Джулия Бьянки

Демоны да Винчи

Красота и безобразие кажутся более могущественными рядом друг с другом.

Леонардо да Винчи

Глава 1

Масленичный карнавал был в самом разгаре, и это очень раздражало сера [1]Пьеро, почтенный нотариус терпеть не мог праздников. Чернь предается разгулу, аристократия — мотовству, в прибыли только торговцы вином, а людям дела приходится прятать свои чернильницы и счетные книги до лучших дней. В такое время даже трезвых носильщиков не сыскать! Пришлось трижды повторить адрес, чтобы паланкин наконец-то пришел в движение. Зловоние, разносившееся от рынка на Старом мосту по всем окрестным кварталам, заставило сера Пьеро плотно задернуть шторы на оконце и поднести к носу апельсин, проткнутый в нескольких местах палочками гвоздики. Впрочем, сегодня ему грех жаловаться! Благодарение Святой Деве, лично у него доверителей хватает даже об эдакую пору, обращаются к нему с делами срочного и конфиденциального свойства, такого, что прибегнуть к услугам посыльного никак невозможно. Оттого и пришлось нотариусу самому, превозмогая подагрические боли, что терзают суставы хуже палача, продираться сквозь праздничные толпы в наемном паланкине.

У мастерской известного артиста и своего давнего знакомца синьора Андреа Верроккьо он приказал носильщикам остановиться, выбрался из тесного транспортного средства и наконец-то вздохнул с облегчением.

Целая ватага весельчаков высыпала из дверей боттеги — так именуют мастерские сами художники — и принялась запускать шутиху. Под крики и смех снаряд вонзился в бархат вечернего неба и рассыпался сотнями сверкающих искр к полнейшему восторгу зрителей. Густо набеленная девица хлопала в ладоши и подпрыгивала так бойко, что котурна на высоченной подошве свалилась с ее ножки. Чтобы снова обуться, хохотушка задрала юбки, обнажив коленку, и одарила нотариуса двусмысленной улыбкой. Это создание, лишенное зачатков стыда, выглядело весьма миловидно, потому сер Пьеро поспешил отвернуться — поди знай, с кем имеешь дело в карнавальные дни? Личину куртизанки может примерить замужняя дама или, хуже того, девица из добропорядочного семейства, с такой проблем не оберешься. Хватит с него и одного ублюдка — Леонардо. Он поискал глазами сына — вместе с приятелями по мастерской молодой человек устанавливал посреди улицы громадное огненное колесо и казался полностью поглощенным этим занятием.

Наконец конструкция завертелась, при каждом повороте колесо шипело, выдыхало языки разноцветного пламени и сыпало искрами. Многочисленным зрителям приходилось жаться к стенам домов, рискуя оттоптать друг другу ноги.

Нотариус протиснулся к сыну и хотел было обнять, но блуза и рабочий передник Леонардо, перепачканные алебастром, пятнами масла и одни черти ведают, чем еще, отвратили его от проявлений отцовской нежности.

— Леонардо, чем ты здесь занят, Лео? Эдакая адская штука, — он кивнул на вращавшийся с нараставшей скоростью фейерверк, — спалит мастерскую вашего мастера и еще половину квартала, благодарение Господу, если не всю Флоренцию!

Он уже собрался привычно отчитать мальчишку, но осекся — перед ним стоял человек, достаточно взрослый, чтобы обнаружить многочисленные таланты, но при этом сохранивший изящный разлет бровей и волнистые локоны особенного, русого цвета, в точности как у матери. В лучшие дни Пьеро казалось, что лунный свет пролился на волосы его возлюбленной и подарил им свое сияние, а нынешний сер Пьеро только устало вздохнул. Отнюдь не сентиментальное воспоминание и даже не родительский долг заставили его притащиться в этот артистический вертеп среди ночи. Его привели дела.

Дела прежде всего!

Он поймал сына за рукав, и стараясь не выпачкаться, потащил внутрь мастерской, к небольшому чулану, где мастер Верроккьо держал принятые в починку музыкальные инструменты, рамы и прочий скарб.

— Послушай, мой мальчик, тебе выпал шанс не растрачивать своих драгоценных талантов, развлекая чернь, а заработать некоторую сумму. Всего-то и требуется поехать в мою контору и отомкнуть заржавевший замок…

— Отец, с таким делом любой кузнец справится лучше меня!

Леонардо недоуменно пожал плечами, и его родителю пришлось внести уточнение:

— Видишь ли… замок этот невелик. Сказать по правде, он не больше мизинца.

— Что же ухитрились запереть замком такого размера? — В глазах молодого человека мелькнула лишь слабая искорка интереса, и нотариус был вынужден продолжить:

— Сундучок.

— Сундучок?

— Да. Представь себе большую шкатулку из резного камня.

— Стало быть, кто-то потерял ключ?

— Нет же! Ключ наличествует, будь он трижды неладен, — тут сер Пьеро прикусил собственный язык, с которого готово было сорваться богохульство. Чему удивляться — во время карнавала нечистый отправляет целую рать чертей стоять за каждым плечом, подзуживая грешников на дурные слова. Он оглянулся и, хотя мастерская была пуста, понизил голос: — Так вот, замок искрит, когда его открывают, а внутри находятся бумаги. Доверитель опасается, что огонь повредит их…

— Так сильно искрит? — недоверчиво переспросил молодой человек.

— Поверь слову, Лео, искры летят во все стороны, как из твоих фейерверков!

— Придется взглянуть на такое дивное дело… — Он обтер ветошью перепачканные пальцы.

— Вот и отлично! Возьми все, что тебе потребуется да переоденься сообразно. Ты выглядишь как голодранец-подмастерье, а не отпрыск достойной фамилии. Пойми, — нотариус обнял сына за печи, полагая, будто этот жест придает словам искренности. — Ведь мы одна семья, верно? Мне пришлось обязаться доверителю, что его деликатное дело останется исключительно в кругу нашего семейства. Вашему брату, художникам, платят за публичность, а нотариусам совсем наоборот. Чем выше конференция, тем больше оплата — уяснил, Лео?

Молодой человек кивнул и принялся собирать инструменты.

* * *

По своему всегдашнему добросердечию сер Пьеро отпустил прислугу праздновать и теперь был вынужден лично принести в кабинет шандал со свечами, затем чрезвычайно аккуратно водрузил в центр стола сундучок. Блики пламени и глубокие тени скользили по резному камню, наполняя жизнью орнаменты из неведомых гадов и пичуг. Казалось, еще мгновенье и они ускользнут в темноту. Леонардо медленно провел пальцами по замку — как будто касался живого существа. Ему часто казалось, что сложные механизмы живут собственной негласной жизнью. Многие из них способны защитить себя: рукоятки мечей, оказавшись в чужих руках, выбрасывают отравленные шипы и убивают нового хозяина, а драгоценные перстни изливают яд на кожу незадачливых воров…

Он осмотрел бронзовую палочку ключа, отложил его в сторону, поднес свечу к отверстию, осторожно простучал подушечками пальцев крышку и стенки шкатулки. Медный медальон на крышке был много древнее резного камня и напоминал украшение старинного реликвария, в коих было принято хранить кусочки чудотворных мощей и прочие свидетельства чужой святости еще со времен, когда военные походы в Святую землю были обыденным делом для знати. Орнамент из лунных полумесяцев на медальоне обрамляла надпись. Буквы, писанные по-гречески, истерлись от времени, разобрать их оказалось непросто. Беззвучно шевеля губами, Леонардо повторил слова на родном наречии: «Мы странники и путь наш во мраке».

Леонардо не знал, кому принадлежал этот девиз, зато сразу вспомнил, как в одной книге обнаружил руководство по изготовлению тубуса для секретных документов, позаимствованное из работ греческих механиков времен Геродота. Такое хитроумное устройство снабжалось потайным резервуаром из овечьих кишок, заполненных уксусом. Если документ пытались изъять неумелые руки, восковая заглушка, запечатывавшая резервуар, разрушалась, уксус выплескивался на бумаги, повреждая текст.

Но умельцы, способные мастерить подобные вещицы, не перевелись и в наше злое время. Молодой живописец из Генуи, принятый в мастерской мастера Верроккьо, рассказывал собратьям по ремеслу о ревнивце-ювелире, смастерившем для неверной супруги золотое ожерелье из особых звеньев. Стоило ей застегнуть замок, как звенья одно за другим начали смыкаться, диаметр ожерелья уменьшался вдвое прямо на шее обреченной женщины, и бедняжка умерла от удушья. Впрочем, возможности осмотреть смертоносное украшение лично живописцу так и не представилось — ожерелье было расплавлено по решению судьи, дабы не искушать прочих супругов.

Сер Пьеро сидел в своем кресле прямо напротив сына и молча наблюдал за его манипуляциями. Вот левая рука Леонард потянулась к угольному карандашу и книжке для набросков, он стал заполнять страничку набросками справа налево. Как только не бились учителя, но так и не выучили мальчишку писать по-человечески! Нотариус нетерпеливо поглаживал головы львов, вырезанных на подлокотниках кресла:

— Святые угодники! Эдак ты до самой Пасхи провозишься, а доверитель торопится!

— Имейте немного терпения…

Молодой человек продолжал разглядывать собственный набросок: выходило, что в недрах шкатулки таится маленькая пружинка, колесико с насечками и кусочек пирита или кремния — как в обычном огниве. Ключик сжимает пружинку, колесико поворачивается и высекает искры [2]. Если внутри хранится бумага, искры сильно навредят. Нет, эту шкатулку при помощи ключа не открыть — замок всего лишь хитрая ловушка. Значит, есть другой способ — должна быть потайная кнопка, которая позволит пружинке подбросить крышку вверх. Леонардо прикрыл глаза и в который раз ощупал боковые стенки — пальцы остановились на двух округлых выпуклостях, симметрично расположенных по обе стороны шкатулки, и одновременно сильно надавили на них.

Механизм испуганно всхлипнул, крышка подпрыгнула вверх, он хотел было открыть шкатулку и заглянуть внутрь, но отец быстро перехватил его запястье. Несмотря на подагру, рука сера Пьеро сохранила завидную твердость.

— Нет, Лео! Этого нельзя! Я гарантировал доверителю, что никто не станет любопытствовать содержимым. — Он сурово вскинул бровь. — Скажи, как ты сделал это?

— Это секрет, который я готов сообщить только вашему доверителю лично. Так и передайте.

Сер Пьеро вытащил золотой флорин, несколько раз провернул в пальцах, добавил к нему второй, вздохнул и вернул обе монеты в свой кошель:

— Передать доверителю? Будет с него, что шкатулка открыта. — Почтенный нотариус быстро выложил высокий столбик из серебряных монет и пододвинул сыну. — Вот, прими за беспокойство, Леонардо. Больше я тебя не задерживаю, возвращайся к своим приятелям, развлекайтесь, пока на дворе праздник!

Он поднялся из-за стола, взял шкатулку, с почтительностью придерживал крышку так, чтобы она не захлопнулась снова, и покинул кабинет. Леонардо не пересчитывая смахнул ливры [3]в кожаный кошель, одним выдохом задул свечи и направился к двери, громко цокая каблуками, однако не вышел сразу, а замер в дверном проеме.

Глава 2

Никакой настоятельной надобности присоединяться к приятелям Леонардо не испытывал — он и так прекрасно знал, как развлекаются в боттеге. Наверняка продолжают превращать юного красавчика Джованни в девицу. Однако не следует думать, что стезя колдунов или сводников привлекала подручных мастера Верроккьо больше, чем артистическое поприще. Просто все они были людьми молодыми и жизнелюбивыми, относились к деньгам со свойственным возрасту легкомыслием и постоянно оказывались в долгах. За кредитами им приходилось обращаться к достопочтенному сеньору Саверио да Грандино, состоятельному торговцу, хорошо известному скупостью и показным благочестием. Хуже греха не разыграть такого напыщенного типа в карнавальную пору! Живописцы сговорились и вскладчину наняли красавчика-модельщика Джованни с намерением переодеть оного девицей и подослать искушать старого ханжу, а потом насладиться отчаянными воплями купчишки, когда объект его вожделения предстанет, что называется, в голом виде.

Благо никаких дополнительных затрат для трансформации юноши в деву не требовалось — платья для моделей, покрывала и накидки, с которых рисовали драпировки, белила, алебастр, угольные карандаши, кармин имелись в мастерской в достаточных количествах, в умелых руках художников они вполне могли заменить куда более дорогостоящие средства, употребляемые дамами для украшения собственной внешности. Леонардо улыбнулся — даже его почтенный родитель чуть шею не свернул, оглядываясь вслед лжедевице, значит, получилось вполне правдоподобно и розыгрыш пройдет наилучшим образом! Воображение услужливо представило ему картину посрамления негоцианта, гогот и крики, потоки вина, которые будут выпиты в ближайшей таверне — ничего увлекательного в этом не было. Сейчас его гораздо больше интересовало другое…

* * *

… Он замер, слившись с темнотой, и старательно втянул носом воздух, снова уловил едва ощутимый аромат рюа greca — колофонской смолы, иначе именуемой канифолью. Леонардо явственно почувствовал этот запах, хорошо знакомый всякому, кто хоть раз готовил прозрачные лаки, когда щелкнул замок сундучка, и теперь терзался любопытством. Средства на основе колофонской смолы используют также для пропитки старинных пергаментов. Возможно, в сундучке был сокрыт древний манускрипт? Что еще за ценность заслужила быть спрятанной в столь хитроумном устройстве, и какое лицо, не скупясь, оплатило хлопоты первого нотариуса города — приходившегося ему отцом — в праздничный день?

Бесшумной тенью молодой человек скользнул вдоль стены обратно в кабинет. Нотариусы не только свято блюдут тайны своих клиентов, но и стараются предоставить самым достойным и кредитоспособным всяческие дополнительные удобства: к примеру, дают возможность самим наблюдать, как исполняется поручение. Где-то в отцовском кабинете должно иметься тайное оконце для таких случаев, он прищурился и без труда заметил ниточку света, тянувшуюся от гобелена в узкой стенной нише. Отверстие совсем махонькое — наверное, доверителям приходится подходить к стене вплотную. Однако Леонардо было довольно и этого небольшого просвета, чтобы заглянуть в соседнюю комнату из кабинета — он вытащил из кошеля небольшую круглую шкатулку, сдвинул крышку и поднял круглую рамку со стеклянной увеличительной линзой. Затем установил еще одну рамку — с кусочком венецианского зеркального стекла и поймал лучик света — он частенько пользовался своей миниатюрной камерой-обскурой [4], изобретением неведомого античного гения, чтобы делать зарисовки с натуры. Преломленное линзой изображение реальности выходило крошечным и перевернутым, но зеркало возвращало ему естественный вид. Подложи под такую картинку листок картона, сделай несколько точных движений углем или сангиной и получишь весьма реалистическую зарисовку, перенести которую на большую поверхность, будь то холст или оштукатуренная стена, не составляет труда. Благо, в соседней комнате сейчас было светлее, чем здесь — ради ночного гостя горела добрая дюжина свечей.

Иногда Леонардо казалось, что игра цветов — единственное, что делает мир вокруг реальным и осязаемым. Он поймал пучок света, в котором танцевали пылинки, чуть подправил зеркало и раскрыл блокнот — цветные блики начали складываться в картинку по мере того, как он подстраивал линзы и зеркала. Наконец, изображение уменьшилось и приобрело поразительную четкость. Он смог разглядеть доверителя во всех деталях.

Это была дама!

Незнакомка повернула голову, покрытую вдовьей вуалью, к его отцу и тихо разговаривала с ним. Лица он не видел, но судя по отделке из золотого сутажа, вышивкам и нижнему платью из тончайшего заморского батиста, выпущенного в просветы рукавов, она была состоятельной. Небольшие, ухоженные руки и пальцы с розовыми ноготками выдавали в ней представительницу хорошего рода, не имевшего надобности заниматься грубой работой. Судя по состоянию кожи, она уже шагнула за порог юности, но все еще была достаточно молода. Леонардо быстро очеркнул абрис ладоней незнакомки — совершенство их формы не нуждалось в украшениях вроде перстней или запястий. Было заметно, что рукава ее платья имели некоторую неровность цвета, которая могла объясняться осевшей на них белесой дорожной пылью. Должно быть, незнакомка провела много времени в дороге, но ее нужда в содержимом шкатулки была настолько велика, что она не дала себе времени переодеться.

Молодой человек наблюдал, как тонкие пальцы незнакомки отсчитывают оплату. Отец принял деньги и принялся один за одним перекладывать тяжелые золотые флорины в окованный стальными полосами короб, где имел обыкновение хранить наличные средства, сделал запись в приходной книге и взялся писать расписку. Надо признать, его доверительнице был чужд излюбленный грех дщерей Евы — любопытство, она не торопилась поднять резную крышку сундучка, а скрашивала ожидание игрой со своим милым питомцем.

Никогда прежде Леонардо не приходилось наблюдать подобного зверька: он походил на горностая, однако шубка его была белоснежной, без единого черного волоска. Если бы не этот белоснежный цвет, его следовало бы уподобить хорьку — его тельце было таким же гибким и юрким, лапки — когтистыми, а хвост — небольшим и плотным. Он изгибался и привставал на задних лапках, выпрашивая угощенье, дама гладила его и подкармливала засушенными фруктами — мелкие острые зубки вгрызались в каждый новый кусочек, а нос — нежно-розового оттенка, как у домашнего котенка — смешно подрагивал. Зверек выглядел забавным ровно до того момента, как сверкнули его глаза. Они были дьявольского, красного цвета, словно самый адский пламень отражался в них!

Зверек потянулся за очередным кусочком лакомства и прихватил зубами изящный пальчик своей наперсницы зубами, на коже показалась капелька крови, синьора вскрикнула, поспешила убрать животное в плетеную корзину и прикрыла крышкой.

Боясь запамятовать хоть волосок, Леонардо как одержимый бросился делать наброски различных частей тела и положений этого крошеного существа, в котором белоснежная, ангельская чистота соединилась с дерзкой, всепоглощающей страстью. Был ли он похож на свою хозяйку? Возможно ли в этой обители греха, именуемой Флоренция, чтобы страстная любовница сохранила кротость и чистоту в своем сердце? Если бы ему выпала удача повстречать такую женщину, он непременно запечатлел бы ее прелесть, с этим дивным существом в руках, изобразив ее облаченной в пурпур и аметисты…

* * *

Он так увлекся работой, что потерял счет времени, только звук хлопнувшей двери вернул его обратно в реальность. Доверительница покидала отцовский дом! Леонардо остался всего один, призрачный шанс увидеть ее — он бросился прочь из кабинета, миновал пустые темные коридоры, быстрее потоков воздуха, сочившихся из приоткрытых окон, выскочил во двор и успел увидать, как отцовская гостья садится в паланкин. Но прежде чем затворить шторки она на мгновенье приподняла покрывало, посмотрела вверх и улыбнулась зыбкому лунному свету.

Слуги подняли носилки — без гербов, но солидной, дорогой работы и двинулись в темноту городских улиц, впереди и позади паланкина шагали факельщики.

Конечно, отец ничего не расскажет о своей ночной гостье — поручение доверителя для правоведа так же свято, как исповедь для священнослужителя. Но желание проникнуть в секрет маленькой шкатулки снедало Леонардо, еще сильнее ему хотелось снова увидать лицо незнакомой мадонны [5]. Без раздумий он последовал за огоньком факела и углубился в лабиринты городских улиц.

Флоренция славится великолепными палаццо: всякому, кто поставит в черте города каменный дом ценой свыше ста флоринов, даруется гражданство, однако большинство горожан продолжает ютиться в негодящих постройках на узеньких улочках, даже днем солнечным лучам тяжело пробиться сквозь их смыкающиеся кровли, а в предрассветный час здесь такая темень, словно глаза выкололи. Леонардо, оскальзываясь на помоях и блевотине, спотыкаясь о мусорные кучи, наконец, наткнулся на строительные мостки и чертыхнулся — свет факела исчез во мраке.

Улица впереди была пуста!

* * *

Леонардо остановился и прислушался, пытаясь разобрать звук шагов, но возня и поскуливание бродячих собак, учуявших крыс в груде отбросов, заглушали все прочие звуки. Он свернул в ближайший проулок и уперся в глухую стену, которая была выше человеческого роста. Пришлось прибавить шагу и возвратиться назад — все напрасно! Ни следа процессии, ни проблеска света за окнами, ни редких фонарей у дверей поблизости не наблюдалось. Обитатели кварталов радовались редкому выходному и разбрелись по набережным и площадям — распивать дрянное вино, горланить песни да глазеть на фейерверки, карнавальные представления и яркие костюмы. Непривычная тишина и безлюдье вселяли тревогу, пока из темноты не потянуло влажной прохладой: значит река Арно где-то рядом, значит незнакомка со своими сопровождающими могла свернуть к реке и погрузиться в лодку! Почти бегом он ринулся навстречу запаху воды.

Около моста толпились люди, мелькали шлемы городской стражи. Пытаясь унять сердцебиение, Леонардо окликнул ближайшего горожанина:

— Эй, приятель, что там стряслось?

— Вроде кто-то утоп, — не оглядываясь бросил тот.

— Ни в коем разе, синьоры, ни в коем разе! — Из толпы вынырнул стражник, бывший изрядно навеселе. — Какая-то потаскушка набросилась на дармовые сладости, подавилась и отдала душу Господу. Такие дела, синьоры, такие дела. Сейчас оттащим тело в госпиталь Святой Марии, подвалы у них холодные, пускай полежит, авось сыщется родня, хоть похоронят дуреху по-людски.

Расспрашивать дальше не имело никакого смысла — подобные горестные происшествия не редкость в дни больших праздников. Перебравшие горожане умудряются свалиться в сточные канавы и утопнуть, разгорячившиеся спорщики затевали драки со смертельным исходом или лоточники решались распродать товар настолько негодящий, что пара-тройка покупателей непременно отравится. Ничего странного. Такие случаи интересовали Леонардо исключительно как источник трупов для анатомических штудий. За пару монет сторожа госпиталя соглашались продать невостребованных покойников — все лучше, чем хоронить их за счет прохудившейся городской казны.

Но сегодня его мало занимала наука. Обогнув толпу, Леонардо некоторое время вглядывался в лодки, лениво скользившие среди клочьев утреннего тумана: но обладательницы шкатулки с секретом среди пассажиров он так и не обнаружил. Возможно, она улетела в небо, как ведьма из жутких историй, которые он в малолетстве слышал от дядюшки. Осталось только одно, последнее утешение — любоваться лунным свечением, таинственным, как алхимическая амальгама, а потом возвратиться в свою комнатку-студиоло на верхнем этаже мастерской и запечатлеть зыбкую прелесть незнакомки, пока память еще свежа, а в пальцах пульсирует энергия недавних набросков.

* * *

Едва перешагнув порог, он откинул со лба волосы, перетянул их кожаным шнурком и прогрузился в работу, напрочь забыв о еде, отдыхе и сне. Он рисовал словно в лихорадке, пока дверь не содрогнулась от мощных ударов:

— Откройте! Немедленно откройте! Вас требует городская стража!

Деревянная створка слетела с петель и рухнула на пол, подняв тучу пыли.

— Леонардо ди Пьеро, именующий себя Да Винчи? Член гильдии Святого Луки?

Раньше, чем он успел ответить, двое дюжих стражников заломили ему руки за спину, крепко стянули их сыромятным ремнем и, подгоняя пинками, потащили наружу под монотонный голос сержанта:

— Вы обвиняетесь в содомском грехе. Нам предписано заключить вас, синьор, под стражу вплоть до судебного разбирательства.

— Что? Кто выдвинул мне такое обвинение?

— Мне почем знать? На суде узнаешь, — гаркнул стражник.

— Точно, найми себе адвоката и расспрашивай! Наше дело маленькое, выполнять предписание. — Сержант ткнул ему лист с гербовой печатью. — Тут сказано доставить тебя в тюрьму. Ясно?

— Как же так?

Недоуменный возглас задержанного потерялся в общем шуме: распахивались двери и окна, на улицу высыпали многочисленные подмастерья, отиравшие руки передниками мастера, любопытные ученики и просто зеваки. Людям артистического склада часто случалось оказываться за решеткой — долги, пьяные драки и прочие непотребства числились за многими, поэтому стражников в квартале встречали отборной бранью, проклятьями, свистом и гоготом: об кирасу сержанта ударился огрызок яблока, плевки летели страже под ноги, а камни вслед. Даже его учитель, мастер Верроккьо, человек сдержанного нрава, высунулся в окно до самого пояса, потрясал кулаками и кричал, что немедля пошлет за отцом Леонардо, уж первый правовед Синьории быстро найдет управу на безмозглых остолопов из городской стражи!

* * *

Предписание было приведено в исполнение.

Тюремные запоры хрипло скрипнули за спиной, Леонардо в сердцах ударил по решетке ногой. Его запястья противно саднили — путы содрали кожу, от гнилой соломы под ногами воняло нечистотами, смрад щипал в носу и жег глаза. Пока он обвыкался с темнотой, прочие узники перекидывались в кости. Верховодил в этом сообществе дебоширов, воришек и оборванцев парняга, одетый в колет, помнивший лучшие времена. Парняга оторвался от игры, посмотрел на новичка и покачал головой:

— Вот до чего дошло, дражайшие синьоры! В наше почтенное собрание подбросили мужеложца! Не смотрите, что волоса у него волнистые, как у девицы, и берегите ваши задницы… — Красную физиономию оратора пересекал шрам, из-за которого его рот не закрывался, обнажая уцелевшие зубы и черные провалы между ними, а бровь казалась удивленно приподнятой. Леонардо, дороживший любым случаем пополнить свою коллекцию человеческих типажей, выхватил из-за пояса листки, прошитые в тетрадку для эскизов, огрызок угля и принялся делать наброски. Свет из узкого, как бойница, оконца изливался внутрь узилища скупо, превращая тени в зловещих черных призраков, искажал цвета и пропорции. Живописец поморщился и окликнул тюремного сторожа:

— Синьор! Синьор! Прошу вас, принесите сюда пару свечей.

— Такое строго воспрещается. — Отрезал сторож и размеренным шагом двинулся дальше. Леонардо дождался, пока он удалится на достаточное расстояние, развязал кожаный шнурок — непослушные пряди тут же рассыпались по плечам, пришлось откинуть их назад. Затем он аккуратно отстегнул пряжку — застежку с кожаной куртки, прикрепил ее к концу шнурка, просунул руку между прутьев решетки, раскачал шнур и одним точным движением набросил на стальное ложе ближайшего к камере факела. Тяжелая пряжка помогла обвить факел шнуром — он принялся медленно и осторожно тянуть за этот шнур, рассчитывая развернуть факел в сторону решетки и получить толику дополнительного света для своих рисунков. Это невинное начинание почему-то здорово раззадорило парнягу в колете:

— Ты что там задумал, умник?

Кряхтя, он двинулся к новичку. Наклонил голову, как готовый бодаться телок, весь подобрался, пальцы сжались в кулак, но так и не успел ударить первым. Леонардо сделал ему подножку. Учениками в гильдию художников набирают ребят крепких и выносливых, ведь им предстоит шлифовать камень, замешивать гипсы, часами толочь в ступках всякую всячину для красок, карабкаться вверх-вниз по строительным лесам и болтаться в плетеных корзинах под высокими куполами соборов: грунтовать штукатурку и закрашивать размеченный мастером фон, либо устанавливать тяжеленные декорации во время празднеств. Мало ли черной работы найдется в любой мастерской? Но помимо крепкой руки у молодых художников имеется еще одно неоспоримое преимущество — знание человеческого тела. Они прилежно изучают сухожилия, мышечные связки и сочленения костей; даже кромсают мертвецов, чтобы лучше узнать живых. Коленом Леонардо ударил противника под ребра, где располагается важное дыхательное сочленение, и отбросил назад. Но парняга оказался привычен к подобному обхождению, быстро поднялся, с ревом бросился на своего обидчика. Он выкинул вперед руки с намерением вцепиться ему в шею и удавить. Молодой человек исхитрился нырнуть противнику под руку, затем ухватил за ворот и прижал искаженным от крика лицом к железной решетке, поймал его запястье и вывернул так, что еще немного и сустав выскочит из предустановленного Господом ложа, а связки разорвутся…

Пока они дрались, от группы арестантов откатился в сторону комок тряпья, перекувыркнулся и вскочил на ноги, разом преобразившись в отвратительного вида карлика. Уродец бросился к решетке, уцепился за шнурок, дернул, что есть силы. Факел свалился вниз, но продолжал гореть, заскорузлыми пальцами карлик просунул к огню пучок соломы, но отсыревшие стебли не желали разгораться, тогда уродец с воровской ловкостью выхватил из-за пояса Леонардо тетрадку для зарисовок, без зазрения совести выдрал лист, сунул в огонь, затем швырнул на солому. Прочие арестанты тоже не теряли времени даром: одни бросились раздувать огонь, другие изо всех сил колотили по решеткам кулаками и плошками, орали:

— Пожар! Охрана! Где чертова охрана? Спасите! Отомкните! Горим-горим!

Повинуясь движению воздуха, тяжелые, вязкие клубы дыма поплыли по тюремным помещениям. В соседних камерах тут же поднялся шум и крик, наконец, грохоча оружием, появилась стража, заскрипел замок, стражники принялись топтать ногами горящую солому и охаживать нарушителей спокойствия тяжелыми дубинками. Однако же самые отчаянные хватали стражников за ноги, валили прямо на пылающий пол, ловкач-карлик выхватил у сторожа связку ключей и в компании еще нескольких арестантов бросился из камеры, на ходу отпирал замки на соседних узилищах, его спутники тыкали факелами в солому.

Крики, дым, искры, звон железа и звуки ударов наполнили все кругом.

Леонардо оставил парнягу, расталкивая крикунов, бросился следом за карликом — спасать свои рисунки. Но злобный уродец выскользнул, залился мерзким смехом и бросился наутек, размахивал разорванной тетрадкой. Пришлось прорываться между стражниками под градом ударов, от ноздри к подбородку потекла горячая струйка — кровь капала на пол, но боли еще не было. На развилке коридоров Леонардо попытался отрезать юркого коротышку от пути к выходу, но негодник свернул в комнатушку тюремных сторожей, зашвырнул факелом в плетеные корзины, сваленные в углу, а сам принялся ковыряться в замке громадного, старомодного сундука.

Одним прыжком Леонардо пересек пространство комнаты и уже готов был ухватить недомерка за край одежды, когда находчивый карлик ухватил с полки кувшин масла и швырнул в огонь. Кувшин разбился вдребезги, поднялась целая стена пламени, обдала Леонардо жаром и заставила зажмуриться.

Дым наполнял все кругом, пришлось прикрыть нос и рот рукавом, а только потом снова открыть глаза — рядом с сундуком копошилось что-то живое. Он вцепился в кусок холстины, сдернул его и обнаружил под ним девочку, не старше шести лет. Дитя беззвучно всхлипывало, крупные прозрачные слезинки катились по ее нежным щекам. Божьим промыслом такие ангельские личики иной раз появляются в грешном мире, подобно весенним цветам, пробивающимся сквозь грязь и мусор даже на городских свалках. Злобного карлика нигде не было! Леонардо опешил от внезапной перемены, которую затруднялся объяснить без посредства магии. Тем более в этот момент времени на раздумья было ничтожно мало: языки пламени пожирали все, что способно гореть, уже охватили распахнутые дверные створки — коморка стражников грозила стать огненной могилой для них обоих. Единственным путем к спасению было перевернуть стол, отгородившись от огня толстой дубовой столешницей. Он уперся в стол ногой, с силой толкнул его, подхватил заплаканную девчушку на руки и выскочил прочь.

Первыми, с кем они столкнулись, вырвавшись из пламени, оказалась тюремная стража. Малышку вырвали из его рук, а самого Леонардо грубо схватили за волосы, осыпая тумаками и руганью, протащили по тюремным коридорам. Дым еще не успел развеяться, по углам тлели остатки соломы, но тюремщикам и подоспевшей городской страже удалось переловить большую часть арестантов-бунтовщиков и водворить их обратно. За решетками по обе стороны прохода мелькали перепачканные копотью и кровью лица. Но долго разглядывать их Леонардо не довелось — его затолкали в узкую, холодную каменную щель, считавшуюся одиночной камерой.

Глава 3

Размером новое обиталище было не больше кладовой в доме со скромным достатком, здесь царил мрак — крошечное оконце было забито голубиным пометом. От этого воздух здесь спертый, хоть ножом режь, а стены покрылись слизью и плесенью. За долгие годы влага победила даже камень, вода собиралась в капли, которые звонко падали в выбоины на полу.

Леонардо устало опустился на омерзительную груду гнилой соломы, прикрыл глаза и принялся считать капли, чтобы отвлечься от голода и боли. Счет перевалил за третью тысячу, когда спасительный сон накрыл его своими крылами.

Он проснулся от металлического скрежета:

— Эй, бузотер, подымайся! — Тюремный сторож зашел внутрь и грубо тряхнул его за плечо. — Встречай адвоката…

Действительно, в прямоугольнике двери обозначился силуэт человека в плаще с низко надвинутым капюшоном. Край дорогостоящего одеяния он брезгливо приподнял и передерживал над грязными полами, свободная же ладонь нырнула в кошель, несколько монет быстро перекочевали оттуда в карман тюремного сторожа:

— Вот. Прими за хлопоты и спроворь чего-нибудь пожрать этому синьору! Да, и винца прихвати. Шевелись!

Гнусавый голос визитера показался Леонардо знакомым, его обладатель шагнул в камеру, как в дом родной, и заметил, указав на заплывшее от удара лицо арестанта:

— Вижу, вы здесь успели обжиться, синьор Да Винчи… — Визитер сдвинул край капюшона, так что стал виден раздвоенный кончик носа, снискавший ему прозвище «Лис», которым пользовались куда чаще крестильного имени «Антоний» или «Везарио» — прозванием почтенного семейства, к которому он принадлежал. Формально синьор Антоний Везарио входил в гильдию аптекарей, но был хорошо известен каждому, кто мается в поисках живого серебра, красной глины и рога африканского чудища для варения философского камня, принужден расплачиваться за сладострастие поисками сабины [6], способной заново взрастить пальму девственности, или напротив, имеет в сердце достаточно благодати, чтобы заплатить за щепочку от Гроба Господня. Художники также ценили Лиса за готовность обходить торговые пошлины, продавать тинктуры для красок ниже цены, принятой аптекарской гильдией, задешево раздобыть зеркала, стеклянные линзы, пружинную сталь или, не гнушаясь греха, подкопать свежую могилу ради расчленения трупа; именно тяга к практическому изучению анатомии и медицины сделала Лиса добрым приятелем Леонардо. Естественно, что при таком образе заработка синьор Везарио гостил в городском застенке не один раз.

— Какая вонища! Гляжу, в чертовой тюряге ничего не меняется. — Он вытянул шею, убедился, что тюремные сторожа достаточно далеко, продолжил, протягивая приятелю горстку серебра. — Вот держи, Лео. Все, что нашел в твоей мастерской. Здесь недолго протянуть ноги с голодухи, если никто не позаботится принести деньжат. Единственно, мне пришлось напялить плащ, гундосить и горбиться, чтобы эти твари меня не признали — я назвался твоим адвокатом…

Леонардо порывисто вскочил с соломенного тюфяка:

— Хочешь сказать, что другого адвокат у меня не будет?

— Как повезет. Ваша старая рухлядь, мастер Верроккьо ухватился за шляпу, как только тебя увели, и помчался убеждать твоего папашу быть защитником на процессе. Только не похоже, что родитель предложит тебе скидку на оплату услуг. Правду говоря, он мечет громы и молнии!

