стать вице-президентом.

Оказалось, не захочет. Движение «КУЛХ», как начал называть это движение Разер, осталось грезами нескольких партийных писак и штаба Барнета, которые сочли лозунг «Кто угодно, лишь бы не Хартманн» эквивалентом «Почему бы не Громовержец?».

«Кто угодно, лишь бы не Хартманн»! Джек ушам своим не верил. Почему не «Кто угодно, лишь бы не Барнет»?

«Секретный туз», – подумал он. Наверное, тут действует никому не известный туз. Кремлевские гремлины в качестве альтернативной версии явно теряли свои позиции.

Поначалу все шло хорошо. Сара могла это делать даже во сне: стандартные интервью из тех, которые идут на каждую третью статью в воскресных приложениях или на рассказы о простых людях в вечерних новостях захолустных городков. Каково быть джокером в Америке?

Это не было настоящим журнализмом. Она всегда презирала подобные вещи: интервью с близкими погибших при аварии шаттла астронавтов, вопросы о том, что чувствует себя изнасилованная… Но, конечно, сейчас это и не было журнализмом: это было средством выжить.

И все шло прекрасно, пока ее не узнали.

Джокеры съехались в палаточный городок отовсюду: из Калифорнии, Айдахо, Вермонта… Были люди даже с Аляски и Гавайских островов. И хотя самые начитанные знали бы ее имя (в конце концов, она была одним из лучших в мире репортеров, специализировавшихся на проблемах джокеров), она не работала на телевидении. Лицо Конни Чанг знали все – Сару не знал никто. Это ее всегда устраивало.

Однако здесь оказалось немало ее старых приятелей из Джокертауна. Она даже не задумывалась о том, какой будет их реакция, до тех пор пока мохнатая когтистая лапа не зацепила ее за плечо и не оттащила от мамаши-джокера и двух отчаянно разных ребятишек, когда она записывала совершенно неинтересные высказывания. Сару обдало тухлым жарким дыханием хищника.

– И что ты здесь делаешь? – осведомился голос.

Первой панической реакцией Сары было: «Это он, жаль, что у меня нет пистолета, Боже, Рикки, Рикки». Эта мысль еще блуждала в закоулках ее мозга, когда она узнала личность, задавшую этот вопрос. Ошибиться было трудно: почти два метра от черного влажного носа на клиновидной голове до кончика хвоста, круглые уши, темные круги вокруг глаз, черная ость, выступающая над бежевым мехом, переходящим на животе в серебряный, – ставший реальностью человекоподобный хорек из фильмов Диснея. Единственной ее одеждой был зеленый жилет, украшенный значками кампании Хартманна и саркастическими лозунгами джокеров: «ЗАЧЕМ БЫТЬ НОРМАЛОМ?» и «ПРИГЛАСИ НАТУРАЛА НА ЛАНЧ». Сара хорошо ее знала: ей полагалось бы быть просто еще одной итальянской девочкой-тинейджером, надевающей в костел старомодную клетчатую юбку. В первый раз ее арестовали в четырнадцать лет во время демонстрации «Свободу Клецке».

– Куница (Mustelina), – сказала она. – Привет! Как дела?

– Ты зачем сюда явилась, сука?

Сара отшатнулась от разъяренной девицы. Странно, что мультипликаторы вечно упускают такие детали, как пятисантиметровые клыки, выступающие из верхней челюсти.

– О чем ты?

Долгое общение с джокерами закалило Сару, и потому она не поморщилась от зловонного дыхания девицы. Джокер Куницы включал необоримую тягу к живому мясу. К счастью, в Джокертауне водилось множество крыс.

Вокруг стала собираться толпа. Многие джокеры-провинциалы скрывались за масками, а вот контингент из Джокертауна обычно демонстрировал свое джокерство, выставляя свое уродство напоказ, словно достойные гордости стигматы. Она узнала Светлячка (Glowbug), мистера Сыра (Mr. Cheese) и Арахиса с его покрытой панцирем культей и странным взглядом. Они были ее друзьями. Сейчас они были настроены отнюдь не дружески.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я. Ты продала нас Барнету.

Сара сморгнула обжигающие глаза слезы:

– О чем ты?

– Ты предала Хартманна, – сказала Куница. – Ты предала нас. И теперь ты имела нахальство вот так сюда заявиться!

– Ага, предательница! – крикнул кто-то еще. – Натуралка!

– Гребаная еврейская сука!

Она попыталась попятиться. Они зажали ее со всех сторон: лица с картин Гойи, Хокусаи или Босха, злобные маски из перьев и гладкой, как кость, пластмассы.

«Зачем я сюда пришла? Это люди Хартманна!»

Неожиданно Куницу отдернули от нее и отбросили на пять метров. Она свернулась в клубок, перекатилась и вскочила, пощелкивая и бабахая, словно гирлянда хлопушек.

Огромная белая фигура нависла над толпой. Она протянула пухлую руку, бледную и блестящую, словно сырое тесто.

– Пошли, Шара, – прошепелявило создание голосом малыша-негритенка. – Я вожьму тебя туда, где бежопашно.

Она вцепилась в протянутую руку. Клецка двинулся вперед, шагая вразвалку, и Сара пристроилась рядом. Толпа раздалась. Он никогда ни на кого не нападал. Но он весил больше шестисот кило и был сильнее трех или четырех натуралов. Он был по-своему неотразим.

– Я видел тебя по телевижору, – сказал Клецка. – Ты говорила про шенатора ужашные вещи. Вше шкажали, што ты предательнича.

Она задрала голову, чтобы посмотреть на него. Лицо у него было похоже на гладкую луну. Он улыбнулся, не показывая губ и зубов.

– Ты мой друг, Шара. Я жнал, што ты плохого не шделаешь.

Сара крепко обняла его, продолжая идти рядом. Она запоздало поняла, что это место идеально подходило бы для нападения марионетки Хартманна. Более того, если бы не появился Клецка, грязную работу за него сделали бы джокеры. Кое-кто из них по-прежнему шел следом.

– Ты будешь иногда ношить мне шладкое, Шара? – спросил Клецка. – Пошле ухода миштера Глянча мне никто не приношит шладкое.

Он остановился у выхода из парка и повернулся к ней:

– Когда миштер Глянеч вернетша? Как ты думаешь, шкоро?

– Он не вернется, мой хороший, – мягко ответила она, – ты же знаешь.

Это был инсульт, в январе. Клецка нашел его парализованным в постели и понес по улицам, плача и умоляя, чтобы ему помогли починить мистера Глянца. Он добрался до джокертаунской больницы раньше, чем нашлась машина «Скорой помощи» с достаточно прочной подвеской, чтобы его можно было туда загрузить: никто даже не думал пытаться разлучить огромного ребенка с его другом и опекуном. К этому моменту даже доктор Тахион уже не мог ничего сделать.

Из глазенок Клецки полились слезы.

– Я по нему шкучаю. Я так по нему шкучаю!

Она потянулась вверх. Ей не хватило роста. Он наклонился, чтобы она смогла обнять его за шею.

– Знаю, милый, – проговорила она, тоже заплакав. – Спасибо, что помог мне. Я скоро принесу тебе сладкого. Я тебя люблю.

Она поцеловала его в щеку и быстро ушла, не оглядываясь.

11.00

– Доктор!

Тахион всмотрелся в благообразное темнокожее лицо: пристальный взгляд этого человека обегал фойе «Мариотта», ничего не упуская. Тах чуть поклонился:

– Преподобный.

– Дезертировали из зала заседаний?

– Слишком суматошно.

– И разочаровывает? – негромко предположит Джексон.

– Все будет в порядке. – Тах вопросительно наклонил голову. – А вы пришли во вражескую цитадель?

– Грег Хартманн мне не враг.

– А! Тогда вы согласны выйти из гонки и передать своих делегатов сенатору?

Джексон рассмеялся.

– Доктор, вы меня опередили! Мы не могли бы поговорить?

Он указал на диван, стоявший у стены на верхней галерее. Корреспонденты «Ассошиэйтед пресс», «Тайм», «Сан таймз» и «Пост» начали описывать круги, словно барракуды. Верная Стрела (Straight Arrow), туз-мормон из Юты и телохранитель Джексона, устремил на них немигающий взгляд. Известие о сенсационной новости Тахиона быстро распространилось среди работников охраны. Наметанный взгляд такисианца выделил в фойе немало людей со скрытым оружием.

– А в вашем номере разговор не получился бы более приватным? – сухо осведомился Тахион.

Усики приподнялись в белозубой улыбке.

– Я не стремлюсь к приватности. Пусть себе гадают.

Тахион немного поколебался и решил, что, возможно, они с преподобным Джексоном могут быть друг другу полезны. Конечно, кто-то может подумать, будто Тахион засомневался, стоит ли ему и дальше оставаться сторонником Хартманна. Зато другие могут предположить, что Джексон готов поддержать Хартманна.

Они уселись на диван: высокий негр и миниатюрный инопланетянин, подвернувший под себя одну ногу.

– Я хочу, чтобы вы стали моим сторонником, – прямо заявил Джексон.

– Вот так – раз, и все?

– Да, раз, и все. Я самый логичный кандидат, который бы представлял интересы джокеров и тузов. Вместе мы смогли бы построить новый мир.

– Я здесь уже сорок два года, преподобный, и все еще жду этого нового мира.

– Вам не следует поддаваться цинизму, пессимизму и отчаянию, доктор. Я такого от вас не ожидал. Вы борец, как и я. – Тахион ничего не ответил, и Джексон продолжил: – У нас одни и те же интересы.

– Вот как? Я хочу, чтобы мои люди были защищены. Вы хотите быть президентом.

– Помогите мне стать президентом, и тогда я смогу защищать ваших людей. И всех других тоже. – Он хмуро посмотрел вдаль. – Доктор, мои предки попали в Америку на кораблях работорговцев. Вы прилетели сюда на космическом корабле. Но сейчас мы с вами в одной лодке. Если президентом станет Барнет, нам всем будет плохо.

Тахион покачал головой – скорее недоуменно, чем отрицательно.

– Не знаю. Грег Хартманн был нашим другом двадцать лет. С чего мне сейчас его бросать?

«Помоги мне. Убей меня. Поверь мне».

Он безжалостно заставил эти голоса замолчать.

– Потому что ему не победить. Сенатор просто оттягивает неизбежное. Мне сообщают, что на съезде возникают группировки «Кто угодно, лишь бы не Хартманн». Если уж Грег Хартманн не может остановить Лео Барнета, то у Дукакиса это тем более не получится.

– А у вас получится?

Уверенная улыбка, которая электризует страну. Мощная, словно вольтова дуга.

– Да, получится. – Улыбка погасла, и он пристально посмотрел на Тахиона. – Я понимаю. Я знаю, каково это – когда от тебя отказываются, когда над тобой издеваются и говорят, что ты никто и ничто и никогда никем не станешь. Я это понимаю.

Он стиснул Тахиону плечо.

Тахион положил ладонь на руку Джексону. Такие же безупречно ухоженные ногти, такие же длинные изящные пальцы, только белые на черном.

– Если говорят, что вы с Барнетом служите одному богу, то почему ваши боги такие разные?

– Хороший вопрос, доктор. Очень хороший вопрос.

Планер «Летающий туз» с тихим вздохом сел на кафельную плитку у ног Тахиона. Он поднял его и указательным пальцем погладил выдавленный на игрушке белый шарф. Джексон воззрился на нарисованное черное лицо. Его рука рефлекторно поднялась – и он провел пальцами по своей щеке.

– Вы не хотите меня поддержать из-за верности Хартманну или потому, что я черный?

Тахион стремительно вскинул голову:

– Пылающие небеса! Нет! – Он встал. – Поверьте, преподобный, если я вдруг решу прекратить поддерживать Грега Хартманна, то выберу именно вас. Видите ли, сила вашей харизмы почти такисианская.

Джексон улыбнулся:

– И это надо считать комплиментом?

– Высочайшей пробы, преподобный. Высочайшей.

12.00

Доставленный Грегу в номер ланч стоял нетронутым на журнальном столике. На вопящий телевизор никто внимания не обращал. Тах сидел на диване, словно чертов деревянный божок.

Грег слышал голос Кукольника, опасно близкий к поверхности и смешивающийся с насмешливым хохотом Гимли. От него требовалась полная сосредоточенность, чтобы не утонуть в этой подсознательной болтовне и не произнести что-то такое, что выдаст раздирающий его конфликт.

Что самое неприятное, Грег боялся, как бы Кукольник снова не начал говорить вслух.

Он беспокойно ходил вдоль окон и постоянно ощущал на себе взгляд фиолетовых глаз Тахиона: оценивающий, осуждающий, холодный. Грег понимал, что слишком много говорит, однако движение и монолог вроде бы помогали сдерживать Кукольника.

– Последнее голосование принесло Барнету еще сто голосов. Сто! А мы прибавили сколько? Двадцать, двадцать пять? Кому-то надо начать затыкать дыры, доктор. Дьявол! Чарльз сказал, что говорил со штабистами Гора и те сказали, что Гор планирует остаться в гонке. Господи, ведь это было уже вчера вечером! Значит, Барнет обещал ему вице-президентство в качестве платы за делегатов. У нас половина прессы вякает насчет движения «Кто угодно, лишь бы не Хартманн», а это значит, что кто-то из неопределившихся делегатов начнет этому верить. Барнету эта чушь уже помогла, Дукакис улыбается, жмет руки и ждет тупика или выгодного предложения.

– Я все это знаю, сенатор, – отозвался Тахион с некоторой нетерпеливостью в голосе, складывая изящные руки на коленях.

– Так давайте что-то по этому поводу делать, черт побери!

Хладнокровное высокомерие инопланетянина вывело Грега из себя, а с его раздражением оживился Кукольник.

«Нет, идиот! – сказал он своей способности. – Не при нем же! Прошу тебя!»

– Я делаю что могу, – проговорил Тахион четно и отрывисто. – Запугивание своих сторонников вряд ли вам что-то даст, сенатор. Особенно в кругу ваших друзей.

У Грега не было «друзей», не было наперсников – если не считать Кукольника. Он подозревал, что Тахион такой же. Они использовали обращение «друг», но в основном это было результатом политических и общественных связей, возникших в шестидесятые годы, когда Грег был членом муниципального совета, а позже – мэром Нью-Йорка. Грег оказывал Тахиону услуги, Тахион отвечал тем же. Они оба заняли либеральные позиции. В этом они были друзьями.

Тахион был тузом. Грег боялся тузов, особенно тех, которые могли читать мысли. Он знал, что если Тахион заподозрит правду, то, ни секунды не колеблясь, публично разоблачит Грега.

Вот и вся дружба. При мысли об этом Грег разозлился еще больше.

– Давайте говорить откровенно. Как друзья! – парировал Грег. – Весь съезд в курсе. Вы бегаете за Флер ван Ренссэйлер, словно озабоченный подросток. Есть вещи поважнее вашего либидо, доктор.

Прежде Грег никогда не осмеливался разговаривать с Тахионом в таком тоне: нельзя было позволять себе такого в отношении существа со столь пугающими способностями, когда у тебя в голове затаился Кукольник. Тах густо покраснел и вскочил на ноги, живописуя оскорбленное достоинство.

– Сенатор… – начал он, но Грег развернулся, резко взмахнув рукой.

– Нет, доктор. Нет.

Гнев Грега раскаленным углем пылал у него в груди. Ему хотелось с кулаками наброситься на этого разряженного человечка, увидеть, как его изящный аристократический нос расплющится и зальет кровью жабо атласной рубашки. Грег стиснул зубы, стараясь не заорать, не ударить кулаком в надменную рожу Тахиона. Ему безумно хотелось лягнуть этого типа по его инопланетным яйцам. Дело было не просто в Тахионе. Дело было во всем этом проклятущем дне: в зале заседаний на его сторону перестали переходить делегаты, Кукольник не давал ему покоя, Гимли радостно смеялся, Маки провалил дела в Нью-Йорке и здесь… и Эллен… Все вместе.

Ему пришло в голову, что это Кукольник раздувает угли его раздражения. Эта мысль охладила его пыл. Он поморщился.

– Вы мне нужны. Вы можете притворяться, будто вы всего лишь корреспондент, но всем известно, что это не так. Вы – очень и очень заметный мой сторонник, – сказал он Тахиону. – Все знают, как вы помогали мне во время кампании и какова наша позиция по вопросам дикой карты. И как делегаты съезда посмотрят на то, что уважаемый доктор больше озабочен постельными делами, чем выдвижением своего кандидата? Приоритеты, доктор. Приоритеты.

Тахион медленно втянул воздух носом и выставил подбородок вперед.

– Я не желаю, чтобы меня отчитывали, словно провинившегося ребенка. Тем более чтобы это делали вы, сенатор, когда я все утро работал на вас. Я нахожу ваши обвинения в высшей степени неприятными.

– А насколько неприятно будет, если следующим президентом станет Барнет, доктор? Он может прикидываться сострадательным, но мы все знаем, что произойдет. Вы считаете, что вашу клинику по-прежнему будут финансировать? Или все будущее джокеров можно разменять на нескольких минут страстных хрипов у женщины между ногами?

– Сенатор!.. – возмущенно начал Тахион.

Грег рассмеялся, и в этом звуке было нечто резкое, маниакальное. Он обильно потел: дорогая рубашка потемнела под мышками от пота.

– Доктор, я прошу прощения за то, что обидел вас. Я говорю прямо, потому что я опасаюсь. За себя, это правда – но и за джокеров тоже. Если мы здесь проиграем, то все, зараженные дикой картой, проиграют тоже. Я уверен, что вы меня понимаете.

Губы Тахиона превратились в тонкую бескровную полоску, а на высоких скулах вспыхнул гневный румянец.

– Я понимаю лучше, чем кто-либо другой, сенатор. И вам следовало бы об этом помнить.

Тахион развернулся на носках изящным балетным движением и быстро направился к двери. Грег ожидал, что он остановится и добавит еще что-то, но он просто ушел, молча кивнув дежурящему за дверью Билли Рэю.

– Даже без гребаной последней реплики, – произнес кто-то голосом Грега.

Грег не знал, кто именно это сказал.

13.00

Между членом нью-йоркской делегации и старухой из Флориды началась потасовка. От тычков женщины перешли к стадии оскаленных зубов и согнутых когтями пальцев. Побагровевший от злости Хирам, у которого от ярости аж глаза на лоб полезли, разбросал стулья и стремительно двинулся к ним. На похожем на свадебный торт помосте Джим Райт отчаянно и безрезультатно стучал по столу. Еще несколько ударов – и головка его молоточка отвалилась и улетела в зал, а он остался сидеть с открытым ртом.

Тахион, бежавший по краю мятущейся толпы, увидел, как Хирам сжимает кулак… а потом по лицу туза пробежало какое-то странное выражение, оставив его абсолютно гладким, словно берег после отхлынувшей волны. Пухлая рука с ухоженными ногтями разжалась и вяло повисла.

На старой ведьме был значок Барнета и большой деревянный крест. Секунду такисианец колебался, а потом, увидев, как острый носок туфельки флоридской делегатки отводится назад для удара, отбросил всякую осторожность и взял под мысленный контроль их обеих.

Тут появились пресса, охрана и Флер.

– Как вы смеете! Отпустите ее!

Флер заботливо обняла сторонницу Барнета.

Тах заметил, что Хирам удерживает дамочку из Нью-Йорка. Он дергано поклонился:

– С удовольствием. Просто не дайте ей меня бить.

– О БОЖЕ! ОН ЗАПОЛЗ МНЕ В ГОЛОВУ! ОН МЕНЯ ОСКВЕРНИЛ! ИНОПЛАНЕТЯНИН…

– Мадам, я принципиально не оскверняю женщин вашего возраста моими драгоценными инопланетными жидкостями. Как и моим драгоценным инопланетным вниманием.

– Подонок!

Флер стремительно увела рыдающую женщину.

Хирам провел ладонью по лбу.

– Нетактично, Тахи.

– Мне не до тактичности. Это катастрофа.

– В такой толпе стычки неизбежны, – сказал Хирам.

Они устроились на пустовавших стульях. Их поставили настолько тесно, что даже Таху пришлось подтянуть колени чуть ли не к подбородку. Быстро осмотревшись на предмет охранников или камер, такисианец вытащил свою фляжку. Хирам сделал громадный глоток бренди и подавился – и внезапно Таха пробила нервная дрожь: по жирным щекам Уорчестера побежали слезы, смачивая густую черную бороду. Массивное тело начало сотрясаться от рыданий. Тахион обнял Хирама, похлопывая по спине, покачивая, успокаивая. С его губ срывался поток бессмысленных фраз, ласковых обращений и успокоительных обещаний. У него самого голос срывался.

Буря эмоций стихла, и Тах предложил свой носовой платок. Хирам неуверенно промокал лоб и губы.

– Извини. Извини.

– Ничего страшного. У нас у всех сильный стресс.

– Тахион, он обязательно должен победить!

Такисианец перевел взгляд с дико горящих глаз Хирама на его пальцы, тисками сжимающие его плечо. От напряжения костяшки пальцев человека начали белеть. Тахион осторожно прикоснулся к его руке и сказал очень тихо и мягко:

– Пожалуйста, Хирам! Ты делаешь мне больно.

Уорчестер отпустил его руку, словно открыв капкан.

– Извини. Прости. Тахион, нам надо сделать все возможное, правда? Дело слишком важно, чтобы полагаться на добрую волю других. Это тот случай, когда цель оправдывает любые средства. Так ведь?

Закрыв глаза, Тахион вспомнил Сирию. Джокеров, которых забрасывали камнями под скучающими или жадно-любопытными взглядами прохожих-натуралов. Южную Африку. То время – совсем недавнее, – когда изнасилование женщины-джокера считалось не преступлением, а просто проявлением дурного вкуса.

– Да, Хирам. Возможно, ты прав.

Рассеянно похлопав владельца ресторана по плечу, Тахион отправился на поиски Чарльза Девона. То, что он обдумывает… нет, уже решился сделать… было безумием. И уж точно было нечестностью. Но когда это хоть одного такисианца волновала честная игра? Нет смысла трогать убежденных делегатов Барнета. Это просто вызовет подозрения, да и воздействие может быстро пройти. А вот неприсоединившиеся… Если они изменят свое мнение после горячих уговоров Девона и столь убедительного и харизматичного доктора Тахиона… А Майкл Дукакис? Ему не страшно потерять нескольких сторонников. Сейчас он может надеяться только на то, что его выдвинут в качестве кандидата на пост вице-президента…

Он вылетел словно ниоткуда прямо ей в руку. Она почти не в состоянии была двигаться – но держала его. Она шла по улице, рассматривая планер «Летающий туз» с изображением Дж. Дж Флэша с аккуратно прожженными в теле и крыльях дырками: тут, скорее всего, пустили в ход раскаленную проволоку или спицу.

– Что тут у вас, леди? – спросил тот, на котором была футболка с призывом бежать марафон.

Она тупо посмотрела на ту штуку, которую держала в руке.

– Гребаный летающий джокер, – ответила она.

Номер оказался не таким хорошим, как в «Мариотте». Вместо занавесок тут были старые деревянные жалюзи, пружины матраса скрипели, а пастельная краска над плинтусом начала лупиться. От мотеля до центра было сорок пять минут, и чтобы получить номер, пришлось дать дежурному на лапу пятьдесят долларов. Тем не менее здесь Спектор почувствовал себя гораздо комфортнее. В соседнем квартале работал круглосуточный винный магазин, а напротив продавали бургеры. Он приканчивал жирный бургер с двойным сыром и двойной котлетой и пытался придумать какую-нибудь убедительную ложь для Тони. У него остался ключ от номера в «Мариотте», так что попасть в отель он сможет без труда.

В основном они будут разговаривать о прежних временах. По крайней мере, он на это надеялся. Его жизнь до прихода пиковой дамы безнадежно забылась. Он почти не вспоминал о своем прошлом, да и о будущем почти не задумывался. В основном он думал о смерти. Не потому что она ему нравилась – просто трудно было этого не делать. Смерть делала все остальное совершенно не важным. Если бы все политики, адвокаты и деловые воротилы понимали Косую так, как он, они не трудились бы утром вставать с постели.

Спектор взялся за телефон – старомодный бежевый аппарат с вращающимся наборным диском – и набрал номер «Мариотта». После двадцати гудков ему ответили.

– «Мариотт Маркиз».

Голос был резким и гнусавым. Возможно, тот самый ублюдок, который дежурил, когда он заселялся.

– Да. Для номера 1031 ничего не передавали?

Его переключили на ожидание, даже не сказав «сейчас проверю» или «минутку». Спектор забарабанил пальцами по колену. Наверное, его специально заставляют ждать.

Или, что еще хуже, в полиции поняли, что случилось с Бердом, и сейчас определяют, откуда сделан звонок.

– Да. Мистер Кальдероне просит встретиться с ним в вестибюле сегодня в шесть вечера.

Щелк!

– И тебя туда же… – сказал Спектор, с силой стукнув трубкой по краю тумбочки.

Бросив трубку на место, он направился в ванную. Почему в шикарных отелях берут на работу придурков? Мелкий дежурный передвигался к началу списка. Его шанс дожить до конца недели был даже ниже, чем у Хартманна.

15.00

Кабинка Си-эн-эн висела наверху в центре, словно небесные врата. Тахион устало плелся вверх по лестнице, мысленно готовясь к очередному разговору с корреспондентами.

Он с горечью подумал о том, что эта прослойка общества имеет очень много общего с птицами, питающимися падалью. Им необходима сенсация. И чем трагичнее, ужаснее или отвратительнее будет новость, тем лучше. «Похоже, что звезда Хартманна, столь ярко сиявшая в начале его долгой кампании, начала меркнуть в раскаленных добела страстях съезда демократической партии». Елейным голосом комментатор произнес глупую метафору. Вот только она оказалась самореализующимся прогнозом.

Дверь комментаторской кабинки открылась. Из нее вышла Флер. На лестнице вдруг стало невыносимо тесно. Им придется встретиться лицом к лицу! Избежать этого было невозможно. Тахион напрягся. Внезапно нога Флер в туфельке на высоком каблуке подломилась, и она полетела вниз по лестнице. С горящими от напряжения мышцами ног Тахион несся вверх – и успел подхватить прежде, чем ее темноволосая голова встретилась с бетонной ступенькой. Пучок у нее рассыпался, пряди темных волос упали на лицо. Он поставил ее на ноги, и еще несколько шпилек с тихим стуком упали на пол.

– Ты цела?

– Да-да. – Она прижала руку ко лбу, смятенно осматриваясь. – Я могла погибнуть!

Он продолжал обнимать ее. Она посмотрела на его руку, а потом неуверенно заглянула ему в глаза.

– Вы все еще меня держите.

– Прошу прощения.

Он начал было убирать руки. Она положила ладонь ему на плечо, остановив это движение. Тахион почувствовал, как ее бедро под шелковой юбкой прижалось к его ноге. Его плоть тут же отреагировала.

– Вы могли позволить мне упасть. Это было бы естественно после… после того, как я с вами обращалась.

– Я бы ни за что не позволил тебе… упасть.

Кончики пальцев, нежные, словно крылья мотылька, скользнули по его губам.

– Вы спасли мне жизнь.

– Ты преувеличиваешь.

Флер всем телом прижалась к нему. Тах тихо застонал, а его пенис налился болезненным желанием. Она внезапно обхватила его лицо ладонями и поцеловала. Остатки самообладания покинули его. Глубоко погрузив язык ей в рот, он стиснул ее ягодицы. Их прерывистое дыхание стало странным контрапунктом перекличке, идущей в зале. Руки Таха лихорадочно заскользили по ее телу.

Флер отстранилась, пытаясь застегнуть блузку. Тахион сжал ее дрожащие пальцы.

– Позволь мне.

– Отведи меня к себе в номер.

Он поднял голову: пальцы его замерли на пуговице. Она притянула его руку вверх и больно прикусила указательный палец.

«Помоги мне!»

Крик души? Или просто случайно услышанная мысль Флер? Он не стал обращать внимания на этот жалобный голос.

– Нам нельзя уходить вместе, – прошептала Флер.

Он отдал ей ключ от своего номера:

– Я приду следом… скоро.

Телефон Джека снова запищал. Он звонил в течение всего ленча в «Белло Мондо», и другие посетители уже начали раздражаться. Спикер палаты представителей хмурился на него с соседнего столика. Джим адресовал Джиму Райту из Техаса извиняющуюся улыбку и принял вызов.

– Это Тахион. Я звоню из пресс-центра. Мне надо уйти, и мне нужно сюда кого-то такого харизматичного, как ты.

– Для чего именно?

– Скажу, когда придешь. Побыстрее, пожалуйста.

Джеку захотелось превратить телефон в пыль. Вместо этого он доел последний кусок десерта, сильно переплатил официанту и вручил метрдотелю очередную сотню.

Расстояние от «Мариотта» до зала съезда составляло ровно одну сигарету без фильтра. Они с Флер ван Ренссэйлер столкнулись в дверях центра. После неудачного опыта психи (а его третья жена была совершенно не в себе) его нервировали. Однако несмотря на то, что Флер его испугала, он небрежно помахал ей рукой и ухмыльнулся, получив в качестве ответа напряженную улыбку. Он заметил у нее в руке ключ от какого-то номера «Мариотта» и решил, что она направляется в отель, чтобы сделать кому-то из репортеров божественный минет, – возможно, сделав сторонником Барнета.

Тахион ждал его прямо под кабинкой Эй-би-си. На нем был камзол времен короля Карла I – с разрезами и отворотами, кавалерийские бриджи и сапоги. Лицо такисианца было напряженным. При виде Джека его лиловые глаза вспыхнули.

– Что ты так долго?

– И тебе тоже привет.

– Тебе надо немедленно поговорить с прессой, – заявил Тахион, маша шляпой с плюмажем у Джека под носом.

– Прекрасно. – Джек вынул из пачки очередную сигарету. – И о чем мне с ними говорить?

– Об этой истории насчет «Кто-угодно-лишь-бы-не-Хартманн». Если средства информации будут и дальше про это зудеть, то это станет самореализующимся прогнозом.

– Ладно. – Джек ухмыльнулся и закурил. – Конни Чанг здесь? А если она замужем, то здесь ли ее муж?

– Сейчас не время…

Тахион начал было снова махать шляпой, но вдруг резко замолчал. У него заалели щеки. При виде этого Джек вдруг почувствовал холодную, безнадежную уверенность.

– Это Флер, да? Это твоим ключом она мне помахала!

– Она не махала… – Тахион снова проглотил свой протест. Тахион выпрямился во весь свой величественный рост, хотя, даже считая каблуки, он все равно оставался примерно на двадцать сантиметров ниже Джека и гневно сверкнул лиловыми глазами. – Я не желаю, чтобы мне задавали вопросы по поводу моей личной жизни. Она тебя не касается.

– Точно, не касается. Я ей отказал несколько дней назад.

Тахион злобно оскалился:

– Как ты смеешь! Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь?

Джек неспешно затянулся.

– Я разговариваю с человеком, которого водят за хер, что довольно забавно, если вспомнить, когда он в последний раз у тебя вставал.

Тахион побагровел от ярости. Холодея, Джек подумал, не зашел ли слишком далеко: ведь этого человека с младых ногтей приучали убивать при малейшем намеке на оскорбление, ведь когда-то он поклялся убить Джека и сейчас может решить, что слишком долго игнорировал эту свою клятву.

Однако вместо этого Тахион просто раздраженно прошел мимо него, направляясь к выходу. Джек пошел следом: благодаря своим длинным ногам он вполне успевал за быстро шагающим такисианцем.

– Ладно, Тах, это было нечестно, – сказал он. – Но дело в том, что Флер действительно на днях попыталась меня завлечь.

– Я тебе не верю! – ответил Тахион сквозь зубы, быстро стуча каблуками по полу.

– Она пытается поставить участников кампании в неловкое положение. Вспомни, во что нам обошлась эта история с Сарой Моргенштерн. За двухсторонним зеркалом может оказаться полдюжины операторов, которые будут наблюдать, как вы трахаетесь.

– У… меня… в номере?

Тахион старался отвечать размеренно, но у него получился почти крик.

– Все равно это подстава. Ну, послушай же! – Он схватил Тахиона за локоть. – Это гребаная…

– Отстань от меня!

Тахион вырвал руку.

– Она псих! Она не мать. Понимаешь? Она не Блайз!

Тахион остановился и резко обернулся к Джеку. Лицо такисианца было мертвенно-бледным.

– Больше никогда, – процедил он, – не смей произносить это имя. Ты не заслужил этого права.

Джек воззрился на него: досада стремительно сменилась кипящей яростью.

– Это для твоего же блага, – сообщил он.

Зажав сигарету зубами, он поднял Тахиона и сунул его себе под мышку. Джек зашагал к отелю «Омни». Инопланетянин лягался и вырывался.

– Плоть и кровь! Отпусти меня!

– Сейчас найду холодный душ и поставлю тебя под него, – заявил Джек. – Считай это платой за то, что бросил в меня в Париже ту бомбу. А если хочешь потрахаться, то у меня есть знакомая, которая с радостью…

Джек остановился. Он поставил Тахиона на землю. Он поднялся по лестнице к комментаторским кабинкам. Он бросил сигарету на бетонный пол, затоптал ее и вошел.

А потом он моргнул, втянул в себя воздух и постарался не упасть. Только что Тахион измочалил ему ум, словно газету, попавшую в порыв сильного ветра.

Репортеры ждали, устроившись за столами. Вид у них был скучающий. Некоторые пристально смотрели на Джека. Откуда-то к нему пришла решимость, о наличии которой он даже не подозревал: Джек улыбнулся, махнул им рукой и шагнул вперед, чтобы сказать необходимое.

16.00

– Выпить хочешь?

– Нет.

Она сложила руки на груди, словно стараясь ее спрятать.

Он взвесил бутылку в руке. Иногда спиртное действует как сдерживающий фактор. Он поспешно вернул бутылку на место. Взял себя за локти. Уставился в пол. Их разделяли несколько шагов. С тем же успехом это могли быть световые годы. Никогда еще он не чувствовал себя таком неуклюжим.

Шорох шелка заставил его поднять голову. Юбка Флер упала к ее ногам. Хмуро уставившись на дальнюю стену, она быстро расстегнула блузку, а потом – лифчик. Тяжелая грудь освободилась. Груди у нее оказались пышнее, чем у ее матери. Тахион не мог решить, нравится ли ему это. От волнения у него пересохло во рту. Он смотрел, как, играя ямочками на ягодицах, она забирается на кровать.

– Подожди, – выдавил он.

– Давай это сделаем.

В качестве приглашения это звучало не очень убедительно. Он сунул руки в карманы и быстро прошелся по комнате, отметив, что эрекция снова к нему вернулась.

– Мне страшно.

Упершись локтями в колени и свесив кисти рук между ног перед темным треугольником волос, Флер сухо отметила:

– Это была моя реплика.

– Помоги мне немного?

– Как?

– Раздень меня. Будь со мной ласкова.

Она встала с кровати и взялась за шелковый шейный платок, завязанный у него на шее. Расстегнула ему рубашку и спустила с плеч. Тах, стоящий с закрытыми глазами, ощущал, как ее волосы касаются его кожи. Аромат ванили и пряностей окружил его. «Шалимар». Духи Блайз. Это ярко напомнило ему прошлое. То жаркое лето сорок восьмого, хруст нижней юбки, когда он обнял Блайз, запах и вкус духов «Шалимар» на его губах, исследующих ее шею.

Флер скользнула вниз по его телу, словно молящаяся у какого-то древнего алтаря. Прижавшись губами к его животу, она расстегнула ему бриджи и потянула их вниз. Его плоть пульсировала в такт его сердцу. Он лихорадочно скинул обувь и избавился от мешающих ему штанов. При этом он потерял равновесие и шлепнулся на пол. Флер рассмеялась, гортанно и негромко. Целуясь, прижимаясь друг к другу, задыхаясь, перемежая лихорадочный поток нежных слов тихими стонами, они двигались к кровати. На головке его члена появилась капелька спермы. Боясь не выдержать, Тахион раздвинул ей ноги, бормоча такисианские ругательства, словно языческую молитву. Ее влагалище сомкнулось вокруг него.

Прикосновение разума. Рулетка. Яд, смерть, ужас, безумие.

Он начал увядать. Сталь утекала из его члена. Но тут другие руки запутались в его длинных волосах. Нежный гортанный голос призывал его продолжать.

Тихий перестук бусин на занавеске, раздуваемой жарким ветерком. Хриплая пластинка с арией из «Травиаты» разбрасывает по комнате звуки, словно лучики света. Блайз в его объятиях.

Он вошел в нее на всю глубину и издал пронзительный крик торжества.

Блайз, Блайз, Блайз!

18.00

Приближался вечер. Сара это точно знала. Сидя под изрезанным листом пальмы в кадке в фойе «Мариотта», она чувствовала, как ночь по-звериному подползает к центру Атланты.

Когда ночь наступит, толпы поредеют. Одно за другим исчезнут ходящие с места на место и разговаривающие деревья, составляющие тот лес, в котором она спряталась. И в конце концов укрытия не останется вообще. Это простая истина: если безопасность – это толпы людей, то их уход приведет к смерти.

Ночь была средой обитания горбатой марионетки Хартманна. Она это знала. Как знала и то, что рано или поздно ночь родится.

Ей надо найти невидимку, который бы ее защитил. Иначе эта тварь, повисшая на темной шкуре ночи, ее прикончит.

Тахион ее подвел. И Рикки тоже – хотя его неудача была из разряда благородных и подарила ей сутки дыхания. Ей необходимо найти человека, у которого хватит силы ее защитить и который примет ту единственную монету, которой она в состоянии заплатить. Пока плацента дня еще не разорвалась.

И она знала такого человека.

Оркестр исполнял «Звезды упали на Алабаму». Джеку хотелось надеяться, что это не какой-то политический сигнал. После одиннадцати безрезультатных голосований усталые и отчаявшиеся делегаты были готовы счесть символичным все, что угодно. Джек надеялся, что мелодия просто успокоит толпу после уже седьмой драки в зале за этот день. Последний раз схватились делегат Джексона, решивший переметнуться к Хартманну, и руководитель его делегации, который пытался убедить его передумать. Сейчас в зале выдвинули предложение закончить и разойтись: это полностью удовлетворяло утомившихся делегатов. Джек прошел через толпу к Родригесу.

– Послушай, приятель. Пока мы твердо стояли за Хартманна.

– Точно.

– Вечером на нас все навалятся. Достаточно будет одной трещины в надежной Калифорнии – и все решат, что сезон охоты открыт.

По лицу Джека струился пот. По его сшитой на заказ рубашке расплывались влажные пятна. Еще днем кондиционеры отказали.

– Созови на вечер совещание. На девять. Все должны явиться.

Родригес воззрился на него:

– По какому поводу будет совещание?

– Какая, к черту, разница? Что-нибудь придумаем. Нам просто надо всех пересчитать и сделать так, чтобы чужие представители с нашими людьми не говорили. Если наши делегаты будут при деле, мы не отпустим их в лагеря других кандидатов.

Родригес ухмыльнулся.

– А что ты еще придумаешь, приятель? Проверишь постели?

– Что-то вроде. – Родригес перестал ухмыляться. Джек поспешно добавил: – Мы в «Мариотте» расселены рядом. Я хочу, чтобы ты поставил кого-то надежного в коридоре: пусть он проверяет приходы и уходы, составляет список, смотрит удостоверения личности. Мы не можем помешать посторонним навещать наших людей, но можем сделать так, чтобы это было видно.

Родригес явно засомневался.

– Ты же видел, сколько вокруг шлюх. Нам и их фамилии записывать?

– Просто сделай, что сказано! – рявкнул Джек.

Проклятие! Он теряет самообладание, как и все остальные.

– Люди Барнета пытаются нас скомпрометировать, – сообщил он, понижая голос. – Одна из их Христовых девиц прямо сейчас трахает Тахиона.

На лице Родригеса отразился ужас.

– Ладно, – сказал он, – я это сделаю.

Джим Райт с явным облегчением отстучал раннее окончание заседания, заставив телекомпании поспешно перекраивать сетку программ, вставляя в прайм-тайм старые фильмы.

Продолжая мысленно кипеть, Джек протолкался из зала. Все слишком затянулось: сначала два дня процедурных вопросов, теперь два дня голосований – и все в середине невыносимо жаркого лета. Флер ван Ренссэйлер отправилась трахать Тахиона, неизвестно чего добиваясь, а Тах заставил Джека встречаться с репортерами без всякой подготовки.

И вдобавок ко всему Конни Чанг явно не собиралась изменять мужу.

Хорошо хоть, что в «Белло Мондо» его ждет столик, а впереди у него целый вечер. Он уже неделю ни с кем не спал. Сегодня у него нет других занятий, так что самое время исправить этот недосмотр.

На стойке его ожидало очередное сообщение от Бобби, но когда он ей перезвонил, она не ответила. Он принял душ, переоделся и снова перенес все ужасы стеклянной кабинки лифта, чтобы спуститься из своего номера в ресторан. Узнавший его официант без всяких просьб принес ему двойной виски. И тут напротив него уселась Сара Моргенштерн, которая выглядела так, словно кто-то недавно подсоединил ее к автомобильному аккумулятору. Она прижимала к груди сумочку, словно это было ее единственное имущество.

– Можно к вам присоединиться?

Он посмотрел на нее. Она умела носить одежду – даже это помятое белое с голубым платье, которое больше подошло бы для выпускного бала. Вот только ее платиновые волосы были растрепаны, а запавшие глаза бегали.

– Ничего не хочу слышать, Сара, – предупредил ее Джек.

– Не дашь мне сигарету? Я немного не в форме. Прошлым вечером я видела убийство.

– То самое, в пассаже?

Дрожащими руками Сара вытащила «Кэмел».

– Это был туз, – сказала она. – Странный перекошенный подросток. Он порезал Рикки на куски. Прямо на моих глазах.

Джек решил, что не хочет терпеть ее общество ни секунды.

– Сара, – сказал он.

Она посмотрела на него. Он заметил, что глаза у нее слишком густо подкрашены в попытке скрыть следы бессонной ночи.

– Дело в том, – проговорила она, пытаясь улыбнуться, – что я не хочу сегодня оставаться одна.

Джек подумал, что это, возможно, меняет дело. Он полез в карман пиджака за зажигалкой и дал ей закурить. Она втянула дым и судорожно закашлялась. На глазах у нее появились слезы.

– Господи! – просипела она. – Что это такое?

– То, что я привык курить в армии.

– Я в колледже курила только легкие. «Карлтон». Не надо бы мне снова начинать. О черт!

Она загасила сигарету таким жестом, словно вгоняла кинжал в своего злейшего врага.

– Выпей. Этого и хватает надольше.

Джек сделал знак официанту. Он решил, что хотя бы выведет эту непредсказуемую особу из игры на несколько часов, а может, и на всю ночь. А вдобавок и трахнется.

Он посмотрел на Сару – и тут ему в голову пришла идея.

Может, ее получится вывести из игры на гораздо более долгий срок, чем он сначала подумал.

На северной автостраде машин было множество, но Тони без труда вел свой черный «Ригал». Спектор был рад, что они будут обедать не в «Мариотте». Подальше от отеля у него будет гораздо меньше шансов оказаться узнанным. На Тони был сшитый на заказ темно-синий костюм и галстук в тон. Спектор был в сером. От его костюма все еще пахло магазином.

– Куда едем? – поинтересовался Спектор.

– В «Ла Гротту». – Тони стремительно пересек две полосы, чтобы оказаться на съезде. – Если смогу довезти нас туда живыми. Тебе понравится. Лучшая итальянская кухня в этом городе. В Нью-Йорке, конечно, лучше, но тут приходится брать что дают.

– Ага. Спасибо, что меня пригласил. Знаю, что ты сейчас очень занят.

– Я же тебя целый век не видел, приятель. У тебя приоритет. – Тони улыбнулся.

Сколько Спектор знал Тони, эта улыбка неизменно превращала женские сердца в воск и располагала к нему мужчин. Трудно было ему не симпатизировать.

– Как ты оказался у Хартманна?

Спектор хотел, чтобы Тони говорил о себе: тогда он не будет задавать слишком много вопросов.

Тони пожал плечами.

– По совершенно невероятному стечению обстоятельств. Я получил кредит и поступил на юридический факультет. Занялся местной политикой. Просто несколько раз оказался на выигравшей стороне. Кто-то из лагеря Грега меня заметил… и к тому же я из этнической группы. Это тоже не мешает.

– Плюс ты во всем хорош. И всегда был. Попадал в цель, умел клеить девчонок. – Спектор улыбнулся. – Черт, ты мог добропорядочную католичку уговорить раздеться быстрее, чем мы остальные успевали причесаться.

– Грех тратить впустую данный богом талант. – Тони погрозил Спектору пальцем. А ты ведь знаешь, что я изо всех сил стараюсь не грешить.

– Точно. – Спектор посмотрел в окно. Над вершинами деревьев собирались темные тучи, кое-где под ними уже виднелись темные пятна: там уже начался дождь. – Похоже, мы вымокнем.

– Друг мой, ради такого обеда ты согласился бы переплыть Гудзон! – Тони издал довольный вздох. Посмотрев на Спектора, он поцеловал себе кончики пальцев. – Верь мне.

Загрохотал гром.

– Я тебе верю, старина.

Спектору было жаль, что обратное заявление было бы неправдой.

19.00

Он резко проснулся, переполненный чувством радости. Или, может быть, «переполненный» было неподходящим словом. Он был пуст, он парил высоко над землей, наконец избавившись от бремени и тревог двухлетней давности.

Тах отбросил ногой смятое одеяло. В комнате густо пахло потом и сексом. С разочарованием он заметил, что кровать пуста. Он сел – и успокоенно откинулся на изголовье кровати, услышав звук спускаемой воды.

Флер прошлепала в комнату. Ее пышная грудь колыхалась. Заметив, что он не спит, она скрестила руки на груди.

– Не надо. Мне нравится на тебя смотреть.

– Ты язычник!

– Да. А ты – куртизанка.

Она отодвинула занавеску и выглянула в окно.

– Это не слишком любезно.

– А это был не комплимент. Почему ты не вышла замуж?

– Откуда ты знаешь, что не вышла?

Она прислонилась к стеклу, пристроив ягодицу на узкий подоконник.

– Я не ощущаю, чтобы ты была замужем.

Она напряглась:

– Ты читал мои мысли?

– Нет.

– Ты пытался, во второй раз.

– Я и в первый бы попытался, но был слишком сосредоточен на том, чтобы остаться… э… жестким.

– Не читай мои мысли!

– Ладно. Для меня это улучшает секс, но – ладно.

– Мне противно, что ты можешь так вторгаться в других.

– Флер, позволь тебе напомнить, что я не читал твои мысли. Я ощутил твое сопротивление и ушел. Я очень воспитанный человек, не говоря уже о том, что я обаятельный, красивый и остроумный… – Ее мрачное лицо не стало светлее, и он смущенно замолчал. Взяв с тумбочки фляжку, он сделал глоток. – Твоя мать так мечтала о твоем будущем. Что у тебя будет муж, дети, счастье.

– Я не хочу о ней говорить.

– Почему?

– Это давняя история. – Она скользнула в постель и потянулась к его члену. – Я хочу, чтобы ты был в постели со мной, а не с ней.

Спектор распустил ремень на одну дырку. Он взял салат и тушеную ягнятину. Тони назвал ее «Спеццатино де монтоне» и попробовал кусочек, проверяя, соблюдено ли качество. Сам Тони взял курицу с миндалем, а в качестве гарнира – рис со сливочным маслом. Они разделили на двоих десерт – штрудель с заварным кремом – и Спектор почувствовал, что больше в него не влезет. Он не привык к такому количеству еды, и сейчас ему казалось, что она забила ему желудок и пищевод до самого горла.

Тони вздохнул:

– А я тебе говорил!

– В полном соответствии с рекламой.

Спектор допил вино, остававшееся у него в бокале.

– Нас так заняла еда, что я даже не успел спросить, что именно ты лоббируешь.

Спектор напрягся. До этого момента они говорили о прежних соседях, девочках, баскетболе и о том, что с кем случилось. В школьные годы Тони был его единственным настоящим другом. Нет, Спектора не ненавидели – его просто не замечали. А вот Тони был само обаяние. Их дружба выглядела странной, но все равно была тесной. Вопрос Тони напомнил ему о том, что он приехал убивать Хартманна. Этот факт обойти было невозможно.

– Давай скажем так: мои наниматели не разделают всех позиций сенатора.

Спектору не хотелось лгать, но и правду говорить он не имел ни малейшего желания. Лучше найти некий компромисс.

Тони кивнул и подобрал вилкой последние крошки штруделя.

– Не хочешь говорить – не надо. Ты как относишься к жертвам дикой карты? Я имею в виду твое личное отношение.

– Это крупная невезуха. – Спектор это знал лучше всех, поскольку вытянул пиковую королеву. Вот только Тахион имел глупость вернуть его обратно. – Но в жизни многим не везет. Просто некоторым приходится похуже, чем другим.

– Но разве ты не считаешь, что джокерам приходится туго?

Тони пристально смотрел на Спектора. Почему-то ему это было важно. И причина была отнюдь не в политических взглядах.

– Конечно. Но что вы будете насчет этого делать?

Спектор взял бутылку «Пино Неро» и налил себе еще бокал.

– Добьемся, чтобы их права соблюдались так же, как права любых других граждан Америки. Именно этого я добиваюсь. И поэтому работаю с Хартманном. – Тони немного помолчал. – Не слишком сложное требование, так?

Спектор покачал головой:

– Не так. Я много общался с джокерами. С ними все иначе. Черные, итальянцы, любые другие группы – они все равно выглядят как люди. Хоть джокеры сами ни в чем не виноваты, но многие выглядят так, будто им место в зоопарке. Большинство людей реагируют не мозгами, а чисто рефлекторно.

Спектор это прекрасно знал: он всегда полагался на свои инстинкты. Если бы он сам не подхватил вирус, то, наверное, ненавидел бы джокеров точно так же, как все остальные.

Тони швырнул салфетку на стол и махнул официанту, требуя счет.

– У тебя есть время немного со мной прокатиться?

– Конечно, – ответил Спектор, осушая бокал. – Что ты задумал?

– Просто навестить кое-каких друзей. Хороших друзей. Мне бы хотелось, чтобы ты с ними познакомился.

Тони снова улыбнулся. Спектор не мог отказаться.

– Может, после ты представишь меня своему боссу? Мне бы хотелось с ним познакомиться.

Спектора подташнивало – и дело было не только в переполненном желудке.

– Может, потом как раз и получится, – сказал Тони. – Но все в свое время.

«Точно, – мысленно согласился Спектор, – все в свое время».

Все его прежние умения вернулись. Звезды ему поистине благоволят. Тахион с ухмылкой посмотрел на свой член, агрессивно торчащий из медных волос. Смеясь, он устроился у нее между ног, покусывая ляжки, полизывая и дразня. Оставалось только одно: полностью соединиться с нею. Соединиться с ее разумом. Он решил, что сделает это в момент их общего оргазма. Это поможет ему окончательно забыть ужасающую Рулетку. Скользнув вверх по ее телу, он забрал губами один темный сосок. Вошел в нее.

Ее мысли были острыми, как осколки стекла. «Ты как две капли воды похожа на мать, а она была шлюха… шлюха… ШЛЮХА!»

Мерзкий голос. Он не слышал его уже тридцать восемь лет. Даже через фильтр воспоминаний Флер Генри ван Ренссэйлер сохранял способность внушать отвращение.

«Докажи, что ты действительно меня любишь».

«Я люблю тебя, папочка. Люблю».

Мягкие интонации Лео Барнета.

«Открой свое сердце Иисусу, и все твои грехи будут прощены».

Остальное хлынуло стремительными, ранящими образами. Как Флер поняла, что он использует свою способность в отношении неопределившихся делегатов. Имитация падения. Притворная страсть. Отвращение и растерянность, с которыми она пытается примириться с тем, что оказалась в постели с любовником своей матери. Даже цепляясь за его потное тело, она притворяется, будто он – Лео Барнет.

Сотрясающийся от ярости, Тахион был как никогда близок к тому, чтобы ударить женщину. Он отомстил, доведя акт до конца, утолив потребности своего тела с наемной бабой. Когда все закончилось, он скатился с кровати и, собрав ее одежду, вывалил прямо на нее. Она взирала на него – и в ее карих глазах появился страх.

– Убирайся.

– Ты прочел мои мысли…

– Да.

– Ты меня изнасиловал.

– Да.

Она поспешно одевалась. Скомканные колготы отправились в сумочку – и она стала приглаживать растрепавшиеся волосы. Приостановившись у двери, она бросила ему:

– Я добилась того, чего хотела. Ты не присутствовал в зале заседаний.

– И ты заслужила награду за свои труды. – Тахион выудил пару двадцатидолларовых купюр и сунул ей в руку. – Джек был прав. Ты не мать. Ты шлюха.

Она захлопнула за собой дверь.

Кондиционер холодил ему голую кожу. Тах налил себе стопку и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце. А потом он поднес стопку к губам – и дверь шмякнулась о стену с грохотом, похожим на пистолетный выстрел.

Бренди выплеснулось ему на грудь и живот.

– О, идеал!

– Кого-то ждешь? – сухо осведомился Поляков, взирая на налитой член Тахиона.

Однако глаза его были чуть сужены, а зубы напряженно сжимались, из-за чего Тахион решил, что мысли русского были заняты отнюдь не половой жизнью такисианца.

– Ты способен вернуть мозги из головки в голову и обсудить очень серьезную проблему?

– Очень смешно. – Тахион прошлепал к трюмо и налил себе новую стопку. Блез устроился на кровати по-турецки, уставившись на свои руки. Джордж стоял в центре комнаты, тяжелый и корявый. – Так что у вас за огромная и серьезная проблема?

– Нас арестовали.

– ЧТО? – Медленно, словно удав, Тахион повернулся к Блезу. – Что ты устроил?

– Ничего, – проныл он.

– Ах, конечно! Просто поиграл в кукловода с джокером, куклуксклановцем и полицейским, – рявкнул Поляков. Тах тряхнул головой, словно озадаченный пони, а Джордж мрачно добавил:

– Казалось бы, имея невидимую и тонкую способность, он должен был бы сообразить, что не следует всем сообщать, когда он ею пользуется.

Между пареньком и взрослым что-то промелькнуло. Заподозрив, что ему не все говорят, Тахион протянул телепатическое щупальце, но смог уловить только хрупкие края мимолетных мыслей. И привкус сговора.

– Они стояли и мерились пиписьками. А я просто дал им возможность показать, какие они крутые. Этот уродский идиот-джокер пытался слинять…

– ЗАТКНИСЬ! – Даже Тахиона властный приказ русского заставил вздрогнуть. Поляков повернулся спиной к покрасневшему пареньку. – Проблема не в выходках пубертатного сверхспособного Калигулы. Проблема в Генри Чейкене.

– Как интересно. И кто, идеала ради, этот Генри Чейкен?

– Корреспондент «Ассошиэйтед пресс», который раньше работал за границей. Он опознал меня как Виктора Демьянова, корреспондента ТАСС.

– Кровь предков!

У Таха подломились ноги, и, нащупав край кровати, он тяжело плюхнулся на нее.

– Естественно, полиция…

Раздосадованный столь неспешным рассказом, Тах выхватил воспоминание из головы внука.

Улица, идущая вдоль Пидмонт-парка. Смотрит, как его кроссовки оставляют пыльные следы на капоте машины. Круг потных лиц, взирающих на эту сцену. Рты возбужденно раззявлены, глаза блестят. Он вырывается от удерживающего его Джорджа.

– Давайте, давайте! Делайте ставки. Не на урода-джокера – его расплющат.

Коп дергается: это Блез тянет за связь, соединившую человека с квартероном-такисианцем.

– Он не станет помогать джокеру. Он их тоже ненавидит. Я это знаю. Я у него в голове.

– А потом понаехала масса полисменов – и Блез узнал границы своих способностей, – продолжил Поляков, не догадываясь, что Тахион уже все прочел.

Таха продрала дрожь при мысли о том, что в самом конце эпизода Блез управлял девятью людьми. Пределом для самого Тахиона был полный контроль над троими – и это при крайнем напряжении всех физических и умственных сил. «Девять! А ему всего тринадцать. И я его обучал». Он встретился с неподвижным упрямым взглядом надувшегося парнишки.

– Чейкен с любопытством наблюдал всю сцену и заинтересовался тем, что мое теперешнее имя не соответствует тому, которое он помнит. Я наплел им, что поменял имя, поменяв образ жизни, но если они не полные идиоты, то это проверят.

– Твои документы?

– Очень хорошего качества, но один вопрос не там, где надо, или фотография, показанная не тому, кому надо…

Поляков выразительно пожал плечами.

– Тебе надо бежать. Из страны. Если тебе нужны деньги, то я…

– Нет. Я приехал сюда с определенной целью. Я не уеду.

– А как же я?

– Ты не важнее меня. То, что я делаю, делается из веры в идеал – возможно, смешной веры. Это слово должно быть тебе понятно, Тахион. Ты используешь его в качестве ругательства, веришь в него. Мы довольно похожи. Нам обоим присуще благородство. К сожалению, оно всегда оплачивается кровью.

– Ты не имеешь права использовать Блеза. Я запрещаю!

Поляков чуть приподнял брови, а его губы изогнулись в чуть заметной горькой улыбке.

– Я сделаю все, что захочет дядя Джордж! – проверещал Блез.

– Скорее я тебя убью, – заявил Тахион, глядя прямо в глаза русскому.

– Я тебе не враг, Танцор. Враг – он.

Толстый палец ткнул в потолок – в направлении апартаментов Хартманна, расположенных семью этажами выше.

20.00

Стоя так, что листья пальмы падали ему на лицо, словно челка, Маки Мессер смотрел, как Сара с тем мощным хером выходят из ресторана.

Она целый день не давала к себе приблизиться: держалась в толпе, так что у него не получалось застать ее одну. Он был уверен, что она наверняка отправится в тот номер, где жила с ниггером, чтобы принять душ: бабы повернуты на чистоте. Он никогда не видел «Психоз» и потому не догадывался, что в такой ситуации женщина из одного с Сарой поколения сделает подобное в последнюю очередь.

При воспоминании о том, как он прикончил щеголя-ниггера, его губы растянулись в улыбке. Как это было приятно – резать рукой кости! Однако прилив адреналина уже прошел. Он проголодался. Он смог найти Сару только ближе к полудню, в парке с джокерами. У него даже не было возможности пробраться на кухню какого-нибудь ресторана и стащить какой-нибудь еды. В течение всего этого дня голод подпитывал в нем бессильную злобу, которая все нарастала.

«Вот сука! Я должен ее убить. Нельзя подвести Человека». Ему придется очень скоро что-нибудь делать – что-то жестокое, – чтобы дать выход своим чувствам.

И вот теперь она и ее новый приятель пошли к лифтам, рука об руку. Идут наверх трахаться: бабы все одинаковые.

Он последовал за ними, снуя между делегатами, которые не удостаивали вниманием кривобокого парнишку, и оказался у лифтов вовремя, чтобы увидеть, как они зашли в одну из кабинок, дверь которой закрылась за ними.

Он громко захохотал.

– Да! Чудно, чудно!

Теперь осталось только проследить, на каком этаже они выйдут. А потом он их отыщет.

