Эрленд Лу

Переучет

Erlend Loe

VAREOPPTELLING

Copyright © 2013 CAPPELEN DAMM AS

All rights reserved

This translation has been published with the fi nancial support of NORLA

© О. Дробот, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Бытовало мнение, что в семидесятых Нину Фабер обошли главной на всю Скандинавию литературной премией. Тактичная лирика Нины была по-своему хороша, но вечно диссонировала с политической мелодией момента. Пока все вдохновлялись Мао, она писала о дремлике болотном, крыльях стрекозы и превратностях погоды в городах, куда не ступала ее нога. Громкая премия, вкупе с ее денежным наполнением, раз за разом доставалась другим. Ее получали датчане, финны, шведы, неловко сказать, исландцы. Деньги и признание не были бы Нине лишними. Другим, видимо, тоже.

В восьмидесятые у тонкой, ломкой лиричности не было шанса тягаться с формализмом и экспериментом, не говоря уже о втором-третьем-пятом уровнях в мегатексте девяностых.

Начало нового тысячелетия вернуло Нине шанс, но ее вера в себя ослабела, а в ближайшем кругу ее списали с поэтических счетов. Нине не работалось, у нее все подряд не клеилось. Она собачилась с сыном, переругалась с друзьями и в целом была разочарована в жизни, баловавшей ее не больше мачехи.

Нина пустилась во все тяжкие. Старые приятели из Совета по делам литературы выбили ей трехлетнюю творческую стипендию. Нина расплакалась от радости. И пропала с радаров на несколько лет. Поговаривали, что она пьет, вроде пишет, кажется, завела роман в Стамбуле. Внезапно она вернулась, сняла домик с тремя сотками в городском садовом товариществе (она полжизни значилась в листе ожидания) и помирилась с сыном Людвигом. Умерила питейный раж и отпраздновала шестьдесят пять без шума и пыли.

Четырнадцать месяцев подряд она писала, обложившись сотнями страниц черновиков и записей, привезенных из Стамбула. Сочинялось на одном дыхании, совестно работой назвать. Нина цвела. Сто семьдесят стихотворений представила она на суд прежнего своего редактора, найдя его после двенадцатилетнего перерыва. Они ровесники, Като Волд был женат, но, естественно, развелся, снова женился и опять развелся, он обладатель завидной должности в престижном издательстве, хотя в своем цеху далеко не главный гений. Было время, Като трепетал перед литературой, но те дни давно миновали. Зато человек Като приличный. Часто ходит в театр и на лыжах и не рвется облапошить человека без повода. В основу стихотворного цикла, названного Ниной «Босфор», легли ее впечатления от пейзажа за окном стамбульской квартиры. Вдохновляясь импрессионистами, она описывала один и тот же вид из окна, город, мост, улочки, в зависимости от погоды и настроения пробуждающие час от часу и тем более день ото дня несхожие ассоциации.

Като Волд прочел, и ему понравилось. Он не ждал от Нины ничего, тем более такого уровня. Вместе они отобрали восемьдесят стихотворений. Книга откроет перед Ниной двери, закрытые десятки лет, и вернет ей уверенность в себе. Сообщит читателю, что Нина не только жива, но и пишет как никогда хорошо. Так, по крайней мере, показалось Като. Он не преминул даже сказать, что и «Книжный клуб» не устоит перед таким соблазном, и хотя на деле тот устоял, восторгов и ожиданий насчет «Босфора» поначалу было много.