— Святая Дева! Да я сам не понимаю, что за чертовщина вообще происходит!

— Какая-то сволота настрочила на тебя донос и сунула в «Уста правды» [7], вот и все.

— Все!?! Меня из-за этого доноса на костре спалят!

— Лео, ну погоди огорчаться по всякой ерунде. На твоей памяти хоть одного человека сожгли за мужеложство? Нет.

— Значит, мне повезет! Меня вздернут.

— Ладно тебе. Посидишь малость в каталажке, потом присудят тебе штраф… Допустим, даже большой штраф… Найдешь у кого занять?

— Да почему я должен платить штраф за то, чего и близко не делал?

— Да потому, что тебя угораздило жить во Флоренции. Содом и Гоморра — монастырь селестинок по сравнению с нашим богоспасаемым городом. Здесь если взяться, придется пожечь половину народа и легатов его Святейшества за компанию!

Упоминание легатов заставило Леонардо отвлечься от собственного несчастья — охлаждение отношений между вольной Флоренцией и Ватиканом дошло до стадии льда, каждый новый день грозил обернуться интердиктом [8]и настоящей большой войной. Это значит, Флоренции потребуются не только кондотьеры, отвага и верность которых зависят от щедрости оплаты, но и собственное оружие. Военные машины, равных которым нет ни в Италии, ни во Франции, ни даже в Испании. В тайниках души Леонардо теплилась надежда представить собственные эскизы механизмов, полезных для военных нужд, советникам Синьории, он верил, что именно этим стяжает великое признание. Славу, которая много превзойдет всех живописцев, музыкантов и ваятелей города, взятых вместе. Но сейчас все его эскизы находились в состоянии зачатков, подобных свежему куриному яйцу. Как и хорошей наседке, ему нужно было время, чтобы закончить работу. Впрочем, в этом он мало отличался от остальной Флоренции. Республике времени на изыскание средств и подготовку к обороне требовалось ничуть не меньше, и Лоренцо Медичи, которого сограждане прозвали «Великолепным», вручив в его руки настоящее и будущее Флоренции, всячески пытался выторговать драгоценную передышку, затевая долгие переговоры с представителями Святого Престола.

Леонардо уточнил:

— Значит, ко двору его Великолепия прибыла депутация из Рима?

— Полагаю, еще нет, но прибудет со дня на день, хотя этот факт держат в большом секрете. Управляющий из дома Медичи наведал нашего мастера лично, сказал, что желает приобрести до сотни мискалей [9]шафрана, корицы, еще всякой всячины, а также закажет приготовить сладкие шарики из патоки, орехи в меду, фигурный марципан, фиалковые пастилки [10]…

Арестант сглотнул голодную слюну:

— Ты мне собрался пересказать весь заказ?

— Нет, что ты! Он весьма обширный. Мастер, ясное дело, кликнул меня. — Леонардо неприметно ухмыльнулся: парень со сноровкой Лиса запросто способен дирхам корицы превратить в добрую мерку, основательно пересыпав истолченной в пыль золой, так, что даже умелый повар не заметит. — Я говорю — ваша милость, для таких гостей наверняка потребуется нарядить мясной галантин во всяких фазанов и павлинов, устроить какое-никакое представление с музыкой, запустить винный фонтан, наладить фейерверки и все прочее. Без Леонардо с праздником придется туго, — говорю. Управляющий аж загрустил и обещал похлопотать перед самим Великолепием, чтобы тебя не вздернули… как минимум до торжества… Глядишь, за это время твой родитель успокоится и убедит высокий суд наплевать на показания мальчишки, который сдает свой зад в аренду любому, кто готов заплатить.

— Что? Ты видел этот донос и знаешь, кто его написал?

— Если я представился твоим адвокатом, это не значит, что меня допускают копаться в судебных бумагах. Однако я успел перекинуться парой слов с писцами, они говорят, в суд намерены вызвать свидетелем Урбино Палландини. Вроде ты его совратил.

— Совратил? Зачем мне совращать ублюдка, который похож со своим братом-близнецом Джованни как пара новых чулок, а красавчик Джованни подрабатывает моделью в мастерской мастера Верроккьо. Зачем искать далеко то, что имеется рядом, буде на то мое желание? — Леонардо запустил пальцы в волосы, немного подумал и встряхнул головой. — Послушай, у этого мальчишки никаких причин желать мне зла, значит, кто-то его надоумил…

— Скорее подкупил!

— Действительно. Надо бы расспросить его братца Джованни, вдруг он что-нибудь слышал об этой гнусной затее?

— Эк ты набрался прошлой ночью, дружище. Не слышал новостей?

— Нет. Ты о чем?

Везарио перекрестился и поцеловал большой палец:

— Да минует нас горькая участь предстать перед святым Петром в бабском платье, вот о чем я. В таком виде бедолагу Джованни нашли вчера мертвым у Старого моста.

Леонардо горько вздохнул, пробормотал:

— Значит, это был он… бедняга… Кто осматривал его тело?

— Да никто — кому он нужен?

— Ты знаешь, где оно сейчас?

— Платье что ли?

— Тьфу, нет, конечно! Труп Джованни.

— Полагаю, лежит себе в подвале госпиталя Святой Марии [11], ожидает, когда найдутся охочие сброситься на его похороны. Что ему сделается?

Леонардо нервно прошелся взад-вперед по камере:

— Странное дело… Странное! Значит, я вчера оказался на месте смерти Джованни… такое не может быть случайностью. Мне надо осмотреть тело лично!

— Знаешь, Лео, у меня недостаточно близкие отношения с князем тьмы, чтобы перемещать трупы по воздуху, — пожал плечами Лис, извлек из-под плаща несколько листков бумаги, и протянул приятелю. — Не мучай себя попусту, лучше напиши отцу, умоляй, чтобы вытащил тебя из этой передряги. На свободе оно быстрее и проще выяснить, кто и почему на тебя взъелся и желает отправить на костер…

Везарио резко оборвал фразу — шаркая поношенными башмаками, к ним приближался тюремный сторож с плошкой чечевичного варева в руках. Следом за ним гордо вышагивала вчерашняя девочка. Она была умыта, опрятно расчесана, а поверх платьица был повязан простой, но чистенький передник. Девочка несла кувшинчик с вином, накрытый пресной лепешкой.

— Сделайте милость, сержант, — Везарио льстиво повысил сторожа в звании, а сам тем временем натянул капюшон чуть не до подбородка, сгорбился и продолжил противно гнусавить. — Принесите этому синьору перо и чернильницу, когда он окончит трапезу. Ему требуется написать и отправить прошение. И еще — смените эту треклятую солому, в ней расплодились клопы такого размера, что кусают, как крысы. Увы, мне пришло время оставить эти скорбные стены. Дела. Всего наилучшего! — Он крепко хлопнул Леонардо по плечу и, не дожидаясь сторожа, удалился в сумрак коридоров.

Глава 4

Тюремный сторож сделал арестанту знак следовать за ним. Девочка тоже послушно семенила следом за мужчинами до самого пристанища стражи. После пожара здесь успели прибраться, поврежденную дверь сняли и, судя по всему, отправили починять, однако запах гари въелся в стены, а на сундуке и столешнице чернели следы пламени. Сторож поставил миску и кувшин подальше от них, ногой пододвинул Леонардо один из табуретов, которыми заменили испорченную скамью, и сказал:

— Благодарствуйте, синьор, что не дали сгореть нашей малышке Лиа. Она сама сказала бы вам «спасибо», кабы могла. Только не говорит она вовсе.

Леонардо снова взглянул на девочку — ее нежные, розовые щечки обрамляли золотые кудряшки, а голубые глаза лучились такой наивной чистотой, словно перед ним стоял оживший ангел.

— Неужели Господь создал вашу славную дочурку глухонемой?

— Нет, синьор, не так. Леонтина, такое имя ей дали отец с матерью, раньше болтала без умолку, а слышать она и сейчас слышит. Мне она вовсе не родная дочка, племянница. Прошлый год моя сестра преставилась от холеры, ее супружник подался в Геную, подрядился матросом на торговый корабль, с тех пор ни слуху ни духу. Вот девчушка и прижилась здесь, мы с женой заботимся о ней, как умеем. Да разве за эдакой егозой усмотришь? Под самое Рождество потерялась. До полуночи ее искали, бросив все другие дела, уже решили, что бедняжка свалилась в реку и утопла. Потом смотрим — она сидит посреди тюремного двора — откуда только взялась? — вся посинела, аж икает от холода. — Сторож убрал со стола посуду, снял с полки замызганную чернильницу, палочку сургуча, щепу, огниво и подставку с перьями, разложил все это перед молодым человеком. — Один Господь ведает, что с нею случилось, синьор. Сама она не расскажет. Как нашли бедную во дворе, так она и замолчала. Ни словечка от нее больше не слышали. Мы даже продали двух курей и заплатили ученому доктору, чтобы сказал, как ее выходить. Он сперва решил, что голос у нашей Лиа пропал из-за сильной простуды. Только голос у ней никуда не пропадал, случается, закричит во сне, да так звонко, что половину квартал разбудит! Словом, доктор дал ей рвотного камня, чтобы болезнь вышла вместе с блевотиной. Ученому человеку оно виднее — болезнь, может, и вышла, только дите молчит, как и молчало. Мы ее к мессе водили, синьор, и к святым мощам прикладывали — все без толку. Случись что, она и позвать не сможет, приходится день-деньской держать ее здесь, в тюрьме, чтобы была на глазах. Что поделаешь, Господь сверх меры не испытывает.

Тюремный сторож погладил малышку по золотистым волосам, а Леонардо протянул ей мелкую монетку, предложив «прекрасной синьорине» использовать сей скромный дар на покупку новых лент и кружев.

Лиа гордо кивнула, словно вправду была вельможной дамой, достойной щедрых подношений. Леонардо улыбнулся, расправил листок на столешнице, обмакнул перо в чернильницу, но вместо того чтобы начать письмо к отцу, снова взглянул на девочку. Он живо представил, как придаст хрупкие черты девчушки, прозрачную глубину ее глаз и трогательный абрис щек маленькому ангелу или даже самой Святой Деве, и снова окликнул сторожа, испросив разрешения нарисовать его племянницу — малышке от этого не будет никакого вреда.

— Что же, синьор — рисуйте, если больше нечем заняться, — согласно кивнул сторож. — Только побожитесь Кровью Иисуса Сладчайшего, что не сбежите, пока я буду менять солому в вашей камере.

* * *

Леонардо часто случалось делать зарисовки щекастых младенцев и вертлявых ребятишек постарше. Когда третья супруга наконец-то подарила достопочтенному нотариусу Пьеро законного сына, он извел целую тетрадь на портреты сводного братца.

Главная проблема с маленькими детьми — они не желают сидеть смирно! Приходится давать им яблоко, запустить рядом юлу или сунуть в руки котенка. Но сейчас ничего подобного у него не было, пришлось пожертвовать маленькой синьорине второй листок, сохранившийся огрызок угольного карандаша и объяснить, что они будут рисовать вместе. Девочка кивнула и склонилась над листком, стала старательно черкать углем, грациозно склонила голову к плечу, даже губы приоткрыла от усердия. Выражение ангельского личика менялось с игривого на серьезное, затем на испуганное. Казалось, еще немного и маленькая Лиа расплачется.

Обеспокоенный такой переменой, Леонардо привстал и склонился над столом, чтобы заглянуть в ее рисунок и опешил: нежные детские пальчики одного за другим выводили адских чудовищ. Крысы с зубами, похожими на плотницкие пилы, раскинувшие крылья летучие мыши с драконьими головами выдыхали облака дыма и ужаса, змеи свились в злобный клубок и выкидывали ядовитые жала далеко вперед, а гигантским паукам было тесно в границах листа бумаги. От первого взгляда на рисунок его пробрала дрожь — казалось, он разглядывает иллюстрации в адском бестиарии! Неужто демоны вселились в это чистое дитя и водили ее рукой?

Крупная, прозрачная слезинка упала с ресницы маленькой синьорины прямо на листок — нет, ее душа была такой же незамутненной и чистой, как эта капля.

Несчастное дитя еще слишком мало, чтобы сочинить нечто подобное, к тому же кричит во сне.

Возможно, рисунок лишь морок, темный пугающий морок. Когда божественный свет солнца перестает защищать нас, адова сила наслаждается безраздельной властью, пусть не в реальности, но в наших снах.

Леонардо опустился на корточки и спросил:

— Любезная синьорина, если эти жуткие твари пугают вас во сне, вы можете избавиться от них раз и навсегда! Просто порвите этот листок на мелкие кусочки и бросьте в огонь. Они обратятся в пепел и больше не посмеют тревожить сна такой прекрасной юной дамы.

Девочка кивнула, но как-то неуверенно, и склонила голову под гнетом тяжких мыслей. Нет, эти чудища не были навеяны ветром ночных кошмаров — она боялась их в самом деле. Он их видела!

Видела нечто, выходящее за пределы человеческого разумения.

— Лиа, скажи мне, ты действительно видела этих тварей?

Девочка кивнула и окончательно загрустила. Леонардо схватил со стола огниво, сложил листок с рисунками девочки, зажег щепку и растопил кончик сургуча:

— Смотри! — Сургуч послушно капнул на сложенный листок, запечатав его краешки. — Видишь, печать выходит крепкой, как камень. Если ты покажешь мне, где видела этих жутких существ, мы так же точно запечатаем вход туда. Они больше не смогут вырваться, не смогут напугать тебя. Давай попробуем, Лиа? Просто скажи мне, где ты их видела?

Девочка горестно вздохнула и указала пальчиком на пол.

— Здесь? Ты видела чудищ прямо в этой комнате? Они здесь бегали по полу? — Леонардо опасливо оглянулся: он не числил себя человеком робким, однако терпеть не мог пауков и гусениц.

Маленькая Леонтина покачала головой и сильно топнула ножкой по полу.

— В подполе? Все ясно! Бедное дитя, ты свалилась в подвал и натерпелась страху… — Он поднес горящую щепку к бумажке с рисунками. — Погляди, милая Лиа, сейчас твои страхи сгорят! Подуй на пепел, и всякие жуткие твари больше не посмеют тревожить тебя!

Девочка сложила губки трубочкой и старательно подула, легкий темный прах закружил над поверхностью стола и разлетелся во все стороны. Леонардо смотрел, как хлопья пепла оседают на каменный пол, смешиваются с пылью, и горько корил себя. Каким надо быть дурнем, чтобы сразу не сообразить — под тюремными стенами располагается обширное подземелье! Вчерашний наглый карлик не имел магических качеств. Он не мог превратиться в прелестную девочку, а точно знал, где находится лаз в подвал, поэтому побежал в помещение охраны, предоставив остальным арестантам с боем прорываться к выходу. Леонардо выпрямился, снова внимательно оглядел комнату и остановился на сундуке — громоздкий, сколоченный из толстых досок, скрепленных стальными полосами — не всякий крепкий мужчина сдвинет такой в одиночку, где уж с ним справиться карлику! Значит, где-то есть секретный рычаг или пружина…

Но только он шагнул в сторону сундука и вытянул руку, чтобы ощупать стену рядом с ним, как из дверей донеслось шарканье нескольких подошв.

Сторож возвратился в сопровождении целой свиты, сказать точнее, он, как и пара стражников, сам являлся частью свиты, сопровождавшей высокого и надменного сера Пьеро, наряженного в сплошной бархат, как для судебного слушания. Отец брезгливо поджал губы, узрев негодящего отпрыска. Леонардо успел спрятать рисунок за спину, склонился в глубоком поклоне со всей возможной сыновней почтительностью. Родитель едва взглянул в его сторону. В тюремные стены его привел отнюдь не отцовский долг, а исключительно просьба синьора Лоренцо ди Медичи, который в силу доброго нрава долго смеялся, узнавши, что Леонардо даже в камере ухитрился устроить форменный фейерверк.

Сер Пьеро молча вручил тюремному сторожу предписание о переводе Леонардо ди Пьеро, именующего себя Да Винчи, из карцера в отдельную камеру, вплоть до судебного слушания и отряхивал с рукава воображаемые пылинки, выжидая, пока стража уведет его первенца.

* * *

За окном камеры, забранным частой решеткой, ворковали голуби, солнечные лучи падали на грубый деревянный топчан и большой кусок холстины, брошенный поверх свежей соломы, полы и стены здесь были сухими. Но такие благоприятные перемены мало порадовали узника. Он сел на топчан, запустил пальцы в волосы и задумался. Стоит ли огорчаться, что ему помешали осмотреть сундук и стену? Если девочка пропала в одном месте, а нашлась совершенно в другом, на тюремном дворе, из подземелья имеется как минимум два выхода. Значит, один из них он рано или поздно найдет.

Вот надо ли ему спускаться туда, вниз? Куда ему бежать? Что его ждет?

Стоило ему улечься на солому и погрузиться в дремоту, как он оказался во власти невиданных и жутких существ. Хотя синьор Да Винчи уже успел стяжать определенную артистическую известность, но все еще оставался достаточно молод, чтобы хранить в памяти ужасные истории, которыми мальчишки-ученики стращают друг друга долгими вечерами: ощерившиеся подвальные крысы, размером со степного волка; ведьмы, вытапливающие жир из тел некрещеных младенцев; заблудившиеся и одичавшие в подземельях люди, пожирающие мертвечину; призраки зачумленных, которых во времена мора сотнями сбрасывают вниз без всякого почтения; служители древних, забытых языческих сект, которые по сею пору почитают своих злобных богов, спускаются в подземные храмы и приносят человеческие жертвы…

Капли пота ледяным бисером рассыпались по лбу, он стряхнул их рукавом и резко сел на топчане. Флоренция — огромный город, в котором иногда пропадают люди, как и в любом другом большом городе.

Это происходит по разным причинам, никак не связанным с тайными подземельями. Леонардо осмотрел десятки тел, провел сотни часов в монастырских больницах, помогая братьям, и прекрасно знал, как страшны бывают недуги, которые разносят крысы — чума, водобоязнь, столбняк. Однако ни разу ему не случалось наблюдал следов от укусов гигантских крыс. Вряд ли такие грызуны вообще существуют. Просто людям свойственно воспринимать неизвестность и темноту как источник опасности. Перестать бояться темноты очень просто — нужно зажечь свет!

Значит, ему потребуется фонарь, но необычный — особый светильник, способный развеять кромешный подземный мрак. Леонардо аккуратно оторвал полосу бумаги от рисунка и быстро начертил на ней записку, с просьбой доставить осветительный прибор, который он смастерил для театральных представлений. Устройство представляло собой небольшой закрытый короб, внутрь которого помещалась свеча, в одну из стенок короба встраивали выпуклую линзу, которая собирала свет в широкий и мощный пучок. Яркий луч используют, чтобы привлечь внимание к актеру на сцене, но справиться с темнотой ему тоже вполне по силам. Между празднествами и представлениями весь театральный скарб хранился в пригородном доме, унаследованном Везарио от дальней родни, фармацевт ограничивался вполне умеренной платой за эту дружескую услугу. Оставалось переправить ему записку, только сделать это было не так-то просто.

Неизвестно, когда Лис соизволит навестить его в следующий раз.

Вручать послание, где испрашиваются предметы, пригодные для побега, в руки отца-правоведа было весьма неосмотрительно. Тюремный сторож наверняка не обучен грамоте, именно потому откажется помочь. Одно дело принести арестанту лишнюю миску еды — за его же деньги, а передавать сомнительную записку совсем другое. За такое погонят со службы и не посчитаются с былыми заслугами. Запертый в одиночной камере, Леонардо был лишен даже последней возможности — передать записку с кем-то из счастливчиков, покидающих тюремные стены.

Решение проблемы пришло ко времени ужина, что называется, «на своих двоих». Дверные петли застонали, и на пороге явилась целая депутация — сторож, два стражника и парняга со шрамом. Именно он толкал деревянную тележку, на которой громоздился котел с похлебкой. Это нехитрое занятие парняге существенно осложняли кандалы, сковывавшие запястья и щиколотки. Маловероятно, что кованые браслеты и цепи прибавили к затрепанному колету в качестве украшения, потому герой без устали ругался со своими притеснителями:

— … Если бы моя слюна была ядовитой, как у василиска, я бы давно нахаркал в вашу поганую бурду. Вы еще ответите за то, что принудили меня — кондотьера [12], человека благородных кровей! — к черному труду. Приставили к недоумку-кашевару! Тьфу!

Он с чувством плюнул на башмак стражнику и заработал изрядный пинок.

— Подумать только! Какие нежности при нашей бедности, — хмыкнул сторож. — В наших стенах даже натуральные князья содержались, не тебе ровня!

— Точно. Мы здесь всяких навидались, — дружно поддакнули стражники.

— Ах, вам не нравится кашеварить, ваша милость? Значит, завтра отправим этого высокородного синьора расчищать тюремный двор. Давай! Двигай вперед!

Тюремный сторож задержался у открытой камеры Леонардо. Судя по виду, он пребывал в добром расположении духа и лично вручил узнику миску с похлебкой, ломоть хлеба, даже присовокупил к этому практически чистую ложку:

— Такие дела, синьор, что и наши молитвы дошли до Святой Девы. Лиа сегодня с утра как проснулась, стала мурлыкать какой-то мотивчик. Совсем простенькую песенку и слова в ней совсем простые. Но это слова, синьор!

— Какое диво! Почту за честь услышать голосок маленькой синьорины. — Он улыбнулся словоохотливому сторожу. — Я невольно услыхал, что есть работа на тюремном дворе, том самом, где нашлась девочка? Так я охотно помогу.

— Двор тот самый, да. Но для чего вам утруждаться синьор? Лежите себе в камере. Могу попросить фра [13]Себастьяна из тюремной часовни, чтобы принес вам молитвослов, оно же видно, человек вы ученый и все буквы назубок знаете, все веселей вам будет.

— О, не стоит ваших хлопот, просто хочется размяться. Ноги затекают.

— Ладно. Если вы так просите, выведем вас во двор вместе с остальными. Только чур не задирайте больше этого малахольного вояку.

Глава 5

Причины ссориться с сержантом Алесандро, так звали обладателя шрама, колета и «благородных кровей», у Леонардо больше не нашлось. Сержант приехал сюда из Португалии воевать, а не протирать штаны, кто мог предположить, что дело с войной затянется? Чем-то надо было занимать себя все это продолжительное время. Он играл в кости, пока не просадил вчистую аванс, полученный для всего отряда, и еще изрядную сумму, которую одолжил в разных местах и под разными предлогами. Алесандро вполне мог отыграться, будь у него хоть пара монет, но вместо того, чтобы обождать еще немного, кредиторы подали на него в суд. Он оказался в тюрьме, а его солдатики разбрелись кто куда, искать лихой доли. Хотя чем он виноват, если Флоренцию населяет сплошное жулье? Взять хоть этих поганцев-акробатов, базарных плясунов, которых засадили под замок из-за неоплаченных налогов. Договорились при случае сбежать вместе, и что из этого вышло?

Сержант вместе с Леонардо, который неплохо дерется — для итальяшки, конечно, — сорганизовали такой случай, акробатов мигом след простыл, никто даже не заметил, как они выскочили из здания, а остальным стражники лишний раз намяли бока и закатали в кандалы. Он поднял руку, чтобы хлопнуть собеседника по плечу, и кандалы натужно зазвенели, и заключил — сволочи!

Леонардо слушал нового знакомого не перебивая, чем окончательно заслужил его расположение, но все его внимание было поглощено поисками. Если жонглер-канатоходец, факир и карлик исчезли в разных местах, не покидая тюремных стен, значит, существуют метки, указывающие тайные лазы в подземелье, о которых каким-то образом прознали заезжие акробаты. Он осматривал стены в поисках стрелки, буквы, рисунка, пока его взгляд не зацепился за плотно заплетенный паутиной угол, паук покинул обычное место в центре пересечения нитей и отполз по стене вверх. Леонардо с силой подул на паука — мерзкая тварь не шевельнулась. Странный, тонконогий, несоразмерный он больше походил на каракули испуганной девчушки, чем на мохнатых тварей, которых любому частенько приходилось наблюдать. Превозмогая отвращение, живописец потянулся к блестящему туловищу, и только уткнувшись пальцем в холодный, чуть влажный камень, понял, что паук всего лишь нарисован, причем с большим искусством. Поблескивает масляной краской, нанесенной на выпуклый камень, совершенно как живой, в то время как настоящая паутина в углу изорвалась и запылилась. Камень под пальцами качнулся и заскрипел, — Леонардо оглянулся на стражников — двое увлеченно играли в трик-трак, третий лениво прислонился к дверному косяку и следил за ними. Нет, надавливать на камень и открывать тайный лаз прямо здесь и сейчас не стоило. Его улов уже был достойным — он понял, что следует искать. Путь в подземное чрево тюрьмы указывают изображения странных и отталкивающих тварей.

Он снова взялся за метлу, принялся громко скрести по загаженной брусчатке и вполголоса болтать с синьором Алесандро.

— Никто не сидит в тюрьме вечно — люди выходят даже из этих мрачных стен, если не подыхают раньше, найдутся охотники снести вашу записку за пару медяков. — Сержант спрятал записку в рукав и хмыкнул, услышав адрес аптечной лавки, в которой посланцу должны были выдать громадное вознаграждение — флорин!

— Угу. Наверняка у старины Лиса для таких случаев припасен целый мешок золотых и все они фальшивки отличной работы! Тебе, Лео, надо было сразу упредить, что ты накоротке с синьором Везарио. Здешний народец тебя враз зауважает, обстряпаем твое дело — будь благополучен. И платы за это не нужно, единственно, человек попросит, чтобы Лис смотался разузнать насчет моего коня. Его забрали за долги, моего Гнедка! Каково ему жить на хлебах у купчишек, которые ни черта не смыслят в лошадях?

* * *

Леонардо бессмысленно ворочался на соломенном тюфяке, когда тюремный сторож наведался к нему, не дожидаясь часа ужина. В руках он держал поместительную корзину с фруктами и снедью:

— Вот, примите, — сторож заговорщицки прищурился, маленькая Лиа выглянула и улыбнулась. — Синьора принесла для вас. Очень собой хороша, разодета в кружева да шелка, сразу видно — женщина честная [14], хотя порядочной не назовешь. Даже удивительно, что есть такие…

— Что же тут удивительного? Виноград и сыр… — Леонардо заглянул в корзину, где, к своему разочарованию, не обнаружил ничего, кроме продуктов.

— Так она вроде требник для вас принесла или еще какую книгу — сам я грамоте не обучен. Пожалуйте принять. — Сторож протянул ему небольшой, но увесистый том в сафьяновом переплете, который прижимал к ребрам локтем. — Единственно, ключа не изволила оставить. — Он постучал ногтем по резной латунной застежке, смыкавшей сафьяновый оклад книги.

Леонардо кивнул в знак признательности:

— Дело в том, что эта книга принадлежит нашему семейству, и ключ от нее я всегда держу при себе. — Он показал цепочку, где рядом с крестом и образом Божьей Матери болталось несколько разномастных ключей. Затем отложил книгу на соломенный тюфяк, взял из корзины несколько плодов инжира и протянул девочке.

— Примите, прекрасная синьорина.

— Спа… сиба… — пролепетала она в ответ и сразу юркнула за спину сторожа.

— Действительно, у вашей девочки голосок звонкий как у ангела!

— Это точно, прямо не нарадуемся на нее. Чего ты прячешься, Лиа? Синьор всегда добр с тобой, целый лист первосортной бумаги позволил тебе испоганить.

Он хотел было подтолкнуть девочку к молодому человеку, но она попятилась назад от двери камеры, ее глаза округлились и тревожно заблестели:

— Страшно… — прошептала она. — Там ужас как страшно…

— На то и тюрьма, чтобы было страшно! — Сторож взял воспитанницу за ручонку. — Ладно, пойдем отсюда, милая. Супружница, если закончила варить похлебку здешним постояльцам, уведет тебя домой.

Дверь камеры снова захлопнулась. Пользуясь последней порцией дневного света, еще проникавшего сквозь зарешеченное окошко, Леонардо ловко извлек из корешка книги тонкую полоску латуни с зазубринами по краю, отомкнул ею замок, поднял обложку, перевернул первые страницы и, наконец, обнаружил то, что ему требовалось. В углублении, вырезанном по центру страниц, лежало несколько тонких досок, стеклянная линза, зеркальце, свечи, огниво, два листка бумаги, грифель, моток тонкой, но прочной бечевы. Кроме того, Везарио, как человек многоопытный, по собственному усмотрению дополнил эту коллекцию стилетом — тонким и острым, как осиное жало, а также плоской стальной флягой, полной граппы [15]. Леонардо отпил из горлышка, мысленно пожелав старине Лису всяческого добра за его благое деяние.

* * *

Солнце медленно угасло за горизонтом, мрак затопил все кругом. Даже шаги дозорных затихли к тому времени, как Леонардо окончил собирать осветительный прибор и с аккуратностью поместил внутрь свечу. Он намеревался пядь за пядью осмотреть полы и стены своего узилища. То, что юная синьорина Лиа, которая привыкла проводить в тюремных стенах целые дни, испугалась именно этой, не самой скверной камеры, значило только одно — малышка знает, что отсюда можно угодить в подполье.

Приумноженный и направленный линзой луч света едва успел коснуться каменной стены, как паутина в углу стала испускать собственное свечение — холодное и тусклое, подобное лунному свету. Леонардо медленно протянул руку к центру этого сияния, уперся ладонью в стену и принялся медленно ощупывать ее камни и выступы. Внезапно каменная плита на полу качнулась, поехала в строну. Одна нога живописца провалилась в бездонную тьму. Он привычно вскрикнул: «Вот дьявол!», но сразу прикусил язык. Ему показалось, что нечистый с готовностью внял призыву и незримо соприсутствует рядом. Молодой человек настороженно оглянулся, осенил себя крестным знамением и только после этого решился лечь на пол, чтобы заглянуть в черную дыру.

Лишь ребенок или карлик мог беспрепятственно провалиться в этот лаз, похожий на зрачок невиданного и опасного зверя. Смрадный воздух и неясные звуки, исходившие из него, только усиливали сходство с живым существом. Леонардо привязал веревку к кольцу прожектора и стал опускать осветительный прибор вниз. Деревянный короб ударился о землю, свеча внутри упала и погасла. Он вздохнул — не оставалось ничего другого, как самому нырнуть в темноту.

Как долго продлится эта подземная прогулка, отчаянный узник не знал, поэтому — на случай ночного обхода стражи — взбил солому на топчане, придал ей форму тела, прикрыл сверху куском холста и передвинул топчан так, чтобы скрыть дыру в углу. Выдохнул, съежился и принялся протискиваться в подземелье. Извиваясь как червь, он соскользнул в пугающую бездну; пружинисто приземлился на ноги и склонился к прожектору, чтобы снова зажечь свечу. Живая теплая масса на полу с писком кинулась врассыпную, задевая его ноги.

Крысы!

Эти существа показались ему громадными, ладонь невольно сжала рукоятку стилета, он замер, напряженно прислушиваясь. Усталой тяжестью падали вниз капли воды, крысы неутомимо скребли каменную кладку, подземелье наполняли сквозняки, стоны и рыдания. Век за веком земные скорби просачивались сюда, но даже подземное чрево города не в силах было переварить их. Свеча вспыхнула снова, линза отправила белый луч света вперед. Следом за крысами всполошились летучие мыши. Откуда только взялись?

Под взмахами их крыльев с потолка посыпались штукатурка и мелкие камешки. Леонардо прикрыл лицо рукавом — говорят, среди этих гнусных тварей находятся такие, что питаются живой человеческой кровью. Превозмогая ужас, он сделал шаг, затем еще один, и еще…

* * *

Время и влага разъели стены, обнажив светлые пятна костей и черепов. Моровая язва не щадила жителей города, веками их тела стаскивали в подземные коридоры, как в одну гигантскую крипту. Даже Господь не ведает, сколько здесь душ, лишенных последнего упокоения. Леонардо устремился прочь из этого вместилища скорби, но чем быстрее он шагал, тем более громкие звуки издавала темнота, она была такой плотной, ощутимой и живой, что путник чувствовал себя святым Ионой, бредущим внутри чрева кита. Под ступнями противно захрустели то ли черепки, то ли весьма крупные насекомые, он воздержался выяснять, на минуту остановился и вонзил луч проектора в темноту — впереди нечто тревожно блеснуло.

Глаза? Клыки? Стальные крыла адского демона?

Ужас и холод пробирали до костей, пришлось прикусить губу, чтобы унять нервную дрожь. Враг человеческого рода существо занятое, редко вмешивается в дела смертных непосредственно, и большинство происшествий в их жизни объясняются более прозаическими причинами. Например, кто-то мог попасть в эти подвалы, заблудился здесь, теперь рыдает и стонет, а звуки разносятся по тоннелям и переходам, искаженные их архитектурой. Возможно, этому некто требуется помощь! Леонардо изменил положение линзы, поток света стал широким и мягким.

Черные тени метнулись от него в стороны, как громадные ночные бабочки. Неосязаемые, но зримые! При ближайшем рассмотрении место, где тени растаяли, оказалось не стеной, а проходом с низким потолком. Прежде, чем решиться свернуть в него, Леонардо извлек тетрадку и, удерживая грифель в потных пальцах, начертил план ходов и поворотов, которые успел миновать, отметил место, в котором находится, а затем нырнул под низкий сводчатый потолок. Судя по гулкому звуку капель, переход вел в просторное помещение. Черные тени не исчезли, а метались здесь от стены к стене, извивались у арок, приобретая форму жутких существ. Леонардо попытался направить луч света на одно из существ, но в ужасе отшатнулся.

Из темноты на него смотрело собственное лицо. Чудовищем был он сам!

Тот, другой он, выглядел пьяным или обезумевшим — неуверенно раскачивался, надувал брюхо и корчил отвратительные гримасы. Леонардо зажмурился и встрянул головой — но видение не исчезло! Тогда он повернулся лицом к темноте и резко бросился вперед, в расчете схватить своего двойника за плечи, но в ладони впилась холодная сталь — от неожиданности он вскрикнул и отпрянул назад.

Кажется, он очутился в самом жутком из собственных кошмаров. Перед ним стоял человек, превратившийся в механизм: скопление пружин, рычагов, противовесов и шестеренок, лишенное души и тепла. Кто был этим механическим существом?

Он сам или демоны, одолевавшие его?

Прежде демоны существовали лишь в его дремотных наваждениях да на рисунках, но теперь обрели свободу и жаждали уничтожить своего создателя. Громадные, черные они кружили под потолком, заходились скрежещущим смехом и неслись прямо ему в лицо. Леонардо бросился бежать, светильник качнулся в его руке, свеча потухла снова, а он продолжал метаться по кругу, подгоняемый жутким хохотом и свистящим дыханием, пока не оскользнулся и рухнул коленями в жидкую, зловонную грязь.

Существа приближались! Они нагоняли его, отрезали путь к спасению…

* * *

Бежать было некуда — его лоб уперся в выщербленную каменную кладку. Сделал глубокий вдох-выдох, чтобы унять растревоженно колотившееся сердце, — хотя странные звуки не утихли, никто не торопился нападать на него. Ощупью он отыскал оброненный прожектор — линза разбилась, а огонек свечи беспомощно терялся в темноте. Он медленно двинулся вдоль зала, придерживаясь за стену рукой. Привычная стенная кладка со множеством выбоин, скользкая от влаги и плесени, сменилась гладкой поверхностью. Это был камень, отполированный с большим тщанием — огонек света отражался в нем расплывчатым пятном. Леонардо высоко поднял свечу над головой и сделал еще несколько шагов, он начал догадываться, как устроен подземный лабиринт.