Он облизнулся. Хорошо бы они уже начали трахаться, когда он их найдет. Он представил себе, как большой член мужчины входит в Сару, а его жесткая рука входит в этого типа, и чуть не кончил.

Спиртное, усталость и плотный ужин сделали свое дело. У Сары подгибались ноги. Она привалилась к Джеку в кабине лифта, несущегося вверх. Джек закрыл глаза, борясь с приступом головокружения, а потом вспомнил про пузырек с валиумом у себя в чемодане и мысленно улыбнулся.

Сара явно еле на ногах стояла. Она моментально отключится, а ближе к утру Джек намерен был выползти из постели, достать валиум, растворить пару таблеток в апельсиновом соке, заказанном в номер, и скормить это ей на завтрак.

Такая доза, по его мнению, нейтрализует эту непредсказуемую личность на большую часть пятницы – если вообще не на весь день.

Джек провел Сару по галерее, огибавшей высокое фойе, а потом по короткому коридору, который вел к нему в номер. Снизу доносились аккорды «Пианиста». Сара перешагнула через порог и остановилась. Из-за переброшенной через плечо тяжелой сумки ее вело в сторону. Джек повесил на дверь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ», закрыл и запер ее и обнял Сару из-за спины. Несмотря на выпитое, тело у нее было напряжено, как туго сжатая пружина. Он убрал спутанные пряди с ее шеи и начал целовать ее в затылок. Какое-то время Сара не реагировала, а потом вздохнула и повернулась к нему. Он поцеловал ее в губы. Она ответила не сразу, но в конце концов обняла его за шею, приоткрыла рот и впустила его язык.

– Ну вот, – сказал Джек с широкой улыбкой, – когда ты помогаешь, получается лучше.

Это была цитата из «Иметь и не иметь»: Баколл сказала эти слова Богарту.

Сара не улыбнулась.

– Мне надо в ванную. Я сразу вернусь, ладно?

Джек смотрел, как она неуверенно ковыляет к ванной. Его начало охватывать уныние. Все происходящее слишком сильно напоминало его второй брак.

Он снял пиджак и налил себе виски. Сначала было слышно, как в ванной льется вода, потом стало тихо. Может, она приводит в порядок прическу или макияж. Может, сидит на унитазе и заново переживает гибель своего друга.

Джек закурил и вспомнил, как впервые увидел насильственную смерть: тогда их рота попала под немецкую контратаку на шоссе номер 90 между Авеллино и Беневенто. Он помнил, что после пережитого тоже не ощущал особой тяги к сексу.

Он мысленно выругался. Эта ночь обещала стать весьма унылой.

Дверь ванной открылась. Входя в комнату, Сара адресовала ему отважную улыбку. Она причесалась и подкрасилась и теперь не походила на то чучело, которое сидело напротив него за ресторанным столиком.

Джек затушил сигарету и шагнул к ней. Он уже собирался обнять ее, когда прямо у нее за спиной сквозь стену прошел юный горбун в кожаной куртке. Ухмыльнувшись, паренек ринулся вперед, вставив вперед руку, словно копье.

Не задумываясь, Джек приподнял Сару, сделал полуоборот и бережно бросил ее на диван у себя за спиной. Воздух заискрился золотым сиянием Джека. Раздался звук, похожий на пронзительный визг пилы, попавшей на клин, вбитый в древесину. От этого звука у Джека волосы встали дыбом, а в тело хлынул адреналин. Повернувшись к незваному гостю, он прочел на бледном юном лице потрясение. Джек замахнулся на кроху кулаком – удар был довольно слабым, – и во вспышке желтого света кожаного парня отбросило к стене ванной комнаты. Столкновение получилось достаточно сильным, чтобы привести к переломам. Паренек рухнул на пол тряпичной куклой.

Повернувшись и увидев убийцу, Сара завопила. Джек невольно вздрогнул.

– Я с ним справился, Сара, – сказал он ей.

Сара продолжала вопить. Ему было слышно, как она встала на ноги.

Джек шагнул к пареньку и наклонился над ним. Глаза у мальчишки распахнулись, а руки резко заработали, сверкая, словно ножи. Когда они соприкоснулись с Джеком, снова вспыхнул золотой свет и раздался визг пилы. Куски одежды Джека полетели во все стороны, словно шерсть дерущегося кота.

Джек ударов даже не почувствовал.

Он поднял паренька за кожаную куртку и подвесил над полом на вытянутой руке. Словно не веря происходящему, горбун продолжал бить Джека по руке, превращая нежно-голубую сорочку от Живенши в ленточки.

Похоже, пареньку еще не случалось столкнуться с непобедимым противником.

– Убей его! – крикнула Сара. – Джек, убей его скорее!

Джек этого делать не собирался. Ему хотелось вырубить этого типа и выяснить, на кого он работает. Он отвесил пареньку оплеуху, которая должна была бы отключить его на несколько часов.

Его рука прошла сквозь голову горбуна без всякого контакта. Вторая рука, которой он держал парнишку за скомканную у горла куртку, внезапно оказалась пустой. Ошеломленная торжествующая усмешка появилась на лице мальчишка, который поплыл – медленно поплыл, не падая – к полу.

– Джек! – взвыла Сара. – Джек! О боже, боже!

Джек ощутил укол страха. Он отвесил два удара – правой и левой, – и оба прошли сквозь парнишку, не причинив ему никакого вреда.

Ноги паренька соприкоснулись с полом. С кривой ухмылкой он ринулся вперед: его тело прошло прямо насквозь Джека по направлению к Саре.

Джек развернулся и бросился за ним. Сара ковыляла к двери, выставив перед собой сумку, словно щит. Руки парнишки резко рванулись вперед, разрезав сумку пополам. Звук был такой, словно тесак разрезал толстый картон.

Джек снова сгреб парнишку за кожаный воротник и дернул назад изо всей силы. Паренек снова стал нематериальным еще до того, как его ноги оторвались от пола, однако Джеку удалось придать ему некоторое ускорение, так что паренек отлетел назад и вверх. Джек увидел, как его побагровевшее от ярости лицо исчезает в потолке. Нижняя часть оставалась видимой и начала стремительно опускаться.

– Господи! Господи! – Сара царапала дверную ручку, пытаясь отпереть дверь. – Черт!

Джек уже понял, в чем дело. Чтобы использовать свои руки-пилы, пареньку надо было материализоваться. Когда он пытался убивать, то становился максимально уязвимым.

Насколько все было проще, когда он мог просто хватать машины, набитые убегающими нацистами, и переворачивать их вверх тормашками.

Сара сумела открыть дверь и с воплями убежала в коридор. Кожаный парнишка начал плавно опускаться: уже показалась его голова. Джек нанес ему несколько ударов: на всякий случай, чтобы он не попытался снова стать плотным.

Продолжая парить, горбун прошел через стену к Джеку в спальню.

– Дьявол! – ругнулся Джек.

Он подумал, не стоит ли ему идти следом сквозь стену, но не стал, опасаясь застрять на половине дороги. Бросившись к двери, он пробился сквозь нее в яркой вспышке света. Паренек в кожанке, уплотнившийся и вставший на ноги, мчался к стене, которая отделяла номер от коридора. Убийца снова стал нематериальным и нырнул в стену головой вперед.

– Дьявол! – повторил Джек, развернулся и бросился к двери в коридор.

Парнишка оказался прямо перед ним. Сары не видно было: наверное, она успела выбежать на галерею.

«Не плачь по мне, Аргентина», – донеслось снизу.

Джек разогнался, замахнулся кулаком, но не попал парнишке по шее. Инерция замаха утащила Джека в сторону, и он врезался в стену, отстав от паренька.

Видимо, тот услышал у себя за спиной Джека: добравшись до галереи, он обернулся со своей безумной улыбочкой. Одним ударом руки – исключительно ради показухи – он отрезал кусок бетона от стены галереи.

Джек продолжал бежать вперед, успев приобрести немалое ускорение. Резко остановившись перед мальчишкой, он погасил свою инерцию, согнувшись в поясе, и при этом ударил правой рукой парня в грудь, вложив в удар всю свою силу.

Убийца снова дематериализовался.

Мощный удар Джека со вспышкой золотого света унес его через перила галереи.

Она выбежала из номера и помчалась по коридору, потому что лестница сжималась вокруг нее, собираясь отрастить руку, которая разрубит ее пополам. Ужас твердым комом стоял у нее в горле.

Она понятия не имела, куда бежит. Какой-то уголок ее разума отметил, что сейчас паника работает на нее. Потому что по логике бежать ей некуда, но паника лучше, чем отчаяние.

«Мне стоит просто вернуться и подставить горло!» – мелькнула у нее безумная мысль, однако ноги ее продолжали бег.

А стена действительно вырастила руку, которая схватила-таки ее за запястье.

Она заорала. Казалось, сердце у нее взрывается – и этот звук рвется из ее глотки. Она в ужасе поникла.

– Вставай, – приказал какой-то голос, тихий, но властный.

Она подняла голову и посмотрела в лицо того старика, который подходил к ней после того, как она похерила завтрак Тахиона. Вместо футболки с Микки-Маусом на нем была пронзительно-зеленая тенниска.

– Вставай, – повторил он. – Теперь ты знаешь, что я говорил правду.

Она не сопротивлялась, когда он потянул ее за руку, заставив подняться на ноги. Слов у нее не было. И она где-то потеряла туфли.

– Тогда пошли со мной. Я отведу тебя туда, где будет безопасно.

Она пошла.

Когда внизу разверзлось фойе «Мариотта», Джек успел понять, насколько глупо он только что действовал.

Он летел вниз, кувыркаясь и дергая руками и ногами. Мимо проносились галереи. От головокружения и ужаса его тошнило.

Он заорал, чтобы люди внизу успели разбежаться.

«Не плачь по мне, Аргентина!» – плыло навстречу ему.

Ему пришло в голову, что надо бы остановить кувыркание. Джек расставил руки и ноги, словно парашютист, и попытался стабилизировать и замедлить свое падение. Сначала его тело резко дернулось, заставив желудок снова тошнотворно сжаться, но затем прием подействовал. Головокружение стало слабее. Остатки шикарной рубашки трепетали у него за спиной, словно полотнище флага, рукав звонко хлопал у самого уха. Инерция удара вынесла его прямо в центр внутреннего дворика, так что не приходилось надеяться на то, что ему удастся изменить направление падения и попасть на одну из галерей, не долетев до пола.

Он пытался что-нибудь придумать.

На разных уровнях шли перетяжки с кусками разноцветной ткани, которые по замыслу должны были оживить мрачные ящероподобные ребра конструкции. Джек попытался направить свой полет к одной из них. Возможно, у него получится остановиться.

Результатом этой попытки стал поворот, после которого Джек полетел головой вниз. Он снова закричал. Подергавшись и снова стабилизировав падение, он попытался придумать какое-нибудь мужественное и вдохновляющее заявление. Хотя звуки рояля все равно должны были заглушить его слова.

Он не дотянул до намеченной растяжки метров семь и начал сосредотачиваться на том, чтобы приземлиться там, где не будет людей. Он снова закричал.

Планеры «Летающие тузы» танцевали и кружили под ним – яркие насмешливые цветовые пятна.

Наверное, внизу его услышали: люди пытались убраться с дороги. Внизу видно было белое пятно, на которое удобно было наводиться. Он попытался направить свой полет именно туда.

Теперь ему уже видны стали отдельные люди. Чернокожая шлюха с блондинистыми волосами пыталась бежать, но каблуки у нее были такие высокие, что она могла только прыгать, словно воробышек. Мужчина в белом смокинге смотрел вверх с таким изумлением, словно не верил своим глазам. Хирам Уорчестер подпрыгивал на месте и тряс кулаком. Мимо него проплыл Эрл Сэндерсон: с распахнутыми крыльями он летел к свету. Джек внезапно ощутил волну грусти.

«Слишком поздно», – подумал он, а потом попытался понять, что это должно было значить.

Внезапно свист ветра у Джека в ушах стал тише. Он ощутил странную пустоту в животе – как при начале спуска на лифте. Земля перестала приближаться с нарастающей стремительностью.

Он понял, что стал легче. Хирам уменьшил ему вес, но полностью остановить его падение не сумел.

Он увидел, что белое пятно было роялем. И он вот-вот должен был на него рухнуть.

Хорошо хотя бы то, что ему больше не придется слушать эту идиотскую песенку про аргентинское танго, решил он.

Спектор понял, что они едут в джокерский район Атланты. Настоящий Джокертаун находился в Нью-Йорке, но почти во всех крупных городах имелось гетто для собственных уродов. Здания были обветшалыми, выгоревшими изнутри или просто полуразрушенными. Почти все машины на улицах были ободранным старьем, не способным ездить. На стенах были лозунги: «УБИВАЙ УРОДОВ!» или «ЧУДИЩ НА ПЮРЕ». Ясно, что писали это не местные джокеры. Джокерский район в Атланте был не настолько большим, и поэтому психованные натуралы то и дело забирались туда, чтобы что-нибудь поломать или избить какого-нибудь джокера.

Услышав позади грохот, который явно не был раскатами грома, Спектор обернулся. За ними ехал бело-розовый «Шевроле» модели пятьдесят седьмого года. Глушитель у машины не работал, и потому она издавала страшный шум. Спектору толком не видно было, кто сидит внутри, но он решил, что там должны оказаться какие-нибудь тронутые панки.

– Не беспокойся насчет них, – сказал Тони, припарковывая машину у тротуара рядом с мертвым «Рэмблером».

– Это кто беспокоится?

Спектор был совершенно честен. Он успел убить бессчетное количество уличного хулиганья. Он открыл дверцу и повернулся к Тони, который позвал:

– Иди за мной.

Тони обошел машину и взбежал по цементным ступенькам, которые вели к хорошо освещенной двери. Нажав звонок, он стал ждать.

Спектор медленно поднялся следом за ним, поглядывая на улицу. «Шеви» проехал мимо и свернул за угол. С соседней улицы все еще доносился громкий звук его мотора.

Дверь открылась, и им улыбнулась женщина-джокер в простом синем платье. Она была покрыта чем-то, напоминающим желтый резиновый мех.

– Тони! – Она крепко обняла его. – Мы не ожидали тебя в эту поездку – ты ведь так занят!

– Никогда не упускаю возможность зайти, Шелли, и ты это знаешь.

Женщина отступила назад, таща Тони за рукав. Спектор пошел за ними.

– Шелли, это Джим Спектор, мой давний друг из Джерси.

На мгновение на лице Шелли возникло недоумение, и Спектор испугался, что она узнала его имя. Однако уже в следующую секунду она протянула ему руку. Спектор ее пожал. Ее резинистый мех создавал довольно странное ощущение, а при пожатии кисть сильно продавилась.

– Очень приятно, Джим, – сказала она, отодвигаясь и снова поворачиваясь к Тони: – Почему ты не сказал, что приедешь? Да еще не один! Я бы прибралась.

Тони покачал головой:

– Шелли, у меня дома такого порядка никогда не бывает.

Спектор осмотрелся. В комнате оказалось на удивление чисто. Мебель была недорогая, но она была отполирована и тщательно протерта. Чернокожий мужчина сидел на диване и смотрел кино. Эта семья – как почти все семьи джокеров – не имела никакого отношения к кровному родству. Таких людей сближали их уродства.

– Это Арман.

Когда Тони назвал имя Армана, тот обернулся. Челюсти у него оказались устроены неправильно, превращая рот в вертикальную розовую щель. Спектору показалось, что у джокера нет ни губ, ни ноздрей. Арман пожал руку Тони, после чего потянулся к Спектору.

– Рад знакомству, – сказал Спектор, отвечая на рукопожатие.

Хотя бы на этот раз рука оказалась нормальной.

– Дети в своей берлоге? – спросил Тони, делая шаг к двери в соседнюю комнату.

– Да. В карты играют, кажется. Кофе не хотите?

Она посмотрела на Тони, а потом на Спектора.

Тони бросил вопросительный взгляд на Спектора, и тот покачал головой.

– Нет, Шелли, спасибо. Мы только что плотно поели.

Тони похлопал ее по плечу и направился в соседнюю комнату. Спектор бледно улыбнулся и пошел за ним.

Они сидели за столом. Девочка, которая была явно старшей, была хорошенькая, если не считать ее рук. Они оказались утыканы шипами, походя на ветки розового куста. Мальчишка сидел напротив нее и держал карты в цепких ногах. Рук у него не было, зато голова оказалась в несколько раз больше нормы. Ее поддерживал металлический обруч, закрепленный на спинке кресла-каталки.

– Привет, дядя Тони! – сказали они хором.

Похоже, обоих больше интересовала их игра.

– Привет, карапузы. – Он сел к ним за стол. – Я хочу, чтобы вы познакомились с моим другом. Его зовут Джим.

– Привет, ребята, – сказал Спектор.

Он был не в своей тарелке и предпочел бы, чтобы ему в зад вогнали палку от метлы.

– Я Тина, – сказала девчушка, переворачивая карту.

– Джеффри.

Паренек не стал к нему поворачиваться. Конечно, ему это сделать было бы непросто. Он выложил свою карту и засмеялся. Его валет побил ее восьмерку. Он отправил обе карты под свою стопку. У Джеффри стопка была немного больше, чем у Тины.

– Пьяница? – спросил Спектор.

– Джокерская пьяница, – уточнила Тина.

Тони пояснил:

– Правила те же, только джокеры бьют любую карту. А пиковая королева убивает карту противника.

Тони улыбнулся. Спектор совершенно не понимал, с чего это его приятель так доволен.

Джеффри забрал следующую взятку.

– Похоже, он тебя раскусил, Тина, – заметил Спектор.

Та сморщила носик и бросила на него убийственный взгляд. Спектор отшатнулся, притворившись испуганным. Похоже, Джеффри не был таким несчастным, каким ему полагалось быть. Спектору хотелось прикончить парнишку, избавив от жизни в аду, но, как говорится, карта не так легла.

– Мама сказала, что попозже можно будет посмотреть кино, – сообщила Тина. Она перевернула все карты и отдала их Джеффри. – Будет «Маньчжурский кандидат».

Тони вздохнул:

– Политика, телепатический контроль и убийство. Неподходящий фильм для детей. Я поговорю с Шелли и…

– Не надо, дядя Тони! – взмолилась Тина и, переведя взгляд на Спектора, добавила: – Мистер, не дайте ему! Мама обещала!

Спектор пожал плечами:

– Не хотелось бы тебя бить, старина.

Тони вскинул руки.

– Демократия в действии, – пожаловался он и направился обратно в гостиную.

– Ага! – воскликнула Тина.

– Моя королева убила твоего последнего туза, – Джеффри разложил карты пальцами ног. – Я выиграл.

– Поздравляю, ребята, – сказал Спектор. – Иногда этого хватает. Запомните это.

После падения, когда он врезался в рояль, а потом провалился сквозь пол на нижний этаж, Джек изумился, почувствовав, что начал всплывать вверх сквозь дыру, которую только что проломил.

Хирам сделал его легче воздуха! Вот дерьмо.

Перед тем как всплыть обратно в фойе, Джек ухватился за кусок скрученной арматуры из перекрытия и повис вниз головой. Его ослепили фотовспышки. Софит телекамеры впился ему в лоб. Пианист ковылял вокруг рояля, словно в сильном подпитии. Сквозь яркий свет он увидел одутловатое лицо пялящегося на него Хирама.

– Тут болтается убийца! – заорал он. – Карлик в кожаной куртке. Он – дикая карта!

– Где? – вопросил Хирам.

– На этаже президента.

Хирам мертвенно побледнел. Развернувшись, он бросился бежать, отчаянно работая ногами и руками. В толпе воцарился хаос.

– Хирам! – крикнул Джек. – Уорчестер, так тебя!

Он по-прежнему оставался легче воздуха. А ведь только он знал, как выглядит убийца и как его остановить. Пианист в белом смокинге приплясывал перед ним, тыча в Джека пальцем:

– Он пытался меня убить! Он уже до этого мне угрожал!

– Заткнись! – потребовал Джек.

Пианист стал белее собственного смокинга и смылся. Через несколько минут влитая Хирамом антигравитация уменьшилась, и Джек попытался броситься к лифтам. Он все еще оставался очень легким и подскакивал, словно астронавт на Луне, и в результате перепрыгивал через фойе, не попадая к лифтам. Безопасники готовились перекрыть все двери, что не смогло бы остановить человека, способного проходить сквозь стены. Наконец какой-то незнакомец за руку отвел Джека к лифту.

Поднимаясь наверх, Джек старался не думать о том, что тощий горбун может сейчас сидеть наверху, перерезая своей пилящей рукой трос. Охранники столпились в коридоре, ведущем к номеру Хартманна и его штаб-квартире. Билли Рэй в фирменном белом мундире демонстрировал свою мускулатуру толпе агентов Секретной службы, облаченных в серые тройки. Некоторые держали свои автоматы «Узи» наготове.

Отряхивая цементную пыль с испорченной одежды, Джек прошел к Рэю и описал ему убийцу, включая и то, что тот способен становиться нематериальным. Ради разнообразия Рэй отнесся к делу серьезно и даже не стал одарять Джека презрительными ухмылками. Он передал сведения по рации и попросил Джека пройти в соседнюю комнату для подробного рассказа. Джек спросил, нельзя ли ему сначала переодеться: вся его одежда была порезана на ленточки. Рэй кивнул.

Джек отправился к себе в номер. Уже зайдя в него через распахнутую дверь, он сообразил, что не потрудился сказать кому-то, что сражение произошло именно там.

Он направился в спальню – и запнулся обо что-то, валявшееся на ковре. Оказалось, что это часть Сариной сумки. Наклонившись, он открыл ее. Оттуда вывалилась треть ноутбука, а следом на пол посыпались обрывки бумаги.

Джек подобрал бумаги. Несколько листков были скреплены вместе и аккуратно срезаны почти по самому верху: это был раздаточный материал для прессы, в котором сообщалось о выступлениях Лео Барнета перед началом съезда.

А еще там оказался желтый листок блокнота с неровно накарябанными буквами. Там были написаны слова «Тайный туз», несколько раз жирно подчеркнутые.

Ниже он увидел только механически начертанные загогулины, ряд крестов и надгробный камень. Следующей оказалась фотокопия, явно сделанная довольно давно. Это явно был какой-то официальный документ.

«МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ, – значилось на нем. – МО № 864–558–2048(б). АНАЛИЗ КРОВИ НА КСЕНОВИРУС ТАКИС – А».

Остальное оказалось отрезанным.

Несколько мгновений Джек взирал на бумагу и думал о том, что тайный туз, похоже, перестал быть тайным.

22.00

Спектор был рад, когда пришло время уезжать. Все попрощались, кроме Армана, который вряд ли вообще мог говорить. Пока они стояли в дверях, Тони сунул Шелли конверт. Спектор решил, что внутри находится чек. Шелли помахала им на прощание и закрыла дверь. Спектор и Тони начали спускаться по ступенькам к машине.

– Видишь, какие они, если дать им хоть полшанса, – сказал Тони. – Ох, твою мать!

Кто-то краской из баллончика двадцатисантиметровыми желтыми буквами написал на его «Ригале»: «БАРНЕТА В ПРЕЗИДЕНТЫ!».

Спектор ничего не сказал, но про себя подумал, что хартманновские стикеры на машине Тони оказались слишком большим соблазном для подонков с краской.

– На что спорим, что это были те кретины из «Шеви»?

– Угадал! – Голос раздался у них за спинами. Спектор и Тони развернулись обратно. Их оказалось семеро, в пропотевших футболках и джинсах. На самом крупном была коричневая летная кожаная куртка. – Только нам не слишком нравится, когда нас называют кретинами. Думаю, надо поучить вас вежливости.

Остальные одобрительно заворчали.

Спектор уже много раз видел и слышал подобное, но на этот раз дело обстояло иначе. Ему нельзя было просто поубивать этих хулиганов: тогда Тони догадался бы, что он – туз. Семеро против двоих – соотношение поганое. Их наверняка изобьют.

Парнишка в куртке вытащил бронзовый кастет и двинулся на Тони. Остальные рассредоточились и тоже начали приближаться. Тони пригнулся, подняв кулаки. Спектор встал рядом. Надо надеяться, что парня с кастетом он сможет занять. Это будет больно, но на нем все заживет быстро, а вот на Тони – нет. Хорошо хоть, что ни у кого не было ножей или пистолетов.

Главарь замахнулся на Тони – и в награду был отоварен ударом правой руки в челюсть. Парнишку отбросило назад на шаг, но остальные ринулись вперед. Спектор попал локтем в горло одного из банды, но в таких драках он был не слишком хорош. Его быстро повалили на тротуар и начали бить ногами в живот. Спектор свернулся калачиком, закрывая голову. Они еще немного его попинали, а потом прекратили.

– А теперь давайте устроим этим любителям джокеров настоящий урок!

Парнишка говорил с такой бравадой, на которую способен только безмозглый уличный хулиган.

Спектор перекатился на живот и поднял голову. Тони лежал рядом, и у него изо рта и носа шла кровь. Глаза закрыты: он в отключке. Парнишка в куртке вытащил выкидной нож и со щелчком раскрыл его. Спектор понял, что игры кончились. Он несколько раз моргнул, стараясь разогнать туман в голове и готовясь убить парня.

Из окна позади него прозвучал выстрел. Паренек упал со странным выражением лица, а его нож отлетел в темноту. Остальные хулиганы разбежались еще до того, как Спектор успел встать. Паренек опомнился от первого шока от огнестрела и теперь вопил, валяясь на тротуаре. Его правая рука от плеча до локтя была залита кровью.

Спектор с трудом встал и ударил парня ногой в зубы.

– Заткнись, или я вырву тебе язык, кретин!

Парнишка перестал орать, но все равно издавал жалкие протяжные стоны.

По ступенькам сошел Арман с винтовкой в руке. Шелли держалась за ним, прижимая ко рту резиновую руку. Тина прижалась лицом к стеклу и всматривалась вниз. По всей улице зажигалось освещение входных дверей – по крайней мере там, где оно работало. К ним направлялись несколько местных жителей. Спектор осторожно перевернул друга. У Тони был рассечен лоб, а несколько передних зубов оказались сломаны или выбиты.

– Как он?

Шелли рукавом промокала кровь у Тони со лба.

– Думаю, будет в полном порядке, – ответил Спектор, открывая заднюю дверцу и хватая Тони под мышки. – Помогите мне его уложить. Надо отвезти его в больницу.

Арман взял Тони за ноги, и они заволокли его на заднее сиденье. Спектор повернулся к Шелли:

– Ты знаешь, где ближайшая больница?

Шелли кивнула.

– Тогда садись вперед и говори, куда ехать.

Спектор выудил у Тони ключи от машины, закрыл дверцу и пошел к водительскому месту.

Арман схватил его за локоть и кивнул в сторону паренька.

Спектор кашлянул.

– Тони посоветовал бы вам передать его полиции и надеяться на лучшее. А лично я перерезал бы ему глотку и скормил соседским собакам.

Лицо Армана переменилось, но Спектор не был уверен в том, что джокер улыбнулся. Он сел за руль и включил двигатель.

– Пристегнись, Шелли, – приказал Спектор, закрепляя свой ремень безопасности.

Она послушалась. Спектор включил скорость, и Тони застонал. Они унеслись в ночь.

Глава 5

22 июля 1988 г., пятница

6.00

Темнота должна была бы успокаивать. Вместо этого кондиционер подвывал, словно спящий злобный зверь, а на сумеречном потолке плясали демоны. Грег чувствовал, что у него трясутся руки. Он был на грани нервного срыва. Паника подбиралась к нему: он вот-вот начнет орать от ужаса.

– Грег? – прошептала рядом с ним Эллен. Ее мягкая рука прикоснулась к его груди. – Сейчас всего шесть. Тебе надо спать.

– Не могу.

Он едва сумел выдавить из себя этот ответ: ему казалось, что если он снова откроет рот, то у него вырвется вопль. Она погладила его по щеке – и паника постепенно ушла, хотя ее тень осталась. Он лежал совершенно неподвижно, чувствуя, как при этом прикосновении Кукольник внутри него пополз к ее руке, словно забравшийся прямо под кожу слизняк.

– Я буду рада, когда этот съезд закончится – с любым результатом, – сказала Эллен.

– Я пролетаю, Эллен. – Грег закрыл глаза и протяжно вздохнул, но это не помогло ему успокоиться. Призраки продолжали плясать прямо у него под веками. – Все рушится, все разваливается.

– Грег… Милый… – Эллен обняла его, прижимаясь теснее. – Прекрати. Это просто стресс. Может, если ты обратишься к Тахиону, он пропишет…

– Нет! – решительно прервал он ее. – Тут врач не поможет.

Его резкий тон заставил Эллен отстраниться, но она тут же снова его обняла.

– Я тебя люблю, – сказала она, не находя других слов утешения.

– Знаю. – Он вздохнул. – Знаю. И это так хорошо! Господи, ты все прощаешь, когда я веду себя как…

На секунду он был близок к тому, чтобы во всем признаться, открыть ей всю безумную ситуацию и просто с этим покончить. Но тут Кукольник предупреждающе шевельнулся внутри, и он осторожно оттолкнул свою способность.

«Ты ничего сказать не сможешь, – сообщила ему сила, – я тебе не дам».

– Ты слишком сильно переживаешь. Тебя либо выдвинут, либо нет. Если не выдвинут на этот раз, то у тебя будет сильная позиция на следующих выборах. Мы можем подождать. А пока малыш немного подрастет. – Он почувствовал ее храбрую улыбку: это был ее личный пунктик. – Наш сынок или дочка не дадут тебе скучать. Маленькая частица нас обоих.

Эллен взяла его руку и положила к себе на живот под пупком.

– Чувствуешь? – спросила она. – В последние дни он постоянно лягается. С каждым днем становится все активнее и сильнее. Сейчас он просыпается. Вот, чувствуешь? Поздоровайся с папой, малыш! – проворковала она.

Внезапно Грегу захотелось, чтобы она была права и чтобы все было позади. Она заговорила о ребенке после тех лихорадочных месяцев кругосветки – и он на удивление легко согласился. Это казалось правильным – символом нормальной жизни после этого насилия и ненависти. На это ушло несколько месяцев, и он был так рад, когда Эллен наконец забеременела. Несмотря на все, он хотел ребенка не меньше, чем она. Ему нравилась роль гордого будущего отца. Казалось, что даже Кукольник разделяет его радость.

«Маленькая частица нас обоих».

Теперь он с трудом мог вспомнить все эти чувства. Гордость, любовь и надежда – все было вытеснено оголодавшим Кукольником. Его пальцы ощутили слабое трепетание. Эллен радостно засмеялась движениям малыша.

«Пусть ребенок немного подрастет».

И Грег чуть не отдернул руку, словно от ожога. Он понял – и от этого понимания Кукольник взвыл у него в голове.

Проблемы с Кукольником возникали постепенно и нерегулярно, и началось все всего несколько месяцев назад. Присутствие Гимли было слабым, неясным и плохо сформированным, и его легко удавалось подавить. Но с каждым днем он становился все активнее и сильнее.

– О боже! – прошептал Грег.

Плод снова слабо лягнул его. Грег отпустил свою силу – совсем чуть-чуть. Он заглянул Эллен в живот, рассматривая простые цвета плода. И там, обвившись вокруг эмоциональной матрицы младенца удушающей лианой, проявились и другие тона. Очень хорошо знакомые ему оттенки и переходы цветов.

Гимли так и сказал: он не умер. Просто изменился. «Мне долго не удавалось вернуться».

– Я порой и сама не верю! – со смехом сказала Эллен. – Просто невероятное ощущение – знать, что эта жизнь, наш ребенок, растет во мне.

Грег лежал, устремив округлившиеся глаза на ее живот и свою руку.

– Да, – отозвался он. – Да, это просто невероятно.

– Интересно, на кого он будет похож? – Эллен похлопала Грега по руке. – Могу спорить, что на тебя, – добавила она.

«Не может быть, – говорил он себе. – Пусть это будет неправда!» Но он знал, что все обстоит именно так.

7.00

– Господи Иисусе, перестань меня лапать! Только этого мне не хватало! – Джек схватил такисианца за руки и отбросил их, словно смахивая пролившуюся на него воду. – Господи!

Тах решительно подавил раздражение, поднимавшееся к его горлу, словно желчь, и чуть обиженно сказал:

– Я просто встревожился. Тебя могли убить.

Джек закурил, щелкнув зажигалкой.

– Ну так найди другой способ это демонстрировать. Кстати, выглядишь погано.

– Огромное тебе спасибо. Я этой ночью не спал.

– Я тоже.

– Джек, что случилось? Из новостей ничего невозможно понять. Я как раз чистил зубы, когда увидел, как ты врезаешься в рояль. – Наклонив голову и чуть подумав, он добавил: – Наверное, это единственная случайная удача во всем этом деле.

– Случайная, как же! Я целился в этот чертов рояль!

В нескольких скупых фразах туз изложил остальные события вечера: неуклюжие заигрывания Сары, решение нейтрализовать журналистку, появление жуткого горбуна, драку. Коньячная рвота ударила Тахиону в глотку, и он метнулся в ванную.

– Ну, что еще? – вопросил Джек.

Тах вернулся, вытирая рот влажной салфеткой.

– Сара. Где она сейчас?

– Понятия не имею. Она вылетела из номера ракетой – и я ее не виню. С тех пор я ее не видел.

Тахион закрыл лицо ладонями:

– Матери моей матери, простите меня! Я ей не поверил!

– Что?

– Она приходила ко мне в понедельник поздно вечером. Пыталась сказать, что ей грозит опасность. Я не стал слушать.

Смысл собственных слов так потряс Тахиона, что он снова рванулся в ванную.

Его рвало уже только желудочным соком и желчью, от которых жгло весь пищевод и глотку. И такая же жгучая кислота разъедала его доверие и решимость. Хартманн – туз.

«Помоги мне! Ты пожалеешь!»

Обхватив руками унитаз и прижавшись щекой к прохладному фарфору, Тах пробормотал:

– Помоги мне…

Джек поставил его на ноги и спросил:

– Как? Что тебе нужно? Что, черт возьми, происходит? Почему ты в понедельник заговорил о тайном тузе? Объясни мне, Тахи!

– Не сейчас, Джек. Потом. Надо найти Сару.

8.00

Билли Рэй постучал и тут же заглянул в открытую дверь:

– Безопасники говорят, что на лестнице чисто, сенатор. Вы оба готовы?

– Уже идем, – сказал ему Грег.

Он завязал узел галстука и теперь поправлял его.

Кукольник хищным барсом разгуливал под самой поверхностью его сознания. Эллен вышла из спальни и бросила на Грега встревоженный взгляд. Грег в ответ успокаивающе улыбнулся, ненавидя собственное притворство.

– Я в порядке, – сказал он. – Этим утром благодаря нашему разговору мне стало гораздо лучше. Вернулся в норму. – Он обнял ее за плечи, а другой рукой погладил по животу. – Ведь у малыша папа все-таки может оказаться президентом, правда?

Эллен привалилась к нему и молча его обняла.

– Он продолжает тебя лягать, милая?

– А ты так уверен, что это мальчик? – поддразнила его Эллен и еще раз его обняла.

Грег молча пожал плечами. «Уверен, потому что мой ребенок – гребаный джокер, который вообще-то должен быть мертвым. Потому что слышал, как он со мной говорит».

– У меня просто такое чувство, моя хорошая.

Эллен негромко засмеялась, уткнувшись ему в грудь.

– Ну, он ведет себя довольно тихо. Кажется, спит.

Грег шумно выдохнул и на секунду закрыл глаза.

– Хорошо, – сказал он. – Отлично. Ну, пойдем. Эми и Джон, наверное, уже нас ждут.

Он махнул Билли.

Утренние совещания сотрудников проводились в штаб-квартире этажом ниже. Грег всегда спускался туда по лестнице: хотя он мог бы вызвать лифт, это казалось бессмысленным. Сегодня он был рад, что завел такой порядок. Он совершенно определенно знал, что ему необходимо сделать.

«Ты уверен? Уверен, что все закончится?»

Кукольник буквально вибрировал, и его голос звучал напряженно.

«Не знаю. Если нет, то мы найдем другой способ. Обещаю. Теперь, когда мы все поняли, мы можем строить планы. Просто жди и будь наготове».

Лестница, в отличие от коридоров, выглядела уродливо: грязные бетонные площадки, соединенные крутыми металлическими пролетами. Они кивнули Алексу Джеймсу, который как обычно там дежурил. Разбудив гулкое эхо, Билли открыл дверь и пропустил Эллен вперед. Грег ухватился за дверь и жестом велел Билли идти перед собой.

«Не хочу это делать. Не хочу», – подумал Грег.

«У нас нет выбора!» – нетерпеливо возразил Кукольник.

Грег поискал у себя в голове Гимли и ничего не обнаружил. И выпустил Кукольника на волю.

Когда Эллен подошла к первой ступеньке, способность стремительно вырвалась из Грега, опасаясь, что если тот промедлит, то Гимли снова ему помешает. Он влетел в ее давно вскрытый разум и нашел там необходимое.

Все оказалось на месте, как он и рассчитывал: легкое головокружение при взгляде вниз, беспокойное ощущение разбалансированности от непривычной тяжести в выросшем животе. Кукольник зверски рванул обе реакции, подавив у нее в голове все остальное. А когда за этим последовала неизбежная паника, он усилил и ее.

Все заняло меньше секунды. И оказалось хуже, чем он ожидал.

Эллен пошатнулась и испуганно вскрикнула. Ее рука запоздало потянулась к перилам.

В это же мгновение Кукольник метнулся к Билли Рэю. Он срезал выброс адреналина, возникший у Билли при виде потерявшей равновесие Эллен, замедлив великолепную реакцию этого туза.

Сам Грег ничего не смог бы сделать, даже если бы захотел, поскольку оказался позади Рэя. Билли отважно рванулся к Эллен: кончики его пальцев скользнули по ее дернувшейся руке и сжали пустоту. Эллен упала. Казалось, ее падение длится невероятно долго.

Грег проскользнул мимо застывшего в ужасе Рэя, рука которого все еще была бесполезно вытянута вперед. Эллен лежала у стены на следующей площадке. Глаза у нее были закрыты, из глубокой раны у виска текла струйка крови. Когда Грег оказался рядом, ее глаза, помутневшие от боли, открылись. Она попыталась сесть. Грег обнял ее, а Рэй заорал Джеймсу, чтобы тот вызвал «Скорую помощь».

Эллен застонала и резко схватилась за живот. У нее между ногами появилось яркое пятно крови. Ее глаза распахнулись.

– Грег! – выдохнула она. – Ох, Грег…

– Мне очень жаль, Эллен. Боже, как мне жаль!

Она начала плакать, захлебываясь рыданиями. Он плакал вместе с ней, горюя о неродившемся ребенке, но другая часть его личности ликовала.

В эту секунду он ненавидел Кукольника.

9.00

Завтракавших становилось все меньше. Те, кто сюда приходил – черные и белые, – были простыми работягами, и теперь для них наступало время начинать свой день. Спектору тут было не в пример комфортнее, чем в «Мариотте». Там было слишком много людей, которых его тянуло убить, а после вчерашнего нападения он был в особенно мерзком настроении. Он просматривал утреннюю газету, но пока не нашел там сообщения о том, что Тони оказался в больнице после нападения антиджокерски настроенных бандитов.

Госпитализацией Тони он предоставил заниматься Шелли. Ему не хотелось задерживаться до появления полисменов, которые начнут задавать всяческие вопросы. Рисковать ни к чему. Когда он смывался, Шелли бросила на него странный взгляд, но он знал, что она ничего говорить не станет. Ей достаточно того, что он на их стороне.

Спектор расправился с порцией картофельных шницелей с беконом.

Кофе был горячий, и его постоянно подливали, так что ему совершенно не хотелось никуда идти. И вообще это дело больше не вызывало у него энтузиазма. Может, ему лучше навестить Тони и смыться из города.

Репортеры набились в приемную. Грег мельком видел их каждый раз, когда открывались двери: поток света от переносных софитов, разрывы фотовспышек, разноголосица громких вопросов… Новость о падении Эллен распространилась стремительно. Они уже ждали, когда машина «Скорой помощи» добралась до больницы.

Хмурый Билли Рэй стоял привалившись к стене.

– Если хотите, я велю их убрать, сенатор. Стервятники! Упыри!

– Пусть их, Билли. Они просто делают свою работу. Забудь о них.

– Сенатор, говорю же: я был так близко! – Билли поднес кулак к лицу, губы его кривились. – Я должен был ее поймать! Это я виноват!

– Билли, перестань. Ты не виноват. Никто не виноват.

Грег сидел на банкетке в коридоре у операционной. Поза была продуманной: «Переживающий супруг». В его сознании ликовал Кукольник. Он поглощал боль Эллен, наслаждаясь ею. Даже под наркозом он мог заставить ее содрогаться от боли. Ее тревога за малыша ощущалась как холодная синева, но Кукольник превратил это чувство в до боли насыщенный сапфир, который медленно перетекал в красно-оранжевый цвет ее собственных травм. Но лучше – во много раз лучше – был Гимли. Сущность Гимли, прицепившаяся к его ребенку, испытывала муки, и никакой наркоз не мог притупить эту боль или помешать Кукольнику многократно ее усилить. Грег чувствовал, как Гимли задыхается, давится, вопит у Эллен в утробе.

А Кукольник хохотал. Он радовался смерти ребенка, потому что с нею умирал и Гимли. Он хохотал, потому что это безумие наконец-то закончилось.

Медленная жуткая смерть младенца была вкусной. Она была питательной. Грег отупело воспринимал происходящее. Он разрывался пополам.

Та часть его личности, которая была Грегом, содрогалась: ликование Кукольника ужасало и внушало ей отвращение. Этому Грегу хотелось плакать, а не смеяться.

«Ты не имеешь права испытывать облегчение. Это твой ребенок умирает, частица тебя самого. Ты хотел ребенка – и ты его потерял. А Эллен… Она любит тебя и без вмешательства Кукольника, а ты ее предал. Как ты можешь не горевать, подонок?»

Но Кукольник только презрительно усмехался. «Гимли свое получил. Это был уже не твой ребенок. Хорошо, что он умирает. И еще лучше – что он при этом нас кормит».

Грегу было слышно, как рыдает Гимли. Это был странный звук. Кукольник смеялся над мучительным одиночеством, звучавшим в этом плаче.

Крики Гимли внезапно превратились в нарастающий безнадежный вопль. Он становился все пронзительнее и при этом постепенно стихал, словно Гимли летел в глубокую темную пропасть.

А потом наступила тишина. Кукольник застонал в оргазме.

Дверь операционной распахнулась. Врач в пропотевшем хирургическом костюме вышла в коридор. Кивая Грегу и Билли, она поморщилась и медленно пошла к ним. Грег поднялся на ноги.

– Я – доктор Левин, – сказала она. – Сейчас ваша жена спит, сенатор. Для женщины в ее положении падение было ужасным. Мы остановили внутреннее кровотечение и зашили рану на голове, но у нее сильные ушибы. Позже я собираюсь сделать рентген таза: перелома там нет, но я хочу убедиться, что в костях нет трещин. Мы будем ее наблюдать как минимум сутки или двое, но, думаю, со временем она полностью поправится.

Левин замолчала, и Грег понял, что она ждет его вопроса. Того самого вопроса.

– А ребенок? – спросил Грег.

Врач поджала губы.

– Мы ничего не смогли поделать. Это был мальчик. Там был пролапс пуповины, а плацента отделилась от стенки матки. Ребенок несколько минут не получал кислорода. Это и другие травмы… – Она снова поморщилась, глубоко вздохнула, и в ее темных глазах отразилось сочувствие. – Наверное, это к лучшему. Примите мои соболезнования.

Билли заколотил кулаком в дверь, пробив в дереве ощетинившуюся щепками дыру и сильно расцарапав руку чуть ли не до локтя. Он начал сыпать ругательствами – тихо и непрерывно. Кукольник решил было присосаться к его раскаянию, но Грег снова загнал свою способность в клетку. Впервые за много недель его сила проявила послушание. Грег на секунду отвернулся к стене.

Теперь, когда Кукольник напитался, вторая часть его личности могла свободно горевать.

Он судорожно сглотнул, обуздывая свои чувства. Когда он повернулся обратно, врач дрогнула при виде блеска искренних слез.

– Я бы хотел пройти к Эллен, – сказал он.

Его голос был чудесно блеклым, несравненно измученным – и все это почти не было наигранным.

Доктор Левин грустно и понимающе улыбнулась.

– Конечно, сенатор. Идемте…

10.00

Услышав про Эллен, Джек сразу же подумал: «Да. Тайный туз».

– Где сенатор сейчас?

– В больнице.

– А где Рэй?

– С ним.

Можно было надеяться на то, что Рэй справится с уродцем. У Джека были дела поважнее.

Изрезанные записки Сары лежали в нагрудном кармане Джека холодным грузом. Он осмотрелся: сотрудники бестолково метались по штабу, молчаливые и растерянные, словно немногие выжившие после страшной катастрофы. По сути, так оно и было.

Джек решил, что секретный туз первым взялся за Хартманна, потому что за Хартманна голосовало больше всего депутатов. Только этим можно было бы объяснить все странные события, начиная с того, как телевещание прервало рекламой речь Картера, выдвигавшего кандидатуру Грега, кончая буйством перед обсуждением платформы и выкидышем Эллен.

И мысль об этом запоздало привела Джека в ярость. Тайный туз сделал своей мишенью не только кандидата, но и тех, кто был к этому кандидату близок.

Сара Моргенштерн, которой стала известна личность этого туза, исчезла. Джек и сотрудники Секретной службы всю ночь пытались ее разыскать.

Девона в штаб-квартире не было, Эми тоже. Джек взялся за телефон, заказал по своей кредитке доставку в палату к Эллен тысячи и одной розы, а потом зашел в соседний номер, в пресс-центр. Там он разыскал свободный видеоплеер, подобрал несколько видеозаписей других кандидатов и рассказы о ходе их кампаний и ушел с ними к себе в номер.

Возможно, кандидатура Хартманна стала непроходной. Джек этого не знал и никак не мог повлиять на события.

Точно он знал одно: он свяжется с Родригесом, передаст ему руководство делегацией и прикажет неизменно голосовать за Хартманна. У Джека появились другие дела. Он открывает охоту на тайного туза.

Хотя любой отель – это крепость, хорошо защищенная от внешнего мира, внешний мир все равно незаметно проникает туда. Пытается проползти с толпами делегатов и жаб из прессы.

Маки определил, что настало утро: по свету, который все-таки пробился внутрь здания, по привкусу кондиционированного воздуха, выдаваемого системой вентиляции. А может, дело было в инстинктивном страхе перед утром, свойственном ему как гамбургской портовой крысе, которая чуяла его наступление.

Он засунул руки глубоко в карманы. Голова его была набита воспоминаниями. Порой в детстве, когда он снова влипал в какую-нибудь историю, алкогольный туман немного рассеивался, позволяя его матери устремить на него суровый мутный взгляд и, вместо того чтобы орать и бить его чем попало, просто сказать: «Детлев, ты так меня разочаровал!» Такое он ненавидел больше всего. Ор он мог игнорировать, удары – выдержать, втянув голову в плечи и повернувшись спиной. А вот разочарование пронзало его насквозь: защиты от него не существовало.

Во все периоды своей жизни он кого-то разочаровывал. Не считая тех моментов, когда его руки становились сталью, становились ножами. Тогда лилась кровь: никаких разочарований, о нет! Только внутренний смех: да.

В последние два дня все пошло не так. Два шанса – и две неудачи. Единственным результатом стал случайный ниггер в костюме, который стоил дороже, чем весь Маки. Он подумал было, что тот громадный светящийся золотой хер станет трупом, сверзившись с балкона этой ночью, но утром в новостях сообщили, что он развалил рояль и остался цел.

Хотя бы рояль радовал: сукин сын ни разу не сыграл его песню.

Впереди два темных массивных типа в костюмах надвинулись на мужика с пакетом химчистки на плече. Они притиснули его к стене, вырвав из потока людей. Они нависали над ним, как это делают копы, когда берут тебя за ж…у. До Маки донесся обрывок разговора:

– Нет, правда, секунду назад пропуск был на мне. В этой давке кто-то, наверное, на меня налетел и сбил его.

Это вызвало у Маки улыбку. Ему никакие пропуска не нужны. Ему не надо извиваться в чьих-то руках и нести явную чушь, развлекая этих свиней, которые будут обмениваться ухмылками. Он по-прежнему Маки, легендарный Маки-Нож собственной персоной. А не таракан вроде этого идиота-натурала.

Он перешел в нематериальное состояние и осторожно скользнул через толпу и стену, на свидание с любовью и разочарованием.

Джон Вертен организовал пресс-конференцию в спортзале – аудитории при больнице. Грега, идущего на небольшую сцену через заднюю дверь, сопровождала Эми, и он внезапно ощутил ее недовольство.

– Джон, ты идиот! – прошептала она, а потом виновато посмотрела на Грега. Вчера в этом зале проводилась школа для беременных. В одном углу остались плакаты с изображением различных этапов родов, открытия шейки матки и положений плода. Они казались почти насмешкой.

«Это было необходимо, – поспешно напомнил он себе. – У тебя не было выбора».

– Простите, сэр, – сказала Эми. – Я попрошу их убрать.

– Ничего страшного, – ответил он, – не беспокойся.

Трагическая смерть младенца Хартманна стала Главной историей съезда. Стремительно распространялись слухи: Хартманн выходит из гонки! Хартманн согласился стать вице-президентом Дукакиса, Джексона или даже Барнета! Хартманна собирались прикончить террористы Нура! Покушения прошли одновременно на всех кандидатов! В падении Эллен виноват такой-то джокер! Нет, это младенец был джокером! Карнифекс толкнул Эллен, а потом неподвижно стоял и смотрел, как она падает! Барнет назвал случившееся проявлением божьей воли! Барнет звонил Хартманну, и они вместе молились!

Все это было пронизано нездоровой радостью. Цирк-шапито заполнила атмосфера ужаса и завороженного внимания.

В зале сама собой установилась неестественная тишина.

– Сенатор, если вы готовы, – тихо сказала Эми.

Глаза у нее покраснели и опухли: она то и дело начинала плакать.

Кукольник об этом позаботился. Она посмотрела на Грега – и ее глаза снова наполнились слезами. Он молча обнял ее, а Кукольник принялся жадно лакать ее горе.

Все было просто. Для Кукольника все было просто.

Эми раздвинула перед ним занавес, и он вышел под привычный свет софитов. Зал был набит битком: впереди устроились журналисты, за ними – сторонника Хартманна со съезда, джокеры и работники больницы. Эми с Джоном предлагали ограничить аудиторию только представителями средств массовой информации, но Грег с ними не согласился. Большая толпа джокеров осадила больницу, и Грег потребовал, чтобы им также разрешили присутствовать. После того, как в зале не осталось места, охранники закрыли двери, но через их стеклянные вставки Грегу было видно, что коридоры тоже полны.

Грег сказал Рэю, чтобы джокеров впускали. Они – наши люди. Мы все знаем, почему они встревожены. Если при них нет оружия, пусть заходят, пока места не кончатся. Я тебе доверяю, Билли. Я знаю, что ничего не случится.

Рэй был до боли благодарен ему за эти слова. Это тоже было вкусно.

Грег медленно прошел к кафедре и вцепился в нее обеими руками. Глубоко вздохнув, он услышал, как этот звук отразился от выложенных кафелем стен. Кукольник ощущал волны сочувствия, накатывавшиеся со всех сторон. Он наслаждался ими. Грег видел марионеток, разбросанных по залу: Арахис, Скребок, Светлячок – и еще с десяток только в нескольких первых рядах. Грег по долгому опыту знал, что толпой управлять легко. Если ты контролируешь некоторых, остальные следуют за ними.

Все будет просто. Все будет элементарно. Ему стало противно.

Грег поднял голову и с серьезным вином сказал:

– Я… я, право, не знаю, что…

Он специально замолчал и закрыл глаза. «Хартманн, берущий себя в руки». Из зала донеслось сдавленное рыдание. Он мягко потянул за десятки телепатических ниточек и почувствовал, как его марионетки приходят в движение. Заговорив снова, он позволил своему голосу чуть задрожать.

– …не знаю, что вам всем сказать. Врачи уже дали вам свое заключение. Э-э… мне бы хотелось сказать, что с Эллен все в порядке, но это было бы неправдой. Давайте скажем просто, что состояние у нее настолько хорошее, насколько сейчас можно было бы рассчитывать. Ее физические травмы исчезнут, что до остального… – Опять пауза. Он на секунду понурил голову. – Остальное потребует немалого времени. Мне сказали, что цветы и открытки, присланные кем-то из вас, уже занимают целую комнату. Она попросила меня вас поблагодарить. Ей нужны поддержка, молитвы и любовь, которые вы ей дарите.

Он повернулся к Эми.

– Я собирался попросить миз Соренсон, мою помощницу, зачитать вам мое заявление. Я даже составил его, сообщая, что снимаю свою кандидатуру в связи… в связи с сегодняшним несчастным случаем. Я даже прочел его Эллен. А потом она попросила меня дать листок ей, и я это сделал. И вот что она мне отдала.

Они послушно ждали. Кукольник посильнее натянул нити.

Грег сунул руку в карман и вытащил ее обратно, сжимая кулак. Повернув руку, он разжал пальцы. Обрывки бумаги полетели к деревянному полу.

– Она сказала, что уже потеряла сына, – негромко проговорил он. – И еще сказала, что не намерена терять все остальное.

Кукольник натянул нити изо всех сил, открывая разум марионеток. Шум в зале стал нарастать, достиг максимума – и смолк. В задней части зала, где находились джокеры, начались аплодисменты, которые постепенно распространились на весь зал. Вскоре все уже встали на ноги, хлопая в ладоши, смеясь и плача одновременно. Атмосфера внезапно стала напоминать молельное бдение: все раскачивались, кричали, плакали, горевали и торжествовали одновременно. Он видел, как Арахис размахивает своей единственной рукой: его рот черной раной рассек его чешуйчатое жесткое лицо. Он подпрыгивал на месте. Его возбуждение задело джокера Светлячка: его пульсирующее сияние соперничало с фотовспышками.

Камеры поворачивались так и этак, снимая странное празднество. Репортеры лихорадочно шептали в микрофоны. Грег стоял неподвижно, задержав руку над клочками бумаги. Спустя несколько мгновений он позволил своей руке опуститься и поднял голову, как будто только сейчас услышал шумное одобрение зала, и в наигранном недоумении покачал головой.

Кукольник ликовал. Грег перевел часть украденной способностью реакции на себя самого – и ахнул от чистой, неразбавленной силы эмоций. Он поднял руки, призывая к тишине, а Кукольник чуть отпустил веревочки марионеток. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем его голос стал слышен.

Он с трудом выдавил:

– Спасибо! Спасибо вам всем. Наверное, кандидатом следовало бы выдвинуть Эллен: она трудилась столько же, сколько я, – а может, и больше, – даже когда уставала из-за беременности и чувствовала по утрам тошноту. Если я съезд не устраиваю, мы могли бы выдвинуть ее.

Это вызвало новую овацию и даже одобрительные крики, перемежающиеся рыдающим смехом. И все это время Грег адресовал им бледную, натянутую улыбку, в которой от Кукольника не было ничего. А какая-то часть его существа презрительно наблюдала за происходящим.

– Я просто хотел всем вам сказать, что, несмотря на все, мы продолжаем борьбу. Я знаю, что Эллен видит нас из своей палаты, и она просит, чтобы я поблагодарил вас за сочувствие и неизменную поддержку. А сейчас я хотел бы к ней вернуться. Миз Соренсон ответит на все вопросы, которые у вас могли остаться. Еще раз спасибо вам всем. Эми…

Грег приветственно вскинул руки. Кукольник с силой дернул нитки марионеток. Они разразились приветственными криками, заливаясь слезами. К нему снова вернулись все его возможности.

Теперь все было в порядке. Он это знал. И почти всем своим существом ликовал.

14.00

Звуки какой-то мыльной оперы просачивались сквозь гипсокартонные стены дешевенького номера мотеля. На экране в ее комнате хорошенькая юная девушка-джокер с ярко-голубой кожей по подсказкам ведущего пыталась угадать пароль. Закутавшись в дешевый жесткий халат, купленный ее таинственным благодетелем по скидке в отделе хозтоваров, Сара сидела на кровати и всматривалась в картинку так, словно это было важно.

Она все еще пыталась собрать воедино те осколки стекла, которые срочные новости оставили у нее в желудке. У супруги сенатора Хартманна произошел выкидыш в результате трагического падения… Сенатор мужественно боролся с горем, сражаясь за политическое выживание в зале съезда. Проявляя именно то упорство, которое Америке необходимо взять с собой в девяностые годы, подразумевал тон комментатора. А может, это просто у Сары в ушах шумела кровь.

Ублюдок. Чудовище. Он пожертвовал женой и неродившимся ребенком, спасая свою политическую шкуру.

Лицо Эллен Хартманн выбилось из-под покрова, который она набросила на свои воспоминания о кругосветном турне. Бледная отважная улыбка, понимающая, терпеливая… бесконечно трагичная.

И вот теперь она лежит, исковерканная и умирающая, потеряв ребенка, о котором так мечтала.

Сара никогда не была ярой феминисткой, которым свойственно рассматривать все отношения между людьми с точки зрения огромных коллективов, политизированной метафоры, когда каждый мужчина – это МУЖЧИНА, а женщина – ЖЕНЩИНА.

Однако происшедшее глубоко ее задело, оскорбило какие-то глубинные чувства. Вызвало прилив гнева: за себя, за Эллен, за все жертвы Хартманна – да, конечно, но в особенности за женщин.

За Андреа.

Мужчина, поспешно утащивший ее прошлой ночью из отеля, когда полицейские машины с мигалками и сиренами уже съезжались к месту недавнего сражения, в разговоре, продлившемся до самого утра, предложил ей одну вещь. Перед тем как он ушел по каким-то своим делам (даже журналистское любопытство не заставило ее по-настоящему заинтересоваться, по каким именно), она обещала подумать. Наверное, такое предложение было вполне естественным для советского шпиона, каковым он сам представился. Однако выросшую в глубинке и пересаженную в неврастенический сад нью-йоркской интеллигенции Сару оно шокировало, несмотря на то что она гордо считала себя закалившейся на улицах и в каморках Джокертауна.

И все же, все же… Грега Хартманна надо остановить. Грега Хартманна надо заставить расплатиться.

Однако Саре Моргенштерн не хотелось умирать. Не хотелось спешно уходить за Анди в ту тьму, которую она не могла считать благой. А именно это скрывалось за предложением Джорджа Стила – без особой таинственности, хоть и открыто не сформулированное.

«Но какие у меня шансы, когда за мной охотится это… это создание? Хохочущий искореженный парнишка в коже, который мурлычет себе под нос и проходит сквозь стены?..» Она не сможет прятаться вечно! И когда он ее найдет…

Она тряхнула головой, хлестнув кончиками волос по щекам, ослепленная неожиданными слезами.

На экране голубая девица отхватила Главный приз. Сара надеялась, что он принесет ей счастье.

15.00

– Прекрати!

Непрерывное сердитое перелистывание журнальных страниц прервалось.

– Почему? – вызывающе осведомился Блез.

Тах взял себя в руки, налил себе еще бренди.

– Я пытаюсь думать, а это меня сильно раздражает.