Сама Нина книгой была довольна, но не разделяла уверенности Като и издательства в том, что успех предрешен. Мир очень изменился. Авторитетные литературные критики, частью знакомые ей по альковным делам, вышли в тираж, их заменили юные законодатели мод завтрашнего дня, а с ними как-то и не переспишь. Не то чтобы Нина в постели добывала восторженные рецензии на свои книги, но она тепло вспоминала то фантастическое время, когда граница между пишущей братией и критиками была приятно эфемерной и люди с обеих сторон, да что там, со всех сторон составляли одну, как говорится, большую семью. Практично и душевно было все устроено. Но этот поезд ушел, давно и безвозвратно, и сентябрьским утром в начале второго десятилетия нового века, в день выхода «Босфора» в свет, Нина Фабер начеку и на взводе, даром что и так была вся на нервах последние недели. Срывалась и раздражалась по любому пустяку. Впрочем, последние лет десять это ее привычное состояние. Она давно все про себя поняла. Когда-то ей были открыты все пути. Она могла получить любую специальность, стать медицинским работником например. Эта мысль преследует Нину. Ее жизнь могла быть иной. Доктор Фабер. Сам по себе титул неизбежно вызывал бы трепет и уважение окружающих. Не говоря уже о наполнении пенсии в те же ее шестьдесят семь лет. Или стала бы окружным судьей. Да мало ли прекрасных работ. Хоть бы и совсем скромно – учителем. Жила бы, как люди обычно живут, на обычные деньги, плюс оплаченный отпуск и соцпакет. А так стала дилетантом, считает Нина. Раньше не была, а теперь стала. Она полагала, что с возрастом и опытом придут основательность и спокойствие, но все наоборот, сильнее становятся только стресс и страх не оказаться в отличницах. Чувство, что она обязана что-то доказать, стало гораздо сильнее.

* * *

Себя Нина считает никчемной. Да, у нее бывали счастливые минуты, слова легко подчинялись ей, и она сочиняла из них тексты, издавала, но механика этого дела недоступна рациональному объяснению, Нина ею не владеет. Кое-что ей в жизни удалось, свидетельством тому книги, но как она умудрилась написать их, неизвестно. Нина не приручила стихи, они рождаются сами, когда вздумают, отчего не чреватое ни деньгами, ни всеобщими восторгами стихоплетство легко обесценивается, особенно в глазах самой Нины, тем более в мрачный период, из коих ее жизнь по преимуществу и состоит.

Нина судит себя беспристрастно и видит, что иногда преуспевает в незачетных активностях, но все анкетно-статусное не дается ей, вся эта конкретная сторона жизни, практическая, межличностная. Нина всегда ненавидела вопрос, где она работает. Люди в основном имеют нормальную работу, некоторые служат даже экспертами. Услуги, предлагаемые ими, востребованы, за них платят серьезные деньги. Господи, не раз думала Нина, в самый тучный свой год я зарабатываю в несколько раз меньше простого электрика, а они учатся совсем недолго и на всю жизнь обретают хлебную профессию. Поменять провода, поставить розетки или распределительный щиток – нужда в этом есть всегда. А ее стихи игнорируют законы электромагнетизма, не способствуют росту ВВП, рассчитаны на фантазеров и мечтателей. В свое время у нее был круг читателей, но ее ровесники, когда-то бредившие стихами, давно стали как все и переключились на биографии политиков.

* * *

Вначале Нина гордилась принадлежностью к насту, к тонкой прослойке рисковых и бедовых идеалистов, они выгрызают истинную сущность жизни из каждого мгновения, данного остальным лишь для забот о размере будущей пенсии, но уже много лет как она презирает всех писак, включая себя, а также все, что написала или пишет. Хотя машинально то и дело мысленно ставит метку, собирая впрок всякий сор для будущих стихов. А они прут и прут, сами, почему так происходит, неизвестно, но они рвутся наружу, как бы Нина ни артачилась. Аж тошно. Хотя теперь-то уж что, столько лет она таким манером жила, теперь только зубы стиснуть и дотерпеть. Еще два года, и она получит пенсию. Да, минимальную, социальную, а все же стабильность. Деньги каждый месяц. Если питаться разваренным горохом, а иногда разводить из него супчик с беконом, то можно жить неделями на несколько сотенных, главное пить не начать, но с этим она почти завязала. Отсутствие планомерности и дотошности – вот что Нина всерьез в себе презирает. С ранней молодости мечтала она, например, сдать на пилота легкого самолета, но упорно отодвигала мечту покружить над пустыней на потом, когда появятся лишние деньги, отчего-то она всегда видела себя в кабине кукурузника именно над барханами: ветер собрал пески в причудливые зыбкие звезды, и Нина с воздуха фотографирует их для престижного журнала. Из этого ничего не вышло, Нина сдалась, и не столько из-за денег, хотя и это оставалось проблемой, но признав, что ей не хватит дотошности и четкости. Она никогда не учтет всех нюансов, что подлежат учету. К гадалке не ходи, не совсем оптимальные погодные условия не удержат ее от полета. И станет она новостью в разделе происшествий, типа: спортивный самолет потерпел аварию, врезавшись в тумане в горный склон или выработав в ноль топливо где-то в северном Хельгеланне. В царстве поэзии интуиция изредка помогает ей, но в реальном мире дефицит четкости означает смерть. Эта нехватка дотошности давно породила в Нине презрение к себе, для избавления от него она с переменным успехом практиковала работы в саду, чтение, хождение босиком по росе, временами алкоголь. В это сентябрьское утро страх и напряжение достигли апогея. Что, если вновь фиаско? Сможет ли она жить дальше с тем же ощущением приниженности? Она хочет опять расправить плечи, вовремя оплачивать счета, а в глубине души мечтает, конечно же, что взойдет ее звезда.