Опустившись прямо на грязный пол, он разложил листок бумаги на коленях и принялся с лихорадочной быстротой набрасывать план подземного сооружения, в котором оказался. Короткие переходы соединяют прямые и длинные ходы, в центре находится этот зал — подобно пауку, устроившемуся в центре паутины. В том паучьем зале помещалось несколько высоких каменных плит, отшлифованных до зеркального блеска. Они заставляли свет отражаться, ловили блики, исходящие от соседних камней, и порождали странные, летучие тени. На этот раз демоны оказались всего лишь ловкой игрой отражений и темноты — оптической иллюзией. Свеча в его руках давно превратилась в огарок и поминутно гасла от сквозняка. В который раз щелкнув огнивом, во вспышке света он снова увидал собственное лицо, искаженное чудовищной гримасой, и ощутил новый укол страха, но теперь его рацио подсказывало, что он имеет дело с зеркалом. Причем очень странным и необычным зеркалом!

Оно представляло собой лист шлифованного металла, который изгибался волнами и уродовал отражение. Кто и зачем притащил это предмет в подземелье? Возможно, оно сохранилось в лабиринте с древних пор — подобные оптические игры были в почете среди просвященных римских граждан. Леонардо провел по холодной поверхности подушечкой пальца — на стальной пластине не было пыли. Значит, либо этот зал устроили недавно, либо за порядком здесь приглядывают.

Что сулит ему встреча с тайными блюстителями этого места, неизвестно, значит, надо скоренько выбираться отсюда. Он снова запалил огарок свечи и внимательно наблюдал за пламенем — движение воздуха укажет ему дорогу к свободе.

Свежие воздушные струи поступали в зал через особые отдушины, эти вмонтированные в стены трубы несли не только эфир, но и звуки — пугающие, искаженные эхом, которые он поначалу принял за стоны. Неожиданное открытие придало Леонардо сил, он быстро обошел зал, выбрал один тоннель, затем переход — здесь пахло сыростью и тиной — должно быть, он приближала к реке. Воздух стал ощутимо свежее, подняв голову, он обнаружил еще один лаз, ведущий, казалось, в самое звездное небо. Пришлось вонзить в стену стилет и воспользоваться им как ступенькой, чтобы уцепиться за край лаза. Поскольку хозяин стилета, Везарио, не одобрял его привычки разбрасываться чужим добром, Леонардо накрепко привязал один конец веревки к рукояти стилета, другой же намотал себе на руку, чтобы дернуть и вытащить оружие из подземелья, как только выберется наружу. Выходом из подземного лабиринта служило подвальное оконце, прикрытое доской. Очень осторожно Леонардо отодвинул ее, высунул голову и огляделся.

Амальгама лунного света, залившая все вокруг, показалась ему нестерпимо яркой. Похоже, он находится где-то посреди дровяного склада, на самом берегу реки. Он выбрался наверх, отряхнул с колен налипшую грязь и пригибаясь стал пробираться между поленницами в сторону набережной. Если бы у него имелось достаточно времени и чуть больше терпения, чтобы изучить все подземелье, наверняка он смог бы отыскать ход, который ведет за городскую стену. Но возвращаться в подземную темноту и морок сил уже не осталось — его сердце грохотало в груди подобно язычку церковного колокола, а голова еще кружилась от спертого воздуха, темноты и ужаса. Забыв об опасностях, он бросился к ближайшему фонтану, погрузил лицо и руки в живительную влагу и откинул мокрые волосы назад, да так резко, что лошади у коновязи испуганно всхрапнули.

Если появится ночной дозор, его примут за конокрада и вернут обратно в тюрьму! При других обстоятельствах Леонардо счел бы такую возможность забавной, но сейчас бросился в темноту и бесшумно крался по узким улочкам, пока не достиг своей цели.

Глава 6

Ночь достигла того момента, когда затихает всякая божия тварь; дремота одолевает даже бездомных бродяг и кошек, этих неутомимых охотников за ночной добычей. Но нашелся человек, посмевший бросить вызов сну, даже в этот благословенный час. Окна его жилища были задраены портьерами так плотно, что не пропускали даже тонюсенькой ниточки света, а петли дверей были предусмотрительно смазаны свиным смальцем и беззвучно впустили беглого арестанта внутрь.

— Заложи засов, Лео! Что-то ты долгонько сегодня, я уже заждался… — Синьор Лис увлеченно толок что-то в ступе, но когда сподобился взглянуть на своего ночного гостя, аж пестик из рук выпустил, перекрестился и поцеловал овальный образок, подвешенный к нитке с четками. На нем изображался святой Антоний, которого Везарио, как многие медики и фармацевты, вместе со своими извечными спутниками гробовщиками, почитал своим покровителем. — Святые угодники, взгляните на этого синьора! Похоже, сам нечистый спустил на него свору огнедышащих адских псов, которые гнали его до самого порога… Поверь, Лео, я очень надеюсь, что это были именно адские псы, а не тюремная стража или ночные дозорные.

Леонардо неопределенно мотнул головой, не дожидаясь приглашения, рухнул в кресло. Приятель пододвинул ему сосуд с отменным кьянти, блюдо с нарезанным кусом отварной говядины, щедро сдобренной специями и оливками. Гость одним глотком отпил около половины, отер губы и спросил:

— Слушай, тебе приходилось когда-нибудь видеть черные зеркала?

— Что? Какие еще зеркала?

— Изогнутые зеркала из отполированного до блеска металла…

Везарио оставил свое занятие, вытер руки о передник, настолько замызганный, что вряд ли ладони стали чище, подошел к приятелю и пощупал его лоб.

— Лео, ты, верно, подхватил в тюрьме лихорадку и бредишь. Очень уж ты бледный. Погоди, сейчас добавлю в вино тинктуру nux moschata [16], у тебя разом прояснится в уме.

— Уже прояснилось, — Леонардо допил вино, не дожидаясь пока Лис испортит его обещанным зельем. — Я все понял, пока шел сюда. Прошлой ночью я выполнил одно… э… деликатное поручение, а через пару часов меня арестовали. Человек, готовый свидетельствовать против меня, в ту же ночь потерял брата, с которым я был хорошо знаком. За несколько часов до ареста я оказался на месте смерти этого юноши. Такие события не бывают случайностью, они связаны между собой. Если я пойму как именно, то смогу избавиться от обвинений раз и навсегда. Я буду свободен! Пойми!

Он говорил с большой горячностью, и Везарио пришлось успокаивать друга:

— Разумеется, ничто в подлунном мире не случайно, и все события так или иначе связанны между собой, ибо вершатся по божьему промыслу. Но эта связь не всегда постижима разумом простых смертных. Не следует усложнять, Лео, ты уже свободен.

Везарио почти три года провел в Падуе, где среди прочих душеполезных занятий выкраивал время на посещение университета. В конечном итоге он не завершил ни одного курса, зато получил право числить себя человеком философского склада. Без всякого предупреждения он зажал Леонардо нос, вплеснул в раскрывшийся для вдоха рот ложку обещанной тинктуры, а следом отправил кусочек мяса. Пациент подавился и закашлялся, предобрейший доктор изрядно хлопнул его между лопаток и стал увещевать:

— Воспользуйся своей свободой с пользой, мой дражайший друг! Забудь про зеркала, забудь вообще про все. Хватай вот этот плащ, двигаем к реке, растолкаем какого-нибудь лодочника, чтобы скоренько вывез тебя из города, пока стражники не хватились.

Доберешься до Винчи, выпросишь у родни коня и скачи во весь опор в Милан или пробирайся в Рим, а еще лучше во Францию. Люди живут повсюду, и везде они жаждут любоваться своими богомерзкими рожами, запечатленными в цветах и красках, а еще больше любят праздники и веселье. Кто может устроить им и одно и другое, всегда будет при деньгах. Обживешься и черкнешь весточку своему давнему знакомцу Везарио… Поторопись, Лео, время дорого!

Он помог Леонардо закутаться в плащ, поправил капюшон, чтобы скрыть лицо, сунул ему короб с лекарствами, а сам прихватил масляную лампадку, установленную в фонарь со стеклянной стенкой.

— Если напоремся на дозорных — скажу, что иду к больному, а ты мой подручный.

— Погоди, — Леонардо остановился и привалился к стене.

— Что опять? Тебе совсем худо?

— Сначала я должен завершить одно дело.

— Неотложное?

— Да, именно так. Скажи, маленький мертвец, который при жизни назывался Джованни, все еще в «госпитале Святой Марии»?

— Откуда мне знать? Наверное, если его завонявший труп до сих пор не швырнули в общий ров или хуже того — в помойную яму.

— Значит, велика вероятность, что тело еще там. Мне необходимо осмотреть его.

— Тебя самого пора поместить в эту благословенную божьим знамением клинику, — шипел Везарио, воздевая руки к небу. — Святая Дева, этот человек утратил разум! Самое плачевное, что меня снова упекут в застенок, на этот раз за помощь безумному…

— Хорошо, оставайся здесь. Я пойду один.

— Кто тебя впустит в госпиталь, подумай? — Везарио сплюнул сквозь зубы и повернул в сторону площади Святой Марии. — Но учти, Леонардо — упрямство большой грех, любопытство — грех непростительный, и оба этих греха лежат на тебе. Так и знай!

* * *

Заспанный привратник ничуть не удивился, обнаружив у входа фармацевта Везарио, и без долгих разговоров впустил его через черную дверь. Свои медицинские обязательства монастырская братия блюла свято, от поставщиков лекарственных средств тоже требовали доставлять снадобья без проволочки, во всякое время суток. Единственно, сегодня аптекарь против обычая заявился с помощником, тащившим тяжелый ларь. Поклажу требовалось поставить в мертвецкой, чтобы лекарства находились в прохладе для большей сохранности. Никакого желания навещать покойников среди ночи привратник не испытывал, потому отстегнул от связки ключ и вручил его Везарио, дождался, пока аптекарь с подручным спустятся вниз по плоским каменным ступеням и притворил за ними двери мертвецкой. Зевнул, вернулся на свою деревянную скамью, дабы погрузиться в объятья Морфея.

Тем временем сам синьор Везарио уткнул острый нос в батистовый платок, обильно пропитанный розовой водой, и указал Леонардо на самый дальний закуток мертвецкий, где до срока хранили невостребованных покойников. Вместе они принялись заглядывать под куски холста, которыми были накрыты тела, пока не отыскали нужное.

В силу благочестия или из-за высокой цены на ткани, из которых был сшит дамский наряд, тело Джованни освободили от одежды. Теперь он лежал свершенно голым, и граница плотного слоя белил, покрывавших его руки, лицо и шею до самых плеч, просматривалась очень четко. Леонардо смахнул рукавом слой белил с его кожи, внимательно осмотрел пальцы, затем несколько раз надавил на живот, который ввалился так, что свод ребер выдавался над ним подобно мосту над водами реки. Наконец, склонился над покойником, долго принюхивался и огорошил Везарио вопросом:

— Как полагаешь, мальчишка Джованни похож на святого?

— Сильно сомневаюсь.

— Тогда взгляни сам. Лишь тела святых не подвержены тлению. — Заинтригованный Везарио тоже склонился над мертвецом. — Вот трупное пятно, надави на него — и оно исчезнет, как будто покойник умер меньше десяти часов назад. От него практически нет запаха, значит, в его тканях нет скопления вредоносных миазмов и газов, неизбежных спутников разложения плоти…

— Знаешь, Лео, трупы держат в холоде именно затем, чтобы они меньше воняли! Для сравнения можешь обнюхать еще парочку, если тебя это развлечет, только помни, для живых длительное пребывание в мертвецкой может кончиться насморком или катаром легких — второе гораздо хуже. Идем отсюда, у меня уже сопли ручьем текут!

Он брезгливо скривился и поплотнее укутался в плащ.

— Постойте, ученый синьор. Вам не приходилось слышать, что воздействие сильного яда может нарушить распад тела, предустановленный природой?

— Думаешь, паренька отравили? — Везарио нехотя осмотрел тело еще раз и кивнул. — Ты прав, мой драгоценный друг, но прав лишь отчасти! Парнишка с ног до головы перемазан свинцовыми белилами, тебе известно лучше моего, какая это ядовитая штуковина, она вполне могла нарушить естественные процессы разложения.

Действительно, если долго пользоваться свинцовыми белилами без достаточной осмотрительности, можно почувствовать головокружение, которое сменяется тошнотой. Желудок откажется принимать пищу, суставы начнут болеть и опухать. Случается, что у художников, долгие годы работавших с белилами, пальцы скрючиваются, подобно обезьяньей лапке, или вся рука повисает беспомощной плетью, глазные яблоки теряют подвижность, а разум погружается в неизбывную печаль, пока совсем не угаснет. Но способны ли свинцовые белила отнять жизнь чуть больше чем за час, Леонардо не знал. Неужели глупый розыгрыш, который затеяли художники, стоил мальчишке жизни? От такого предположения его сердце сдавило ледяными клещами, он едва слышно выдохнул:

— Значит, его убили белила?

— Это просто проверить. Если концентрация свинца в белилах была смертельной, на деснах у самых зубов образуется темная полоса…

— Нужно заглянуть к нему в рот!

— Нет, достаточно ограничиться ногтями, свинец в большом количестве образует точно такую же темную полосу по краю ногтя. Здесь таковой полосы я не наблюдаю. Скорее, юнец задохнулся. Смотри сюда и увидишь этот участок трупного пятна. Он меньше ногтя на мизинце, бурого цвета и выступает над кожей — ecchymosis [17], возникший после смерти. Такие штуки бывают у покойников юного возраста, умерших от удушения, утопления или подавившись… Вода смыла бы с него грим, петля или пальцы оставили бы следы на белилах, покрывающих шею. Метод исключения позволяет нам сделать вывод — он подавился. Давай поспорим на пять монет серебром, что я прав, — Везарио протянул художнику свой платок. — Отряхни белила у него с физиономии и сам увидишь характерный цвет кожи вокруг его губ — синевато-серый.

Но Леонардо не стал отряхивать белила, уверенно приподнял губу, убедился, что на десне действительно нет черной полоски. Взялся за подбородок, с усилием попытался приоткрыть рот, засунул обернутый платком палец в мертвую зубастую щель, но сразу натолкнулся на преграду.

— Похоже, у него язык распух! Да так, что закрыл собой всю гортань…

Заинтригованный Везарио поднес к полуоткрытому рту свечу и убедился, что глаза его не обманывают. Язык действительно распух и выглядел так, словно покойник напился перед смертью чернил. Верный знак, что дело не обошлось без яда. Он разочарованно вздохнул, подышал в сложенные ладони, чтобы согреть их, и обратился к Леонардо:

— Ты давеча спрашивал насчет черных зеркал? Мне приходилось читать о них.

* * *

…Один блаженный монашек лет триста назад в компендиуме по всемирной истории пересказал из странствий одного греческого автора по Фригии [18]. Грек изучал культ богини Кибелы, которой поклонялись тамошние обитатели. Так вот, ему случилось посетить храм, посвященный этой богине, украшенный зеркалами из черного камня, отшлифованными с большим искусством. Их поверхность изгибалась, подобно морским волнам, искажая изображение весьма причудливым образом. Сей факт немало удивил странника. Жрецы Черной Матери разъяснили ему, что подобные зеркала признаны отпугивать от священного места злых духов, подобно тому как в Египте, откуда их привозят, они защищают от разграбления гробницы вельмож и даже царственных особ. Язычники из Малой Азии до сих пор верят, будто черное зеркало способно искушать человека видениями, открывать путь адским духам, даже похитить разум, в котором гнездятся нечистые помыслы, и превратить человека в безумца…

* * *

Но в других книгах изогнутые полосы отшлифованной стали описывают как ярмарочную забаву. Изуродованные отражения собственных тел развлекают публику ничуть не хуже уродцев, которых обычно содержат в балаганах — горбунов или карликов.

— Карликов? — Леонардо мгновенно вспомнил блики пламени в помертвевших глазах коротышки-акробата, все закоулки памяти заполнились его адским хохотом. Его пробрало дрожью — в мертвецкой действительно было холодно, как в настоящей могиле. Только громадный мохнатый паук тянул из бездонного брюха клейкую серебряную ниточку паутины, как последнюю связь с миром живых. Может быть, его злосчастный разум остался под землей, в черном зеркале, — думал Леонардо, а все что происходит сейчас, лишь зыбкое виденье? Он кашлянул, чтобы выйти из оцепенения и осведомился: — Лис, кой бес тебя дернул болтать про черные зеркала в таком месте?

Везарио пожал плечами:

— Ну как? Ты сам расспрашивал. Историю эту я почерпнул из редкостной старинной книги, принадлежавшей одному алхимику в Толедо, и как по мне такая история вполне тянет на пять монет. — Он протянул Леонардо руку. — Дружище, ты выиграл! Мальчишку действительно отравили. Его язык свидетельствует об этом ясно и недвусмысленно.

— Значит, нужно вскрыть его и определить, что за яд использовали. Затем останется всего лишь узнать, как раздобыть такой яд и кто его приобретал за последнее время. Так мы окажемся у самой цели. У тебя найдется подходящий инструментарий?

Его собеседник презрительно скривился:

— Неужели я похож на хирурга или цирюльника, которые всюду таскают ланцеты и ножи с прижигателями? Нет, Лео, я не собираюсь кромсать этого нечастного, окончательно пропитаться трупной вонью, изгваздать свой лучший плащ и сгореть на одном костре с тобой по обвинению в колдовстве. Знаешь почему? Да потому, что у меня имеется образование, — ученый фармацевт гордо вскинул подбородок. — Преимущество натурфилософии в том, чтобы следовать логике, и наблюдая лишь малую часть, сделать выводы о целом. Язык нашего покойника распух и окрасился, значит, яд поступил per os [19]. Никаких следов насилия на теле нет, логично предположить, что несчастный что-то сожрал — то есть употребил яд вместе с пищей — по доброй воле.

— Джованни, несчастное дитя, был большим сластеной.

— Ты снова прав. Взгляни, — пальцы покойника испачканы вязкой субстанцией, похожей на нугу. Логично предположить, что яд содержался именно в ней. Проверим! Хорошо, что бедняга не имел родни, готовой заплатить, чтобы тело обмыли, — Везарио оторвал большой кусок холста и собрал на него некоторое количество «субстанции» с пальцев юноши. Он запихнул лоскут в пустую стеклянную посудину из аптекарского короба, затем быстро наклонился к полу и двумя пальцами поднял за хвост дохлую мышку. — Ага! Еще одна сладкоежка! Валялась рядом, похоже, дуреха облизала пальцы мальчишки. Прихвачу ее в домашнюю лабораторию и спокойно поковыряюсь внутри, здесь нет походящих услов… — он осекся на полуслове.

За дверями покойницкой раздались шаги. Множество ног одновременно шаркало и топало по ступеням к дверям мертвецкой. Но даже среди общего шума выделялись одни тяжелые, глухие шаги, им аккомпанировал стальной наконечник трости — постукивал о камень тук-тук-тук.

Шаги становились громче, они приближались…

Глава 7

…На миг молодые люди замерли, глядя в глаза друг другу. Везарио ловко накинул на голову Лео капюшон, быстро отпихнул его в самый темный угол мертвецкой, а сам бросился к ларю со снадобьями.

Петли на дверях мертвецкой были тугими, тем, кто пытался их распахнуть, пришлось приложить немало усилий, так что Везарио успел придать лицу строгое выражение и усердно звенел колбами. Он повернулся к вошедшим, как человек, чье важное занятие нарушили с большой бесцеремонностью. В дверях мертвецкой толкались два заспанных причетника, длинношеий брат-кастелян [20]из госпиталя, пара монахов со свечами и, конечно, привратник, но все они лишь служили обрамлением для корпулентного человека, опиравшегося на толстую трость — не было сомнений, что в мертвецкую наведался сам отец Бартоломео, настоятель церкви Святой Марии.

Рассказывают, в юные года отец Бартоломео имел стройный стан, служил в Риме и подавал большие надежды, однако избрание нового Понтифика развеяло их, как заморозки вишневый цвет. Отца Бартоломео отрядили в опальный город подавать флорентинцам пример исполнения семи милосердных деяний: кормить голодных, поить жаждущих, одевать нагих, принимать странников, посещать заключенных, хоронить усопших. На этой стезе святой отец ограничился тем, что заказал живописцу панели с изображением означенных добродетелей, кои выставил во вверенном его заботам госпитале, и целиком посвятил себя сохранению баланса между состоятельными семействами, жаждущими войти в историю как единоличные покровители церкви Святой Марии и госпиталя, процветавшего под церковным благословением. Усердием святых отцов и жертвователей церковь, монастырь и госпиталь перестраивали и ремонтировали столько раз, что они превратились в одну большую и непрерывную стройку, из-за хлопот с которой здоровье отца Бартоломео быстро расстраивалось. Его плоть расползалась, как дрожжевое тесто, и приняла нездоровый мучнистый оттенок, он заходился кашлем от малейшего усилия, страдал болями в суставах, колотьем в сердце, задержкой мочи, разлитием желчи и бессонницей. Теперь патронат над госпиталем казался отцу Бартоломео большим благом. Пребывая среди страждущих и увечных, он наполнялся мыслью, что его собственное здоровье еще совсем не худо, и испытывал душевный подъем. Везарио регулярно снабжал святого отца настойкой из рыжих муравьев для растирки суставов и опийными каплями, дарующими отдохновение от боли, в знак ответного благорасположения получал объемистые заказы от госпиталя.

Увы, хвори подтачивали не только тело, но и добрый нрав прелата; едва справившись с приступом одышки, он замахнулся тяжеленной тростью на монахов и крикнул, чтобы убирались прочь. Обойдется без нянек! Он, слава Господу, в состоянии спуститься по трем ступенькам собственными ногами. Под низким сводчатым потолком мертвецкой звуки приобретали устрашающую окраску: монахи и причетники мгновенно отпрянули в темноту, один только брат-кастелян продолжал маячить за его спиной, комкая в руках плащ, подбитый крашеным кроличьим мехом.

— Сеньор Везарио, представьте, я с утра собирался посылать за вами в фармацею [21]. Какая удача застать вас непосредственно в наших стенах!

Упомянутый сеньор Везарио склонился в почтительном поклоне и предположил:

— Ваши капли с белладонной закончились?

— О нет. Сегодня мне требуется услышать мнение человека сведущего и непредвзятого, готового быть арбитром в нашей с фра Ангелико дискуссии, — он кивнул в сторону кастеляна, — коя завела нас в тупик…

— Да, в некотором роде это тупик, — хмуро кивнул кастелян.

Леонардо невольно испытал сожаление от того, как несправедливо судьба обошлась с этими двоими. Если объединить тело тощего кастеляна с рыхлым настоятелем, человеческого материала, отпущенного Господом на них обоих, вполне хватило бы на два идеально соразмеренных мужских тела. Гармония пропорций, а именно крепкие плечи, широкая грудь, впалый живот, костистые и выступающие бедра, жилистые ляжки, твердые колени, выступающие икры, стройные ноги, хорошо сложенные кисти рук, лопатки, далеко отстоящие друг от друга, место между спиной и талией равноугольное и мясистое [22]. Именно такое совершенное тело, как учат великие гуманисты, есть ключ к долголетию и доброму нраву.

— Как вы полагаете, дражайший сеньор Везарио, сугубо с анатомической точки зрения, способен ли человек откусить и проглотить собственный язык?

Менее искушенного схоласта подобный вопрос загнал бы в тупик, но Лис только шмыгнул покрасневшим от холода носом:

— Проглотить язык любой может с легкостью, если сперва хорошенько пережует.

— Убедились, ваше преподобие, что это бессмысленная затея? Идемте, ваше здоровье не улучшится от стояния здесь. — Кастелян набросил плащ на плечи святого отца и бросил беглый взгляд на Леонардо, который сразу же ссутулился и опустил голову. — Кто это с вами?

— Это? Мой подручный, руки у него крепкие, одному мне с такой тяжеленной поклажей не управиться.

Фра Ангелико поджал бесцветные губы:

— Не надейтесь, сеньор Везарио, что госпиталь станет оплачивать услуги еще одного проходимца. Скажу больше — лавандовую воду я тоже не собираюсь оплачивать. Устав нашего братства не поощряет подобных излишеств!

— Можно подумать, это я вписал лавандовую воду в заказ от госпиталя, — вознегодовал Лис. — Сами выясняйте, кто предается излишествам, но сперва заплатите!

Настоятель сделал примирительный жест:

— Не стоит собачиться из-за пары монет, фра Ангелико. Мы в состоянии рассчитаться за фармацию, тем более такой ответ мне нравится — в сугубо теоретическом смысле. Человеческий язык, буде он изъят со своего места, не способен исчезнуть бесследно. Однако нам необходимо выяснить, что это значит на практике.

— На практике?

— Ходят слухи, вы развлекаетесь, вскрывая трупы, сеньор Везарио.

— И делаете это по наущению чародеев, — ехидно вставил кастелян.

— О! Это лишь досужая болтовня! Я не развлекаюсь, то есть развлекаюсь — иначе!

— Тогда вам будет особенно интересно. Проследуйте с нами, — настоятель, пыхтя и вздыхая, поднялся по лестнице и сделал повелительный жест. Везарио со вздохом поплелся следом за ним. Леонардо втянул голову в плечи, как только мог, и хотел было выскользнуть в приоткрытую дверь — город успел погрузиться в густой предрассветный мрак, что особенно мил влюбленным и беглецам. Однако приятель успел поймать его за рукав и потащил следом за небольшой процессией, а попытка высвободиться из цепких пальцев фармацевта только привлекла к нему всеобщее внимание.

— Ваш помощник не желает идти вместе с нами? — осведомился кастелян.

— Ну что вы. Мой помощник предобрый парень, единственно Господь даровал ему разума меньше, чем фруктовой мошке. Он едва-едва говорит и повсеместно таскается следом за мной. — Везарио пнул беглеца ногой, тот нечленораздельно замычал и мысленно возблагодарил Святую Марию, что никогда прежде не исполнял заказов для госпиталя и обители, посвященных ее святости, и лично не знаком со здешним клиром.

* * *

Вместе они проследовали в душную сводчатую комнатушку, заставленную старыми книгами и сундуками. Запах застоявшейся пыли, нездоровья и тления пропитал все вокруг, и дешевый гроб, втиснутый на скамью у стены, выглядел вполне уместным. Внутри находилось тело молодого человека лет двадцати. Наверняка при жизни он слыл красавчиком, а по смерти выглядел как вылепленная из воска фигура, лишь по недосмотру прикрытая дешевой холщевой хламидой. Его нижняя челюсть не была подвязана, рот остался полуоткрытым, придавая покойнику сходство с дохлой рыбой.

Везарио без долгих разговоров позаимствовал толстую свечу, горевшую в изножье гроба, произвел предварительный осмотр и сообщил свой вердикт: язык покойник не откусывал, а лишился этого телесного органа уже посмертно. Язык иссекли чрезвычайно острым орудием, причем сделали это весьма умело.

— Какая глупая затея лишать мертвеца языка, ведь он уже не может проговориться!

— Исполняли колдовской ритуал, другой причины нет. Мы должны известить… кого следует! — Кастелян насупился и впился взглядом в фармацевта. — Сеньор Везарио, вы знакомы с подобными богопротивными ритуалами?

— Нет, не знаком, — отрезал тот и добавил после короткой паузы: — Однако мне известна причина этого странного происшествия.

— Ну же! Не тяните! — Взмахнул марципановыми ладонями отец Бартоломео.

— Сперва скажите, кто этот юный покойник.

— Какая разница?

— Большая. Я не собираюсь покрывать преступников, когда дело идет о расчетливом убийстве. Паренька отравили. Очень часто от контакта с отравой поверхность языка изменяет цвет, поэтому язык отрезали, чтобы скрыть наиболее очевидные следы яда.

— Наиболее очевидные? — уточнил настоятель. — Значит, есть и другие?

— Скорее, могут быть, если отрава попала на его пальцы или одежду. — Аптекарь склонился к телу, едва не стукнувшись лбом с Леонардо, тоже любопытствовавшим состоянием пальцев незнакомца.

Ногти упокоившегося были тщательно отполированы, кожа, по-девичьи тонкая и нежная, хранила следы перстней, он мало походил на юношу простого звания. Везарио внимательно осмотрел подушечки пальцев, затем ладонь и тыльную сторону кисти, но обнаружил только несколько красноватых точек, похожих на след от укуса животного. Поскольку к отравлению подобный укус не имел отношения, Везарио не стал тратить время на подобную ерунду, а сразу стал расспрашивать, куда подевалось платье, в котором покойного обнаружили и доставили в госпиталь. Сложно поверить, что этот юноша избрал себе в качестве карнавального наряда рубище флагелланта.

Пока его приятель впечатлял святых отцов своею проницательностью, Леонардо, как завороженный, продолжал разглядывать повреждение на руке. Оно было невелико и на первый взгляд напоминало укус собачки-блохоловки, однако следы клыков никак не выделялись среди остальных, все зубы были мелкими и острыми, как у крысы. Чтобы убедиться, он приложил к следу палец — нет, челюсти обычной крысы поменьше, изогнуты тоже иначе. Хорек или горностай?

Леонардо отдернул палец, словно мертвенно-холодная кожа обожгла его. Ему живо вспомнилось, как поблескивали острые зубки зверька, игравшего с пальцами отцовской доверительницы, его ангельская белая шубка и глаза, сверкавшие адским пламенем. Неважно, откуда явилась в земную юдоль сея тварь, след от укуса принадлежал ей. Зверек неустрашимо защищал хозяйку, когда к ней потянулись надушенные, праздные пальцы чужака… или… все было гораздо проще? При жизни молодой человек содержал подобного питомца. Болтают, сейчас в Риме и Генуе большая мода на ручных хорьков: они забавны, мало едят, ловко справляются со всяческими паразитами, а главное — не раздражают хозяев тявканьем. В таком случае на его одеждах должны в изобилии остаться короткие звериные шерстинки и пух из подшерстка.

Пока Леонардо предавался размышлениям, отец Бартоломео под впечатлением от проницательности аптекаря пригласил сеньора Везарио в собственную рабочую комнату — осмотреть платье покойного на предмет следов отравы; фра Ангелико и Леонардо, склонивши головы, потянулись следом, как две безмолвные тени.

Глава 8

В камине уютно потрескивал огонь и служил куда лучшим источником света, чем скрытое витражом окошко. Везарио поднес к огню рубаху из тончайшего полотна, со вниманием разглядел кружевные манжеты — признаться, он давно хотел заказать себе нечто подобное, — затем взял за плечики узкую курточку-фарсетто, повертел так и эдак: правый рукав от нее почти отвязался и болтался на одной петельке. Верхнее платье тоже было недурно — подбито шелком, проймы и круглый вырез горловины обшиты парчовой тесьмой с серебряной нитью, подобная мода к роскошеству пришла из благословенной Венеции. Узкие штанишки он оглядел кое-как, затем воспоследовали модные башмаки, напоследок остался лишь короткий плащ из скромной, но добротной шерсти.

Придерживая край капюшона рукой, Леонардо тоже со вниманием рассматривал предметы одежды изнутри и снаружи, благо Везарио догадался бросать их ему, вроде бы сложить. Ни малейшего следа шерсти хорька или еще какой-нибудь живности не обнаружилось, хотя он осматривал каждый предмет одежды с большим тщанием, зато ему удалось наткнуться на одно странное повреждение. Было оно размером с облатку для причастия и, по всей вероятности, образовалось от того что серебряный медальон или пряжка постоянно соприкасался с тканью подклада. Такого случайного оттиска было вполне достаточно, чтобы представить рисунок на украшении: пять полумесяцев. Леонардо уже доводилось видеть этот знак. Очень похожий знак помещался на крышке шкатулки отцовской доверительницы — пять полумесяцев были заключены в овал. В тогдашнюю ночь этот символ показался Леонардо исполненным тайного алхимического смысла, а сейчас — тревожным и зловещим, как новорожденный месяц, явившийся в просвете грозовых туч. Чтобы избавиться от наваждения, ему хотелось зарисовать этот странный знак как можно быстрее, пока капризная память хранит все нюансы увиденного, и сравнить оба изображения. Только где теперь его старая тетрадь с рисунками? Карлик наверняка пустил бумагу на растопку в своем гнусом балаганчике. Леонардо скрипнул зубами — чтобы сделать пару набросков, ему необходим грифель, хотя бы кусок угля — свой он обронил в подземном лабиринте. Причем срочно! Он без колебаний шагнул к конторке с письменной доской и множеством ящичков и, укрывшись за спиной Везарио, позаимствовал пишущий инструмент.

Кошеля, пояса или перевязи среди имущества покойника не обнаружилось. Все вещи выглядели дорогими и новыми, однако с них были спороты пуговицы, пряжки, застежки, вензеля из золотой тесьмы и прочие украшения. Не удивительно: в нынешнее злое время не только брошь, изукрашенная каменьями, но даже посеребренная пуговка стоит денег. Молодой человек стал жертвой хорошо подготовленного ограбления. Сперва его отравили, а затем обобрали. Единственная странность, что грабители возились, спарывая пуговки, вместо того чтобы снять с мертвеца весь его гардероб, эдакое безбожное сословие как воры, всегда найдет, кому продать чужие вещички. В случаях грабежа и убийства полагается известить капитана городской стражи, дабы он предпринял розыски злоумышленника, тело же выставить для опознания, — подытожил Везарио.

Прелат украдкой переглянулся с длинношеим кастеляном.

— В том-то и сложность. Невозможно выставить для опознания безъязыкого! К чему лишние толки в городе, где и без того забыли о спокойствии? По его одежде и самому телу очевидно, что покойник был высокого звания. Мы ожидаем, что родня начнет его разыскивать и обратится в наш госпиталь.

— Рано или поздно именно так и случится, уверяю вас! Госпиталь Святой Марии самый наилучший во Флоренции, даже во всей Тоскане, здесь лучшая мертвецкая, и невостребованные тела хранят дольше всего, — с ноткой гордости объявил фра Ангелико.

Везарио хотел было возражать и настаивать, чтобы монахи без промедления послали за стражниками, но Леонардо вдруг ухватил его за локоть и сильно надавил. Он принялся старательно мычать и трясти головой, тыкать пальцем в окно, за которым первые лучи рассвета уже окрасили розовым нежные перышки облаков. Время безвозвратно утекало в небесную синь. Живописец с усилием потащил Везарио к двери.

— Простите-простите, — принялся раскланиваться фармацевт. — Боюсь, придется вас покинуть, мне нужно срочно напоить этого несчастного сиропом из ягод бузины, иначе с ним случится припадок. Запру его в чулане и тотчас вернусь в ваше распоряжение.

— Помогать блаженным — богоугодное дело, синьор Везарио, — покровительственно кивнул ему отец Бартоломео, от резкого движения его двойной подбородок заколыхался. — Не торопитесь, посвятите время вашим собственным заботам, мы справимся и, памятуя о вашем совете, известим капитана городской стражи в самые разумные сроки.

* * *

Предрассветная прохлада проникала под завязки плаща и далее бессовестно пробиралась под самую нательную рубаху. Леонардо поежился и прибавил шагу. Он шел молча, не останавливался и не оглядывался, пока не достиг перекрестка, где у таверны в ожидании клиентов дремали факельщики, пинком разбудил первого попавшего затем, чтобы отобрать у него факел и сунуть взамен монету, помчался дальше. Везарио едва поспевал за ним и нагнал только у самого дровяного склада. Здесь Леонардо остановился и, прищурившись, начал быстро рисовать на изрядно измятом листке бумаги.