– Когда ты не в духе, то всегда начинаешь придираться.

– Блез, я тебя прошу!

Зажав трубку плечом, Тах позвонил Саре в номер. Далекие гудки безнадежно повторялись снова и снова.

Тах побарабанил пальцами по столу, нажал кнопку отбоя и позвонил администратору. Журнал Блеза испуганной птицей пролетел через комнату.

– Мне надоело сидеть и смотреть, как ты тупишь! Я хочу куда-нибудь пойти!

– Ты сам лишил себя этого права.

– Я не желаю дожидаться, когда за тобой явится ЦРУ!

Ухмылка парнишки была гаденькой.

– Иди к черту!

Занося кулак, Тахион бросился на него через комнату. Стук в дверь остановил его прежде, чем он успел ударить ребенка. В коридоре оказались Хирам и Джей Экройд. Хирам выглядел отвратительно. Лицо у Экройда оказалось опухшим и раздутым, расцвеченным красками, которых на нем быть не должно. У Тахиона противно сжался желудок, попытавшийся спрятаться прямо в позвоночник. Он неохотно отступил, чтобы они смогли войти.

Хирам проковылял к окну. Впервые за все годы знакомства с ним Тахион увидел, что туз не использует собственную власть над гравитацией, чтобы уменьшить свой вес.

Шаги Уорчестера тяжеловесно прогрохотали по номеру. Экройд сел на диван, положив себе на колени чехол для одежды. Молчание растянуло свою паутину между тремя мужчинами и подростком.

Экройд резко кивнул на дверь:

– Убери ребенка.

– Эй! – возмутился Блез.

– Блез, иди.

Тот с ухмылкой заявил деду:

– Кажется, я сам себя лишил этого права.

– ИДИ, дьявол тебя забери!

– Вот дерьмо: как раз тогда, когда стало наконец интересно. – Блез поспешно вскинул руку, останавливая протесты. – Эй, спокойно! Уже ушел.

Дверь за ним закрылась – и молчание возобновилось. Чувствуя, что его терпение вот-вот лопнет, Тах вскинул руку:

– Хирам, в чем, к черту, дело?

Тот не ответил.

Экройд сказал:

– Тебе надо провести анализ крови, док. Немедленно.

Тахион с усмешкой осмотрелся.

– Что? Прямо здесь?

Сыщик поморщился.

– Не тупи и не шути. Я слишком устал, и мне слишком больно, чтобы тратить силы еще и на это. – Чуть дрожащими пальцами мужчина расстегнул на чехле молнию. – Это пиджак, в котором сенатор был в Сирии.

Тах вперил ослепший от ужаса взгляд в темное пятно на ткани.

Вот и все. Ему больше нельзя оттягивать выяснение правды, ссылаясь на сложный такисианский кодекс чести. Обвинения Сары будут доказаны или опровергнуты засохшей кровью.

– Откуда он у вас?

– Это долгая история, – устало сказал Экройд, – а у нас ни у кого нет времени. Давайте просто скажем, что я получил его… от Кристалис. Это было… ну… вроде как наследство.

Тахион прокашлялся и осторожно осведомился:

– И что именно я, по-вашему, найду?

– Присутствие ксеновируса Такис-А.

Двигаясь, словно робот, Тахион прошел к столику, плеснул себе бренди и проглотил одним глотком.

– Я вижу пиджак. Кто угодно может купить пиджак и обработать его кровью, в которой присутствует вирус.

– Так я и подумал, – голос Хирама скрипел, как проржавевший механизм. – Но он, – отрывистый кивок в сторону Экройда, – слишком много вариантов перебрал. Связь между Сирией и этим гостиничным номером не вызывает сомнений. Это – пиджак сенатора Хартманна.

Тахион медленно развернулся к Уорчестеру.

– Ты хочешь, чтобы я это сделал?

– А у нас есть выбор?

– Наверное, нет.

По дороге в «Мариотт» Кукольник ворошил чувство вины, глодавшее Билли Рэя. Это был сладкий десерт, подкисленный и приправленный чувством собственного бессилия. Грег ощущал, как Рэй снова и снова переживает мгновение падения Эллен, знал, что каждый раз Билли вспоминает, как его пальцы скользнули у Эллен по руке. Рэй сидел на переднем сиденье лимузина и чересчур внимательно наблюдал за движением, слишком часто моргая под своими зеркальными очками. Грег чувствовал, как Карнифекс жаждет что-нибудь или кого-нибудь ударить.

«Проще простого! – хохотнул Кукольник. – Он пойдет на все, если будет считать, что тем самым заглаживает свою ошибку».

«Не забудь об этом, – ответил ему Грег. – Возможно, это пригодится уже сегодня вечером».

Теперь, когда все было позади, Грег начал приходить в норму. Оцепенение и ощущение, будто он разделился на две половинки, стало проходить. Часть его личности по-прежнему испытывала отвращение к тому, что он сделал, но, в конце концов, разве у него был выбор?

Не было. Никакого выбора не было.

Кукольник был доволен собой.

Когда Билли открыл перед Грегом дверь штаб-квартиры, оттуда вылетела картонная Соколица. Кто-то закрасил белилами ее костюм и нарисовал вместо него волосы на лобке и громадные соски на голых грудях. «Летающая трахалка» было написано на боку.

В номере царила радостная суета. В одной из спален Грег увидел Джека Брауна с Чарльзом Девоном и Логаном. Чуть ли не половина делегации от Огайо набилась в гостиную, лакая спиртное из бара в номере и дожидаясь, когда с ними встретится Девон. Помощники висели на телефонах, добровольцы сновали в номер и из номера. Подносы службы доставки ресторанов отеля были свалены на полу у двери, ковровое покрытие стало липкими от пролитой сладкой газировки. В помещении пахло пиццей недельной давности.

Грег наблюдал за тем, как с его появлением начало изменяться настроение. Кукольник чувствовал, как истерическое ликование темнеет по мере того, как стихает шум. Все повернулись к Грегу.

Девон ушел от Джека и Логана. Высокий щеголь легко прошел через набитую народом комнату.

– Сенатор, – промурлыкал он, – нам всем так жаль! Как Эллен?

Кукольник не ощутил в руководителе избирательной кампании особой печали или тревоги: Девон не реагировал ни на что, прямо его не касающееся (в противном случае это сразу воспринималось как кризис), тем не менее Грег кивнул.

– Она неплохо притворяется, будто ей намного лучше, чем на самом деле. Это стало ударом для всех нас, но для нее – в особенности. Я здесь ненадолго, Чарльз. Мне скоро надо будет вернуться в больницу. Просто хотел всех увидеть. Я понимаю, что от меня вам всем было немного пользы…

– Тут вы ошибаетесь, сенатор. Пресс-конференция в больнице… – Девон тряхнул головой, но его стильная прическа осталась в полном порядке. – Джон сейчас будет встречаться с Флоридой, Джорджией и Миссисипи: похоже, нам удастся перетянуть от Барнета многих делегатов Гора. Они все повернуты на прочности семейных уз и прочем: тут можно с успехом воспользоваться их сочувствием.

Девон даже не понял, насколько бесчувственным кажутся эти слова, хотя стоявшие рядом помощники громко ахнули.

– Господи, ну как же!.. – воскликнул один из них.

Девон просто продолжил:

– Я говорил с Джеком: Запад тоже выглядит надежно. – Девон не сдержал довольной ухмылки. – Все в порядке, сенатор! – радостно добавил он. – Нам до большинства осталось сто пятьдесят – двести голосов, а тенденция продолжает развиваться в нашу пользу. Еще пара голосований, максимум три. Барнет застрял на месте, а к нам перекидываются все дезертиры. Осталось только выбрать вице-президента. Вам пора принимать окончательное решение.

Кое-кто из стоявших вокруг него помощников закричали «ура». Грег разрешил себе полуулыбку. Джек прошел следом за Девоном и теперь стоял рядом с руководителем кампании. Он поморщился, и Кукольник уловил легкое отвращение.

– Мне очень жаль, Грег, – сказал он, одаряя Девона жестким взглядом. – Искренне. Никто не обвинял бы вас, если бы вы вышли из гонки. Я в такой ситуации, наверное, так и сделал бы. Я понимаю, что никакие слова не смогут облегчить боль.

– Спасибо, Джек! – Грег стиснул тузу плечо. Тяжело вздохнув, он смущенно пожал плечами. – Хочешь верь, а хочешь нет, но эти слова для меня важны. Знаешь, ты – одна из причин, по которой я сюда зашел. Эллен хочет видеть тебя и Тахиона. Кажется, ей хочется, чтобы я был окружен надежными людьми – ради моей безопасности.

При этих словах Грег ощутил очередной всплеск от Билли Рэя: новый прилив чувства вины. Исключительно чтобы доставить Кукольнику удовольствие – и еще потому, что впервые за многие недели он мог делать подобное совершенно спокойно, он усилил вину и позволил Кукольнику ее смаковать. Судорожный вздох Рэя услышали многие.

– Кажется, Тахион в «Омни», – сказал Джек.

– Могу я попросить тебя об одолжении? Найди его и притащи обратно в «Мариотт»! Мы бы поехали в больницу вместе, если ты не против.

Это было легко устроить. Эллен была давней марионеткой, чрезвычайно послушной. И это станет хорошим вкладом в положительное освещение несчастного случая в СМИ. Он мысленно уже видел соответствующее фото.

Сенатор Хартманн, Золотой Мальчик и доктор Тахион у постели миссис Хартманн. Судя по тому как искривились губы Брауна, туз пришел к такому же выводу, однако он только пожал плечами.

– Наверное. Попробую привести Тахи.

– Отлично, – сказал Грег. – Я буду ждать у себя в номере.

16.00

Джек не нашел Тахиона в «Омни» и решил отправиться в больницу без него. У Джека не хватило духа сказать кандидату, что, скорее всего, Тахион снова вернулся в «Мариотт» и, позабыв обо всем, трахается с Флер ван Ренссэйлер.

Пока лимузин полз в пробке, растянувшейся до самой больницы, Хартманн молча смотрел в затылок Билли Рэя, сидевшего на переднем сиденье.

Джек думал о тайном тузе. Если руководствоваться обрывком фотокопии, оказавшейся в сумке у Сары, неизвестный туз был ветераном, которому как-то удалось скрыть свой анализ крови.

Таким образом, Джесси Джексон отпадал: он учился в семинарии и имел отсрочку от призыва. Остальные кандидаты были ветеранами, но Джек решил, что подозрение в первую очередь должно пасть на Лео Барнета.

Барнет был харизматичным популистом, посягавшим на интерпретацию Слова Божьего, а его прихожане, которые во время последних двух выборов голосовали преимущественно за Рейгана, слепо последовали за ним в демократическую партию. Он проповедовал против дикой карты и приносимого ею насилия, но не имел достаточного количества голосов и мог победить только в том случае, если бы на съезде воцарился хаос и его выдвижение стало результатом ответной реакции. Возможно, Барнет уединился у себя в номере ради молитвы о том, чтобы Грега Хартманна постигла катастрофа. И, может быть, ангелы пошли ему навстречу.

Или, возможно, ему навстречу пошли отнюдь не ангелы. В записках Сары, посвященных тайному тузу, была еще одна возможная подсказка: механические рисунки, среди которых оказался ряд крестов. Возможно, Сара нарисовала эти кресты, думая о преподобном Лео Барнете.

Джек решил не делать никаких выводов, пока не просмотрит видеозаписи. Дукакис казался ему старательным, умным и довольно скучным. Вряд ли он стал бы поручать тузам нарубить своих противников на кусочки. А вот Барнет был крайне интересен.

На записях он передвигался по сцене, словно настороженный леопард, вытирая обильный пот громадными платками. Его голос переходил от мягкого простонародного говорка Западной Виргинии к режущим слух, презрительно выкрикиваемым тирадам. И это явно не было безмозглым негодованием святоши. В его льдисто-голубых глазах горел впечатляющий ум. Его послания были настолько хорошо построенными и логично развитыми (в рамках его апокалипсических воззрений), что его коммуникативным навыкам следовало завидовать спичрайтерам всех остальных кандидатов.

А еще Барнет, как ни противно было признавать Джеку, был сексуально притягательным. Ему еще не исполнилось сорока, и его сходство с красавцем-блондином Редфордом и подбородок с ямочкой явно завораживали всех слушающих его женщин.

Одна запись оказалась невероятно откровенной. Барнет поставил ноги по обеим сторонам простертой на полу юной девицы недурного происхождения, в которую вселился дух. Барнет кричал в свой фаллического вида микрофон, а девица говорила на неизвестных языках, извивалась и хрипела – на скептический голливудский взгляд Джека, явно во множестве мощных оргазмов… И, глядя на сосредоточенное лицо проповедника и его кровожадный взгляд хищника, Джек понял, что он заставляет девицу кончать одной только силой своего присутствия и голоса и что Барнет наслаждается этим извращенным торжеством сексуальности…

Джеку вспомнился один темный вечер, когда после бродвейской премьеры он сидел в кофейне на Шестой авеню с Дэвидом Герштейном, членом «Четырех Тузов», чьи способности источать феромоны в тот момент еще не были известны широкой публике. Они и не подозревали, что на той же улице сейчас идет собрание Коммунистической партии США. Когда собрание закончилось, несколько членов партии зашли в кофейню и узнали Джека и Герштейна. То, что началось с просьбы об автографе, превратилось в горячий политический диспут: разгоряченные своим собранием товарищи потребовали от знаменитостей принять их идеологию. Охота за нацистами и свержение Хуана Перона – это прекрасно, но когда Четыре Туза намерены провозгласить свою солидарность с рабочими? А как насчет помощи движению против голландцев на Яве и армии Мао в Китае? Почему Тузы не сражались в рядах Народно-освободительной армии Греции? А как насчет того, чтобы помочь русским избавить Восточную Европу от ненадежных элементов?

Короче, все минусы славы.

Джек хотел распрощаться и уйти, но у Герштейна появилась идея получше. Его феромоны уже затопили маленькую кофейню, внушая окружающим готовность принять все, что он предложит. Вскоре после этого товарищи, несколько докеров и пара очкариков-интеллектуалов, уже стояли на стойке бара, изображая сестер Эндрюс. Собравшихся развлекли исполнением «Ром и кока-кола», «Буги-вуги на трубе» и «Не сиди под яблоней».

Отсматривая записи Барнета с тем единственным выстрелом в Джокертауне, Джек вспоминал, насколько легко Герштейн управлял враждебно настроенной толпой. Точно так же Барнет шел среди разрушений, причиненных перестрелкой бандитских группировок в Нью-Йорке, призывая Небесные Силы исцелить Квазичеловека, восставшего из мертвых… Видя это, Джек нутром чуял, кто окажется тайным тузом.

Барнет умеет провоцировать события. Джек не мог бы сказать, как именно работает эта способность. Похоже, Барнет умеет проявлять свое влияние на расстоянии: заставить телевизионщиков переключиться на рекламу в тот момент, когда ему это нужно, заставить таких кандидатов, как Харт и Байден, самим себя уничтожить, внушить своим сторонникам любовь и желание отдать ему деньги… Вполне возможно, что он сумел удалить дикую карту из собственного файла с историей службы в армии, излечить импотенцию Тахиона и заставить его хотеть Флер – возможно, даже удаленно доводить верных до оргазма. Тот калека в кожаной куртке с руками-пилами вполне может оказаться человеком, которому Барнет пообещал избавление от проклятия дикой карты при условии что сначала он выполнит веление Господа.

«Иисусе! – потрясенно думал Джек. – Неужели никто не присматривался к этим записям? Неужели никто не понял, насколько они важны? Они подобны пылающей Библейской длани на небесах – и ее указательный палец направлен на Лео Барнета».

Барнет. Тайный туз – это, конечно же, Барнет.

И вот Джек сидит, кусает нижнюю губу и смотрит на Хартманна, решая, говорить ли ему о своем открытии. Хартманн со странной сосредоточенностью продолжал смотреть в затылок Билли Рэя, сидевшего перед ним. Не винит ли он Рэя в том, что случилось с Эллин? Судя по тому, что Джек слышал от других, сам Рэй определенно себя в этом винил.

Джек решил было что-то сказать Хартманну, но подавился собственными словами. По какой-то причине он не смог прервать мысли Хартманна… После сегодняшнего это показалось ему совершенно немыслимым.

Сначала он обсудит все с Тахом. Покажет Тахиону свои доказательства, видеозаписи. И они вдвоем решат, что надо делать.

И вообще, весь этот удаленный телепатический контроль – епархия Тахиона.

17.00

Спектор сидел в приемной больницы и листал номер «Ридерс дайджест». Диван был из жесткого красного винила, который приводили в порядок липкой серебряной лентой. Умирающая флюоресцентная лампочка жужжала и мигала на потолке. В больнице воняло. Тут ощущались не только обычные запахи антисептиков и болезни, но и джокеров. У искалеченных вирусом была своя особая вонь. Видимо, со всего города их принимали только здесь.

К нему подошла юная тощая медсестра с усталым взглядом.

– К нему можно. Палата номер двести пять.

Она ушла, не отрывая взгляда от своих записей.

Спектор встал, потянулся и пошел по вытертому линолеуму коридора. Он решил отказаться от заказа. Он не собирается помогать Барнету и его набитым дерьмом сторонникам попасть в Белый дом. Конечно, деньги он себе оставит. На них он устроится где-нибудь на новом месте. Сначала он вернется к себе, соберет вещи, а потом исчезнет. Может, покрутит глобус и поедет туда, куда ткнется его палец, как это бывает в кино. Наверняка найдется немало мест, где на его таланты найдется спрос. Если его наниматель вздумает попытаться его отыскать – пусть пробует. Спектора это не особо тревожило. Вот только сначала ему хотелось зайти к Тони и убедиться, что с ним все будет хорошо. А после этого он на ближайшем самолете отправится в Джерси.

Он костяшками пальцев открыл дверь палаты двести пять и заглянул туда. Тони открыл глаза и улыбнулся. При таком количестве сломанных зубов его улыбка уже не смотрелась.

– Заходи!

Спектор сел на стул у окна. Один глаз у Тони был закрыт марлевой повязкой, а под вторым красовался огромный фингал. На скулу и на лоб ему наложили швы. Губы у него распухли и потемнели.

– Хочешь, я тебя увезу?

– Может, завтра. Врач сказал, что после сотрясения у меня была пара судорожных припадков. Ничего серьезного, но до вечера меня отсюда не будут переводить. А потом я буду в той же больнице, что… – он закрыл глаза.

Спектор кивнул:

– Больно говорить?

– Даже моргать. А ты в порядке? – Тони приподнялся на локтях. – Эти типы тебя пожалели или как?

– Со мной все нормально. Им всегда хочется попортить красивых мальчиков. Считают, что нам, уродам, и без того паршиво. – Спектор покачал головой. – Осчастливишь какого-нибудь протезиста. Один взгляд на твой рот – и он начнет мечтать о новом музыкальном центре.

Тони несколько секунд молчал.

– Ты слышал про Эллен?

– Ага. – Известие о выкидыше миссис Хартманн стало главной новостью дня. – Невезуха. Очень жаль.

– С личной точки зрения – мне тоже. Но благодаря этому он вырвется вперед на съезде. – Тони поднял руку, почесал кончик носа и поморщился. – Наверное, это звучит бессердечно. Но это поможет такому огромному количеству людей, что я считаю обмен достойным.

Спектор бросил взгляд на электронные часы, стоявшие на тумбочке.

– Мне пора, Тони. Дела. Может, у меня не получится какое-то время к тебе заходить, но я всегда смогу отыскать тебя на Пенсильвания-авеню.

– Можно попросить тебя об одном одолжении?

– Конечно. Говори.

– Все мои материалы – в «Мариотте». Я знаю, что сегодня нас выдвинут, и мне надо закончить благодарственную речь. У меня на кровати лежит черный кейс. Там все необходимое: ноутбук, плеер… – Тони передвинулся выше на подушке, пытаясь сесть как можно прямее. – Из-за несчастного случая с Эллен и истории про какого-то убийцу, который затаился поблизости, больше его привезти некому. Меня вроде как в суматохе потеряли.

– Э-э… Вряд ли мне позволят взять и войти к тебе в номер, чтобы забрать твои пожитки.

Спектору ужасно неприятно было идти на попятный, но ему совершенно не хотелось возвращаться в «Мариотт». Он ведь может наткнуться на Барнета, и тогда ему придется убить этого ублюдка.

– Не проблема, я дам тебе записку. Покажи ее охране на входе, и они все сделают сами. Я прямо сейчас могу вызвать дежурную медсестру и попросить, чтобы она отдала тебе ключ от моего номера.

Как бы Спектору ни хотелось отказаться, сказать «нет» он не смог.

– Ладно. Только это может получиться не так уж быстро. Гребаные местные пробки!

Тони улыбнулся. Даже с разбитыми почерневшими губами этот тип оставался обаяшкой. Схватив Спектора за руку, он тряхнул ее:

– Мы по-прежнему команда!

– Точно, – согласился Спектор, вручая ему ручку и листок бумаги. – Не могу же я выпустить тебя отсюда в таком виде. Тебе бы понадобилась маска, чтобы спрятать все эти швы.

Тони сжал Спектору локоть.

– Вот оно, Джим! Маски! Вот какую тему я использую. То, что по-настоящему покажет ситуацию с правами джокеров. – Отпустив Спектора, он воздел руки. – Америка, надень на одни сутки маску. Посмотри, каково это, когда в тебе не видят человека.

Спектор несколько мгновений постоял молча.

– Думаю, над этим еще стоило бы поработать.

– Не проблема. Главное, я нашел тему. Слова придут.

Тони начал писать.

– Я постараюсь привезти твои вещи как можно быстрее.

Покачал головой Спектор уже за дверью.

18.00

Вирус дикой карты на экране электронного микроскопа демонстрировал свою характерную кристаллическую структуру.

– Господи! – выдохнул Экройд. – Какая красота!

Тахион отбросил челку со лба.

– Да, наверное. – Он поморщился. – Как это по-такисиански: создать вирус, соответствующий нашему идеалу прекрасного.

Он развернулся вместе с вращающейся табуреткой – и увидел, как Хирам начал сползать вниз вдоль стены.

– Экройд!

Они схватили каждый по руке, но с тем же успехом можно было попытаться остановить сход лавины. В результате все трое оказались сидящими на полу. Хирам провел рукой по глазам и промямлил:

– Извините. Кажется, на секунду отключился.

Тахион извлек свою фляжку и поднес ее к губам Хирама. Уорчестер глотнул бренди – и его голова завалилась набок, словно шея оказалась слишком непрочной, чтобы удерживать ее вес. У него на шее оказался громадный уродливый струп. Тах осторожно дотронулся до него кончиком пальца – и Хирам резко выпрямился.

– Эй, а мне глотнуть дашь? – Джей кивком указал на фляжку. – Неделя выдалась ужасная.

Сыщик глотал бренди, судорожно дергая кадыком, а потом шумно выдохнул и вытер губы.

– Сомнений нет?

Хирам посмотрел на Тахиона с мольбой.

– Никаких.

– Но просто из-за того, что он туз… Это ведь ничего не доказывает! С его стороны было бы безумием признаваться в том, что у него вирус. И, может, у него латентная фаза.

Трое мужчин погрузились в неловкое молчание. Сев на пятки, Тахион задумчиво вперился в потолок. Тремя этажами выше Эллен Хартманн лежала в больничной палате. Видела сны о своем погибшем ребенке. Не подозревала, что ее муж – тайный туз и, возможно, безжалостный убийца. Или она это давно знает?

Джек откашлялся и спросил:

– И что мы будем делать теперь?

– Хороший вопрос, – вздохнул Тахион.

– То есть ты не знаешь?

– Что бы ни думали окружающие, я не знаю ответов на все вопросы.

– Нам нужны более убедительные доказательства, – заявил Хирам, поднимаясь на ноги.

Экройд ткнул пальцем в сторону экрана:

– Какое еще доказательство тебе требуется?

– У нас нет сведений о том, что он совершал что-то дурное.

– Это он заказал Кристалис!

Двое мужчин встали нос к носу, разгневанно пыхтя.

– Я требую доказательства преступлений!

Хирам ударил кулаком себе по ладони.

– Вот тебе доказательство! – взвыл Экройд, снова указуя на экран.

Тахион закричал:

– Прекратите! Прекратите!

Хирам стиснул Тахиону плечи:

– Пойди к нему. Поговори с ним. Должно быть какое-то разумное объяснение. Вспомни, сколько добра он сделал…

– А как же! – с горьким скепсисом бросил Экройд и снова присосался к фляжке.

– Подумайте, что мы можем потерять! – вскричал Хирам.

– Так он просто соврет Тахиону. И что нам это даст?

– Мне он солгать не сможет. – Хирам поспешно убрал руки с его плеч и отступил на шаг. Тах выпрямился во весь свой, пусть и небольшой, рост. Величественность и властность окутали его плащом. – Если я к нему пойду, то вы сами знаете, что я сделаю. – Во взгляде Хирама появилось невыразимое страдание, но он медленно кивнул. – Вы поверите истинности того, что я прочту в его разуме?

– Да.

– Хоть суд и не сочтет это доказательством?

– Да.

Инопланетянин резко повернулся к Экройду.

– А вы, мистер Экройд, заберите пиджак. Уничтожьте его.

– Эй, но это наше единственное доказательство!

– Доказательство? Вы действительно предлагаете нам объявить об этом во всеуслышание? Включите мозги! То, что мы узнали, может означать гибель всех носителей дикой карты в Америке.

– Но он убил Кристалис, и если мы его не разоблачим, все свалят на Элмо.

Тахион причесал волосы пальцами, впиваясь ногтями себе в кожу.

– Черт, черт, черт!

– Слушайте, я тут ни при чем. Но будь я проклят, если пойду на мерзкий сговор, из-за которого убийца Кристалис останется безнаказанным.

– Клянусь честью и кровью, что не допущу, чтобы Элмо пострадал.

– Вот как? И что ты сделаешь?

– Пока не знаю!

Тахион отключил микроскоп яростным нажатием кнопки, отнес предметное стекло к раковине и отправил пропитанные кровью волокна ткани в сливное отверстие, после чего направился к двери.

Хирам пристроился к нему, но Тах остановил его, прижав ладонь к его груди.

– Нет, Хирам. Я должен сделать это один.

– А если он напустит на тебя Мальчика-Пилу? – поинтересовался Джей.

– Мне придется пойти на этот риск.

19.00

Спектор погладил пальцем бейджик «Привилегированный гость» и мысленно рассмеялся. Еще пару дней назад он ради вот такого убивал бы, пока вокруг не выросла бы целая гора трупов. Теперь же пропуск был ему больше не нужен. Гребаная жизнь – она такая.

На этаже Хартманна оказалось неожиданно тихо. Он ожидал увидеть тут толпы помощников и агентов Секретной службы. Спектор вытащил ключ от номера Тони и мысленно принялся отсчитывать номера дверей. Он решил, что ему пора убираться из страны. Может, он поедет в Австралию или куда-нибудь еще, где говорят на чем-то похожем на английский. Остановившись перед номером Тони, он вставил ключ в дверь. Толкнув ее, он почувствовал, что кто-то тянет ее на себя с другой стороны.

Спектор отступил на шаг. Какой-то джокер, одетый как агент, посмотрел на бейджик гостя и жестом велел ему входить. Чешуйчатые выпуклые надбровные дуги и уродливые шишки на лбу были единственными видимыми признаками джокерства. Спектор подумал, что должны быть и другие, однако это его не настолько заинтересовало, чтобы спросить.

– Ты кто? – спросил джокер бесцеремонно.

– Друг Тони Кальдероне. Он прислал меня за своими материалами. – Спектор указал на черный кейс, лежащий на кровати. – Думаю, это они и есть.

– Ясно. Вы не положите руки на затылок, сэр?

Спектор послушался и был быстро, но тщательно обыскан. Спектор напрягся. Если этот тип присмотрится к нему внимательнее, то может его узнать. Он не сомневался, что в самых разных организациях на него давно заведена пухлая папка с надписью крупными буквами «Несущий Гибель».

– Для меня это новость, так что я свяжусь с Кальдероне. – Джокер прошел к телефону, полистал записную книжку в поисках нужного номера и ввел его. При этом он следил, чтобы не повернуться к Спектору спиной, но не похоже было, чтобы он узнал его лицо. – Тони Кальдероне, пожалуйста. – Короткая пауза. – Тони, это Колин. Тут какой-то тип говорит, что пришел за твоими материалами. Вот как. Опиши мне его. Ясно. Ага. Извини, мы просто забыли. – Колин повесил трубку. – Ты Джим?

– Ага. Ко мне все?

Джокер поднял руку, призывая к молчанию, и поднес палец к наушнику.

– Ага, я еще в номере Кальдероне. Тут парень, который отвезет ему все писательские причиндалы в больницу.

– А почему мне никто не напомнил? – Длинная пауза. – Нет, работники отеля говорят, что в комнате Берда опять никто не ночевал. Ладно, я еще раз туда загляну попозже, но считаю, что мы зря тратим время. Еще поговорим. – Джокер встал и направился к двери. – Сам откроешь, – сказал он Спектору. – И не забудь передать Тони, что я прошу прощения.

Спектор напряженно кивнул и начал дышать только после того, как дверь за агентом закрылась. Про Берда уже знают! Не то чтобы это сейчас имело значение, раз он все равно собрался уезжать. Тем не менее чем скорее от отсюда умотает, тем лучше. Он сел на кровать и открыл кейс. Маленький компьютер и плеер и масса прочего барахла, как Тони и сказал. Он закрыл кейс и прошел в ванную попить воды. В городе опять стояло пекло и никаких изменений не предвиделось. Он пристроил кейс на пол рядом с унитазом и уже тянулся к крану, когда услышал голоса.

Кто бы это ни говорил, радости в них не слышно было. Спектор прижался ухом к стене – и когда он понял, кто именно спорит, его затошнило. Тахион. Голосок этого хера он ни с кем не спутал бы. А пилил он Хартманна. Спектор сел на крышку унитаза: оставалось только надеяться, что, пока он тут подслушивает, в номер никто не войдет.

Перед Тахионом разверзся кружащий голову провал вестибюля «Мариотта». Он отстраненно констатировал, что стиснул перила с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

Просто перелезь через них. Протиснись под тросики страховки. Длинное падение в безмятежность. Возможность наконец отдохнуть. Больше ни за что не отвечать. Слезы жгли и без того воспаленные глаза, однако приступ отчаяния быстро миновал. Он – принц Дома Ильказам, и в его семье трусов не рождается.

Расправив плечи, он повернулся к двери номера Хартманна. Может, Хирам прав и существует какое-то разумное объяснение происходящего.

Однако ищейка Джей утверждает, будто видел: Хартманн с наслаждением наблюдал, как горбатый туз с руками, похожими на бензопилы, вспарывал живот Кахине в офисе «Хрустального дворца».

А прошлой ночью этот самый горбун попытался убить Сару и Джека.

«Он убил Анди, убил Кристалис и теперь собирается убить меня… меня… МЕНЯ!»

Он стукнул в дверь костяшками пальцев, и этот звук неожиданно громко разнесся по коридору. Откуда-то снизу приплыли звуки чужого веселья. Грег идет вверх, вверх, вверх!

А у меня времени нет, нет, нет.

Дверь открыл Карнифекс. Он казался каким-то съежившимся. В его зеленых глазах затаилось страдание.

– Мне нужно видеть сенатора, Билли.

Туз молча махнул рукой. Тахион вошел в номер. Грег сидел в кресле у окна, перекатывая между ладонями рюмку.

– Празднуете?

Сенатор чуть вздрогнул от неожиданности и вскинул голову.

– Нет еще, но, наверное, скоро уже можно будет. Где ты был? Я посылал Джека тебя искать. Мне хотелось, чтобы ты вместе со мной навестил Эллен.

Тахион всматривался в это спокойное лицо. В веселые морщинки у глаз. Выразительные губы, которые гневно сжимались, когда сенатор был свидетелем варварства в Сирии и Южной Африке. Телепатическая способность Тахиона дрожала, словно живое существо, однако он не давал ей воли: ему было безумно страшно проникнуть в разум, скрывавшийся за этим знакомым дружелюбным лицом.

Тахион чуть шевельнулся. Похоже, что его затянувшееся молчание раздражает Хартманна.

– Что с тобой, черт подери? Меня вот-вот выдвинут кандидатом от партии!

– Вели Рэю уйти.

– Что?!

– Вели ему уйти.

Хартманн перевел на охранника-туза взгляд, в котором ясно читалось: «Так и быть, пойдем ему навстречу». Билли кивнул и ушел.

– Ну, Тахи, что все это значит? Выпьешь?

Он выразительно приподнял бутылку.

– Ты – туз.

Грег отрывисто хохотнул.

– Право, доктор, ты перетрудился…

– Я проанализировал кровь с пиджака, который был на тебе в Сирии.

На мгновение его собеседник застыл, однако обращенное к Тахиону лицо осталось спокойным.

– Я это отрицаю. Решительно.

– Это зафиксировано в твоей крови.

– Это не мой пиджак. Чужая кровь. Сговор моих врагов.

– Чужая кровь. – Тахион покатал эти слова по языку, проверяя их на вкус. – Да, ты действительно запачкался в чужой крови, заказав убийство Кристалис.

– Я не имел никакого отношения к смерти Кристалис.

– Слишком много неувязок, сенатор. Проныра, Сара… И все расползается по швам.

– Им никто никогда не поверит. Как и тебе.

– У меня есть результаты анализа крови.

– И ты о них никогда не объявишь! – Хартманн ухмыльнулся, прочитав на лице Тахиона подтверждение своей правоты. – Даже если допустить, что это правда… а это неправда.

Он снова наполнил себе рюмку и удобнее устроился на диване, излучая уверенность в себе.

– Одно прикосновение моей способности – и ты будешь мне полностью открыт, – предостерег Тахион. – Я смогу в тебя заглянуть. Прочесть про тебя всю правду.

Лицо политика исказила открытая паника. Он вскочил с дивана. Рюмка упала на ковер, по которому расплылось темное пятно.

– Это безумие. Ты сошел с ума. Рэй! РЭЙ!!!

Тахион ударил его. Резко. Два быстрых удара в живот. Гнев охватил такисианца, словно некая физическая сила. Его трясло от ярости и разочарования. Грег отшатнулся, сгибаясь и прижимая руки к животу, ловя трясущимися губами воздух.

Способность Тахиона рванулась вперед, схватила человека и заставила выпрямиться. Он видел ужас в глазах человека, беспомощно застывшего в мысленной хватке такисианца.

Он оказался в гнилом углу. На него взирали глаза-щелочки, горящие ненавистью и яростью. Немыслимое создание. Кукольник. Он выл и бился в корчах, пока Тахион с хирургической точностью срезал год за годом, словно лоскуты распадающейся кожи. Читал историю смерти, боли и ужаса.

Лихорадочное насыщение, когда младенец и Гимли падали в темноту. Жадные глотки боли и страха Эллен. Прилив похоти, когда освобожденный от всех тормозов джокер хватал женщину и зверски ее насиловал. Кровавое пиршество в Берлине, когда обезумевшая и непредсказуемая марионетка Маки Мессер крошила своих бывших соратников. Горячо, мокро и солоно. Эмоции Маки, целующего член Грега. Подкуп, а затем убийство лаборанта, проводившего ему анализ крови. Хруст костей: это Роджер Пеллмен бьет камнем Андреа Уитмен в лицо. Вкусно. Вкусно. Ощущение оргазма. Раздувшееся и разжиревшее создание кормилось беспомощными, одинокими и испуганными.

Эмоции и воспоминания оказались настолько сильными, что Тахион ощутил ответное напряжение собственной плоти, хотя к горлу у него подкатывала тошнота. Он завопил, негодуя из-за того, что эта тварь, это чудовище способно призвать его собственные самые темные стороны.

Кукольник захохотал: мерзкая спираль лилового и красного. Тахион превратил себя в клинок, хрусталь с серебром. Кинулся на монстра. Загнал его назад в логово. Воздвиг клетку из пламени. Это был самый пугающий и мощный конструкт из всех, с какими приходилось сталкиваться Тахиону.

Вернувшись в собственное тело, Тахион ощутил, что провонял потом и что его тело сотрясает крупная дрожь. Хартманн развалился на диване.

– Ты никогда не станешь президентом. Никогда!

Грег медленно встал – его движения были полны угрозы. Он навис над миниатюрным такисианцем.

– Тебе меня не остановить. Как ты остановишь меня… нас… малыш?

Ответ напрашивался сам, но Тахион удержался и не позволил себе произнести его вслух. «Убив тебя». Нет, именно этого он сделать не может. Внезапная смерть потребует медицинской экспертизы, а это приведет… к катастрофе.

Резко повернувшись, он ушел из номера.

Спектор уперся в стену кулаком с такой силой, что даже кости хрустнули. Ухватившись за ручку соседней двери, он попытался ее повернуть. Безуспешно. Глубоко вздохнув, он взял кейс и вернулся обратно в спальню. Снова положив портфель на кровать, он отчаянно потер себе переносицу.

Хартманн всех облапошил. Тони пострадал от хулиганья совершенно впустую. Джокеры в парке поддерживали обманщика. Этот хрен – туз, и притом сумасшедший. Он оказался таким же мерзким заправилой, как Астроном, заставляя других делать грязную работу, а сам оставаясь чистеньким. Спектор скрипнул зубами. А ведь он и сам купился на уверения Хартманна! И ему было противно оказаться в дураках. В нем вскипели ярость и боль. Ему надо что-то сделать – то, за что ему исходно заплатили.

От Тахиона, скорее всего, толку не будет. Он настолько раздулся от самодовольства, что решит, будто одного только прекращения его собственной поддержки окажется достаточно. Что за жалкое ничтожество! Как всегда, лечит не болезнь, а симптомы и ждет, чтобы кто-то другой сделал что-нибудь весомое. Спектор был настолько зол, что не смог бы сказать, как давно Тахион ушел из номера сенатора, но он по-прежнему слышал Хартманна у него в номере. Пора его прикончить, пока не заявился еще какой-нибудь агент Секретной службы. Поправив на себе пиджак, он вышел в коридор и направился к двери Хартманна. Он уже взялся за ручку двери, когда позади кто-то спросил:

– Ты кто такой?

Спектор отдернул руку от двери Хартманна, словно его током ударило, и повернулся в сторону окликнувшего его голоса. Это оказался Джек Браун, и вид у Золотого Мальчика был подозрительный и недовольный. Спектор не раздумывал – он бросился бежать. За собой он слышал тяжеловесный топот Брауна.

Спектор пронесся по коридору и рванул на себя лестничную дверь. Стоило ему ступить на площадку, как что-то зацепило его за руку. Высокий блондинистый агент Секретной службы попытался отбросить его к стене. Спектор сбил с мужчины очки и посмотрел ему в глаза. Почему эти выкормыши гитлерюгенда не оставляют его в покое? Золотой Мальчик пробежал в дверь как раз в ту секунду, как мертвый агент шлепнулся на пол.

Джек сидел в штаб-квартире Хартманна, ел пиццу и ждал, когда Тахион закончит разговор с Хартманном. Настроение было по большей части ликующим. Хартманну оставалось меньше ста голосов до 2082, необходимых для победы, и похоже было, что даже целому взводу тайных тузов не остановить его продвижения к цели. По комнате парили Летающие тузы. Эми Соренсон со смехом болтала в углу с Луи Мэнксменом. Даже Чарльз Девон время от времени позволял улыбке пробиться сквозь свое сосредоточенное самопогружение.

Тем не менее Джеку было неспокойно. Ему нужно поговорить с Тахионом. Барнету придется прибегать к крайним мерам, а потому телохранителям Хартманна необходимо находиться в готовности. Доев пиццу, он направился туда, где Эми вела разговор с журналистом.

– Прошу прощения, – сказал он, – Тахион уже закончил говорить с сенатором?

Эми посмотрела на него с безмятежной улыбкой:

– Тахион? Может, он еще там. Не знаю.

– Спасибо.

Похоже, Эми удивила его резкость. Джек повернулся и зашагал к двери. По дороге он миновал Билли Рэя, который салфеткой пытался стереть томатный соус и сыр со своего белого костюма.

Джек поднялся на лифте к Хартманну на этаж. Какой-то неприметный человечек, лицо у которого было в следах от юношеских угрей, собирался повернуть ручку двери, ведущей в номер Хартманна. Джек моментально насторожился.

– Эй, – окликнул его Джек, – ты кто такой?

Мужчина вздрогнул, повернул голову – и бросился бежать.

От изумления Джек на несколько секунд застыл на месте, а потом, опомнившись, сообразил, что убегающего надо ловить. Оттолкнувшись от коврового покрытия, он ринулся вдогонку.

«Этот, – решил он, – от меня не уйдет!»

Мужчина бежал к лестнице, а там дежурил Алекс Джеймс. Алекс и Джек не дадут этому типу скрыться.

Злоумышленник стремительно пронесся к лестничной двери и распахнул ее с гулким ударом, разнесшимся по тихому коридору. Ударившись о стенку, дверь захлопнулась. Сквозь свист ветра в ушах Джек расслышал звуки потасовки. А потом раздался крик.

Холодящий кровь вопль – звук ужаса и отчаяния огнем обжег нервы Джека.

А потом крик оборвался.

Джек рванулся вперед, словно бегун, стремящийся пересечь линию финиша, и ударил дверь обеими руками. Створка с громом открылась и резко замерла, так что Джека отбросило от металлической преграды, остановившей его бег. Он с рычанием сорвал дверь с петель: его сила залила коридор ярким золотым светом.

Алекс Джеймс лежал на площадке, и его лицо застыло в гримасе последнего вопля, а рука остановилась на пистолете. При виде этого лица у Джека пробежал мороз по коже: он понял, что убийца мог оказаться дикой картой.

Никакой игры. Он не упустит этого наемника так, как упустил того горбуна.

Шаги грохотали по металлическим ступенькам лестницы: убийца бежал вниз. Джек успел увидеть бледное рябое лицо и взлохмаченные волосы. Злоумышленник прыгал через три-четыре ступеньки. Джек не стал бежать следом за ним: вместо этого он просто перепрыгнул через перила прямо на следующую площадку.

При прыжке убийца оказался прямо под Джеком, и тот успел лягнуть его в бок, отбросив в сторону и заставив покатиться вниз. Джек пригнулся и развернулся лицом к убийце. Мужчина с осунувшимся от испуга и боли лицом вставал с покрытого пятнами бетона.

Ликование горячим ветром взревело у Джека в сердце. Он подскочил к убийце, уперся обеими ногами и ударил кулаком.

Мужчина увидел его замах и попытался отдернуть голову, но кулак Джека задел ему челюсть. Брызги крови запятнали грубую бетонную стену лестницы. Убийцу по очереди ударило о пару стен, после чего он отлетел на следующий лестничный марш и рухнул на бок. Джек потерял равновесие: ноги у него отъехали назад, и он приземлился на обе ладони.

С отчаянно колотящимся сердцем Джек встал и стряхнул кровь с костяшек пальцев. Убийца не шевелился. Джек осторожно шагнул к нему.

Что-то хрустнуло у него под ногой. Осмотрев подошву, он увидел один из зубов убийцы.

Из разбитого лица наемника по лестнице текли потоки крови. Разбитая челюсть висела на полоске кожи. Джека передернуло. Ему необходимо было время, чтобы свыкнуться с последствиями серьезного насилия, но времени у него не было. Он не участвовал в драках, с тех пор как «Крапленая колода» приземлялась в Париже.

Он встал на колени рядом с неизвестным и посмотрел на залитое кровью лицо. Возможно, он уже когда-то его видел.

Глаза убийцы открылись и встретились со взглядом Джека.

Смерть вырвалась из глаз мужчины и впилась Джеку в сердце.

Повсюду была кровь – и эта кровь была его собственной. Спектор ухватился за вывихнутую челюсть, сделал несколько глубоких вдохов – и вправил ее на место. Сморгнув слезы, но не избавившись от жгучей боли, Спектор медленно встал и привалился к бетонной стене.

Золотой Мальчик не двигался и, кажется, не дышал тоже. Спектор не думал, что ему удастся нанести Брауну серьезный ущерб, – и уж, конечно, не рассчитывал его убить, однако он был рад своей ошибке. Сейчас не время было восхищаться собой. Ему пора сматываться. Драка была недолгой, но шумной, так что Секретная служба может явиться в любую секунду.

Свободной рукой он снял с себя ботинки и двинулся вниз по лестнице. Один пролет. Два. Он не успокоится, пока не потеряет им счет. Его кровь с площадки смогут проверить – и станет ясно, что он туз. Туз-убийца. Он свел края рваной раны на щеке двумя пальцами. Плоть моментально начала срастаться. Сколько пролетов он уже прошел? Десять? А сколько это будет этажей?

Лестничная дверь где-то выше открылась. Спектор перешел к дальней стене и стал спускаться дальше, прижимаясь к ней. Он знал, что над ним кто-то есть – смотрит вверх и вниз, выискивая руку на перилах или дожидаясь, чтобы человек попытался посмотреть назад. Он такой ошибки не сделает. Но что ему предпринять дальше? У него по-прежнему есть ключ от номера 1031. Это было рискованно, но ничего другого ему в голову не приходило.

У него зверски болели бока. Золотой Мальчик сломал ему и пару ребер. Спектор дышал нормально: хотя бы легкие ему не проткнуло.

Он остановился на площадке десятого этажа и снял пиджак. Челюсть у него не оторвало, что уже неплохо, но какое-то время разговаривать он не сможет. Пиджаком Спектор стер кровь с лица и шеи. Она уже начала засыхать, так что кое-где ее пришлось соскребать ногтями.

Сверху доносились голоса и быстрые шаги. Спектор не мог определить, насколько они далеко и движутся ли вниз. Однако если он здесь останется, то его прихлопнут, как муху. В этом сомневаться не приходилось. Он поплевал на ладони и протер руками лицо, пытаясь избавиться от последних следов крови. Челюсть по-прежнему болела так, будто ее пытается оторвать цирковой силач.

Спектор снова обулся, открыл дверь и шагнул в коридор, после чего постарался бесшумно закрыть ее за собой. Повесив пиджак себе на руку так, чтобы крови на нем не было видно, он медленно двинулся к галерее. Там народа было больше, чем в коридоре, но на него особого внимания никто не обратил. Он закашлялся, избавляясь от крови, свернувшейся в горле. Мужчина у перил обернулся, бросил на него беглый взгляд и снова стал смотреть во внутренний дворик.

– Золотой Мальчик! – сказал мужчина пьяным голосом и вытянул вперед нетвердую руку.

Глядя прямо перед собой, Спектор ускорил шаги. Краем глаза он уловил какое-то движение. Планер «Золотой Мальчик» плавной спиралью уходил вниз. Спектор знал, что улыбаться будет больно, так что даже не стал пытаться. Он убил Брауна и Астронома! Кто еще в мире способен был бы на такое? Если ему удалось бы подобраться к Хартманну, не имело бы никакого значения то, что сенатор – туз. Спектор и его прикончил бы.

Он свернул в коридор и подошел к двери с номером 1031. Ему снова удалось уйти! Ему словно кто-то помогает. Может, это Бог пытается заплатить ему за все прежние дерьмовые годы? «Продолжай и дальше», – подумал Спектор. Он сунул ключ-карту в прорезь, дождался зеленого огонька и вошел.

– Билет на самолет был выписан на имя Джорджа Керби.

На последних двух словах голос Экройда стал пронзительным. Тахион вытащил карту из замка и открыл дверь. Заходя, он услышал, как Хирам пророкотал:

– Билеты на имя призрака.

Экройд отозвался:

– Ага, на призрака. На восставшего из мертвых.

– Джеймс Спектор! – заявил Хирам.

– И оба Джорджа Керби восстали из мертвых, – подхватил Джей. – Она наняла этого сукина сына, Несущего Гибель.

Оба стояли к нему спиной и не услышали, как он вошел.

– Надо всех предупредить, – сказал Хирам. Он прошел через комнату, взял телефонную трубку и вызвал оператора. – Соедините меня с Секретной службой.

Наконец они его заметили. Хирам воззрился на него со страхом. Экройд по-змеиному полуприкрыл глаза.

– Это… это неправда, так ведь? – отчаянно взмолился Хирам. – Это ведь просто какая-то страшная ошибка, да? Грег не мог…

Тахион сочувствовал гибели грез и крушению доверия.

– Хирам, – сказал он мягко, – мой бедный, бедный Хирам. Я видел его разум. Я коснулся Кукольника. – Снова вернулся тот ужас, и Тахион передернулся. – Все в тысячу раз хуже, чем мы могли себе вообразить.

У Тахиона подкосились ноги. Он сел на ковер, уткнулся лицом в ладони и заплакал. Сквозь туман собственного горя он услышал, как Хирам сказал:

– Боже, прости меня!

«За что Ему тебя прощать? Это я должен был заметить! Двадцать лет! Я должен был понять! Мне следовало знать!»

От рыданий у него болела грудь. Тахион понял, что скатывается в истерику. Он угрюмо стал брать над собой контроль, и его рыдания стихли.

– Что будем делать? – спросил Хирам.

– Разоблачим его, – ответил Джей.

Тахион стремительно вскочил на ноги.

– Нет! – воскликнул он. – Экройд, ты в своем уме? Широким массам нельзя говорить правду!

– Хартманн – чудовище! – возразил Джей.

– Я это знаю лучше всех, – согласился Тахион. – Я искупался в сточных водах его разума. Я ощутил ту мерзость, которая в нем живет, – Кукольника. Он прикоснулся ко мне. Вы себе даже представить не можете, каково это было.

– Я не телепат, – ответил Джей. – Ну и что? Я все равно не собираюсь помогать вам обелить Хартманна.

– Ты не понимаешь, – сказал Тахион. – Почти два года Лео Барнет всех доставал мрачными предостережениями относительно преступных тенденций диких карт, раздувая страхи и подпитывая недоверие к тузам. А теперь ты хочешь, чтобы мы признали, что он был прав, что чудовищный тайный туз действительно оказался у власти. И как, по-твоему, люди на это отреагируют?

Джей пожал плечами.

– Ну и что? Изберут Барнета – подумаешь! Четыре года будем иметь в Белом доме придурка-расиста. Мы смогли выдержать Рейгана все восемь.

Тахион был поражен его идиотизмом.

– Ты не представляешь себе и половины того, что я прочел в голове у Хартманна. Убийства, зверства – и он вечно в центре своей паутины, а Кукольник дергает его за веревочки. Предупреждаю вас: если станет известна вся правда, общее отвращение запустит такой террор, по сравнению с которым преследования пятидесятых годов покажутся мелочью. – Такисианец отчаянно взмахнул рукой. – Он убил собственного неродившегося младенца и смаковал боль и ужас его гибели. А его марионетки… тузы, джокеры, политики, религиозные деятели – все, кому хватает глупости прикоснуться к нему. Если их имена станут известны…

– Тахион! – прервал его Хирам.

Он говорил тихо, но в каждом произнесенном звуке слышалась мучительная боль.

Тахион бросил на Хирама виноватый взгляд.

– Скажи мне, – попросил Хирам, – эти марионетки… я был… одним из…

Он не договорил, поперхнувшись последними словами.

Тахион кивнул. Быстро и едва заметно. По его щеке скатилась слезинка. Он отвернулся. У него за спиной Хирам проговорил:

– В каком-то нелепом смысле это даже смешно. – Однако он не смеялся. – Джей, он прав. Это должно остаться нашей тайной.

Обернувшись, Тахион увидел, что Экройд переводит взгляд с него на Хирама и обратно. В глазах сыщика стояла горечь.

– Делайте что хотите, – сказал он, – но не рассчитывайте, что я стану голосовать за этого хера. Даже если бы я был зарегистрирован.

Внезапно Тахион понял, что вопрос слишком важен. Нельзя полагаться на одно только ничем не подкрепленное обещание.

– Мы должны дать клятву, – сказал Тахион. – Торжественно поклясться, что мы сделаем все, от нас зависящее, чтобы остановить Хартманна, и что мы унесем эту тайну с собой в могилу.

– Ох, избавь! – простонал Джей.

– Хирам, бокал! – потребовал такисианец. Хирам вручил ему недопитый стаканчик, и Тахион выплеснул его содержимое на ковер. Наклонившись, он извлек из наголенных ножен кинжал и продемонстрировал клинок потрясенным мужчинам. – Мы должны поклясться кровью и костью, – объявил он.

Несмотря на то что он не слишком уверенно держал рукоять в скользкой от пота ладони, он резанул себя по левому запястью и с удовлетворением отметил, что единственной его реакцией стал едва слышный вздох. Возможно, Земля не заставила его размякнуть так сильно, как он опасался. Тах подержал рану над стаканом, пока на дне не собрался сантиметровый слой крови, а потом перетянул себе запястье носовым платком и протянул свой кинжал Экройду.

Сыщик воззрился на клинок.

– Шутишь!

– Нет.

– А можно вместо этого пописать? – предложил Экройд.

– Кровь – это порука.

Хирам вышел вперед.

– Я это сделаю, – сказал он, берясь за кинжал.

Скинув белый льняной пиджак, он закатал рукав и сделал надрез. Боль заставила его резко втянуть в себя воздух, но рука у него не дрогнула.

– Как глубоко! – пробормотал Тахион.

Рана была настолько глубокой, что представляла собой опасность для жизни. Неужели Хирам настолько потрясен случившимся, что готов даже на самоубийство? Хирам поморщился и поднес раненую руку к стакану. Красная полоска поднялась выше.

Тахион устремил суровый взгляд на Экройда.

Джей глубоко вздохнул:

– Так вы – Том Сойер и Гекльберри Финн! Значит, мне остается роль негра Джима, – проворчал он. – Когда все закончится, напомните мне сходить к психиатру.

Он взял кинжал и взвизгнул, когда лезвие впилось в кожу.

Приняв от покрывшегося испариной Джея стакан, Тахион покрутил его, смешивая три крови, а потом воздел над головой и произнес по-такисиански: «Кровью и костью клянусь в этом». Договорив, он запрокинул голову и одним глотком выпил треть содержимого.

Тахион передал стакан Хираму. Оба землянина позеленели.

– Кровью и костью! – произнес Хирам и сделал ритуальный глоток.

– А можно долить томатного сока и водки? – спросил Джей, когда Хирам передал ему остаток.

Шутки Экройда перестали казаться смешными.

– А жаль, – сказал Джей, – мне всегда нравился коктейль «Кровавая Мэри». – Подняв стакан, он пробормотал «Кровью и костью» и допил кровь до конца. – Ням-ням, – завершил он ритуал.

– Дело сделано, – проговорил Тахион. – А теперь нам нужно составить планы.

– Я возвращаюсь в «Омни», – объявил Хирам. – Я был одним из самых первых сторонников Грега и, полагаю, имею некоторое влияние на членов нью-йоркской делегации. Возможно, мне удастся что-то сделать. Нам нужно любой ценой помешать его выдвижению.

– Это так, – согласился Тахион.

– Жаль, что я мало знаю о Дукакисе, – начал Хирам.

– Нет, не Дукакис! – возразил такисианец. – Джесси Джексон. Он давно нас обхаживает. Я поговорю с ним. – Он обменялся с Хирамом рукопожатием. – Мы справимся, дружище.

– Чудненько! – сказал Джей. – Так Грегги не станет президентом. Вот уж делов! А как же все его жертвы? Кахина, Кристалис, остальные?

Тахион повернулся.

– Кристалис – нет, – сказал он, удивляясь тому, что забыл рассказать им об этом.

– Как это? – сипло изумился Джей.

– Он угрожал Кристалис – это правда, – признал такисианец. – Он заставил ее и Проныру наблюдать, пока его марионетка терзала и убивала Кахину, но он эту угрозу не осуществил. Когда в понедельник утром он услышал о ее смерти, то был изумлен не меньше других.

– Не может быть! – заявил Джей. – Ты ошибся.

Раздув от ярости ноздри, Тахион выпрямился во весь рост.

– Я – такисианский лорд-псион, обученный лучшими менталистами Дома Ильказам! – гордо бросил он. – Его разум был мне открыт. Я не ошибся.

– Он натравил Маки на Проныру! – возразил Джей.

– И он приказал Страннице (Oddity) забрать и уничтожить уличающий его пиджак. Совершенно определенно. Когда он узнал о смерти Кристалис, то принял меры к тому, чтобы себя обезопасить. Но он не имел отношения к этой смерти. – Тахион положил руку Джею на плечо. – Извини, друг.

– Тогда кто это сделал? – вопросил Джей.

– Нам сейчас не до этого, – раздраженно вмешался Хирам. – Она умерла, и ничто не…

– Тихо! – потребовал Джей.

На экране поплыло объявление об экстренном сообщении.

– Новая трагедия на съезде, – трагически вещал диктор. – Сенатор Хартманн не пострадал, повторяю: не пострадал. Однако, по сведениям из надежных источников, во время попытки добраться до сенатора убийца-туз унес жизни двух людей. Мы еще не получили официального подтверждения, но частные источники указывают на то, что жертвами убийцы стали прикрепленный к сенатору Хартманну агент Секретной службы Алекс Джеймс. – На экране появилась фотография убитого, застыв над плечом диктора, – и глава калифорнийских сторонников Хартманна туз Джек Браун. Неоднозначная фигура, Браун, играл главные роли в нескольких кинофильмах и Тарзана в одноименном телесериале, был хорошо известен многим как Золотой Мальчик. Его считали самым сильным человеком на свете. Впервые Браун привлек к себе внимание…

На экране появилась фотография Джека. Диктор все бубнил и бубнил. Джек был снят в старой полевой форме со смущенной улыбкой, окруженный золотым сиянием. Он казался юным, полным жизни, непобедимым.

– Ох, Джек! – прошептал Тахион.

Тридцать лет он молился, чтобы Джек умер. Даже позволял себе строить планы, погрузившись в гневные пьяные грезы. И вот эта смерть свершилась – и еще одна крошечная частичка самого Тахиона умерла.

– Не мог он умереть! – яростно бросил Хирам. – Я только вчера ночью спас его жалкую шкуру! – Телевизор взлетел с ковра и царапнул потолок. – Не мог он умереть!

А потом телевизор резко рухнул на пол, и его трубка разлетелась на мелкие осколки.

– Его смерть будет не напрасной, – произнес Тахион. Неужели он действительно так считает? Не похоже на то. Он произнес эти слова только для того, чтобы увериться, что сам еще жив. Тах дотронулся до руки Хирама. – Пошли, – позвал он.

Боль была совершенно невообразимая. Она обжигала Джека с головы до ног, ошпаривая каждый нерв, каждую мышцу, каждый миллиметр кожи. В голове у него зажглась сверхновая звезда. Сердце превратилось в готовый взорваться турбонасос. Глазные яблоки плавились. Каждая клетка его тела пылала, каждая нить ДНК восстала против заложенного в ней кода.

«Пиковая дама», – понял Джек. Он каким-то образом получил даму пик.

Он чувствовал, как его организм отключает систему за системой, протестуя против нестерпимой боли, словно кто-то поворачивает реле на распределительном щитке большого здания.

Боль закончилась.

Он увидел себя лежащим на лестничной площадке с застывшим на лице выражением глупого изумления. Убийца, едва способный двигаться, сумел стянуть с себя пиджак и теперь замотал им голову, остановив ручьи крови, бегущие из расколотой челюсти.

– Эй, деревенский мальчик!