* * *

Нина просыпается чуть свет, пытается уснуть, зависает в полудреме, ей снится, что она танцует, хорошо, красиво, чувственно даже, грациозно. И умело. Танцует прямо посреди улицы, а люди и машины обтекают ее, как священную корову. Нина давно мечтала отдаться танцу, отдаться музыке, тряхнуть стариной, и пусть ритм затянет ее, как черная дыра. Прежде она обожала танцевать, могла плясать всю ночь. А нынче дошла до жизни, где не танцуют и не танцуется. Но «Босфор» все расставит по местам. Ее снова станут приглашать на литературные чтения, фестивали, ярмарки, вино, танцы. Но сперва этот проклятый сборник должен выйти и прогреметь, слухи дойдут до шведов и датчан и посыплются приглашения, снова потянутся ночные рауты и танцы до зари, точно как бывало, Нина живо себе это представляет.

* * *

Часов в шесть Нина поняла, что не заснет, и встала. Радио не включила, опасаясь, что обозреватель канала «Р2» возьмется чихвостить книгу, пока Нина не успела еще надеть броню. За газетой не пошла, потому что сейчас должен позвонить Като и дать инструкции насчет газет, какие ей смотреть стоит, а какие – нет. Он явно задерживается со звонком. Неужели трудно сообразить, злится Нина, что ему следовало вскочить в восемь утра и сразу дать ей отмашку. Надо будет сменить редактора, думает Нина. Кстати, издательство тоже. Мучительности ожиданию добавляет то, что с месяц назад Като по подсказке отдела продаж предложил Нине написать колонку в одной из ведущих газет, а Нина, вымотанная годом работы вхолостую, когда совсем не писалось, дала себя уговорить. Два дня она растравливала злобу, а потом одним росчерком заправленного ненавистью пера написала яростный памфлет об участи поэзии в нашем обществе: ею помыкают, как Золушкой, третируют хуже детской литературы, а что критиков стихи не интересуют, так не потому ли, что они ничего не смыслят в поэзии? Нина припомнила все. Несколько дней полыхал холивар, Нина выступала по радио и где только не. Она взбодрилась, она поймала ветер в паруса, и ее звезда таки взошла на пару дней. О, это были прекрасные дни! Старые приятели-поэты выказывали ей поддержку. Но когда все стихло, до нее дошло, что она просто пошустрила на посылках у отдела продаж. Прагматический смысл ее эскапады – напомнить о себе: у меня скоро выходит книга, вы ведь меня не забыли? Жаждущие поквитаться критики вынуждены будут прочесть «Босфор», и если верить Като на слово, то, по слухам, несколько крупнейших газет планируют дать рецензию на книгу в день выхода, для стареющего поэта это неслыханно.

* * *

В ожидании звонка Нина пошла покормить ежика соевым молочком. Раньше она давала ему коровье, но позже узнала, что оно не годится. Очаровательные маленькие топтушки не переносят лактозу. Это открытие породило в Нине когнитивный диссонанс, и она переживала его несколько лет. Оказывается, она годами не помогала милым зверюшкам выживать, а убивала их, во всяком случае, ввергала в болезнь и депрессию.

Крадучись приходит ежик, Нина окрестила его Юсси. Он лакает молоко, а Нина наклоняется и похлопывает его по спинке, они с Юсси друзья.

– Хорошо, что ты пришел, Юсси, – говорит Нина, – я чувствовала себя такой одинокой, а с тобой полегче.