— Лео, дюжину бесенят тебе в печенку, — пробормотал Лис, пытаясь унять сбившееся дыхание, — нашел время малевать. Что у тебя там?

— Один тайный знак, погоди, я должен закончить…

— У тебя считаные минуты, а ты решил нарисовать герб семьи Пикколомини [23]? Что в нем тайного? Они его лепят на каждую свою побрякушку.

— Действительно, это след от украшения. Он обнаружился на подкладке безъязыкого покойника, хочу зарисовать для памяти. Я уже видел такой знак раньше, и Пикколомини не имели к нему никакого отношения… — Леонардо осекся и удивленно смотрел, как Везарио, вырвав из его рук грифель, быстро заключил все пять полумесяцев в крестообразное поле, и разочарованно заметил: — Ты все испортил! Лунные знаки надлежит заключить в овал.

— Ничего подобного. Пять полумесяцев: три в вертикальный ряд и два сбоку по центру на крестообразном лазоревом поле — герб паскудной семейки Пикколомини, просто поле было сделано из эмали и не оставило отпечатка, а сама побрякушка могла быть хоть овалом, хоть треугольником. — Везарио удовлетворенно потер руки. — Лео, я все понял, дружище!

Перед самым приездом папского легата Пикколомини отправили во Флоренцию юнца с каким-то поручением. Мало того, что родственники этой семейки расползлись как плющ по Сиене и Неаполю, как минимум двое из них выбились в кардиналы. Представляешь, что это значит?

— Что Рим, Неаполь и Савойя наконец сговорятся, заключат военный союз и превратят нашу добрую старушку Флоренцию в груду камней, — вздохнул Леонардо, но неутомимый Везарио ободряюще поднял вверх указательный палец:

— Нет! Мы первыми известим его Великолепие об этом прискорбном происшествии, он успеет принять меры. — Лис опустил ладонь на плечо живописца. — Ты сделал богоугодное дело, Лео. За него тебе многое простится. Скорее, идем в палаццо ди Медичи, упадем в ноги к мастеру церемоний и будем умолять проводить нас к самому…

— Ты делай, как знаешь, а я возвращаюсь в тюрьму.

— Далась тебе эта тюрьма?

— Пойми, я поклялся христовой кровью, что не сбегу!

— Постой, — Везарио порылся в складках своего одеяния, извлек пузырек из мутного стекла, встряхнул и протянул Леонардо.

— Что это? — За мутным стеклом можно было разглядеть кристалл алой субстанции.

— Кровь Иисуса, — сообщил Везарио и указал на затертую латинскую надпись так, словно речь шла о предмете совершенно обыденном. — Унаследована одним моим знакомцем от предка, истоптавшего всю Святую землю. В силу финансовых затруднений он уступил сею великую реликвию мне. Попроси о прощении, отзови свою клятву, иди со мной или спокойно дожидайся решения его Великолепия в собственном чулане.

— Лис, мы оба знаем, что это жалкая, дешевая подделка.

— Как посмотреть, Лео, как посмотреть. Взгляни, к примеру, на эти поленья. Домовладелец считает их огнем в своем камине, плотник узрит в чурбаках новый табурет, а лесник — березу. Следует разделять суть и сущность, как тому учил Святой Фома. Вещи по своей сути лишь то, чем их считают люди…

Он был вынужден прервать изложение философских начал, когда Леонардо с силой пнул груду чурбаков у стены. Деревяшки разлетелись в разные стороны, обнажив небольшое подвальное оконце.

— Погоди! Что ты делаешь?

— Смотрю на эти поленья и вижу путь… — Он соскользнул вниз и исчез.

* * *

… и путь наш во мраке… — прошептал Леонардо, погружаясь в вязкие объятья темноты. В его душе больше не было страха — пугает не темнота, а неизвестность. Но сейчас он был вооружен собственноручно начертанным планом подземелья и отличным факелом, в свете которого двигался по подземному коридору. На этот раз дорога до зеркального зала не отняла много времени, но перед последним проходом — узким и низким, как лисья нора, он замер и отпрянул назад. В центре зала ему примерещилась фигура коленопреклоненной синьоры. Был это древний призрак или нечто ему только пригрезилось из-за туманного облака над подземным ручьем?

Пустая игра света…

Он позволил виденью рассеяться в темноте и, прежде чем сделать новый шаг, высоко поднял над головой факел. Пламя многократно отразилось в шлифованном камне и наполнило все вокруг светом, тревожным, как зарево пожарища. Зал имел форму овала, отшлифованные до зеркального блеска каменные стелы, общим числом пять, были установлены вдоль стен через равные промежутки. Шестым было стальное зеркало с волнистой поверхностью. Леонардо специально остановился перед ним, несколько раз повернулся, разглядывая искажение привычных телесных пропорций, которые так напугали его в прошлый раз. Ему показалось, что это немилосердное зеркало изменило местоположение и теперь стоит напротив входа в самую просторную из боковых галерей. Впрочем, ужас, который он испытал в зеркальном зале несколько часов назад, мог заставить его ошибиться. Он миновал еще одну галерею и отбросил факел — просмоленная пакля противно зашипела в луже. Прямо над его головой располагался потайной лаз в камеру. Под хлопанье крыльев взбудораженных летучих мышей ему пришлось несколько раз подпрыгнуть, прежде чем он уцепился за край лаза, подтянулся на руках и выбрался в неуютную камеру. Передвинул топчан и долго ощупывал и простукивал стену, чтобы заставить непослушную плиту вернуться на место. Затем зарылся в солому и предался размышлениям о ночном светиле.

Что ему известно о лунном свете, сером, как пепел, и прохладном, как серебро?

* * *

В пору древности египтяне наделяли силой Луны богиню Исиду, а финикийцы свою матерь — богиню Кибелу. В детстве Леонардо случилось сильно захворать, дед усадил его в повозку и отправил в соседний городишко, где хранилась статуя Святой Девы, которую все окрестные поселяне считали чудотворной. Лик ее был черен и прекрасен, а одежды украшал серп молодого месяца. Говорят, что статую изготовили еще во времена гонений на Христову веру. Долгие годы она была сокрыта в земле, дерево успело почернеть, пока однажды невинные дети не обнаружили эту драгоценную реликвию, собирая ягоды. Когда маленький Лео подрос достаточно, чтобы называться отроком, то услышал и другие истории о Черной Деве: до сих пор существуют люди, которые хранят верность древней вере, тайком возносят молитвы жестокой Богине-Матери Кибеле и проливают жертвенную кровь на ее алтарь.

Дремота взяла верх над узником.

Ему грезилось, как прекрасная дама раскачивается на молодом месяце, словно на качелях. Она облизывает разгоряченные губы языком, раздвоенным подобно змеиному жалу, а обагренные кровью облака ласкают ее босые стопы…

* * *

Заключенного пришлось долго трясти за плечо, чтобы разбудить. Его веки слиплись ото сна и не хотели открываться. Леонардо с точностью понял, в какой из миров угодил, когда тюремный сторож протянул ему ковш с водой для умывания — не такие нынче времена, чтобы приличного человека мордовали в тюремном застенке. Бывший заключенный зевнул, оглянулся на каменный пол — ничто здесь не напоминало о лазе, все ночное приключение показалось ему дурным сном — и освободил камеру. Внутрь тут же вошла хмурая, костлявая женщина, судя по всему, супруга сторожа, принялась сгребать солому и подметать. Да, времена меняются, но тюремные камеры долго не пустуют, сюда уже везут нового узника.

У тюремных ворот синьора Да Винчи дожидалась карета, украшенная «ядрами» — гербом дома Медичи. Сторож услужливо распахнул перед ним дверцу, а юная синьорина Лиа выскочила на дорогу следом и махала ему ладошкой, пока клубы пыли не скрыли ее игрушечную фигурку — к воротам приближалась черная тюремная карета. Леонардо проводил ее взглядом и попытался представить лицо человека, который томится за решетками и кожаными занавесями на окнах, а затем повернулся к своим попутчикам.

Назвать двух пассажиров, находившихся в этой карете, столь же приятными людьми, как тюремный сторож и его воспитанница, было бы серьезным преувеличением. Справа восседал родитель Леонардо собственной персоной. Он сдвинулся в самый угол, уступая большую часть пространства на жестком, набитом конским волосом сиденье почтенному старцу. Этот убеленный почтенными сединами синьор не имел громких титулов и числился скромным письмоводителем при семействе Медичи, однако уместнее было именовать его «советником». Братья Медичи любопытствовали мнением синьора Лукреция Аверрардо да Мачерато при всяких сомнениях, еще с тех пор, как обучались у него основам счета и письма.

Леонардо почтительно склонил голову, однако не решился первым нарушить молчание, пока сер Пьеро не объявил, что их ждут в судебном присутствии, а синьор Аверрардо улыбнулся выцветшими губами, и коснулся руки Леонардо сухонькой ладонью и ободрил, сообщив, что поездка в суд — просто формальность. Первые лица Синьории не смогут принять молодого человека раньше, чем будет вынесено судебное постановление о его освобождении.

* * *

Из помещений городского совета еще не успела выветриться ночная тишина и прохлада, Леонардо поежился и зашагал, подлаживаясь под неторопливый шаг отца. Вместе они миновали несколько залов, потом сер Пьеро присоединился к группе судейских чиновников во главе с подеста [24], раскрыл увесистую папку из тесненой кожи, и они принялись обсуждать документы. Все они жестикулировали с большой живостью, заложенные широкими складками накидки-лукко весьма живописно колыхались на их спинах. Господь, в своей неизъяснимой милости, даже последнего крючкотвора наделил толикой прекрасного — за неимением под рукой картона, Леонардо запечатлел переливы тканей в своей памяти. Затем он устроился в закутке у большой колонны и коротал время, изучая человеческие типажи, представленные здесь в большом разнообразии, пока не напоролся на взгляд свидетеля обвинения по собственному делу.

Юный сеньор Палландини уставился на него, гордо выпятив подбородок, нахмурил брови и стал похож на злобную птицу, готовую клюнуть в глаз любого, кто подойдет слишком близко. Внешнее сходство братьев-близнецов впечатляло, однако не затрагивало их подлинную натуру. Покойный Джованни был пареньком разбитным, жизнерадостным и сохранившим детскую наивность. Пока он развлекался по артистическим мастерским, его братец Урбино обменивал юношескую миловидность на более весомые дивиденды. Однако ради похода в суд этот юный синьор сменил обычное для своей профессии пестрое барахло на темные чулки, курточку простого покроя и скромные башмаки. Теперь он мало походил на юнца, готового драться с дюжиной куртизанок за благорасположение состоятельных синьоров, а выглядел как сынок состоятельного суконщика, опоздавший к мессе.

Первым порывом Леонардо было схватить мальчишку за шиворот, хорошенько встряхнуть, отвесить пару оплеух и спросить, кто надоумил его давать эти лживые показания. Но юный Урбино словно подслушал его мысли и завопил во все горло:

— Ой!!! Спасите! Убивают!

Стража, чиновники, просители и просто зеваки дружно повернулись к юноше, даже подеста вскинул бровь и с профессиональным спокойствием осведомился:

— Кто угрожает вашей жизни, синьор?

— Вот он! — Урбино ткнул пальцем в Леонардо и жалобно всхлипнул. — Да Винчи хочет убить меня, как убил моего родного брата! Умоляю, запретите выпускать такого изверга из тюрьмы!

— Подайте жалобу в установленном порядке, синьор… э…?

— Палландини!

— Палландини? Что-то знакомое…

Глава судебной инстанции принялся перебирать бумаги, тем временем сер Пьеро быстро склонился к его уху и что-то зашептал. Подеста несколько раз кивнул и заметил:

— Синьор Палландини? Сегодня мы вас не приглашали. Что вы здесь делаете?

Фальшивые слезы на щеках Урбино мигом высохли, он обиженно поджал губы:

— Я гулял. Как свободный гражданин Флоренции я вправе ходить, где вздумается.

— Действительно, у вас есть все права гражданина. Например, право подать жалобу в установленном порядке, если вы имеете законные претензии к синьору Да Винчи. Однако помните, что на вас лежит обязанность принести клятву и давать исключительно правдивые показания, когда придется явиться в суд по вызову.

Любому, кто свел знакомство с братьями Палландини, известно, что близнецы воспитывались в городском приюте, однако покинули его стены, не проявив ни малейшей склонности к наукам. Ни писать, ни читать они толком не выучились, даже накарябать собственное имя было для них суровым испытанием. Чтобы подать жалобу, Урбино придется обратиться к писцам, а значит оплатить их услуги, юноша выглядел очень разочарованным. Подеста повернулся к обвиняемому.

— Синьор Да Винчи, вас тоже касается! Вы освобождаетесь из-под ареста под ручательство и обязаны явиться в судебное заседание по вызову. До тех пор вы свободны, идите.

Пока Леонардо почтительно раскланивался со всей группой судейских чиновников, Урбино воздел руки к расписному потолку и принялся причитать с новой силой:

— Куда пропала справедливость на божьем свете, синьоры? Глядите, какие кулаки у этого мужлана из Винчи! Он пришибет меня как крысенка! Точно говорю!

— Ты и есть подлючий крысенок… — Леонардо сделал шаг в сторону юнца и закатала рукав с твердым намерением отвесить ему такой подзатыльник, что голова отвалится и покатится до самой городской стены. Но его намерению воспрепятствовал набалдашник трости почтенного синьора Аверрардо, который пребольно ткнул его под ребра:

— Леонардо, ваш благодетель ждет вас. Поторопимся, — прошипел письмоводитель, убрал трость и подтолкнул живописца к выходу. За их спинами продолжал разноситься писклявый голосок Урбино, поносившего растленных типов, которым все сходит с рук, от которых нет спасения несчастным сиротам. В утешение хрипловатый голос присоветовал ему искать убежища в церкви, но кто был этот доброхот, Да Винчи так и не узнал — провожатый не позволил ему оглянуться.

Глава 9

Палаццо ди Медичи не был обычным флорентийским дворцом. Старый скряга Козимо выстроил это здание ради преуспеяния собственного банкирского дела и невольно придал ему сходство с гигантским сундуком для хранения денег. Семейству «piano nobile» пришлось смириться и делить помещения с писцами да учетчиками. Зато после смерти Козимо его потомки щедрой рукой тратили накопленное на предметы искусства, диковинки, модную живопись и пышные торжества. Облицованный диким камнем палаццо стал подобен прекрасному ларцу, хранящему множество сокровищ.

Леонардо приходилось бывать в палаццо, когда готовились праздники, и всякий раз кругом суетилось множество народа. Удача остаться посреди внутреннего дворика в совершенном одиночестве выпала ему впервые. Он полюбовался соразмерностью колонн, обрамлявших галерею, как доброму знакомому махнул рукой Давиду — статуе работы своего учителя Верроккьо — и долго разглядывал фриз, украшенный гербами и медальонами, пока не ощутил смутную тревогу. Возможно, виной тому были грозовые тучи, постепенно вытеснявшие солнечный свет, шорохи и тени зеленых кустов, остриженных в форме невиданных животных, или навязчивый звук.

Тук-туки-тук — постукивало тихо и нервно, как удары старческого сердца.

Леонардо запоздало сообразил, что это всего лишь трость стучит об пол. Он уже слышал похожий звук раньше — в монастырских коридорах, но сейчас трость принадлежала почтенному делопроизводителю, синьору Аверрардо. Чтобы убедиться, он шагнул в центр дворика и запрокинул голову — почтенный советник действительно ковылял по галерее в третьем, самом верхнем ярусе строения, тень покорно скользила следом за ним по ионическим колоннам. Хотя источник звука находился наверху, он достигал ушей Леонардо глухим и усталым, словно шел из-под земли. Он прислушался, нырнул под перекрытия галереи и выставил вперед раскрытую ладонь, чтобы понять, как идут воздушные потоки. Довольно быстро Леонардо нашел отдушину, располагавшуюся у самого пола. Звук шел именно оттуда, вентиляционная труба доносила его сюда, значительно исказив. Он опустился на корточки и разглядывал рамку вентиляционной решетки, украшенную головой рогатого уродца, когда за его спиной раздался полный жизни мужской голос:

— Лео, приятель, надеюсь, тебе повезло отыскать что-то веселое в нашем жилище?

— Скорее полезное. — Леонардо выпрямился и поклонился младшему из братьев Медичи, Джулиано. — В вашем палаццо прекрасно устроена вентиляционная система, должно быть, подвалы обширные и сухие.

— Не знаю. Мне в голову не приходило туда спускаться. Еще нянька нам рассказывала, что в подземельях живет нечистая сила, жутко воет и вылетает в трубу по ночам. Черт с ним, с этим подвалом. Лучше посмотри на мою красавицу — Пампу. Вчера загнала косулю, я глазом моргнуть не успел. Представь!

Его милость синьор Джулиано любил развлекаться куда больше, чем щелкать костяшками счет, и первейшим среди его занятий числилась охота; даже сейчас на его запястье была накинута широкая кожаная петля, которая соединялась цепью с золотым ошейником, изукрашенным изумрудами. Сомнительно, что ловчий зверь, закованный в драгоценную броню, ценил подобный изыск, однако с покорностью следовал за хозяином. Это было существо, похожее на поджарую кошку гигантских размеров, быстрое и грациозное, как ночной ветер.

— Ваш пардус [25]само совершенство.

— Это точно. Пампа, умница, держи…

Молодой человек самодовольно почесал хищницу за ухом, насадил на острие кинжала кус свежей говядины и протянул угощение пардусу.

Честь таскать поднос с говяжьей вырезкой выпала Везарио, который щедро приправлял нехитрое блюдо побасенками:

— Ученые утверждают, ваша милость, что пардусы способны не только охотиться на всяческий скот, но и совокупляться с ним. От этого богопротивного действа плодятся Camelopardalis [26]— твари с шеей длиной во много локтей. Ноги у них быстрые и легкие, как у пардусов, но поглощать они способны исключительно траву…

— Что-то припоминаю… Такая тварь содержалась в зверинце великого цесаря Юлия? Раздобыть бы эдакое диво и привезти сюда, во Флоренцию, а в пару ему живого единорога. Я слышал, их полно водится в землях за Геркулесовыми столбами.

— Рог единорога обладает большой целительной силой, как и его зубы, но настоящие единороги на редкость уродливы. Они похожи на зеленые скульптуры из сада вашей милости. Кожа сплошь покрыта бородавками, постоянно исходит кровавым потом, отчего даже молоко их самок розового цвета, а их гигантские пасти дышат зловонием…

Леонардо заметил, как у молодого Медичи брезгливо дернулся уголок рта, и не преминул воспользоваться случаем, чтобы сменить тему разговора и расспросить Везарио насчет необычного зверька, не привлекая внимания к отцовской доверительнице:

— Везарио, вечно ты рассказываешь всякую мерзость. Настоящий аптекарь! Лучше бы поведал про милых питомцев, на которых пошла большая мода в Венеции. Они размером с хорька, но абсолютно белого цвета, юркие и забавные. Такого прилично подарить даме, чтобы вызвать ее улыбку и расположение…

Пока Леонардо говорил, дворик наполнился звуками и движением. Целая процессия из домочадцев и прислуги вносила кресла, подставки для ног, подушки, ковровые подстилки, кувшины и подносы со снедью. Музыкант, устроившись у колонны, наигрывал на лютне, по всему двору расставляли вазы со свежесрезанными ароматными цветами, — значит, сам Лоренцо ди Медичи сейчас появится здесь во всем своем великолепии. Полновластный правитель Флоренции отличался тонким обонянием, которое молва приписывала своеобычной форме его сиятельного носа, с очевидным искривлением в переносице. Власть и деньги с легкостью превращают в достоинство то, что кажется уродством в облике обычного человека. Впрочем, недостаток красоты его Великолепие с избытком компенсировал уверенностью и живостью ума.

Сейчас он вошел пружинистым, почти неслышным шагом, знаком удержал присутствующих от поклона и замер за спиной Везарио, сложив руки на груди поверх терракотового колета. Рядом с ним замер, подобный изваянию, капитан стражи.

— Белый хорек с кроличьими глазками зовется «фуро», — объяснял Везарио. — Эка невидаль. Этих зверьков кругом разводят и продают их шкурки, подкрасив хвост черным, как мех горностая. Понятно, что настоящий горностай крупнее, имеет более длинный остевой волос и пышный нежный подпушек, так что будьте осторожны и не попадитесь на удочку хитрецов, ваша милость.

— Сдается мне ты и сам большой хитрец, приятель! — рассмеялся синьор Лоренцо. — Впрочем, святые отцы учат, что за одно благое дело Господь прощает семь грехов. Даровать отпущение их парафия, но позаботиться, чтобы достойным гражданам забыли мелкие шалости, нам по силам.

Везарио, которого застали врасплох, попытался поклониться, несколько кусков мяса соскользнуло вниз, пардус бросился за угощеньем, едва не сшибив с ног почтенного синьора Лукреция.

— Ваша милость, вы уже полбыка скормили своей твари, она скоро начнет охотиться прямо в комнатах, — бывший ментор отобрал у синьора Джулиано поводок и отдал ловчему. Затем окинул дворик особым учительским взглядом, под которым все разом притихли. Даже его Великолепие на миг смешался, как проштрафившийся школяр, затем сделал прислуге знак удалиться и кивком подбодрил капитана стражников.

— Изложите синьорам еще раз, капитан Дель Сарто, как проходили розыски синьора Винцентино Пикколомини и покажите ваши трофеи.

* * *

Доподлинно известно, что синьор Винцентино Флавий, меньший сын синьора Филипио да Анджело из достопочтенного и обширного семейства Пикколомини отбыл из города Пиза пять дней назад, однако при дворе его Великолепия гость так и не объявился. В родительский дом молодой человек тоже не возвернулся, третьего дня родитель прислал ему весточку с нарочным, что вызывало сильное беспокойство. По своей всегдашней предусмотрительности, его Великолепие призвал капитана и распорядился предпринять секретные розыски означенного молодого человека. Дело осложнялось тем, что синьор Винцентино только-только завершил обучение при монастыре, так что во Флоренции мало кто знал его лично. Проще говоря, никакого толку от розысков не было! Капитан никогда не думал, что доживет до времени, когда поблагодарит синьора Везарио, который, прямо скажем, задолжал по штрафам, или синьора Да Винчи, тоже известного бедокура, который даже поужинать в таверне не может без драки, за то что означенные синьоры сообщили насчет тела без языка. Если бы не ряса, этот ходячий окорок, отец Бартоломео угодил бы в тюрьму за сокрытие преступления, следом за тем, как нарочный опознал в юноше пропавшего Винцентино.

Капитан возглавляет городскую стражу не первый год, потому с одного взгляда на безъязыкого паренька понял, его смерть — бабских рук дело. Оно понятно, что синьоры тоже частенько прибегают к яду. Не всякий имеет достаточно крепкие кулаки или умеет орудовать удавкой, встречал капитан и здоровых лбов, которые пугаются крови, приведи такого на скотобойню — он рухнет без чувств. Но даже самый слабосильный мужик не станет морочить голову и отпарывать пуговки, а просто оттащит покойника к ближайшему водоему, привяжет пару камней и спихнет в воду. Душегуб с мозгами поступит и того лучше: закопает тело в чужой могиле, такое век не найдут. Сейчас просвещенные синьоры — он задержал взгляд на Везарио — тайком пробираются на кладбище, чтобы откапывать трупы, а не закапывать.

Но для дамочки, особенно хорошего воспитания, таскать отяжелевшего по смерти покойника непосильная работа. Зато быстренько отпороть пуговки ножницами — чик-чик! — для синьоры привычное дело, а мужику придется изрядно провозиться, да и выдергивать остатки ниток в местах, где были вышивки, ему даже в голову не придет. По этим причинам капитан сильно изумился, когда в предрассветный час дозорные притащили к нему базарного побирушку по прозвищу Гофредо-Стекляшка. В ночное время суток мимо стражников мышь не проскочит, тем более нищеброд с целым узлом дорогих побрякушек. Где Стекляшке раздобыть эдакое богатство, кроме как своровать?

Капитан прервал рассказ, вытащил из поясного кошеля шелковый узел, из которого со звоном вытряхнул на поднос дюжину разномастных позолоченных пуговиц, пару пряжек, убранных каменьями, и медальон. Все вещицы были украшены гербами семейства Пикколомини.

Выходит, Везарио был прав. Леонардо погладил медальон, оттиск которого остался на ткани, и почувствовал легкое покалывание. Необъяснимая, мистическая сила ожила под его пальцами и поманила его, как тогда, когда он впервые прикоснулся к сундучку с секретом. Медальон имел овальную форму, вместо рамки родовой герб с покрытым лазоревой эмалью крестом обнимала змейка. Она заглатывала кончик собственного хвоста — древний символ, который греки именовали «уроборос». На секунду Леонардо показалось, что эта серебряная петля способна ожить от человеческого тепла, обвить его и унести в глубину беспросветного мрака, где жертвенные обелиски чужих богов жаждут человеческой крови…

«… путь наш во мраке…»

Он вспомнил изящные пальцы доверительницы, перевернул медальон в поисках греческих литер и пробормотал, подразумевая надпись:

— Здесь нет самого главного…

— У вас острый ум, Леонардо, — синьор ди Медичи удовлетворенно кивнул. — Действительно, здесь не хватает письма. Капитану не удалось обнаружить даже намека на него. Мы ждали известий от кардинала Пикколомини, которой принял на себя труд хлопотать о наших переговорах с Римом…

До чуткого слуха Леонардо донесся непривычный звук: глухой, далекий и неуместный, как холод из ледяного круга ада. Несомненно, звук исходил из отдушника. Он решился прервать речь синьора Лоренцо:

— Гхм… Ваше Великолепие! Простите мою дерзость, но игра звука в вентиляционных трубах бывает весьма причудливой, — он указал на витую решетку. — Боюсь, невольно ваши слова могут стать достоянием чужих ушей.

— Что там? — Синьор ди Медичи стукнул носком туфли по отдушнику.

— Вроде угольный подвал, — пожал плечами его младший брат.

— То есть любой, кто заберется в подвал, сможет прослушивать весь дом?

— Чтобы утверждать с уверенностью, требуется осмотреть палаццо целиком, включая подземную часть. — Леонардо глубоко поклонился. — Но подобное возможно.

— Значит, надо заложить эти дыры к чертям собачим! Помнится, я сверзился в какой-то подвал и едва не изувечился, когда был мальчуганом. Уже тогда в подземной части дома царила разруха и запустение.

— Просто вы были резвым и впечатлительным ребенком.

— Но теперь я вырос и в состоянии навести порядок в собственном жилище.

— Боюсь, сейчас недостаточно свободных средств для масштабных ремонтных работ, — вяло возразил синьор Аверрардо.

— Телега кирпича и несколько каменщиков нам вполне по карману. Леонардо, прошу вас, спуститесь вниз и оцените, какие шахты стоит сохранить, чтобы мы не задыхались в жару. Возьмите людей на подмогу — сколько потребуется. Вы, капитан, примите на себя труд сопровождать синьора Да Винчи. Убедитесь, что никто посторонний не имел доступа в подвалы. Проследите, чтобы наглухо замуровали все проходы, которые не используются. Джулиано, присмотришь за этим делом, хорошо?

— Погодите, Лоренцо, прошу вас! — приосанился старый ментор. — Ваш дедушка отверг десятки зодчих, чтобы создать здание идеальной соразмерности. Строение нуждается в подземной части, в вентиляции, многие годы никого не тревожили подобные глупые подозрения. На основе фантазий этого синьора вы не можете вторгаться…

— Разумеется, я могу! Граждане Флоренции доверили мне заботы о своем городе и своих жизнях. Если их безопасность того потребует, я могу заложить хоть все — слышите, все! — подвалы в этом городе! Жду вас вечером с докладом, синьоры! — Городской правитель ударил ногой по решетке с такой силой, что она отвалилась и упала на дорожку, затем резко развернулся и вышел. Джулиано выбежал следом за ним.

* * *

— До вечера с такой работой не управиться! — Капитан Дель Сарто тяжко вздохнул, расположился на плоском камне, как на табурете, и махнул каменщикам — мол, приступайте, повернулся к Леонардо. — Итак, синьор желает услышать, чем закончилось дело с Гофредо-Стекляшкой. Да чем обычно кончаются дела с таким народом?

Поначалу он упирался. Нет, говорит, на мне никакого греха, Флоренция город свободный, здесь любой и каждый может вступить во владение тем, что нашел в земле. Смешно слушать — узелок был весь мокрый, земли на нем ни крошки не было. В общем намяли дозорные этому негоднику бока, чтобы зарекся строить из себя законника, только он — до того упертый тип! — опять за свое. Начал гундеть, что не возбраняется во Флоренции гражданам выбрасывать ненужное барахло в реку, и если одному вещички стали без надобности, другой вполне имеет право забрать их себе.

Дескать, подошла к реке синьора, от нее разило благовониями, Гофредо сразу смекнул, что дамочка при деньгах, уцепился за полу ее плаща и давай канючить. Плащ, говорит, дорогой, с меховой оторочкой и голос приятный. Синьора дала этому попрошайке монету, говорит, помолись за мою душеньку.

Почему просто не назвать синьору красавицей?

Так Гофредо ее не видел. Он слепой. Лишился глаз в стеклодувной мастерской, с горя пропил все до последней драхмы и пошел побираться. Значит, бросила ему дамочка ему монету, через какое-то время он услышал всплеск воды и подумал, что бедняжка руки на себя наложила. Гофредо бегом к реке — говорит, имел желание спасти синьору, только много мы слышали таких баек. Обирают они утопленников и даже обувкой не брезгуют!

Звук был негромкий, потому Стекляшка стал шарить руками в тине на мелководье, нащупал узелок, развязал, понял, что вещички стоящие и присвоил себе.

Капитан осмотрел его находку лично, узнал герб Пикколомини и сразу отрядил дозорных к реке. Либо Гофредо врет и не краснеет, либо эта синьора извела заезжего молодого синьора ядом, отхватила ему язык и спорола пуговки. Добропорядочной женщине нет причин бродить среди ночи по берегу в таком глухом месте. Сам синьор Дель Сарто давно взял за правило иметь дело исключительно с простушками — удовольствие то же самое, зато расходов меньше, тогда как с красотками жди беды!

Среди кустов ракитника у самой городской стены действительно обнаружилась синьора. Она куталась в плащ и постоянно оглядывалась, словно ждала кого-то. Красавица не пытались сбежать и позволила препроводить себя в контору дозорных, за всю дорогу не проронив ни единого слова.

В караулке капитан продолжил дознание. Он приказал отобрать у синьоры плащ и отдать пощупать попрошайке. Гофредо долго комкал в руках меховую оторочку, но был готов присягнуть, что именно за этот плащ ухватился, перед тем как синьора бросила ему монету. Конечно, Гофредо слепой и мог ошибиться. Зато сам капитан Дель Сарто зрячий и прекрасно рассмотрел платье синьоры, пошитое из точь-в-точь такого отреза, как и шелковый лоскут в который были завернуты побрякушки с гербами! Пришлось задержать синьору и отправить в тюрьму, дожидаться судебного решения. Пока Флоренция свободный город, здесь все должно быть по закону.

Почему это странная дама, если она действительно причастна к смерти молодого человека, сразу не избавилась от вещей, способных изобличить ее? Резонный вопрос, синьор живописец, но только для неженатого человека. Будь у вас супруга, вы бы знали, каковы бабы — ни ума в них, ни силы! Если они заполучат побрякушки, расстаться с эдаким добром для них, что ножом по сердцу.

Капитан поднялся, потер затекшую спину и пошел осматривать свежую кладку, а Леонардо склонился над планом палаццо, который они с Везарио отыскали в библиотеке. Пергамент пересох, линии на нем местами истерлись, пришлось переставить фонарь ближе, чтобы разглядеть все подробности. Он склонился над самой бумагой, рассчитывая уловить слабый аромат «венецианского терпентина», такой же, как исходил из сундучка с секретным замком.

Но его ноздри наполнились запахом пыли и плесени, принудив чихнуть.

Почему он вообще решил, что запах терпентина указывает именно на старинный пергамент? Терпентин смешивают с киноварью и добавляют в разогретый пчелиный воск, после высыхания смесь остается прочной, но приобретает особую хрупкость — такую сургучную печать невозможно сломать незаметно. В сундучке вполне могло быть письмо, известие которого ждали при дворе городского правителя. Леонардо с усилием сдавил виски — синьора с пальцами более благородными, чем способен создать резец скульптора, оказалась убийцей, подосланной из враждебного папского Рима? Было в этом дознании что-то нарочитое, искусственное, как хохот балаганного зазывалы…

Глава 10

Синьоры, взгляните, здесь кто-то побывал, — окликнул их каменщик. В одном из коридоров, крестообразно разбегавшихся от угольного подвала, в толстом слое пыли отпечатались следы. Капитан опустился на корточки, приложил к следу пятерню.

— Тьфу, нашли из-за чего беспокоить, — след действительно был невелик. — Это ж ребятишки озоровали, обычно дело. В подвал по малолетству только ленивый не лазает, верно, ваша милость? — Он повернулся к подоспевшему синьору Джулиано и попытался изобразить улыбку, с непривычки у него задергалась щека. До своей нынешней высокой должности капитан дослужился из простого звания, благодаря отчаянному характеру, хватке и житейской мудрости, потому не любил пустых барских прихотей. Если бы спросили его, он бы ответил, что если город не сегодня завтра окажется в осаде, каменщики куда нужнее на городской стене, чем в забытом Господом Богом пыльном подвале. Но великолепные синьоры привыкли сами отдавать приказы, их мало заботило мнение капитана Дель Сарто. Он вздохнул:

— Вы тут лучше любого справитесь, синьор Да Винчи, а мне пора караулы разводить. Дозволите удалиться, ваша милость?

— Ага, иди, — кивнул Джулиано и тоже поглядел на пыльный пол, затем перевел взгляд на сводчатую арку, которую Леонардо осветил фонарем. На диком сером камне был виден след копоти, достаточно свежий, чтобы выпачкать пальцы. Действительно, тот, кто прошел здесь с факелом, имел малый рост.

Леонардо протер пальцы ветошью.

— Вашей милости случалось брать с собой факел, когда вы играли в подвале?

Джулиано расхохотался:

— Факел? Нам и без факела доставалось хорошей порки за такие игры от старика Лукреция, — он обвел подземелье взглядом. — Не припомню, чтобы мы забирались так далеко, я здесь никогда не был.

— Обратите внимание, ваша милость, — заметил Леонардо. — Правый след отпечатался четко, а на левом — пятка не пропечаталась и ширина шага разная.

— Значит, здесь бродил несчастный, хромой малыш, — подытожил Везарио.

— Но в доме нет хромых детей! — усомнился Джулиано.

Леонардо на секунду прикрыл глаза и погрузился в иной мир, царство театральных подмостков, полное звона проржавевших колокольчиков на шутовских колпаках. Воображаемый звук был похож на смех дерзкого карлика, сумевшего так ловко улизнуть из тюрьмы. Он вспомнил, как брызги слюны вылетали из его хохочущего рта, а отблески пламени, плясали в его глазах, подобных зракам дикого зверя, и быстро спросил:

— А карлики? В палаццо прислуживают карлики?

— Нет. Брат на дух не переносит калек и убогих. Однако для удовольствия наших милых дам и гостей дома мы иногда приглашаем заезжих акробатов, среди которых полно недомерков вкупе со всякими уродцами. Им платят и велят убраться после представления.