Джек изумленно повернул голову на звук голоса Эрла Сэндерсона. Эрл казался моложе, чем в тот раз, когда Джек видел его в последний раз: молодой атлет, только что окончивший университет. На нем была старая форма военно-воздушных сил со споротыми знаками различия, кожаная летная куртка с нашивкой 332-й эскадрильи штурмовиков, черный берет и длинный шелковый шарф. Стипендиат, спортсмен, защитник гражданских прав, туз… и, возможно, друг Джека.

– Привет, Эрл, – сказал Джек.

– Ну, ты и тормоз! – недовольно бросил Эрл. – Нам уже давно пора было отсюда улететь.

– Я не могу летать, Эрл. Я не такой, как ты.

– Тормоз, деревенский мальчик. – Эрл ухмылялся. – Тормозишь.

Джек почти не удивился, когда они оба полетели. Отель «Мариотт» исчез, а они оказались в небе, направившись прямо к солнцу. Солнце начало становиться все ярче и ярче.

– Эй, Эрл, – сказал Джек, – что здесь происходит?

– Рано или поздно догадаешься, деревенский мальчик.

Солнце стало ослепительным: желтый свет становился все белее, выжигая вокруг все цвета. Джек различил других людей – парней из Пятой дивизии и из Кореи, своих родителей и старшего брата… Они все парили, поднимаясь к солнцу. Блайз ван Ренссэйлер приблизилась к нему и смущенно улыбнулась.

– Черт, тут асистолия, – сказала она, – прямая линия.

– А? – непонимающе уставился на нее Джек.

Арчибальд Холмс, одетый в белый льняной костюм, уверенно зашагал к нему. Закурив сигарету, он вставил ее в мундштук.

– Привет, мистер Холмс.

– Так, – сказал Холмс, – я его интубировал. Где кислород?

– Почему он то начинает светиться, то перестает? – спросила Блайз.

– От меня это не зависит, – пожал плечами Джек.

– По второй схеме, – распорядился Холмс. – Сейчас введу адреналин. А через минуту мне понадобится миллиграмм атропина.

Джек осмотрелся и увидел, что Эрл держит за руку длинноногую женщину с упавшими на один глаз светлыми волосами и широкими от ватных подложек плечами.

– Вы, наверное, Лена Гольдони, – сказал он. – Я видел несколько ваших фильмов.

– Есть фибрилляция, – сказала Лена.

– Тормоз, – снова сказал Эрл, качая головой. – Деревенские мальчики так тормозят!

Его шарф развевался на невидимом ветру.

Джек понял, что здесь оказалась почти вся команда Четырех Тузов – все, кроме Дэвида Герштейна, – и он стал думать, не следует ли ему извиниться за то, что он с ними сделал, когда всех их погубил. Но ему показалось, что они очень рады его видеть, и он решил не упоминать об этом.

Вокруг него собирались все новые люди. О некоторых из них он уже давным-давно забыл. Даже Честер Шимпанзе, игравший с Джеком в «Тарзане», оказался здесь, сидя у кого-то на плече.

– Давайте триста джоулей, – потребовала горилла. – Прервать мероприятия! Отойдите, черт побери. Сними руку с металлической стойки, Лоис!

Свет становился все ярче и ярче. Кружащиеся лучи казались почти осязаемыми, походя на стенки тоннеля. Джек почувствовал, что со все увеличивающейся скоростью несется к источнику света. Он услышал пение: миллионы голосов, объединившихся в ликовании.

Свет приближался – не просто белый свет, а БЕЛЫЙ СВЕТ. У Джека стало радостно на душе. Он начал понимать, что ему хотел сказать Эрл.

– Триста шестьдесят! – завопила горилла. – Внимание, разряд!

Джек сдвинул руки, готовясь нырнуть в самое сердце Белого Света, однако внезапно в его продвижении произошел сбой. Он начал замедляться. Он отчаянно попытался снова ускориться: ему безумно хотелось лететь дальше.

– Что за слабак! – сказал Белый Свет. – Уберите этого слабака отсюда.

Джек закашлялся, открыл глаза и увидел склоняющихся над ним людей – мужчин и женщин из прикомандированных к Грегу Хартманну агентов Секретной службы, задействовавших средства реанимации, входившие в их экипировку. Он ощутил боль в грудине и снова закашлялся. Переведя взгляд выше, он увидел забрызганные кровью бетонные стены и крутые ступеньки лестницы.

– Нормальный синусоидальный ритм, – сказал кто-то. – Пульс есть. Давление есть.

У него оказался голос Арчибальда Холмса. Пара голосов прокричала: «Ура!»

Высокая женщина с каштановыми волосами говорила по переговорному устройству.

– «Скорая» уже едет.

Ее голос был голосом Блайз.

– Я облажался, – попытался сказать Джек, но ему помешала интубационная трубка, которую ему загнали в горло. – Я снова облажался.

Он был слишком слаб, чтобы испытывать по этому поводу особые чувства.

Прибывшая команда «Скорой помощи» унесла его с лестницы.

20.00

Он взял себя в руки. Душевная опустошенность, которую он испытал час назад, прошла. Джек мертв. Дружба и тот человек, которого он знал как Грега Хартманна, тоже мертвы. Кристалис мертва. Отлично. Пусть так. Он будет делать то, что необходимо делать.

Однако эти самодовольные идиоты с ним спорили. Их рты шевелились, красные десны и языки контрастировали с черными и белыми лицами.

– Говорю вам, преподобный занят. У вас встреча не назначена, – терпеливо повторил черный помощник, словно втолковывая что-то умственно отсталому ребенку.

– Меня он примет. Я Тахион, – объяснил такисианец таким же терпеливо-снисходительным тоном.

– Идите и позвоните. Воспользуйтесь должной процедурой, – спокойно сказал Верная Стрела.

– У меня нет времени на должные процедуры! – огрызнулся Тахион.

Его самообладание грозило лопнуть, словно слишком туго взведенная пружина механического завода.

– Уже поздно, – вставил помощник.

Дверь в номер была чуть приоткрыта. Тахион прикинул промежуток между двумя мужчинами, заметно превосходившими его по размерам. Его должно было хватить. Извиваясь, словно угорь, он проскользнул между ними в дверь.

– ЭЙ!!!

Крики. На него надвинулась стена людей. Верещали телефоны. Телевизор лил в номер свои электронные глупости.

– Уйдите с дороги! Дайте пройти! Где он? Мне надо его видеть!

Он сам почувствовал, как визгливо звучит его голос.

– Нельзя же просто впереться… – проорал Верная Стрела.

Его схватили за руки и за ноги, полностью оторвав от земли. Тах заверещал от ярости и начал вырываться. Отчаянно управляя чужими разумами, он почувствовал, как разжимаются держащие его руки, – и снова дернулся, увидев, как вновь вошедшие занимают место тех, кого он заставил упасть на пол в дремоте.

Внутренняя дверь резко распахнулась, громко ударив по стене. Джесси Джексон с очками для чтения, зажатыми в руке, возмущенно посмотрел на своих сторонников и взревел:

– ОТПУСТИТЕ ЕГО!

Двое старших сыновей Джексона оттеснили разгневанных адъютантов. Очень хорошенькая и на удивление спокойная Джеки Джексон помогла Тахиону разгладить пиджак. Постепенно в номере воцарялся порядок. Джесси Джексон поманил Тахиона, и тот прошел за ним в спальню. Дверь закрылась, отсекая лишний шум и любопытные взгляды.

– Держите. – Тахион открыл глаза. Джексон сунул ему под нос стакан, наполненный виски. – Вы – сторонник драматических сцен, доктор? Разве нельзя было просто позвонить и попросить меня о встрече?

Тах прижал ладонь к глазам.

– Я не подумал. – Он оторвался от стены, к которой привалился сразу же, как вошел в комнату. – Назначьте пресс-конференцию, преподобный. Вы только что стали новой и главной надеждой всех диких карт.

Похоже, Джексон потерял дар речи. Он хлопнул себя по бедру и несколько раз прошелся по тесной комнате.

– Почему?

Его голос и лицо были не менее мрачными.

– Поразмыслив, я убедился в силе ваших аргументов.

– Чушь. Вы ворвались сюда, словно безумец. Вас трясет, как в лихорадке. – Тахион поспешно сцепил руки, стараясь справиться с предательской дрожью. – Что случилось?

Такисианец резко дернул рукой.

– Вам нужно то, что я предлагаю, или нет?

– Да. Но я хочу знать, почему.

– Нет.

– Да. Послушайте, доктор, вам ведь надо будет что-то сказать репортерам. Так что вам стоит потренироваться на мне.

Кровать в номере оказалась внушительным сооружением с балдахином. Тахион вцепился в опору и прижался лбом к дереву. Монотонно он проговорил:

– О нервной неустойчивости Грега Хартманна довольно многим известно. Хотя все надеялись на то, что трагедия семьдесят шестого года осталась у сенатора далеко в прошлом, я установил, что события этого утра глубоко потрясли кандидата, и совесть не позволяет мне поддерживать этого человека в его стремлении стать кандидатом от демократической партии на президентских выборах. – Он уронил руки и повернулся к Джексону. – Ну вот, годится?

Джексон разгладил усы указательным пальцем.

– Да, наверное, пойдет. – Он устремил на такисианца серьезный взгляд. – Вы полностью осознаете последствия этого поступка?

– О да! – выдохнул он.

– И это вас не останавливает?

– Я не могу допустить, чтобы это меня остановило. – Тахион направился к двери. Взявшись за ручку, он остановился и обернулся. – Я доверяю вам моих людей, преподобный. Постарайтесь, чтобы моя вера не оказалась безосновательной.

22.00

– …нервная неустойчивость уже была отмечена, – миниатюрный мужчина с длинными медными волосами говорил с середины телеэкрана. На заднем плане буквы ДЖЕК и СОН раскидывались по обе стороны от широко улыбающегося громадного чернокожего мужчины рядом с ним. – Боюсь, что трагические события этого утра сломили сенатора Грега Хартманна.

– Недоносок! Недоносок! – завопил Маки Мессер, плюясь пережеванной свиной шкуркой на экран.

Его щуплое искореженное тело практически парило над расправленным покрывалом гостиничной кровати, словно крошка сверхпроводника, попавшая в магнитное поле.

У свиной шкурки был вкус соли и сала. У неудачи был вкус дерьма.

Человек не отослал его прочь. Он позволил ему остаться в номере, таком же краденом, как и свиные шкурки: удивительно, что даже в битком набитом отеле всегда можно найти пустой номер. По крайней мере, в том случае, если вы умеете проходить сквозь стены.

Человек был близок к тому, чтобы приказать ему уехать. Маки это чувствовал. Он всегда мог определить, когда его готовы отвергнуть. У него был в этом большой опыт. Тахион смотрел прямо в плавящийся серебром свет, и потому его глаза казались запавшими черными дырами.

– Я больше не уверен в способности сенатора Хартманна должным образом представлять демократическую партию как в качестве кандидата на президентские выборы, так и в качестве президента. В связи с этим я решил поддержать преподобного Джесси Джексона, который продемонстрировал свою приверженность интересам джокеров…

Ради негритоса! Этот инопланетный подонок променял Человека на дикаря из джунглей! А Маки, который хотя бы мог прибить блондинистую сучку, мешающую Человеку, облажался.

Он – ничтожество. Он заслуживает того, чтобы Человек от него отвернулся. И мать бросила его совершенно заслуженно. С рыданием он вырвал подушку из конфетной обертки покрывала и пихнул ее себе в лицо, словно это смогло бы остановить его слезы.

23.00

Зазвонил телефон. Тахион бросил взгляд на спящего Джея, но сыщик даже не пошевелился. Он не просто заснул: это была настолько сильная усталость, что он оказался почти без сознания. Тахион смотрел на него со жгучей завистью. Он сам безумно устал, однако беспокойные мысли не давали ему отдыха. Допив последний сантиметр бренди, остававшийся в рюмке, он взял трубку.

– Алло! Нет, я не даю интервью…

– Доктор Тахион, это администратор отеля. Великая и Могучая Черепаха завис прямо перед входом и требует вас.

– Скажите ему, что я занят.

– Но…

Тахион бросил трубку и налил себе еще бренди. Спустя несколько минут телефон зазвонил снова.

– Слушай, черт подери! Встреться со мной! Надо поговорить.

Тахиону стало интересно, где Томми оставил панцирь, чтобы поговорить по телефону.

– Нет, Томми.

– Ты обязан со мной объясниться!

– Нет.

Он повесил трубку и снова выпил.

Рюмка разлетелась с грохотом взорвавшейся ракеты. С криком ужаса Тахион прикрыл голову руками, пока сверкающие осколки сыпались на ковер и мебель. Темная громада Черепахи заслонила звезды. Из коридора неслись крики смятения.

– Трубку можно повесить. Я решил зайти лично.

– Ох, Томми!

– Пошли. Надо поговорить.

– Не могу.

Черепаха подхватил его, применив свою способность. Вытащил его через разбитое окно и подвесил в ста метрах над тротуаром.

– Еще как можешь-то.

Тахион посмотрел на крыши машин, текущих внизу, и судорожно сглотнул, пытаясь вернуть желудок на место.

– Ладно, могу.

Черепаха бережно поставил его на скругленный верх своего панциря. Тахион стал искать опору. Он был слишком пьян, чтобы сохранить равновесие, ни за что не держась.

– Почему, Тахи?

– Пришлось.

– Еще одно голосование – и мы бы победили. – Тахион молчал. – Послушай! Говори со мной, черт подери!

– Не могу.

– Не можешь! – передразнил Томми гнусавым жеманным голоском.

Гнев устало шевельнулся в нем.

– Послушай, Томми, в чем дело? Джексон стоит на той же позиции, что и Хартманн.

– Джексону президентом не стать.

– Ты этого знать не можешь.

– Джексон – чернокожий, поддерживающий джокеров!

– Я решил, что он лучше всех может защищать интересы джокеров.

– Ты! Ты решил! Вот и все. А как насчет остальных?

– Мы с тобой знакомы двадцать пять лет. Ты должен мне доверять.

– Доверять тебе! Хотя ты нас предал. Ты же понимаешь, что ты сделал? Ты только что устроил номинацию Барнету.

– Ничуть! И ты достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понять: у меня были основания так поступить.

– Тогда объясни мне, что это за гребаные основания!

– Нет.

Тахион заплакал.

– Черт! Да ты пьян!

Они неслись над крышами. Прожектора выхватывали из темноты окна и карнизы. Уже показалась выгнутая крыша центра «Омни». В темноте тысячи огней мерцали у подножия этого огромного здания. Тах, сморгнув влагу с затуманенных глаз, понял, что это море молчащих джокеров. Тысяча свечей освещала маски и уродства людей, стоящих в молчаливом бдении.

– Посмотри на них. Внимательно на них посмотри. Что ты им скажешь, Тах? «Верьте мне»? А тем временем за ними придут солдаты.

– До этого не дойдет.

– А если дойдет?

– Это не изменит того решения, которое я сегодня принял.

Черепаха воспринял это как высокомерие и взорвался.

– ИИСУСЕ ХРИСТЕ, ТЫ КЕМ ЭТО СЕБЯ ВОЗОМНИЛ?

К ним стали подниматься любопытствующие лица в масках.

Тахион вышел из себя.

– Я – Тизианн брант Тцара сек Халима сек Рагнар сек Омиан из Дома Ильказам, и когда я что-то делаю, то у меня есть на то веские и уважительные причины. Не смей задавать мне вопросы!

– Я тебе не крепостной!

– Да, но ты моя линия, официально мной признанная! Ты – кровь и кость моей фамилии, ты и твои наследники навечно привязаны к моему дому. Ты забываешься! – прошипел он.

– Иди ты! Катись к дьяволу! Мы для тебя просто игрушки. И всегда были только игрушками. Подопытные кролики в твоем великом эксперименте.

Они уже находились над Пидмонт-парком. Черепаха камнем рухнул вниз и, схватив Тахиона, телекинезом перенес на край фонтана.

– В последний раз прошу, Тахион: ответь мне.

– Не могу.

Черепаха нанес ему телекинетический удар, который пришелся Тахиону по уху. Тах потерял равновесие и тяжело рухнул на бок.

С протяжным стоном он приподнялся на локте. Скользящий низко Черепаха ослепил его прожекторами. Тах осторожно пощупал себе грудную клетку. Похоже, ребра не сломались, а только треснули. Черепаха на мгновение завис над ним, а потом взлетел вертикально вверх и исчез за кронами деревьев.

От Тахиона не укрылся символизм этого удара. Декабрь 1963 года. Могила Джетбоя. «Тебе на всех наплевать».

– Но это не так! Я делаю это, чтобы вас уберечь. Потому что я вас люблю. У него на службе убийца, который может проходить сквозь стены. И я дал клятву.

Однако Черепаха пробудил страшного призрака: Барнета в качестве президента. Тахион не допустил Хартманна до президентства. Теперь ему нужно остановить Барнета. А для этого ему нужен был Джек.

К тому моменту когда машина «Скорой помощи» довезла Джека до больницы, он уже чувствовал себя нормально, хоть и был немного слаб. Врачи решили, что он перенес инфаркт, и провели ему кучу исследований. Он был слишком усталым, чтобы сопротивляться, но к тому моменту, когда выяснилось, что все результаты в норме, и было сказано, что ему сделают томограмму мозга в поисках признаков чего-то там церебрального, к Джеку вернулись силы, и он положил этому конец. Он объяснил, что был травмирован способностью туза, но выжил. Физически с ним все нормально. Все это от головы.

Врачи пошли на компромисс, заставив Джека остаться на ночь под наблюдением. Уже через несколько минут после ухода медсестер он связался по телефону с Билли Рэем, описав ему увиденного мужчину и обрисовав природу и силу его способностей.

– Он работает на Барнета, – добавил Джек. – Он и тот второй парень, в кожанке.

– Я расскажу про эти подозрения, – ответил Рэй. – Кстати, тот тип, который тебя достал: мы считаем, что это Джеймс Спектор, он же Несущий Гибель. У него есть некая репутация. Однако достаточно надеть темные очки – и он не может встретиться с тобой взглядом.

– Бога ради, предупреди сенатора! На него охотятся два туза!

– У сенатора хватает забот, Джек, мой мальчик. Тахион и джокеры перекинулись к Джесси Джексону.

– Что?

Джек резко сел на кровати.

– Гребаный подонок-инопланетянин.

– Когда это случилось?

– Примерно тогда же, когда некому Золотому Слабаку надрали задницу на лестнице. Поговорим потом, ж..а.

Джек отключил телефон и несколько долгих секунд смотрел на темный экран телевизора, стоявшего в углу. Экран был таким же пустым, как глаза Джеймса Спектора. По спине у Джека прокатилась волна холода.

А потом он подумал: «Тайный туз».

Впрочем, какой, к черту, тайный: можно назвать этого типа по имени. Барнет сумел каким-то образом добраться до Тахиона. Возможно, через Флер. Флер куда-нибудь его заманила, а Барнет чем-то по нему вдарил.

Джек вылез из постели, нашел в шкафу свою забрызганную кровью одежду и принялся натягивать ее на себя.

Он остался один. И он знал, что ему надо делать.

Тахион колотил кулаками по столу дежурной медсестры. Это было дьявольски больно, но он никак не мог остановиться.

– Как вы могли его отпустить? Как вы могли? Мне нужно его видеть! Мне необходимо его видеть!!!

– Доктор, – мягко проговорила стройная чернокожая медсестра, – я вызову доктора Инглиша из отделения психиатрии…

– Мне… не нужен… психиатр. Мне… нужен… мистер Браун.

– А его… здесь… нет, – отозвалась медсестра, выговаривая слова так же четко, как это сделал Тахион.

Его с силой схватили за локоть.

– Танцор, пойдем отсюда.

Тахион обернулся – и это стремительное движение выбило из него стон. Поляков продолжал держать такисианца за локоть, больно впиваясь пальцами в сустав. Тахион послушно дал себя увести.

– Из новостей мы узнали, что ты опомнился, – негромко проговорил Джордж, когда они вышли из здания больницы.

– Мы?

Он поднял руку, останавливая такси.

– С Сарой. Я о ней забочусь.

– О, благодарение Идеалу! Отведи меня к ней…

– А что я, по-твоему, делаю? – проворчал Поляков, распахивая дверцу такси.

Глава 6

23 июля 1988 г., суббота

1.00

Они стояли перед дверью мотеля на окраине Атланты. Тахион пытался придумать, что скажет женщине, которую он так обидел, однако был в состоянии думать только о том, насколько устал. Он попробовал вспомнить, когда спал в последний раз. У него появилось неприятное ощущение, что это была ночь четверга.

Поляков один раз резко стукнул в дверь.

– Сара, это Джордж.

Тахион на секунду напрягся, а потом на пороге оказалась бледная Сара с застывшим лицом и воззрилась на него. На ней было мятое белое с синим платье. Шурша юбкой, она попятилась, настороженно скрестив руки на груди. Поляков стоял позади него плотной темной тенью. Тахион несколько раз судорожно сглотнул, пытаясь выдавить из себя нужные слова. А потом он стремительно метнулся к ней, упал на одно колено и, ухватив край ее юбки, поднес к губам.

– Сара, прости меня.

Она издавала какие-то невнятные стонущие звуки. Кончики ее пальцев призрачно скользнули по его понуренной голове. Он продолжал стоять перед ней на коленях.

– Что он делает? – спросила она наконец беспомощно.

– Устраивает чересчур театральную такисианскую сцену. В моменты стресса он начинает вести себя вот так необычно, – проворчал русский. – Я оставлю вас вдвоем.

За ним тихо закрылась дверь, и его тихие шаги удалились по коридору.

Она потянула Тахиона за плечо.

– Ах, встань, пожалуйста.

Охнув от боли в треснувших ребрах, Тахион поднялся на ноги.

– Прости, если я тебя смутил, но слова тут не годились. Я был чудовищно неправ.

– Тогда… тогда…

– Да, ты не сошла с ума, – сказал он, отметая ее главное опасение. – Я столкнулся с чудовищем.

Она расплакалась. Он осторожно вытянул палец и вытер ее щеки.

– Ох, Рикки!

Он притянул ее к себе, ощутив под ладонями острые лопатки.

– Тихо. Все уже позади.

Запрокинув голову, она заглянула ему в лицо:

– Правда? На самом деле?

– Да. Мы его притормозили. Ему уже не удастся снова набрать вес.

Ее ресницы затрепетали, опускаясь на щеки.

– Значит, мне уже ничего не угрожает?

– Да.

Он поцеловал ее, ощутив вкус ее слез. Ее платиновые волосы упали ему на плечо: она уткнулась лицом ему в грудь. Какая крошечная! Она была одной из тех немногих женщин этой жаркой и тяжелой планеты, рядом с которыми он чувствовал себя высоким. Светлая, приближающаяся к такисианским канонам красоты. И теперь он вспомнил, что его влекло к ней. Три года назад, когда она вошла в его жизнь, умоляя спасти жалкого джокера Клецку, которого ложно обвинили в убийстве. И вот теперь он снова стал собой… по крайней мере физически. И ему одиноко, страшно и больно, и ей тоже…

Он начал целовать ее в губы.

Она никак не могла быть девственницей, однако в ее ответе было нечто очаровательно робкое и неловкое. Он подхватил ее на руки – и снова застонал.

Ее голова резко запрокинулась, так что на худой шее напряглись жилы.

– У тебя травма.

– Пустяки.

Он заковылял к кровати, игнорируя боль, и уложил на нее Сару.

Он удивился этому внезапному приливу либидо в тот момент, когда вся его жизнь рухнула, но тут же понял, что эта реакция вполне уместна. Такисианский дух несгибаем и всегда стремится вырвать победу из поражения, творение из отчаяния.

Тах приостановился и спросил:

– Ты меня хочешь?

– Да! О да! Я так благодарна! Так глубоко благодарна!

Она задохнулась, и слезы смочили волосы у ее висков. Проведя ладонями по ее бедрам, Тах зацепил резинку ее колготок и стянул вниз. И заметил, что дорожки и дыры превратили их в рваную паутину, прихваченную ураганным ветром.

– Ах, бедняжка моя! Моя малышка!

И внезапно он зарыдал. Судорожные вздохи отдавались в его ребрах мучительной болью. Сара смотрела на него с ужасом, прижав ладони к щекам.

– Ох, не надо! Пожалуйста, не надо! Что случилось?

– Я ему доверял, а он меня предал. И вот теперь, – тут он махнул рукой примерно в направлении Пидмонт-парка, – они считают, что их предал я. Я так устал. Так устал!

Сара бережно раздела его. Уложила под одеяло. Ее обнаженное тело было таким же холодным, как и у него. Долгое время они просто обнимали друг друга и дрожали, пока их мысли и тело пытались успокоиться. Тахион положил ладонь на одну крошечную грудь. Сара лежала у него на руке, указательным пальцем прослеживая линию его губ.

– Наверное, хорошо, что я не на Такисе.

– Почему?

– Я уже давно был бы мертв. Если всего лишь человек, землянин, способен перехитрить меня в такисианской игре…

Он тряхнул головой.

– И что это за игра?

– Интриги. Я знаю Хартманна двадцать лет. И я даже ни разу его не заподозрил!

– Он очень хитер. Я всю жизнь потратила на то, чтобы его выследить… – Ее голос чуть сел и охрип от горечи, – и сломала ее.

– Но теперь ты добилась успеха. Оно того стоило?

– Не знаю.

Она вздохнула, и он ее поцеловал.

Тахион вдруг коротко хохотнул, а потом приглушенно застонал.

– Я понятия не имею, где сейчас мой тринадцатилетний внук. Невероятно, правда? Я так занят своей ролью на великих подмостках жизни, что не успеваю жить. Интересно, каково это – быть обычным человеком?

– Скучно. Тебе не понравилось бы.

Приподнявшись на локте, Тахион заглянул ей в лицо.

– Ты так считаешь?

– Да.

Он снова лег на подушки.

– Не знаю. Иметь жену, детей, друзей…

– У тебя есть друзья.

– Думаю, большинство из них я сегодня ночью потерял.

Сара снова расплакалась.

– Прости! Это все я виновата!..

Тахион прижал ладонь к ее губам:

– Нет, это говорить должен я.

– Рикки меня любил, а он приказал порезать его на кусочки! А я с ним даже не спала.

Такисианец передвинул ладонь на ее живот, запутавшись пальцами в завитках.

– Так давай почтим мертвых, отпраздновав жизнь.

– А разве это не цинично?

– Тш-ш, Сара! Ты слишком много думаешь.

2.00

Обливаясь потом, Джек сел на кровати, опираясь спиной на пышные подушки. В руке он сжимал полупустую бутылку виски. И он уже выкурил две пачки сигарет.

Телевизор работал: там шел старый триллер с Борисом Карлоффом. И Карлофф все время смотрел на Джека глазами Джеймса Спектора. Джек выключил телевизор пультом. Однако теперь сам экран продолжал на него смотреть, так что ему пришлось встать с кровати и развернуть телевизор к стене.

Он знал, что должен сделать. Он не знал, хватит ли у него храбрости это сделать.

Он никогда раньше не делал ничего подобного. Всегда рядом были мистер Холмс или Эрл или еще кто-нибудь, ему давали советы и следили, чтобы все получалось как нужно.

Тайный туз уже два раза чуть было его не убил.

Он гадал, не будет ли третий раз удачным.

10.00

Тахион сидел за подносом с доставленным ему в номер завтраком и мазал маслом кусок тоста, когда из спальни вышел Джей. На нем был один из костюмов Тахиона, и хотя рукава и штанины были чуть коротковаты, выглядел он гораздо более элегантным и ухоженным, чем обычно.

Развалившийся в кресле Блез поднял голову и захихикал. Тахион устремил на внука суровый взгляд:

– Блез, тебе понравилось кататься на багажной карусели?

Парнишка насупился.

– Нет, чувствовал себя идиотом.

– Тогда ради Идеала веди себя вежливо! – велел ему Тахион. – А то я попрошу мистера Экройда телепортировать тебя обратно в аэропорт Атланты.

– Я не виноват, что он смешно выглядит! – обиделся Блез. – Он похож на сливу!

– Это моя одежда, – чопорно напомнил ему Тахион. – И, по-моему, тут наблюдается заметное улучшение!

– А я солидарен с парнем, – сказал Джей.

Блез явно изумился, но тут же ухмыльнулся. Джей вскинул руку, выставив палец, словно дуло пистолета. Блез содрогнулся.

– Попал! – объявил Джей.

Он улыбнулся. Блез – тоже.

Тахион наблюдал за этим с недоумением. Похоже, телепортация его неуправляемого внука через пол-Атланты привела к взаимопониманию. Он вспомнил сказанные как-то Джорджем слова о том, что Блезу сначала нужно научиться бояться человека, и только тогда он становится ему интересен. Тахиону стало грустно.

– Он и так настоящий плут, нечего его баловать, – проворчал Тахион.

– А он ничего, – заявил Джей, придвигая стул к сервировочному столику, – для такисианца.

Он снял серебряную крышку с блюда и жадно набросился на яйца «Бенедикт».

Тахион как раз вытирал губы салфеткой, а Джей кусочком тоста добирал последние капли желтка, когда в дверь постучали. Тахион встал.

– Кто там?

– Карнифекс. Открывай, мне некогда.

Тахион посмотрел на Джея.

– Впусти его, – посоветовал сыщик. – Рэй – крепкий парень, но ему не справиться с тобой, со мной и с этим крепким парнем.

Тут он указал на Блеза.

Такисианец кивнул и открыл дверь. Карнифекс обвел взглядом комнату и вошел. Его облегающий фигуру мундир демонстрировал все мышцы и жилы его тела.

– По правилам нам не положено влезать в это политическое дерьмо, – презрительно сообщил Рэй Тахиону. – На твое счастье. Иначе мне пришлось бы надрать тебе задницу. Похоже, ты слишком долго общался с Брауном. Видимо, от него научился.

Тахион поджал губы.

– Говори, зачем пришел, Рэй, – сказал он правительственному тузу. – Твое мнение о политических и этических вопросах меня нисколько не интересует.

– Грег хочет тебя видеть.

– Я это чувство не разделяю.

– Ты с ним встретишься, – заявил Рэй с кривой усмешкой. – Грег велел передать тебе, что у него есть предложение, которое он хотел бы обсудить.

– Мне с сенатором обсуждать нечего.

– Испугался? – осведомился Рэй. – Не тревожься: я могу подержать тебя за ручку, если хочешь. – Он пожал плечами. – Хочешь – приходи, а не хочешь – не надо. Мне наплевать так и этак. Но если не придешь, то пожалеешь. – Туз в белом костюме обвел взглядом номер: разбитое Черепахой окно, уроненный Хирамом телевизор, пятно мочи на диване. – Похоже, тут было чертовски весело, – сказал он Тахиону. – Вас надо бы поучить за собой убираться, док. Тут настоящий хлев.

Он уже выходил, когда Экройд его окликнул:

– Эй, Карни!

Тахион поморщился.

Рэй обернулся, опасно блеснув зелеными глазами.

– Я – Карнифекс, ж…

– Карнифекс Жопа, – повторил Джей.

Тахион снова поморщился и закрыл глаза.

– Постараюсь запомнить, – не унимался Джей. – Сколько у тебя этих веселеньких костюмчиков?

– Шесть или восемь, – ответил Карнифекс с подозрением. – А что?

– Непросто небось выводить пятна крови, – заявил Джей.

Тахион ушам своим не верил. Похоже, в детстве Экройд любил ворошить осиные гнезда и муравейники.

Рэй обжег сыщика взглядом:

– Держись от меня подальше, ищейка, или на собственной шкуре убедишься.

Он захлопнул за собой дверь.

– Ищейка! – воскликнул Джей. – Он прямо взял и назвал меня ищейкой! Господи, обидно-то как! – Он повернулся к Тахиону. – Пойдешь?

Тах выпрямился и вскинул голову:

– Надо.

Джей вздохнул:

– Я боялся, что ты скажешь что-то в этом духе.

Может, он поспал, а может, просто время от времени впадал в ступор. Он решил, что надо все-таки сделать то, что он обязан сделать, пока координация движений еще сохранилась и он способен нажать нужные кнопки на сотовом телефоне.

– Преподобного Барнета, пожалуйста.

– Кто его спрашивает?

Женщина говорила с сильным испанским акцентом.

– Это Джек Браун.

Голос с акцентом чопорно заявил:

– Преподобный Барнет ни с кем не встречается, мистер Браун. У него молитвенное бдение, которое, как ожидается, продлится до тех пор, пока…

– Он со мной будет говорить!

Джек повысил голос почти до крика.

– Сэр, – отозвалась она с наигранной терпеливостью, – преподобный Барнет…

– Передайте ему, – сказал Джек, – что я могу обеспечить Калифорнию.

Наступила долгая пауза, а потом голос вернулся.

– Соединяю вас с мисс ван Ренссэйлер.

При упоминании этого имени Джеку в глаза вонзились тонкие стилеты похмелья.

Однако он все же чуть приблизился к преподобному.

«Он идет».

Кукольник ощутил приход Тахиона по отвращению Билли Рэя.

«Мы делаем ошибку, не пытаясь его подчинить».

«Нет! – возмутился Грег. – Он нам не по зубам, он слишком силен. Если мы попробуем телепатически на него напасть, у него появится предлог для ответных действий. Мой способ лучше».

«Ты слаб. Ты чувствуешь себя виноватым».

Это обвинение было слишком справедливым. Да, он испытывал чувство вины. Все-таки он знал Тахиона двадцать лет.

«Просто заткнись, – приказал он Кукольнику. – Дай мне все сделать самому».

«Ладно-ладно. Кому еще он рассказал? Хирам знает. Может, еще массе народа…»

«Заткнись!»

Грег стоял у окна, пока Билли с явной неохотой заводил Тахиона в номер.

– К вам один предатель, сенатор, – объявил Рэй, открывая дверь. – Интересно, сколько этому уродцу заплатили?

Рэй так стремительно начал закрывать дверь, что Тахиону пришлось быстро шагнуть вперед, чтобы не получить удар по ноге.

Грег продолжал перелистывать страницы папки, которую он держал в руках, медленно и осторожно. Он дождался раздраженного фырканья Тахиона.

– Говорите, что хотели сказать, сенатор. У меня не так много лишнего времени, чтобы тратить его на вас.

Эти слова больно ранили – сильнее, чем следовало бы. «Это делал не я! – хотелось ему сказать. – Это все Кукольник». Но этого он сказать не мог, потому что Кукольник все слышал. Он повернулся к медноволосому инопланетянину и бросил папку на журнальный столик перед Тахионом.

– Чертовски интересное чтиво, – сказал он. – Давайте, доктор. Прочитайте.

Тахион гневно посмотрел на него, но схватил папку своими изящными пальцами. Он пролистал страницы с грифом Министерства юстиции и пожал плечами.

– Ну и что это, сенатор? Доигрывайте свой фарс и покончим с этим.

– Все достаточно просто, доктор. – Хартманн уселся в одно из кресел и откинулся на спинку, с наигранным спокойствием положив ноги на стол. – Вы вторглись в мои мысли и завладели оружием, которое можете против меня использовать. Мне не нравится вести дуэль с незаряженным пистолетом. И потому я начал искать сведения о вас. Мне стало любопытно, кто нашептывает вам на ухо слова против меня. Мне захотелось узнать, откуда могла прийти эта ложь.

– Это не ложь, сенатор. Я видел ту отвратительную извращенную штуку у вас в голове. И мы оба это знаем.

«Ну же! – взмолился Кукольник при этом оскорблении. – Дай мне попробовать!»

«Нет!»

Грег взмахнул рукой.

– Кто-то должен был уговорить вас изнасиловать меня мысленно, доктор. Я знаю, что отчасти в это был втянут Хирам, но на самом деле Хираму хотелось в меня верить. Источник – не он. Я предположил, что это была Сара, а если это действительно была Сара, то она должна была действовать совместно с кем-то еще. Видите ли, я знаю, что Кахина… (вы ведь помните бедняжку Кахину, доктор?..) говорила с Сарой. Я знаю, что она и Гимли связывались с еще одним человеком – с русским. У меня даже была его фотография. А у меня есть влиятельные друзья, вы об этом помните, доктор? Они кое-что для меня выяснили, проверили кое-какие факты и даты. Вас удивит то, что им удалось выяснить. А может быть… может быть, и не удивит.

Грег покачал головой, адресовал Тахиону свою фирменную полуулыбку, которую использовали все политические карикатуристы, изображая Хартманна.

– Это даже забавно, правда, доктор? Комитетчики исходно были правы. Вы действительно были коммунистом из космоса.

Тахион побледнел. Его трясло, губы сжались в тонкую линию. Кукольник уловил волну эмоций и радостно засмеялся. «Есть! Мы его поймали!»

– Пиф-паф! – сказал Грег. – Как видите, у меня тоже есть пули. Одну зовут Блез, а вторую – Поляков… и у нее есть много других имен. Очень мощная амуниция.

– Вам ничего не доказать! – попытался возражать Тахион. – Ваши люди утверждают, что Поляков мертв. Кахина мертва. Гимли мертв. Все, к кому вы прикасаетесь, умирают. У вас только слухи и инсинуации. Фактов нет.

– Полякова видели здесь, в Атланте. И остальные факты легко будет подтвердить, – спокойно сообщил ему Грег. – Но мне не хочется себя утруждать.

– А чего вы хотите?

– Вы это прекрасно знаете, доктор. Я хочу, чтобы вы сказали, что ошиблись. Я хочу, чтобы вы объявили прессе и делегатам, что это все было результатом недопонимания между вами и мной и что все уже улажено. Мы – друзья. Мы приятели. И вы будете чертовски разочарованы, если все не будут за меня голосовать. Если вы не захотите и дальше активно меня поддерживать, прекрасно. Уезжайте из Атланты сразу после публичного заявления. Но если вы этого не сделаете, я начну раскапывать факты, от которых вы так небрежно отмахнулись. Возможно, вам удастся помешать моему выдвижению, Тахион, но я позабочусь о том, чтобы вы пошли на дно вместе со мной и ваш выскочка-внук тоже.

Все сработало. Грег был в этом уверен. Тахион молча бесновался, стискивая в руках папку с такой силой, что картон мялся. На щеках у него пылали алые пятна. Этот чертов жалкий слабак был готов расплакаться: на глаза у него наворачивались слезы!

«Мы победили. Даже если он рта не откроет, мы победили. Все будет отлично. Видишь? – сказал Кукольнику Грег. – А когда все будет позади, мы найдем способ от него избавиться. Раз и навсегда».

Тахион плакал. Мокрые полоски пролегли по обеим его щекам. Он нахохлился, словно бойцовый петушок, выпятив грудь и гневно глядя на Хартманна. Грег презрительно засмеялся.

– Значит, мы договорились, – сказал Грег. – Отлично. Я скажу Эми, чтобы она собрала пресс-конференцию…

– Нет! – отрезал Тахион.

Он швырнул папкой в Грега. Бумажки разлетелись призрачными осенними листьями.

– Нет! – повторил Тахион на возмущенном слезливом крике. – Можете делать все, что пожелаете, сенатор, но – нет! Идите к черту. А что до вашей угрозы утащить меня с вами на дно, то мне наплевать. Я там уже побывал.

Тахион повернулся к двери. Грег вскочил. Внутри него ярился Кукольник.

– Сукин ты сын! – заорал он на Тахиона. – Идиот! Мне достаточно сделать один-единственный звонок – и с тобой все будет кончено! Ты все потеряешь!

Тахион устремил на Грега пылающие лиловые глаза.

– Я уже давно потерял все, что мне было важно, – сказал он Грегу. – Этим мне угрожать бесполезно.

Тахион открыл дверь, громко шмыгнул носом и, сохраняя достоинство, бесшумно закрыл ее за собой.

Его разбудил звук открывающейся двери. Спектор лежал под кроватью. Он всю ночь провел там, побоявшись спать на виду. Он посмотрел в двухсантиметровый промежуток между ковролином и краем покрывала. Пара коричневых ботинок прошла мимо и зашлепала по кафельному полу ванной.

– Этой ночью здесь опять никого не было. – Голос явно принадлежал чернокожей женщине. – Тратим чертову прорву времени на эти глупости. Наверное, стоит позвонить и сказать ему.

– Нам приказали делать именно так, – отозвался голос из коридора, – и на твоем месте я делал бы что велено.

Ноги подошли к кровати. Спектор затаил дыхание.

Женщина сняла трубку и набрала четырехзначный номер. Подождала.

– Его никогда нет на месте. Вечно пытается быть с делегатами или с Секретной службой. – Она кашлянула. – Да, сэр, это Шарлин из номера десять тридцать один. Прошлой ночью тут никого не было. Конечно, уверена. Вы ведь знаете, что, когда он в первую ночь здесь ночевал, тут пахло виски, а с тех пор – нет. – Долгая пауза. – Да, сэр. Мы будем проверять этот номер. – Она повесила трубку. – Вот задница!

В коридоре засмеялась.

Женщина направилась обратно к двери.

– Знаешь, если нам и дальше велят играть в шпионов, то пусть за это приплачивают. Не понимаю, почему мы должны надрываться, чтобы мистер Крутой Гастингс выглядел красиво.

Она закрыла за собой дверь.

Спектор слышал, как она продолжает разоряться в коридоре. Даже уроженцу Нью-Йорка не удалось бы вставить в ее монолог ни словечка.

Он безумно устал. Челюсть болела, словно ее приколотили на место гвоздями. Для того чтобы двигаться, ему пришлось бы приложить такие усилия, на которые у него пока просто не было сил. Он закрыл глаза, слушая, как тележка уборщиков со скрипом катится по коридору.

Завтрака из стейка и кофе оказалось недостаточно, чтобы Джек почувствовал себя готовым встретиться с преподобным Барнетом и его командой тузов-убийц, однако несколько спешно выпитых стопок водки ему в этом помогли. У него перестали дрожать руки, так что он смог побриться (порезаться ему все равно не удалось бы, так как даже опасная бритва, которой он пользовался, не могла бы справиться с его защитой дикой карты, но он терпеть не мог неаккуратности).

Одеваясь, он смотрел новости. Во время первого голосования этого дня Хартманн недобрал двухсот голосов. Около тридцати делегатов Джека дезертировали: некоторые переметнулись к Дукакису, некоторые – к Джексону. У Барнета прибавилось около сорока голосов.

Джек почувствовал, что медлить нельзя.

Он надел летний официальный костюм из темно-синего хлопка: его на заказ шил портной из Нью-Джерси, у которого он одевался уже сорок лет, – светло-голубую рубашку и черные туфли и повязал красный галстук. Он так и не смог понять, почему сейчас считалось, что галстук должен быть желтым: у него желтые галстуки неизменно ассоциировались с уроненной за завтраком яичницей. Он надел темные голливудские очки – отчасти для того, чтобы спрятать свое похмелье, а отчасти на тот случай, если Несущий Гибель будет где-то его поджидать, – и перед уходом опрокинул еще стопку водки. Сигареты он решил купить в вестибюле.

Лимузин Барнета ждал его у выхода. Пробки были просто невозможные: дело осложнили марши джокеров, католических сторонников Барнета и «Мутантов за Зиппи Булавочную Головку». И к тому же постоянно подъезжали автобусы, привозившие на съезд журналистов, расселенных по отелям на окраинах города.

Флер встретила его у входа в отель «Омни». При виде нее его нервы попытались взбунтоваться, однако ему удалось справиться с желанием убежать. Он улыбнулся и пожал ей руку.

– Я уже вызвала лифт, – сообщила она ему.

– Отлично.

Он зашагал по гладкому полу вестибюля.

– Прошу прощения за то, что Консуэла вчера не сразу вас соединила. Она привыкла отфутболивать звонки от всяческих психов.

– Ничего страшного.

– Она бежала из Гватемалы из-за преследования латиноамериканцев, бедная молодая вдова с тремя детьми. Преподобный помог ей поселиться у нас в стране.

Джек повернулся к Флер с улыбкой:

– Просто поразительно, что настолько занятой человек находит время для таких, как она.

Флер посмотрела в его сильно затемненные очки.

– Это для преподобного характерно. Он человек неравнодушный.

– Я думаю, это характерно не только для него. Я думаю, вы и сами проникнуты духом милосердия.

Флер попыталась сделать скромную мину:

– Ну, я…

– Ведь вы пожертвовали своим целомудрием, чтобы избавить старину Таха от его проблемы.

Она выпучила на него глаза.

– Кстати, между нами, – ухмыльнулся Джек, – у него хотя бы встал?

Продолжая улыбаться, Джек вышел за Флер из лифта, в котором, казалось, похолодало градусов на тридцать. Агенты Секретной службы, в том числе и леди Блэк, расхаживали по длинному коридору, который вел к апартаментам Барнета. Джеку хотелось надеяться, что она его не узнала.

Он миновал кипящий деятельностью номер, заполненный столами и участниками кампании. Похоже было, что на Барнета работают преимущественно женщины, причем среди них много молодых и привлекательных.

Они подошли к одной из дверей, и Флер постучала. Лео Барнет, казавшийся значительно моложе своих тридцати восьми лет, открыл дверь и протянул Джеку руку.

– Добро пожаловать, мистер Браун, – сказал он.

Джек уставился на его кисть, гадая, способен ли Барнет овладеть его разумом с помощью простого прикосновения, но потом нашел где-то отвагу и пожал протянутую ему руку.

Его снова начало трясти. Тахион замер, не донеся рюмку до губ, и задумался. Сколько он уже выпил этим утром? Две рюмки? Три? Он отставил напиток, преувеличенно четко двигаясь, и решительно похлопал по нему, словно пытаясь задержать его на месте, не дать перелететь обратно к себе в руку. Пройдя к сервировочному столику, он откусил кусок остывшего тоста.

Его желудок взбунтовался. Задохнувшись и покрывшись холодным потом, такисианец проковылял в ванну и плеснул на лицо водой. Ему было слышно, как в спальне переговариваются и смеются Блез и Экройд.

Пройдя к спальне, Тахион открыл дверь. Разговор прервался. Джей посмотрел на него вопросительно, а взгляд странных черно-фиолетовых глаз Блеза был мрачным.

– Мистер Экройд, пройдите сюда, пожалуйста. Мне надо с вами поговорить.

Джек пожал плечами и попытался одернуть брюки, не достававшие ему до щиколоток. Выйдя за Тахионом в гостиную и принимаясь ковыряться в завтраке, он спросил:

– Чего хотел Хартманн?

– Мистер Экройд, я прошу у вас об одолжении.

– Конечно. Говори.

Тахион предупреждающе вскинул руку.

– Не спешите давать слово. Того, что я стану вашим должником, может оказаться недостаточно, чтобы компенсировать мою просьбу.

– Иисусе Христе, Тахион, ближе к делу. Хватит этой цветистой инопланетной дури.

Джей запустил зубы в дольку апельсина, вгрызаясь в мякоть.

– Хартманн меня шантажирует. Я отказался выполнить его требования, но мне нужно время. День, самое большее – два, и все будет позади. Хартманн потеряет надежду на выдвижение.

Тах замолчал, устремив взор в пустоту несбывшихся надежд, а потом встряхнулся и добавил:

– Вы можете предоставить мне это время.

– К делу, к делу!

– Вы должны убрать из Атланты одного человека. Обычные методы для нас закрыты.

Во взгляде сыщика зажглось подозрение.

– Почему? Кто этот тип?

Отставленный напиток моментально оказался у него в руке: покрывшееся капельками влаги стекло приятно холодило ладонь. Тах выпил бренди одним глотком.

– Очень давно меня спас от смерти человек, который был для меня то демоном, то ангелом.

Экройд вскинул руки вверх:

– Черт!

– Мне это очень непросто! – взорвался Тахион. Он покатал рюмку между ладонями и выпалил: – В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом меня завербовал КГБ. – При виде появившегося на лице Эйкройда выражения он печально улыбнулся. – Это было не особенно сложно. В тот момент ради выпивки я был готов на все. Как бы то ни было, годы шли. Я оказался не таким полезным, как рассчитывали. Меня исключили из списков, и я решил, что свободен. А в прошлом году человек, который меня вел в те давние годы, снова возник в моей жизни и напомнил должок. Он здесь. В Атланте.

– Почему?

– Из-за Хартманна. Он заподозрил о существовании этого чудовища. Хартманн узнал про него и про нашу связь.

– Какую связь?

– Он – наставник Блеза.

– Вот дьявол!

Экройд плюхнулся в кресло.

– Это та дубинка, которой Хартманн рассчитывает меня усмирить. Скорее всего, я пропаду, мистер Экройд. Но перед этим я хочу его остановить.

– Ты хочешь, чтобы я увез этого типа.

– Да. О нем уже оповестили ФБР и Секретную службу. Джорджа ищут по всей Атланте.

– Ты по-прежнему коммунист?

Тахион брезгливо прикоснулся к кружевам у ворота сорочки. Тонкая медная бровь брезгливо изогнулась.

– Я? Потрудитесь подумать, мистер Экройд!

Сыщик обвел взглядом худую аляповатую фигуру в зеленом, оранжевом и золотом.

– Ага, понял. – Он хлопнул себя по боку и встал с кресла. – Ну, для меня это дела давно минувших дней. Пошли, приткнем этого коммуняку куда-нибудь.

Тахион приоткрыл дверь в спальню.

– Блез!

– Ты его берешь? То есть – он знает?

– Конечно. Пошли, дитя: я хочу, чтобы у тебя была возможность попрощаться с Джорджем.

Джек заявился в своем официальном костюме, надеясь произвести впечатление на проповедника, которого видел в записях, а оказалось, что Лео Барнет выглядит примерно так же, как Джимми Картер в непринужденной обстановке своего ранчо. На Барнете были поношенные джинсы, клетчатая рубашка и черные кеды. Его коротко подстриженные светлые волосы были чуть растрепаны. Прошаркав обратно в комнату, он сунул руки в карманы.

– Завтракать будете? Кажется, у нас съедено далеко не все.

Джек осмотрел помещение, в котором Барнет проводил свое молитвенное бдение. Это были обычные апартаменты с крохотной кухней, баром, большим телевизором и даже камином с несколькими поленьями. Освещение было исключительно искусственным: шторы были задернуты в соответствии с требованиями Секретной службы. На одном из столиков стоял портрет невесты Барнета, на столе располагался профессиональный компьютер, а около двери оказался стальной столик с подогревом: видимо, там под крышками и находился завтрак.

– Спасибо, я уже поел, – сказал Джек.

– Может, тогда кофе?

Джек подумал о состоянии своих нервов и похмелье. Впрочем, он уже облажался в лифте.

– А «Кровавую Мэри» нельзя?..

Похоже, Барнет нисколько не удивился.

– Думаю, найдется, – ответил он и повернулся к Флер. – Ты не попытаешься исполнить просьбу мистера Брауна? Думаю, можно было бы начать с комнаты прессы внизу.

– Конечно, Лео.

Температура ее голоса приближалась к абсолютному нулю.

Барнет тепло ей улыбнулся:

– Огромное спасибо, Флер.

Джек перевел взгляд с Барнета на Флер, а потом – снова на Барнета. «Шлюха Господня? – снова подумал он. И еще: – Интересно, а его невеста знает?»

– Присядьте, мистер Браун.

Джек выбрал кресло и устроился в нем. Он полез в карман за сигаретами. Барнет придвинул второе кресло ближе и сел справа от Джека, чуть подавшись вперед и выражая всей своей позой ожидание.

– Чем я могу быть вам полезен, мистер Браун?

– Ну… – Джек глубоко вздохнул и собрался с духом. Он вспомнил все те уроки актерского мастерства, которые брал сорок лет назад. – Видите ли, преподобный, – проговорил он, – за последние пару дней я два раза чуть не умер. Я упал с галереи – и это могло меня убить, если бы Хирам Уорчестер не сделал меня легче воздуха, а вчера ночью туз по прозвищу Несущий Гибель на какое-то время, похоже, остановил мне сердце… – Он замолчал. – И вот теперь, – добавил он настойчиво, – я начал думать, не пытается ли кто-то мне что-то сказать.

С печальной полуулыбкой Барнет кивнул.

– У вас не было особых поводов задумываться о вечном, так ведь?

– Наверное.

– Для вас жизнь всегда шла здесь, на Земле. У вас вечная молодость. Не подверженное разрушению тело. Полагаю, что о деньгах вам беспокоиться не приходится. – Он устремил на Джека откровенно восхищенный взгляд. – Кстати, я с большим удовольствием вспоминаю «Тарзана». По-моему, я не пропустил ни одной серии. Помню, как дома раскачивался на веревке у пруда и пытался повторить тот крик, который вы издавали.

– На самом деле я не кричал, – отозвался Джек. – Его создавали электронно из нескольких разных голосов.

Казалось, Барнет немного разочарован.

– Ну, наверное, в десять лет об этом не задумываешься. – Он широко улыбнулся. – Кстати, а что стало с тем шимпанзе?

– Он в зоопарке Сан-Диего.

Джек всегда давал такой ответ на этот вопрос, хотя это была неправда. Шимпанзе Честера, достигнувшего подросткового возраста, пристрелили после того, как он попытался оторвать своему тренеру руку. Джек давно понял, что большинству людей хочется, чтобы у шимпанзе был счастливый финал. Сам Джек этого чувства не разделял: он всегда питал антипатию к неприветливому животному, кравшему у него зрительские симпатии.

Барнет опомнился.

– Извините, мистер Браун, – сказал он, – боюсь, что перебил вас.

– Ничего. Все равно я толком не знаю, что говорить.

– У многих людей нет нужной терминологии, чтобы говорить о вечном. – По губам Барнета промелькнула скромная улыбка. – К счастью, мы, проповедники, более или менее подготовлены к этому.

– Угу… Да. Вот поэтому я здесь.

Джеку трудно было опознать в этом непринужденно ведущем себя Барнете того неуемного проповедника, которого он видел на записях: светловолосого барса, обходящего свою паству, хищника, в котором Джек уверенно опознал тайного туза-убийцу. Неужели это один и тот же человек?

Джек откашлялся.

– Вы видели «Портрет Дориана Грея»? Великолепный фильм сороковых годов. Джордж Сэндерс, Херд Хэтфилд, Анжела Лэндсбери. – Он снова кашлянул. От интубационной трубки осталось раздражение, и курение его состояния не улучшало. – Кажется, Донна Рид, – добавил он, пытаясь вспомнить. – Да, Донна Рид. Короче, это про молодого человека, с которого написали портрет, – и его душа переселилась в портрет. Он начинает вести… ну, не знаю… очень греховную жизнь, можно и так это назвать, но с последствиями ему иметь дела не приходится. Он просто остается молодым, а портрет становится старым и… развратным? Это подходящее слово?

Барнет кивнул.

– Короче, в конце портрет уничтожают, и Дориан Грей моментально становится старым и мерзким и падает мертвым. – Он усмехнулся. – Спецэффекты, понимаете? Короче, я много об этом думал. Я думал, понимаете: я оставался молодым сорок лет и вел отнюдь не безгрешную жизнь. А что, если это закончится? Что, если я внезапно стану старым, как Дориан Грей? Или что, если какой-то психованный туз меня убьет?

Джек внезапно понял, что кричит. Сердце у него сжалось от понимания, что он больше не актерствует, что эта травма вполне реальна. Он снова откашлялся и откинулся в кресле.

Барнет подался вперед и положил руку Джеку на локоть.

– Вы удивитесь, как много людей ко мне приходят именно в вашей ситуации, мистер Браун. Возможно, их страхи не столь… живописны, как ваши, но мне встречалось немало людей, похожих на вас. Успешных, внешне всем довольных мужчин и женщин, которые не задумывались о вечном, пока вечность к ним не прикасалась. Это мог быть инфаркт или гибель близкого человека в автокатастрофе, или смертельное заболевание кого-то из родителей… – Он улыбнулся. – Я считаю, что эти предостережения не случайны, мистер Браун.

– Джек.

Он потушил сигарету и подумал, что чуть было не сорвался окончательно.

– Да, Джек. Я верю, что в этих предостережениях есть смысл, Джек. Я верю, что Господь имеет возможность напомнить нам о Своем существовании. Я верю, что эти ваши столкновения со смертью были выражением Высшего предназначения.

Сквозь темные очки Джек посмотрел на мерцающие голубые глаза Барнета.

– Правда? – переспросил он.

Небесно-голубые глаза Барнета были полны обжигающей решимости.

– Господь говорит: «Смотри на меня – и спасен будешь, ибо есмь Господь и несть иного Бога».

«Смотри на меня, – подумал Джек. – Имеет ли Барнет в виду Бога или себя самого?»

Проповедник продолжил:

– Дикая карта дала вам ложную веру в ваше бессмертие, и Господь нашел способ предостеречь вас от этой лжи, напомнить вам о том, где находится подлинное бессмертие, и спасти вас, чтобы вы творили Его дела.

В дверь постучали. Казалось, этот звук сбил Барнету настрой: он чуть заметно вздрогнул и перевел взгляд на дверь.

– Войдите!

Флер внесла в напряженной руке заказанный Джеком коктейль.

– Напиток для мистера Брауна.

Джек ей улыбнулся.

– Называйте меня Джеком, пожалуйста.

– Большое спасибо, Флер.

На этот раз улыбка Барнета была лишена тепла, а слова явно подразумевали в себе приказ уйти. Флер послушалась.

Джек пригубил коктейль. Он был безупречен: в комнате прессы кто-то явно знал, как ублажать журналистов.

– Он хороший?

Казалось, Барнету это искренне интересно.

– Вполне.

Джек сделал еще один глоток, побольше.

– Я никогда… – Барнет махнул рукой. – Не важно.

Тоска, прозвучавшая в голосе Барнета, изумила Джека. Он говорил точь-в-точь как мальчишка, которого мама не пустила на улицу играть под дождем.

Джеку вдруг подумалось, что, возможно, у Барнета в жизни не было никакого выбора: может, все за него решали другие. Может, единственный раз, когда он сделал нечто неположенное, это был его побег и запись в Корпус морской пехоты.

«К дьяволу! – подумал он яростно. – Никто не заставляет тебя добиваться поста президента».

Барнет снова откинулся в кресле, сведя кончики пальцев под подбородком. Он снова сосредоточил все свое внимание на Джеке. Джек настороженно наблюдал за проповедником через темные очки.

– Мне хотелось бы рассказать вам один мой сон, Джек, – сказал Барнет негромким мягким голосом. – Господь послал его мне несколько лет тому назад. В этом сне я оказался в огромном саду. Повсюду я видел плодовые деревья, изобилующие Господними дарами. В этом саду были самые разные фрукты, Джек: вишни, апельсины, яблоки, хурма, сливы – всевозможные сорта, наполняющие Божественный рог изобилия. Этот сад был так прекрасен, что сердце мое переполнили радость и счастье. И тут…

Барнет поднял взгляд к потолку, словно увидел там что-то. Джек обнаружил, что устремил собственный взгляд в том же направлении, и одернул себя. «Сценическое искусство», – подумал он и сделал большой глоток «Кровавой Мэри».

– И тут солнце закрыла туча, – продолжил Барнет, – и из нее полился сильный дождь. Дождь попадал в разные места сада, и там плоды моментально портились. Я видел, как апельсины и лимоны чернеют и опадают на землю. Я видел, что листья вянут и умирают. И более того: я видел, что болезненные явления продолжают распространяться и после того, как дождь прекратился. Я видел, как темнота тянется, пытаясь заразить здоровые деревья. И тут я услышал голос.