Джулиано тоже осмотрел перепачканный копотью потолок, пригнулся и нырнул в пыльный подземный ход, который упирался в решетку. Проржавевшая, она все еще служила надежной защитой. Чтобы совладать с решеткой, кому-то пришлось основательно попотеть: перепилить несколько прутьев, отогнуть их и протиснуться в дыру. Молодые люди не смогли повторить этого поистине акробатического кульбита, его милость только напрасно разорвал рукав ржавым штырем и, чертыхаясь, призвал каменщиков, чтобы вышибли остатки решетки, а потом послали человека в кузницу за новой — прочней и крепче прежней.

Цепочка небольших следов оборвалась на ближайшей развилке. Потолочные своды здесь взлетали вверх, а сквозняки свирепствовали такие, что не позволяли пыли ложиться ровным слоем.

— Пусть все демоны преисподней высосут его мозги! Из-за этого мелкого поганца ваша милость напрасно испортили новую рубаху, — приговаривал Везарио, стаскивая кусок ткани со штыря, и протянул Да Винчи.

— Что это?

— То, что минуту назад было первоклассным рукавом. Вдруг ты смастеришь куртку, которую невозможно разорвать, и преподнесешь его милости.

— Что-то ткань не похожа, — Леонардо посветил на лоскут. В его пальцах был обрывок тряпицы, который уместнее назвать «дерюгой».

— Отлично! — Нелепая находка весьма вдохновила синьора Джулиано. — Скорее всего, тряпка оторвалась от одежды типа, который шустрил в подземелье раньше нас.

— Даже если это так, что в этом хорошего?

— То, что теперь мы сможем его разыскать.

— Разыскать? — Везарио всплеснул руками и едва не сбил рукавом фонарь, — Святые угодники! Да в такие затрапезные лохмотья кутаются все попрошайки, чтобы разжалобить наивных людей. В гильдии нищих Флоренции состоит несколько сот человек, как мы узнаем нужного?

— Очень просто. Все они пахнут по-разному.

Везарио хотел тут же понюхать лоскут, но брезгливость взяла верх, он скривился.

— Неужели ваша милость желает лично вдохнуть эти миазмы?

— Нет, разумеется. — Джулиано многообещающе улыбнулся. — Мы устроим охоту на этого человека! Нюх пардуса тоньше собачьего, я велю привести сюда лучшего ловчего зверя, дам ему понюхать обрывок и пущу его по следу.

— О! Ваша милость ловко придумали! — Рассыпались в комплиментах спутники синьора ди Медичи.

* * *

Увы, подземная охота оказалась далеко не таким приятным занятием, как предполагалось. Сверкая глазами, пардус несся вперед сквозь мрак, подобный молнии, и мало заботился о том, что странные двуногие существа едва поспевают за ним. Его стремительное перемещение приводило в ужас подземную живность — летучие мыши истерически били крыльями, заходились писком, обрушивали на незваных визитеров потоки зловонных испражнений и летели прямо в лицо бегущим. Их острые когти так и норовили впиться в человеческие волосы. Крысы, напуганные появлением громадной кошки, бросались наутек целыми стаями, угрожая сшибить с ног любого зазевавшегося, искусать, а то и загрызть его в приступе бессильной ярости. Под ногами хрустели многоножки, неизвестные даже ученым авторам бестиариев.

Кто мог подумать, что под городом скрывается еще один нижний мир, богатый на ужасы и неожиданности. Слоистая, пыльная паутина цеплялась за одежду, вспыхивала от соприкосновения с огнем, наполняя подземные своды запахом гари. Факелы обжигали пальцы, но копоти от них было больше, чем света. Топот дюжины ног сотрясал стены, штукатурка и камешки с потолка сыпали прямиком на головы бегущих и запутывались в волосах. Поверить, что не демоны тьмы, а человеческое существо недавно прошло по этим забытым Богом катакомбам, было сложно, а призрачная дымка света, завидневшаяся после очередного поворота, сначала показалась им игрой воображения. Но пардус натянул поводок и уверенно бросился именно туда — над их головами, у самого потолка белел прямоугольник окна, забранный редким прутьями. Зверь принялся скрести стену, издал долгий утробный рык. Чтобы угомонить его, ловчий полез в кожаную суму за куском мяса.

— Умная зверюга!

Пока Джулиано почесывал питомца за ушами, Леонардо поднял над головой руки и несколько раз подпрыгнул, пытаясь вцепиться в оконную решетку. Он был уверен, что решетка отопрется подобно небольшой дверце — на одной стороне кованой рамы были установлены петли, но засов или замок отсутствовал.

Оставалось уразуметь, каким образом карлик сумел дотянуться до нее?

Никакой горки камней, прогнивших досок, выбоин в стене или других ухищрений, способных заменить лестницу под оконцем, заметно не было. Мимо решетки прошуршала пара монашеских ряс, мелькнули ноги в веревочных сандалиях, похоже, окно выходило в монастырский двор.

* * *

Везарио ухватил Леонардо за локоть, оттащил в сторону и затараторил ему в самое ухо: ох, и наглотался же он сегодня мышиного дерьма, его штиблеты можно выставлять в часовне — подошвы не отвалились только истинным чудом! Вот уж не думал он, что добрая Флоренция выстроена над адской бездной. Словно в преисподней побывали. Сейчас он либо издохнет, либо у него из всех телесных отверстий потоками польются стихи, как у синьора Алигьери или Орфея. Он мечтает только об одном — вернуться домой путем, проложенным над землей, как подобает добрым христианам, поэтому умоляет Леонардо на мгновенье отвлечь чертова охотника, синьора Джулиано, от окна. Везарио многообещающе подмигнул.

* * *

Леонардо повернулся к высокородному синьору и сделал выразительный жест, указывая в темноту, которую они только что преодолели. Все головы дружно повернулись туда — наверняка этот подземный чертог изобилует демонами. Но даже исчадья самого сатаны бессильны помочь смертному, сколь бы уродлив он ни был телом и помыслами, во дворе монастырской обители. Скорее кто-то сбросил карлику в окно веревку, значит, у него был как минимум один помощник…

Стоило помянуть имя нечистого, как пардус высоко подпрыгнул и ударил сильными лапами по оконной решетке, незапертая дверка со скрипом распахнулось, зверь, превосходящий человека силой и ловкостью, сорвался с повода, подпрыгнул еще раз и вырвался наружу через распахнутое окно.

Двор наполнился воплями и топотом — перепуганные монахи бросились кто куда.

Чертыхаясь на криворуких ловчих и слабосильных стражников, Джулиано приказал подсадить себя, чтобы он смог выбраться наружу и спасти слуг господних.

Пока его милость вылезает в окно, надобно оговориться, что никто кроме Да Винчи не заметил, как Лис-ловкач швырнул в окно кусище любимой хищником говядины, который заблаговременно стянул из сумки ловчего.

Появление существ, покрытых пылью, паутиной и пометом, только усилило смятение во дворе, принадлежащем прачечной монастыря Святой Марии. Котел, где вываривалось белье, перевернулся, простыни и подрясники разлетелись с веревок для просушки, валялись по всем двору, путались в ногах у бегущих, многие падали на землю, выкрикивая слова, малопригодные в стенах святой обители. Окна распахивались одно за другим, похоже, вся братия вываливала поглазеть, что стряслось. Среди общей суматохи взгляд Леонардо, выбравшегося из подвала в числе последних, выхватил знакомую фигурку. Братец Урбино привстал на цыпочки в дверном проеме и пытался разобраться, что происходит. Почему мальчишка оказался здесь, Леонардо не знал, но за время, прошедшее с их утренней встречи в суде, на шее Урбино появилось украшение, толщиной и блеском мало уступавшее цепи, на которую ловчие пытались водворить пардуса.

Зверь носился по всему двору и гонял бельевые корзины, как домашняя кошка клубки вязальных ниток. Несколько послушников вооружились жердями для перемешивания белья, чтобы взгреть «адскую тварь», стражники выхватили оружие и встали на защиту господского любимца. Однако же потасовке воспрепятствовало появление отца Бартоломео. Настоятель поклонился синьору ди Медичи, насколько позволяла его телесная конституция.

— Ваша милость? Счастливы видеть вас гостем обители.

— Да вот… Заглянул. Так вышло, — смешался Джулиано, он только что изловил пардуса и крепко держал за ошейник, чем препятствовал отцу Бартоломео приблизиться на предписанное этикетом расстояние.

— Его милость прогуливал своего питомца и по несчастной случайности провалился в подвал, — быстренько пришел на подмогу Везарио. — Но все обошлось. Теперь ему требуется конь…

— Конь? — Настоятель удивленно вскинул бровь.

— Именно так. Сказать точнее, не просто «конь», а лошади.

Во дворе все еще стоял такой шум и гомон, что расслышать собеседника было затруднительно, отец Бартоломео шагнул в самый центр и призвал монахов к порядку.

— Угомонитесь! Никаких демонов здесь нет. Возвращайтесь к работе. Немедля!

— Значит, вашей братии уже случалось наблюдать демонов в подвалах монастыря?

— Ваша милость, самые страшные демоны таятся не под землей, а в разуме, смущенном греховными мыслями. — Священник горестно вздохнул, спрятал ладони в рукавах рясы и заметил: — Простите мою дерзость, но вашей милости не годится скакать по городу в таком плачевном состоянии. Я распоряжусь заложить для вас лучшую карету. Пока ее будут готовить, отдохните немного в наших гостевых покоях, для вас согреют воды и почистят платье.

Глава 11

Двор быстро опустел, только Урбино продолжал маячить у дверей, пока с ним не поравнялся Джулиано. Мальчишка поклонился и пролепетал:

— Ах, какая честь видеть ваше будущее великолепие.

Молодой ди Медичи улыбнулся такому приветствию, но прошел внутрь, едва взглянув на юного льстеца, зато рядом с ним задержались Леонардо и Везарио. Последний провел пальцем по толстенной цепочке и презрительно скривил губы:

— Нет, Леонардо, это не настоящее золото. Всего лишь позолота.

— Ну, синьор Лис, не огорчайте юношу. Серебро во Флоренции тоже чего-то стоит.

— Отойдите от меня, вы оба! Иначе заору на весь квартал!

Рука Леонардо сама собой схватила цепочку и стиснула у самого горла мальчишки:

— Не успеешь! Если мне придется идти на виселицу, так за дело.

— Лео, погоди, успокойся. — Везарио перехватил запястье живописца и отвел его руку на безопасное расстояние от юнца, принялся увещевать его. — Взгляни, это умственное убожество уже наказано обманом, но мы способны осушить его слезы, — он сделал многообещающую паузу и продолжил: — Людям не часто предлагают две цены за один товар, верно, Урбино?

Юноша молча потер шею, однако не спешил убежать, и Везарио продолжил:

— Говорю, что мы заплатим юноше, если он назовет нам имя синьора, который подучил его свидетельствовать в суде против тебя.

— Меня незачем подучивать, — встрепенулся Урбино. — Я не беру платы за то, что говорю правду. Мужлану из Винчи, который волочится за бабами и не удержит кисти в правой руке, нет места в гильдии живописцев! Очень многие в этом городе так считают.

— Надо же, какой эстет!

Юный синьор Палландини поджал губы, его щеки вспыхнули от негодования.

— Винчи, твое место на виселице за то, что он сделал с моим бедным братом!

— Послушай, — Леонардо удержал юношу, порывавшегося уйти, за плечо. — Мне тоже безмерно жаль Джованни! Его тело лежит здесь, в мертвецкой, можешь пойти и взглянуть сам, как его язык распух от яда. Такого никак не может быть, если человек умер от избытка цинковых белил. Спроси любого медика, или скорняка, или хоть своего доброго знакомца Боттичелли!

— Урбино, дурень, ты хоть понимаешь, во что ввязался? Этот человек уже дважды тебя обманул: наврал про смерть брата и всучил фальшивку. Кто знает, что он сделает с тобой в третий раз? — добавил Везарио.

Юноша задумался, заметно погрустнел и спросил:

— Вы действительно мне заплатите? Если я расскажу вам про человека, который хочет закатать Лео в тюрягу? Это будет стоить пять флоринов.

— Да ты что, малой, совсем обнаглел? Надо взять его за шкирку и тащить в суд, чтобы его там выпороли за дачу ложных показаний!

— Погоди, Лис. Я готов заплатить ему столько, — заверил Леонардо, — но с одним условием. Ты заберешь тело брата и похоронишь по-христиански. Так, скажешь, как зовут этого синьора или нет?

— Я не знаю… — Урбино опустил глаза.

— Святые угодники! Не знает он! Идем отсюда Лео, хватит терять время.

— Погодите, — теперь уже Урбино удержал Везарио за рукав куртки. — Я действительно не знаю его имени, но смогу показать вам этого человека. Деньги при вас?

— Шутишь? С чего нам таскать в карманах полдюжины золотых? Мы не собирались покупать ни коня, ни кирасу.

— Ладно, — Урбино настороженно оглянулся и понизил голос. — Приходите, как пробьет пятый час пополудни, к странноприимному дому. Свернете за угол, увидите черную дверь трапезной, ее открывают всего дважды в сутки, я буду ждать поблизости.

— Неужели синьор, который делает такие щедрые подарки, — раздвоенный подбородок Везарио качнулся в сторону цепи, — осел в странноприимном доме?

Урбино передернул плечами:

— Сами решите, какой он синьор, когда увидите, но поверьте, что я не вру. Главное, не забудьте принести деньги!

Он проскользнул под рукой Леонардо и исчез в полумраке монастырских построек.

* * *

Над Флоренцией сгустились тучи. Первые капли дождя, тяжелые как полновесные флорины, застучали по крышам, когда Леонардо с Везарио вбегали в палаццо. Они прибыли на доклад с существенным опозданием: синьор Аверрардо уже вовсю отчитывал младшего Медичи за суматоху, поднятую в монастырском дворе.

Надо ж было выдумать такое — карлики, эти балаганные шуты, в роли шпионов! Джулиано хоть представляет себе, что тайные миссии при Папской Курии доверяют исключительно самым разумным и образованным персонам? Конечно, если он вообще представляет себе разумных и образованных людей. Таким не придет в голову запустить целого живого пардуса в подвалы! Зубастым хищникам место за решеткой, в зверинце, а не в пристойном жилище, теперь весь город будет месяц болтать об адских демонах, заполонивших канализацию. Еще бы коня в подвал притащил… — бывший ментор совсем разнервничался и помассировал область сердца. — Напрасно его Великолепие видит в этом повод для улыбки, ему следует пресекать подобные выходки!

В семействе ди Медичи младший из братьев занимал место «черной овечки», виной тому были его приятная внешность и жизнерадостный нрав. Джулиано любил простые удовольствия: мог часами смотреть представления акробатов, разинув рот, как какой-нибудь подмастерье, отплясывал с прядильщицами на карнавале, не скупился на милостыню, а однажды — как говорят — спешился с коня, чтобы лично протянуть руку самому обычному пьянчуге, который на его глазах сверзился в канаву. Флорентинцы, изрядно утомленные блеском своего великолепного правителя, все чаще посматривали в сторону младшего брата — парня простого и честного.

Обывателям вообще свойственно принимать недостаток ума и финансовых средств за достоинства правителя — вздохнул Лоренцо и окатил брата ледяным взглядом.

Всякий разумный человек понимает, что маленькие следы не обязательно означают ребенка или карлика. Следует помнить, что по подозрению в убийстве юного Пикколомини была задержана синьора. Особы женского пола тоже обладают небольшой ступней. Такою или даже такою — он растопырил пальцы на руке, демонстрируя возможный размер. Женские тела бывают достаточно тренированными и ловкими, чтобы преодолеть длинный коридор, а затем взобраться по веревке. Например, тела танцовщиц или блудодеек…

Сердце Леонардо уколола невидимая игла: он вспомнил, как трепетало на ночном ветру платье отцовской доверительницы, с усилием отогнал мысль о стопах, которые скрывал ее расшитый серебром подол. Кем была задержанная синьора, ему доподлинно неизвестно, и оставался всего один верный способ получить ответ — снова оказаться в тюремных застенках!

Пока Леонардо скользил по бурным потокам собственных мыслей, синьор Аверрардо нахмурил брови: он уступает его Великолепию в знании телесного строения блудодеек, зато уверен, что Святой Престол не станет помещать никакого дела в сосуд греха, коим является женщина со дня сотворения мира.

Но Медичи одним коротким жестом пресек возражения и продолжил:

Семейство Пикколомини достаточно влиятельно, чтобы нажить множество врагов за пределами Ватикана. Впрочем, его предположение легко проверить. Требуется всего лишь сравнить отпечаток следа из подземелья со стопой задержанной. Неужто Джулиано, в чьем распоряжении находился синьор Да Винчи, известный как недурной скульптор, не распорядился сделать такого слепка или хотя бы рисунка?

Нет?

Такую прореху легко восполнить. Достаточно попросить нашего доброго знакомца Леонардо спуститься в подвал и сделать рисунок следов прямо сейчас. Ведь Джулиано отдал приказ огородить участок пола с этими необычными следами?

Тоже нет? Выходит, они все затоптали, пока суетились в подвале?

Его Великолепие вздохнул и ободряюще потрепал Джулиано по плечу.

Ничего страшного. Поскольку дело частное и касается семейной безопасности, лучше просто забыть об этом дурацком происшествии. Даже для судебного разбирательства упоминание следов, неподкрепленное свидетельствами — ничтожно. Зато у Джулиано еще целая жизнь впереди, чтобы научиться таким премудростям. Остается только надеяться, что представитель семейства Пикколомини, которого советники Синьории намерены пригласить для участия в дознании, окажется человеком более искушенным.

Лоренцо сделал назидательную паузу, хотя по здравому разумению не слишком рассчитывал, что в деле обнаружится что-то новое. Послание, с которым прибыл молодой человек, уже не найти, самого юнца не воскресить. Оставалось приложить максимум усилий, чтобы сохранить хоть какие-то отношения с влиятельным семейством Пикколомини. Из этой семьи вышло несколько кардиналов, сегодня все они целуют кольцо Папы Сикста IV, но слывут искусными дипломатами и мечтают о дне, когда Господь распахнет райские врата перед своим земным наместником, ибо никому не суждено жить вечно, даже Понтифику. Что остается людям из семейства Пикколомини, когда их лучшие деловые предприятия отошли непотам [27]его Святейшества?

Главное, что наказание злодея — настоящего или мнимого — примирит родню убитого если не с утратой, то с домом Медичи.

* * *

Лоренцо почувствовал, что пауза затянулась и стала пугающей. Не только его непутевый братец, но даже синьоры Да Винчи и Везарио выглядели подавленными и виноватыми. Обязанность карать и миловать — тяжкое бремя для того, кто мечтает вписать свое имя в скрижали истории покровителем наук и искусства. Его Великолепие предпочитал пыточным застенкам изучение армиллярной сферы [28], безупречно очищенного человеческого черепа и прекрасного бестиария двухсотлетней давности, приобретенного лично для него торговым агентом дома Медичи в Толедо; а чтению приговоров — переводы из античных философов, которые он коллекционировал с большим тщанием. Поэтому свернутые листы рисовальной бумаги в руках живописца Да Винчи занимали полновластного правителя Флоренции куда больше, чем предсказуемое обсуждение недавнего преступления.

— Боюсь, это дознание растянется на много недель. Нам потребуется время, чтобы доставить известие в Сиену, и дождаться гостей оттуда. Пока вы, Леонардо, не выстроили летательной машины, люди вынуждены по-прежнему полагаться на лошадей! — Его Великолепие рассмеялся и велел развернуть рисунки.

Сделанные пером наброски представляли собой механизм, назначение которого открылось зрителям не сразу.

— Дозвольте представить вашему Великолепию ружейный замок, который не требует фитиля, — объяснил Леонардо. — Ключ приводит в действие особый механизм, который высекает искру, и порох возгорается.

— Ловко! — Капитан городской стражи подошел к рисункам поближе.

Синьор Аверрардо водрузил на нос очки с толстыми стеклянными линзами и уставился на рисунок:

— Механизм выглядит весьма сложным, значит, изготовление потребует времени. Боюсь, цена тоже выйдет немалой…

Все приглашенные на доклад принялись живо обсуждать перспективы новейшего изобретения, и только полуночный бой башенных часов в здании Синьории заставил их вспомнить о времени.

* * *

Дождь успел закончиться, молодые люди отказывались от кареты, любезно предложенной хозяином, но так и не смогли уклониться от компании дозорных капитана Дель Сарто. В городе уже начался комендантский час, поэтому бравый вояка отрядил двух стражников с факелами проводить их до самых дверей. Стражники добросовестно исполнили поручение и гремели доспехами за их спинами до самого здания фармацеи, в задних комнатах которой обретался Везарио. Дозорные не стали дожидаться, пока означенный синьор отопрет дверной замок — возился он слишком долго, — развернулись и зашагали обратно, в сторону караульного помещения.

Лис первым ввалился в собственное жилище, смахивая с лица капли пота и шепотком перечисляя имена святых. Зачем только эти почитаемые заступники и угодники позволили ему связаться с типом вроде Лео? Не теряя времени на поиски свечного огарка, он бросился к очагу и поворошил угли кочергой. Напрасный труд! Зола давно остыла. Ощупью он добрался до глубокого кресла, придвинутого насколько возможно ближе к очагу, и стащил с него покрывало. Даже впотьмах легко было различить очертания тела. Его длани соскользнули с подлокотников, а голова безжизненно свесилась набок.

Мертвецом был Урбино Палландини.

Глава 12

Везарио проклинал себя последними словами, что увязался за Леонардо на встречу со вздорным мальчишкой. Возможно, его подтолкнуло неуемное любопытство, которое люди приписывают обладателям острых носов, возможно, он опасался, что живописец, отличавшийся взрывным характером, действительно покалечит юнца из-за какой-нибудь ерунды и возвратится в тюрьму. Тогда их прекрасный, а главное очень прибыльный союз, товарищество двух людей, один из которых умеет устраивать роскошные праздники, а другой исцелять их последствия, распадется. Словом, к монастырю они шагали вместе — сперва по широким центральным улицам, потом по проулкам-переулкам, которые становились все теснее, беднее и темнее. В иных местах грязь и отбросы доходили прохожим почти до колена; в кучах мусора повсеместно копошились нищие, соперничая с одичавшими собаками и крысами. Везарио пришлось размять в пальцах палочку корицы и поднести к носу: перед грозой смрад в узких улочках стоял плотный, как дождевые облака.

Задний двор странноприимного дома казался настоящим оазисом среди трущоб, поскольку был огорожен высокой прочной оградой и чисто выметен. Приятели остановились и огляделись. Стена соседнего строения примыкала к монастырской ограде неплотно, человек субтильного сложения мог беспрепятственно перемещаться между ними. Юный синьор Урбино так и поступил — должно быть, заметил своих гостей и махнул рукой из узкой щели. Однако не торопился подойти к ним.

— Какого пса он там торчит? — шепнул спутнику Леонардо. — Застрял, что ли?

— Наверное, оттуда удобно приглядывать за дверью трапезной, — предположил Везарио. Но живописец только отмахнулся, стремительно подошел к юноше, поймал его запястье, но тут же разжал пальцы.

Рука еще сохраняла тепло, но жизни в ней уже не было. С посиневших губ Урбино сорвался последний хрип, а голова запрокинулась назад, словно душа желала скорее отлететь в темноту. По-девичьи тонкую шею Урбино пересекал след от удавки — толстой позолоченной цепи. Веки мальчишки задрожали в последней агонии, рот распахнулся, Леонардо пришлось подставить ему плечо, чтобы не дать свалиться прямиком в грязь. Как на грех к монастырской калитке начали сползаться калеки и убогие.

— Лео, что там происходит? — Везарио подошел к ним и обнаружил помертвевши губы, кожу по которой стремительно разливалась бледность. Чтобы не вскрикнуть, он до боли прикусил собственный палец и пробормотал: — Святые угодники… чтобы тебя прах побрал… вздорный мальчишка… Хочет утащить нас в могилу, не иначе!

* * *

Где-то неподалеку башенные часы с упорством отбивали пятый час пополудни, калитка монастыря распахнулась, из нее выкатился отец Бартоломео, его сопровождали монахи, волочившие корзины с остатками трапезы. За плечом настоятеля привычно маячил фра Ангелико.

Убогие и болезные, забыв про увечья, ринулись к монастырской ограде, протягивали к корзинам руки, покрытые коростой и струпьями, язвы на их коже сочились гноем, а беззубые рты источали смрад худший, чем их полуистлевшие одежды. Даже слуги Господа брезгливо отворачивали лица от подобного зрелища и швыряли им милостыню с размаху, как собакам.

Паломники наблюдали за благим деянием, сгрудившись у дверей трапезной.

Раздача пищи нуждающимся именно в это время суток была каждодневной монастырской рутиной, но сегодня ритуал обогатился новыми лицами. Два десятка глаз, если не брать в расчет побирушек, обратились на Леонардо и Везарио, вынудив их подхватить безжизненное тело Урбино под руки с двух сторон. Голова юноши свесилась на грудь, и Лис быстренько набросил поверх нее капюшон, чтобы скрыть бледное лицо.

— У вас все благополучно, синьоры? — окликнул их фра Ангелико.

— Да! Более-менее… — Везарио растянул губы в улыбке, ощущая, как тело под его пальцами наливается тяжестью и холодом.

— Кто там с вами? — Строго спросил отец Бартоломео и близоруко прищурился, разглядывая троицу. — Вы что, напоили эту чистую душу, юного Урбино?

— Напоили? — От неожиданности Везарио разжал руки, и тело всей тяжестью навалилось на плечо Леонардо, тот напрягся и крикнул:

— Нет-нет! Ни в коем разе… Это он сам!

— В смысле, сам напился! Мы ведем его домой, вот и все. — Везарио почувствовал, как холодная струйка пота стекает по спине, погружая мозг в липкую безысходность.

— Домой? — Прелат с сомнением покачал головой. — Это несчастное дитя сегодня утром просило об убежище и выказало желание со временем стать послушником…

— Выходит, он решил проститься с соблазнами мирской жизни. — Синьор Везарио закатил глаза, умоляя небесные силы помочь ему выкрутиться. — Негоже если он проблюется прямо в этих святых стенах!

Не дав святому отцу опомниться, Лис развернулся и с завидной резвостью устремился в боковой переулок, увлекая за собой остальных.

Они рысили до ближайшей таверны, где выгребли всю наличность и высыпали в ладони мальчишки-посыльного, которого отправили за носильщиками.

На улицах многогрешной Флоренции упившийся до бесчувствия юнец был вполне обычным явлением, они загрузили тело внутрь паланкина и добрались до жилища Везарио без особых тягот. Прятать тело было уже недосуг — время доклада у его Великолепия приближалось, каждая секунда опоздания грозила обрушиться на их головы гневом самого Великолепного Лоренцо ди Медичи. Везарио просто запихнул труп в кресло и прикрыл сверху плащом, с удивлением посмотрел на Леонардо, торопливо разжигавшего камин, хотя никакого холода в комнате не ощущалось. Однако быстро сообразил, что в жаркой комнате тело дольше сохранит гибкость членов, даже опытному лекарю будет затруднительно определить истинное время смерти юноши. Весьма предусмотрительно, ведь их компанию наблюдало столько глаз!

Объяснить желание Да Винчи непременно заглянуть в свою мастерскую и прихватить какие-то документы, когда они и так безнадежно опаздывают, Лису было сложнее. Но Леонардо уверял, что дело стоит мессы: он объяснит опоздание тем, что рисовал схему, кроме того обсуждение механизма, пригодного для воинских нужд, оградит их от лишних расспросов.

Зарисовать схему хитроумного искрящего замка от резного сундучка Леонардо успел еще до ареста, а когда делал детальный набросок, сообразил — такому механизму самое место на мушкете вместо ружейного замка с фитилем. Новое стрелковое оружие будет точнее и легче.

* * *

Висельнику без разницы, из каких ружей стреляют те, кто продолжает земной путь, — сокрушался Везарио. — Да, после смерти многое становится безразличным — например, побрякушки. Толстое позолоченное украшение сеньора Палландини исчезло.

Единственным напоминанием о нем осталась полоса, обнимавшая горло покойного. Шейные позвонки переломаны, значит, руки убийцы достаточно сильные, чтобы удавить человека цепью. Леонардо надо серьезно задуматься, кто его ненавидит так сильно? Возможно, он отбил у кого-то жирный заказ? Или некто до умопомрачения завидует его талантам? Среди людей искусства такое случается. Вдруг он походя совратил девицу, у которой полно братьев? Или к нему приревновали модную куртизанку? Ведь не думает Лео, что умирающий Урбино свалился ему на руки по случайности?

Пока Везарио изводился, мерял шагами комнату, Леонардо устроился у его конторки, подтянул к себе пачку бумаги и принялся рисовать вереницы человеческих физиономий — гротескных носов, впалых щек, шрамов, скрюченных пальцев, истрепанного барахла, сквозь которое выпирают локти. Уродство для художника не менее притягательно, чем красота, а бедность обнажает самую суть человеческой природы. Он мог часами переносить человеческое убожество на бумагу и нехотя оторвался от рисунка, подошел к телу и ощупал шею убиенного чуткими пальцами.

Нет, эта смерть не была случайной. В этом Везарио прав, но ошибается в другом: ненависть, зависть, месть и прочие человеческие эмоции принуждают человека действовать необдуманно, повинуясь порыву, но убийца Урбино руководствовался холодным расчетом. Они — все трое — оказались в монастыре Святой Марии не случайно — юношу привел туда чей-то совет, а их самих — странный след, обнаруженный в подземелье. Не припомнит ли Везарио низкорослых или горбунов среди нищих?

Фармацевт только руками развел — ему не пришло в голову разглядывать эту голоштанную публику. Одно можно утверждать с уверенностью: мальчишку задушил человек с крепкими руками, среди недомерков и уродцев тоже встречаются силачи, но Господень промысел незыблем: сильные руки означают крупные ладони и пальцы. У людей с крупными руками и стопы имеют большой размер. Но следы, которые они обнаружили в подземелье, были совсем крохотные…

Везарио поперхнулся криком на полуслове — его шею сдавили удавкой.

* * *

— Какой демон в тебя вселился, Лео?! — Везарио откашлялся и потер шею. — Едва не удавил меня до смерти!

— Всего лишь хотел убедиться в твоей правоте, — Леонардо ухватил приятеля за подбородок, запрокинул его голову вверх и внимательно осмотрел след от удавки. — Цепь тащили вверх, характерный след указывает именно на это. Выходит, мальчишку задушил человек высокого роста. Во всяком случае, он был выше, чем Урбино. Пожалуй, одного роста со мной…

— Нашел время устраивать опыты. Без них ясно, что убийца был твоего роста и комплекции — один в один, с той лишь разницей, что он — очень неглупый человек. Если бы ты имел хоть малую толику его разума, то думал бы, как избавиться от проклятущего трупа! У меня нет намеренья делить с ним комнаты целую вечность.

— Хорошо. Давай поступим, как учил синьор капитан, — Леонардо опустил руку в кошель и аккуратным столбиком выставил на столешницу четыре флорина — богатство, накопленное за дни карнавала. — Полагаешь, нам хватит этих денег, чтобы купить гроб, нанять копачей и заказать заупокойную мессу? У меня больше нет ни единого медяка.

— Ну, Лео, зачем быть таким пессимистом. Может, и не дойдет до гроба с могильщиками? Если нам повезет, тело этого поганца найдут нескоро. Надо просто замотать его в холстину, привязать пару камней и вышвырнем в реку…

— Ха! Когда я помянул капитана, то полагался на другой его совет. Нам следует спрятать тело на кладбище, прямо в могиле.

— Предлагаешь тащить его среди ночи на кладбище? Нас точно застукает стража.

— Нет. Живописцу не пристало самолично копаться в земле, как кроту или каторжнику. Кто озирается, прячется, бежит, тот рискует быть пойманным, а кто действует открыто — не вызывает подозрений. Таков главный закон всех мошенников, это ты знаешь лучше моего, синьор Лис. Давай оплатим похороны бедняжки Джованни, наймем могильщиков, закажем мессу. Ведь мы не еретики или безбожники! Я даже готов вытесать для бедняги мраморное надгробье. Мы спрячем второе тело в мой ящик для инструментов и отвезем на кладбище, а там подложим второго брата в гроб к первому и похороним вместе.

— Как трогательно. Безвинно убиенные будут лежать вместе, словно в материнской утробе, — расчувствовался Везарио. — Ты действительно гений, Леонардо!

* * *

Во всей Флоренции нет места более располагающего к размышлениям, чем городское кладбище. Кажется, даже ветер здесь утихает из уважения к могилам, цветы и травы робко склоняются, а утренняя роса наполняет складки и трещины надгробий как небесные слезы. Рассветное солнце окрашивает ланиты мраморных изваяний розовым, безуспешно пытаясь вдохнуть в эти прекрасные созданья жизнь. Подростком Леонардо много раз прибегал сюда и сидел, затаившись, среди могил: рассказывают, если прийти пораньше и вести себя тихо, то непременно увидишь, как по стене базилики ползет тень святого Мина, прозванного Флорентийским [29]: медленно перемещается, удерживая собственную отрубленную голову в вытянутых руках.

Он наблюдал за игрой теней на стене базилики, но так и смог не решить, которую отбрасывает невидимый призрак святого. Профессиональным могильщикам повезло больше: каждый из кладбищенских землекопов мог за стаканчиком доброго вина рассказать не одну леденящую кровь историю. Например, про старикашку, очнувшегося и пробившего крышку гроба кулаком — натурально обычным кулаком, как у нас с вами, синьор! — когда его могилу уже начали засыпать землей, или насчет одичавшей девицы, которая, вырвавшись из склепа, едва не загрызла смотрителя кладбища — один Господь ведает, кто и почему ее запер в том склепе, синьор! — Под такие разговоры дело двигалось быстрее, но все равно установить надгробье за день не вышло. Леонардо договорился с помощниками выехать завтра пораньше, чтобы успеть все закончить до полуденного зноя, и уже хотел отпустить повозку и возвращаться в город пешком, чтобы проветриться от тяжелых мыслей, но замер на месте: по стене базилики ползла бесконечная черная тень. Человеческая фигура, сжимавшая в руках круглый предмет, очень похожий на голову…

* * *

Артельщик землекопов шумно сглотнул и перекрестился. Тень последовала его примеру, воздела руку и произвела движение, сходное с крестным знамением. Границы реальности вокруг него становились зыбкими, а мир, где властвуют демоны, затягивал его подобно речному водовороту. Леонардо зажмурился и отвернулся от стены, чтобы избавить себя от видения, и прижал ладонь к могильному камню, как будто ощущение шершавой, разогретой солнцем поверхности могло спасти его разум.

Но рядом деликатно кашлянули, и ему пришлось открыть глаза. Прямо перед ним стоял капитан Дель Сарто и с виноватым видом вертел в руках стальной шлем — тень на стене вытянулась еще больше, но старательно повторяла все движения бравого стражника. Сердце Леонардо умерило свой бег — иметь дело с живым человеком куда приятнее, чем с призраком, даже если такая встреча грозит возвращением в застенок. Он бросил взгляд на свежую могилу и покрепче обвязал свой ящик с инструментами — поместительный и длинный, как гроб. Если капитан заметит, что ящик практически пуст, то мигом заподозрит неладное…

Капитан пробубнил что-то похожее на молитву, снова перекрестился, вернул шлем на голову, крепко взял живописца под локоть и увлек в тень дерева. Леонардо несколько раз оглянулся на повозку и землекопов — конечно, он собирался нанести визит в тюрьму, но не в качестве обвиняемого в убийстве! Когда они отошли достаточно далеко, капитан снова кашлянул и непривычно понизил голос: дело у него к синьору живописцу…

Нет, заказывать портрет супруги он погодит. Дело у него сугубо казенное. Завтра собирают совет Синьории. Капитан многозначительно поднял вверх палец и уточнил: Большой совет! Его милости Джулиано должно там присутствовать, нравится ему или нет. Но его милость со вчерашнего дня куда-то запропал. Сперва кричал, что никому не позволит собой помыкать, разыщет проклятущего карлика, изловит и дознается правду. Вскочил в седло и был таков.

Положим, его коня городская стража нашла быстро. Стоит сейчас в конюшне вдовы Пинелли. Но что из этого? Голова у коня велика, да умом небогата; мог сорваться с коновязи или забрести туда по случайности. Вламываться в такой приличный дом никак невозможно, сами понимаете.

Синьор Дель Сарто устало вздохнул, — положения командира городской стражи было незавидным. Досужие болтуны — сплетничают во Флоренции абсолютно все, от мала до велика — считали, что городской правитель Лоренцо испытывает к хозяйке злополучной конюшни, вдовице Пинелли, сердечное расположение.

В общем, если синьор Да Винчи найдет время частным порядком заглянуть к синьоре Честе и полюбопытствовать, откуда взялась лошадка, или живописец ВДРУГ наткнется на его милость Джулиано в каком-нибудь ДРУГОМ месте, о чем известит капитана, тот будет по гроб жизни обязан. Дель Сарто выдохнул и замолчал, ему было непривычно говорить долго.

Леонардо с легким сердцем согласился помочь главе городской стражи. Единственно, ему требовалось заглянуть к себе, чтобы сменить перепачканное в ходе земельных работ платье.

Глава 13

Палаццо Пинелли досталось нынешней хозяйке, моне Челии в наследство от супруга-банкира, разорившегося и покончившего с собой на почве нервного расстройства. Наследница наслаждалась внезапно обретенной свободой, и скрашивала вдовство в компаниях аристократов, богачей, артистов и музыкантов. Судя по тому, как быстро она смогла рассчитаться с долгами супруга, досуг оказался занятием весьма прибыльным. Но получить приглашение на знаменитые обеды было непросто: гостей мона Челия выбирала лично и весьма придирчиво, поэтому сохранила репутацию порядочной женщины.

— Один знакомец из Турина спросил меня, как во Флоренции отличить порядочную даму от куртизанки? — Везарио взялся за тяжелое медное кольцо на двери, врезанной в ворота палаццо, и громко постучал. — Знаешь, что я ему ответил? Спроси цену. Порядочная запросит гораздо дороже…

Служанка проводила их по боковой лестнице, прямиком в покои хозяйки, которая против обыкновения бросилась навстречу гостям.

— Лис! Святая Дева, я уже отчаялась тебя дождаться, хотела посылать конюха за дозорными… — Локоны синьоры, пропитанные солнцем Тосканы до медового цвета, растрепались, ее жемчужная фероньерка [30]подрагивала как слеза, а настоящие слезинки в уголках глаз сверкали как брильянты. Мраморные пальчики придерживали подол платья так высоко, что были видны узкие босые стопы. Если сама мона Челия бегает по дому, сбросив котурны, значит, дело серьезное. — Молодчина, что прихватил Леонардо, пара крепких мужских рук не будет лишней! Представь, один… синьор… Притащил сюда, в мой дом, толпу акробатов и целую компанию нищих! Почему нельзя было бросить им горстку монет в окно, как поступают все приличные люди?

— Все занавеси через них провоняли, — добавила обиженная служанка. — Блохи прямо табунами прыгают по коврам…

— Значит, прекрасная мадонна, вам требуется порошок от блох? — Везарио остановился и открыл свой сундучок, в котором держал лекарства и прочие полезности.

— Нет, скорее рвотное! Идем быстрее, быстрее…

* * *

Зал, куда торопилась мона Челия, наполняли нежные звуки флейты и мандолины, музыканты были спрятаны на маленьком балкончике. Пышные ковры устилали пол, на котором извивалась пара акробатов. Человек, наряженный в серебристую шелуху, расхаживал на ходулях и жонглировал апельсинами. Разноцветные блики света отражались в его одеждах и искорками рассыпались кругом. Несколько стеклянных плошек со свечами внутри плавало в чаше фонтана, вокруг которого были разбросаны живые цветы и шелковые подушки. На бессчетных подносах теснились фрукты, кувшины с вином и недопитые кубки.

У мраморного парапета суетилось несколько миловидных девиц, в разной степени обнаженных — комната с занавешенными окнами была очень душной. Все они напряженно улыбались и хлопотали над полуголым мужским телом — обмахивали веерами, протирали шелковыми платками, которые мочили прямо в фонтане. Еще одна служанка внесла серебряный таз, полный колотого льда, девушки принялись охлаждать им тело мужчины.

Неожиданно он пришел в движение, приподнялся и простер руки к гостям:

— Леонардо! Дружище! Скажи мне, сколько во Флоренции карликов?

Мона Челия чуть слышно всхлипнула, прикрыла рот длинным рукавом и прошептала на ухо Везарио:

— Слышал? Бедный мальчик, Джулиано, допился до чертей!

Тем временем Джулиано оживился еще больше, покачиваясь, встал на ноги, оттолкнул девицу, пытавшуюся поддержать его, и хрипло рассмеялся:

— Да, все считают меня остолопом, даже родной брат.

— Как можно, ваша милость… — пробормотал Леонардо.

— Перестань, конечно, считают. Челия, где тебя носит, моя мадонна? Налей мне выпить, во рту все горит, — не разбирая вкуса, он осушил ближайший кубок и похлопал себя по бедру. — Но только я! Я один знаю, сколько в этом городе — чтоб ему провалиться в адское пекло! — проживает карликов, хромых на правую ногу…

Один из акробатов неожиданно выдохнул облако огня, девушки взвизгнули и отскочили в разные стороны. Джулиано утратил равновесие и обрушился прямо на руки Везарио — его била мелкая дрожь, пот заливал лицо, роскошные кудри слиплись в колтун. Его рот исказился в судорожном движении, наружу выплеснулась волна блевотины, а зрачки стали громадными, как у кота в темной комнате.

— Итак, имеется дрожь, хриплый голос, затрудненное дыхание, рвота, расширенные зрачки, обильный холодный пот, видения… — бубнил фармацевт, пока укладывал Джулиано на ковры, затем обернулся к моне Челии. — Очень похоже на отравление волчьим корнем, поименованным в латыни Aconitum. Он что-нибудь сегодня ел или пил?

— Пил? Иисус свидетель, он второй день только и делает, что пьет!

— Придется пустить ему кровь, промыть желудок и укутать потеплее. — Везарио прижал пальцы к синей жилке на шее его милости. — Если успеем, пульс неровный…

Он вырвал из рук девушки таз, выплеснул его содержимое и вручил Леонардо:

— Держи крепко!

Нырнул в свой сундучок за ланцетом, отвел руку Джулиано и без колебаний сделал надрез. Вязкая бурая струйка ударила в серебряное дно. Таз стал быстро наполняться. Мадонна Челия отвернулась от ужасного зрелища, схватила с пола подушку и со всей силы зашвырнула в акробатов:

— Что уставились? Немедленно убирайтесь! Все вон отсюда! Вон, кому говорят!

После некоторого замешательства актеры принялись собирать нехитрые пожитки, а Везарио ловко перехватил шелковым платком руку Джулиано чуть выше локтя.

— Пациента необходимо уложить в постель. Бери его за плечи, Леонардо, а я возьму за ноги. Где у вас спальня, мона Челия? Прошу вас, прикажите убрать ковры и принести туда ведро воды, соль, уксус, полотенца и пару разогретых кирпичей.

* * *

Они втащили его милость в спальню и устроили на громадной кровати. Вдали от чужих ушей Леонардо позволил себе уточнить стратегию лечения, поскольку совсем не был уверен, что при отравлении волчьим корнем кровопускание способно помочь. Но ученый фармацевт пожал плечами — неизвестно, облегчает ли кровопускание жизнь больному, зато эта процедура определенно помогает лекарю, делает пациента сговорчивым и терпеливым. Такой здоровый лоб, как Джулиано, навряд ли позволит накачать себя соленой водой до блевоты. Он запихнул в рот полуживого пациента воронку с длинным носиком и принялся заливать в нее солевой раствор, а по окончании процедуры наказал служанкам освободить синьора от одежды, обтереть раствором уксуса, укрыть двумя одеялами и приложить к ступням разогретые кирпичи — чтобы кровоток быстрее восстановился.

Одежда его милости была сброшена горкой на мозаичный пол, Леонардо склонился и поднял кошель, чтобы сохранить его от алчных рук. Напрасные хлопоты — внутри не задержалось даже одной, самой мелкой монетки, их место занимал сложенный листок бумаги. Живописец осторожно вынул его и развернул, опасаясь, что Джулиано из-за скверного самочувствия упустит какое-нибудь важное дело и снова прогневит старшего брата. Листок был исписан в два столбца по-мальчишески размашистым, но неразборчивым почерком. Первый представлял собой имена и прозвища, в другом столбце напротив каждой фамилии были выписаны их занятия и звания.

Список карликов!

Синьор Джулиано был настойчивым парнем и собрал список из полутора дюжины городских уродцев. Большая часть имен была вычеркнута, а напротив двух красными чернилами была сделана пометка «хром». Прищурившись и повертев записку так и эдак, Леонардо разобрал «поводырь слепых» и «жонглер».

— Жонглер! Дьявол его побери!

Без промедления он бросился в залу, где только что давали представление, но все равно безнадежно опоздал. Акробаты со своими огнями, перьями и мишурой покинули палаццо Пинелли, оставив в память о себе лишь прожженную дыру в гобелене и куль засаленного тряпья, сваленный прямо в бассейн фонтана. Леонардо пересек залу одним прыжком, разворошил промокшее барахло и обнаружил скукожившееся, синюшное тело утопленника. Это был карлик, его правая нога была короче левой, а недоразвитая ступня напоминал сломанное птичье крыло…

* * *

… Когда начинается Великий пост, актеры, циркачи, шуты и акробаты уподобляются стаям гусей и разлетаются прочь из города. Но всегда находится одна-две труппы, которые ухитряются найти работу даже в самое неподходящее время, ведь люди грешны и любят поразвлечься. Джулиано, сам охотник до площадных зрелищ, знал это очень хорошо и первым делом отрядил своего конюха на рыночную площадь разыскать таких весельчаков и выбрать тех, в чьей компании имеется карлик-хромоножка. Его в первую очередь интересовал проезжий люд, поскольку разузнать о жителях Флоренции не составляет труда: все они, от банкиров до нищих либо состоят в каких-то гильдиях, либо торчат в борделях. Достаточно расспросить канцеляристов из Синьории и хозяек веселых домов…

* * *

Джулиано завернулся в полы плаща: его все еще познабливало, но в остальном чувствовал себя сносно и даже съел тарелку рыбной похлебки.

Словом, его список уродцев обмелел очень быстро — всего двое карликов, по словам очевидцев, хромали на правую ногу. Один из них состоял в гильдии нищих, где подвизался поводырем у слепых, другой — жонглировал на ярмарках и площадях. Джулиано решил лично взглянуть на обоих и пригласил в дом мадонны Челии, за что просит его великодушно извинить, он не намеревался задерживаться под ее гостеприимным кровом и доставлять хлопоты. Джулиано поймал взгляд красавицы и поклонился, щеки вдовицы Пинелли зарделись нежнейшим румянцем: она всегда рада услужить, если в том есть нужда… для Флоренции…

— Аж неловко смотреть, — шепнул капитан Дель Сарто живописцу.

Леонардо кивнул, хотя едва ли вдавался в смысл слов. Он снова и снова разглядывал лицо карлика, которое перед этим долго и тщательно оттирал от театрального грима. Его всегда отличала завидная зрительная память, но стоило ему прикрыть глаза, как лик карлика из трюмной камеры искажался, плавился и исчезал во мраке…

Он не мог вспомнить! Никак!

Оставалось только осмотреть его ходули — в спешке брошенные сотоварищами-актерами у стены. Этот реквизит был сделан очень хитро — площадки для стопы, прибитые к палкам, имели разную форму и располагались на разной высоте, таким образом скрадывали хромоту и уродство жонглера. Если допустить что карлик подкрался к Урбино сзади, стоя на ходулях — хватило бы ему сил удавить мальчишку цепью?

Леонардо опустился на корточки и тщательно осмотрел ладони карлика. Они выглядели соразмерными, небольшими, но достаточно крепкими, чтобы подбрасывать и ловить тряпичные мячи, апельсины и блестящие обручи, местами кожа на них огрубела, как панцирь черепахи. На пальцах остались застарелые мозоли — от прикосновения к ним он испытал острую жалось к маленькому человечку, жизнь которого была цепью сплошных несчастий. Другие детишки еще беззаботно играли в родительских домах, а этот был обречен отрабатывать черствый кусок, потешая публику собственным уродством, без проблеска надежды переменить свою жизнь. Судьба всякого художника такова — изливать свою боль, выворачивать душу на потребу толпе, не получая взамен ни любви, ни милосердия. Лицо карлика выглядело спокойным, даже умиротворенным, словно смерть была для него избавлением, обещанием равенства перед Господом. Леонардо горестно вздохнул.

— Нет никакого толку его вертеть и разглядывать, синьор Да Винчи, — заметил капитан. — Мертвец не заговорит даже на пыточном колесе, а этот негодяй хорошо знал, что такое пытка. Глядите, — капитан высоко закатал рукав куртки жонглера, обнажив изуродованную шрамами кожу. — Оттяпал себе кусок мяса, чтобы избавиться от казенного клейма. Я перевидал много таких умников! Небось взял хорошие деньги за то, чтобы извести его милость. Подлил ему яду, а как поднялась суета, сообразил, что ни черта не вышло, не стал дожидаться, пока его снова отправят к плачу, и быстренько утопился в фонтане. Верно сказано: не проси легкой жизни, а проси легкой смерти.

— Святые отцы учат нас прощать заблудших, — пропела сладким голоском мона Челия. — Дозвольте, синьор капитан похоронит это убогого? Я прикажу зарыть его в саду, под кустами шиповника, рядом с моим любимым мопсиком…

Сплетники даром наговаривают на вдовицу Пинелли, сердце у нее доброе.

— Ладно. Толку с мертвяка никакого, теперь самое главное выловить оставшийся сброд. Хотят или нет, а расскажут, кто их подрядил на эдакое черное дело! — Капитан, грохоча шпорами, повернулся и велел позвать наперсниц и прислугу синьоры Пинелли, и обратился к ним:

— Ну-ка, дамочки, кто из вас видел здесь актеришек? Не сочтите за труд, обскажите нам с сержантом, как они выглядели.

Девицы и прислуга все разом, перекрикивая друг друга, бросились описывать акробатов. Некоторые из них были одеты в красное и расшитое перьями, а другие — в расшитом стекляшками и кусочками зеркал. Фальшивые украшения переливались и слепили глаза. Лица одних были дочерна натерты сажей, другие прикрывали их масками, только зрачки поблескивали в узких прорезях. За плечами у них были крылья, на головах раскачивались рога, из ушей курился натуральный дым, а рты выдыхали адское пламя!

Джулиано насупил брови:

— Нет! Синьор капитан, таких вам никогда не поймать. Это демоны, а не люди!

* * *

Ночь оказалась слишком короткой, чтобы Леонардо выспался, ранним утром его растолкали землекопы. Зевая и потягиваясь, он взвалил на повозку свой ящик с инструментами, благо сегодня он был гораздо легче, чем вчера, а сам устроился рядом. Телега с грохотом покатила по прохладным утренним улицам, быстро добралась до Старого моста, перед которым пришлось сбавить ход: пропустить вперед карету и нескольких всадников, также носильщиков с богатым портшезом. Заспанные стражники из ночного дозора зевали у парапета в ожидании смены. Воздух над рекой Арно наполняла свежесть, как бывает только ранним утром, когда торговцы мясом еще не успели разложить свой скоропортящийся товар и вместо роящихся мух и слепней прилавки окутывает нежная водяная дымка.

Легкий ветерок придавал клочьям тумана самые причудливые формы, одно прозрачное облачко вытянулось и стало удивительно похоже на молодую девицу в светлом платье. Видение обрело человеческие черты, простерло руки к застывшим в изумлении горожанам, а затем уткнулась лицом в ладони и повторило эти отчаянные жесты несколько раз. Фигура проплывала над рекой в полном безмолвии, медленно вырастая до гигантских размеров. Прохожие останавливались, задирали головы, выворачивали шеи и даже приподнимались на цепочках, чтобы разглядеть призрачную деву и перешептывались…

* * *

… вроде утопла тут одна синьорина под конец карнавала…

… кто утоп? прирезали здесь девку, говорят…

… нет, не прирезали — удавили — я сам не видел, куманек мой сказывал…

… она, она! ОНА! покойница, это точно…

* * *

Многие истово крестились и причитали, что подобное происшествие не к добру. Молодой паренек из землекопов, встал на телеге в полный рост и поднял руку, попытавшись прикоснуться к видению, а подросток с растрепанными волосами, по крестильному имени Николетто, завопил во все горло, тыча пальцами в мостовую:

— А-а-а-а! Девка вырвала себе язык! Бросила прям мне под ноги! — Парнишка быстро наклонился, поднял омерзительный обрубок, действительно напомнивший язык, поднял для всеобщего обозрения высоко над головой. — Вот он! Вот! Смотрите! Весь синий!

— Где? Где? Где язык?

Загомонили разом десятки глоток, множество ног устремилось к Николетто.

У моста образовался затор, носильщики с портшезом зазевались и сшибли прилавок. Ножи мясника с грохотом рассыпались по мостовой, тяжеленный точильный камень свалился на ногу нищему, нищий взвыл так, что рядом с ним перепуганный конь взвился на дыбы. Но всадник удержался в седле — синьор Джулиано ди Медичи был отменным наездником!

Напуганный подросток попятился назад, споткнулся, выпустил свой трофей из рук, обрубок ударился о каменный парапет моста, с плеском свалился в воду. Однако народ продолжал напирать с такой силой, что кастелян фра Ангелико едва удержался на ногах, выронил пучок спаржи, который старательно обнюхивал, отбирая партию зелени для закупки, из-за чего брат выругался малоподобающим священнослужителю образом.

Шторки портшеза приподнялись, и наружу выглянуло щедро накрашенное лицо куртизанки. «Честная женщина» одарила прохожих улыбкой, Леонардо эффектным жестом сорвал берет и поклонился прекрасной мадонне, какой-то щеголь ревниво пихнул его локтем под ребра. Всеобщая суматоха грозила перерасти в потасовку. Стражники нехотя потянулись за алебардами и двинулись водворять прядок, покрикивая:

— Разойдись! Проезжай, не задерживай!

С Господней помощью затор быстро рассосался. Повозка землекопов продолжила путь в сторону кладбища.

Никто не заметил, как видение растаяло.

Глава 14

Вечером Везарио дожидался Леонардо в таверне, неподалеку от Приюта Невинных [31], и раздраженно морщился — кругом только и разговоров было, что о явлении призрачной девицы. Он уже знал, как воды Арно окрасились кровью на целый час, как над мостом трижды прогремел гром и сами собой зазвонили колокола, потому что торгаши из мясных лавок навлекли божий Гнев на весь город — торгуют в Великий пост как ни в чем не бывало! Совсем страх потеряли, греховодники! Наверняка покойница отравилась ихним порченым мясом или кровяной колбасой, многие своими глазами видели ейный язык, почерневший от яда, похожий на змеиное жало. Но вместо того, чтобы прислать на проклятущий Старый мост святых отцов с кадильницей, городские власти отрядили туда усиленный наряд дозорных, стражники дубасят любопытствующих подряд и без разбора.

Когда Везарио окончательно прискучили сплетни, он вытащил позолоченную коробочку с отменными специями, щедро присыпал свою чечевичную похлебку, и вместе с плошкой подсел к шумной компании живописцев, каменотесов и подмастерьев из гильдии искусств, потягивавших вино в компании развязных красоток:

— На этом чертовом призраке можно недурственно заработать.

Компания сразу же оживилась, крикнули хозяина с новым кувшином вина:

— Как, Везарио?

— Да проще простого! Любой сможет.

— Пожалуйста, научи нас!

Большинство гостей таверны подтянулось к столу живописцев, поскольку тоже жаждали услышать рецепт быстрого и надежного обогащения.

— Скажи, скажи, скорее! КАК?

Везарио выпрямился во весь рост, принял театральную позу и осведомился:

— Ну как, дорогие мои, верите, что призрак появится снова?

— Появится! Точно, появится! Как пить дать!

— Я тоже так думаю, — согласился Везарио. — Надобно разузнать, где совершилось убийство за последние дни. Встать поблизости и собирать деньги с желающих поглазеть на нежить. Вот и всех дел!

Компания залилась смехом так, что вино расплескивалось из кружек, а пышные перси девиц выскакивали из расшитых корсетов, даже хозяин заведения — слывший человеком скучным и прижимистым — хмыкнул и велел подать вина за счет заведения добрым синьорам с их чаровницами. Шутку сразу же подхватили — десятки губ повторили ее, вместе с посетителями таверны она разошлась по мастерским, базарным площадям, торговым лавкам и прибежищам любовных утех.

Но немного раньше, чем это случилось, в самой гуще веселья, среди посетителей таверны нашелся человек, чьих губ не коснулась улыбка. Он замер у дверного косяка, скрестив на груди мускулистые руки, подобный античному гневливому божеству, на его длинном плаще и башмаках явственно просматривались следы грязи. Везарио бросился к новоприбывшему с расспросами.

* * *

Большинство истинных мошенников, чтобы не запутаться окончательно, придерживается определенного свода жизненных правил. Чем меньше пунктов в этом перечне, тем аккуратнее они соблюдались. Сеньор Везарио не был исключением, он тоже имел собственные жизненные принципы. К примеру, он никогда не выманивал деньги у людей беднее или глупее себя, потому что верил — бедность и глупость передаются вместе с монетами как заразная болезнь. Двумя днями раньше на него свалилось изрядное богатство: кондотьеры и прочая шваль, заполонившая Флоренцию в расчете на большую войну, устраивали конские бега у городских ворот, Везарио тоже решил присоединиться и выставил коня по прозванию «Гнедок». Гнедок пришел первым и принес бы фармацевту немалый доход, будь Лис его хозяином. Однако он всего лишь опекал резвого жеребца, а его владельцем числился кондотьер по имени Алесандро. Признать ум за человеком, подставляющим себя под пули из любви к деньгам, Везарио никак не мог, финансовые средства у сеньора кондотьера тоже отсутствовали — настолько, что он угодил в тюрьму за долги. Попасть в подобную ситуацию Лис хотел меньше всего на свете, поэтому взвесил на ладони кошель, туго набитый серебром, прибавил к нему пару флоринов и решил выяснить, сколько денег потребуется, чтобы умилостивить гнев кредиторов и вернуть синьора Алесандро на свободу. Кабаки и веселые дома давно соскучились по крепкой руке и зычному голосу сержанта. Вопрос Везарио сопроводил тяжким вздохом, поскольку каждый визит в стены тюрьмы был для него тяжким испытанием, и чрезвычайно обрадовался, когда Леонардо предложил сходить навестить кондотьера вместо него.

* * *

Но вчерашним вечером визит пришлось отложить и вместо этого суетиться вокруг Джулиано. Собственное крепкое тело и врачебное искусство Везарио позволили ему оправиться достаточно быстро, чтобы оставить палаццо моны Челии и увязаться за своими лекарями в мастерскую Леонардо. Здесь он угостился граппой и спросил:

— Скажите, вы оба тоже верите, что карлик утопился?

— Нет, ваша милость, я другого мнения, — ответил Леонардо, — Его голову держали под водой, прижав тряпками, чтобы не осталось следов пальцев или синяков. Наверняка он рассчитывает, что после смерти карлика розыски прикажут прекратить.

— Тот, кто это сделал, не просто жестокий, но и очень расчетливый человек. — Джулиано горько вздохнул. — Капитану никогда не поймать такого дьявола.

— На что не способен капитан, под силу вашей милости.

— В каком смысле?

— Только вам известна истинная суть этого человека, — тактично заметил Леонардо. — Он расчетлив, в этом его сила, а во всякой силе заключена своя слабость. Расчетливым людям свойственно бояться всего, что не поддается их рациональному объяснению. Только случайность или чудо способны разрушить их планы в прах и развеять по земле.

— Я ведь не святой, чтобы совершить чудо. Все, что я могу — пожертвовать монахам.

— Не вполне так, ваша милость. Один человек вполне может запутать другого, изменив привычный ход вещей, и не отвлекать Всевышнего от его привычных дел.

Острый нос Лиса тут же учуял поживу и повернулся в сторону художника:

— Что ты задумало, Лео?

Да Винчи тем временем взял с полки небольшой, но увесистый томик:

— Если память не подводит меня, Тит Лукреций в трактате «De Rerum Natura» [32]пишет о том, что неподвижное способно выглядеть подвижным. Стороннему наблюдателю кажется, что изображение движется, если неподвижные картинки исчезают одна за другой, а новые появляются с большой скоростью.

Упоминание философа, чье имя совпадало с именем строгого ментора синьора Аверрардо, заставило Джулиано раздраженно поморщиться, хоть Тит Лукреций и почил за полвека до рождества Христова. Однако Леонардо быстро вернул ему доброе расположение духа: поднес книгу к светильнику и быстро пропустил между пальцами уголки страничек. На них возник чертик и стал отплясывать уморительно, как живой. Синьор ди Медичи рассмеялся:

— Мы с братом тоже рисовали в книжках таких чертей, когда были мальчишками, только Лоренцо умудрился вытравить и соскоблить свои рисунки, а мне здорово нагорело от синьора Аверрардо. Сомневаюсь, что такой штукой проймешь шпиона и убийцу.

— Сейчас я покажу вам еще кое-что, любезные синьоры… — Леонардо быстро вставил две цветные пластины в приспособление, напоминавшее прожектор его собственной конструкции, но большего размера и закрепленное в специальной подставке [33]. Он опустил занавесь и задул все остальные свечи в комнате — трепещущая ткань расцвела языками пламени, среди которых барахтались грешники, адский жар заставлял их воздевать руки и разевать рты в беззвучных криках ужаса. Зрелище повторялось снова и снова, бесконечное, как сама посмертная мука.

Даже у Везарио, привычного ко всяким оптическим экспериментам художника, похолодело в груди. Он невольно потянулся за кружкой граппы, отхлебнул и только тогда смог заговорить:

— Ох… Человек со слабым мочевым пузырем запросто обмочится от такого зрелища. Я даже не хочу спрашивать, как ты это сделал, Лео.

— Очень просто — несколько оптических линз, зеркало, свеча и пара фрагментов неоконченного витража, которые сменяются перед источником света достаточно быстро. Живую картину можно превратить в громадную, если заставить линзу проецировать изображение на рассеянный водяной пар — вроде облака или тумана. Главное, чтобы не было слишком много света.

— Но чтобы впечатлить его зрелищем адских мук, мы должны изловить его…

— Omnia tempus habent [34], — коварно улыбнулся Леонардо. — Мы знаем, что он сделал, и впечатлим его собственным преступлением. В последнюю ночь карнавала у Старого моста, вольно или невольно, его яд погубил не одного синьора Пикколомини, а сразу двух молодых людей. По стечению обстоятельств мы с синьором Везарио осмотрели оба тела, и убедились, что яд повлиял на естественные процессы разрушения плоти и заставил их языки распухнуть, абсолютно одинаково. — Он похлопал ладонью по стенке устройства. — Я сделаю рисунки второй жертвы на стекле и поутру устрою небольшое представление у Старого моста. Даже в самую рань там толчется полно народу, они разнесут известим о странном происшествии по всему городу, быстрее, чем растаскивают заразу, этот расчетливый негодяй рано или поздно узнает об этом происшествии и начнет суетиться.

— Допустим, он действительно забеспокоится — нам-то какая корысть?

— О, это не единственное его преступление. Только нам и ему известны места, где совершены другие убийства, — Леонардо осекся, быстро облизнул губы и добавил: — Например, где умер и похоронен карлик. Если явление призрака у моста обеспокоит его, он найдет способ появиться и в других местах тоже, все что нам потребуется — приглядывать за ним и ждать.

План пришелся по душе его милости, и остаток ночи Леонардо провел, изготовляя изображения юной девы — отыскал наброски, которые делал со стройного и гибкого тела Джованни, размешал краски — легкие и прозрачные, как юная девичья кожа, и погрузился в воспоминания. Из запасников памяти он извлекал нежную струящуюся ткань, из которой было скроено платье, атласный поясок, украшенный цветною вышивкой лиф, прическу из фальшивых локонов, а его кисть порхала как мотылек. Когда он окончил работу, рассвет уже готов был заняться, кладбищенские работяги колотили в двери мастерской, а он сомневался, что стеклам достанет времени, чтобы высохнуть. Однако все вышло как нельзя лучше — река стала его сообщницей и одарила густыми клубами молочно-белого тумана, которых хватило для представления, перепугавшего весь город.

Покончив с надгробием, Леонардо привалился к толстому стволу дерева и сам не заметил, как задремал в кладбищенской тишине.

* * *

Ему пригрезилась серебряная улыбка нового месяца, подобная коварной улыбке прекрасной женщины. Его свет отражался в тысячах и тысячах холодных стальных панцирей, в кирасах и ледяных остриях алебард. Чужая, вражеская армия кольцом обступала его, сжимая ряды все плотнее, пока не стеснила грудь так, что стало невозможно дышать. Он вскрикнул, открыл глаза и ущипнул себя за руку, чтобы окончательно ощутить, в котором из миров он находится.

* * *

Прежде, чем покинуть погост, он заглянул в часовню, опустил пальцы в чашу со святой водой, чтобы насладится ее безмятежной прохладой, перекрестился. Но даже слова молитвы не смогли вернуть покой в его растревоженную дивным сном душу.

Он должен был немедленно вернуться в городские кварталы и посетить тюрьму.

* * *

… Везарио взвился на месте, как будто его подбросила мощная пружина, и выскочил из питейного заведения в жирную ночную темень следом за мрачным гостем.

— Ваша милость? Один в такой час и в таком месте?

— К черту твои вопросы! — Джулиано рубанул воздух ребром ладони. — Лучше скажи мне, где Леонардо?

— Ах, вы разыскиваете синьора Да Винчи?… Кхм… — Вопрос изрядно смутил Лиса, который понятия не имел, где сейчас Лео, поскольку был неспособен придумать причин, могущих надолго задержать свободного человека в тюремных стенах. — Он… Э… Рисует, я полагаю. Рисует — всем живописцам это свойственно. Если у вашей милости образовалась такая срочная нужда, я сейчас же пошлю за ним…

Он ухватил за плечо Николетто, того самого мальчишку, что обнаружил поутру кусок плоти, признанный зеваками солидным свидетельством явления призрака. Признаться по правде, эта выходка была целиком на совести Лиса. Пока Леонардо рисовал фигурку на стекле, он раздобыл в лавке свиной язык, рассек ланцетом, придав сходство со змеиным жалом, и подкрасил сажей — для пущего эффекта. Потом подрядил в помощники смышленого подростка по имени Николетто, подвизавшегося посыльным. Везарио строго шепнул ему:

— Беги, разыщи синьора Да Винчи — где хочешь, хоть из-под земли вытащи, хоть их тюрьмы! Его милости не пристало ждать! Хоть из тюрьмы — ясно тебе?

Подросток кивнул и растворился в лабиринте городских улочек.

* * *

Часы на башне Синьории еще не успели отбить нового часа, как Леонардо присоединился к двум другим досточтимым синьорам в саду вдовицы Пинелли. Вид у него был мрачный, впрочем, у остальных тоже было мало поводов для радости. Прикрывая плащами светильники, они оглядывали кусты шиповника. Белые цветы околдовывали их запахом, шипы впивались в одежду, а рыхлая земля под ногами соскальзывала в свежую яму и грозила увлечь неосторожных за собой. Сомнений в том, что некто выкопал и похитил тело злополучного карлика, у них уже не осталось.

Мона Челия всхлипывала и причитала, стоя на садовой дорожке: она самолично отрядила присматривать за садом всю прислугу мужского пола, больше того — его милость был столь любезен, что прислал на подмогу добрый десяток своих конюхов и ловчих. Сад при палаццо Пинелли невелик и даже соловью не укрыться в нем от такого числа глаз. Старший ловчий из числа подручных синьора Джулиано ди Медичи виновато разглядывал длинные носы собственных штиблет — он готов принести любую клятву, что пока он находился здесь, даже мышь не выскочила из двора палаццо! О том, чтобы кто-то перелез через забор или вынес отсюда здоровенный сверток, как интересуется синьор из фармацеи, даже речи нету.

Рыхлую землю в саду обнаружил дворник, которому добросердечная мона Челия велела полить цветы на свежей могиле. Будучи человеком ограниченного ума, садовник потыкал в разрытую клумбу ногой, чтобы убедиться — зрение его не подводит — и сверзился в свежую яму, которой не заметил сразу.

Среди веток шиповника поблескивала серебристая роса. Ее капли трепетали и переливались подобно кристаллам горного хрусталя, нанизанные на ниточки паутины. В его сознании искрой промелькнуло воспоминание — светящиеся ниточки паутины в углу тюремной камеры, которые указали ему рычаг, открывающий тайный лаз. Леонардо опустился на корточки и осмотрел все кругом, разыскивая тайный знак или метку, однако не обнаружил ничего подходящего, но не собирался сдаваться. Дозорные готовы поручиться, что заметили бы даже вторжение мыши или соловья, но что они могут сказать о кроте? Ничего. Значит, человек или демон, похитивший тело, проник сюда из-под земли.

Он вручил свой плащ Везарио и спрыгнул в яму, его милость не чинясь последовал за ним. Поворошив ветки, пожухлую траву и разворочанные комья земли, они обнаружили черное жерло подземного хода.

Яма уходила в темноту и казалась бесконечной. От сырой земли пахнуло могильным тленом и безысходностью. Леонардо уловил даже легкий запах серы, свойственный бесовскому отродью. Но подобные мелочи не могли устрашить Джулиано. Он истребовал факел, согнувшись в три погибели, просунулся в земляной лаз и принялся размахивать огненным орудием, чтоб понять, насколько глубок подкоп. Комья земли посыпались сверху на курчавые волосы и плечи Джулиано; корни деревьев свисали повсеместно и щекотали его лицо.

— Прошу, ваша милость, взгляните, нет ли там паутины? — попросил его Леонардо.

— Паутины? Откуда? Здесь только корни повсюду, — пока Джулиано отодвигал часть корешков рукой, один из них занялся от факела тревожным тлеющим огоньком. — Загораются, как в аду…

Леонардо не дал ему договорить, одной рукой вцепился в его пояс, другой схватился за колючие ветви кустарника, не чувствуя боли, дернул его милость на себя, как застрявший в грядке гигантский овощ. Еще краткий миг и кругом раскатился глухой рокот, листва на деревьях испуганно задрожала, земля вздрогнула и стала уходить из-под ног. Мона Челия вскрикнула и свалилась, Везарио подхватил ее под руки, воспрепятствовав прекрасной синьоре съехать в образовавшуюся воронку. Ловчие и слуги бросились вниз и пытались голыми руками откопать своего хозяина синьора ди Медичи и живописца, основательно засыпанных землей, но по счастью уцелевших.