Голос проповедника изменился: стал ниже и суровее. Столь резкое преображение холодом пробежало по спине Джека.

– Я поручаю этот сад твоим заботам. Тебе я даю задание уничтожить эту заразу.

Голос и манера Барнета изменились еще раз. Он пылал и ликовал. Его звучный голос наполнял тесную комнату.

– Я понял, что плоды этого сада – Божьи дети, созданные по его подобию. Я понял, что дождевая туча – это Сатана. Я понял, что болезнь – это дикая карта. И я пал ниц. «Господи! – взмолился я, – Господи, я слаб и не достоин такой задачи». И Господь ответил: «Я дам тебе силу!» – Барнет уже кричал. – «Я превращу твое сердце в сталь! Я сделаю твой язык острым, как меч, а твое дыхание станет ураганом!» И я понял, что должен выполнять Божье повеление.

Барнет вскочил и стал расхаживать по комнате, продолжая говорить. Джеку подумалось, что это Бог его подстегивает.

– Я понял, что имею силы победить дикую карту! Я понял, что Божий промысел должен быть исполнен, что деревья в Его саду необходимо обрезать! – Он погрозил Джеку пальцем. – Но не так, как утверждают мои критики, – заявил он. – Я не стану обрезать безжалостно, произвольно или зловредно. Мои критики говорят, будто я хочу отправить джокеров в концентрационные лагеря! – Он отрывисто засмеялся. – Я хочу отправить их в больницы. Я хочу излечить их недуг и не допустить, чтобы он передался их детям. Я считаю греховным, что правительство так слабо финансирует исследования дикой карты: я увеличу его в десятки раз! Я намерен стереть эту чуму с лица Земли.

Барнет повернулся к Джеку, и тот с изумлением увидел у него на глазах слезы.

– Вы родились достаточно давно, чтобы помнить, каким бичом был туберкулез, – сказал Барнет. – Вы помните сотни и даже тысячи санаториев, появившихся в Аризоне и Нью-Мексико: там держали больных, чтобы не дать им заразить других, пока ученые искали способы лечения. Вот это же я хочу сделать для дикой карты. Джек! – Барнет уже умолял его. – Господь продлил вам жизнь! Господь избавил вас от смерти! Это можно объяснить только тем, что у Него для вас отведено особое место. Он хочет, чтобы вы повели жертв этой чумы к спасению. Он понес раны за наши прегрешения, Он был избиваем за наши беззакония, Он понес наказание ради нашего примирения, и Его струпьями мы исцеляемся. Исцеляемся, Джек! Помогите мне принести Божье исцеление страждущим! Помолитесь со мной, Джек! «Истинно говорю вам: если человек не родится вновь, то не сможет узреть Царствие Небесное, но всем принявшим Его Он дал власть становиться сыновьями Божиими, всем, кто поверил во имя Его!»

Джек потрясенно ощутил, как гигантская рука схватила его за шею и выдернула из кресла. Он внезапно оказался на коленях перед проповедником, а его поднятые руки были зажаты между ладонями преподобного Лео Барнета. Слезы лились у Барнета по лицу, которое он поднял к небу, восклицая в молитве:

– И потому если человек во Христе, то он обновляется. Все прошлое уходит, и все становится новым.

Джек решил, что сила этого человека была почти осязаемой. Это не могло быть просто актерством и мошенничеством. Джек был хорошо знаком со всеми театральными приемами, но ничего подобного никогда еще не видел.

«Он – туз! – подумал Джек. – Боже, он действительно туз!»

Наверное, до этой минуты он по-настоящему в это не верил. Барнет – туз, и Джек был намерен его разоблачить.

11.00

Кэл Редкен говорил как прыщеватый подсевший на нездоровые продукты тип: его слова звучали невнятно, пробиваясь через зажеванные куски шоколадных батончиков, ирисок и чипсов. Судя по голосу, он должен был быть толстым, медлительным и ленивым.

Соответствовало действительности только первое.

Грег сделал его своей марионеткой очень давно, скорее инстинктивно, чем осознанно. Он играл с чудовищным аппетитом Редкена, забавляясь тем, что может заставить человека есть столько, что он в действительности будет тошнотворно нафарширован едой. Однако такой порок не был особо хорошей пищей для Кукольника, так что Грег крайне редко использовал этот контакт. Редкен не был Хирамом – тузом с особыми способностями и вкусами. Редкен был умелым, хоть и практически неподвижным, следователем. Никто лучше него не мог разобраться в путаном лабиринте бюрократии. Именно Редкен за ночь составил недоказанную паутину предположений, которую Грег использовал при встрече с Тахионом.

Теперь надо было позаботиться о том, чтобы она превратилась в факты.

После двух сигналов вызова трубка была снята, и там прозвучали сначала громкий звук глотания, а потом и голос, который произнес:

– Редкен.

– Кэл, это Грег Хартманн.

– Сенатор.

Звук рвущегося целлофана: открыт новый пакет с едой.

– Вы мой пакет получили?

– Рано утром. Спасибо, Кэл.

– Нет проблем, сенатор. Вы мне поручили узнать интересные вещи, – добавил он задумчиво, что-то откусил и громко зачавкал.

– Именно об этом я и хотел с тобой поговорить. Нам нужно еще кое-что разузнать. Мне надо понять, можно ли выдвинуть против Тахиона обвинения.

– Сенатор, – глоток. – Сейчас у нас только косвенные данные. То, что русский агент работал в нужном городе в нужный момент, еще одна случайная встреча в Лондоне в прошлом году, ваш контакт с разведкой, чей-то рассказ и еще несколько нечетких связей. Ничего надежного. Даже близко нет.

– Его это чертовски напугало, Кэл. Я это видел. Так что я уверен, что тут что-то есть.

– Но до того, чтобы это доказать, еще очень далеко.

– Так надо подобраться поближе! Ты помнишь, что нам в прошлом году сказала Видео: у Гимли и Кахины определенно были связи с Советами. Как-то ночью в прошлом году в Нью-Йорке с ними встречался агент, и Гимли называл его Поляковым.

– Поляков умер, сенатор. Все наши источники говорят одно и то же, и в КГБ и ГРУ тоже так считают. Может, они используют его имя просто для того, чтобы нас запутать.

– Они все ошибаются. У Видео в голове по-прежнему остались изображения. Тот человек совпадает с описанием Полякова.

– Как и еще несколько тысяч человек. Толстых, лысых, старых мужчин везде полно. К тому же ни в одном суде не примут в качестве показаний способность джокерской дикой карты. Мысленная картинка – это не фотография.

– Это то, с чего можно начать. Найди Видео, посмотри, что у нее есть. Выслушай ее. А потом начинай копать.

Редкен вздохнул. Обертка прошуршала сухой листвой, и его голос внезапно приглушило что-то мягкое.

– Хорошо, сенатор. Я это сделаю. Постараюсь. Когда вам нужны результаты?

– Неделю назад. Самое малое – вчера.

Еще вздох.

– Понял. Сейчас сразу позвоню в Нью-Йорк. Что-то еще?

– Быстро, Кэл. Мне срочно нужны эти результаты.

– Вы просите, чтобы я пропустил ланч.

– Сделай это, и я куплю тебе собственный ресторан.

– Договорились, сенатор. До связи.

Последнее слово снова прозвучало нечетко, потому что Редкен сунул в рот очередной кусок. Телефон щелкнул, и связь прервалась.

– За нами кто-то следит.

– Что?!

Тахион развернулся на заднем сиденье и устремил взгляд в заднее окно.

Экройд положил ладонь ему на локоть.

– Спокойно. Он специалист. Так его не увидеть. Эй, шеф! – Сыщик выудил бумажник. – Получишь лишние пятьдесят, если сможешь оторваться от серого «Доджа». Он едет через три машины.

Черная физиономия водителя расплылась в широкой ухмылке.

– Конечно, мистер.

Тахион увидел расстроенное лицо, с которым сыщик расправил на колене десятку и три долларовые бумажки. Ворча, такисианец вытащил свой бумажник, отсчитал нужные купюры и сунул их в нагрудный карман шофера – и моментально приземлился к Экройду на колени: такси резко набрало скорость и повернуло налево. Радостно улыбающийся Блез уцепился за спинку переднего сиденья, словно юная обезьянка.

– Точь-в-точь как в Париже, к’иджпапа.

– А? – заинтересовался Джей.

– Не важно. Ты и так знаешь слишком много моих тайн, – проворчал Тахион.

Джей оглянулся.

– Он все еще с нами. Черт, вот это мастер!

– Что будем делать?

У Тахиона снова забурчало в животе и начали мелко дрожать руки.

Экройд провел ладонью по губам:

– Наверное, на долгие прощания времени не будет.

Впереди показался знак Мотеля 6.

– Сара тоже там, – сказал Тахион.

– Господи! У тебя там что, целый симфонический оркестр? Может, еще и бейсбольная команда?

– Это не смешно.

– А как же. Дави педаль, дружище. Выжми из нее все.

Такси пронеслось по улице и, взвизгнув шинами, заехало на парковку. Трое выскочили из машины даже раньше, чем она окончательно остановилась. Джей бросил через плечо свою последнюю десятку, и они помчались к нужному номеру.

Сара свернулась калачиком на кровати, прижимая к груди подушку, и слушала телевизор. Поляков с удивленным лицом шагнул назад, чтобы не дать себя затоптать. Джей схватил край двери, с силой ее захлопнул и запер на задвижку. Тахион подбежал к Саре и сдернул ее с кровати. Блез бросился русскому на шею.

– Объяснять некогда. Хартманн знает. За нами кто-то ехал.

Тахион схватил платье Сары за ворот и дернул. Оно разорвалось с громким треском. Сара с воплем попыталась прикрыться. На ней был только лифчик.

– В душ, быстро! Не выходи. И, кстати, тебя сняли на полчаса.

Такисианец толкал ее к ванной, на ходу расстегивая лифчик.

В коридоре стучали тяжелые шаги. Глаза Полякова были спокойными и безнадежными.

– Времени нет.

– Есть. Джей вытащит тебя из Атланты. Ради бога, Блез, шевелись!

Вода шумно обрушилась вниз. Поляков ласково отстранил паренька.

– Открывайте! Откройте эту чертову дверь!

Тахион узнал голос Билли Рэя.

– Ну же! – прошипел он.

Экройд выставил палец, словно пистолет. Поляков исчез. С громким щелчком воздух ринулся в пространство, которое только что занимал русский.

Тахион перепрыгнул через комнату, схватил со столика бутылку водки, сорвал с себя галстук и ласточкой перелетел на постель.

Дверь распахнулась, разлетаясь на щепки, и Билли Рэй ворвался в номер. Джей заслонил Блеза своим телом, а Тах прикрыл руками лицо. У туза Министерства юстиции был пистолет. Тах смотрел прямо в дуло: оно зияло провалом пещеры.

– Так. Где он? Где он, мать вашу?

– Х-х-хто? – спросил Джей.

– Жопа!

Рэй толкнул сыщика, и Экройд упал. Рэй сорвал с петель дверцу шкафа и сбросил одежду на пол. Заглянул под кровать и направился к двери ванной. Тахион скрестил пальцы и мысленно воззвал к тем предкам, которые могли оказаться поблизости.

– Выходи! Немедленно!

Ответ Сары прозвучал на фоне шума воды. Явно женский голос. С сильным южным говорком. Тахион надеялся, что панику, пронизывающую ее слова, слышит он один.

– Эй, сладенький, так сколько вас там, парнишек, будет?

Занавеска душа с треском отдернулась. Сара завопила. На долгую секунду в ванной воцарилась тишина. А потом – резкая оплеуха. Рэй вернулся в комнату с бледно-розовым отпечатком ладони, уже начавшим рассасываться у него на щеке, и с намокшим в душе мундиром.

Тяжело дыша, он сказал:

– Он тут был. Этот проклятый русский тут был!

Джей вопросительно посмотрел на Таха.

– Русский? Я никаких русских не вижу. А ты русского видишь? Та попочка вроде как не русская. Русские обходятся дороже.

Он ухмыльнулся в лицо разъяренного туза.

– Почему вы пытались от меня оторваться?

Тахион со вздохом присосался к бутылке.

– Потому что я испугался, что это пресса: не хотел, чтобы меня застукали за визитом к проститутке.

– И ты всегда берешь с собой паренька?

Он указал на Блеза пистолетом.

– Ты не мог бы убрать оружие? Я нервничаю, когда ты вот так им размахиваешь. Большинство смертельных ранений наносят случайно, знаешь ли.

Рэй обжег его яростным взглядом.

– Оно будет не случайным. Отвечай на гребаный вопрос.

Деликатно кашлянув, Тахион сказал:

– Ну, все очень просто. Мальчику пора учиться. – Он обвел взглядом номер. – Обстановка тут не совсем такая, как хотелось бы, но она очень хороша. Вчера ночью я сам проверил. Конечно, ничто не может сравниться с той женщиной, которую мой отец подарил мне на четырнадцатилетие…

Рэй стремительно удалился через расколоченную дверь.

– На четырнадцатилетие? Правда?

– Ох, Экройд, хватит!

12.00

– Пресс-конференцию созываете вы, – сказал ему Джек. – Вас репортеры не видели уже давно. Если их позову я, они могут не прийти.

Барнет согласился.

Пока утрясались планы, Джек наблюдал за ходом съезда. Хартманн явно перестал набирать очки. Цифры менялись при каждом голосовании. Единственным постоянным фактором было постепенное продвижение вперед Барнета, вызванное дезинтеграцией оппозиции. Родригес выглядел совершенно ошарашенным всякий раз, как объявлял изменяющиеся результаты голосования калифорнийской делегации. Джек искренне ему сочувствовал.

Пресс-конференцию собрали в одном из служебных помещений отеля, где у Барнета был пресс-центр. До начала Джеку удалось проглотить еще пару «Кровавых Мэри».

Первой говорила Флер, стоявшая на возвышении перед целым лесом микрофонов. Джек и Барнет чуть в стороне ждали, пока она долго проверяла готовность всей аппаратуры.

Все это время она не переставала коситься на Джека. Было ясно, что она совершенно ему не доверяет.

Даже спрятавшись за своими темными очками, Джек чувствовал себя голым.

– Перед заявлением преподобного Барнета, – объявила Флер, – будет сделано короткое заявление еще одного человека, которое вас удивит. Я имею в виду мистера Джека Брауна, главу калифорнийской делегации сенатора Хартманна, известного также как Золотой Мальчик.

Шагая на сцену, Джек не улыбался и не махал рукой. Микрофоны наставились на него, словно копья. Он снял очки, сложил их и улыбнулся в слепящие лучи прожекторов.

Надо было надеяться, что от бессонной ночи и спиртного глаза у него не слишком налились кровью.

– Я только что целый час разговаривал с преподобным Лео Барнетом, – начал Джек.

Он слышал, как защелкали фотокамеры, направленные на него. Он стиснул руками кафедру и постарался не замечать землетрясения, сотрясающего его нервы.

– На этом съезде было немало странных событий и случаев насилия, – сказал он. – Несколько людей были убиты. На сенатора Хартманна было совершено два покушения, причем оба раза действовали тузы, и я лично сражался с этими тузами. Преподобный Барнет все это время утверждал, что дикие карты в немалой степени ответственны за тот хаос, которым сопровождается данная избирательная кампания. После нашей сегодняшней встречи я не могу с ним не согласиться.

Сорокалетний опыт общения с прессой сказал Джеку, что сейчас на него устремлены все объективы. В помещении стояла полная тишина: слышны были только щелчки камер. Джек изобразил на лице полную искренность и устремил прямой взгляд в аудиторию, точно так же, как делал много лет назад, когда в роли Эдди Рикенбэкера говорил генералу Першингу, что хочет летать.

– На этом съезде присутствуют тайные тузы, – объявил Джек. – И, в частности, есть один, который играет очень важную роль. Он в немалой степени ответствен за царящий на съезде хаос и по крайней мере за часть смертей. Я полагаю, что он способен влиять на людей на расстоянии, заставляя совершать поступки, противоречащие законам и их собственным интересам. На него работают другие тузы – тузы-убийцы. Они делали попытки уничтожить его соперников, применяя насилие.

Джек чувствовал, что Барнет и Флер стоят в стороне и тихо переговариваются, пытаясь понять, к чему он ведет. Джек адресовал камерам суровую улыбку а-ля Клинт Иствуд.

– После моего разговора этим утром я пришел к выводу, что тайный туз… – Он подумал, что тут следует вставить драматическую паузу, – … это преподобный Лео Барнет!

Камеры стремительно повернулись, пытаясь поймать реакцию Барнета. Повысив голос, Джек крикнул в микрофоны:

– Барнет ответствен на покушения! – В его крови гудело торжество. – Я предлагаю Лео Барнету доказать, что он не туз!

Барнет потрясенно взирал на Джека. Лицо Флер ван Ренссэйлер было смертельно бледным, губы шевелились в безмолвной ярости. Барнет тряхнул головой, словно выходя из нокдауна, и сделал шаг вперед.

Джек внезапно обнаружил, что вопреки собственным намерениям отступает назад, освобождая ему место у микрофона.

Проповедник наклонился к микрофонам, держа руки в карманах, и неуверенно улыбнулся.

– Не знаю, чего тут добивался Джек, – проговорил он. – Сам я пришел сюда совершенно с другой целью. Но если Джек этого хочет, я готов оставаться здесь сколь угодно долго – пока не будет собрана группа врачей, которая сделает мне анализ крови. – Его улыбка стала шире. – Я знаю, что у меня нет дикой карты, и любой, кто говорит обратное, лжец или… – тут он бросил быстрый взгляд на Джека, – …глубоко заблуждающийся человек.

Глядя в голубые глаза проповедника, Джек почувствовал, как его триумф улетучивается.

Он подумал, что каким-то образом снова облажался.

Спектор включил воду над раковиной и взял в рот пригоршню. Немного пополоскав рот, он сплюнул. Вода оказалась коричневой от высохшей крови. Спектор зачерпнул еще горсть и проглотил ее. Его мучили жажда и усталость. Так бывало всегда, когда ему приходилось восстанавливаться после серьезной травмы.

Он проверил челюсть. Вверх и вниз она ходила без особых проблем, а вот из стороны в сторону двигать было чертовски больно. Он чувствовал, как кость щелкает в суставе. Пройдет несколько месяцев – и все будет не так уж плохо. В целом все могло быть гораздо хуже.

От двери послышался какой-то звук. Спектор понял, что не успеет вернуться под кровать. Он осмотрел ванную. Единственное место, куда можно было залезть, – это душ. Он шагнул в кабинку как раз в тот момент, когда дверь его комнаты закрылась. Кто-то тихо двигался по номеру – и Спектор догадывался, кто это может быть. Когда шум приблизился к ванной, Спектор затаил дыхание. Снова. Еще несколько таких моментов – и он навсегда останется синюшным.

Он сфокусировал смертную боль. Она всегда была с ним, всегда была наготове. Пухлые пальцы ухватились за край занавески от душа.

Мужчина резко отодвинул пластиковую занавеску – и открыл рот, чтобы закричать.

Спектор поймал взгляд администратора прежде, чем тот успел издать хотя бы один звук. Он довел его до предсмертного момента – и остановился. Когда мужчина начал заваливаться, Спектор поймал его за шиворот.

Притиснув добычу к стене, он обчистил мужчине карманы. Забрав ключи и бумажник, он не стал обращать внимания на остальное. Этот тип, скорее всего, знает про отель практически все, что только стоит знать. Если Спектору удастся заставить его говорить правду, он сможет узнать кое-что полезное.

Спектор наклонился. Продолжая удерживать мужчину одной рукой, второй он отвесил ему пощечину. Когда тот стал приходить в себя и Спектор почувствовал уверенность, что к нему вернулись ощущения, он несколько раз ударил его по-настоящему сильно.

Мужчина открыл глаза. Спектор зажал ладонью пухлый рот.

– Тихо. Если ты позовешь на помощь. Если станешь отвечать на мои вопросы не тихим шепотом. Если не ответишь на мои вопросы. Я тебя убью. Понятно?

Мужчина кивнул. Спектор медленно убрал ладонь.

– Ты кто?

– Меня зовут… – он глотнул воздух, – Гастингс.

Спектор сверился с его бумажником.

– Пока все нормально. Что ты здесь делал?

Гастингс обвел комнату обезумевшим взглядом. Казалось, он пытается найти выход сквозь Спектора.

– Э… правительственные агенты велели нам высматривать всех подозрительных лиц. Я просто что-то почуял насчет вас.

– Меня это не радует… – он проверил имя на водительских правах, – Морис.

Гастингс вытер губы.

– Вы не тот, кем назвались. Не Берд. Вы туз.

Спектор кивнул.

– Знаешь, с твоими дедуктивными способностями и чутьем ты мог бы стать неплохим частным детективом.

Мужчина слабо улыбнулся, пытаясь выразить удовольствие от комплимента, несмотря на свой страх.

– Спасибо.

Спектор сделал паузу длиной в несколько секунд и добавил:

– Ненавижу частных сыщиков.

Ему чертовски нравилось происходящее. Он уже почти забыл про этого пердуна и вот заполучил его в свои руки.

– Боже! Пожалуйста, не убивайте меня! Я сделаю все, что скажете!

Гастингс трясся. Он снова утер рот.

– О, я тебя убивать не собираюсь. Если, конечно, ты дашь мне то, что мне требуется, – соврал Спектор, пытаясь придумать, где было бы лучше спрятать труп. – Начнем с простого вопроса. Где на этом этаже ближайший свободный номер?

– У нас все заполнены. Клянусь.

Спектор укоризненно щелкнул языком:

– Не дури мне голову. Я знаю, что на экстренные случаи всегда держат несколько свободных. Ты же знаешь, что я сделаю, если ты и дальше станешь мне врать? Я могу заставить тебя прогуляться по воздуху с десятого этажа до вестибюля. Падение займет всего несколько секунд. А вот грязи будет… Может, я просто поставлю тебя под душ и растворю. Уйдешь в канализацию. Ни шума, ни пыли.

– Не надо! – Гастингс судорожно стиснул руки. – Кажется, 1019 свободна. Только не убивайте меня. Простите, что я вам помешал. Я сделаю все, что вам нужно. Отправлю агентов Секретной службы по ложному следу. Правда!

Спектор вытащил из бумажника Гастингса карточку:

– Это ключ от всех замков?

Он секунду жевал губу, а потом ответил:

– Да.

Спектор придвинулся к Гастингсу и посмотрел ему в глаза.

– Ты мне сейчас не соврал?

– Нет! Клянусь жизнью!.. Это правда, даю слово.

– Ладно. Залезай в душ. – Спектор отодвинул занавеску. Шевелись.

Гастингс втиснул туда свое раскормленное тело.

– Но зачем?

Спектор снова поймал его взгляд – и на этот раз всерьез. Гастингс рухнул на кафель. Его тело задергалось, а потом замерло.

– Вот зачем. – Он медленно задернул занавеску. – Никто меня не трахает безнаказанно.

Место для трупа было не идеальным, но, как всегда, пришлось импровизировать.

Спектор в последний раз посмотрелся в зеркало. Теперь у него не только кривая улыбка, но и кривая челюсть. Может, когда все будет позади, он еще купит себе кривой домишко на Багамах. Но только когда с Хартманном будет покончено. Тогда можно будет подумать об отпуске.

13.00

– Идиот!

Гневно сверкая лиловыми глазами, Тахион шагал, держа в руке свой врачебный саквояж. Позади него репортеры в три ряда окружали Барнета, чей анализ, конечно же, не показал порчи от черного дождя Сатаны.

– Заткнись, – проворчал Джек, не выныривая из очередной «Кровавой Мэри».

Тахион развернулся, вернулся обратно и встал перед Джеком, выставив вперед острый подбородок.

– Возможно, ты сейчас подарил Барнету выдвижение. Ты это понимаешь?

– А я подумал, что это сделал ты! – Аморфный гнев Джека сосредоточился на Тахионе. – Я решил, что это ты, отправившийся трахать Флер и переметнувшийся к Джексону, как только ситуация ухудшилась.

Тахион покраснел.

– Единственное, что ты сейчас можешь сделать, это постараться перенастроить Калифорнию на Джексона.

Джек презрительно усмехнулся:

– Иди в задницу, придурок. Я хотя бы что-то делаю.

Тахион воззрился на него, с трудом проглотил какие-то возмущенные реплики и удалился.

Джек, оставшийся у стены зала, понял, что, как только Барнет закончит свою речь, на него набросятся корреспонденты. Он двинулся к бару, устроенному в дальней части зала, нашел пол-литровую фляжку с самым крепким ромом и отправил ее к себе в карман.

Он решил, что в наибольшей безопасности будет в зале съезда, где сможет спрятаться за остальными членами своей делегации.

14.00

Грег звонил из больничной палаты Эллен. Пока шло соединение, он гладил ее по голове, с улыбкой глядя на ее бледное осунувшееся лицо. Эллен попыталась ответно улыбнуться, но у нее не получилось. Она была прелестной и невероятно хрупкой, и при виде нее у него на глаза навернулись слезы.

«Боже! Мне так жаль, Эллен! Мне очень-очень жаль!»

Кто-то снял трубку, и он переместил центр своего внимания.

– Кэл? Это Хартманн.

– Сенатор. – Голос у Редкена был нервозным. Грег почувствовал, что собеседнику не хочется разговаривать. – Как дела?

«Жирный сукин сын! Будь мы там…» – взъярился Кукольник.

– Именно это я и хотел узнать. Я ожидал, что уже получу какие-то результаты, Кэл.

Это моментально заставило его собеседника ощетиниться. Грег очень ясно представил себе, как покраснело прыщавое лицо возмущенного Редкена. Сейчас тот потянется за шоколадным батончиком.

– Послушайте, сенатор, это не так просто. – До него донесся далекий звук рвущейся обертки. – Итог по вашему русскому такой: он мертв. Умер полтора года назад, поджарился до сухариков. С кем бы я ни говорил, все отвечают, что дело закрыто и никто из Министерства юстиции, ЦРУ или ФБР не имеет желания его открывать снова. Мне уже надоело слышать, что я псих, зануда или идиот.

Грег почувствовал, как его собственное терпение заканчивается. Редкен тянет резину и придумывает отговорки, а тем временем Тахион все еще здесь и по-прежнему подлизывается к Джексону.

Девон хмурится и сыплет проклятиями, и все политические рычаги уже использованы только для того, чтобы замедлить откат. Эллен вопросительно улыбнулась Грегу с кровати, сонная после укола успокоительного. Грег убрал волосы, упавшие ей на лоб, и пожал плечами, отвечая на ее немой вопрос. Глубоко вздохнув, он снова вернулся к разговору.

– У Видео есть эти чертовы картинки, Кэл. Я знаю, что она джокер, но изображения-то настоящие! Неужели не нашлось никого, кого они убедили бы хотя бы начать расследование? Ты не записал ее показания? А как насчет того репортера, который опознал Полякова здесь, в Атланте? Неужели ему никто не верит?

– Видео нигде не могут найти, сенатор. Вот в чем проблема. А предполагаемой встречи с репортером мало. Видео уже несколько дней никто не видел. А без нее… ну, я не знаю, насколько мне удастся вам помочь.

– Это меня не устраивает, – твердо заявил Грег. – Нисколько не устраивает.

Кэл вздохнул – почти нахально. Он что-то отправил себе в рот и принялся шумно жевать. Кукольник шевельнулся. «Когда мы вернемся в Вашингтон, он за это заплатит!» Грег резко оттолкнул свою способность в глубину.

– Извините, сенатор, – снова повторил Редкен, – на данный момент я сделал все, что мог. Мы продолжим поиски Видео. Я буду и дальше искать документы, но это было чертовски давно, а вы знаете, что даже по горячим следам разобраться в таком бывает непросто. Я снова надавлю на Питерса из Комитета по разведке и еще раз скажу ему, что его данные ненадежны. Если мне удастся еще что-то нарыть, то я обязательно заставлю нужных людей забегать. Но на это может уйти несколько дней.

Грег сорвался.

– У меня нет нескольких дней, Кэл! Может быть, у меня уже этого вечера нет!

На это ответа не последовало: только шипение междугородной связи и чавканье Редкена.

– Послушай, собери как можно скорее все, что сможешь, – сказал наконец Грег. – И не забудь: я запомню, насколько хорошо ты справишься!

Он бросил трубку.

– Серьезные проблемы? – спросила Эллен, протягивая Грегу руку.

Он ее взял. Он позволил Кукольнику лизать боль, просачивающуюся даже сквозь успокоительное. Казалось, это немного смягчает его собственное бессильное раздражение.

«Нам придется все сделать самим, Грег. Другого пути нет. Теперь, когда мы избавились от Гимли, это безопасно. Подумай».

Грег думал. И точно знал, что именно нужно сделать.

– Возможно, – сказал он в ответ на вопрос Эллен. – А может, и не настолько серьезные, как мне показалось. Есть другие способы решения этих проблем. Пора прибегнуть к ним.

– Мне жаль, что вы с доктором Тахионом поссорились, Грег. Он такой милый, но такой упрямый!

– Не тревожься об этом, милая, – откликнулся он. – Тахион – это временная проблема.

16.00

Он словно оказался на Меркурии. Кондиционированный воздух «Мариотта» бил ему в спину, когда он шагнул в двери. От уличной жары по его лицу моментально побежал пот. Тротуар был забит сторонниками Джексона, размахивавшими ярко-красными плакатами «ДЖЕССИ!». Прямо за ними стоял лимузин. Джексон схватил Тахиона за руку и высоко поднял их сцепленные руки. Тахион дернулся, переступая на цыпочках: преподобный был намного выше.

Под приветственные возгласы они направились к машине, улыбаясь и пожимая руки ринувшимся к ним зевакам. Джексон сжимал чужие ладони с отработанной непринужденностью. Тахион наблюдал за этим действом с завистью.

Экройд дожидался их у двери лимузина.

– Что теперь?

– Джесси хочет, чтобы мы поговорили с джокерами у «Омни», – объяснил Тахион. – Мы с ним вдвоем. Его позиция по вопросам дикой карты не менее решительная, чем у Хартманна. Если они только согласятся прислушаться… – Он протяжно вздохнул. – Джей, если у тебя есть какие-то дела, то тебе не обязательно ехать с нами.

Джей пожал плечами.

– А почему бы и не с вами, – сказал он. – Сейчас никаких других дел нет.

Когда машина тронулась, Тахион утешил себя мыслью о том, что в ней тоже работает кондиционер.

Телохранитель Джексона, туз по прозвищу Верная Стрела, неумолимо смотрел на него. Тах начал осознавать, насколько все безнадежно и глупо. Его не станут слушать. Без него у Джесси шансы были бы выше. Дрогнувшим от напряжения голосом он выпалил:

– Ничего не получится.

– Верьте, доктор, – отозвался Джексон.

Тахион был плотно зажат между Джеем Экройдом и преподобным. Он отчаянно переводил взгляд с одного на другого.

– Они теперь меня возненавидели.

Лимузин остановился, и Джексон всмотрелся в ряды безмолвных джокеров.

– Только некоторые из них. Вы ведь не переметнулись к Барнету. Я не настолько неприемлем, так ведь?

– Для меня – нет. – Тах пожал руку высокого натурала. – И вы сможете их убедить. Я уверен.

– Ну, так помогите мне немного.

– Сделаю все, что в моих силах.

Верная Стрела распахнул дверцу черного лимузина, и Джексон с Тахионом снова вышли на жару. Полиция заставила джокеров расступиться. В конце длинного коридора стоял грузовик с системой громкоговорителей. Жара была просто невероятная, она волнами отскакивала от тротуара. Тахион увидел, как восемь ног Арахны подогнулись и она со вздохом упала. Ее дочь-натуралка поспешно опустилась рядом с матерью на колени и принялась обмахивать потерявшую сознание женщину сложенной газетой.

– Как можно настолько их ненавидеть? – вопросил Тахион, горестно распахнув лиловые глаза. – Они такие несчастные – и такие отважные. Такие отважные!

В толпе их заметили. Неуверенность пробежала по ней, словно дрожь, а потом крупные джокеры начали проталкиваться вперед к полицейскому коридору, по которому между ними шел Джексон. Сжав зубы, Тахион вскинул голову и пошел следом. Он встретился взглядом с Жабром. Толстая шея джокера вздулась, планка на жабрах затрепетала. Он харкнул – и комок густой белой мокроты попал Тахиону в лицо. Такисианец отшатнулся, а потом рванулся вперед, протягивая руку и моля о понимании. Однако Жабр уже повернулся к Тахиону спиной.

Он стер с лица плевок, и они углубились в толпу. Впереди Тах слышал звучный голос Джесси, но смысл слов от него ускользал. Он обводил взглядом толпу, оценивая лица своих друзей, своих людей. Равнодушие, откровенная ненависть, сочувствие. На них упала тень. Черепаха. Однако Томми полетел дальше.

Огромная бледная фигура разорвала сцепленные руки двух полисменов. Даже каменная стена не остановила бы массивную тушу Клецки. Он остановился прямо перед хрупким инопланетянином.

– Доктор!

– Да, мой хороший? – Он не мог заставить себя называть этого джокера Клецкой.

– Они шкажали, что миш Шара предательница, а теперь говорят, што вы – тоже. Я не понимаю.

– Все очень непросто, дитя.

– Вы больше не любите шенатора?

Тах прикрыл глаза ладонью:

– Всех вас я люблю больше.

– Странно это проявляется! – взвыл кто-то в толпе.

– Предатель. Предатель! ПРЕДАТЕЛЬ!

Этот крик бил по Тахиону, и он зарылся лицом в ладони. Внезапно Джексон оказался рядом и крепко обнял его за плечи.

– Идемте. Вы справитесь. Мы пройдем через эту толпу. Мы заберемся на грузовик и будем говорить. Все будет хорошо.

– Нет, преподобный. Боюсь, что некоторых вещей уже никогда не исправить.

Однако Тахиону напомнили о долге, и, заставив себя улыбаться, он пошел через толпу. К нему протягивали совершенно невероятные вещи – клешни, щупальца, уродливые наросты, покрытые вонючими выделениями. Вид нормальной человеческой руки стал таким облегчением, что Тахион чуть ли не бегом ринулся ее пожимать.

Джокеры забили всю улицу, молчащие и отвратительные. Жара и свет буквально душили, стягивали грудь, словно удав, и постепенно сжимали ее. Маки это напомнило летний Гамбург. Ему ненавистно было все, что напоминало о доме. Он ненавидел жару и влажность и не слишком любил дневной свет. Но больше всего он ненавидел джокеров.

Тем не менее он был счастлив. Искупление пело у него в жилах, словно хорошая доза.

Человек решил дать ему еще один шанс. Он снова стал Маки-Ножом, разрезал толпу под свою песню, ставшую мантрой.

В этой массе монстров никто не казался заметным. Тем более Маки. Благодаря маленькому росту он почти ни с кем не соприкасался. От жуткой жары у него под курткой и стареющей футболкой по ребрам расползались щупальца пота, но в толпе его личная вонь терялась.

Удар, и…

– Эй ты, сукин сын! – Схватившая его рука была покрыта перьями. – Смотри, кого толкаешь! Ты кто такой?

– Я Маки-Нож, грязная тварь!

Ярость поднялась вместе с его членом. Он начал включать свою способность.

«Нет! Помни свою задачу!»

Он прорычал что-то невнятное и растворился, оставив чудище стоять, хватая рукой воздух. Полное обалдение, отразившееся на его ряшке, рассмешило Маки.

Став бестелесным, он прошел через ворошащийся клубок червей, притворяющихся людьми, и отыскал заводь, чтобы снова материализовать свое тощее тело. Джокеры не обратили на него внимания.

Началось скандирование – тихое и враждебное. Слова расплывались у него в сознании. Он и не пытался их понять. Джокерам сказать нечего. Эти животные даже не замечают, как он сквозь них проходит! Он – Маки Мессер, он гранитная тайна и смерть. Он непобедим.

Рядом с его объектом возвышался высокий негритос, собравшийся стать президентом: ну разве это не загнивающий капитализм, если таким людям позволяют занимать политический пост? Карл Маркс сказал, что чернокожий человек – это раб, а старина Карл знал, что говорит. Человек, ошивавшийся по другую сторону Таха, показался Маки немного знакомым. Наверное, кто-то из джокертаунских прихлебателей инопланетянина.

Тахион шел через толпу, пожимая руки или то, что было у этих тварей вместо рук. При мысли обо всех этих прикосновениях джокеров у Маки мурашки по коже побежали. Он делал круги, словно акула из его песни, вооруженная зубами.

«Ты должен быть очень осторожен, – сказал Человек. – Тахион читает мысли. Нельзя, чтобы он ощутил твои намерения».

Прекрасно. Он – Маки-Нож. Он умеет делать такое.

Будет очень легко бесплотно пройти через толпу, приблизиться сзади, включить руку – и вонзить ее прямо в гребаное инопланетное сердце этого драгоценнейшего доктора Тахиона. Пожалуй, даже слишком легко.

Он еще никогда не приканчивал инопланетян. И вообще никого, кто был бы по-настоящему значимым, таким знаменитым, как Тахион.

Ему захотелось встретиться с Тахионом взглядом. Ему захотелось, чтобы этот тщедушный подонок увидел, кто его убивает.

Джокеры рванулись вперед, увлекая его именно туда, где ему надо было оказаться.

Весь мир сжался до Тахиона и прикосновения.

День доходил до Джека небольшими внятными отрывками, перемежающимися шумом и бессмысленными перемещениями, словно кинопленка, нарезанная на кусочки и склеенная без всякого порядка. Делегаты сновали туда-сюда, распределение голосов менялось каждые полчаса.

Единственными двумя постоянными было то, что Хартманн терял голоса, а Барнет – набирал. Несмотря на заявления Хартманна и Девона, все решили, что выдвинутое Джеком обвинение против Барнета стало последней отчаянной попыткой сторонников Хартманна набрать потерянные очки.

– Эй, – в конце концов хмуро бросил Девон назойливым репортерам, – отстаньте вы от парня. Вчера ему кто-то остановил сердце: кто знает, сколько клеток мозга он при этом потерял?

«Вот спасибо, Чарльз! – подумал Джек. – Ты как всегда полон сострадания». Единственным лекарством стал очередной глоток спиртного.

Джим Райт, назначающий одно голосование за другим, выглядел так, словно у него сильнейшая печеночная недостаточность. В зале то и дело возникали потасовки. Оркестр играл любые мелодии, какие только приходили в его коллективную голову: многие совершенно не соответствовали происходящему. Планер, изображающий Звездный Свет, плюхнулся прямо перед Джеком, и он случайно наступил на него, пытаясь поднять. Он все равно попытался запустить смятую штуковину, но она развалилась, едва покинув его руку.

«Гребаный летающий джокер», – подумал он.

Когда Джек прикончил фляжку, к нему вернулась некая ясность мысли – и осознание всего ужаса свершившегося. «Ох, дерьмо! – подумал Джек. – Я допился до трезвости!»

Он решил, что у него всего один выход – достать еще бутылку. С трудом встав с места, он зашагал через царящий в зале хаос к ближайшему выходу. Уже у двери он заметил, как какая-то молодая женщина со значками Хартманна что-то серьезно обсуждает с высоким чернокожим мужчиной в очках с роговой оправой.

– Извини, Шила, – сказал мужчина в очках, – твой старик просто прелесть, и мне жаль его разочаровывать, но если я сейчас не начну голосовать за Джесси, меня в округе перестанут уважать.

Прямо перед залом шел какой-то митинг. Там стоял грузовик без бортов, и какой-то лимузин пытался проехать к нему сквозь толпу, отчаянно сигналя. Тут собралось столько джокеров, сколько Джек никогда в жизни не видел.

Он попытался протолкаться сквозь толпу, но она оказалась слишком плотной. Похоже, ехавшие в лимузине пришли к такому же выводу: его дверцы открылись, и пассажиры выбрались наружу. Это оказались Верная Стрела в его сером мундире, какой-то незнакомый Джеку щуплый человечек, Джесси Джексон и Тахион.

Отлично! Именно те, кого Джеку хотелось увидеть.

Толпа взревела. Репортеры расталкивали джокеров, стремясь найти удачный ракурс для съемки. Полиция и Секретная служба пытались расчистить путь в грузовику, не сбив никого с ног.

Кандидат и Тахион на ходу пожимали руки. Кто-то плюнул Тахиону в лицо. Верная Стрела ужаснулся – возможно, не самой слюне, а тому, что с тем же успехом это могла быть пуля.

Над головой промелькнула тень, и Джек посмотрел наверх. Черепаха бесшумно скользнул мимо. Кто-то большими серебряными буквами написал на его панцире «ХАРТМАНН!».

На секунду образовавшийся разрыв в толпе позволил Джеку увидеть скользящего через толпу урода. Тот паренек с руками-пилами был всего в пятнадцати шагах от него!

Адреналин ураганом пронесся по телу Джека.

– Нет! – заорал он и поплыл через толпу, энергично загребая руками и прокладывая себе дорогу, не обращая внимания на возмущенные крики.

Паренек в кожанке исчез. Джек вытянул шею, пытаясь его найти, – и внезапно тот снова появился: перегнувшись через руку кого-то из полисменов, он протягивал ладонь. Тахион заметил его и улыбнулся.

– Нет! – снова заорал Джек, но никто его не услышал.

Тахион принял протянутую руку.

Тахион взялся за эту руку с чувством облегчения и с силой ее сжал.

– Я Маки Мессер, – сказал он, включая максимальную резку.

Брызнули кровь и осколки кости: звук включенной пилы Джек запомнил даже слишком хорошо. Тахион завопил. Одновременно с ним вопль вырвался у сотни других людей. Может, Джек тоже закричал.

Джек рванулся вперед, но толпа подалась назад, так что он споткнулся и чуть было не упал. Вокруг него джокеры падали на землю. Серебряноглазый малыш-джокер уцепился за его ногу. С криком ярости Джек попытался стряхнуть с себя ребенка.

Паренек в кожанке повернулся к полисмену, и у Джека замерло сердце. Стоит парнишке перевести взгляд чуть дальше – и он увидит направляющегося к нему Джека. Однако урод Джека не заметил: он радостно улыбался полисмену, с аппетитом слизывая такисианскую кровь со своей нижней губы. Он отрезал полисмену руку у самого плеча.

Парнишка снова повернулся к Тахиону, вставая к Джеку спиной. Джек избавился от малыша-джокера и сжал руку в кулак. Если паренек собирается прикончить Таха, ему придется оставаться материальным, и Джек сможет ударить его с силой пушечного ядра.

Паренек в кожанке потянулся к Тахиону. Движение его руки было мягким, почти ласковым. Еще один шаг – и Джек сможет отправить голову горбуна в полет на двадцать кварталов.

Джек нанес удар – и уродец с хлопком исчез! Сила инерции закрутила Джека, взревевшего от ярости. Ноги его заскользили по крови Тахиона, но ему удалось не упасть.

– Кто это сделал? – возопил он.

Верная Стрела стоял рядом с пылающей стрелой в руке, словно статуя Зевса, готовящегося метнуть молнию. Какой-то агент Секретной службы сбил Джексона с ног и упал на него. Кругом вытащили пистолеты.

– Экройд, – ответил Верная Стрела. Пламя на кончиках его пальцев погасло.

Толпа стонала словно от боли. Люди с телекамерами метались вдоль полицейского оцепления, пытаясь лучше увидеть происходящее. Глаза нации жадно пожирали зрелище.

Заморгав, Тахион рухнул на тротуар. Полисмен вопил. Джек понял, что рана находится так высоко, что жгут наложить нельзя. Джек подошел к нему, поднял кулак и легонько ударил раненого в висок. Голова дернулась назад, словно боксерская груша, и полисмен потерял сознание.

Верная Стрела встал рядом с Джеком. Его потрясенное лицо было бледным. Он потянулся рукой к ране на плече полисмена. Жарко вспыхнуло пламя. Зашипела вскипающая кровь: он прижег рану. Вонь горящей плоти заструилась вверх, и из давних воспоминаний Джека пришли крики человека, погибающего в горящем танке под Кассино.

Если полисмен не умрет от шока в ближайшие пять минут, возможно, ему удастся спасти жизнь. Джек, чувствующий себя совершенно беспомощным, прошел за Верной Стрелой к Тахиону и поднял раненую руку. Лицо и волосы Тахиона были в крови. Под ногами Джека хрустело – ему не хотелось задумываться, на что он наступает.

Верная Стрела прижег рану Тахиона таким же экономным огненным импульсом, каким остановил кровь полисмену. Джек отвернулся, не желая слушать шипение крови и нюхать паленое мясо. Он потянулся за сигаретами. В нем бушевала ярость. Он добрался до паренька! Еще секунда – и он расколол бы головенку убийцы, словно яичную скорлупу.

Джесси Джексон поднимался на ноги. Судя по его недоумению, он ничего не успел увидеть. Агенты Секретной службы пытались по рациям вызвать «Скорую помощь».

– Экройд, – спросил Верная Стрела, выпрямляясь, – куда ты его отправил?

Экройдом оказался тот неприметный человечек, которого Джек заметил выходящим из лимузина с Тахом и Джексоном. Похоже, он пребывал в таком же шоке, как и все остальные.

– Ага, – сказал он. – О господи!

Его руки бродили по собственному телу так, словно он чувствовал зуд, но нужное место никак отыскать не мог.

– Ты? – взревел Джек. – Кто ты, к дьяволу, такой?

Экройд непонимающе воззрился на него.

– Джей Экройд, – пояснил Верная Стрела. – Частный сыщик. Его называют Щелкунчиком.

– Я уже добрался до этого ублюдка, – Джек в ярости потряс кулаком, расплющим пачку с сигаретами. – Я бы превратил его в желе! А, блин!

Он швырнул раздавленную пачку на землю и пинком отправил ее в толпу.

– Куда ты его отправил, Экройд?

– Щелкнул, – отозвался тот.

Верная Стрела сгреб его за лацканы пиджака и встряхнул:

– Куда ты отправил убийцу?

– А! – Экройд облизнул губы. – В Нью-Йорк. В тюрягу.

Верная Стрела отпустил детектива и удовлетворенно выпрямился.

– Отлично, – сказал он.

Джека так и подмывало запулить Экройдом подальше.

– Он проходит сквозь стены! – проорал он. – Он уже на свободе!

Довольная улыбка с лица Верной Стрелы моментально исчезла.

Вдали завыли сирены «Скорой помощи». Джек осмотрелся: двое раненых. Джексон стоит на коленях рядом с Тахионом, агенты Секретной службы держат пистолеты наготове, толпа потрясенно воет и скулит. И телекамеры все это фиксируют… Джек понял, что снова проиграл. Еще одна трагедия, которую он не смог предотвратить. У него все утекает сквозь пальцы.

И это не сыграет на руку никому, кроме Лео Барнета.

Он оказался в комнате в окружении ниггеров и решеток. На секунду Маки показалось, что он спит. Но тут он заметил, что его лицо и куртку облепили горячие кусочки инопланетного мяса, показавшиеся ему похожими на растопленный пластик.

Его правая рука была пуста. Левая работала как клинок, готовая снести доктору Тахиону голову с плеч. Но он уже не находился под ярким солнцем Атланты, и Тахиона рядом не было.

– Nein! – завопил он, перейдя на немецкий, и ударил себя ладонями по лбу. – Нет, нет, нет!

Он опять провалил дело. Это было немыслимо. И тем не менее он провалился. Чья-то рука стиснула ему плечо. Он повернулся, и при виде чернокожего гиганта с лысым черепом и золотым кольцом в ухе у него в желудке поднялась мощная волна тошноты.

– Эй, парень, – мягким голосом спросил великан, – ты как сюда попал?

Маки снова завопил, на этот раз не пытаясь произносить слова. Он позволил своим рукам действовать, и скоро вопили уже другие. А когда вопли смолкли, он пробежал прямо через решетку камеры по зеленым гулким коридорам, где воняло блевотиной и страхом, вниз по лестнице – и выскочил под серое небо Нью-Йорка.

Ему необходимо немедленно вернуться в Атланту! Восстановить себя в глазах своего господина, своего любимого.

17.00

Первым делом Грег пожал Джесси руку. При этом контакте Кукольник рванулся вперед, жадно вскрывая разум конкурента. Это оказался просто чудесный разум, глубоко ощущающий все происходящее. Такие он любил больше всего. Сейчас он был залит оранжево-красным – воспоминанием о чем-то очень болезненном и ужасном. Грег знал, что именно тот видел.

Джексон не сменил пиджака: он все еще был забрызган кровью Тахиона. Это зрелище смутило Грега, пробудив легкие сожаления, на которые Кукольник отозвался насмешкой.

– Преподобный, спасибо, что встретились со мной, не откладывая – особенно после столь ужасного дня. Как… как доктор Тахион?

– Цепляется за жизнь. Состояние критическое. Врачи говорят, что повреждения слишком велики, чтобы кисть можно было пришить обратно. – Длинное темное лицо Джексона была хмурым. – Ужасное событие, сенатор. Просто ужасное. Подобного холодного безумного насилия я не видел с момента убийства преподобного Кинга.

Кукольник внимательно наблюдал за эмоциями Джексона. Тут были ужас и страх, и отвращение – но ни одно из этих чувств не было обращено на Грега. А это показало ему, что Тахион ничего не рассказал про Кукольника.

Отлично. Тогда не имеет значения – пока, – что Маки свою работу не завершил.

Кукольник заметил только слабые охряные оттенки в чувствах Джексона по отношению к Грегу, и он без труда их подавил, закрасив уважением, которое Джексон испытывал в связи с теми позициями Грега, которые он разделял.

– Мне очень жаль это слышать, преподобный, – сказал он. – Присядьте, пожалуйста. Я велел моему помощнику связаться с вашими людьми и попросить прислать вам сюда смену одежды. Что-нибудь выпьете?

Джексон взмахом руки обозначил отказ и сел в кресло. Грег устроился на диване напротив него. Он свел пальцы рук, словно пытаясь решить, что сказать.

– Я сам не выбрал бы такой момент для этого разговора, – проговорил Грег наконец. – После такого дня. Но, возможно, сейчас момент самый подходящий. Нам нужно прекратить насилие. Нам нужно восстановить на съезде единство и начать работу по организации кампании против Буша.

– Я знаю, что вы хотите сказать, сенатор. Вам следует знать, что мои помощники хотят, чтобы я ответил «нет».

Казалось, что, несмотря на травмирующие события этого дня, Джексон чувствует себя спокойно и непринужденно. Он сидел положив ногу на ногу и обхватив крупными ладонями колено. Из-за темных пятен на пиджаке этот образ казался совершенно сюрреалистическим. Внешне он производил впечатление хладнокровности, собранности – почти равнодушия.

Кукольник знал, что все совсем не так. Внутренне мужчина внезапно оживился. Ему были видны ярко-синие вспышки, похожие на молнии.

– Они хотят, чтобы я отказался, потому что убеждены: с поддержкой доктора Тахиона наша Радужная коалиция одержит победу, – продолжил он. – Не половинчатую победу, сенатор, а полную.

– Нас с доктором Тахионом связывают почти двадцать лет дружбы, – заметил Грег. – Он – человек гордый и очень упрямый. На самом деле мы просто отбираем голоса друг у друга, позволяя Барнету побеждать. На самом деле если кандидатом в президенты не стану я, то им не станете и вы. Думаю, мы оба это понимаем, как бы нам ни хотелось думать иначе. Если победа не достанется мне, то кандидатом станет Лео Барнет. Сегодняшнее нападение на Тахиона только укрепило его позиции.

Кукольник ощутил раздражение Джексона. Ни для кого не было секретом, что два проповедника друг друга не любят. Джексон был идеалистом и представлял крайне левое направление партии, точно так же как Барнет – правое. Грег почувствовал, как Кукольник усиливает это раздражение, так что Джексон начал мрачно хмуриться.

– Преподобный, я не знаю, почему Тахион пошел к вам, – продолжил Грег. – Мои помощники хотели, чтобы я сделал заявление для прессы после того, как Тахион отказал мне в поддержке, но я им не разрешил, помня о двадцати годах дружбы. Тахи… Ну, красиво это не скажешь. В последние несколько дней у доктора завязались отношения с руководителем избирательной кампании Барнета, Флер ван Ренссэйлер. Не знаю, это она его соблазнила или он ее… наверное, это не важно. Но когда я заговорил с ним об этом, он взорвался. Сказал, что эти отношения – не мое дело. Я возразил, что еще как мое (что, по-моему, вполне понятно)… и не отступил. – С кислой миной Грег добавил: – Наверное, я сказал то, чего говорить не следовало. Наша ссора получилась бурной и горькой. Он ушел. А на следующий день я услышал, как он объявляет о прекращении своей поддержки.

Грег печально улыбнулся.

– Мне понятно, почему он обратился к вам, преподобный. У нас были разногласия, но, думаю, что человек, рассматривающий нашу историю и наши публичные заявления, сочтет, что мы очень близки. Мы оба выступаем против всяческих предубеждений и ненависти, нам обоим хотелось бы, чтобы все стороны объединились и дружно работали. Мы действовали совместно при обсуждении платформы. Я знаю, что наши идеалы одинаковы.

В голове у Джексона Кукольник что-то подталкивал и что-то подтягивал.

– Это прозвучало, как одна из ваших предвыборных речей, сенатор. – На его лице появилась слабая улыбка. – Эту риторику я уже слышал.

– Я знаю, что риторика ничего не стоит. А еще я знаю, что если вы проверите то, как я голосовал, посмотрите, что я делал в качестве председателя СКИВПТ, как я реагировал на законодательство, связанное с джокерами или гражданскими правами, то вы убедитесь, что мы достаточно близки. Думаю, мы могли бы отлично сработаться.

– И это подводит нас к вопросу, который вы пока мне не задали, сенатор.

«Он очень заинтересован даже без моего вмешательства. Чувствуешь? Ощущаешь?»

– Вы знаете, что я предлагаю, – проговорил Грег не как вопрос, а как констатацию факта.

– Вы предлагаете мне стать вице-президентом, – отозвался Джексон, кивая. – Вы говорите: «Преподобный Джексон, почему бы вам не сказать вашим сторонникам, чтобы они голосовали за пару Хартманн – Джексон». Объединив моих сторонников и ваших, мы могли бы получить номинацию.

– С вашим голосом, вашей силой, вашими возможностями мы… – Грег помолчал и, подчеркивая это слово, продолжил: – МЫ победим не только на этом съезде, но и на президентских выборах.

Желание было яркой-яркой синевой. Однако под ней лежали пятна сомнений. Кукольник отскребал темные участки, отправлял их в небытие. Джесси поджал губы.

– Я мог бы сделать вам такое же предложение, сенатор, – начал было он, но Кукольник не унимался, продолжая обрабатывать его разум.

Голос Джесси прервался. Он кивнул.

Он протянул руку.

– Хорошо, сенатор, – сказал он, обмениваясь с Грегом рукопожатием. – Вы правы. Пора создать мост, по которому можно будет пройти. Пора начинать объединение.

Кукольник торжествующе закричал. Грег беспомощно рассмеялся.

Дело сделано. На этот раз все получится. Еще немного маневров – и он будет у цели.

Крепкий ром взорвался у Джека в желудке долгожданным пламенем. Он сделал еще пару глотков, а потом закрыл фляжку и сунул ее в карман. Он купил ее после того, как Тахиона увезли в больницу и Секретная служба от него отстала.

У него на манжетах и ботинках по-прежнему осталась кровь. Он пытался не думать о том, как она туда попала, – и надеялся, что ром ему в этом поможет.

Он шагнул к одной из задних дверей «Омни» и мысленно чертыхнулся. Там оказался тот громила-охранник со сломанным носом, Конналли. Конналли качал головой, отказываясь впустить седовласого мужчину, размахивавшего перед его носом своим пропуском. Джек мог дословно пересказать разговор, который сейчас шел между Конналли и делегатом.

– Извините, сюда никто не входит.

– Но я же только что прошел в эту дверь! Вы меня видели.

– Сюда никто не входит.

– Послушайте, я просто захожу за моей дочерью, она делегат. У меня же есть пропуск.

Услышав голос мужчины, Джек почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он остановился примерно в десяти шагах позади говорившего и уставился в седой затылок. Где он уже это слышал?

– Ну… – медленно проговорил Конналли, – …наверное, это не так уж важно. Хотя сюда никто входить не должен.

– Все будет нормально, – заверил мужчина.

Качая головой, словно недоумевая, почему так поступает, Конналли потянулся к поясу, извлек связку ключей и открыл дверь.

Джек изумился.

– Спасибо, полисмен. Вы очень добры.

Мужчина прошел в дверь.

Джек двинулся вперед. Что-то было не так.

– Извините, – сказал он.

Конналли гневно сверкнул глазами:

– Ты чего это творишь, ж…?

Джек заставил себя улыбнуться.

– Я делегат.

Конналли закрыл дверь и запер ее.

– Через эту дверь никто не проходит. Так меня инструктировали.

Джек посмотрел сквозь стеклянную дверь на удаляющуюся фигуру седовласого.

– Ты только что его пропустил, – сказал он.

Конналли пожал плечами.

– Ну и что?

– Он даже не делегат! А я – делегат!

Конналли посмотрел на него.

– Он не ж… А ты – ж…а.

Глядя сквозь стеклянную дверь, Джек увидел, как седовласый оглянулся – бросил беглый взгляд через плечо, подняв руку, чтобы дружески помахать Конналли. При виде Джека бородатое лицо мужчины окаменело. Он уронил руку и пошел дальше.

Джек насторожился. Он недавно видел это лицо на обложке журнала «Тайм», после того как актер по имени Джош Дэвидсон сыграл короля Лира в театре на открытом воздухе в Центральном парке.

И, что гораздо важнее, он уже видел такое выражение лица.

Он вспомнил, как несколько докеров плясали на столе и пели «Ром и Кока-кола».

«Извини, Шила, – вспомнил он слова очкастого, – твой старик – просто прелесть».

Джек подумал снова, что узнал взгляд Дэвидсона. Он уже один раз его видел, в пятидесятом, когда вышел из зала заседаний комитета, где давал показания перед КРААД, и прошел мимо ожидающих допроса Эрла, Дэвида, Блайз и мистера Холмса – прошел мимо, не сказав ни слова. Внезапно Джек бросился бежать: мимо изумленного Конналли к одной из дверей, которой сможет воспользоваться.

Джек понял, что Джош Дэвидсон – тайный туз.

На бегу у Джека из кармана выскользнула фляжка, разлетевшаяся на бетоне мелкими осколками. Он не снизил скорости.

Общественность считала, что из Четырех Тузов в живых остался один только Джек. Однако никто не мог утверждать этого с уверенностью, поскольку еще один из той четверки исчез.

Отсидев три года на острове Алкатрас за неуважение к конгрессу, Дэвид Герштейн вышел в 1953-м. Год спустя конгресс принял Акт о специальном призыве, и Герштейн получил повестку. На призывный пункт он не явился. С тех пор его больше не видели. Ходили слухи о том, что он умер, был зверски убит, сбежал в Москву, изменил имя и переехал в Израиль…

Не было ни единого упоминания о том, что он сделал косметическую операцию, немного накачал мышцы, прибавил в весе, отрастил бороду, поставил голос и стал актером на Бродвее.

«Твой старик – просто прелесть». Естественно. Стоит начать действовать феромонам – и к Дэвиду Герштейну невозможно питать антипатию. С ним невозможно не согласиться. Никто не в состоянии не сделать того, чего он от них хочет.