* * *

Леонардо встряхнул головой, чтобы унять звон в ушах, и несколько раз сплюнул набившуюся в рот землю, вряд ли он мог внятно объяснить, что именно его насторожило: странный запах или тот факт, что влажные древесные корни не способны заняться так быстро, или просто липкое предчувствие, которому нет названия.

Вместо объяснения он заметил:

— Скажи, Везарио, в котором часу монашки отца Бартоломео раздают утреннюю милостыню?

— Святые угодники! Нас всех едва не разорвало в куски, а ты волнуешься за нищих. Тебе часом не придавило голову? Эка срочность — раздать благодарственную милостыню?

— Лис, сам подумай — что еще натворил этот человек? — Он незаметно, но чувствительно пихнул фармацевта локтем, чтобы освежить его память. Юная голова синьора Урбино, болтающаяся на переломанной шее, явилась мысленному взору Везарио и не хотела исчезать, пока он не зажмурился. — Если он с такой поспешность изъял тело, а вместо него устроил ловушку, значит он всерьез обеспокоен происшествием на Старом мосту. Кем бы ни оказался этот человек, надо ждать у трапезной монастыря Святой Марии… Ваша милость, надо сильно поспешить, если вы хотите изловить того демона.

Джулиано был благоуспешно извлечен из ямы и теперь пытался привести в порядок одежду и хмыкнул:

— Что нам делать у монастыря? В таком виде только побираться…

— Почти так. Ваша милость, помнится, отыскал и второго карлу? Хромоножку, что служит поводырем у слепых?

— Точно! Я напрасно ломал голову, как этот негодяй прознал, где схоронили карлика, а теперь знаю. Милосердие моны Челии открывает кухонные двери нищим и побирушкам во всякий час, кто-то из этой братии либо подслушал нас, либо видел похороны собственными глазами и разболтал своим сотоварищам. Если следует торопиться — отправимся к монастырю, синьоры! Если Леонардо прав, эта подземная дорога приведет нас прямиком туда. Клянусь образом Святой Девы, я буду страдать от бессонницы и скверного аппетита, пока не отдам этого демона в руки палача и полюбуюсь, как петля обвивает его шею, а ноги дергаются в воздухе…

Джулиано все еще оставался слишком молодым человеком, чтобы испытывать доподлинный ужас перед лицом смерти, поэтому рвался продолжить осмотр подземелья. Везарио принялся отговаривать его — кто знает, какие еще ловушки таит черная дыра? Требуется заручиться помощью опытного военного, чтобы обследовать земляную нору, которую вырыл этот дьявольский крот.

Отвлекать капитана городской стражи по всякой ерунде нет резона. Поэтому Лис предлагает обратиться к одному знакомому, кондотьеру по крестильному имени Алесандро. Профессиональному вояке нет разницы, на что тратить свое воинское искусство, но временные финансовые затруднения скверно сказались на жизненных обстоятельствах синьора Алесандро: даже располагая средствами на оплату долгов, он нуждается в ручательстве влиятельного лица, чтобы вернуть себе свободу. Синьор ди Медичи без малейшего колебания согласился стать поручителем кондотьера, если тот разбирается в фитилях и порохе.

Глава 15

В полном одиночестве Леонардо брел пешком сквозь серый городской сумрак. Только ночное светило посылало ему с небес любопытную ухмылку растущего месяца. Напрасно влюбленные избрали луну своей покровительницей — она холодна как вдовьи слезы. Пыль, пепел и лед составляют вещество луны, как утверждают многие ученые мужи. Эта ловкая мошенница прельщает их чужим, отраженным светом — он часто размышлял о феномене отражения, когда во время ночных прогулок подставлял лицо потокам прохладного сребристого света. Луна способствует ясности мыслей и охлаждает горячие головы. Если в начале пути он почти бежал, то миновав несколько кварталов, перешел на движение спокойное и размеренное. Отправиться вместе с младшим Медичи и Везарио в тюрьму он отказался; всего одного часа, проведенного в стенах узилища, оказалось довольно, чтобы привести его чувства в смятение, и только лунное свечение смогло успокоить его.

Леонардо выбрал самый высокий забор, по-мальчишески оглянулся, подобрал полы плаща и, цепляясь крепкими пальцами за выбоины в каменной кладке, забрался наверх, раскинув руки, прошел несколько шагов по парапету и с птичьей грацией скользнул под арку часовни. Здесь он поправил переброшенный через плечо ремень, на котором болтался ящик с оптическим прибором, пошел по узкой винтовой лестнице, пока не добрался до самой верхней площадки. Отсюда открывался прекрасный вид — вся Флоренция лежала перед ним распластавшись, как бесстыдная девка.

Из нескольких тщательно отшлифованных стеклянных линз и свернутого в тубу подходящего диаметра листа меди он соорудил смотровую трубку, позволявшую видеть все, что происходит внизу как на ладони. Ему требовалось прикинуть, кто еще проявляет интерес к монастырской трапезной. Узкий зазор между оградой и стеной был пуст — там недостаточно места для выхода из подземного лабиринта или подкопа. Леонардо сомневался, что осторожный человек рискнет повторно воспользоваться оконцем подвала во дворе монастырской прачечной после переполоха, который учинил ловчий зверь, но не мог исключить существования других тайных лазов. Поэтому договорился с Везарио, что дошлый фармацевт и кондотьер устроят засаду в подвале и не дадут противнику улизнуть.

В узкий проход не протиснуться корпулентным синьорам вроде отца Бартоломео или старого письмоводителя синьора Аверрардо — поведение этих почтенных людей, которые явственно знали больше, чем говорили, основательно смущало Леонардо.

… сами решите, какой он синьор…

Что имел в виду Урбино, когда сказал это?

Что убийца скрывается под монашьей ризой? Леонардо внимательно осмотрел монастырское подворье — хотя Флоренция враждовала с папской курией, здешний настоятель сторонился ересей и сохранял верность Святому престолу, значит он вполне мог дать приют как прибывшему из Рима шпиону, так и простому паломнику-римлянину, не подозревая о его истинной миссии. Но сейчас в обители царило затишье, лишь прохладный ветерок доносил из храма отзвуки молитвенного пения.

Возможно, папа Сикст IV, который слывет человеком, склонным к роскошеству и ценящим мужскую красоту более всего остального, действительно поручает тайные миссии людям эффектным и состоятельным. Значит, убийца может прибыть в портшезе, на коне или даже в карете. Однако улицы и переулки оставались пусты, если не считать их обычных обитателей: отбросы общественной жизни рылись в пищевых отбросах.

Он зевнул, прислонился спиной к каменной кладке и стал ждать.

* * *

Его память услужливо перебирала в памяти картину недавнего посещения тюрьмы. Он вошел в караулку тюремного сторожа, и пол качнулся у него под ногами: маленькая Лиа сидела у стола и возилась с тонким и юрким белоснежным зверьком, подкармливая его корочками хлеба и сыра — он вполне заслужил такое обхождение, рядом с ножкой стола валялась задушенная мышь. Свободной рукой девочка гладила пушистую шубку с такой нежностью, что даже адский пламень в глазах зверька утих, он нежился, перекатываясь по столешнице, пока сторож разглядывал листок с ручательством синьора Джулиано.

— Печать вроде ихняя, дома Медичи, а что здесь писано, кого отпускать по такой бумаге и куда внесли залог — Бог весть. Сейчас пойду разыщу святого отца с тюремной часовни, уж он мне прочтет слово в слово.

— Простите, синьор сторож, а откуда у Лиа такой чудной зверек?

— От арестантки, откуда еще? Но зверь справный, рабочий. Мышей ловит почище иной кошки. Только не жрет их совсем! Чем кормить такого — ума не приложу.

— Неужели синьора, его прежняя хозяйка, не рассказала, как о нем заботиться?

— Нет, синьор. Она вообще ни слова не говорит, сидит пригорюнившись. Воды не пьет, на еду вовсе глядеть не хочет. Хотя какая у нас тут еда? Супруга по доброте принесла ей яблоко и винограду, но все без толку. Миска так и стоит на полу нетронутая. — Сторож понизил голос, — боюсь, заморит себя голодом, дуреха, а мне отвечать. У нас начальство разбираться не станет, турнут со службы и всех дел. Синьора-то важная птица, да и жаль, коли помрет — редкостная красавица. Сразу видно, дама пристойного поведения, а не шалопутная девка.

— Послушайте, синьор сторож, — Леонардо, к большому восторгу девчушки, несколько раз подбросил и поймал яблоко. — Позвольте мне поговорить с вашей узницей? Вдруг я уговорю ее немного поесть?

Сторож хмыкнул:

— Попробуйте, синьор, пока я сбегаю к дьякону. Кто их баб разберет, чего они хотят? Единственно, между вами будет решетка. Идите за мной, я отопру окошко в двери.

* * *

Синьора занимала ту же самую камеру, которую недавно покинул Леонардо. Она сидела среди растрепанной охапки соломы, ее спина оставалась безупречно прямой, а руки были сложены на коленях, ее запястья охватывали проржавевшие полоски железа — кандалы. Они были очень громоздкими, и казалось, в любую минуту готовы соскользнуть с нежных женских ладоней. Лишенная солнечного света, ее красота стала еще более изысканной, живописец не знал краски, чтобы передать такую прозрачную бледность, особенный цвет глаз и легкую, словно забытую на лице улыбку. Заметив его, синьора встрепенулась, откинула со лба вдовье покрывало и разглядывала нежданного визитера.

— Простите дерзость незнакомца, мадонна, рискнувшего нарушить ваш покой. Вы не помните меня, но я тот человек, который разгадал секрет вашего сундучка в доме нотариуса. У меня остались зарисовки, вот — взгляните. — Он прижал тетрадь с рисунками прямо к решетке. Против его ожиданий синьора поднялась с топчана и приблизилась к двери настолько, насколько ей позволяла ржавая цепь, соединявшая наручники с громадным ржавым кольцом, вмонтированным в каменную кладку.

— Значит, это ваши рисунки… — Голос у нее был грудным, очень красивого окраса, даже при том, что она говорила совсем тихо.

Леонардо убрал тетрадку и прижался щекой к стальным прутьям, — синьора подошла достаточно близко, чтобы он смог чувствовать ее дыхание на своей щеке. — Синьора, мне неизвестно ваше имя, но поверьте мне, я хочу вам добра, — прошептал он.

— Какой прок в имени? Оно пустой звук. Но если желаете, зовите меня Луиса.

— Мона Луиса, вы можете избегнуть пыток и суда! — снова зашептал он. Запах меда и луговых трав, исходивший от ее кожи, наполнил все кругом, его мысли закружились в безумном хороводе, как бывает весенним утром.

— Прошу вас, заклинаю, прислушайтесь к моим словам. Вы можете избегнуть пытки и суда. Я знаю, вы не убийца, вы должны вернуть себе свободу, сбежать отсюда!

Уголки губ моны Луисы чуть дрогнули, стали подобны слабой улыбке.

— Невинным не страшна ни пытка, не суд. Мне нечего опасаться, синьор живописец, — гордо ответила она. — Я не убивала этого юношу, напротив — он пытался присвоить себе артефакт, которым по праву гордится наш род, на том лишь основании, что наши семьи состояли в родстве много столетий назад. Я нашла его уже мертвым, но предмет моих поисков уцелел. Он был надежно скрыт в старинном ларце. Сейчас моя жизнь подвергается опасности, укрыть от которой могут только тюремные казематы с толстыми стенами. Мне придется оставаться здесь до самого полнолуния, когда свершится предначертанное и луна напоит меня чудесным светом. До полнолунии я не могу оставить город. Не беспокойтесь, синьор Да Винчи, я сумею о себе позаботиться!

— Вам известно мое имя? — От неожиданности Леонардо сделал шаг прочь от двери.

Улыбка синьоры сделалась уверенной и исполнилась тайны:

— Ваши рисунки говорят о вас больше, чем ваши уста. У вас особенная манера делать штриховку, а ваши линии живые и точные. Никто во Флоренции еще не рисует так, как вы. Никто в целом мире!

— Послушайте, прошу вас, — щеки Леонардо раскраснелись от ее слов, а сердце билось настолько громко, что эхо разлеталось по всем коридорам. — Нам отпущено мало времени! Вы можете сбежать из этой камеры.

— Для чего мне возвращаться в мир, погрязший во лжи и пороке?

— Неважно. Вам нужно просто нажать на него.

— Нажать куда?

— На рычаг. — Он оглянулся, чтобы увериться: сторож еще не вернулся, а девочка слишком занята со своим питомцем, и ей нет до окружающих никакого дела. — Пошарьте по стене вон в том темном углу, ваши кандалы позволят вам это, и отыщите изображение паука. Смело надавите на него — под вашими ногами откроется подземный ход, он приведет вас к реке, за городскую стену или куда пожелаете. Только ничего не бойтесь! Идите смело. Хотя… Вам будет тяжело и опасно бродить в подземельях совсем одной, приду за вами. Давайте условимся в какой день и час…

— Леонардо…

Она поднесла руку к самом оконцу и погладила его по щеке. Леонардо хотел было поцеловать ее пальцы, но губы наткнулись на холодную решетку. Во рту разлился привкус металла, подобный вкусу крови.

— Как удивительно… Выходит, вы из тех людей, кому древние тайны открываются сами и манят за собой. Между такими людьми существует родство, даже если они не знают собственных предков.

— Вы говорите о моей матери, мадонна? — Тревога опустилась на его плечи, как черная птица. Он никогда не видел собственной матери и мало что знал о ней, но стоило ему появиться у колодца в Винчи, как кумушки бросали ему «ведьмино отродье» и торопливо уводили собственных отпрысков.

— Нет, друг мой, синьора покачала головой, и ее очи наполнились неизбывной грустью, словно она прожила в этом мире тысячу лет, а потом еще сотню. — Наше родство не по крови, такое родство дается свыше, оно приходит с лунным светом и несет сокровенное знание. Оно наделяет нас властью знать и хранить тайну. В сокровенном знании есть великая сила. С древних пор люди луны берегут знание от дурных рук и заботятся о ближних, способных постигнуть тайну. Ибо без помощи мудрых такие люди подобны путникам, бредущим во мраке. Придет час, и вы вступите в круг знания, а затем в круг мудрости… — Их пальцы соприкоснулись через просветы решетки, обменявшись живым теплом. — Теперь ступайте, ваше время еще впереди…

Топот тяжелых сапог сторожа был слышен еще с винтовой лестницы, Леонардо повернул голову, чтобы посмотреть, где он, а потом опять припал к решетке, зашептал:

— Я приду за вами нынешней ночью! Мы не должны расставаться… так.

Она приподняла покрывало и улыбнулась ему на прощанье.

Синьор Да Винчи улыбнулся в ответ и поспешил навстречу добросердечному сторожу. Он шел слишком быстро и не мог сказать с уверенностью — слышал он в самом деле или ему только пригрезилось:

— Не ищите меня, Леонардо!

* * *

Розовая рассветная дымка заставила Леонардо оживиться. Он скинул плащ, поежился, с большой осторожностью вложил в пазы стеклянную пластину с рисунком и настроил линзы и зеркала таким образом, что на стене у забора проступила картинка.

Рисунок был всего один: бледный юноша в темном колете и толстой, сверкающей цепи на шее. Свечной огарок, который живописец затеплил внутри волшебного фонаря, был совсем крошечным. Синьор Да Винчи рассчитывал, что изображение исчезнет невдолге после того, как он спустится на землю и продемонстрирует главную приманку для убийцы — толстую золотую цепь, одолженную синьором Джулиано, и чрезвычайно похожую на украшение, посредством которого лишили жизни Урбино.

Жаль, что у него не имелось крыльев, чтобы слететь с колокольни мгновенно!

Пара монахов чинно пересекала двор, они переглянулись и остановились, уставившись на странное явление. Нищие закопошились и стали сползаться к монастырской ограде, не дожидаясь утренней подачки. Они тыкали культями, костылями и скрюченными пальцами в стену и гомонили.

Лица попрошаек, блеклые, почерневшие от скопившейся в морщинах грязи, были совершенно обыденны и сливались в безликую вереницу. Нашлось всего одно, заслужившее внимания живописца: лицо уродливого слепца. Один его глаз был плотно закрыт, сморщенные веки подрагивали, из-под них стекали слезы. Другой глаз был чудовищно изувечен — глазное яблоко увеличилось и буквально вываливалось из глазницы. Роговица поблекла, обрела сходство с вареным яйцом и проросла красными кровяными прожилками. Глаз влажно поблескивал, лишенный век, которые целиком превратились в красные, гноящиеся ошметки кожи. Никогда прежде Леонардо не приходилась наблюдать такого странного заболевания органа зрения — впрочем, юдоль телесных страданий бездонна, и слепота была не единственным несчастьем этого убогого — его кожу повсеместно покрывали свежие шрамы, струпья и мокнущие высыпи. Даже собратья по ремеслу сторонились его, опасаясь подхватить заразу.

Хотя лохмотья нищего были истрепаны и провоняли самым отвратительным образом, Леонардо отметил, что бедолага вынужден жить подаянием с недавнего времени: его кожа между изъязвлениями еще не успела потемнеть от солнца и окончательно огрубеть. Под ногтями образовалась черная каемка грязи, свойственная людям простого звания, но сами ногтевые пластины были тонкими и блестящими, как у модника, регулярно полирующего свои ногти. Через плечо нищего была переброшена холщевая сума, а трость ему заменяла тяжелая дубина, которой он время от времени отгонял колченогого малютку в дрянной одежонке, канючившего рядом с ним.

Изображение на стене монастырской прачечной окончательно поблекло и исчезло, когда у монастырской коновязи спешился синьор ди Медичи и бросил горстку медяков побирушкам. Леонардо уже успел добраться до узкого прохода, поковырял носком туфли в мусоре у стены, склонился к самой земле и вскрикнул:

— Ого! Кто-то обронил здесь золотую цепь. Смотрите! — Он зажал цепочку в кулак и поднял руку так, чтобы она была хорошо видна всем желающим, но дотянуться до нее было сложно. Нищие оживились, некоторые из них устремились к молодому счастливчику, а не к воротам, у которых готовили раздачу утренних хлебов. Возникли неизбежные крик и толкотня. Отец Бартоломео, всегда лично надзиравший за благим деянием, цыкнул на попрошаек и поманил к себе Леонардо:

— Синьор Да Винчи, вы можете доверить этот предмет попечению брата-кастеляна на случай, если объявится хозяин…

— Нет, святой отец, — Джулиано почтительно склонился перед святым отцом и облобызал протянутое настоятелем кольцо. — Лучше мне взять этот предмет, я вроде знаком с его владельцем синьором Палландини, по имени Урбино. Верну ему при случае…

Опуская цепочку в ладонь его милости, Леонардо шепнул:

— Надобно присмотреться к тому нищеброду… — он неприметно указал на человека с побелевшим глазом и золотушной кожей.

— Зачем? Ведь он слепой.

— Слепой? Слепой не стал бы заглядывать в котомку.

— Святая Дева! Точно! Он прикидывается! Надо изловить его и отдать под порку, чтоб неповадно было морочить голову добросердечным флорентинцам.

— Погодите, ваша милость, — сперва проследим за ним.

— Но как? Ваш дружок Везарио запропал черт-те где, моя прислуга — тоже.

— Значит, нам придется сделать это самим…

Нищий не стал толкаться из-за еды, а поплелся вдоль узкой улочки в направлении реки, колченогий карлик некоторое время рысил рядом с ним. Но чем дальше они удалялись от чужих глаз, тем быстрее шел слепой, изувеченные ножки карлика не поспевали за ним. Малютка споткнулся и свалился рядом с очередной мусорной кучей, посылая в спину слепца ругань и проклятья, а мнимый слепой нырнул в подворотню и исчез, как будто его и вовсе не было.

Молодые люди перестали прятаться по дверным проемам и аркам, быстро нагнали уродца. Синьор ди Медичи сунул руку в кошель и показал ему золотой кругляш:

— Что, хочется покушать вдоволь? — Он высоко поднял руку, принуждая несчастного несколько раз высоко подпрыгнуть. — Но-но! Получишь флорин, если расскажешь, где найти твоего слепого приятеля. Только не вздумай меня морочить, мерзавец! Я с тебя шкуру спущу, а останки сгною в тюрьме! Ясно?

В подтверждение серьезности этого намерения Леонардо ухватил карлу за ворот и тряхнул так, что его жалкая одежонка разорвалась.

— Приятель? — жалобно захныкал человечек. — Какой он мне приятель, благородные господа? Глава всех городских попрошаек, по прозванию Борода, приставил меня к нему поводырем. Хотя у нас нет гильдии, как у суконщиков или ткачей, но все равно мы — попрошайки — не такой сброд, чтобы жить совсем без правил, у нас всякому слепому полагается поводырь. Только этот негодный тип плевать хотел на любые обычаи, знай дубасил меня палкой. Я от него даже медного грошика не видел!

— Первый раз вижу, чтобы скопидом подался в нищие, — расхохотался Джулиано. — Отвечай, куда мог податься этот негодящий побирушка?

Карлик оглянулся, словно опасался, что собственная тень подслушает его слова.

— Жить среди нас он не пожелал, но я выследил, где он обретается. Знаете, среди попрошаек не заведено воровать, но я видел у него дорогие вещички и решил прознать — так, на всякий случай. Сразу за старой запрудой есть заброшенные голубятни, там его логово. Если нанять лодку, можно добраться до места за четверть часа.

— Уверен, что мы обгоним твоего обидчика?

— Как пить дать, благородные господа! Всяко быстрее добраться лодкой… Он всегда таскается по подвалам, говорит, его язвы начинают кровоточить от солнечных лучей.

Молодые люди, не сговариваясь, схватили карлика под руки и потащили к реке.

— Странное дело, — заметил Леонардо, — такие симптомы имеет сыпь от некоторых разновидностей Euphorbiaceae, проще говоря, молочая. Девицы специально натираются его соком, когда желают отвадить поклонников уродством.

— Похоже, наш увечный подделка, — Джулиано подтянул карлика поближе, ухватив за рукав. — Ты давай, дуй к капитану городской стражи и расскажи ему, где эта клятая голубятня, пусть отрядит людей к нам на подмогу. Поторопимся!

Он запрыгнул в лодку, которую только что отвязал Леонардо. Живописец не стал терять времени, торгуясь с лодочниками, а просто спихнул ближайшего в воду, схватился за весло и отчалил от берега.

— Разве капитан станет меня слушать? — смутился карлик.

Джулиано махнул ему рукой и крикнул:

— Просто скажи, что тебя прислал сам синьор Ди Медичи!

Глава 16

Голубятня оказалась старым, покосившимся сарайчиком, одиноко торчавшим среди высоченных прибрежных камышей. Ее давно забросили, но голуби, однажды облюбовавшие это место, не спешили оставить его и даже сейчас кружили над башенкой. Молодые люди вытащили лодку на сушу, но не стали приближаться слишком близко, опасаясь растревожить пугливых птиц. Они выбрали место, среди сухостоя и устроились в стороне, мысленно кляня мошкару и комаров, хотя и они тоже создания Господа.

Для человека, нуждающегося в убежище, место было весьма подходящим — взвившиеся рои мошкары указали им, что некто приближается к постройке. Когда попрошайка подошел ближе, стало очевидно, как сильно он изменился: распрямил согбенную спину и плечи, открыл прищуренный глаз, хотя белое бельмо еще продолжало маячить на его лице. Быстро и уверенно он нырнул в голубятню, птицы с крыши брызгами разлетелись в разные стороны.

— Пора!

Синьор ди Медичи положил руку на рукоять меча и резко поднялся. Он не видел смысла дожидаться подкрепления, поскольку был уверен — два здоровых и крепких мужчины, на чьей стороне внезапность, с легкостью скрутят одного-единственного калеку, даже если он слеп только на один глаз.

Удерживать его милость — бессмысленное дело, хотя Леонардо не разделял подобного оптимизма, сознавая, что имеет дело с человеком, искушенным в ремесле шпиона и убийцы. Поэтому он переложил огниво ближе, чтобы поджечь камыши, если дело обернется худо, и бросился к голубятне следом за его милостью.

Дверь слетела с петель и с грохотом свалилась от удара ноги Джулиано, а живописец, прикинув, где находится нищий, выскочил из-за его спины и сразу нанес удар кулаком в скулу нищего. Человек менее крепкий свалился бы без чувств, но у нищего всего лишь вывалилась белая пластина, изображавшая бельмо. Любопытство ученого взяло в Леонардо верх над осторожностью, он потянулся за белым, напоминавшим скорлупку лепестком, который свалился на деревянный столик, сплошь залитый черными пятнами. Это был кусочек полупрозрачного стекла, которому мастерски придали выпуклую форму, достаточную, чтобы вставлять его в глазницу. В сочетании с гримом эффект получался жутковатым, но обладатель этого искусственного увечья не утрачивал способности видеть полностью. Леонардо отправил любопытный предмет в свой кошель — но нескольких мгновений, которые он истратил на свои изыскания, оказалось достаточно, чтобы противник выхватил из-под соломенной подстилки меч и дал отпор Джулиано.

Логика битвы требовала от противников выскочить на улицу, но противник не спешил сделать этого, наоборот, он прижимался к сетке, отделявшей часть и без того крошечного помещения. За сеткой испуганно курлыкали и били крыльями птицы — кинжал просвистел рядом с щекой Леонардо, оставив длинную царапину — ему следовало быть осторожнее и прийти на выручку его милости, острие меча которого запуталось в сетке. Фехтовал бывший нищий отменно, сталь звенела и распыляла искры, пока ему не удалось оттеснить обоих незваных гостей в дальний угол, где стояли корзины с какими-то травами, среди которых Леонардо опознал листву молочая.

Удерживая их на расстоянии, противник быстро распахнул веревочную дверцу, издал пугающий крик и размахивал руками, выгоняя птиц на волю. Свободной рукой он выхватил из-под лохмотьев арбалет и направил на его милость, но Леонардо ухитрился перебросить меч в левую руку и, сделав удачный выпал, буквально нанизал арбалет на меч, выдернул его из рук неизвестного синьора. Он выскочил со своим трофеем из тесного сарайчика — догадался, что нищий выпустил на волю ученого голубя, который доставит кому-то тайное послание.

Сейчас ему предстоял нелегкий выбор, которую из птиц подстрелить?

Над его головой вилась целая стая, но только она была похожа на скворца более, чем на голубя, в нее он отправил единственную стрелу, вложив в этот выстрел все свое знание о птичьих полетах. Наука, посредством которой он долгие годы изучал особенности размаха крыльев и траектории парения птиц в небе, не пропала даром. Стрела пронзила голубя, и Леонардо, раздвигая перед собой камыши, помчался за добычей, как ловчий пес. Схватил трепещущее тело птички, отправил его за пазуху — ладони сразу же окрасились черным, да — ему и раньше приходилось слышать, как ловкачи выкрашивают почтовых голубей сажей, чтобы уберечь от участи быть перехваченными, значит, пятна краски испачкали столешницу.

Он повернулся, чтобы броситься на подмогу Джулиано — противники выскочили из тесной как мышеловка голубятни. Победа мало волновала лженищего, хотя он выглядел недурным фехтовальщиком, он все еще надеялся сбежать, прячась в высоких камышах. Леонардо определил направление ветра и щелкнул огнивом — сухая трава занялась высоким чистым пламенем. Все кругом превратилось в адское пекло. Противник вскрикнул от неожиданности — Леонардо бросился вперед и изловчился ударить его носком ноги в коленную чашечку, тот согнулся от боли. Улучив подходящий момент, Джулиано проткнул его плечо.

— Молю, осторожнее, Ваша милость! Он не заслуживает легкой смерти!

Вдвоем они смогли обезоружить, свалить и, как извивающийся тюк, поволокли к лодке — огонь разрастался и уже наступал им на пятки, а по водам реки им навстречу двигалась целая процессия — лодки со стражниками капитана Дель Сарто.

* * *

Пленника швырнули на дно баркаса городской стражи, но даже связанный он имел достаточно сил, чтобы плюнуть его милости прямо на ботинок.

— Видали, что за тип?

Баркас отвалил от берега, где продолжала набирать силу огненная стихия. Перепуганные птицы вились над вспыхнувшей голубятней, сухое дерево занялось удивительно быстро, а потом громыхнул такой взрыв, что обугленные куски досок и обгорелые трупики птиц посыпались на прикрывающих головы людей.

— Вот так рвануло! — ухмыльнулся капитан. — Небось, ты, парень, держал в этой развалюхе полмешка пороху? Спер в гарнизоне или прикупил у доблестных кондотьеров?

Он с силой пнул связанного ногой, тот ответил глухим стоном.

— Ну, ничего. Скоро во всем сознаешься…

Когда они добрались до середины реки, гул и шум от взрыва улегся. Леонардо отряхнул с волос хлопья гари и пепла и вытащил из-за пазухи мертвую птицу, внимательно осмотрел и снял с ее лапки легкое колечко, изготовленное из сердцевины очищенного лебединого пера. Эта конструкция надежно прижимала к птичьей лапке кусочек тончайшего шелка, по которому извивались линия и несколько греческих литер, и показал капитану Дель Сарто.

— Забавная штука, жаль только ничего не разобрать, и один Господь ведает, кто это сделал. Слишком хитро для обычного вора и убивца, который обрядился нищим.

— Я не вор! — отчаянно выкрикнул пленник. Он нашел в себе силы, чтобы попытаться сесть и продолжить говорить с большим достоинством. — Прошу вас, синьор капитан, отправьте гонца в Рим, с известием, что вами был задержан брат Альбано, монах ордена св. Франциска, доверенный помощник кардинала Риарио, младший сын графа Аннунцо ди Винколли, в подтверждение чего он может представить кольцо с гербовой печатью кардинала…

Капитан вытряхнул содержимое нищенской сумы на свой плащ, бросил взгляд на кольцо, затем подцепил огрубевшими пальцами толстую позолоченную цепочку, которую носил Урбино:

— Твое имущество, говоришь? А по-моему, все это барахлишко краденое, включая гербовый перстень. Еще бы назвался германским императором или самим Папой. Где мне набрать столько дармоедов, чтобы приставлять к каждому нищему персонального скорохода и отрядить бегать в Рим туда-сюда-обратно? Или думаешь, здесь сплошь дурачье, которое не отличает знатного синьора от черни?

— Погодите, капитан.

Леонардо потянул к себе нищенскую суму, вид она имела самый жалкий — как и надлежит засаленной дерюге, но его чуткие уши, различавшие тончайшие музыкальные тоны, уловили скрип и легкий шорох. Он вывернул суму и без всякого почтения разорвал подкладку — за ней скрывался тайный карман из тонко выделанной кожи, в котором обнаружилась целая пачка писем. Некоторые из них были адресованы фра Альбано, другие не имели к нему отношения, хотя исходили от важных господ, но главное, среди них обнаружилось послание, адресованное Великолепному правителю города Флоренции, вручить исключительно в собственные руки; а отправлено оно было синьором Пикколомини! Да Винчи не мог сдержать радости:

— Взгляните-ка сюда, синьор Дель Сарто! Скорее посмотрите! Перед нами то самое письмо, из-за которого отравили и лишили языка красавчика Винцентино из достойного семейства Пикколомини! Две печати из сургуча с киноварью, обе взломаны.

— Выходит, он читать умеет? Почитывает чужие письмишки?

Капитан снова ощутимо пихнул пленника, но Джулиано вступился за него.

— Погодите, капитан. Флоренция — вольная республика, здесь живут по закону. Этот синьор, как любой другой, имеет право нанять адвоката и назвать в суде почтенных граждан, которые подтвердят его личность, и привести свидетельства в свою защиту…

— Вот это правильно, ваша милость. Пусть судейские с ним возятся, городской страже своих дел по горло!

На пристани задержанного дожидалась тюремная карета, толпа любопытных горожан и синьор Везарио в компании освобожденного кондотьера.

— Чтоб тебе пусто было, Лис, мы с Леонардо утомились тебя ждать да высматривать!

Хлопнул его по плечу Джулиано.

— Замешкались, прошу прощения. Пока синьор Алесандро проверил подпол в покоях моны Челии и выволок оттуда еще один снаряженный заряд, стражники перекрыли половину городских улиц, суетились, вроде им куры зад расклевали. Слышал, из тюрьмы сбежал какой-то важный арестант…

Мадонна. Леонардо ни секунды не сомневался, что беглянкой была именно она — прекрасная синьора Мария воспользовалась его советом, и растворилась в подземном мраке. Эта мысль заставила его сердце биться, набирая скорость. Оно едва не ухнуло в непроглядный мрак и пустоту.

— Что? — переспросил он.

— Охранники шептались, вроде сбежала чахлая дамочка, которую держали в отдельной камере, — уточнил кондотьер со своей обычной простотой.

— Ее возвратили?

— Возвратили? — Синьор Алесандро коротко хохотнул. — Вот что я тебе скажу, Лео, люди сбегают из тюрьмы не затем, чтоб их ловили. Они ищут свободы!

* * *

Странное смятение объяло Леонардо при этих словах — он оставил компанию приятелей пить и веселиться, празднуя успех, и долго бродил по улицам без цели и смысла. Он готов был обшарить все потаенные уголки города, все рыночные площади и подземелья, даже взлететь под небеса, ради одного ее взгляда! Но понимал, что не должен этого делать, что напрасно молит покровителя всех живописцев, святого Луку, о новой встрече, он больше никогда не увидит ее.

Он опустился на ступени какого-то дома и сидел некоторое время, не в силах даже размышлять. Потом вытащил лоскуток шелка, добытый с птичьей лапки, стал разглядывать его, вертеть так и эдак, даже посмотрел на просвет. Леонардо с легкостью распутывал всяческие головоломки, созданные чужим разумом, но не мог уяснить — зачем судьба свела его с этой женщиной? Если бы жизнь человека была цепочкой из взаимосвязанных причин и следствий, это было бы на диво просто и приятно. Но разум людской слишком беден, дабы узреть господень промысел.

Зато узреть план города в невнятных линиях на кусочке шелка Леонардо оказалось вполне под силу. Конечно, это не была подробная карта, пригодная для путешественника, но какое-то сходство с абрисом города имелось — число точек на линии совпадало с числом башен. Значит, должен быть смысл и у греческих литер.

Он поднялся и побрел к городской стене. Башни обороняют орудия и люди, знать их число с точностью весьма полезно для тех, кто собирается осаждать город. Увы, даже с учетом наемников городской гарнизон был слаб, а орудия малочисленны. Конечно, не столь малочисленны, чтобы пересчитать их по пальцам одной руки, но порядковых номеров букв греческого алфавита вполне хватило бы!

Вот в чем смысл этой тайной эпистолы! Синьор-из-Рима подслушал в подвалах какие-то подробности подготовки города к обороне и спешил отправить их своим покровителям с почтовым голубем. Леонардо взвился, как ужаленный, принялся искать носильщиков, чтобы без промедления двинуться в палаццо ди Медичи. Но район города, в который он забрел, выглядел пустынными и недружелюбными, а усталость накатывала чугунной тяжестью.

Быстро стемнело.

Кубок ночи опрокинулся на Флоренцию, луна над его головой сделалась круглее, словно отяжелела от слез и печалей — Леонардо несколько минут любовался ее дивным светом, пока не сообразил, что забрел к тому самому дровяному складу, через подвал которого бежал из тюрьмы.

Оконце манило его к себе, а безумный свет луны подталкивал в спину. Повинуясь безотчетному порыву, он спрыгнул вниз и ощупью двинулся вперед. Подземелье больше не казалось ему враждебным, а память подсказывала, где следует пригнуться или свернуть. В подземных лабиринтах что-то неуловимо изменилось: воздух стал свежее и чище, в нем чудился легкий запах благовоний.

Наконец он добрался до зеркального зала — мягкий бархат мрака заключил его в свои объятья и, казалось, направлял его шаги, а его зрение изменилось и обрело иное качество. Темнота больше не казалась ему кромешной, он различал силуэты предметов, арки, переходы и стены. Хотя зеркала из черного шлифованного камня исчезли, Леонардо легко добрался до возвышения, которое можно было считать алтарем этого тайного подземного храма, и вознамерился опустить ладони на гладкую каменную плиту, но его пальцы погрузились в какое-то углубление, в котором что-то лежало.

Сундучок из резного камня!

Он прижал сундучок к груди, как полноправный владелец, и с этим сокровищем двинулся было обратно — но заметил манящие блики лунного света. Из подземелья открылся еще один выход. Широкий, но низкий коридор вывел его прямо на берег реки. Осыпавшаяся кирпичная арка пряталась за кустами ракитника, он выбрался наружу и нетерпеливыми пальцами нащупал выступы потайного замка, нажал на них. Крышка с щелчком откинулась — внутри лежал свернутый в тубу пергамент. Леонардо медленно развернул его и с наслаждением вдохнул знакомый запах канифоли и разобрал латинские буквы — заголовок, писанный крупным, поставленным почерком переписчика:

«ТЕАТР АВТОМАТОВ.

Избранные главы, переведены из греческого сочинения Герона Александрийского [35] .»

Неизвестные тайны греческого философа, великого механика и оптика, которого он почитал среди своих кумиров, создателя «Механики» и «Пневматики», лежали перед ним, готовые открыться. Леонардо знал, что благодарить за этот бесценный дар ему следует таинственную мону Луису, о которой ему было известно так мало. Его пальцы скользили по шершавым страницам пергамента, словно по коже любовницы, задерживаясь на схемах сочленений шестеренок и изображениях механизма смены декораций, рычагов и паровых машин. Особое мистическое покалывание вернулось в кончики его пальцев предвестием возможного чуда.

* * *

Дивные картины заводного театра одна за другой сменялись перед его глазами:

Механическая музыка звенела колокольчиками, сменялась стуком молоточков и звоном пил: механические человечки строили корабли и выходили в бурное море — волны шелка вздымались и падали под грохот механической музыки. Искры сыпались из-за театрального задника, корабли устремлялись к черным сумрачным скалам, расписанным кистью художника, так что казались огромными и по-настоящему страшными. Они неминуемо разбивались о камни, рассыпались на тысячи пылающих осколков, карающая фигура древней богини являлась в небесах, ее механические очи метали молнии, а уста взывали о мщении. Но завод чудесного театра заканчивался, утихала механическая буря, и только серебристый кружок луны продолжал сверкать в черном лаковом небе.

* * *

Он огорчился, что не имеет при себе источника света, превосходящего по силе слабое рассветное свечение горизонта, чтобы без промедления приступить к изучению трактата, поднялся и огляделся в поисках такового.

— Синьор! Чем вы там занимаетесь? — крикнули ему с мостовой.

Даже утренний туман расступался перед дозорными из городской стражи.

— Я синьор Да Винчи, — представился Леонардо, прикрыв сундучок со своим сокровищем полой плаща. Но держать под спудом другой документ — шелковый лоскуток с зашифрованной схемой укреплений — он просто не имел права. — Прошу доставить меня к капитану городской стражи, для него есть спешное известие.

Глава 17

Прошло уже несколько дней, как Леонардо заперся в своей мастерской. Человека, склонного к перепадам настроения, указывающим на разлитие желчи, негоже оставлять в одиночестве надолго, рассудил Везарио и уговорил сержанта Алесандро на несколько дней разделить мастерскую с живописцем. Кондотьер сразу же согласился — его устраивало любое жилье с божеской оплатой. Синьор Везарио заглядывал к ним считай каждый день и всякий раз задавал один и тот же вопрос:

— Ну как?

Португалец понимал, что речь о синьоре Да Винчи и пожимал плечами:

— Как? Книжку почитает, потом рисует или мастерит что-то. Раз пять гонял Николетто к жестянщику и еще пару раз — в кузню. Лучше бы этот мальчишка почаще бегал за жратвой! Давеча взялся меня рисовать. Наказал сперва взять меч и с ним упражняться, потом сунул мне в руки пику и попросил колоть. Ох, и ловкие у него выходят картинки! Сегодня с утра одолжил мой полный доспех и потащил куда-то к реке, — Алесандро понизил голос. — Доспех, дорогая штука, как полагаешь, синьор Лис — не утопится наш приятель Лео в моем доспехе?

— Маловероятно. У него для перемещений под водой уже имеется доспех, собственной конструкции [36]. — Везарио страдальчески закатил глаза и вздохнул. — Ладно, пойдем взглянем, что он там творит, исключительно ради твоего спокойствия.

* * *

С мостовой казалось, что кусты ракитника подступают к самой воде, но зелень всего лишь закрывала обзор на поросший травой пригорок и заброшенную облицованную кирпичом арку, а доспехи сверкали под солнечными бликами как чешуя только что пойманной рыбы. Высокий и широкий в плечах мужчина в полном вооружении присел на большой волун. Он выглядел почти безмятежно, но вдруг схватился за пику, резко подскочил и делал выпад, разя невидимого врага.

— Лео! Синьор Да Винчи! — завопили мужчины и бросились к реке.

— Что стряслось? — Живописец появился из-под арки во вполне бодром расположении духа и направился к ним, а человек в доспехе снова опустился на камень, но сразу вскочил и еще более энергично повторил свою эскападу. Его пика зацепила ветку дерева и отодрала ее. Вояка снова опустился на камень, а потом снова со стальным упорством бросился вперед.

На мостовой появился патруль городской стражи. Сержант, поглядев на странное упражнение человека в стальной броне, строго окликнул его:

— Эй, синьор? Вы что там вытворяете? — Синьор медленно, словно нехотя, повернул к нему голову, его рот медленно открылся и закрылся. — Я вас спрашиваю, синьор!

Старший из дозорных перехватил алебарду и начал спускаться вниз, а чудной синьор сделал новую серию выпадов, которая на этот раз завершилась самой настоящей барабанной дробью, перепугавшей не только пичуг и бабочек, но даже стражников. Кондотьер Алесандро поспешил стражникам на помощь, на ходу выхватывая меч, но замер в нескольких шагах от противника, который опять уселся на камень. Алесандро поглядел на доспех воинственного синьора и даже прищурил глаза, чтобы лучше рассмотреть:

— Разорви мою печенку! Это же мои собственные доспехи!

Стражник знаком подозвал своих спутников:

— Погодите маленько, синьор, сейчас мы скрутим этого дебошира, свезем в каталажку и возвратим ваше имущество.

— О нет! Убедительно прошу вас воздержаться от применения силы, синьоры! — Леонардо внезапно вынырнул из-под кирпичной арки и положил руку на плечо облаченного в доспех воина, который продолжал недвижимо сидеть на камне. — Вы можете испортить замечательный механизм, над которым я трудился целую неделю!

Он громко хлопнул в ладоши: механический человек поднялся и поклонился. Леонардо снял с его головы шлем, обнажив механические блоки из дерева и металла, стянутые веревками с противовесами. Невесть откуда зазвучала танцевальная музыка, и механический рыцарь медленно повернулся вокруг своей оси. Дозорные смеялись и прицыкивали языками от восторга, а кондотьер только мрачно хмыкнул: синьоры напрасно веселятся, такие куклы запросто оставят всех вояк и наемников без работы.

* * *

Известие о необычайном механизме, выстроенном синьором Да Винчи, распространилось по Флоренции со скоростью пожара и неминуемо достигло ушей городского правителя. Его Великолепие, пребывавший последние дни в дурном расположении духа, повелел без промедления доставить к нему и куклу и конструктора.

Механического рыцаря привезли в большом деревянном ящике, похожем на гроб, и установили в самом центре внутреннего дворика. Кажется, все обитатели палаццо, от самого Лоренцо Великолепного до последнего поваренка, сбежались поглазеть на эдакое диво и толкались в дверных проемах, за колоннами, на галереях. Низкорослые привставали на цыпочки, а угодившие в задние ряды — вытягивали шеи.

Синьор Да Винчи приблизился к своему детищу, осторожно повернул скрытый под доспехами рычаг, внутри механического рыцаря заиграла нежная музыка, он медленно и плавно повернулся, отвесил почтенной публике поклон, приветственно поднял руку и замер. Его Великолепие остался очень доволен, велел принеси алебарду и вложить в механические руки, чтобы проверить, каков этот боец.

Леонардо пришлось снова выступить вперед. Он снял с воина кирасу, обнажив сложный механизм, и принялся объяснять, как он действует. Все движения этого воина управляются механизмом, составленным из блоков и противовесов, которые приводят в движение пружины. Пружины можно завести специальным ключом, однако энергии такого сжатия недостаточно для долгой работы механизма. — Повторял Леонардо постулаты, почерпнутые из трактата Герона; ведь он всего лишь вычленил описание одной из театральных кукол и придал ей иные функции, руководствуясь своим собственным знанием механики. — Чтобы механический рыцарь явил фехтовальное мастерство, его требуется расположить у реки или на сильном ветру, дополнив особыми лопастями, которые дадут механизму достаточно энергии для непрерывного движения.

Джулиано согнул палец и постучал по доспеху:

— Жалко, что завода хватает ненадолго. Помнишь, Лоренцо, нам из Толедо прислали механического скворца, который трещал целую четверть часа?

— Братец, ты бы еще свою лошадку-качалку вспомнил. Нашел время!

Конечно, работа еще далека от завершения, — принялся оправдываться Леонардо, механический воин будет совершенствоваться, со временем механизм внутри него станет меньше, а работать будет дольше; движения куклы станут более естественными.

Его Великолепие подошел к рыцарю поближе и долго разглядывал механизм, наконец, улыбнулся — но горькая морщинка между его бровей не разгладилась.

Занятная штуковина!

Он велел младшему брату и синьору Да Винчи следовать за ним и направился в библиотеку, указал на просторную нишу, занятую фарфоровой вазой. Возможно ли установить здесь подобный механизм?

Живописец кивнул — размер ниши подходил идеально. Значит, сегодня же синьор Да Винчи получит один из парадных доспехов его Великолепия, чтобы поместить в него механизм. Для политика очень удобно иметь под рукой предмет, который одинаково впечатляет и друзей, и врагов. Но военная польза от такой штуки сомнительна, даже целая армия из таких болванов много не навоюет!

Синьор Лоренцо опустился в высокое кресло — совет Синьории выделяет некоторые средства на поддержание слухов о тысячах кондотьеров, собранных здесь и готовых биться под знаменем Флорентийской Республики. В любом случае, это много дешевле, чем содержать реальных наемников, которые за день спускают жалованье в тавернах да веселых домах. Регулярный гарнизон города хорошо вооружен, но скромной численности. Они, все трое, знают о перехваченном шпионском сообщении — но сколько всего тайных эпистол было отправлено в Папскую Курию? Сколько попало туда?

Лоренцо ди Медичи замолчал, замер перед витражным стеклом. Ему пришлось принять сложное решение: известить его Святейшество лично о задержанном, который назвал себя помощником кардинала Риарио, и просить прислать во Флоренцию представителя, уполномоченного подтвердить личность этого синьора. Сегодня пришло известие, что по особому распоряжению его Святейшества Сикста IV в город прибудет лично его преосвященство, кардинал-пресвитер Риарио [37].

Этот человек не станет принимать на веру слухи, прибыв во Флоренцию, он сможет убедиться, как обстоят дела в реальности, а глаз у него весьма острый. Почуяв малейшую слабость, граф Рогрио опознает помощника кардинала и увезет его с собой, чтобы завершить дознание в Ватикане. Разумеется, его оправдают. Семейство Пикколомини сочтет себя уязвленным, им неймется отвесить его Святейшеству пощечину, причем чужими руками — моими руками! — Флоренция лишится еще одного союзника…

Его Великолепие замолчал, распахнул оконную створку и подставил лицо струям прохладного воздуха. Ветерок разворошил пыль столетий, осевшую на фолиантах, смахнул с конторки листки с записями, которые разложил Леонардо. Живописец бросился подбирать их, затем протянул всю охапку Лоренцо:

— Ваше Великолепие весьма точно заметил, что людям свойственно верить исключительно тому, что они видят собственными глазами и слышат собственными ушами. Всякий человек заложник собственных органов чувств, в этом все люди одинаковы, и кардинал Риарио ничем не отличается от других. Точная дата прибытия его преосвященства во Флоренцию уже известна?

— Известна. Зачем она тебе, Леонардо?

Живописец поклонился и пропел на манер ярмарочного зазывалы:

— Драгоценные синьоры, хочу испросить вашего позволения и в этот самый день представить оптический театр из механизмов моей собственной конструкции…

* * *

… Его преосвященство не любил Флоренцию. Слишком помпезные здания и слишком высокие цены; дамы, раскрашенные как потаскухи, и синьоры, напыщенные как павлины, на пальцах которых теснится по два десятка перстней — кардинал Риарио невольно поморщился, сам он выбирал одежду неброскую и практичную. Он начинал служение в ордене Св. Франциска, где принято было с презрением относиться к деньгам и прочим земным благам. Деньгам он предпочитал власть и только ради нее был готов несколько дней трястись в седле до погрязшей в греховной роскоши Флоренции. Впрочем, они были почти у цели — до тракта доносилось конское ржание и цокот копыт множества лошадей, его преосвященство привстал на стременах в надежде увидеть город. Но обнаружил только утренний туман в низинах меж холмами, Флоренция лежала в изрядном удалении, прикрытая утренней дымкой.

Однако где-то неподалеку колотили в барабаны, из зарослей на тракт выскочила ватага мальчишек, они размахивали руками, подражая походному строю и хохотали.

Риарио сделал знак свите отстать и поскакал к мальчишкам в компании отца Иова, представлявшего в их небольшой депутации святую инквизицию.

— Эй, ребята! Нет ли здесь другой, короткой дороги в город?

— Не-а, — ответил самый старший — подросток с веснушчатой физиономией.

— Тогда откуда доносится конское ржание? Затевают конскую ярмарку?

Мальчишки хитро переглянулись, отец Иов нехотя вытащил из поясного кошеля несколько монет и бросил в дорожную пыль, младшие с визгом бросились собирать, а подросток подошел поближе и объяснил:

— Так это кондотьеры уходят из города, будут вроде ученья! Представляете?

— Ученья?

— Ага. Мы бежим посмотреть, — шмыгнул носом веснушчатый.

— Хм, нам бы тоже не мешало взглянуть, святой отец. — Несмотря на внушительный сан, Риарио был еще очень молодым человеком, и некоторые мальчишеские радости находили отклик в его сердце, в то время как многоопытный отец Иов усмотрел в порыве его преосвященства дальновидность и политический расчет.

— Верно. Давайте взглянем на тосканское воинство. — Он наклонился к мальчишке. — Откуда, ты говорил, их хорошо видно?

— Я ничего такого не говорил, синьор.

Отцу Иову снова пришлось раскошелиться, и мальчишка махнул рукой в направлении ближайшего пригорка:

— Езжайте направо, синьоры, оттуда распадок как на ладони, вы все увидите.

Святые отцы пришпорили коней, понеслись в сторону нараставшего шума, скоро они уже могли различить звон воинской амуниции и выкрики команд. Где-то за пригорком началась стрельба, а сквозь дымку, курившуюся над речушкой, сверкали многие сотни кирас и шеломов. По команде вверх взлетали алебарды, они сменялись пиками. Бойцы идеально держали строй, где-то друг за другом громыхнул десяток пушек, шеренги перестроились и начали оттачивать новый маневр.

Риарио прикрывал глаза от солнца рукой, на лицо падала широкая тень, но даже она не могла скрыть недовольства, сквозившего в изгибе губ молодого кардинала:

— Нам докладывали, что гарнизон Флоренции мал числом, а кондотьеры, которых нанял этот торгаш Лоренцо, натуральная банда, где не знают дисциплины и муштры.

— Простите мою дерзость, ваше преосвященство, но синьор ди Медичи — не просто торгаш, он банкир. Финансистам не свойственно бросать деньги на ветер, они платят только за первосортный товар. Роскошь тоже оружие в умелых руках, разумеется, друг мой. Наши агенты, доверенные лица святой инквизиции, много раз доносили из Тосканы, что всюду известно — флорентийские наемники многочисленны и хорошо обучены…

— Но его Святейшеству докладывали совершенно другое! Что наемникам задерживают выплаты, и они вот-вот разбегутся!

— Ваше преосвященство, — отец Иов спрятал ладони в рукава доминиканской рясы и многозначительно опустил глаза. Несколько лет он являлся духовником будущего кардинала и в разговоре с глазу на глаз мог себе позволить некоторую долю искренности. — Пьетро! Мне не известно, кто был вашим информатором, но помните, что многие люди стремятся сообщать его Святейшеству исключительно то, что он хочет услышать, независимо от того, что происходит на самом деле. Ему нравится думать, что Флоренция слаба, что еще немного и власть Медичи рухнет сама собой, но мы не можем игнорировать то, что видим собственными глазами. Если Рим решится бросить вызов Тоскане, нас ждет долгая и жестокая война.

— Что же, примем к сведению эту очевидность и не будем мешкать. Проявим уважение к правителю этого города! Нам не следует опаздывать!

Он пустил коня во весь опор, вырвался далеко вперед…

* * *

… клубы пыли заволокли фигуру одинокого всадника. Леонардо еще некоторое время наблюдал за дорогой, прежде чем отложить подзорную трубу, и крикнул своим помощникам, чтобы разбирали конструкцию. Репетиция представления окончена! Везарио и еще десяток наемных рабочих — большей частью подвизавшихся на установке ярмарочных сцен — принялись вынимать из рамок зеркальные пластины: они превратили несколько механических солдат и пяток настоящих кондотьеров в грозное воинство, а туман и свет были их помощниками. Уложив зеркала в деревянные ящики и тщательно переложив соломой, работяги принялись освобождать от веревок шестеренки и противовесы, которые приводила в действие вода, разбирать и укладывать доспехи, затем трубы разного диаметра с хитрыми изогнутыми коленами, способные искажать и усиливать звук. Кондотьер Алесандро с полудюжиной своих вояк собирал оружие и костерил актеришек с их треклятым театром, из-за которых ему пришлось орать на жаре битый час. Солнце ему чуть голову не напекло! Ладно, чего не сделаешь ради денег?

Половина театрального имущества была одолжена или выклянчена Везарио на самых разных условиях, он вился между телегами со скарбом как коршун, поэтому с упаковкой провозились долго, телеги отправляли в город по одной, с большим интервалом, возня закончилась только к ночи. Все так умаялись, что не торопились спрашивать Леонардо, когда и где состоится представление, которое они репетировали с такой тщательностью…

Эпилог

Суд начался, как только часы отбили полдень. Председатель высокого суда Синьории Флоренции поправил на груди цепь с массивным ярлыком, слегка склонил голову, приветствуя высоких гостей — его Великолепие лично почтил судебное заседание, он расположился в отдельной ложе, украшенной знаменами с гербами его гостей — почтенной семьи Пикколомини, представитель которой сидел сложив руки на груди парчового догалине [38], несколько старомодного, но все еще роскошного.

Другим гостем был его преосвященство кардинал Риарио, ему приготовили кресла по правую руку от синьора ди Медичи. Обычно это место занимал младший брат правителя Тосканы, но сегодня Джулиано со смиренным видом занял место на свидетельской скамье, рядом с членом гильдии Св. Луки, живописцем Да Винчи.

Судейский чиновник открыл тяжелую папку и привычно зачитывал обвинение:

* * *

«… Неизвестный синьор, именующий себя «братом Альбано, монахом ордена св. Франциска, доверенным помощником кардинала Риарио, младшим сыном графа Аннунцо ди Винколли», обвиняется в убийстве через отравление синьора Пикколомини, Винцентино Флавия и синьора Палландини, Джованни; убийстве через удушение синьора Палландини, Урбино, убийстве через утопление синьора Пьеро по прозвищу «хромой жонглер». Все преступления были совершены им с целью последующего присвоения имущества указанных лиц, о чем свидетельствуют вещи, ранее принадлежавшие обозначенным покойникам, изъятые во временном жилище обвиняемого, занятом им самовольно.

Изъятые предметы поименованы в приложении один и опознаны свидетелями обвинения — гражданами Флоренции, синьорами Ди Медичи и Да Винчи — как находившиеся в суме для сбора милостыни, принадлежащей обвиняемому.

На дознании обвиняемый упорствовал и виновным себя не признал.

С целью установления личности обвиняемого было учинено дознание, в ходе которого были опрошены указанные обвиняемым в качестве его знакомых лица. Однако брат Ангелико, состоящий в монашеском ордене св. Доминика, не смог с уверенностью опознать в обвиняемом брата Альбано, поскольку виделся с братом Альбано последний раз в школьном классе, когда оба были нежными отроками. Настоятель монастыря св. Марии, отец Бартоломео отказался от опознания, ссылаясь на слабое зренение.

Дабы точно и беспристрастно установить личность обвиняемого, высокий суд пригласил в качестве свидетеля его преосвященство кардинала-прелата Риарио, Пьетро, хорошо знавшего брата Альбано».

* * *

— Приведите свидетеля к присяге, — дежурным голосом потребовал судья.

Молодой кардинал вскочил с кресла, бодро спустился вниз и вонзил в судью разящий взгляд, ответил:

— Меня нет нужды приводить к присяге! Я уже принес свою главную присягу — служить Господу, когда принимал монашеские обеты. Может ли присяга какому-либо земному суду понудить меня быть честнее? Никогда. Поэтому я с полной искренностью заявляю: представленные мне судом рекомендательные письма, изъятые у обвиняемого, написаны мной. Перстень с моей гербовой печатью также принадлежит мне и действительно был передан брату Альбано для исполнения обязанностей моего помощника. Но сам обвиняемый лично мне неизвестен.

— Прошу ваше преосвященство повторить еще раз громко и отчетливо.

— Человек, именующий себя «братом Альбано», мне неизвестен.

Обвиняемый резко вскочил со скамьи, кандалы его обреченно загремели, но стражники принудили его сесть на место.

— Каким же образом к этому человеку попали письма и перстень, принадлежащие вашему преосвященству?

— Доподлинно мне это неизвестно. Полагаю, они были похищены обвиняемым в числе прочего имущества. — Его Великолепие украдкой бросил взгляд на синьора Пикколомини, его бесцветные губы растянулись в самодовольную улыбку.

Дальнейшее разбирательство не заняло и четверти часа, судьи вздохнули с облегчением и, мало заботясь о формальностях, огласили обвинительный вердикт, приговорив грабителя и убийцу к казни через повешенье.

* * *

Человека, назвавшего себя братом Альбано, стражники потащили по коридорам Синьории к наспех сколоченной виселице. Он сильно изменился за эти несколько дней. Следы от вызванной соком молочая высыпи изгладились, уступив место кровоподтекам и синякам от побоев, холщевое рубище не могло скрыть следов пыток на его теле. Во многих местах оно пропиталось кровью, а его правая рука висела подобно плети. Лицо его заострилось, побледнело и приобрело некое особенное благородство. Оно стало подобно лицу мученика на забытой иконе. Леонардо выхватил тетрадку и принялся делать зарисовки, чтобы сохранить это удивительное выражение.

Оказавшись на галерее Синьории, он сделал отчаянное усилие, вырвался из рук стражников, бросился к парапету, склонился вниз и закричал:

— Жители Флоренции! Будьте вы прокляты! Покупаете себе хлеб за морем и солдат за горами? Возомнили, что деньги могут защитить вас от гнева Божия? Нет! Пусть на ваши головы обрушится моровая язва, черные чумные крысы заполонят ваши улицы, а погребальные костры заменят карнавалы. Каждый третий из вас умрет!

Горожане, собравшиеся поглазеть на казнь и пребывавшие в большом оживлении, разом притихли. Хотя в голубых небесах не было ни единого облачка, над площадью зашелестел ледяной ветер, какая-то девица пронзительно вскрикнула и лишилась чувств. Заплакал ребенок, вороны черным вихрем слетались к виселице — рукотворному дереву смерти. Стражники сперва внимали его словам, как завороженные, но нашли в себе силы вырваться из-под черных чар, оторвать обезумевшего убийцу от парапета и потащили по лестнице вниз, но он продолжал биться в их руках, словно припадочный, выкрикивать свои страшные проклятия:

— Ты, Пьетро, мой негодящий брат во Христе! Ты надел рясу нашего братства, но никогда не получишь ключа от Святого престола! Тебе не пережить отца, ты умрешь молодым, в корчах и страшных мучениях. Твой ублюдочный братец Джироламо [39]недолго переживет тебя и будет убит собственными друзьями… — Даже побои стражников не могли заставить его замолчать. Его губы побелели от пены безумия, раны начали кровоточить, и кровь пятнала свежеструганые доски, когда его втаскивали на виселицу. Он продолжал кричать: — Ты, Да Винчи, мнящий себя ученым, все твои изобретения останутся рисунками безумного! Ни одно из них не принесет пользы! Всю жизнь ты будешь неприкаянно бродить по свету, будешь искать ее, только ее — но больше никогда не увидишь этой женщины… — Стражники связали его руки за спиной, набросили на шею петлю, но так и не смогли заткнуть его окровавленного, жестокого рта. — Ты, Джулиано — мерзкая, презренная тварь в змеином гнезде Медичи — тебе не стать правителем этого проклятого города! Никогда. Ты отгулял свой последний карнавал… Тебе не дожить до следующей Пасхи. А вы, Великолепный синьор Лоренцо… — он не сумел договорить.

Капитан Дель Сарто отодвинул палача и одним точным движением привел виселицу в действие. Убийца и отравитель раскачивался на веревке, издавая глухой вой, его тощие ноги обнажились и задергались в смертных судорогах, потом он затих и вытянулся. Так всегда бывает, когда человек превращается в тело, лишенное жизни. Леонардо знал это и стремился запечатлеть на бумаге мгновенье, когда душа отлетает из уст на последний суд, и только голуби способны видеть ее…

На выходе из здания Синьории его Великолепие подозвал своего казначея и наказал ему выплатить вознаграждение, обещанное палачу, синьору Дель Сарто, на что капитан лишь отмахнулся:

— Не стоит вашего беспокойства, синьоры! Я сделал это от чистого сердца.

* * *

Синьор Да Винчи, живописец, член гильдии святого Луки, вернулся в мастерскую и до самой глубокой ночи не выпускал из рук кисти. Он верил, что полотно сохранит для него лицо синьоры Марии, даже если им не суждено свидеться в земной юдоли. Картина сохранит черты прекрасной моны в ликах мадонн и святых. Рано или поздно его дни сочтутся, но она останется такой же свежей и прекрасной, как лунный свет. Когда он исполнит свое предназначение, древнее братство войдет в его жизнь подобно сиянию луны и ему откроется знание, способное изменить мир.

Сияющий, белый диск медленно пересекал ночное небо — светило достигло полнолуния. Леонардо взял сундучок, поставил его на столик у окна и погладил прохладный медальон на крышке. Буквы под пальцами складывались в слова:… путь наш во мраке… беззвучно повторил он. Фраза словно обрывалась! Леонардо вооружился стамеской, осторожно снял медальон и перевернул медную пластинку. Она была заполнена греческим текстом. От краев к центру размер шрифта увеличивался, древняя надпись кричала ему о чем-то важном, как уста пророчицы. Лунный свет озарил каждую букву, чтобы он смог прочитать:

мы путники

и путь наш во мраке

но взойдет луна

и наполнится мир

спасительным светом

только умей ждать!

Примечания

1

Сер — обращение к нотариусу, принятое в Италии в XV–XVI веках.

2

Описывается устройство, подобное колесцовому замку, позднее изобретенному Леонардо да Винчи для усовершенствования стрелкового оружия. Колесцовый замок пришел на замену замку фитильному, срабатывание которого требовало от стрелка использовать открытый огонь и успешно применялся в огнестрельном оружии более двухсот лет.

3

Ливр — разменная серебряная монета, имевшая хождение во Флорентийской республике времен правления Лоренцо Медичи (Великолепного). Согласно записям в книгах этого банкирского дома, за один золотой флорин полного веса давали 5 серебряных ливров и 7 сольдо.

4

Камера-обскура (от лат. obscurus — темный) — прототип фотографического аппарата, представляющий собой затемненное помещение или закрытый ящик с малым отверстием в одной из стенок.

5

Мадонна — обращение к знатной, уважаемой, как правило, замужней даме. Сокращенная форма такого обращения — «монна».

6

Живое серебро — ртуть; красная глина — полулегендарная алхимическая субстанция, упоминаемая во многих гримуарах; сабина — можжевельник донской, использовался в качестве противозачаточного средства и даже имел славу «средства, возвращающего девственность».

7

Уста правды — ящик, устанавливавшийся на городских площадях или в общественных зданиях европейских феодальных государств и городов-республик для сбора сообщений о правонарушениях. Анонимный характер таких сообщений открывал широкие возможности клеветникам.

8

Интердикт — наказание, принятое в католической церкви, выражается во временном запрете всех церковных действий (включая таинства), налагаемом епископом или непосредственно Папой Римским на отдельное лицо или местность и все население местности.

9

Мискаль — мера веса, принятая в Средние века на Ближнем и Среднем Востоке наравне с дирхамом. В магометанской религиозной традиции соотношение веса мискаля и дирхама было закреплено как одно из положений шариата. Эти меры веса были также широко распространены в портовых городах юга Европы. По оценкам современных ученых, вес средневекового мискаля в среднем составлял 4,46 грамма, а дирхама — 3,125 грамма.

10

В период позднего Средневековья и Ренессанса производство кондитерских изделий, за исключением выпечки, зачастую относилось к ведению гильдии аптекарей.

11

Госпиталь Святой Марии — одно из старейших лечебных учреждений во Флоренции, известно с XIII века, было организовано при монастыре, давшем название и госпиталю и площади, на которой он находится. После масштабной реконструкции здание было переименовано в «Новый госпиталь Святой Марии».

12

Кондотьеры — в Италии XIV–XVI века командир военного отряда, нанятый на службу городом-коммуной или княжеством. Зачастую кондотьерами были иностранцы.

13

Фра — принятое в Италии обращение к члену монашеского братства или священнослужителю.

14

«Честная женщина» — категория куртизанок высшего ранга, существовавших на средства одного или нескольких постоянных любовников, в то время как проститутки рангом ниже взимали с клиентов посуточную или почасовую оплату.

15

Граппа — популярный в Италии крепкий алкогольный напиток, продукт перегонки виноградных отжимок. Вкусовые качества граппы зависят от выдержки, сорта винограда, из которого она изготовлена, а также использования ароматических добавок и подсластителей.

16

Nux moschata (лат.) — орех мускатный. Широко использовался не только как приправа, но и как лечебное средство, способное избавить, в числе прочего, от бреда, видений, дурных снов, быстро прогнать сонливость и восстановить силы.

17

Bcchymosis (лат.) — экхимоз — латинский термин, означающий незначительное подкожное кровоизлияние, в просторечии именуемое синяком.

18

Фригия — область на западе Малой Азии, известная во времена античности как центр поклонения богине Кибеле (Черной Матери, близкой по месту в языческом пантеоне фригийцев к египетской Исиде), культ Кибелы зачастую рассматривают как источник, вдохновивший установку статуй Черной Богородицы.

19

Per os (лат.) — через рот.

20

Кастелян — в данном случае управляющий или распорядитель имущества госпиталя.

21

Фармацея — устаревшее название аптечной лавки.

22

Именно такое обобщенное описание идеального тела, характерное для эпохи, приводит Э. Фукс в книге «Иллюстрированная история нравов. Эпоха Ренессанса». М., «Республика», 1993 г.

23

Пикколомини — разветвленный, богатый и влиятельный род из Сиены, составивший состояние на торговле, сохранял влияние с ХШ по XVI век, из семейства Пикколомини вышло значительное число епископов, кардиналов, генерал ордена иезуитов и даже два римских папы.

24

Подеста — во Флоренции XIV–XVI веков глава — городской чиновник, глава судебной власти.

25

Пардус — устаревшее наименование гепарда, со времен античности до Нового времени использовавшегося в качестве ловчего животного во время охоты.

26

Сате1орайаШ (лат.) — дословно — верблюдо-леопард, так со Средних веков вплоть до Нового времени называли жирафа, считавшегося порождением леопарда и верблюда. В 1487 году Лоренцо Медичи удалось заполучить редкое животное для Флоренции в результате сделки с султаном Египта. Следующий живой жираф прибыл в Европу только через три столетия. Однако младший брат и соправитель Лоренцо — Джулиано — не дожил до этого знаменательного события десять лет, в 1478 году он был убит заговорщиками.

27

Непоты — дословно — племянники, как правило, этим словом обозначали ставленников Римских пап, получавших выгодные должности, земли и другие преференции в силу кровного родства или личного расположения действующего Понтифика.

28

Армиллярная сфера — прибор для астрономических и навигационных вычислений.

29

Святой Мина Флорентийский — великомученик из числа первохристиан, был казнен императором Децием. Согласно легенде, дикие звери отказались разорвать Мина, его попытались предать огню, но пламя гасло. Тогда Мина умертвили через отрубление головы. Однако после казни Мина поднял свою голову и с этим предметом в руках отправился умирать в пещеру, где провел в молитвах долгие годы.

30

Фероньерка — дамское головное украшение, охватывающее голову, из обруча, ленты или цепочки, украшенное драгоценными камнями, жемчугом или медальоном, спускавшимся на лоб.

31

Приют Невинных — воспитательный дом для детей-сирот, построенный на пожертвования флорентийской знати. Основные работы по строительству здания приюта проходили с 1419 по 1427 год, затем приют несколько раз достраивался. Располагается на площади Святейшего Благовещения и сейчас продолжает функционировать как воспитательный и благотворительный центр.

32

De Rerum Natura (лат.) — «О природе вещей», римского поэта и философа Тита Лукреция Кара (99 до н. э. — 55 до н. э.), последователя Эпикура, сторонника атомистического материализма. Одна из фундаментальных работ, постулирующих его взгляды — поэма «О природе вещей», экземпляр которой был обнаружен в 1417 году, копии поэмы быстро распространились по всей Европе, один из первых списков поэмы до сих пор хранится во Флоренции.

33

Волшебный фонарь — аппарат, служащий для показа на экране в увеличенном виде изображений, сделанных на стекле.

34

Omnia tempus habent (лат.) — «Всему свое время» — цитата из Экклезиаста.

35

Герон Александрийский — греческий математик и механик.

36

Леонардо Да Винчи создал эскизы кожаного костюма для подводного погружения, снабженного системой трубок для подачи внешнего воздуха. Также им были разработаны перепончатые перчатки для плавания, напоминающие современные ласты, и спасательный круг, доживший до наших дней фактически в неизменном виде.

37

Кардинал-пресвитер — сан в римской католической церкви, по престижности превосходит кардиналов-дьяконов, но уступает кардиналам-епископам.

38

Догалине — парадная верхняя одежда с чрезвычайно широкими, выкроенными полукругом рукавами.

39

Джироламо Риарио делла Ровере (1443–1488) — один из непотов Папы Сикста IV (официально считался племянником Понтифика, однако по слухам был его внебрачным сыном), был женат на побочной дочери герцога Милана. Пал жертвой заговора.

Content

Джулия Бьянки
Демоны да Винчи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Примечания