Джек помахал своим пропуском перед человеком, дежурившим у двери, и ворвался в центр. Он пробежал через довольно плотную толпу в ту сторону, куда направился Дэвидсон, не обращая внимания на изумленные взгляды делегатов съезда. Благодаря своему росту он увидел, что Дэвидсон идет к подземному переходу, ведущему к залу. Он двинулся следом, поймал Дэвидсона за руку и сказал:

– Эй!

Дэвидсон развернулся и сбросил руку Джека. Его глаза напоминали осколки обсидиана.

– Я бы предпочел с вами не разговаривать, мистер Браун.

Джек начал было пятиться, чувствуя, как вся кровь отливает от его лица. Однако он овладел собой и снова шагнул вперед.

– Я хочу с тобой поговорить, Герштейн, – сказал он. – Мы ведь не общались почти сорок лет.

Герштейн отшатнулся и схватился за сердце. Джека охватил ужас: неужели он устроил старику инфаркт? Он поднял руки, собираясь не дать Герштейну упасть, однако тот холодно оттолкнул руки Джека и потом полуотвернулся и привалился к стене.

– «Если теперь, – пробормотал он, – так, значит, не потом. Если не потом, так, значит, теперь; если не теперь, то все равно когда-нибудь».

– «Готовность – это все»[4], – сказал Джек, завершая цитату.

В школе он играл Лаэрта.

Герштейн пристально посмотрел на Джека.

– Столько лет – и меня обнаружил именно ты! В этом есть нечто правильное.

– Как скажешь.

– А почему мы вообще разговариваем? Если ты не собираешься меня разоблачить.

Джек протяжно вздохнул.

– Я никого не разоблачаю, Дэвид, – сказал он.

Лицо актера выражало презрения:

– Интересный поступок вне характера.

– А ты специалист по характерам.

– А еще я специалист по тюрьме. Отсидел там три года.

– Это не я отправил тебя в тюрьму, Дэвид, – возразил Джек. – Тебя увезли еще до того, как я начал давать показания.

– Еще одно интересное уточнение. – Дэвидсон пожал плечами. – Однако если это успокаивает твою совесть…

Джеку слезы обожгли глаза. Он привалился к стене. Здесь не работало то объяснение, которое он использовал в разговоре с Хирамом. Герштейн там был. Он не сломался – и именно за это его отправили в тюрьму.

А то, что произошло с Блайз, было гораздо хуже. Казалось, Герштейн подслушал эту мысль.

– Как только я вышел из тюрьмы, я навестил Блайз. В ноябре пятьдесят третьего. Я уговорил санитаров меня пропустить. Я даже прошел в ее камеру. Я сказал ей, что все будет хорошо. Я сказал ей, что она здорова. Это была неправда. Через три недели она умерла.

– Мне очень жаль, – сказал Джек.

– Жаль! – Казалось, Герштейн пробует это слово на вкус, катая по языку. – Так легко говорится – и так мало меняет. Мы можем «трудиться, чтоб в веках свой оставить след на диких, зыбких времени песках»[5]. Он встретился взглядом с Джеком. – Подул ветер, Джек, и развеял наши следы. – Он устремил на Джека долгий пристальный взгляд, из которого исчезли все эмоции. – Оставь меня в покое, Джек. Я не хочу больше с тобой встречаться.

Дэвид Герштейн повернулся и ушел. Джек медленно сполз по стене. Его тело сотрясалось от ужаса и раскаяния. Ему понадобилось не меньше пяти минут, чтобы взять себя в руки. Когда он выпрямился, у него на рубашке оказались громадные пятна пота.

Делегаты, проходившие по переходу, смотрели на него с жалостью или отвращением, решив, что он пьян. Они ошибались. Он был трезв – абсолютно трезв. Он был так перепуган, что это выжгло из него все следы алкоголя.

Джек вошел в зал как раз в ту минуту, когда Джим Райт объявил последний подсчет голосов. Результат Хартманна был ниже плинтуса.

19.00

Коридоры отеля были пусты. Большинство присутствовало на главном событии в зале съезда. Спектор вошел в кафетерий с бутылкой виски под мышкой. Он проспал почти весь день, и теперь ему необходимо было поесть. Рестораны «Мариотта» не обсуждались: после драки с Золотым Мальчиком его наверняка искали. Однако он ослабел от голода – и с этим надо было что-то делать.

Он прошел по стойкам со всякими перекусами и сувенирами, выбрав пару шоколадных батончиков, банку кешью и несколько колбасок к пиву. Молодой негр стоял за кассой, устремив взгляд на черно-белый экран маленького телевизора. Спектор вывалил свои покупки на прилавок и достал купюру.

– Сейчас, мистер, – сказал продавец. – После рекламы обещали показать, как у Тахиона взрывается рука. В прямом эфире я это пропустил. Черт, вот ведь была картинка! А вы видели?

– У Тахиона взорвалась рука? О чем ты, к дьяволу?

– Вы что, целый день в бассейне просидели? – продавец изумленно покачал головой. – Какой-то маленький уродец пожал доктору руку – и начисто ее отчекрыжил. Говорят… Минуточку! Вот оно!

Он развернул телевизор так, чтобы Спектору тоже было видно.

Видео показывали в замедлении. Тахион обрабатывал толпу, пожимая руки.

– И кто его? – спросил Спектор.

– Какой-то маленький горбун. Видите: вот он.

Спектор открыл рот. Беззвучно закрыл его. Это оказался тот самый щуплый хам, который летел с ним одним рейсом. Горбун отхватил Тахиону кисть, и кровь брызнула во все стороны. Оператора толкнула рванувшаяся в панике толпа, и на этом видеосъемка закончилось.

– Он еще жив?

Спектор давно мечтал, чтобы Тахион помер, однако внезапно обнаружил, что надеется на лучшее. В конце концов, ведь он собирался сам когда-нибудь убить Тахиона… попозже.

– Пока – да. – Кассир выключил телевизор и выбил Спектору чек. – Наверное, он крепче, чем кажется на первый взгляд. – Он сложил покупки Спектора в пакет и вручил его вместе со сдачей. – Дьяволу руку жать не след, мистер.

Спектор с улыбкой подумал, что этот совет немного запоздал. Отправив сдачу в карман, он направился обратно в номер.

– Эй, Джек!

– Ну, что еще?

– Приказ от Девона.

– Угу, – без всякого энтузиазма откликнулся Джек.

Он прятался от репортеров среди своих сохранивших верность делегатов. Изменники – почти треть от общего числа – отправились совещаться со своими новыми руководителями.

– После перерыва, – сообщил Родригес, – лагерь Джексона потребует приостановить действие правил съезда, чтобы Джесси мог выступить. Нам полагается голосовать «за».

Джек с изумлением воззрился на Родригеса.

– Нельзя позволить делегатам выступать. Черт, они же…

– Говорят, Джексон собрался выйти из гонки. – Родригес усмехнулся и многозначительно постучал себя по кончику носа. – Я что-то чую, Джек. Готов спорить, что Джексон договорился с боссом. Готов спорить, что он станет вице-президентом.

Джек обдумывал услышанное. Он не занимался руководством делегацией с того момента, как в четверг вышел на галерею. Калифорнией управлял Родригес, и он же голосовал от имени Джека за Хартманна. Ему стоит довериться чутью Родригеса.

Что до пары Хартманн – Джексон, так почему бы и нет? Точно так же в тридцать втором договорились Рузвельт и Гарнер, когда демократический съезд зашел в тупик.

– Наши голоса и голоса Джесси, – сказал он, – их хватит?

– Нет. Сторонники Джесси сейчас обрабатывают Дукакиса.

– Барнет что-то почует.

«Или Флер, – подумал он. – У Флер нюх поострее».

Джеку вдруг подумалось, что тайным тузом могла быть Флер, а не Барнет. Ему стало любопытно, была ли Флер в армии.

– После этого утра, – Родригес постарался выражаться тактично, – к ним не пробьешься. Кто-то связывался с Флер-как-ее-там. Она отвечает «нет». Даже говорить об этом не желает.

Джек поднялся на ноги, хмуро глядя на массивную сцену, похожую на нос боевого корабля. Джим Райт призвал делегатов к порядку и объявил, что начинается еще одно голосование. Чертов опрос будет длиться бесконечно: руководители потеряли всякое управление делегатами, так что их придется опрашивать по одному. Предложение временно отменить правила съезда будет выдвинуто после того, как объявят результат голосования. И тогда голосовать будут уже по нему… О боже! Сколько еще это продлится?

– Блин! Блин!

Родригес кричал в мобильник. Оборвав связь, он посмотрел на Джека.

– Дукакис согласен поддержать это предложение. Ему терять нечего, а так у него появится надежда перехватить часть делегатов Джексона. Но правила без Барнета изменить нельзя. Нам нужны три четверти голосов.

– Погано, старик.

– Если финт Джексона не пройдет, Барнет вырвется вперед. – Родригес вздохнул. – Ладно. Вот что хочет Девон. Мы начинаем распространять слух, что Джексон выходит, что он просто хочет обратиться к съезду и высказать пожелания от лица своих избирателей. С его отдельными делегатами уже не работают. Надо надеяться, сторонники Барнета не обратят внимания, когда он скажет им голосовать против.

– Надо надеяться…

Родригес пожал плечами.

– Ну, так весь этот план построен на надеждах.

Джек почувствовал, как его руки сами сжались в кулаки. Должен существовать какой-то способ все исправить, устранить весь ущерб, который причинили тузы-убийцы… черт, и который причинил сам Джек.

Он вспомнил, как те докеры плясали на барной стойке. «Дэвид Герштейн!» – внезапно осенило его. Надо вытащить Герштейна на сцену. Пусть он повлияет на всех делегатов, заставив их единодушно выдвинуть Хартманна.

Нет. Это глупость. Все заметят. Люди, наблюдающие за съездом по телевизору, начнут удивляться, почему они не разделяют энтузиазма тех, кто сидит в зале. Да и кондиционеры унесут феромоны Герштейна.

У Герштейна ювелирная способность: ее следует применять тонко. Он способен воздействовать одновременно всего на нескольких человек.

Джек подумал, что тогда это должно быть несколько очень важных людей. Например, руководитель избирательной кампании Барнета.

Джек представил себе Флер, танцующую на столе, бросающую предметы своего туалета во внутренний дворик «Омни…», рассказывающую Барнету по телефону, насколько Тахион хорош в постели… Секунду Джек наслаждался своей фантазией, но она моментально рассыпалась.

Дэвид Герштейн его ненавидит. Разве можно строить какие-то планы с участием этого человека?

Нет, к чертям все это! Герштейн ведь хочет, чтобы Хартманна выдвинули, так? В конце концов, Джек может использовать шантаж. Он может пригрозить, что обо всем расскажет.

Он вспомнил, как плакал в переходе, – и ему стало тошно.

Джим Райт огласил результат делегации от Алабамы. Все за Барнета. Это решило дело. Джек зашагал от Калифорнии к Нью-Йорку, двигаясь вдоль массивной сцены. Герштейн сидел в стороне, глядя, как его дочь обращается к нью-йоркской делегации. Вид у него был одновременно грустный и гордый. Джек шлепнул Герштейна по плечу, пригвоздив к месту.

Взгляд актера был скрытным, настороженным, недружелюбным.

– Мне казалось, что мы договорились. Ты меня не трогаешь. Я не трогаю тебя.

Джек быстро сказал:

– Послушай, это важно. Скоро выдвинут предложение о том, чтобы приостановить действие правил съезда и дать слово Джексону. Он намерен снять свою кандидатуру и поддержать нашу.

– Грегу Хартманну повезло. – Он хмуро добавил: – И какое это имеет ко мне отношение?

– Голосование должно быть чуть ли не единогласным. У Барнета достаточно голосов, чтобы нам помешать. Я подумал, что мы могли бы поговорить с Флер ван Ренссэйлер и заставить ее изменить позицию.

– «МЫ»? – Это было сказано так подчеркнуто, что Джеку захотелось провалиться сквозь землю. – Это твой план? Или ты рассказал про меня Хартманну?

Джек качнул головой, пытаясь не ежиться.

– Никто не знает, кроме меня. Я ничего не скажу, но ты должен мне помочь.

Герштейн устало потер себе лоб.

– И ты хочешь, чтобы я уговорил пропустить меня в штаб-квартиру Барнета и заставил всех изменить свое мнение? – Казалось, он разговаривает сам с собой. – Какой сейчас, по-твоему, год? Сорок седьмой? Это не работало даже тогда и тем более не сработает сейчас.

Он был прав. Это было настолько очевидно! Как Джек мог быть настолько тупым?

Джек поймал себя на том, что готов пожать плечами и уйти. Феромоны Герштейна уже заставляли Джека согласиться с ним. То есть как «это не работало тогда»?

Дэвид уговорил Франко отречься от власти. И тем не менее, когда он заговорил, то не верил в свои слова даже сам.

– Если мы этого не сделаем, Барнет победит. И все окажется напрасным. – У Джека по лицу струился пот. Ему казалось, что сердце у него вот-вот разорвется. – Нам надо переубедить всего одного человека. Флер.

Дэвидсон отвел взгляд и задумался. Джек отчаянно глотнул воздуха, пытаясь унять дрожь в руках и ногах.

– Я устроил свою жизнь, – проговорил Дэвидсон. – У меня семья. Я не могу ими рисковать. Моя поддельная личность не выдержит тщательной проверки. – Он посмотрел на Джека. – Я старик. Я больше такими вещами не занимаюсь. Возможно, их вообще никогда не следовало делать.

Джек глубоко изумился. «Он хочет, чтобы я его понял!» – подумал он.

– Ты и сейчас это делаешь, – возразил Джек. – Тебя здесь не было бы, если бы ты не пытался влиять на людей.

– Джек, ты все еще не понял, да? Я не могу не влиять на людей. Я не в состоянии отключать свою способность. Именно поэтому я не делегат. Именно поэтому я держусь в стороне. Какое право я имею подменять мнение какого-то человека своим собственным? Разве мое мнение обязательно вернее его собственного?

Герштейн покачал головой.

Джек боролся с нестерпимым желанием просто согласиться с Герштейном и уйти.

– Наши мнения, – сказал он, с трудом выдавливая из себя слово за словом, – несравненно лучше бреда того человека, который нам угрожает. Твоя дочь… – Он указал на нее и вспомнил ее имя – Шила, – Шила заражена дикой картой. У тебя ведь полный набор, обе хромосомы. И даже если бы у твоей жены не было вируса, ты все равно не смог бы не сделать Шилу носителем. А если она выйдет замуж за человека, который тоже несет вирус, их дети могут получить дикую карту.

Герштейн ничего не сказал. Его взгляд скользнул к дочери, стоящей среди делегатов. Шила встревоженно смотрела на них. Значит, ей известна подлинная личность отца и она догадалась, что Джек тоже об этом знает.

– Знаешь, что с ними станет, если президентом окажется Барнет? – не отступал Джек. – Их отправят в славную больницу где-нибудь в глубинке, в больницу за колючей проволокой. И внуков у тебя не будет. Барнет об этом позаботится.

Герштейн повернулся к Джеку. Вся его ледяная холодность вернулась обратно.

– Изволь больше не упоминать о моей дочери. Не смей использовать со мной этот довод. Тебе наплевать и на них, и на меня.

Герштейн замолчал. Снова посмотрел на дочь и тихо проговорил:

– Мы видели все лучшее, что было в наше время: махинации, бессмысленность, предательство и зловредные беды мятежно преследуют нас до самой могилы. – Он посмотрел на Джека. – Этот аргумент был нечестным. Но он меня убедил: я сделаю что смогу. – Он немного поколебался. – Я немного удивлен. Я думал, что ты будешь угрожать мне разоблачением. Рад видеть, что я ошибся.

Джек подумал, что этот вариант всегда остается ему доступен, однако не стал говорить об этом вслух. Он был не против того, чтобы раз в кои-то веки получить репутацию порядочного человека.

Идти от зала заседаний до гостиницы было всего минуту, но потом Джек и Герштейн почти десять минут не могли дождаться лифта до штаб-квартиры Барнета. Кругом было много участников предвыборной кампании и масса пристальных взглядов. Игнорируя их, Джек продолжал размышлять.

Благодаря своим бейджикам они могли попасть в отель и, возможно, даже смогут пробиться в командный пункт. Основная охрана сосредоточена вокруг кандидата, а номер Барнета расположен на другом этаже. Задача Джека – задержаться в командном пункте достаточно долго, чтобы добраться до Флер и позволить феромонам Герштейна сделать свое дело.

Упомянутый Герштейном шантаж подал Джеку идею.

Пока они ждали лифт, Джек запасся бумагой и конвертом с логотипом отеля и набросал записку, а потом сложил ее и надписал имя Флер ван Ренссэйлер.

В записке говорилось: «Мне нужны пять минут вашего внимания. Если я их не получу, то все (и преподобный Барнет) узнают, что вы плотски согрешили с Тахионом.

Он подумал, не подписаться ли «Ваш брат во Христе Джек Браун», но решил, что это будет немного чересчур.

Двери лифта открылись, и Джек шагнул внутрь, чертовски удивив двух сторонников Барнета из разряда хрупких старушек с подкрашенной синькой сединой. Джек вежливо улыбнулся и нажал кнопку этажа, на котором располагалась штаб-квартира Барнета.

Ожидавшие лифта люди откровенно изумились, когда Джек из него вышел, но никто не остановил его, когда он направился к командному пункту. Он вошел в дверь, миновал молодую женщину за множеством телефонных аппаратов – и нигде не увидел Флер. Он широко улыбнулся ближайшей служащей.

– А где главная начальница? – спросил он.

Девица выпучила глаза. Ей было лет семнадцать: еще по-детски хорошенькая блондиночка. Звали ее, судя по бейджику, Беверли.

– Я, – пролепетала она. – Вы же…

Герштейн наклонился к ней и сказал:

– Давайте. Ему сказать можно.

Он успокаивающе улыбнулся.

– А…

Лицо Герштейна было добрым.

– Все в порядке, Беверли, – сказал он. – Мистер Браун здесь по делу, а я просто с ним за компанию.

Беверли указала карандашом:

– Кажется, мисс ван Ренссэйлер у себя в кабинете, – сказала она. – Это через две двери, номер 718.

– Спасибо.

В комнате поднимался тревожный гул. Люди возмущенно смотрели на Джека и набирали какие-то номера. Он одарил всех успокаивающей улыбкой, помахал рукой и вышел. Герштейн от него не отставал.

– Надеюсь, комната небольшая, – заметил Герштейн. – Ты даже не представляешь себе, как появление кондиционеров отразилось на моих способностях.

Пока Джек шел к 718-й комнате, из дверей высовывались чьи-то головы. Он постучал в дверь с номером 718. Ему было слышно, что внутри работает телевизор и звонит телефон. Звонок оборвался, и он услышал, что к двери кто-то идет. Створка открылась.

Там оказался седовласый мужчина. Его глаза сначала изумленно округлились, а потом гневно сузились. Он покраснел.

– Да, – сказала в трубку Флер, – кажется, пришел. Спасибо, Вероника.

– Вас здесь не ждут, – заявил седовласый.

– Мне бы хотелось видеть мисс ван Ренссэйлер, – ответил Джек.

Мужчина попытался захлопнуть дверь, но Джек легко ее удержал.

– Пожалуйста, – добавил он.

Дверь резко распахнулась. Флер устремила на Джека взгляд поверх квадратных стекол очков для чтения. Губы ее были сурово сжаты. Позади нее еще двое мужчин стояли в довольно неловких позах. У стены бубнили телевизоры, включенные на разные телеканалы.

– По-моему, нам не о чем говорить, мистер Браун, – сказала она.

– Есть о чем, – возразил Джек. – Для начала я хотел бы извиниться.

– Хорошо, вы это сделали, – ответила Флер и начала закрывать дверь.

– Мне хотелось бы немного поговорить с вами.

– Я занята. Можете написать просьбу о встрече после съезда.

Дверь закрылась на несколько сантиметров, но Джек снова ее удержал. Он достал из кармана конверт.

– Ладно, – сказал он, – вот моя просьба о встрече. Мне бы хотелось, чтобы вы прочли ее прямо сейчас.

Он бросил конверт в комнату и позволил Флер закрыть дверь. По коридору в их сторону двигались двое охранников, несомненно, вызванные дамами, сидевшими на телефонах. При виде человека, сбрасывавшего русские танки со склонов корейских гор, лица их потеряли решимость.

– Э-э… – произнес ближайший.

Джек широко им улыбнулся.

– Никаких проблем. Я уйду, как только мисс ван Ренссэйлер назначит мне встречу.

Они переглянулись и решили подождать.

– Нам сказали, что здесь проблема, – сказал один из них.

– Проблема? Никаких проблем!

Почему-то охранников это не успокоило.

Дверь открылась.

– Пять минут, – сказал Флер. – И это все. – Она обратилась к мужчинам, находившимся с ней в номере. – Преподобный Пикенз, мистер Смарт, мистер Джонсон, надеюсь, вы меня извините. Возник один вопрос.

Мужчины вышли из номера мимо Джека, который ощутил, что они испытывают смесь настороженности и облегчения. Джек прошел в номер в сопровождении Герштейна.

– Кто этот человек? – спросила Флер. – Я не соглашалась с ним встречаться.

– Джош Дэвидсон, мадам.

Герштейн отвесил ей низкий театральный поклон.

– Он старый друг семьи. Он со мной.

– Он может подождать за дверью.

– Мадам, я не буду вмешиваться в ваши дела, – проговорил Герштейн. – Но такому старику, как я, тяжело ждать в продуваемых холодных коридорах. Я не помешаю. «Разве у меня не слезятся глаза? Не сухие ладони? Не желтое лицо? Не седая борода? Не опавшие икры и не разбухший живот»?[6] Я жалкое существо. Прошу, не презирайте меня и не изгоняйте!

Флер посмотрела на него, и ее губы раздвинулись в неохотной улыбке.

– Может, это и неразумно, – сказала она, – но можете остаться.

К счастью, она не стала прислушиваться к голосу разума.

21.00

Предложение относительно выступления Джексона было выдвинуто – и принято подавляющим большинством голосов. Прощаясь, Герштейн поцеловал Флер руку, и они с Джеком направились к лифтам.

– Возможно, мы сейчас определили президента, – сказал Джек.

Он чувствовал приятное опьянение, словно от шампанского.

Герштейн молча шел дальше.

– Эй! Мы ведь победили!

– «Сожаления былого не вернут, – проговорил Герштейн. – Что свершено, то свершено»[7]. – Он посмотрел на Джека. – И между нами все кончено. Никогда больше не заговаривай со мной, Джек, никогда не приближайся ко мне или моим близким. Я тебя предупреждаю.

У Джека похолодела кровь.

– Как скажешь, – отозвался он и позволил Герштейну войти в первый пришедший лифт одному.

С полагающейся в данной ситуации искусственной улыбкой на лице Сара ждала, чтобы он сошел с движущейся дорожки с новой дорожной сумкой, повешенной на плечо полуспортивного костюма. Повиснув у него на шее, она обняла его с жаром, который оказался неожиданным для нее самой.

– Дядя Джордж! – взвизгнула она. – До чего я рада тебя видеть!

Поляков обнял ее и потрепал по плечу.

– Не надо так верещать, дитя мое. В моем возрасте барабанные перепонки становятся хрупкими. Почему ты не встретила меня у выхода?

Он взял ее за локоть и вывел в поток людей, стремившихся к эскалаторам, доставлявшим пассажиров к каруселям для багажа.

– В залы ожидания пускают только пассажиров с билетами. Ты уверен, что тебе не опасно настолько открыто появляться?

Улыбаясь и изображая радостную болтовню с немолодым родственником, которого только что встретила, она кивком указала на пункт контроля, где пассажиры вереницей проходили через рамку металлоискателя, словно коровы, идущие на бойню. Двое молодых людей стояли чуть в стороне, стараясь рассматривать толпу со всей незаметностью, на какую только способны столь массивные персоны. На них были темные костюмы с туго натянутым слева пиджаком. Из уха каждого шел тонкий проводок телесного цвета.

Он улыбнулся.

– Они высматривают опасных русских шпионов, пытающихся выбраться из Атланты, а не вернуться обратно.

– Но аэропорт…

– Я мог сесть на автобус, конечно, поскольку приятель нашего милого доктора перенес меня к управлению порта в Нью-Йорке. – При упоминании доктора Тахиона лицо Сары на мгновение дернулось, словно она наступила на кнопку. – Но это было бы слишком долго, да и за автовокзалами наверняка тоже наблюдают. К тому же я ненавижу автобусы.

Они уже встали на эскалатор.

– Ты слышал о том, что случилось? – спросила Сара.

– Это показали все телевизоры, которыми утыканы залы ожидания в Ла-Гуардиа. До чего одиноко живется вам, капиталистам, раз вы направляете огромные производственные мощности на то, чтобы полностью окружить себя искусственным обществом. Туз-убийца, покушавшийся на жизнь возможного кандидата в президенты, особенно Джексона – столь неоднозначного и принадлежащего к этническому меньшинству, – стал настоящей сенсацией.

Конечно, именно в таком свете это рассматривали полиция и средства массовой информации: горбатый парнишка в кожаной куртке пытался убить Джексона, а доктор Тахион просто оказался у него на пути.

– Как дела у Тахиона? – спросил русский.

Она слегка споткнулась при сходе с эскалатора. Та рука, что ласкала ее, прикасалась к ней накануне ночью, сейчас превратилась в жареное мясо и осколки кости. То, что она чувствовала при этой мысли… она была не готова сейчас разбираться с тем, что чувствует. Она убеждала себя, что главное для нее – это остаться в живых и добиться, чтобы Анди была отомщена.

– Доктор, – мягко напомнил он ей. – Как он?

– Он, по терминологии врачей, в стабильном состоянии. Руку пришлось ампутировать, но он неплохо восстанавливается. Его держат в какой-то больнице, но в какой – не сообщается. Полиция связала напавшего на него с убийством Рикки и дракой с Джеком Брауном в четверг поздно вечером. Им известно, что он может проходить сквозь стены. Полиции Атланты пришлось наконец стиснуть зубы и признать, что на свободе бродит туз-убийца. Не просто убийца, а политический наемный убийца, который преследует участников съезда.

Она не пыталась скрыть горького удовлетворения. «Если бы в полиции меня выслушали!» Хотя что они смогли бы сделать, было совершенно непонятно. Но это хотя бы означало, что еще кто-то не считает ее истеричкой, отвергнутой предметом своего обожания.

Кто-то, помимо человека, называющего себя Джорджем Стилом.

Они вышли сквозь автоматически раздвинувшиеся двери во влажную духоту Атланты. Сара оставила на стоянке машину, которую арендовала под вымышленным именем: конечно, сейчас все лучшие репортеры Атланты так и рвались взять у нее интервью. Но даже если бы ей было, что еще им сказать, она не заблуждалась относительно их способности защитить ее от бледноглазого юнца, который убивал, мурлыча песенку.

Поляков покачал головой.

– Для диких карт в этой стране начинаются дурные времена. Что бы мы ни смогли здесь сделать, боюсь, что это все равно останется так. Однако тем важнее остановить безумца Хартманна. Возможно, тебе придется сыграть в этом более активную роль.

Она остановилась как вкопанная прямо между створками дверей, которые принялись бешено дергаться.

– Нет! Я уже тебе сказала. Я это сделать не могу.

Он взял ее за локоть и вывел на тротуар. На них хлынула вонь выхлопных газов и таксисты. Они игнорировали обе волны.

– Кому-то придется. Возможно, Тахион будет не в состоянии.

– А почему не ты? Ты ведь тоже туз-убийца! Почему бы тебе не использовать твою способность?

Он осмотрелся, не двигая при этом головой. Поблизости никого не оказалось.

– Моя… наша цель – предотвратить Третью мировую войну. И как этому поможет то, что кандидат в президенты США будет убит агентом КГБ?

Это была его цель, а не ее. Она повернулась и побежала через улицу, не попав под машину скорее благодаря счастливой случайности, чем благодаря предусмотрительности. Он последовал за ней более осторожно.

Он чуть запыхался, когда догнал ее на стоянке.

– Молодец, что проверила свой автоответчик.

Он пытался успокоить ее, словно встревоженного зверька. Ей было наплевать.

– Молодец, что оставил сообщение о том, что приезжаешь и когда именно.

Она открыла дверцу пепельно-розовой «Короллы» и устроилась за рулем.

– Это моя работа, – отозвался он, когда она потянулась, чтобы отпереть остальные двери. Открыв дверь заднего сиденья, он забросил туда свою сумку. – Моя профессия – шпион. Мне платят, чтобы я думал о таких вещах.

– Шпион не слишком отличается от журналиста, – сказала она. – Спроси хотя бы генерала Уэстморленда.

Она яростно повернула ключ зажигания.

– Право и честь находиться здесь, – говорил Джесси Джексон, – было завоевано. Завоевано на моей памяти кровью и потом невинных.

С того места, откуда наблюдал Джек, фигура кандидата казалась крошечной, теряющейся на огромной белой сцене, однако звучный голос оратора заполнял аудиторию. Джеку было слышно, как нетерпеливые депутаты замолкают и выжидающе замирают. Все – независимо от того, нравился им Джексон или нет, – понимали, что сейчас происходит нечто важное.

– Я стою здесь как живое свидетельство усилий тех, кто уже ушел, и как обещание для тех, кто придет после, как дань стойкости, терпению и отваге наших предков, как залог того, что их молитвы услышаны, их труды не были напрасными и что надежда не умирает…

«Те, кто уже ушел». Джек представил себе Эрла, стоящего на этой сцене в своей летной куртке, его звучный баритон, раскатывающийся по залу. «Тут должен был стоять Эрл, – подумал он, – и на много лет раньше».

– Америка – это не одно одеяло, сотканное из одной нити, одного цвета и фактуры. Ребенком, когда я рос в Гринвилле, в Южной Каролине, и у моей бабушки не было денег на одеяло, она не жаловалась – и мы не замерзали. Она просто брала кусочки старой ткани, лоскуты – шерсть, шелк, габардин, мешковину… просто обрывки, которыми можно было бы только протереть башмаки. Но они недолго оставались такими. Умелыми руками и крепкой нитью она соединяла их в лоскутное одеяло – вещь, обладавшую красотой, силой и историей. И сегодня, демократы, нам надо сшить такое одеяло. Фермеры, вы добиваетесь справедливых цен, и вы правы – но вы не можете выстоять в одиночку: ваш лоскут недостаточно велик. Рабочие, вы добиваетесь справедливой заработной платы, и вы правы – но ваш трудовой лоскут недостаточно велик. Джокеры, вы добиваетесь справедливого обращения, гражданских прав и системы медицинской помощи, которая учитывала бы ваши нужды, но ваш лоскут недостаточно велик…

Много лет назад, когда благодаря кинопродюсеру Майеру Джеку ставили голос и дикцию, он освоил все приемы ораторов. Он знал, почему проповедники, такие как Джексон и Барнет, применяют такие длинные периоды, такую ритмику, такие умело расставленные ударения… Джек знал, что периоды и ритмы вводят слушателей в состояние легкого гипноза, делая более открытыми для слов проповедника. А что, если бы на его месте стоял Барнет? Джек не смог бы сказать, какое именно содержание тот вложил бы в эти сверкающие образы, эти завораживающие ритмы.

– Не отчаивайтесь! – вскричал Джексон. – Будьте столь же мудрыми, как моя бабушка. Сшейте лоскуты и обрывки, соедините их общей нитью. И тогда мы создадим чудесное одеяло единства и общих интересов и получим возможность добиться врачебной помощи, жилья, рабочих мест, образования и надежды! Когда я смотрю на делегатов этого съезда, я вижу лицо Америки: красное, желтое, смуглое, черное и белое. То реальное лоскутное одеяло, которое и есть эта нация. Радужную коалицию. Но мы еще не соединились: сильная рука не скрепила нас прочной нитью. Сегодня я обращаюсь к вам, чтобы назвать имя человека, который объединит ваши лоскуты в то, что не даст Америке замерзнуть в эту долгую морозную ночь рейганомики…

По залу пробежали шепотки. Далеко не всем – включая даже сторонников Джексона – было сказано, что им предстоит услышать отказ от участия в гонке. Некоторые только сейчас получили свою первую подсказку.

– Его предки прибыли в Америку на корабле с иммигрантами, – заявил Джексон. – Один мой друг, крайне опасно раненный сегодня днем, когда он стоял рядом со мной, прибыл на эту планету на космическом корабле. Мои предки прибыли в Америку в трюмах кораблей работорговцев. Но какими бы ни были доставившие нас корабли, сегодня мы все в одной лодке.

Значит, от одеял перешли к судам. В зале раздавались аплодисменты, свистки и постоянный шум разговоров. В делегации из Иллинойса какая-то женщина вскочила с места:

– Нет, Джесси!

– Этот съезд близок к крушению, – продолжил Джексон. – Мы перебегали с одного конца судна на другой, от прогрессивного конца к консервативному, с правого борта на левый, и судно может перевернуться. Демократы, мы можем пойти ко дну! Вот почему пора передать кормило тому, кто сможет благополучно привести его в надежную гавань. Сегодня я приветствую этого человека: его кампания проводилась умело и с достоинством. Как бы он ни уставал и ни страдал, он не поддавался соблазну прибегнуть к демагогии. Я наблюдал за быстрой работой глубокого ума, за стальными нервами, за тем, как он вывел свою кампанию из толчеи, не взывая к худшим нашим сторонам. Я видел, как его перспективы улучшаются, а поле расширяется. Я видел его стойкость и упорство, оценил его преданность государству и его гражданам.

Джексон сделал паузу, пристальным взглядом обводя собравшихся, крепко сжимая кафедру. Возможно, пытаясь понять, в чем будет заключаться его новая роль Джесси Создателя Королей.

– Я призываю съезд сплотиться вокруг этого человека, этого нового капитана. Я призываю всех делегатов, в том числе и моих собственных, проголосовать за этого нового капитана, пока наше судно не пошло ко дну и мы не погрузились в пучину еще на четыре года. Имя этого капитана…

Молчание. Джек слышал, как колотится его собственное сердце.

– Сенатор!..

Джек посмотрел на сидевшего рядом с ним Родригеса.

– Грег! – произнес он одновременно с Джексоном.

Родригес смотрел на него, и в его взгляде плескалась неудержимая радость.

– Хартманн! – взревел он вместе с Джеком, Джесси и толпой – и внезапно всех охватил безумный порыв.

Порыв к Грегу Хартманну.

Спектор сидел на ковре перед телевизором. Он сильно приглушил звук: предполагалось, что в номере 1019 никто не живет, и ему не хотелось, чтобы в этот номер тоже начали совать нос. Он купил внизу банку кешью и пол-литра виски и за время голосования приговорил их почти полностью. Он надеялся, что Хартманн проиграет. Выбывшего кандидата не будут охранять так же бдительно, как выдвинутого. Как обычно, все пошло не так.

Делегаты скандировали: «Хартманн, Хартманн, Хартманн!», так что Спектора от одного имени уже стало тошнить. Почему-то Джесси Джексон вышел из гонки. Все комментаторы твердили о какой-то закулисной сделке. Как бы то ни было, в следующем голосовании Хартманн преодолел планку. Делегации размахивали своими плакатами. В зале появились воздушные шары и конфетти, начались бесконечные скучные речи.

Золотой Мальчик остался жив. Это заставило Спектора занервничать еще сильнее. Браун достаточно хорошо его рассмотрел, так что теперь его личность установят. Туз-Иуда на экране казался то ли пьяным в стельку, то ли больным. Спектор вздохнул. Обычно, когда он кого-то убивал, тот оставался убитым.

Завтра он сосредоточится на поиске способа добраться до Хартманна. Сейчас он понятия не имеет, как это сделать, но живым сенатор из Атланты не уедет. Конечно, не исключено, что и Спектор тоже. Он не стал говорить себе, будто бывают вещи похуже смерти. Он прекрасно знал, что это не так.

Если он найдет себе помощника – кого-то, обладающего большими возможностями, – то, возможно, ему удастся сохранить свою шкуру. И он знал человека, который, возможно, захочет ему помочь. Риск был немалый, но что с того?

Он выключил телевизор, свернулся клубком вокруг почти опустевшей бутылки и попытался заснуть.

Глава 7

24 июля 1988 г., воскресенье

7.00

Закрутив одно дешевенькое полотенце вокруг мокрого тела от груди до верхней части ног, а вторым замотав голову, Сара вышла из ванной в облачке пара. Двигаться было трудно: ее до самой глубины души охватило трупное оцепенение.

– Мы больше не можем рассчитывать на Тахиона.

Ей приходилось выдавливать из себя слова, словно куски пластилина через противомоскитную оконную раму. Это не было вопросом.

Мужчина, называвший себя Джорджем Стилом сидел на кровати в брюках и майке, устремив взгляд на тыльные стороны собственных кистей. Они у него были волосатыми, как и его плечи. Он поднял голову.

– Не можем.

– Помнишь тот план, который мы обсуждали?

Он чуть прищурился:

– Да.

– Я это сделаю.

Она повернулась и ушла в ванную сушить волосы.

9.00

Больницы были вкусными, а у Кукольника уже начал пробуждаться аппетит. Грег отодвинулся от своего ноутбука и потер глаза, а потом быстро напечатал:

– Тони, я делаю перерыв. Речь получилась неплохо, посылаю тебе последние поправки. Компьютер выключать не буду, чтобы ты к моему возвращению смог прислать окончательный вариант. Спасибо.

Он отправил файл на адрес Кальдероне и снова потер глаза.

– Устал, милый? – Эллен улыбнулась ему с больничной кровати: сама она уже подремывала. – По-моему, будущему президенту Соединенных Штатов следует поспать. Ты вчера сидел допоздна. Джек сказал мне, что вы с Джесси чуть ли не до утра составляли план кампании.

– Это была великолепная ночь, Эллен. Речь Джесси – это чудо. Жаль, что ты при этом не присутствовала. Без тебя ничего этого не было бы.

Она улыбнулась этим словам, но улыбка ее была окрашена печалью. Она все еще оставалась бледной: кожа у нее казалась почти прозрачной, а глаза опухли и потемнели. Смерть ребенка оставила на ней несмываемый след, чего он не ожидал.

– Сегодня я приду послушать твою речь. Меня ничто не остановит. Поцелуй меня, будущий президент Соединенных Штатов.

– Подхватила эту фразочку, да?

– После вчерашнего подсчета голосов? «Великий штат Нью-Йорк отдает все свои голоса за будущего президента Соединенных Штатов Грега Хартманна!» А сколько всего штатов?

Она протянула ему руки.

Грег наклонился над кроватью и нежно поцеловал ее в губы. Кукольник подтолкнул его: «Дай ее мне».

«Нет. Оставь ее в покое. Она достаточно страдала».

«Становимся сентиментальными, да? – насмешливо осведомилась его способность, но, похоже, спорить не захотела. – Тогда пошли куда-нибудь. Я проголодался».

Грег обнял Эллен.

– Послушай, – сказал он, – я пойду пройдусь. Может, навещу кого-то из больных, пожму кому-нибудь руки».

– Уже начал кампанию! – Эллен притворно вздохнула. – Мистер-Будущий-Президент-Соединенных-Штатов.

– Привыкай, моя хорошая.

– Тебе еще надоест пожимать руки, Грег.

Он странно улыбнулся.

– Вряд ли, – сказал он.

И у него в голове Кукольник повторил то же самое.

11.00

Спектор проснулся, чувствуя себя отвратительно. Во рту стоял металлический привкус, все тело болело. Все его пожитки остались в мотеле, так что он не мог ни побриться, ни почистить зубы. Ему придется заехать туда и привести себя в порядок, а уже потом отправиться с визитом. Он присел на край кровати и протер глаза.

Взяв телефонную книгу, он пролистал ее, пока не дошел до раздела «Больницы». Отыскав ту, в которой лежал Тони, он секунду поколебался, но потом все-таки набрал ее номер.

– Тони Кальдероне, пожалуйста, – попросил он телефонистку.

Ему пришлось выждать несколько гудков, пока в трубку не сказали:

– Кальдероне.

– Ага, так. Это Джим. Я хотел объясниться насчет позавчера.

– Ладно. Колин сказал, что ты был у меня в номере. Надеюсь, на тебя не напали еще раз.

Казалось, Тони рад его слышать.

– Нет, ничего такого. Просто отвлекли дела. – Спектору хотелось бы рассказать все откровенно, но он знал, что Тони ему не поверит. Он слишком предан своему делу. – Просто хотел дать тебе знать, что со мной все в порядке.

– Угу. Я немного тревожился. Речь написал. Моя лучшая. Надеюсь, у тебя получится ее послушать. – Тони чуть помолчал и спросил: – Ты уверен, что у тебя все нормально?

– Ничего такого, что не пройдет, когда я вернусь в Джерси. – Спектор нервно крутил телефонный провод. – Был страшно рад снова тебя увидеть. Честно.

– Мы еще встретимся, и скорее, чем ты думаешь. В Вашингтоне.

Казалось, Тони совершенно в этом уверен.

– Конечно. – Спектор знал, что уже вечером Тони его возненавидит. Вот вам и его единственный друг. Однако он понимал, что теперь не может остановиться. – Слушай, мне пора. До отъезда еще надо сделать пару дел.

– Ладно. Но когда все уладится, звякни мне. А пока береги себя.

– Пока.

Спектор бережно повесил трубку. Нельзя позволять глупой сентиментальности подтачивать его решимость. Она ему понадобится.

Спектор сунул бутылку виски в карман и перед уходом медленно осмотрел номер. Он знал, что больше сюда не вернется.

12.00

Джеку не удалось обнаружить Блеза, которого он время от времени пытался разыскивать, и он решил, что пора поехать в больницу и сообщить Тахиону об исчезновении внука.

Черт! Парнишка, наверное, окажется у постели деда!

Сторонники Хартманна бродили по отелю во всех стадиях опьянения и упадка сил. Желтая лента ограждения развевалась вокруг дыры, пробитой Джеком в полу. Джек заметил бойкую официанточку, которая ему запомнилась, и подмигнул ей. Она широко ему улыбнулась. Он был настолько занят идеями относительно этой официантки, что заметил Хирама только после того, как чуть не упал, налетев на огромный чемодан – почти дорожный сундук, – который тот поставил рядом с собой.

Казалось, для Хирама эта встреча стала не меньшей неожиданностью, чем для Джека. Глаза толстяка испуганно распахнулись. Может, в чемодане лежало нечто ценное.

С Хирамом был еще кто-то – худой джокер с короткими усиками и паутиной из кожи в пустых глазницах.

– Ой! Извини. – Джек обогнул чемодан и посмотрел на Хирама. – На речь с выражением согласия баллотироваться в президенты не остаешься?

– А! Нет. Я… э-э… и так задержался в Атланте дольше, чем рассчитывал. – Хирам устремил на Джека обведенные черным глаза. Выглядел он отвратительно: волосы растрепаны, в расстегнутый воротник рубашки видна язва на шее. Может, он спал прямо в костюме? Взяв Джека за плечо, он отвел его в сторону, подальше от ушей худого джокера, и повернулся к нему. – Я хотел с тобой поговорить, – почти прошептал он.

– Я тоже надеялся тебя увидеть. – Джек неуверенно улыбнулся. – Хотел сказать спасибо за тот раз. Когда ты так уменьшил мой вес, ты, наверное, спас меня от травмы.

– Рад был помочь. – Хирам оглянулся на джокера и, нервно улыбнувшись, снова повернулся к Джеку. – Я хотел кое-что тебе сказать, – добавил он.

От его тона у Джека по спине пробежал тревожный холодок. Джек понял: что бы Хирам ни собирался сказать, ничего хорошего он не услышит.

– Давай, – согласился он.

– Я хотел сказать, что теперь я понимаю, – сказал Хирам уныло. – Ты был прав, когда сказал, что ничего не знаешь, пока тебя самого судьба не испытает.

– О! – только и смог произнести Джек.

Ему совершенно не хотелось выслушивать эту исповедь. Кем бы ни был сам Джек и чего бы он ни сделал, ему ни к чему было таскать в голове чужие грехи. Ему более чем хватало своих собственных.

– Когда я нападал на тебя тогда, – продолжил Хирам, – на самом деле я нападал на себя самого. Я пытался отрицать собственное предательство.

– Угу.

Джеку хотелось одного: чтобы Хирам со своей мыльной оперой отчалил. И вообще, на какое предательство способен такой, как Хирам? Покупал второсортное мясо для своего ресторана?

Хирам устремил на Джека лихорадочно блестящие глаза, словно в надежде, что Джек как-то справится с его грузом самопознания. Джек мало чем мог ему помочь.

– Прошлого изменить нельзя, Хирам, – сказал он. – Но, может быть, у тебя получится сделать будущее чуть лучше. Думаю, тебе это удалось благодаря тому, чего мы достигли за эту неделю.

– Хирам. – Джокер устремил на них свои пустые глазницы. У Джека появилось неприятное ощущение, будто его исследуют. – Нам пора.

– Да. Конечно.

Хирам хватал ртом воздух, словно этот разговор каким-то образом лишил его всех сил.

– Увидимся, наверное, – сказал Джек.

Хирам молча повернулся и пошел брать чемодан. Либо тот ничего не весил, либо Хирам придал ему легкость.

Головокружительная волна паранойи захлестнула Джека при виде того, как Хирам проносит чемодан сквозь большую вращающуюся дверь. А если Блез…

Но – нет. Джек тут же понял, что хоть чемодан и очень большой, он недостаточно велик, чтобы вместить подростка.

Просто после событий последних дней он стал дерганый.

13.00

Даже с анальгетиками Кукольник чувствовал боль Тони Кальдероне. У нее был пряный вкус. Он чуть усилил ее, просто ради развлечения. Полусидевший в постели Тони сморщился и чуть вздрогнул, сдвинув ноутбук, установленный на подносе. Лицо у него заметно побледнело.

– Как ты? – спросил Грег, игнорируя внутренний хохот Кукольника.

– Немного дернуло, сенатор. Ничего страшного.

Этим словам противоречили капли пота, выступившего у него на лбу. Кукольник захихикал.

«Оставь его в покое. Нам надо работать».

«Нет проблем, Грегги. Просто так приятно снова стать свободным! Мы все сделали. Дело в шляпе».

– Я думал про речь, сенатор, – говорил тем временем Тони. – Думаю, я нашел тот лозунг, который нам нужен. Я просматривал все прежние речи. Помните, что вы сказали в Рузвельт-парке, когда объявили, что будете участвовать в кампании?

Этот вопрос принес с собой воспоминания: вскоре после той речи он приказал убить Кахину на глазах у Кристалис и Даунса, чтобы они молчали про его способности туза. Грег с иронией подумал о том, как это сработало.

«Нормально сработало! – возразил Кукольник. – Во время кампании было тихо. Тахион узнал правду слишком поздно. Теперь все в порядке».

«Наверное».

– Какую фразу ты имеешь в виду, Тони? – спросил Грег у своего спичрайтера.

Тони нажал клавишу и прочел с экрана слова:

– «Кроме тех масок, которые сделал знаменитыми Джокертаун, есть и другие». Это ваши собственные слова, насколько я помню, и очень удачные. «За этой маской прячется инфекция, свойственная слишком многим… Я хочу сорвать эту маску и обнажить скрытое под ней уродство – уродство ненависти». – Тони стукнул кончиком пальца по экрану. – Это – сильный образ. Думаю, нам пора им воспользоваться.

– По-моему, неплохо. Что ты задумал?

– Я разрабатываю эту тему со вчерашнего вечера. И мне пришла в голову еще одна мысль.

Тони широко улыбнулся, и Грег уловил всплеск, пульсирующий желтым: Тони гордился своей идеей. Он отодвинул ноутбук и сел прямее. В волнении он забарабанил пальцами по колену.

– А что, если все наденут маски: вы, Джесси, все, кто будет на сцене, и все наши делегаты в зале? Джокеры, тузы и натуралы – все будут в масках, так что их нельзя будет различить. А когда вы произнесете условленную фразу… – Тони прикрыл глаза, размышляя, – что-нибудь вроде… ну, не знаю… «Нам всем пора сбросить свои маски – маски предубеждений, ненависти, нетерпимости», но только еще сильнее, гораздо сильнее, к чему будете долго подводить слушателей. И как только вы это скажете – бабах! – все срывают маски и подбрасывают их вверх.

Грег тихо засмеялся, мысленно рисуя себе эту сцену.

– А мне нравится! Очень нравится.

– Это круто. Это наверняка будет во всех новостях. Можете себе представить – все эти маски в воздухе? Вот это символ! Он вобьет вопрос о диких картах в память всех избирателей, и Бушу будет непросто переплюнуть эту сцену на республиканском съезде.

Грег хлопнул ладонью по постели и встал.

– Мы это примем. Начинай работать над речью, а я соберу Эми, Джона и Девона и согласую все с нашими людьми. Тони, это здорово! Когда все напишешь, отправь в палату к Эллен. У меня там ноут и модем.

– Договорились, сенатор, – улыбнулся Тони.

– Публика сегодняшнее не забудет, Тони. Поторопись: времени у нас мало.

Выходя из палаты. Грег довольно ухмылялся: Тахион нейтрализован, выдвижение прошло, и вот теперь найден идеальный образ для будущей кампании. Он был так доволен, что даже не стал слушать нытье Кукольника, желавшего еще раз попробовать боль Тони.

15.00

– Хотя небольшая часть запястной кости сохранилась, я решил ампутировать выше, на уровне лучевой.

Доктор Роберт Бенсон говорил крайне сухо. «Совершенно не считает нужным налаживать контакт с больным, – подумал Тахион, с ужасом взирая на уродливый ком бинтов, охватывающих его правую руку. – Наверное, считает, что раз я врач, то все спокойно восприму… Ну, так он ошибается».

Рука пульсировала болью в такт сокращений его сердца. Тах посмотрел на капельницу, механически отщелкивавшую жидкость в его тело. Иглу ему ввели в вену на тыльной стороне левой кисти. «Хорошо, они заметили, что я правша… Нет, идиот: правой кисти, в которую можно было бы ее ввести, просто нет!»

Он подавился.

– Есть тошнота? – Бенсон подставил ему под подбородок тазик. – Это нормально: последствия наркоза.

– Знаю… Сколько… Который час?

– О, время! Чуть после трех, воскресенье.

– Так… долго.

– Да, организм у вас был сильно ослаблен, плюс сильнейший шок и потеря крови.

Он пожал плечами.

– Мне больно.

– Я пришлю сестру, вам сделают еще укол.

– У меня сильная аллергия на кодеин. Используйте морфин или…

– Врачи – это самые трудные больные. Вечно пытаются обсудить свое лечение. – Бенсон с улыбкой сделал пометку в карте. – Засыпайте.

У Тахиона дрожала нижняя губа.

– Моя рука…

– Судя по тому что я видел, вам еще повезло, что вы так легко отделались.

– Доктор… – Бенсон остановился у двери и обернулся. – Не говорите никому.

Бенсон почесал подбородок:

– Вы имеете в виду ваше заражение вирусом?

– Да.

– Не скажу.

Закрыв глаза. Тахион пытался оценить свое состояние. Боль в горле от интубационной трубки, общее чувство дезориентации после общего наркоза, болезненно растянутый мочевой пузырь – и перебивающая все остальные ощущения пульсирующая боль в искалеченной руке. Фантомные пальцы правой руки конвульсивно задергались.

Будь он дома, новая кисть у него отросла бы в считаные недели. Но непонятно, допустит ли вирус дикой карты, любовно обвивающий его ДНК, нормальную регенерацию. Или на конце его руки вырастет нечто жуткое?

Похоже, последней и самой жестокой насмешкой судьбы станет то, что он, убивший собственную родню при попытке помешать распространению вируса и в качестве искупления сорок лет проработавший с его жертвами, вынужден так сильно страдать.

– Давай, проявляйся, и покончим с этим! – воскликнул он вслух.

Горячие слезы стекали в волосы у его висков и повисали на бакенбардах.

Вирус хранил самодовольное молчание.

16.00

Когда Джек вошел к Тахиону в палату, то увидел, что медноволосый такисианец корчится на кровати, сжимая свою культю.

– Господи! – пробормотал Джек, быстро проходя в кровати. – Что случилось?

– Я все время пытаюсь взять что-то правой рукой, – устало прошептал Тах.

– Позови сестру. Пусть тебе руку закрепят на перевязи – так будет легче помнить.

– Ага, ага, ага.

Он продолжал баюкать культю.

Джек достал сигареты и закурил.

– Хочешь, я вызову сестру, чтобы тебе сделали укол?

– Нет.

Тахион плотно сжал губы.

Джек выдохнул на него дым.

– И это меня считают идиотом-мачо. Они просто не сталкивались с такисианскими принцами. – Он обвел взглядом палату. – Блез к тебе сегодня не заходил? Я вроде как его искал, хотел убедиться, что у него все нормально.

– Я его не видел.

На лице Тахиона отразилась тревога.

– Кто-то видел его с Джеем Экройдом. Тем детективом, который унес того урода, не дав мне его прикончить.

– И спас мне жизнь, насколько я понял, – напомнил ему Тахион. Он прикоснулся левой рукой к своей культе. – Без присмотра Блез может встрять в неприятности.

– Вот и я так подумал.

К Тахиону вернулась его привычка повелевать:

– Найди моего внука, Джек.

– Постараюсь.

Тах сел и здоровой рукой указал на шкаф.

– Принеси мою одежду, ладно?

Джек воззрился на инопланетянина с изумлением.

– Тах, не беспокойся. Я его найду.

– Мне надо на съезд.

Джек нервно рассмеялся.

– Все закончилось. Тебе никуда ходить не надо.

Тахион замер, широко распахнув свои лиловые глаза.

– О чем ты?

Джек вздохнул.

– Тебе ничего не сказали, да?

– Что случилось?

Джек колебался. Ему не хотелось в это встревать. Он глубоко затянулся и постарался быстро закруглиться.

– Грег и Джесси договорились. Джексон снимет свою кандидатуру и поддержит Грега. Грега выдвинули. Джексон станет вице-президентом.

– Нет! – У Тахиона от ужаса округлились глаза. – Нет-нет-нет!

Джек разозлился.

– Может, хватит беспокоиться о рассудке Грега? Он сам обо всем договорился. Он владеет ситуацией, ясно? Даже несмотря на то, что на него охотятся все эти тузы.

– Нет! Нет! Нет!

Джек ужаснулся: Тахион вскинул правую руку и с силой опустил культю на перекладину кровати. Культя била по ней снова и снова.

Джек уронил сигарету и схватил Таха за локти. Он повалил бьющегося такисианца на кровать и удерживал, пока тот не утих.

– Что с тобой?

Тахион молча жег его взглядом.

Мысль ударила Джека с силой урагана. Ему вдруг показалось, что его сшибло с ног, закрутило и утащило в воронку, где не было света, защиты и надежды.

– Грег, да? – прохрипел он. – Это Грег – тайный туз.

Тахион молча отвел взгляд.

– Отвечай, черт побери!

– Не могу.

У Джека подогнулись ноги. Он проковылял назад, нащупал за спиной стул и плюхнулся на него. Его сигарета тлела на полу, и, подняв ее, он сделал длинную затяжку. На него снизошло неуверенное, хрупкое спокойствие.

– Скажи мне, Тах, – попросил он. – Мне надо знать, действительно ли я снова облажался.

Тахион закрыл глаза.

– Теперь это не имеет значения, Джек.

– Единственное, что я сделал как следует. Единственное, что я сделал как следует за долгие годы, и…

Джек недоуменно воззрился на сигарету, которую смял в кулаке, и стал искать, куда ее бросить. Не найдя подходящего места, он пожал плечами и отправил ее на пол.

Тахион все еще не открывал глаз. Джек смотрел на него с нарастающим гневом.

– Мы так и будем играть в «Угадайку», Тах?

Тах промолчал.

– Грег – тайный туз?

Ответа не было.

– Сара Моргенштерн обвиняла Грега в том, что он убийца. Это правда?

Молчание.

– Тот маленький уродец, который пытался убить Сару. Он работает на Грега?

Последний вопрос был задан на крике. Тахион продолжал лежать с закрытыми глазами. Наконец он сказал:

– Уходи. Все кончено. Мы ничего не можем сделать.

Джека охватила ярость. Он вскочил, навис над кроватью и крикнул в лицо такисианцу:

– Ах ты, заносчивая тварь! Ты у нас такой принц! Ты говоришь, что все кончено – значит, все кончено. Ты говоришь, чтобы люди перестали поддерживать Хартманна, и не называешь причины: им положено согласиться с тобой, потому что ты такисианский принц и все знаешь лучше всех. А тебе никогда не приходило в голову, что если бы ты соизволил сказать кому-нибудь из нас, низких земных созданий, правду про Грега, нам удалось бы притормозить его кампанию так, чтобы и Барнет не оказался избран? И вместо этого ты просто велел мне отдать Калифорнию Джексону и ждал, что я скажу: «Ага, ваша милость, как прикажете!» – Джек потряс кулаком прямо перед закрытыми глазами Тахиона. – Тебе не приходило в голову, что, может быть, время от времени ты можешь доверять какому-нибудь человеку? Не приходило?

Ответа не было.

– Будь ты проклят!

Тахион ничего не сказал. Джек повернулся и вылетел из палаты, словно локомотив без тормозов. Ярость заставляла его стремительно шагать прочь от больницы. Длинный коридор вывел его в пылающий, влажный день, который словно высосал из него весь гнев. Он направился к «Омни». Ему некуда было идти. Он не знал, что предпринять относительно Хартманна, а Блез может с тем же успехом оказаться именно на этой улице, а не на любой другой.

«Если бы только этот чертов инопланетянин нам доверял!» – думал Джек. А потом ему пришло в голову, что, возможно, это именно он, Джек, много лет назад научил Тахиона никому не доверять – по крайней мере ни в чем важном.

И эта мысль терзала его всю дорогу домой.

Речь была назначена, повестка дня на вечер была обговорена с Девоном и помощниками Джексона. Грег лично зашел ко всем остальным кандидатам и попросил каждого присоединиться к нему во время его агитационной поездки по их родным штатам. Дукакис и Гор выразили вежливую готовность, поздравив его с победой и пообещав помощь в объединении партии. Только Барнет держался холодно – как Грег и ожидал.

«К черту его! Сделаем его марионеткой и поиграем с ним при следующей встрече».

Эллен спала. Последний вариант благодарственной речи уже ждал его в ноутбуке. Ему было слышно, как Колин, джокер из Секретной службы, заменивший Алекса, шаркает ногами за дверью.

Грег поцеловал Эллен – и она открыла глаза.

– Я возвращаюсь в отель: у меня встреча с Логаном и еще кое с кем, – прошептал он.

Эллен сонно кивнула.

Грег уложил ноутбук в футляр и забрал от двери Колина.

– Возвращаемся в «Мариотт», – сообщил Колин в переговорное устройство. – Подайте машину ко входу. Пусть следят за лифтами.

На первом этаже Грег услышал у справочной знакомый голос.

– Мистер, ну, пожалуйста. Послушайте, они для жены сенатора…

Арахис. Кукольник проснулся.

– Минутку. Колин.

Грег направился в вестибюль в сопровождении Колина, сообщавшего остальным об изменении планов.

Арахис держал довольно потрепанный, но огромный букет, пытаясь вручить его дежурному. Тот качал головой и морщился.

– В чем проблема, Марвин?

Он познакомился с Марвином, пока утром бродил по больнице. Марвин был медлительным и ленивым охранником, героем десятка шуток, которые Грег услышал за последние несколько дней от врачей, медсестер и санитаров. Они на ходу обменялись рукопожатиями: Кукольник моментально ощутил отвращение, которое Марвин питал к своей работе. Вообще, Марвину, похоже, почти ничего не нравилось, а пуще всего – джокеры.

– Он хочет, чтобы я отнес цветы в палату вашей супруги, – проворчал Марвин, одергивая ремень, затянутый под толстым животом. Политики Марвину тоже не нравились, особенно демократы. Он презрительным взглядом окинул спортивную фигуру Колина, облаченную в синий костюм. – Вытащил их из какой-нибудь помойки, если хотите знать мое мнение.

Арахис безнадежно посмотрел на Грега – влажные глаза, заключенные в складки жесткой кожи. Из его единственной руки свисали цветы. Кукольник уловил чистое восхищение, исходившее от туповатого джокера. К этому примешивалось неожиданно глубокое сожаление по поводу произошедшего с Эллен.

– Мне очень неприятно создавать проблемы, сенатор, – сказал Арахис, переводя взгляд с Грега на Марвина, а затем – на бесстрастное лицо Колина… Казалось, он вот-вот расплачется. – Я подумал, может, они ей понравятся… Я понимаю, что они не очень-то, но…

– Они очень милые, – сказал ему Грег. – Ты ведь Арахис, да?

Узнавание вызывало у Арахиса прилив гордости. Он попытался улыбнуться – и кожа вокруг его рта растрескалась. Он смущенно кивнул. Грег протянул руку за цветами.

– Марвин перегибает палку, – заявил он, не глядя на дежурного. – Никто не нуждается в защите от сострадания и внимания. – Кукольник почувствовал холодную ярость, охватившую Марвина при этих словах, и жадно лизнул это чувство, делая более насыщенным. – Эллен будет горда получить твой букет, Арахис, – добавил Грег. – Я прослежу, чтобы они к ней попали. Если уж на то пошло, в ногах у ее кровати есть свободное место, так что она увидит их, когда проснется. Я попрошу медсестру поставить их именно там.

Арахис вручил букет Грегу. Он быстро обнял Арахиса, а потом улыбнулся Марвину.

– Марвин с удовольствием вызовет тебе такси, чтобы тебя отвезли, куда тебе надо. Правда, Марвин?

О! Ненависть во взгляде Марвина была острее ножа.

– Конечно, – ответил он. – Нет проблем. – Он резко обрубал каждое слово. – Я хорошо о нем позабочусь.

– Отлично. Еще раз спасибо, Арахис. И от Эллен тоже спасибо. Она будет в восторге. – Он взглянул на часы. – А мне надо бежать. Арахис, рад был снова встретиться. Колин…

Они ушли, но Кукольник задержался с Марвином.

По дороге в «Мариотт» Грег закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья, смакуя ярость Марвина и боль Арахиса: у мусорных баков на заднем дворе больницы охранник зверски избил джокера.

Славный получился перекус.

18.00

Уйдя из отеля, Спектор отправился в Пидмонт-парк. Там он просто побродил незамеченным среди джокеров. Он первый раз видел столько радостных уродцев.

Они пели, обнимались, целовали друг друга. По крайней мере те, кто мог целоваться. Наверное, они праздновали всю ночь, потому что не меньше половины собравшихся улеглись в тени подремать. Если бы они знали, что он собирается сделать – или попытаться сделать, чуть позднее, то разорвали бы его на кусочки.

В конце концов ему там надоело, и он прошел к Оклендскому кладбищу. Он прогулялся среди мраморных памятников и изъеденных непогодой надгробных плит, читая надписи и надеясь на озарение. Оно не пришло. Он просто убивал время – и сам это понимал.

Он поймал такси и проехал в мотель, где привел себя в порядок, а потом на другом такси добрался до больницы. Он допил бутылку виски и купил еще одну. Из нее он уже успел отпить несколько глотков, надеясь успокоить нервы.

Подойдя к справочной, он поманил к себе дежурившую там женщину. Она кивнула и подошла. Она была немолодая, чуть полноватая, с тускло-коричневыми волосами, стянутыми в тугой узел.

– В какой палате лежит доктор Тахион? – спросил он, демонстрируя ей свое фальшивое корреспондентское удостоверение.

– Неужели нельзя оставить беднягу в покое? – сказала она, укоризненно качая головой.

– Извините, леди: ваша работа – это сострадание, а мое – новости. – Спектор спрятал удостоверение. – Скажите мне номер его палаты, и я не стану мешать вам его жалеть. Договорились?

– Четыреста тридцать пять, – ответила она, опуская глаза.

– Спасибо, – сказал он, отворачиваясь. – Поверьте мне: это в интересах публики.

Эта больница настолько сильно отличалась от той, куда попал Тони, что с тем же успехом они могли находиться на разных планетах. Стены и полы были безупречно чистые. Почти не ощущалось того запаха дезинфицирующих средств, который так характерен для больниц, – и совершенно не воняло джокерами. Тут на стенах висели картины, а голос женщины, делавшей объявления по больнице, был словно из самого сладкого сна.

Он остановился у дверей палаты, убедился, что его никто не видит, и быстро глотнул еще виски. Встряхнувшись, словно разминающийся спортсмен, он глубоко вздохнул и вошел внутрь.

Увиденное чуть не заставило его расхохотаться. Тахион лежал к нему спиной. На нем была голубая больничная рубашка с разрезом сзади, из которого торчала его белая попа. В здоровой руке он держал утку, над которой висел его член. Ничего не происходило. Конец его второй руки был замотанной бинтами культей. Спектор не сумел почувствовать страх по отношению к столь жалкому малышу. Он закрыл дверь.

Изувеченный такисианец даже не повернулся, чтобы на него посмотреть.

– Еще несколько минут, пожалуйста. Я уверен, что что-то получится. Может, если бы вы пустили воду…

– Попробуй нассать на себя, док.

Тахион вздрогнул и поспешно прикрылся.

– Ради идеала, неужели у вас нет ни капли… – Он повернулся, увидел Спектора, закрыл рот и уставился на него, выпучив глаза. – Ты!

Спектор быстро подошел к кровати и забрал оттуда коробочку, с помощью которой можно было вызвать сестру.

– Это тебе не понадобится.

Тахион отвернулся от Спектора и попытался забиться в угол кровати.

– Осторожнее, а то капельница выскочит. – Спектор указал на трубку, которая вела к руке такисианца. – Мне нужна твоя помощь.

Тахион в ужасе затряс головой.

– Нет, Джеймс, нельзя. Я не могу этого позволить!

– Не можешь, блин, позволить? – Спектор не повышал голоса, но его презрение было ясно слышно. – Если кто и заслуживает смерти, так это Хартманн. Мне нужно, чтобы ты влез в голову нескольким людям и дал мне к нему подобраться. Остальное я сделаю сам.

– Джеймс, не надо! – Тахион по-прежнему не желал встречаться с ним взглядом. – Умоляю… не делай этого. Вскрытие… скандал… – Тахион овладел собой и добавил. – Все взбесятся. Начнут охоту на все дикие карты. Изолируют их.

Спектор не собирался тратить время на споры. Он протянул руку, схватил культю Тахиона и стиснул ее. Второй рукой он зажал такисианцу рот, заглушая вопль. Тахион укусил его за ладонь – до крови. Спектор отнял руку.

– Смотри, док. – Он продемонстрировал Тахиону свою руку, на которой быстро затягивалась рана.

– Предки! – ахнул Тахион.

– Оказывается, ты не все про меня знаешь, да? А теперь ради разнообразия покажи характер. Проведи вскрытие сам. Или возьми под контроль тех, кто его проведет. Используй свою чертову способность не на то, чтобы заставлять восторженных бабенок сосать твой инопланетный член.

Спектор отпустил Тахиона и отступил на шаг.

Тахион покачал головой.

– Ты не понимаешь. Нужен отдых. Покой. – Похоже, щуплый инопланетянин был на грани истерики. – Покой тот будет сном могильным…

Тахион выбрал неудачные слова, и Спектор сорвался. Он отвесил такисианцу оплеуху. Тяжелую, но не настолько тяжелую, как ему хотелось бы.

– Почувствовал? А это ничто по сравнению с тем, с чем мне приходится жить каждую минуту каждого дня. До конца дней моих. – Спектор наклонился над ним. – Один раз я убил маленькую девочку. Просто чтобы увидеть, какое лицо будет у ее матери, когда она ее найдет. А думал я о тебе. – Это была ложь, но Спектору хотелось нанести как можно более глубокую рану. – Если ты мне не поможешь, таких станет намного больше. Ты мой должник, док. Господи, что ты со мной сделал! Ты мой вечный должник.

– Извини, – сказал Тахион, здоровой рукой нахлобучивая себе на голову подушку. – Но я не могу.

– Этого мне и следовало ожидать.

Спектор встал и направился к двери, но по дороге бросил взгляд на экран телевизора и остановился. Кто-то брал интервью у джокера, того агента Секретной службы, который был у Тони в номере.

– Значит, все, кто будет на сцене во время речи сенатора Хартманна, наденут маски?

Задавший этого вопрос репортер старался держаться как можно дальше от Колина.

Джокер откашлялся.

– Да. Таково желание сенатора. Он решил, что это будет некой декларацией для американского народа.

– И вы тоже? – уточнил репортер.

– Да. В прошлом мне уже случалось носить маску. – Казалось, Колин рад был бы открутить репортеру голову. – От давних привычек избавиться трудно. Как и большинство людей, я – человек привычек.

За спиной застонал Тахион, но Спектор едва это заметил. Значит, Тони продал своему боссу эту идею с масками. Группа людей в масках на сцене – это нечто новенькое. Возможно, этот маленький ублюдок ему не понадобится.

Спектор прошел к кровати и вручил такисианцу утку.

– Когда я покончу с сенатором, то явлюсь за тобой.

Выходя из палаты, он услышал, как в утку ударила струя мочи. Спектор расхохотался:

– И не говори, что я ничего для тебя не сделал.

Тах лежал на боку, пристроив искалеченную руку на горке подушек. Сильно пахло мочой, простыня у него под боком намокла. Его так трясло, что большая часть его заряда пришлась на постель. Он пытался привести в порядок разбегающиеся мысли.

«Ох, Идеал! Джеймс Спектор, человек, буквально способный убивать взглядом. Мне следовало захватить его разум… взять в плен. Но я испугался».

Он представил себе, как на такое признание отреагировал бы его отец. Он не был бы снисходителен. Принцы Дома Ильказам не признавались в том, что боятся.

«Джеймс убьет Хартманна, будет вскрытие – и наступит конец света». Жаль Тролля, отца Кальмара, Арахну, Клецку, Щелкунчика, Видео и Элмо… Нет, Элмо ненависть к диким картам не коснется. Он сядет в тюрьму за убийство, которого не совершал, а Тах прекрасно знал, что делают с джокерами в тюрьмах. Их всех жаль.

И его самого тоже. Блез исчез. Его ожидает тюрьма: расследование, начатое Хартманном, продолжился и без него. Сейчас за шпионаж по-прежнему приговаривают к смерти? И зачем ему понадобилось американское гражданство! Хотя в тюрьму он не попадет: Спектор успеет его убить.

Конечно, можно позвонить в Секретную службу. Предупредить насчет Спектора. Вот только тогда Хартманн станет президентом. Это действительно настолько плохо? За ним можно следить. Возможно, даже управлять им.

«Идиот! Он просто меня убьет. Он уже попытался. И теперь не успокоится, пока своего не добьется».

Однако тогда дикие карты будут в безопасности.

Впрочем, нет: слишком много людей в курсе. Джей, Джек, Хирам, Проныра, Сара, Джордж, Спектор… Хартманн захочет убить их всех – и, спасая свою жизнь, они заговорят.

И если сейчас мысль о негативной реакции общества настолько ужасает, то даже представить себе невозможно, что будет, если этот человек успеет стать президентом.

«Я не знаю, что делать! Идеал, что мне делать? Ничего».

Он слишком устал. Слишком измучен. Слишком болен.

Он закрыл глаза и мрачно стал искать забвения сна. Обезболивающее туманом лежало на его разуме, но боль проедала его действие, словно концентрированная кислота.

– Все не настолько плохо. Боль не так уж сильна. Все будет хорошо.

И, как это ни странно, Тах согласился с этим мягким голосом. Он разлепил тяжелые веки и уставился в склонившееся над ним лицо Джоша Дэвидсона.

– Привет! Как себя чувствуете?

– Уже лучше. Мне показалось, что меня все бросили.

– Иногда люди получают напоминание об обязанностях и долге дружбы.

Острый запах мочи заставил Дэвидсона сморщить нос.

– Я описал кровать, – признался Тахион, до боли смущенный.

– Тогда надо перестелить постель. Давайте я вам помогу.

Дэвидсон опустил поручень, обхватил Тахиона за талию, взял стойку с капельницей и помог пересесть на стул.

– Подождите, я сейчас вернусь.

Он вернулся через несколько секунд в сопровождении медсестры, которая умело сменила постельное белье. Казалось, Дэвидсону хочется, чтобы она поскорее ушла. Как только за ней закрылась дверь, актер уселся за столик и, запустив руку в карман пиджака, извлек оттуда дорожные шахматы.

– Я подумал, что мы могли бы сыграть партию.

Он зажал в каждой руке по пешке – черную и белую, – спрятал руки за спину, а потом протянул Тахиону два кулака.

Тах потянулся было правой рукой. Оба мужчины застыли, глядя на обмотанную бинтами культю.

– Левая, – сказал Тахион.

Дэвидсон распрямил пальцы, демонстрируя черную пешку.

– Так, подождите. Я их вам расставлю.

Звучный голос актера дрогнул.

Дэвидсон сделал ход Е-2 – Е-4. Несколько ходов они сделали молча, а потом Тахион поднял голову.

– Гамбит Эванса. Очень старомодное начало, – сказал он, чуть сдвигаясь: виниловая обивка стула прилипла к его голым ягодицам. – Один мой друг всегда использовал этот гамбит.

– Да?

– Вы с ним не знакомы.

– А что с ним стало?

– Не знаю. Уже умер. Как все остальные.

– Может, и нет, – отозвался Дэвидсон. Тах приложил левый указательный палец к коню. – Не стоило бы. Слон лучше, – пробормотал актер.

Тах переменил фигуры, и…

– Дэвид! Дэвид! Дэвид – Дэвид – Дэвид – Дэвид!

Вырвав из руки капельницу, он бросился к сидевшему напротив него мужчине. И слабое тело его предало. Он не смог удержаться на ногах. Дэвид Герштейн подхватил его под мышки – и они оба скорчились на полу.

Твидовый пиджак царапал кожу. Цеплялся за щетину, которой обросли его щеки. Он плакал, словно трехлетка, и никак не мог перестать.

– Тише. Все уже в порядке.

И, конечно, стало так, ибо такова была способность Парламентера.

– Ох, Дэвид, ты ко мне вернулся!

– Только ненадолго, Тах. – Такисианец напрягся. – Я старый, Тахи. Я когда-нибудь умру. – Несколько мгновений они сидели молча, а потом Дэвид стряхнул уныние и сказал: – Давай вернем тебя в постель.

– Нет-нет, так нормально. Говори со мной. Расскажи мне все. Эти прелестные девушки – твои?

– Угу. Я ими очень горжусь.

– Они знают?

– Да. Семья была мне верной опорой. Когда я вышел из тюрьмы, я был страшно озлоблен. Правительство попыталось завербовать меня для своих секретных операций с участием тузов. – Выразительные губы скривились. – Я сбежал, и Дэвид Герштейн умер, а Джош Дэвидсон родился. У меня появилась новая личность, но старая ненависть осталась. И тут я встретил… Ребекку. Она унесла боль. Они ни разу меня не предали.

Темные глаза мужчины были задумчивыми и холодными.

– Джек… то есть он же…

– Все нормально, Тах. Мы с Брауном «нашли общие интересы», как выразился наш будущий вице-президент. И Браун напомнил мне, что, возможно, у нас есть долг. – Он задумчиво помолчал. – Вчера, когда мы все считали, что ты вот-вот умрешь, я понял: одна мысль о том, что ты живешь в одном мире со мной, служила мне какой-то странной опорой. Утешением. Ребекка напомнила мне, что… Ну, известие о том, что я жив, может тебя утешить.

– Это так.

Тахион вздохнул, крепче вцепляясь в лацкан Дэвида.

– Я тридцать лет с восхищением и завистью смотрел на тех тузов, которым хватало смелости использовать свои способности, – вслух думал Герштейн. – У тебя смелости хватало.

– Да, но не мудрости.

– Проблема всегда именно в этом, так ведь? О чем ты думаешь? – спросил Парламентер спустя несколько секунд, вглядываясь в худое закаменевшее лицо.

– Что важнее всего, Дэвид? Любовь, честь, долг?

– Любовь! – тут же ответил актер.

Тах потрепал его по щеке:

– Ты добрый.

– А для тебя?

– Честь и долг. Мне надо попасть в «Омни», Дэвид. Ты мне поможешь?

– Тахион, ты не в том состоянии.

– Знаю. Но что поделаешь.

– Ты объяснишь мне причину?

– Не могу. Поможешь?

– Что за вопрос!

19.00

Спектор спрятался за кроватью, надеясь на то, что сказанное Колином относительно привычек действительно окажется правдой. Труп Гастингса по-прежнему был в душевой кабинке. Запах пока ощущался только в ванной. Видимо, горничные при уборке в номер только заглядывали, иначе его уже обнаружили бы. Спектор взглянул на часы. Было ровно семь. Если джокер опоздает или вообще не появится, проникнуть в зал съезда будет сложно. Он купил себе маску, но опасался, что она окажется не похожей на остальные.

У двери послышались тихие шаги. Спектор напрягся в своем убежище за кроватью. Дверь открылась. Закрылась. Он услышал, как кто-то принюхивается. Спектор высунул голову. Джокер тянулся за пистолетом. Спектор поймал его взгляд и сильно надавил. У Колина подогнулись ноги. Он придушенно застонал – и упал замертво.

Спектор постарался сделать все быстро. Тот короткий разговор, который у него был с этим джокером, не дал ему повода для антипатии. Он просто оказался не в том месте не в то время. Опускаясь перед телом на колени, Спектор заметил одну деталь, упущенную раньше. У волос Колина был заметный маслянистый блеск. Это явно не была помада для волос – скорее побочный продукт джокерства. Спектор как раз днем вымыл голову, и теперь его волосы были совершенно сухими. Он провел ладонями по волосам покойника, а потом – по своим. Повторив это действие несколько раз, Спектор добился, чтобы его волосы стали выглядеть так же, как у Колина. Увы, к этому прилагался такой же запах кошачьего туалета.

Спектор обыскал труп. У Колина нашлись удостоверение, пистолет, наушник и даже маска. Спектор вспомнил, что еще в начале недели был на пыльной фабрике масок. Казалось, будто с тех пор прошел уже месяц.

Он раздел джокера, а потом разделся сам. Уже через несколько минут он был готов. Костюм оказался чуть великоват, а ремень кобуры неловко сдавливал плечо, но он потерпит. Он зашел в ванную и надел маску, а потом отошел от зеркала и осмотрел себя. Все получилось почти идеально. Жирные волосы все изменили.

Он осторожно оттащил труп джокера в душ и свалил поверх Гастингса. Он не завидовал горничной, которая наконец придет убрать этот номер.

Пустой коридор за сценой вибрировал словно от небольшого землетрясения. В партере толпа разогревалась для финального неистовства – при немалом содействии харманновских прислужников.

«Идиоты!» – подумала Сара. Ее дыхание отскакивало от внутренней стороны маски, покрытой перьями цапли, и грохотало в ушах. Это походило на какую-то детскую сказку: они готовы провозгласить нового короля, не подозревая о том, что за улыбающейся маской прячется демон из глубин ада.

Коренастый мужчина в синем комбинезоне с логотипом Эн-би-эс справа на нагруднике и черными буквами «РОБО-ТИМ» на спине продемонстрировал ей ее VIP-пропуск. На нем были фиктивная фамилия и чужая фотография. В слабом свете, просачивавшемся откуда-то далеко сверху, она разобрала лицо в обрамлении платиновых волос. Лицо было чужим. Это было лицо джокера – такое, которое отобьет даже у самого закаленного бывшего спецназовца в пиджачной паре Секретной службы желание заглянуть под маску и убедиться в том, соответствует ли реальность этой фотографии.

Она читала достаточно много шпионских романов Ле Карре, чтобы не удивиться. В конце концов, «Джордж Стил» ведь был суперагентом КГБ: у него должны быть всяческие ресурсы. Стало понятно, что эта попытка помешать Хартманну отнюдь не была импровизацией. Она кивнула. Он прикрепил бейджик к ее белому платью.

– Ну, – сказал он, наклоняясь к камере Эн-би-эс, которая лежала на полу, – ты уверена, что не хочешь отступить?

Камера открылась. Ее внутренности были наполовину выпотрошены, освобождая место для миниатюрного пистолета «Хеклер-энд-Кох». Вороненая сталь отразила тусклые огни.

Он вынул пистолет, отвел затвор, проверяя патронник, и вставил обойму.

– Помнишь, что я тебе показывал? Три точки надо выровнять так, чтобы цель встала на них как на стол. Оружие не выстрелит, если ты забудешь отключить предохранитель вот тут, сбоку, и нажать еще один предохранитель на рукояти.

Она нетерпеливо кивнула.

– Помню. Я в детстве стреляла из кольта. У моего кузена была модель «Вудсмен».

– Калибр девять миллиметров наносит немалый ущерб, но почти не сбивает. Советую тебе стрелять, пока цель не упадет.

«Или пока парни из Секретной службы меня не пристукнут». Она протянула руку. Он отдал ей пистолет. Она спрятала его в белую лаковую сумочку и аккуратно закрыла ее.

– Мир во всем мире зависит от того, доведешь ли ты дело до конца, – сказал он.

Она поймала его взгляд и удержала его.

– Отмщение за Анди зависит от того, доведу ли я дело до конца. И за Сондру, и Кахину, и Кристалис. И за меня.

Он стоял перед ней так, словно чувствовал, что ему следует что-то сказать, но точно не знал, что именно. Она поднялась на цыпочки и ласково поцеловала его в щеку. Он повернулся и поспешно ушел.

Она проводила его взглядом. «Бедняга. Ему кажется, будто он меня использует».

Забавно, насколько наивным может оказаться опытный шпион.

Ресторанный дворик оказался практически пустым. Все, кто смог набиться в глубокую чашу зала «Омни», уже были внутри, криками приветствуя окончание речи Джексона, согласившегося баллотироваться на пост вице-президента. Тахиону реакция толпы показалась оглушительным басовитым рычанием.

«Несущийся вперед зверь – и я иду прямо ему в пасть», – подумал он.

Дэвид одевал его очень бережно, но все равно, просовывая искалеченную руку в рукава рубашки и пиджака, он облился холодным потом. Дэвид без труда уговорил медсестру их отпустить. По пути Тах стащил с подноса с вечерними лекарствами болеутоляющие. Он проглотил их в такси, не запивая, но они еще не подействовали, так что он едва держался на ногах.

Охранник у двери смотрел на эту парочку скептически. Стройный смуглый пожилой мужчина, крепко обнимающий такисианца за талию. Тах предъявил ему корреспондентский пропуск.

– Там нет места, доктор. – Он с подозрением посмотрел на Герштейна. – А ваш пропуск где?

– У меня его нет. Внутрь попасть надо ему.

– Сидячих мест не осталось.

– Ничего, я постою.

– Я не могу вас впустить, это нарушение правил пожарной безопасности. Идите в Конгресс-центр: там установлен большой экран.

Тахион сражался с головокружением и тошнотой. Проведя ладонью по покрытому холодным потом лицу, он ощутил шершавую щетину.

– Пожалуйста! – прошептал он и прижал к груди изувеченную руку.

– По-моему, было бы разумно его пропустить, – негромко проговорил Дэвид. – Какой от него может быть вред? Это же всего один слабый человек.

– Ага… – неуверенно отозвался охранник.

– Он выписался из больницы, чтобы оказаться здесь именно сейчас. Я знаю, что вы захотите ему помочь.

– А, ладно. Какого черта! Проходи.

Левой рукой Тахион крепко стиснул Герштейну плечо.

– Дэвид, не исчезай снова.

– Я буду тебя ждать.

20.00

Спектор обильно потел. Попасть на сцену оказалось просто. А вот заставить себя на ней остаться – нет. Зал оказался огромным – гораздо больше, чем он представил себе по телепередачам. Тысячи людей – миллионы, если считать телезрителей, – смотрят в его сторону. Он устремил взгляд на освещенные комментаторские будки и напряг зрение, пытаясь разглядеть Конни Чанг, или Дэна Разера, или того типа из Си-эн-эн. Это отвлекло его в достаточной мере, чтобы не убежать со сцены.

Джесси Джексон произносил речь: его сильный голос то поднимался, то опускался в типичной манере проповедника-южанина. Выдвижение Джексона на пост вице-президента явно было той платой, которую Хартманн предложил, чтобы его соперник вышел из гонки.

Спектор не видел способа добраться до Хартманна, пока тот находится на сцене. Лучше подождать того момента, когда он будет сопровождать сенатора обратно в его отель, – и заняться им там. А потом можно броситься вызывать «Скорую» и исчезнуть. Все будут слишком поглощены случившимся, чтобы его хватиться. А потом – Джерси и немного спокойствия и тишины. Ему надо просто выждать.

– Это ведь была моя идея. Говорили, что все придумали в штаб-квартире, но на самом деле это сделал я. – Джек наигранно вздохнул. – Я был неправ, но в тот момент это казалось хорошей идеей.

Репортеры заполняли время интервью со знаменитостями. Ниже находилась кабинка Си-би-эс, зал гудел, ожидая кандидата. Похоже, половина присутствующих была в масках.

Джек печально улыбнулся, глядя в прищуренные глаза Уолтера Кронкайта.

– Мне казалось, все сходится. Все насильственные действия диких карт (а вы ведь помните, что на меня самого нападали дважды), казалось, были направлены на то, чтобы помешать выдвижению сенатора Хартманна, и играли на руку преподобному Барнету. И когда я лично встретился с Барнетом, то увидел, насколько он харизматичен. Помня о людях вроде Нур аль-Алла – он ведь был еще одним харизматичным религиозным деятелем, оказавшимся дикой картой, – я просто пришел к неверному выводу.

– Так вы убедились в том, что в лагере Барнета нет диких карт?

Отрепетированная улыбка Джека выражала цинизм.

– Если они и есть, то хорошо спрятаны. – Он лицемерно рассмеялся. – Иначе и быть не может, Уолтер.

За спиной у Кронкайта пара десятков видеомониторов отражали работу камер, показывающих зал. Люди размахивали плакатами, танцевали, смеялись под своими масками. Потные люди в наушниках трудились за пультами.

Казалось, Кронкайт настроен на непринужденную беседу: сейчас он был совершенно не похож на жесткого репортера. Тем не менее следующий вопрос оказался болезненным.

– Вы не считаете, что должны извиниться перед сторонниками Барнета?

Джек еще раз открыто улыбнулся.

– А я это уже сделал, Уолтер. Вчера днем я лично принес извинения Флер ван Ренссэйлер.

Он улыбнулся еще шире и посмотрел прямо в камеру. «Скушай это, Флер!» – подумал он.

– И как вы относитесь к тому, что Грег Хартманн наконец выдвинут от партии?

Джек смотрел в камеру и чувствовал, как его улыбка леденеет.

– Думаю, – осторожно проговорил он, – что я облажался столько раз, что не могу ничему радоваться, Уолтер.

Кронкайт вставил в ухо наушник, секунду послушал, а потом посмотрел на Джека и сказал:

– Мне сообщили, что кандидат сейчас начнет выступление. Спасибо вам, Джек. А сейчас мы дадим слово Дэну Разеру и Бобу Шейферу.

Красная лампочка на камере погасла. Толпа орала и свистела, вскочив с мест.

Джеку было очень жаль, что он не может радостно кричать вместе с остальными.

Несколько секунд Тахион не мог сориентироваться, а потом увидел транспарант Калифорнии и понял, где оказался. Сцена корабельным носом выдавалась в переполненный зал. На ней рядами стояли знаменитые и власть имущие. Он клещами стиснул плечо какого-то репортера, заставляя посторониться.

– Эй, ж…! Поосторожнее.

– Уйди, – рыкнул Тахион, проталкиваясь мимо и ввинчиваясь в толпу. Он искал место, откуда у него будет хороший вид на сцену.

– БУДУЩИЙ ПРЕЗИДЕНТ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ… – Тахион наконец начал слышать происходящее, – …ГРЕГ ХАРТМАНН!

Пятнадцатитысячный зал взорвался. Оркестр грянул «Звезды и полосы навсегда». Приветственные крики, улюлюканье, свист. Вниз поплыли воздушные шарики, разлетавшиеся в стороны под отчаянными взмахами хартманновских плакатов. Тахион содрогнулся от звукового удара и близости такой массы людей.

Его ноющие глаза устремились на сцену. Грег широко улыбается и машет рукой, держа за руку Джексона. Эллен, бледная и осунувшаяся, сидит рядом с ним в кресле-каталке и улыбается. Внезапно Тахион осознал то, что было до сих пор какими-то дополнительными сведениями. На восьмидесяти процентах присутствующих были надеты маски. То, что было всего лишь безнадежным предприятием, теперь стало неосуществимым. Ему никак не удастся своевременно отыскать Джеймса Спектора и помешать убийству.

Он плакал, а вокруг орала толпа.

– …Будущий президент Соединенных Штатов Грег Хартманн!

В зале толпа пришла в неистовство. Зелено-золотые плакаты Хартманна раскачивались под звуки оркестра. С потолка на радостно кричащих делегатов сыпались воздушные шарики.

Кукольник чуть ли не кончил. Скопившиеся за долгую неделю эмоции выплескивались одним бурным торжеством, и сила этого потока была просто сногсшибательной. Грег снял клоунскую маску и шагнул к кафедре, победно вскинув руки. В ответ неслись яростные вопли, шум стоял просто оглушительный. Ему пришлось криком подзывать к себе Джесси. Они сцепили руки, вскинули их вверх, демонстрируя собравшимся, – и приветственные крики еще усилились, заглушая оркестр и сотрясая зал.

Это было великолепно. Это был настоящий экстаз.

Овация длилась несколько долгих минут. Грег снова помахал, поднял руки и кивнул. Заметив Джека наверху в кабинке Си-би-эс с Кронкайтом, он адресовал им улыбку и продемонстрировал большой палец. Он поцеловал Эллен, сидевшую в кресле-каталке на заднем плане. Он широко ухмыльнулся Девону, Логану, всем остальным. И он знал, что под своими масками они ответно ему улыбаются.

«Мы справились! – Кукольник был опьянен всеобщим обожанием. – Все наше, нам принадлежит все!»

Грег мог только беспомощно ухмыляться, соглашаясь. «Все наше».

Когда зал наконец чуть утих, он шагнул к кафедре. Он посмотрел на набитый людьми амфитеатр, на собравшуюся внизу плотную толпу. Многие были в масках, как и те, кто стоял на сцене.

– Спасибо вам, всем до одного, – проговорил он хрипло, и они снова взревели. Он поднял руки, и крики стали тише. Было очень приятно иметь над ними такую власть. – Эта борьба была самой упорной в моей жизни, – продолжил он, – но мы с Эллен не отчаивались. Мы доверяли вашему разуму – и вы оправдали это доверие.

В зале началось скандирование.

– Хартманн! Хартманн! – Водяной вал, поток – он увлек их всех. – Хартманн! Хартманн!

Грег покачал головой с наигранным смущением, купаясь в эмоциях и широко улыбаясь залу.

– Хартманн! Хартманн!

И улыбка неожиданно застыла у него на лице. Каким-то образом Маки оказался в передних рядах, ухмыляясь вместе со всеми: горбатый паренек, почти мужчина, одетый в черное и кожу. У Грега по спине пробежал озноб.

«Не страшно, – пробормотал Кукольник у него в голове, – все нормально. Я с ним справлюсь».

Однако Грег содрогнулся, и когда он снова подался к микрофонам, в его голосе стало меньше энтузиазма.

Пробиваясь через зал через обезумевших делегатов в белых шляпах из пластмассы, оформленной под соломку и с надписью «Хартманн», Маки чувствовал себя так, словно он сделан из воздуха. Становясь бестелесным, он ничего особенного не испытывал, но сейчас решил, что это должно было бы ощущаться именно так. Словно он в любой момент растает, как облачко.

Всю прошлую ночь он не спал, зажатый между двумя вонючими пьяницами в автобусе из Нью-Йорка. Извращенец в деловом костюме, любитель странных ощущений, подобравший его на Таймс-сквере, явно понимал, что та любовь, которую он ищет, стоит дорого в век истерии по поводу СПИДа: в кармане у него оказалась неплохая пачка купюр. Даже после того, как Маки выбросил заляпанную кровью сотню, оказавшуюся сверху, денег на авиабилет ему хватило бы с избытком. Однако он не решился сесть в самолет. Его могут разыскивать в аэропортах: он уже три раза позволил себя увидеть.

Человек будет очень разочарован.

Сейчас Человек стоял на сцене. Притяжение любви и раскаяния влекло Маки к нему. Ему не дозволяется подходить к Хартманну на публике. Он и не станет. Ему просто нужно оказаться рядом.

Он вылез из-под рядов комментаторских кабинок, нависших над набитым залом, словно «Звезда Смерти». Извиваясь вьюном, он проскользнул мимо орущих мужчин в плохо застегнутых рубашках и жирных теток в светлых платьях: рожи у них у всех лоснились от пота, сала и жажды ухватить кусок с пиршественного стола капиталистов.

Это зрелище вызвало бы у него отвращение и страх, если бы у него в голове оставалось место на что-то, кроме мыслей о Хартманне. О любви, долге и крахе.

Сцена выросла перед ним, словно синий замок над Рейном. Он пока не видел Человека, но стоявший на сцене мужчина как раз говорил про него. Он посмотрел на кулисы, пытаясь разглядеть Хартманна.

Его взгляд зацепился за движение чего-то белого. Ряды VIP-лож поднимались по обе стороны сцены, словно коржи свадебного торта. Крошечная фигурка в белом платье с извинениями пробиралась между рассевшимися там бонзами, направляясь влево, чтобы оказаться на одном уровне со сценой. На ней была запоминающаяся птичья маска из белых перьев, которые в лучах света отливали серебром.

Он подумал было: «Грязная джокерская шлюха», – но в следующую секунду понял, что именно привлекло его внимание.

То, как она двигается. Он всегда умел опознавать человека по позе, по движениям, по тому, как располагаются в пространстве их тела, руки и ноги. Ему всегда удавалось различить по походке эту сучку, свою мать, среди толпы шлюх на Санкт-Паули.

И теперь он узнал Сару Моргенштерн, которая после смерти матери получила самые большие права на его внимание. Вскипев радостным ликованием, он начал пробираться сквозь толпу. На этот раз он не подведет Человека. И ее.

Хартманн начал речь. Толпа, скандирующая его имя, мешала ему связать и пару слов. Джек бродил по кабинке Си-би-эс, стараясь никому не мешать.

На мониторах видна была беснующаяся толпа. Джек смотрел и пытался понять, что ему можно сделать.

Он может сказать всем правду. Но только что у него была такая возможность – и он не смог.

Он не в состоянии снова стать Тузом-Иудой. Он не может запустить новую кампанию преследований.

Он потянулся за сигаретой – и тут на одном из мониторов увидел парнишку в кожанке.

Не узнать эту щуплую горбатую фигурку было невозможно, даже несмотря на маску. Тощее тельце и дерганая нахальная походка составляли сочетание, которое не допускало ошибки.

– Эй! – сказал Джек. Волна адреналина чуть не сшибла его с ног. Он рванулся вперед как раз в тот момент, когда уродец исчез из поля зрения камеры. – Там убийца! – Он ткнул пальцем в монитор. – Вон тут. Куда направлена эта камера?

Режиссер устремил на него гневный взгляд:

– Послушайте…

– Свяжитесь с Секретной службой. Это убийца-пила! Он в зале заседаний!

– Что…

– Куда направлена эта гребаная камера?

– Э… Восьмая? Она справа от сцены…

– Черт!

Уродец оказался прямо перед кандидатами.

Джек лихорадочно озирался. Комментаторы, погруженные в нирвану, еще не услышали его панических криков.

– Восьмая камера, – приказал режиссер. – Обзор слева и справа. Готовы? Восьмая! Включайте восьмую!

Джек прыгнул на стол перед Кронкайтом и ударил ногой по прозрачной стене кабинки. Закаленное стекло выгнулось, и от ноги Джека во все стороны разбежались трещины. Ошеломленный Кронкайт откатился на рабочем кресле назад, рассыпая ругательства, достойные морского волка, а Джек пробил ногой стекло и ударом кулака расширил дыру.

Балки перекрытия зала оказались прямо перед ним, чуть выше. Джек подпрыгнул, обеими руками вцепился в балку и полез по ней в сторону сцены. Нет, это будет слишком долго. Он качнулся назад, потом вперед – и оттолкнулся, перелетая с одной балки на следующую.

Он много лет делал это для телесериала. Старые навыки Тарзана вернулись совершенно автоматически.

Внизу началась суматоха. Речь Хартманна прервалась. Он опоздал.

Когда Грег Хартманн под бурю аплодисментов вышел вперед, Сара неспешно облизнула губы. «Как уверенно он идет! Считает себя богом!»

Но богов больше нет. Есть просто мужчины и женщины, некоторые из которых получили больше способностей, чем можно безопасно доверять смертным. Под ее онемевшими пальцами сумочка раскрылась словно сама собой. Она запустила внутрь затянутую в перчатку руку. Металл и ребристая резина рукояти оказались холодным огнем, обжегшим ей пальцы.

– Анди! – прошептала она.

Она вынула пистолет и, оставив сумочку висеть на сгибе локтя, обеими руками подняла оружие.

Маки практически бежал сквозь толпу делегатов, ударами включенных локтей по задам прокладывая себе путь и при необходимости переходя в нематериальное состояние.

Он уделает Сару Моргенштерн прямо под телекамерами, трахнет ее прямо в сердце своей верной правой. Человек будет так горд!

Под мышками у него вдруг возникло давление, а в следующую минуту его ноги уже болтались над полом: кто-то вздернул его вверх за воротник куртки.

– Не так быстро, джокер! – прохрипели ему в ухо.

Он попытался вырваться, но его развернули навстречу провонявшему спиртным и табаком дыханию. Его поймал какой-то крупный мужчина в кремовом спортивном костюме, с падающими на лицо черными волосами. Лицо у него было странное. Казалось, его разбили на несколько кусков, а потом поспешно склеили обратно. Нос был расплющен, скулы торчали криво, зеленые глаза сверкали под разными углами.

– Не трахайся со мной! – завопил Маки, у которого от ярости потемнело в глазах. – Я тебе не джокер! Я – Мак-Нож!

Великан мотнул головой, уклоняясь от брызнувших фонтаном слюней.

– Малыш, ты больше похож на Джека Дерьмо. А давай-ка мы с тобой и с моей крепкой правой рукой пойдем куда-нибудь и поговорим спокойно, по душам…

Мак нанес удар своей правой рукой.

Кончики его пальцев коснулись шишковатой правой скулы со звуком и запахом стоматологического сверла, вгрызающегося в зуб. Они рассекли щеку, губу и кость, срезав половину нижней челюсти. На долю секунды сверкнули обнажившиеся зубы, которые тут же залила кровь. Великан уронил его и обеими руками зажал свое развороченное лицо, фонтанирующее кровью.

Маки повернулся обратно к сцене. У него на пути оказалась женщина с выкрашенными в оранжевый цвет волосами: рот ее тоннелем распахнулся до самого желудка. Он смахнул ее с дороги, словно первооткрыватель, срезающий мачете мешающую ему ветку.

Человек должен понять. Сейчас не время для скрытности.

Она не ожидала, что вопли начнутся так быстро. Она готова была спорить на свое отмщение (поскольку ее жизнь все равно уже ничего не стоила), что, когда Грег начнет свою речь, все взоры в зале будут прикованы к сцене. Однако не похоже было, чтобы кто-то из ее соседей по VIP-ложе ее заметил. Три точки в прицеле встали у нее перед глазами, словно белые луны, стремящиеся занять благоприятствующее ее предприятию положение.

Ее подвело периферийное зрение. Среди делегатов от Миссисипи прямо перед сценой началась суматоха. Несмотря на все ее усилия не смотреть ни на что, кроме Хартманна и восходящие луны, она на мгновение перевела взгляд туда.

Силы ушли из нее, словно из лопнувшего шарика. Он явился! Паренек в коже. Прокладывая сквозь толпу кровавую дорожку, он двигался прямо на нее.

Хартманн говорил. Тахион завороженно наблюдал за движениями его губ – и не слышал ни слова. Поверх обычных знакомых черт лица плавали другие: раздутые, развратные, злобные. Со сцены на него скалился Кукольник.

Ему стало тошно, и он опустил взгляд. Тупо уставился на свою культю. Мысли кружились, словно подхваченные ветром листья. «Надо его остановить.

Как?

Надо что-то сделать. Что?

Надо подумать.

Его нужно остановить. Как?

Как? Как?»

Отчаянные вопли прервали речь кандидата и приветственные крики толпы. Тонкий ручеек, словно струйка крови, пробивающейся в здоровую ткань. А потом он начал растекаться, превращаясь в кровоизлияние. Репортеры вокруг Тахиона почувствовали, что что-то происходит. Они рванулись вперед, увлекая Таха за собой. И столкнулись со стеной бегущих людей. Делегаты, раззявившие рты от ужаса, мчались к выходам.

Мир сузился до беспорядочно дергающихся рук, запаха страха. Щиты Тахиона дрогнули под напором пятнадцати тысяч человек, переполненных либо страхом, либо смятением.

Коренастый мужчина, грудь которого покрывали значки, щелкавшие, словно кастаньеты, налетел на миниатюрного такисианца. Тах завопил – пронзительно и отчаянно: повязки, покрывавшие место ампутации, зацепились за пряжку ремня, и его дернуло следом за бегущим. Он потерял равновесие и упал. Повязка слетела.

Чьи-то ноги пробежали у Таха по спине, выбив из него дух. Он почувствовал, что треснувшие ребра не выдержали. Раскаленная кочерга вонзилась ему в грудь и стала погружаться все глубже с каждым его вдохом.

Однако это было пустяком по сравнению с дикой болью в руке: перепуганные люди бежали по нему, и их каблуки впечатывали культю в пол зала.

«Я умираю». Удушающий шершавый страх лежал у него в глотке. Ярость раскаленной нитью вспыхнула в нем. «Нет! Будь я проклят, если умру столь унизительным образом! Затоптанным потерявшими голову людьми».

Понадобилась вся его сосредоточенность, чтобы собрать свои мысли в удушающем одеяле боли. Разум Брауна стал знакомым огоньком в океане безумия. Его способность метнулась к нему и угнездилась рядом, словно птичка, вернувшаяся в безопасное убежище. Он прочел в мыслях сильного туза смятение и неуверенность.

«Джек, спаси меня!»

«Тах?»

«Помоги мне! Помоги!»

Он больше не мог поддерживать контакт и со вздохом ушел.

Но Джек уже спешил ему на помощь.

Вес грузового состава врезался в Маки сзади. Под его напором его правая ладонь, наконечником копья выставленная на вытянутой руке, вонзилась прямо в грудь мужчины в розовой рубашке и бежевом галстуке. Мощный удар отправил его вперед и вниз. Его рука вырвалась из грудной клетки мужчины, разбрызгивая кровь. Маки рухнул на пол. Его голова ударилась о деревянный пол, в груди что-то затрещало.

Вопя от ярости и боли, он впустил свою силу во все тело. Нападавший с воплем скатился с него. Маки вскочил на ноги.

– Ах ты, мудак! Я тебе хер отрежу и заставлю проглотить!

Он кричал уже по-немецки, но это не имело значения: его руки все равно скажут все важное.

Сквозь пелену слез он увидел несущийся ему в лицо кулак. Что-то сработало у него в голове – какое-то мгновенное сомнение, неуверенность. Он запоздало стал сбрасывать материальность.

Удар попал ему в подбородок, отбросив голову назад…

…а потом прошел насквозь, не причиняя никакого ущерба.

Грег замолчал, хотя за скандированием и улюлюканьем большинство собравшихся пока ничего не заметили. Посмотрев вниз, он увидел, как Карнифекс пробивает себе путь к Маки, оставляя за собой видимый след. Маки каким-то шестым чувством почуял туза и повернулся, щеря зубы. Его руки вибрировали. Кто-то рядом с Маки завопил и ткнул в его сторону пальцем – и в следующую секунду все попытались отпрянуть от горбуна. Карнифекс с ревом рванулся на него.

Кукольник разразился ликующим криком. «Отлично! Этот парнишка уже не нужен. Пусть Карнифекс его убьет!»

«Маки его на кусочки порежет», – ответил Грег своей способности.

«Они оба марионетки. Мы можем управлять этой игрой».

Это была странная смесь наслаждения и страха. Очень вкусная.

«Да, избавься от Маки».

Это обещало стать непростым делом. Маки ударил – и возникла полоса крови, испортившая безупречно белый мундир Карнифекса. Одновременно туз замахнулся и отбросил Маки ударом кулака, заставив упасть. Но в голове Карнифекса уже поднималась слепящая, пульсирующая красная пелена боли. Тип в белом отступил на шаг, настороженно наблюдая на руками Маки. Парнишка поднялся с пола, ухмыляясь, несмотря на разбитые в лепешку губы.

Кукольник потянулся к Карнифексу, нашел его страх и безжалостно его подавил. А потом он поймал Маки, ища в этом безумном сознании рычаг, который бы сделал его уязвимым.

«Вот, – с удовольствием отметил Кукольник. – Вот».

Выстрел оглушил Грега. В эту секунду Кукольник зарычал, на драгоценную долю секунды упустив Маки. Набитый людьми зал взорвался криками ужаса, паника и страх поднялись в воздух густым туманом.

– Боже, они друг друга убивают! – крикнул кто-то.

– Стойте! – крикнул Грег в микрофоны, но его голос потонул в шуме.

«Надо действовать, – поняла она. – Немедленно, пока он сюда не добрался». Усилием воли она заставила свои руки выпрямиться, поднять черный пистолет.

Вереща от страха, высокий долговязый мужчина с седым венчиком волос вокруг островка лысины стремительно вскочил, словно аист, вспугнутый с гнезда. Резко выставленный локоть ударил по пистолету и выбил его у Сары из рук.

Она завопила от отчаяния, глядя, как он перелетает через край ложи и падает в толпу.

Со сцены раздались выстрелы, и Грег Хартманн исчез под волной агентов Секретной службы.

Спектор вздрогнул, когда что-то заставило разбиться стекло высоко в комментаторской кабинке. На секунду это заставило его застыть на месте. А потом агенты уже окружили Хартманна и других шишек, выталкивая их за кулисы или сбивая на пол. Он поспешно подбежал к сенатору, но двое других охранников уже уложили его лицом вниз за сценой.

Крики были просто оглушительными. Из-за шума Спектор не в состоянии был соображать. Выстрелы. Он увидел, что несколько агентов стреляют в кого-то в толпе. Золотой Мальчик по балкам под потолком перелетал к тому месту, где шла стрельба. Спектор навалился на Хартманна. Сенатор хрюкнул, но лицом к нему не повернулся. Пройдет пара секунд – и он все-таки посмотрит назад. А Спектор будет наготове.

Джек перелетал с балки на балку, словно сумасшедший маятник. Он не мог понять, что происходит на сцене. Он видел белый костюм Билли Рэя, агентов с пистолетами, разбегающихся в панике делегатов, но ни Хартманна, ни горбуна. Было только ясное впечатление о том, что там творятся убийства. Он добрался до балки над своей собственной калифорнийской делегацией – и остановился.

Грег Хартманн – тайный туз, убийца. Какое ему дело до того, что станет с этим человеком?

Пока он колебался, в его голове раздался вопль. Тахион внизу, в давке. Его вот-вот затопчут. Он снова помедлил. Вопль повторился. Он убедился, что прямо под ним никого нет, и спрыгнул вниз.

Он отскочил назад. Подбородок болел так, словно по нему врезали молотком, мышцы шеи протестовали. Если бы на него пришлась вся сила этого удара, ему сломало бы шею. Кто это?

У него немного прояснилось в глазах – и он пошатнулся, словно получил еще один удар. Это оказался тот черноволосый мужчина с лицом из запчастей. Он ухмылялся ему оскалом мертвой головы. Весь перед его спортивного костюма был заляпан красным, словно у припадочного, съевшего спагетти в красном соусе. Фонтан крови превратился в едва заметную капель.

– Покажу тебе кое-что, сучонок! – проревел великан, замахиваясь на Маки кулаком.

Его охватил ужас. «С этим чудовищем мне не справиться!» Пытаясь подавить страх, Маки ушел из реальности перед самым ударом, который превратил бы его мозги в желе. По инерции великан проскочил сквозь Маки. С тигриной быстротой он восстановил равновесие, повернувшись и поднимая руки для удара или защиты.

Маки рванулся на него: ярость подавила страх. Он нацелил удар в висок. «Посмотрим, как он справится с разваленной пополам головой».

Великан вскинул руку, чтобы блокировать удар. Маки резанул – и пальцы посыпались, словно прищепки из мешка. Черноволосый отшатнулся обратно в толпу, успев уйти от удара бензопилой по черепу.

Дыхание рвало ему правую сторону груди, словно острые когти. Наверное, когда этот здоровяк сбил его на пол, у него треснули ребра. Он прошел сквозь стену у основания сцены, в потайной ров, отделявший делегатов от амфитеатра. Из угла, где квадратная основа собственно сцены встречалась с помостом, на него уставился мускулистый молодой человек со свисающим из уха проводом. Несмотря на изумление, он вытащил из кармана темного пиджака крохотный пистолет-автомат. Маки встретился с ним взглядом и ухмыльнулся, не осознавая, что у него носом идет кровь, а улыбка делает его похожим на жуткого клоуна.

Палец агента Секретной службы дернулся на спуске. Град десятимиллиметровых пуль обрушился туда, где Маки уже не было, – и обрушился на толпу. От нового взрыва криков Маки чуть не кончил.

Он подрубил агенту ноги в аккуратно отглаженных брюках прямо под коленями. Агент с воплем завалился в ров, обрызгав кровью помост, а нижняя часть его ног так и осталась стоять. На несколько секунд.

Сцена напоминала белую пирамиду – ярусы были слишком большие, чтобы служить ступенями. Маки начал карабкаться по ним вверх.

Нанесенный сзади удар заставил его растянуться на второй из ступенек. Не успел он опомниться, как его подняли в воздух и швырнули, словно куклу. Он ударился о наружную стену рва.

Внутри у него все было переломано.

– Mutti! – простонал он. – Мамочка!

Тот же темноволосый мужчина сшиб его изувеченной рукой и бросил здоровой. А теперь он щерился на Маки от сцены, раздвигая то, что осталось от его губ.

Он собрался, словно тигр, – и прыгнул на паренька.

В испуге Маки нырнул в стену, поднимая руку. Включая вибрацию.

Его рука встретила сопротивление. Какой-то горячей и липкой жидкостью ему залило лицо.

Здоровяк проломил стену, волоча петли кишок, словно покрытые жиром лилово-серые вымпелы.

Лежа на животе в VIP-ложе, Сара могла отлично прицелиться в Хартманна. На мгновение его погребла куча тел агентов Секретной службы, но они сосредоточились на том, что происходило в зале. Никто не обращал никакого внимания на те места, где сидели почетные гости. Когда ему позволили встать, он оказался у нее на мушке.

Вот только она осталась без пистолета.

Она забарабанила кулаком по полу ложи: медленно, вкладывая в это всю ненависть к самой себе.

У Грега не было возможности снова начать действовать.

Люди Секретной службы налетели на него, словно гандболисты, пихнув на пол с гортанными невнятными криками. Все достали пистолеты. Колин, джокер, навалился прямо на него, чуть было не вышибив дух.

– Не вставайте, сенатор!

Помеха заставила Кукольника зарычать.

Он по-прежнему слышал жужжание рук Маки, смешивающееся с криками толпы. Карнифекс продолжал нападать на паренька. Но Грегу ничего не было видно, и он не мог дергать за ниточки, потому что не знал, что происходит.

«Выпусти меня! Просто отдай их мне! Это единственный вариант!»

Лежа под охранниками, Грег дал Кукольнику полную свободу – и его способность яростно рванулась вперед. Кукольник изнасиловал разум Карнифекса, отрезав боль и страх, накачав в него столько адреналина, что отчаянное сердцебиение туза почти ощущалось в его собственной голове. И в то же время он попытался подавить безумную ярость Маки, но это было похоже на попытку справиться с пламенем: ярость обжигала, извивалась в его хватке.

«Раздави его! – заорал Карнифексу Кукольник. – Включи свою чертову силу и преврати этого человечка еще в одно пятно крови на полу!»

И тут он ощутил вопль мучительной боли, которую Билли испытал, несмотря на блокировку, – и стал жадно глотать эту боль, понимая, что бой выиграл Маки. Придавливавший его груз исчез: только человек пять агентов кричали на сцене, когда Грег начал подниматься, пытаясь снова увидеть, что происходит.

– Он режет нас на куски!..

Снова раздались выстрелы – громкие и чересчур близкие.

Маки отчаянно стирал кровь противника с глаз. Сука исчезла. Черт, черт, черт! Ее надо найти: он не может еще раз облажаться…

Он поднял голову. Хартманна нигде не было видно. Неужели с ним что-то случилось? Плача кровью и слезами, выкашливая кровь и мокроту, он полез наверх – сломанная игрушка на гигантских ступенях. Никем не остановленный, он выбрался на пандус, выходивший на помост у правой кулисы. Хартманн лежал там под несколькими молодыми людьми в костюмах. Судя по виду, с ним все было в порядке. Слезы радости задрожали на нижних веках Маки.

Он ощутил жаркое дыхание у левой щеки и услышал мучительный вопль позади себя, где пуля нашла себе цель. Мужчина в темном костюме стоял на коленях рядом с сенатором, держа обеими руками пистолет, направленный на Маки.

Он попытался стать бесплотным. Сомнения и усталость стиснули ему мозг. «Не могу!»

Желтый огонь пришел к нему из короткого ствола. Черный огонь взорвался у него в груди. Он упал.

Сильные руки стащили Спектора с Хартманна и развернули к толпе.

– Он режет нас на куски! Доставай оружие. Надо его пристрелить! – приказал поднявший его агент Секретной службы.

Это была правда. Маленький горбун крошил людей на куски своими похожими на бензопилы руками. Спектор отстегнул кожаный клапан и вытащил пистолет. Какого черта, он может пока играть свою роль: позже это поможет ему скрыться. Отдача у пистолета оказалась неожиданно сильной, так что выстрел свалил какого-то мужчину далеко от места боя. Он взял пистолет в обе руки, прицелился и сделал еще три выстрела. Горбун развернулся и рухнул.

Спектор повернулся к Хартманну:

– Сенатор, как вы?

Хартманн поднял голову – и Спектор поймал его взгляд.

Темнота открывала Маки свои манящие объятия. Он боролся с ее зовом. Ему надо что-то сделать. Кого-то. В нем вспыхнул ужас. Он распахнул глаза.

Он лежал на одной из ступенек, раскинув руки и ноги. Край сцены скрывал от него сенатора. «Я нужен Человеку!»

Эта мысль дала ему силы. Он заставил руки и ноги подчиняться своим приказам. Заставил себя карабкаться вверх, несмотря на то что его ладонь и кеды скользили по красной жидкости, покрывавшей ступеньку.

Человек лежал на том же месте, но шея у него была выгнута, и он неотрывно смотрел на высокого худого агента Секретной службы. На лице его были написаны торжество и ужас.

Ненависть к тощему агенту ударила по Маки, как доза амфетамина. «Это он меня ранил!» Но, что было еще хуже, он сейчас что-то делал с сенатором. Маки не видел, что именно, – но он это знал.

Он заковылял вперед, приволакивая правую ногу. Каждый шаг отдавался у него в животе ударом раскаленной добела кочерги. «Я ему нужен. Я… не… подведу… его… теперь!»

Спектору показалось, будто что-то внутри Хартманна мгновение сопротивлялось ему, а потом всосало его, словно водоворот. Его смертная боль ворвалась в разум сенатора во всех мучительных подробностях: сломанные кости, обжигающая кровь, удушье…

Но что-то шло не так. Разум Хартманна реагировал не так, как все другие. Он раздувался, жадно пожирая смерть Спектора. Спектор надавил сильнее. Постепенно разум противника начал уступать давлению и блекнуть.

«Так хорошо, так вкусно, но ранит и убивает… не может быть… не может быть, это не на самом деле…»

Но это было на самом деле, и голос Кукольника заглох до тихого шепота, а потом вообще замолк, и боль, просочившаяся к Грегу от Кукольника, едкой кислотой разлилась по его психике, вызывая желание заорать и взмолиться: «Не убивай меня, не убивай! Я не хочу умирать!»

Но он не мог разорвать контакт с этим жутким взглядом странных, печальных, изумленных и страдающих глаз, которые принадлежали вовсе не Колину, а кому-то другому…

…и он понял, что сейчас умрет, что станет следующим, уйдет за Кукольником в бездну, скрытую за этим взглядом.

– Ты меня убиваешь! – Грег вытолкнул эти слова из последних сил, надеясь, что эти глаза моргнут, или отведут взгляд, или…

…и в мире не осталось ничего, кроме этих глаз…

Спина в темном пиджаке возвышалась перед Маки, словно узкая скала. Маки качнулся. Ему хотелось лечь и заснуть – надолго, очень надолго.

Вместо этого он поднял правую руку и включил вибрацию. Он посмотрел на свои пальцы, ставшие расплывчатым розовым пятном. Это зрелище придало ему силы. Он взмахнул рукой ровной режущей линией.

Спектор едва держался на ногах. От усилий у него подгибались колени. Он отдал Хартманну все, что в нем было, – и почувствовал, что тот ушел. И тем не менее этот сукин сын продолжал смотреть на него, моргая глазами. Такого просто не могло быть.

Спектор вспомнил, что держит пистолет. Он навел его на центр груди Хартманна. Услышав звук, похожий на жужжание огромного шмеля, он замешкался. Он почувствовал скрежещущую боль в шее. Зал закувыркался, а потом рванулся вверх и ударил по лицу. В ушах стоял громкий гул, но все звуки потеряли смысл. На полу рядом с ним валялось тело. Это был Колин – по крайней мере, тело походило на того джокера. Вот только у него не было головы. На шее, там, откуда она отвалилась, остались ленты истрепанного мяса. Спектор видел только бегущие ноги.

Наверняка это сон. Такой, как у него уже был, но только хуже. Он испытывал тошноту, беспомощность – и в то же время странное ликование. Сейчас он закроет глаза и возьмет все под контроль.

Голова покатилась по сцене. Ощущая себя так, словно плывет по воздуху, Маки заковылял к ней в оглушающий тишине.

Он с трудом наклонился. Казалось, его тело превратилось в прутик, который с каждыми несколькими градусами наклона ломается в каком-то новом месте.

Он взял голову и медленно выпрямился. Он поднял ее, чтобы продемонстрировать Грегу, продемонстрировать этому стаду испуганных баранов в белых шляпах, топтавших друг друга в паническом бегстве от него, Маки.

– Я Маки Мессер! – прокаркал он. – Мак-Нож. Я особенный.

Он поднес голову к лицу и поцеловал прямо в губы. Глаза открылись.

Спектор ощутил что-то на своих губах. Он открыл глаза. Горбун смотрел на него с издевательской улыбкой. Это был не сон! Понимание было подобно удару в грудь – вот только груди у него больше не было. Этот ушлепок отрезал ему голову. Он умрет. После всего, что он пережил, он все-таки умрет! Опять.

Спектор подавил панику и посмотрел горбуну в глаза. Он направил свои боль и ужас через свой взгляд в человека, убившего его. Мир начал сотрясаться и расплываться. Спектор почувствовал, как вокруг него смыкается тьма, и постарался втолкнуть ее всю в горбуна. Знакомый страх заполз в Спектора. Он ощутил себя совершенно одиноким.

Темнота стала полной.

Маки попытался отвести взгляд. Глаза головы удерживали его, втягивая в черный водоворот.

Что-то растаскивало его душу на клочки. Его тело начало сотрясаться, вибрируя все сильнее и сильнее, выходя из-под контроля. Он почувствовал, что у него закипает кровь, что из всех пор сочится пар.

Он завопил.

Кожа на щеках отпиленной головы начала поджариваться и обугливаться под пальцами Маки. Вибрирующие пальцы встретились с костью, начали разваливать череп на куски, доводить жидкости в черепной коробке до кипения.

Но глаза…

Парнишка в кожанке взорвался. Сара уронила голову на руки и ощутила в волосах мокрые капли, которые останутся с ней навсегда.

Когда она снова подняла голову, от горбуна и головы на сцене остались только черно-красные испускающие пар пятна.

На мгновение все замерло.

А потом Грег растолкал укрывших его агентов Секретной службы, поднимаясь на ноги. Толпа отхлынула от сцены, словно ртуть от кончика пальца. Теперь она прихлынула обратно с ревом, который никак не стихал.

Все. Теперь он – президент. Победа ему обеспечена. И гибель его убийцы-туза не утешала ее. Президенту Грегу Хартманну не нужен психопат-немец: он и так справится со всеми своими противниками.

Если до этого дойдет дело. Стил намекал, что Советы скорее нанесут первый удар, чем допустят инаугурацию Хартманна.

Ее голова казалась непомерно тяжелой. Она опустила ее и позволила горю излиться безнадежными слезами.

Джек отбрасывал людей с дороги, пока не нашел Тахиона. Подняв хрупкую фигурку, он для надежности спрятал его у себя под мышкой. Загремели выстрелы, паникующая толпа ускорилась. На сцене творилось что-то непонятное, но кровавое. Джеку ни черта не видно было.

Джек пробивался сквозь толпу, заставляя ее расступиться, словно воды Красного моря. Наконец они с Тахионом оказались прямо перед внушительной белой сценой, но с этой низко расположенной точки ничего не видели.

Похоже, что бы там ни происходило, но это закончилось. Грег Хартманн поднялся из толпы агентов и, отряхиваясь, неуверенно направился к микрофонам.

– Черт! – сказал Джек. – Мы опоздали.

В зале по-прежнему кричали и вопили. Паника не закончилась: многие продолжали бежать к выходам или взирали на сцену, застыв от ужаса.

Тем не менее у Грега почему-то создалось ощущение тишины, застывшего мгновения словно на фотоснимке. Он слышал собственное дыхание: оно казалось ему невероятно громким, он очень хорошо ощущал прикосновения агентов Секретной службы, стоящих по обе его стороны. Он видел, как со сцены уводят Джесси Джексона, видел Эллен, отгороженную стеной охранников, почетных гостей, лежащих на полу, или стоящих спрятав лица в ладони, или слепо убегающих со сцены.

Крови было невообразимо много.

И странная гулкая тишина в голове.

«Кукольник?»

Ответа не было.

«Кукольник!» – позвал он снова.

Молчание. Только молчание.

Грег сделал судорожный вдох. Он позволил поставить себя на ноги и оттолкнул мешающие руки, пытавшиеся утянуть его со сцены.

– Сенатор, пожалуйста…

Грег качнул головой.

– Я в порядке. Все закончилось.

Было совершенно ясно, что теперь надо сделать. Ему проложили дорогу. Это был подарок. Кукольник исчез, и эта потеря ощущалась так, словно с него сняли какой-то громадный, мрачный груз – груз, которого все это время он даже не замечал. Грегу было хорошо. Его окружали убитые и искалеченные, и все же…

Потом. Потом мы все выясним.

Он одернул пиджак, поправил галстук. Он мысленно выстраивал слова, уже хорошо зная, что именно скажет. Прошу вас. Прошу вас, сохраняйте спокойствие. Вот что бывает, когда зависти и ненависти позволяют разрастись. Вот первые плоды, которые мы пожинаем, посеяв предубеждения и невежество. Вот тот мрачный пир, который нас ждет всякий раз, когда мы отвернемся от страданий.

Слова, которые спасут президентство от крушения. Мужественный Хартманн, хладнокровный Хартманн, сострадательный Хартманн. Хартманн в глазах нации: успокаивающий умелый лидер в центре кризиса.

Грег шагнул к микрофонам. Он посмотрел в толпу и поднял руки.

Левой рукой Тахион обнимал Джека за шею. Правая была прижата к его груди. Кровь окрашивала бинты у ампутированного конца. Боль от сломанных ребер и руки была настолько сильной, что он не мог поднять голову от плеча Джека. Мощный туз держал его на руках.

Джек вернулся на свое место в делегации от Калифорнии. В зале пахло как на бойне: кондиционерам не удавалось устранить тошнотворно сладкую вонь крови. Острый запах пороха все еще висел в воздухе, как и вонь от дерьма из расслабившихся сфинктеров убитых. Казалось, весь съезд находится в шоке.

Джеймс Спектор мертв.

Горбатый убийца мертв. Однако Хартманн остался.

Тахион кусал нижнюю губу.

Кандидат вырвался от цепляющихся за него агентов Секретной службы. Высоко поднятая голова, расправленные плечи и руки, вскинутые в благословляющем жесте, жесте, призывающем к спокойствию и умиротворению.

Он шагнул к микрофону.

И в это мгновение Тахион понял, что ему надо сделать. Грег заговорил, выискивая взглядом оставшихся на местах людей и обращаясь к ним.

– Прошу вас, – произнес он спокойным властным голосом.

И тут…

…Тахион забрался ему в голову. Мощное, упрямое присутствие инопланетянина скрутило слабо сопротивляющуюся личность Грега и, оттолкнув на задний план, вышло вперед, несмотря на отчаянное и безрезультатное сопротивление Грега.

– Прошу вас, успокойтесь… Эй, заткните хлебала и слушайте меня! – выкрикнул его голос без участия его воли, гулко разносясь по залу. Он увидел себя на одном из больших мониторов, установленных высоко над залом: оказалось, что он улыбается – улыбается той маслянистой, отработанной специально для предвыборной кампании улыбкой, словно ничего не случилось. – Ой, я, кажется, немного перегнул палку?

Он с ужасом понял, что хихикает, словно нашкодивший мальчишка. Грег попытался подавить смех, но Тахион был слишком силен. Словно кукла чревовещателя, он произносил чужие слова.

– Но вы ведь заткнулись, правда? Так-то лучше. Эй, я спокоен. Давайте все успокоимся. Я в кризисной ситуации не паникую, это не по мне. Нет уж. Ваш будущий президент не паникует. Не-а.

В зале давка на выходе прекратилась. Делегаты потрясенно взирали на него. Его непринужденные веселые слова казались более пугающими и отвратительными, чем любая истерика. На фоне рыданий и стонов он услышал, как Конни Чанг из VIP-ложи кричит в микрофон:

– Камеры на Хартманна! Немедленно!

В душе Грег продолжал безрезультатные попытки разорвать путы, которыми Тахион связал его волю. «Так вот каково быть марионеткой! – подумал он. – Отпусти меня!»

Однако вырваться было невозможно. Тахион держал все ниточки, а ведь он и сам был опытным кукловодом!

Грег рассмеялся, окинул взглядом трупы, покачал головой и снова повернулся к толпе. Он вытянул руку прямо перед собой, повернув ладонь вниз и расставив пальцы.

– Смотрите! – сказал он. – Даже не дрожат. Спокоен, как чертов удав. Вот вам и все сомнения насчет семьдесят шестого. Может, в конечном итоге все к лучшему: те старые дела можно будет забыть.

Джон Вертен и Девон подошли, чтобы оттащить его от микрофонов, и он беспомощно смотрел, как машет руками, отталкивая их и отчаянно хватаясь за микрофоны.

– Убирайтесь! Разве вы не видите, что я в полном порядке? Не мешайте. Дайте мне довести дело до конца.

Джон посмотрел на Девона, а тот молча пожал плечами. Как только они неохотно его отпустили, Грег одернул свой безнадежно испачканный пиджак и опять пугающе улыбнулся камерам.

– Так что я говорил? А, да! – Он снова рассмеялся и погрозил делегатам пальцем. – Это неприемлемое поведение, и я этого не потерплю! – выговорил он им, словно младшим школьникам. – У нас тут возникла небольшая проблема, но все уже позади. Забудем об этом. По правде говоря…

Он захихикал и наклонился к полу, а когда выпрямился, то с его пальца стекали капли густой ярко-красной жидкости.

– В качестве наказания я требую, чтобы вы сто раз написали: «Больше никакого насилия».

С этими словами он протянул руку к белой акриловой доске перед кафедрой и начертил на ней большое расплывчатое «Б». Петля «о» получилась почти неразборчивой.

– Ой, чернила кончились! – радостно объявил Грег и снова наклонился к сцене.

На этот раз он с громким хлюпаньем плюхнул на кафедру что-то мясистое и погрузил туда палец, словно перьевую ручку в чернильницу. Позади него кого-то шумно вырвало, из зала несся визг. Он слышал, как рыдающая Эллен умоляет всех вокруг:

– Уведите его оттуда! Остановите его, пожалуйста!..

Джон и Девон снова подошли к нему и на этот раз схватили его крепко, каждый со своей стороны.

– Эй, прекратите! – громко возмутился Грег. – Я еще не закончил. Вы не можете…

Все закончилось. Хорошо хоть, что все закончилось. Тахион прекратил его контролировать, и он молча обвис у них в руках. Пока Грега уводили со сцены, он старался не замечать полные ужаса лица: Эллен, Джексон, Эми. Он проклинал Тахиона, понимая, что инопланетянин все еще здесь.

«Будь ты проклят за это. Не обязательно было делать это именно так. Не обязательно было вот так меня унизить и уничтожить. Неужели ты не видел, что Кукольник мертв? Будь ты навечно проклят!»

23.00

Тахион лежал в постели. Его хотели отправить обратно в больницу, но он сопротивлялся, словно безумный, и Джек не отдал его в руки врачей. Он согласился, чтобы ему заново забинтовали культю и затянули тугой повязкой ребра, но не больше того. Он даже отказался от болеутоляющего. Потому что где-то в городе сейчас находился его внук, и Таху нужно было сохранять ясность ума, чтобы его найти. Его мозг буквально метался в тесном черепе, но ответом была только тьма.

Боль захватила его в плен, и, свесившись с кровати, он задергался в сухой рвоте. Воспоминания о последних полных хаоса минутах на съезде вернулись и прибавились к полубредовому состоянию. Разум Хартманна пойманным перепуганным зверем бился в железной клетке телепатического контроля Тахиона.

На секунду он дал волю раскаянию, но тут же медленно поднял свою неловкую уродливую культю и всмотрелся в нее. Ненависть сменила мимолетную искру сожаления. «Я больше никогда не буду оперировать. Да будет он осужден на вечные скитания!»

Сжав губы в упрямую, горькую нитку, он выполз из постели. Скрипка лежала в своем футляре. Городские огни, пробивавшиеся в промежуток между занавесками, отразились от покрытого лаком дерева, заплясали на струнах. Он ласково провел пальцами левой руки по струнам, выпустив на волю тихий музыкальный вздох. Ярость наполнила его. Выхватив скрипку, Тахион с силой ударил ею о стену. Дерево разлетелось с отвратительным хрустом. Несколько струн лопнули с резкими неприятными нотами: музыкальный крик боли.

Замах заставил Тахиона потерять равновесие, и он инстинктивно выставил правую руку, чтобы удержаться. И закричал. Черные пятна заплясали у него перед глазами – и внезапно он почувствовал на своих плечах чьи-то руки. Кто-то его поднимал.

– Идиот проклятый! Ты что это делаешь? – спросил Поляков, укладывая его обратно на кровать.

– Как… как ты… вошел?

– Я же шпион, ты не забыл?

Острая боль чуть успокоилась. Тах провел языком по верхней губе, ощутив солоноватый привкус.

– Не слишком хорошая профессия, – сказал Тахион.

– Нам нужно было поговорить.

Джордж копался в брошенной кое-как одежде Таха, пока не отыскал фляжку.

– Ты мог просто уехать, – проныл такисианец, ненавидя себя за слабость. – Ускользнул бы в Европу или на Восток… начал бы все сначала. И оставил бы меня расхлебывать эту гадостную кашу.

Поляков глотнул бренди.

– Я слишком многим тебе обязан, чтобы так сделать.

Слабая горькая улыбка коснулась тонких губ Тахиона.

– Что? Ты не поверил в прискорбный нервный срыв Грега?

– Думаю, ему немного помогли.

Тахион вздохнул.

– Все висело на чертовом волоске.

Поляков хмыкнул:

– Так веселее.

Тахион принял протянутую фляжку и сделал небольшой глоток.

– Ты не любишь веселье. Ты любишь, чтобы все было незаметно и эффективно. Джордж, что мы будем делать? Вместе сядем в тюрьму?

– А чего хочешь ты?

– Гордость не помешает мне униженно просить. Помоги мне, пожалуйста! Мои приемные дети, мой внук – что с ними станет, если меня посадят? Прошу тебя, пожалуйста, помоги мне!

Мужчина сел на кровать, заставив матрас заскрипеть и накрениться.

– С чего это я стану это делать?

– Потому что ты у меня в долгу, помнишь?

– Наверное, мы больше никогда не увидимся.

– И это я тоже уже слышал.

Русский глотнул еще бренди.

– Как ты намерен контролировать Блеза?

– Заставлю его меня полюбить. Ох, Джордж, куда он делся? Где он? Что, если ему плохо и я ему нужен, а меня рядом нет!

Голос Тахиона звучал все пронзительнее. Поляков толкнул его обратно на подушки.

– Истерикой делу не поможешь.

Тах скомкал край одеяла и устремил напряженный взгляд в дальнюю стену.

– Позволь мне успокоить тебя хотя бы в одном. Я уже позвонил в ФБР и предложил сдаться в обмен на твою неприкосновенность.

– Ох, Джордж, спасибо! – Его голова устало упала на подушку. – Прощай, Джордж. Я бы предложил пожать тебе руку, но…

– Мы попрощаемся по-русски.

Поляков обнял его и крепко поцеловал в обе ввалившиеся щеки. Тахион ответил по-такисиански, поцелуем в лоб и губы.

На пороге спальни русский остановился.

– Почему ты решил, что можешь мне верить?

– Потому что я такисианец и все еще верю в честь.

– Маловато ее вокруг.

– Принимаю ее везде, где нахожу.

– Прощай, Танцор.

– Прощай, Джордж.

Глава 8

25 июля 1988 г., понедельник

8.00

– Политически ты труп, – завил Девон.

Голос у него был почти радостным. Грегу захотелось разбить ему лицо в лепешку. С Кукольником все было бы просто.

Но Кукольник ушел. Умер.

– Я не уйду, Чарльз, – возразил Грег. – Ты что, оглох? Это просто мелкая неудача.

– Мелкая неудача? Господи. Грег, как ты можешь такое говорить? – Девон потряс принесенными газетами. – Все редакционные колонки негодуют. «Ю-эс-эй тудей» провела опрос, показавший, что восемьдесят два процента американцев считают тебя психом. Эй-би-си и Эн-би-си провели телефонные опросы, по результатам которых ты сейчас отстаешь от Буша на шестьдесят процентов. В Си-би-эс даже этого делать не стали: по их опросу, ровно девяносто процентов населения считает, что тебе вообще нужно отказаться от выдвижения. Как и я.

Девон еще раз прошелся по опустевшему пресс-центру.

– Джексон страшно зол, хоть и пытается все сгладить, – продолжил он. – Избирательный комитет хочет, чтобы ты уже утром представил свое письменное заявление о снятии своей кандидатуры. Я обещал, что получу его.

Грег поник в кресле. По телевизору снова показывали его – вернее, Тахиона – срыв. Грег встал и спокойно прошел к телеприемнику.

И ударом ноги разбил трубку.

Девон выразительно посмотрел на него, но ничего не сказал.

– Пусть эти опросы идут подальше, – сказал Грег. Он гневно посмотрел на Девона, не обращая внимания на осыпающееся со штанины стекло. – Я в опросы не верю. Черт, дайте мне провести дебаты с Бушем, и я ему яйца оторву. Он не динамичнее пересушенной гренки. И это моментально изменит результаты опросов.

– Буш не станет проводить с тобой дебаты, Грег. Он не подойдет к тебе и близко, а если ты станешь настаивать, то он выставит тебя дураком. Напиши заявление. Грег.

– Послушай, Чарльз! Я – кандидат. Ты что, не понимаешь? Не имеет значения, что думаешь ты или еще кто-то. Этот съезд меня выдвинул, и бог свидетель: я пойду на выборы. Со мной харизматичный Джексон…

– Он тоже уйдет, если ты попытаешься продолжить этот фарс. – Девон фыркнул, словно чопорный английский аристократ. Словно Тахион. – У тебя был нервный срыв, Грег. Америка видела тебя на экранах обезумевшим идиотом, и теперь все гадают, как бы ты повел себя в случае кризиса в Белом доме. Никто не хочет, чтобы ты держал палец на ядерной кнопке, Грег. И, откровенно говоря, я тоже.

– Проклятие! Это не у меня был срыв. Я ведь тебе говорил. Это сделал Тахион. Он захватил мой разум. Я объяснял тебе это уже сто раз.

– Да, ты так говорил. Но вот доказать это тебе не удастся, правильно? Честно говоря, Грег, это прозвучит как очередное неубедительное оправдание. Или ты хочешь сказать, что в семьдесят шестом тобой тоже управлял Тахион?

– Иди к дьяволу! – взревел Грег. Он толкнул Девона обеими руками, и этот здоровяк качнулся назад. На его лице внезапно появился испуг. – Я не уйду!

– Убери руки, Грег.

Грег посмотрел на Девона. «С Кукольником я бы заставил этого подонка ползать на брюхе…» Он глубоко вздохнул и отступил на шаг, вытирая ладони о брюки, словно они испачкались.

– Мое решение твердое, – сказал он тихо.

Девон посмотрел на него с презрением.

– Тогда съезд проведут снова, хочешь ты того или нет. Если будешь сопротивляться, останешься ни с чем. Тебя выставят настоящим ослом. Подай заявление: может, во всей этой истории тебе удастся сохранить хотя бы собственное достоинство. Это мой последний совет вам, сенатор.

Он насмешливо подчеркнул это обращение.

Грег отошел к дивану. У него под ногами хрустело стекло экрана. Он плюхнулся на сиденье и разразился монотонными проклятиями. Девон молча за ним наблюдал.

Когда он наконец поднял голову, слова, которые он с трудом выдавил, имели горький вкус.

– Я повис над пропастью на одних пальцах, и теперь ты наслаждаешься, придавливая их каблуками, чтобы я их разжал и упал, да? Ну что ж, твое желание осуществится. Скажи Тони, чтобы он написал мне заявление об отказе баллотироваться, – сказал Грег. – Пусть пишет что хочет: мне все равно. А потом зачитай его, получи как можно больше гребаного удовольствия. И скажи Эми, чтобы она устроила нам с Эллин отъезд из Атланты. Я не хочу встречаться с журналистами. Ясно?

Девон фыркнул. Вид у него был презрительный и высокомерный, так что Грегу захотелось стереть это выражение с его лица – вот только он лишился такой способности.

– Сами им говорите. Я больше на вас не работаю. – Девон тряхнул головой. – Я вам все устроил, а вы прошляпили. Пойду узнаю, может, Дукакису мои таланты пригодятся.

Девон с чопорным величием удалился. Какой-то агент Секретной службы заглянул в комнату, посмотрел на Грега и разбитое стекло на ковре и снова закрыл дверь. Грег очень долго сидел один.

9.00

В течение этих лет он ухитрился провести в моргах немало времени. И какими бы прекрасно оборудованными и чисто вымытыми они ни были, ничто не могло скрыть главного: по сути, это – морозильные камеры для мертвецов.

– Большое спасибо, что пришли, – сказал патологоанатом, заводя Тахиона в операционную. Его взгляд на секунду остановился на его культе и снова скользнул в сторону. – Особенно после… но я никогда ничего подобного не видел, а вы – специалист.

– Нет проблем. Это даже кажется уместным.

Патологоанатом помог ему надеть халат и маску. Они подошли к столу. Там бледная женщина прижимала к груди ножницы для вскрытия грудной клетки и с тревогой смотрела на безголовое тело.

Труп был вскрыт от грудины до паха, ребра рассечены и отведены в стороны. Однако бледно-желтый нутряной жир уже затягивал блестящие кишки. Ребра выпускали костные отростки. Кожа покрыла перерезанную шею, а в центре вздувался крошечный бутон, словно на бубне, который снизу надавили пальцем. Тахион нагнулся, чтобы лучше видеть.

– Кажется, будто оно… пытается… пытается…

– Отрастить новую голову. Да.

Тахион отпрянул, заметив, что у зародыша головы есть глаза.

А что, если они внезапно откроются? Сохранит ли Несущий Гибель свою способность? Не осуществит ли он свою угрозу даже за могильной чертой?

Что за глупости! Он всегда убивал из-за могильной черты! Наклонившись снова, Тахион извлек из сапожных ножен кинжал и вонзил его в ягодицу. Труп выгнулся и задергался.

– Черт! – заорала женщина, а патологоанатом не останавливался, пока не оказался у двери.

– Ошибка. Крупный просчет с моей стороны. Мой рок и напоминание о том, чтобы я не брал на себя роль бога. Могу я предложить отказаться от вскрытия и немедленно перейти к кремации?

– Отлично. Я возражать не стану. А как насчет праха? Родственники есть?

На губах у Тахиона появилась невеселая улыбка.

– Полагаю, я могу выступить в роли родителя. Я их заберу.

– Док, до чего же вы странный, – вздохнула женщина, отрезая ребро, переросшее за край грудной клетки.

10.00

БИТВА ТУЗОВ – КРОВАВАЯ БОЙНЯ НА СЪЕЗДЕ

Сара вздрогнула и уронила газету в грязь, созданную пожарными брандспойтами и тысячью самых разных ног.

«Ты, черт побери, прав», – подумала она на тот случай, если Тахион ее подслушивает. Хотя он не станет – с его-то такисианскими понятиями чести! Со столь удобными понятиями такисианской чести.

В пятницу вечером он сказал ей все совершенно прямо и даже менее мягко. Разоблачать Хартманна нельзя. Тогда Барнет получит выдвижение на тарелочке. И сколько жизней невинных джокеров ты готова принести в жертву своему мщению?

– Ни одной, – ответила она сейчас.

Пара джокеров повернули к ней полные ошеломленного непонимания лица. Никто из них ее не узнал: сегодня на ней была маска леопарда. Она валялась в сточной канаве на Пичтри. Во время волнений ее почему-то не растоптали до полной негодности.

Что-то захрустело у нее под ногами. Она поковыряла ногой, пока из грязи не появился плакат, написанный от руки для вчерашней демонстрации. Прочтя его, она чуть было не улыбнулась.

«Иуда Джек, 1950

Предатель Тах, 1988

Два сапога пара».

После смерти Маки она смогла вернуться к себе в номер. Сегодня на ней были синие джинсы и свободная светло-голубая блузка. Кроссовки пронесли ее мимо фургона Си-би-эс, где серьезный молодой чернокожий внештатный корреспондент говорил в желтый пенопластовый фаллос микрофона:

– Пидмонт-парк остается практически безлюдным после ночных беспорядков, во время которых было арестовано триста джокеров. Сейчас несколько десятков джокеров растерянно бродят по растоптанным руинам палаточного городка. После личного обращения губернатора Массачусетса Майкла Дукакиса мэр Атланты Эндрю Янг отменил приказ, по которому любой обнаруженный на улице джокер подлежал аресту. Все еще идут дебаты по поводу отказа губернатора Харриса объявить военное положение…

Их было немного, но в каком-то смысле они были ее народом. И она ходит среди них в последний раз. Ни один джокер больше не станет ей доверять, и она поклялась спасением души, что никогда не откроет тайну, которая оправдала бы ее в их глазах. Ради них самих она должна позволить им ее ненавидеть.

«И ради меня самой. Если я не планирую больше никогда не смотреться в зеркала».

Том Брокау обращался к ней из переносного телевизора, установленного на перевернутом леднике и оставленного без внимания беспокойным темнокожим джокером, лицо и все видимые части тела которого покрывали светящиеся синим фурункулы.

– …нестабильное перемирие между объединенными силами полиции и тузов и несколькими сотнями демонстрантов-джокеров у клиники имени Блайз ван Ренссэйлер…

Камера показала плакат, который с обеих сторон удерживало по шесть зеленых пальцев, заканчивающихся присосками: «Валет червей бьет всех джокеров колоды». А потом картинка остановилась на джокере, которого, как знала Сара, звали Язвой – по очевидной причине. За ним видна была оказавшаяся в осаде клиника в Джокертауне.

– Тузы помогают полицейским свиньям подавлять здесь джокеров, – сообщил он в камеру, указывая на оцепление, сдерживавшее демонстрантов. – Кристалис прикончили тузы, а накажут за это джокера. Они все против нас!

«Тахион, Тахион! Догадывался ли ты, чем жертвуешь?» Сара это хорошо знала. Это стало одной из причин, по которой она готова пожертвовать своей карьерой и репутацией по его просьбе.

А вторая причина заключалась в том, что она отомстила – и теперь ничто не имело значения.

Кукольник мертв (Тахион сказал, что Хартманн называл свою способность этим именем). Несущий Гибель прикончил его, успел высосать через глаза Хартманна прежде, чем Маки-Нож его обезглавил.

Зло не умерло – о нет. Как бы Грег ни плакал, как бы ни убеждал всех в собственной невиновности, Кукольник стал квинтэссенцией желаний Хартманна. И эти желания продолжали жить.

Однако Грег лишился способности дергать за ниточки и заставлять марионеток плясать, удовлетворяя его потребности. Вот что уничтожил Несущий Гибель.

А у Грега никогда не хватит решимости самому отправляться в ночь с ножом в руке.

Без своей способности Грег оказался в аду. Саре больше не хотелось видеть его мертвым. Теперь она надеялась, что он проживет еще очень-очень долго.

Она села на опрокинутую урну. «Анди, – подумала она, – это ведь отмщение, правда? Ты не захотела бы, чтобы я испортила жизнь всем диким картам Америки только для того, чтобы ты получила чуть больше?»

Эта балованная сучка, наверное, захотела бы. Но Андреа Уитмен теперь тоже мертва.

Сара тряхнула платиновыми волосами и обеими руками отвела упавшие на лицо пряди. По парку проносился ветерок – почти прохладный. Подняв голову, она обвела взглядом поле вчерашней битвы.

Черный полисмен объезжал парк по периметру на рослом сером мерине. Он пристально посмотрел на нее. Бездушный полисмен в поисках новых жертв? Испуганный человек, пытающийся выполнять свою работу? Для этого надо было вынести суждение, а Сара Моргенштерн устала судить.

Жертвы.

Ниточки Кукольника перерезаны, все до единой. Но у Грега Хартманна остались жертвы.

Она встала и ушла из парка с новой решимостью, которая оказалась непривычным чувством для той, кто считала всю свою решимость растраченной. Свою маску она оставила в урне, на которой говорилось: «Сделаем Атланту красивой».

Тахион закрыл за собой дверь номера Грега. Тот разогнулся от чемодана, который укладывал.

– Доктор, – сказал он, – не ожидал, что ты придешь так быстро. Эми ведь дозвонилась тебе всего несколько минут назад…

– Наверное, я решил, что обязан это сделать.

Инопланетянин держался напряженно, выставив подбородок над кружевным жабо ярко-синей шелковой рубашки в турецких огурцах. Несмотря на свою осанку, Тахион был явно на грани полного упадка сил. Кожа у него была слишком бледной, глаза слишком сильно запали. Грег обратил внимание на то, что культю такисианец прячет за спиной.

– Я не испытываю чувства вины за то, что сделал с вами. Я повторил бы это снова, не задумываясь.

Грег кивнул. Он закрыл чемодан, защелкнул замочки и запер их.

– Через несколько часов я забираю Эллен из больницы, – сообщил он непринужденно.

Составив чемодан на пол, он указал Тахиону на кресло.

Тахион уселся. Его лиловые глаза были совершенно бесстрастными.

– Ну что ж, разыграем последний акт этой маленькой пьесы. Только побыстрее. Мне нужно увидеть еще кое-кого.

Грег попытался заставить его отвести глаза. Однако пристальный немигающий взгляд инопланетянина не позволил ему этого сделать.

– Ты ведь ничего сказать не сможешь, знаешь ли. По-прежнему не сможешь.

Тахион поморщился. Скрытая угроза заставила его глаза потемнеть.

– А ты и не скажешь, – тихо добавил Грег. – Стоит тебе сообщить журналистам то, что ты обо мне знаешь, – и ты докажешь, что все это время Барнет был прав. Действительно существовал туз, который дергал правительство за ниточки. Вируса дикой карты действительно надо бояться. Натуралам необходимо что-то предпринять, чтобы от нас защититься. Стоит тебе заговорить, доктор, и прежние законы будут казаться свободой. Я тебя знаю. Я двадцать лет мог наблюдать за тобой и понял, как ты мыслишь и реагируешь. Нет, ты будешь молчать. В конце концов, именно поэтому вчера ты сделал то, что сделал.

– Да, вы совершенно правы. – Тах вздохнул и прижал культю к груди так, словно ему было больно. – То, что я сделал, противоречит всем моим принципам – некоторые из них старые, а другие – недавно появившиеся. И я сделал это не бездумно и не по прихоти. Вы убийца и должны были заплатить. – Он покачал головой в усталом разочаровании. – А корабли должны быть звездами, но не становятся, и ничто не может заставить их это сделать.

– Это еще что такое? Такисианский вариант пословицы о том, что с воза упало? – Грег прошелся по комнате, а потом резко развернулся к такисианцу. – Послушай, ты должен знать одно. Я этого не делал! – попытался объяснить Грег. – Это делал Кукольник. Способность дикой карты. Это все дикая карта. Не я. Ты не представляешь себе, каково было иметь его внутри. Мне приходилось его кормить, чтобы он не погубил меня. Я бы все отдал, чтобы от него избавиться, – и теперь избавился. Я могу начать сначала. Я могу…

– Что? – прервал его рык Тахиона.

– Да. Кукольник мертв. Вчера на сцене Несущий Гибель его убил. Загляни в меня, доктор, и скажи, что ты видишь. Тебе не нужно портить мне карьеру: зло уже ушло. Когда ты захватил мой разум, я уже был свободен. – Грег посмотрел на свои руки. Глубокая скорбь охватила его, и он устремил на Тахиона глаза, повлажневшие от слез. – Я бы стал хорошим президентом, доктор. Может, даже выдающимся.

Тахион ответил ему взглядом, сохранившим стальную решимость.

– Грег, никакого Кукольника нет. И никогда не было. Были только Грег Хартманн и его слабости – человек, заразившийся инопланетным вирусом и получивший способность, с помощью которой он смог питать самые темные уголки своей души. Ваша проблема не в том, что вы – дикая карта, Грег. Ваша проблема в том, что вы садист. Это ваше жалкое оправдание – типичное перекладывание своей вины на других. Вы создали теневую личность, чтобы притворяться, будто Грег по-прежнему остается чистым и благопристойным. Это – детская уловка. Это – детский обман, а вы же умнее ребенка.

Суровые слова Тахиона были подобны пощечине. Грег вспыхнул, злясь на то, что Тахион не желает ничего понимать. Все было совершенно очевидно – и невозможно было поверить в то, что Тахион не способен понять разницы.

– Но он же умер! – отчаянно воскликнул Грег. – Я могу тебе это доказать. Давай, – потребовал он, – загляни в меня и скажи, что ты видишь.

Тахион вздохнул. Он закрыл глаза, а потом открыл. Он отвернулся от Грега, целую минуту молча ходил по комнате, а потом остановился у окон. Когда он снова посмотрел на Грега, в его взгляде читалось странное сочувствие.

– Вот видишь! Я же говорил! – сказал Грег, почти смеясь от облегчения. – Вчера вечером Кукольник умер. И я рад. Я так чертовски рад! – Грег почувствовал, что в его смехе появились истерические нотки, и глубоко вздохнул. Он посмотрел на Тахиона, который взирал на него уже сурово. Грег поспешил договорить: – Боже! Слова настолько слабы и глупы, но это правда. Я очень сожалею обо всем случившемся, и мне бы хотелось сделать все возможное, чтобы начать все исправлять. Доктор, мне приходилось делать вещи, которые вызывали у меня отвращение. Я лишился сына из-за того, что Гимли натравил на меня Кукольника. Я…

– Вы меня не слушаете. Не было никакого Кукольника, а Гимли умер больше года назад. Так что Гимли тоже не было.

Грегу понадобилось несколько долгих секунд, чтобы осознать, что он услышал.

– Что? – пролепетал он, а потом яростно, гневно и отчаянно возразил: – Ты не понимаешь, о чем говоришь, доктор! Умерло тело Гимли, но не разум. Он как-то пролез в моего сына. Он сидел у меня в голове. Из-за него я чуть было не потерял контроль над Кукольником! Вот как все это началось. Он угрожал мне, говорил, что заставит Кукольника погубить меня и мою карьеру.

– Гимли умер год назад, – повторил Тахион безжалостно. – Целиком. Вы создали его призрака сами, точно так же, как создали Кукольника.

– Ты лжешь! – заорал Грег.

Его лицо исказилось от ярости.

Тахион продолжал холодно смотреть на него.

– Я был у вас в голове, сенатор. У вас нет от меня тайн. У вас нарушена личность. Вы отрицали ответственность за свои поступки, создав Кукольника, а когда он попытался выйти из-под контроля, вам понадобилось еще одно оправдание: Гимли.

– Нет! – снова закричал Грег.

– Да, – упрямо повторил Тахион. – И я повторю еще раз. Никогда не было ни Гимли, ни Кукольника. Был только Грег. Все, что вы делали, вы делали сами.

Хартманн отчаянно тряс головой. Его взгляд стал умоляющим, болезненным и ранимым.

– Нет, – тихо сказал он. – Гимли там был. – Его глаза внезапно стали огромными и испуганными. – Я… я не стал бы убивать моего ребенка, доктор.

– Вы его убили, – сказал Тахион.

Во взгляде Грега он видел те глубокие раны, которые каждое его слово оставляло на его душе, несмотря на то что Грег не желал в этом признаваться.

Однако Хартманн уже упрямо возвращал себе спокойствие и самообладание. Ладонью он пригладил себе волосы.

– Доктор, я не понимаю, чего ты от меня хочешь. Даже если бы я поверил всему тому, что ты сказал…

– Лечитесь.

Хартманн был настолько сосредоточен на собственных словах, что чуть не прослушал ответ Тахиона.

– Э-э?..

– Обратитесь за врачебной помощью, Грег. Найдите психотерапевта. Я подберу вам специалиста… – Тахион внезапно понял, насколько это безнадежно. Психотерапевту придется рассказать слишком многое, и все выплывет. Все наверняка расползется по швам. Тахион досадливо поморщился. Ему не понравился тот единственный выход, который он видел. – Мы будем проводить вместе много времени, Грег.

– Что ты хочешь сказать?

– С этого момента я становлюсь вашим лечащим врачом. Вы – мой пациент.

Грег отрывисто хохотнул и повернулся к доктору спиной.

– Нет, – сказал он. – Не-а. Мне не нужен чертов мозгоправ только из-за того, что Кукольника не стало. Ты даже не человек, доктор. Сомневаюсь, что у тебя есть достаточная квалификация, чтобы работать психологом.

– Считайте это компромиссом. Это гарантирует мое молчание.

– Я же сказал: моя способность ушла, а виновата была она.

– Пошли на новый круг? Признайте истину того, что я вам говорю, Грег. Вы ведь даже смотреть на меня не желаете. Я видел вашу вину, Грег. Вы можете отрицать ее – даже перед самим собой, – но я правду знаю. Вам пора осознать реальность.

Между ними растянулось долгое молчание. Наконец Грег сказал:

– Ладно, доктор. Я пойду на компромисс: политики к ним привычны. Ваше молчание в обмен на мои деньги, да? Надо полагать, вам понадобятся платежеспособные больные, когда вам прекратят финансирование.

Тахион счел ниже своего достоинства отвечать на это оскорбление.

– Я свяжусь с вами, как только вернусь в Нью-Йорк.

– Отлично.

Хартманн вздохнул. Он попытался изобразить свою отработанную улыбку, но у него она не получилась. Пройдя к чемодану, он составил его на пол.

– Ну, тогда это все. Я еду за Эллен. Вполне понятно, что она растеряна и сильно ранена всем этим. – Неловкая улыбка появилась снова. – Перед ней я тоже буду извиняться. Пока я прощаюсь. Наверное, мы скоро увидимся…

Хартманн протянул Тахиону руку.

Тахион с горьким изумлением воззрился на протянутую ему руку. Он пытался понять, следует ли считать это прощальной жестокой шуткой Грега. «Слушай, все забыто. Давай пять, и помиримся. Мы снова приятели».

«Но я пять дать не могу, ублюдок! Ты об этом позаботился».

Хартманн внезапно понял, что сделал, и резко отдернул руку. Он ничего не сказал. Он прошел к двери и открыл ее. Они вышли из номера вместе.

– Проводите меня до лифта? – спросил Хартманн.

– Нет.

– Тогда я позвоню и запишусь на прием.

Тахион проводил его взглядом: рыхлый полный мужчина с белой лысиной, светившейся там, где волосы поредели. Он всегда считал Грега динамичным и красивым.

Теперь стало ясно, что это тоже было действием его способности. «Не сделал ли я ошибки, сказав о его способности правду? Может, было бы лучше позволить ему верить в то, что в него вселялись Кукольник и Гимли?

НЕТ! Он избежал наказания. Я не допущу, чтобы он избежал чувства вины».

Однако на данный момент Кукольник был мертв. Теперь Тахиону предстоит следить, чтобы это и дальше оставалось так. А это значит, что ему придется и впредь находиться рядом с Грегом Хартманном. Тошнотворная мысль.

Такисианец пошел к лестнице. Сев на бетонную ступеньку, он прислонил голову к холодным металлическим перилам. Рука у него снова пульсировала болью: казалось, острые когти раздирают ее до самого плеча. Он устало подумал, что, возможно, именно здесь умер Джек. А чуть ниже Грег убил собственного ребенка.

«Я тоже мертв. Но никто пока этого не заметил, потому что я все еще хожу».

Восемь июльских дней. Восемь дней, за которые он потерял столь многое: своего самого давнего друга на Земле, веру и уважение к Грегу Хартманну, любовь и уважение своих джокеров…

Свою руку.

Свою невинность.

Но Джек не умер. И он еще тоже не умер.

«Перестань жалеть себя, Тис, и продолжай жить».

«Но мне придется иметь дело с Хартманном!» – взвыл его разум.

«Ну и что? Когда он умрет и его похоронят, ты сможешь сделать о нем доклад в Американской медицинской ассоциации».

Он встал и пошел вверх по лестнице.

11.00

– Оно мне не нужно!

– Перестань выеживаться, твое такисианское превосходительство.

Джек разложил кресло и поставил рядом с кроватью Тахиона.

– Я все утро обходился без этого чертова кресла!

– Ага, и вид у тебя как у кошачьей блевотины.

– Ты должен сейчас искать Блеза, – сказал Тахион, полусидевший в подушках и бледный от боли.

Джек вздохнул.

– Его ищет полиция. Поставлено в известность ФБР. Даже этот знаменитый придурок Верная Стрела его высматривает. Что я могу такого, чего не могут они?

Тахион выглядел совершенно несчастным. Его единственная рука комкала одеяло.

– Я должен найти внука. Должен! У меня никого не осталось, кроме него.

Джек уселся в кресло и потянулся за сигаретой.

– Полиция выяснила, что в субботу вечером после твоей операции он был в больнице с тем Щелкунчиком, с Джеем Экройдом. Они смотрели телевизор. Одна из медсестер вспомнила: что-то в передаче привлекло их внимание, и Щелкунчик сказал Блезу: «Хочешь поиграть в детективов?» Или что-то в этом роде.

– Идеал! – Тахион прикусил губу. – Если Щелкунчик впутает моего внука в какую-то свою интригу…

– Полисмены пытаются выяснить, какой канал у них был включен. – Джек покачал головой. – В этом я тоже помочь не могу. В субботу вечером я отмечал. – На него накатила депрессия. – Я считал, что выдвинули того кандидата, которого надо было.

– Я пробовал позвонить Хираму, – сказал Тахион. – Думал, что он мог видеть Блеза. Но Хирам тоже исчез.

– Он уехал вчера утром.

– Нет, не уехал. Я выяснял: он не освобождал свой номер.

– Я видел его в вестибюле. Он нес какой-то сундук.

Тахион нахмурился.

– Джей с Хирамом близкие друзья. Если бы у Экройда возникли проблемы, он обратился бы именно к Хираму.

Тах задумался.

– Поскольку они все исчезли, нам от них помощи ждать не приходится. А тебе нужен отдых.

Тахион откинулся на подушки.

– Ты прав. – Он закрыл глаза. – Наверное, мне стоит еще раз попробовать обнаружить разум Блеза. Ты свет не погасишь? Это поможет мне сосредоточиться. – И он еле слышно добавил: – Я устал. Так устал!

– Я не помешаю тебе, если хлебну бурбона?

– Нисколько.

Джек выключил свет, так что сквозь занавески стала проникать только узкая полоска солнечного света, и отправился со своей сигаретой к бутылкам, выставленным на столе. Он положил в стакан немного льда, а потом почти в полной темноте взял одну из бутылок. Это оказался прах Джеймса Спектора. Он отставил урну и взял другую бутылку. В ней оказалась жидкость нужного цвета. Он налил себе порцию.

Шотландский виски. Вот черт!

День не задался.

Все было ужасно странно.

Грег не был знаком с теми агентами Секретной службы, которые ехали с ним в арендованном лимузине к больнице Эллен. Лица у них были незнакомые, и они с ним не разговаривали. Они были для него незнакомцами, прятавшимися за темными очками, темно-синими костюмами и мрачно нахмуренными бровями.

Они навсегда останутся незнакомцами. Их мысли закрыты, и у Грега больше нет ключа, который бы их отпер. Было ужасно странно жить с молчанием у себя в голове, не иметь возможности ощущать потоки чувств окружающих, потерять способность купаться в ярком соленом океане эмоций, не иметь силы изменять его быстрые течения.

Это, наверное, было похоже на внезапную слепоту, глухоту или немоту. И он снова и снова окликал Кукольника и опять слышал только эхо собственных мыслей.

Умер. Исчез. Грег вздохнул, испытывая одновременно печаль, растерянность и надежду, глядя на людей, окружающих его, прикасающихся к нему – и тем не менее отделенных от него. Изолированных.

Он не знал, сможет ли когда-нибудь к этому привыкнуть.

Сейчас ему хотелось только убраться из раскаленной Атланты, вернуться домой, остаться одному и подумать. Посмотреть, сможет ли он исцелить хотя бы часть ран и начать заново.

«Это была не моя вина. На самом деле не моя. Это все Кукольник, а он умер. Этого наказания должно быть достаточно».

Грег не знал, что именно скажет Эллен. Она хотя бы пыталась его утешить вчера. Она хотя бы говорила, что все не страшно, что это не важно, что все снова будет хорошо. Но он понимал без слов, что ей хочется понять, в чем дело, и не знал, как ей это объяснить. Какая-то часть его существа хотела просто выложить всю ужасающую, страшную правду и молить ее о прощении. Эллен привязана к нему. Он знал это от Кукольника: видел, как она дарит ему любовь даже без вмешательства в его способности.

Да, он скажет ей хотя бы часть правды. Он признается, что действительно был тузом и злоупотреблял своими способностями, чтобы усилить свое влияние, что он управлял людьми. Да, даже ею.

Но не все. Кое-что высказать вслух будет нельзя. Нельзя рассказывать о смерти, боли и насилии. И о том, что он сделал с нею и с их ребенком.

Она нужна ему. Грег отдавал себе отчет в том, насколько отчаянно нужна: об этом говорили подступающая к горлу тошнота и холодный страх, притаившийся под сердцем.

– Сенатор? Мы приехали.

Они остановились у бокового входа в больницу. Агент Секретной службы, ехавший рядом с ним, открыл дверь. Жара и поток солнечного света ударили Грега, словно кулак, заставив заморгать, несмотря на темные очки. Он сунул голову в прохладный, пахнущий кожей салон и сказал водителю:

– Мы вернемся через несколько минут. Только заберем Эллен и ее вещи.

– Сенатор, – сказал стоявший у машины агент, – а это не она?

Грег выпрямился и увидел, что Эллен вывозят в кресле-каталке из больницы в окружении небольшой группы репортеров. Прикрепленные к ней агенты оттесняли операторов и фотографов. Грег недоуменно нахмурился.

Жара, лившаяся сверху, вдруг перешла в мороз: позади Эллен он увидел Сару. Она стояла в помещении, прижавшись лицом к стеклянным дверям.

– О нет! – прошептал Грег.

Он почти бегом ринулся к Эллен. Агенты проложили ему дорогу через стену репортеров. Он увидел, что на кресле-каталке закреплена и ее сумка.

При его приближении она встала. Грег улыбнулся в камеры и постарался не обращать внимания на призрак Сары, маячивший в нескольких шагах от них.

– Милая, – проговорил он, – тебе позвонила Эми?..

Эллен посмотрела ему в лицо – и он больше ничего не смог добавить. Ее взгляд был долгим и пристальным. А потом она отвела глаза. Губы ее были плотно сжаты, темные глаза смотрели сурово и мрачно, а в их глубине пряталось горькое отвращение.

– Не знаю, правда ли то, что говорила Сара, – хрипловато сказала Эллен. – Не знаю… но я что-то в тебе вижу, Грег. Жаль только, что я не увидела этого много лет назад. – Она заплакала, либо забыв, либо наплевав на репортеров, которые их окружали. – Будь ты проклят, Грег! Будь навеки проклят за то, что ты сделал.

Она неожиданно вскинула руку. От пощечины голова Грега мотнулась вбок, а на глазах выступили слезы боли. Потрясенный, он прижал пальцы к моментально начавшей краснеть щеке.

Он слышал стрекотание камер и возбужденное жужжание репортеров.

– Эллен, пожалуйста… – начал он, но она его не слушала.

– Мне нужно опомниться, Грег. Нужно побыть одной.

Она взяла сумку и пошла мимо него к ожидающей машине. За стеклянными дверями Сара поймала взгляд Грега, отдернувшего руку от горящего лица.

«Подонок!» – беззвучно сказала она и отвернулась.

– Эллен! – Грег стремительно повернулся, но обвинение Сары осталось с ним. – Эллен!

Она не пожелала оглядываться. Водитель уложил ее сумку в багажник. Ее охранники открыли ей дверцу.

Будь с Грегом Кукольник, он заставил бы ее остановиться. Он заставил бы ее броситься к нему в объятия в чудесном, счастливом примирении.

Будь с ним Кукольник, он написал бы счастливую развязку. Эллен села в машину и бессильно откинулась на спинку сиденья. Они уехали.

12.00

Метрдотель напрасно ожидал очередной стодолларовой купюры. Отель опустел, и «Белло Мондо» уже не был переполнен посетителями.

Джек привел Тахиона на ланч, но не смог заставить его поесть. Полпорции морского языка остались на тарелке. Джек прикончил свой кусок мяса.

– Кушай, кушай, дитя мое. Как моя матушка приговаривала по-немецки.

– Я не голоден.

– Тебе надо окрепнуть.

Тах возмущенно посмотрел на него и вопросил:

– Кто из нас врач?

– А кто из нас больной?

Ответом Тахиона стало ледяное молчание. Джек выпил – наконец-то бурбон. Лиловые глаза Тахиона потеплели.

– Извини, Джек. Из-за своей тревоги я забыл о вежливости.

– Не страшно.

– Я должен тебя благодарить. И за это. И за то, что ты пытаешься найти Блеза.

– Хотелось бы его найти. – Джек поставил локти на столик и вздохнул. – Хотелось бы, чтобы из всего, что нам пришлось пережить, вышло хоть что-то хорошее.

– Может, и выйдет.

– Второй срок для Джорджа Буша, это уж точно. – Джек уставился в тарелку. – Больше я политической деятельностью не занимаюсь. Каждый раз, когда я пытаюсь изменить мир, все летит в сортир.

Тахион покачал головой.

– Ничем не могу тебя утешить, Джек.

– Я только и делал, что лажал. Господи, я ведь даже умер! И единственное, что я сделал правильно, я сделал не для того, для кого следовало. – Он снова выпил. – Похоже, я все так же ни в чем не разбираюсь. Черт! – Еще глоток. – Хорошо хоть, что я богатый. В этой жизни всегда можно утешиться деньгами. – Джек откинулся на подушки диванчика. – Может, напишу мемуары. Все зафиксирую. Может, тогда я хотя бы смогу понять, что все это значит.

«Мемуары, – подумал он. – Господи, неужели я уже настолько стар?» Когда погиб Джетбой, ему было двадцать два, но выглядел он моложе своих лет. С тех пор он не постарел.

По крайней мере, он кое-что повидал. Был кинозвездой. Изменил мир – пока все не обрушилось. Спас немало людей в Корее, и это уже после того, как он стал идиотом мирового масштаба. Он ведь даже видел «Историю Джолсона».

Он подумал, что это стало бы неплохим началом мемуаров. «Когда погиб Джетбой, я смотрел «Историю Джолсона».

Они оба долго молчали, а потом Джек заметил, что Тахион задремал. Он расплатился и увез кресло-каталку из ресторана, направившись к лифтам. По пути туда Джек увидел человека, торговавшего планерами в пассаже: тот сложил свой столик и упаковал товар в пару бумажных пакетов, и теперь стоял, разговаривая с каким-то знакомым. Джек поставил кресло в стороне и купил полный набор. Когда он вернулся со своими планерами, то увидел, что Тахион уже не спит. Он продемонстрировал ему планеры.

– Для Блеза, – объяснил он, – когда мы его найдем.

– Спасибо тебе, Джек.

Впервые за эту неделю Джеку не пришлось дожидаться лифта. Он нажал кнопку этажа Тахиона, и когда лифт тронулся, то от головокружения чуть не потерял равновесие. Чтобы не думать о высоте, он начал собирать планер.

Пенопластовый Эрл Сэндерсон строго смотрел на него сквозь летные очки. Джек задумался о том, найдется ли у него, что сказать Эрлу, – даже спустя столько лет.

Не считая извинений, конечно. Лучше начать с главного. Лифт дернулся, заставив дернуться и желудок Джека. Дверцы открылись – и Джек потрясенно увидел, что в лифт вошел Дэвид Герштейн.

Тахион виновато таращился на него. Джек подозревал, что на его собственном лице написано точно такое же идиотское, переигранное неведение.

– Ты знаешь, – сказал Тахион.

– Ты знаешь? – откликнулся Джек.

– Эй, мы все знаем, – уточнил Дэвид с искренним добродушием.

Стеклянная коробочка дернулась, устремляясь к небу. У Джека снова свело спазмом желудок. Он почувствовал, что у него на лбу выступает пот, и попытался придумать, что бы можно было сказать.

Лифт снова резко остановился. Дверцы открылись – и внутрь вошла Флер ван Ренссэйлер, которая в этот момент оглядывалась назад и прощально махала кому-то рукой. Дверцы закрылись – и Флер повернулась.

На несколько долгих мгновений все замерли, словно даже перестав дышать. Лифт продолжал подниматься. Внезапно Тахион выбросил вперед правую руку и перевязанной культей нажал кнопку «СТОП».

Такисианец издал звериный вой боли. Дэвид поспешно стал на колени рядом с его креслом, а лифт резко остановился.

– Тш-ш, уже не болит.

И, конечно, рука уже не болела. Или, по крайней мере, это не имело значения.

Тахион заморгал, прогоняя слезы с глаз.

– Дэвид Герштейн, – проговорила Флер бесстрастно.

Тах похолодел.

– Я вдруг вспомнила кое-что из детства. – Флер скупо улыбнулась. – Человек, отдавший Китай красным. И все эти годы вы просто прятались под этой бородой.

Снова улыбнувшись, она повернулась к Джеку.

– Давний друг семьи! – бросила она презрительно.

Рослый туз достал платок и вытер лоб.

– В тот момент это показалось мне хорошей мыслью, – пробормотал он.

Планер в виде Эрла Сэндерсона повис в пальцах забывшего про него Джека. Тахион протянул руку, забрал его и бережно положил себе на колени.

– Ничто не радует меня так сильно, – заметил Дэвид, – как тот, кто помнит моих добрых друзей.

Тах поднял на него взгляд.

– Да, тут собрались все призраки.

Флер устремила на Таха ввалившиеся глаза:

– Я не мать!

– У вас отцовские глаза, – мягким голосом отозвался Дэвид.

Это было просто утверждение. Никакого обвинения. Никакого подтекста. Оно заставило ее смутиться и растерять всю свою воинственность.

– Вы со мной не знакомы, – прошептала Флер.

– Да, – согласился Дэвид. – К сожалению.

Секунду казалось, будто Флер готова его обнять. По правде говоря, Тахиону и самому хотелось его обнять. Молчание опутывало их всех, словно паутина. Флер смотрела в полные сочувствия глаза Дэвида. По ее щекам медленно покатились слезы. Однако почти сразу же вернулся страх. Она прижала ладони к щекам и попятилась.

– Нет! Не делайте этого со мной!

Тахион вздохнул:

– Нам надо поговорить, Флер.

– Я закричу!

В ее голосе звучала вызванная испугом угроза.

– Прошу вас, не надо, – попросил Дэвид. – Вам нечего бояться.

Флер чуть успокоилась, но все равно смогла возразить:

– Нет, есть чего! Я оказалась одна со всеми вами.

– Мы такие пугающие? – вопросил Дэвид. – Старый актер, однорукий мужчина и… – он посмотрел на Джека, – …слабак.

– Эй! – запротестовал было Джек, но тут же замолчал, признавая правдивость слов Герштейна.

Флер прижала к себе руки, схватив их за локти.

– Вы не понимаете. Вы действительно не понимаете, да? – Все трое мужчин недоуменно смотрели на нее. – Вот вы стоите тут, все трое, со способностями, которые могут нас изувечить или обмануть, и удивляетесь, почему мы боимся!

Джек в некотором замешательстве воззрился на планер, который держал Тах. Он заговорил медленно, с трудом подбирая каждое слово.

– Думаю, Эрл сказал бы, что нельзя бояться людей просто потому, что они другие, иначе вам ни за что не удастся провести четкую границу. Вы боитесь их из-за того, что у них вирус дикой карты, или потому, что у них другие верования, или кожа другого цвета…

– Я боюсь их потому, что они могут причинить мне вред! – не уступила Флер.

– Есть масса людей, которые могут причинить вам вред, – сказал Джек, – и очень небольшое их число имеет дикую карту.

– Вам легко так говорить, когда вы из тех, у кого она есть, – возразила Флер. – Вы ведь знаете, что у вас есть для нас название. Натуралы. Считается, что вы относитесь к нам как к обычным людям. Но на самом деле мы для вас мошки. Насекомые, которых можно прихлопнуть. Нам положено соблюдать законы и хорошо с вами обращаться. Но эти же законы на вас не распространяются. Вам не обязательно хорошо относиться к мошкам. Не вам, с вашими способностями и силами!

– Флер, – проговорил Дэвид, – сейчас вся сила у вас. У вас в руках моя жизнь.

Флер надолго задумалась, глядя на него. Тревожный сигнал ковырял мозг, словно нож.

– Можете не тревожиться, – сказала она наконец. – Я вас не выдам.

Дэвид кивнул, словно ни минуты в этом не сомневался.

– Запусти лифт, – негромко попросил он.

Тахион неловко развернулся и нажал кнопку. Лифт содрогнулся и рванул вверх.

– Не хочу портить эту нежную сцену, – обратился Джек к Дэвиду, – но ты помнишь Мао? Мао Цзэдуна, того китайца? Рано или поздно она выйдет из лифта, и тут же на тебя донесет.

– Это ее право.

Это вывело Тахиона из сна, в который он, казалось, погрузился.

– Нет!

Дэвид устремил на него свои темные глаза.

– Да. – Он мягко добавил: – Я знал, чем рискую. Я уже расплачивался. Я готов сделать это еще раз.

Они доехали до ее этажа. Двери открылись. Она вышла.

– Флер, – окликнул ее Джек, – не спешите показывать пальцем. Я вовремя не подумал. Я до сих пор за это расплачиваюсь.

Флер ответила ему долгим взглядом. Тахион гадал, о чем она думает. Выяснить это было бы достаточно просто. Но лучше этого не делать. Она ушла, так и не сказав ни слова.

Двери закрылись. Тахион уставился на меняющиеся цифры.

– Наверное, было безумием вот так ее отпустить, – сказал Джек.

– Рано или поздно на кого-то приходится делать ставку, – отозвался Дэвид.

– Она – дочь своего отца! – бросил Джек.

Тахион повернулся в своем инвалидном кресле и вручил игрушечного Эрла Сэндерсона обратно Джеку:

– И своей матери тоже.

Лифт со своим грузом призраков и выживших продолжал рваться к небесам.

Сноски

1

Шекспир, «Юлий Цезарь», акт 1, сцена 2, перевод П. Козлова.

2

Шекспир. Генрих VI, часть III. Акт 2, сцена 5, перевод Е. Бируковой.

3

Фильм «Повесть о двух городах» по Диккенсу. Перевод С. Боброва.

4

Шекспир. Гамлет. Акт V, сцена 2. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

5

Г. Лонгфелло. «Псалом жизни». Пер. И. Анненского.

6

Шекспир. Генрих IV. Часть II. Акт I. Сцена 2. Перевод Е. Бируковой.

7

Шекспир. Макбет, акт III, сцена 3. Перевод Ю. Б. Корнеева.

Content

Джордж Мартин
Туз в трудном положении

Глава 1 18 июля 1988 г., понедельник

Глава 2 19 июля 1988 г., вторник

Глава 3 20 июля 1988 г., среда

Глава 4 21 июля 1988 г., четверг

Глава 5 22 июля 1988 г., пятница

Глава 6 23 июля 1988 г., суббота

Глава 7 24 июля 1988 г., воскресенье

Глава 8 25 июля 1988 г., понедельник

Сноски