Ежик знай себе лакает молоко.

– Везучий ты, у тебя сегодня книга не выходит. У тебя вообще книг не выходит. Вот повезло тебе! А ты о своем счастье и не догадываешься даже.

Юсси вздрагивает, когда на столе в домике начинает трезвонить Нинин мобильник. Она уходит в дом, но Юсси не провожает ее взглядом и вообще не поднимает головы от блюдечка. Что бы там Нина себе ни сочиняла, Юсси интересует не она, а только соевое молоко.

Нет, он не относится к ней плохо, он вообще не испытывает к ней никаких чувств, только к молоку. Для Юсси Нина – некое неизбежное зло, увязанное с появлением молока. Завидев Нину, ежик понимает, что близится молоко, оживляется и радуется, а Нина толкует это как доказательство связи между ней и Юсси.

* * *

Согласно своему плану Нина сейчас красиво оденется и пешком отправится в «Академкнигу» в университетский кампус Блиндерн. Здесь она почитает из «Босфора», а потом подпишет книги желающим. Затем она думала посидеть в библиотеке на Майорстюен, пообедать в месте с приемлемой ценовой политикой, потом пройтись по магазинам и посмотреть на товары, на которые она любит смотреть, хотя редко может позволить себе их купить, например обувь и некоторые виды одежды, вроде блуз, и сумки, и книги, конечно же, а ближе к вечеру ей надо оказаться в Литературном доме, где, согласно давней договоренности, она будет читать свои стихи, за чем последует ужин с редактором книги. Такова в Нинином понимании рутина выхода книги в свет. Она так давно не издавалась, что не в курсе новейших тенденций: ужин с редактором теперь привилегия из бранных писателей. Авторов бестселлеров ужинают. Это же касается авторов, чьи книги продаются плохо или удивительно плохо, но кто, наоборот, удивительно хорошо пишет. Но авторы, которые просто плохо продаются, не будучи гениями, об ужине могут только мечтать. Такие теперь правила. И то сказать, книг-то вон сколько выходит, бедным редакторам пришлось бы ужинать в ресторане несколько раз в неделю, а это непомерные требования к специалисту. У редактора, как и у прочих людей, есть семья, друзья, дом и дача, это в прежние времена они счастливы были иметь хоть что-то из списка, но Нина живет старыми представлениями, а Като не дал себе труда просветить ее на этот счет. Он посчитал бессердечным оставить немолодого лирического поэта без ужина после такого напряженного дня и столь непростого десятилетия.

Планы Юсси не столь амбициозны. Он собирается допить соевое молоко и спрятаться в кустах шиповника. И оттуда смотреть, как тут сложится обстановка. Постепенно он привык ориентироваться по обстоятельствам.

– Привет, Нина, это я. Проснулась?

– Проснулась? Я уже несколько часов как встала.

– Мне надо было позвонить раньше?

– Да.

Нина слышит в голосе Като напряжение. Он проспал, возможно, вчера ужинал с другим писателем. В этом смысле тоже многое изменилось. Раньше, если Нине не изменяет память, под его крылом была в основном одна Нина. Так что если она куда-то ехала, Като обыкновенно ехал вместе с ней, чтобы пасти ее, помогать с переводом, такси, поездом в аэропорт и алкогольной нормой. Теперь они редко делают что-то на пару, зато Нина все чаще слышит или читает, что Като опекает других писателей, берет под присмотр дебютантов, причем некоторые оказались тиражными авторами, так что Като частенько исполняет представительские функции на торжественных ужинах и иных мероприятиях. Изменилась и такая важная вещь, как взаимоотношения редактора и отдела продаж. Раньше в течение нескольких десятилетий весь отдел состоял из одного человека, некоего Рутгера, обходительного парня, который немножко занимался продажами по осени, а зимой и весной много времени проводил на югах. Теперь этот отдел разросся до космических размеров, там орды сотрудников, и Като бо́льшую часть времени проводит на совместных с ними семинарах и совещаниях, откуда шлет Нине эсэмэски, что эти труженики продажного фронта думают, кожей чувствуют и полагают и какие из этого проистекут последствия, в том числе по части названия книги и дизайна обложки.

В марте, задолго до того, как будут дописаны осенние книги, необходимо представить аннотацию для каталога, емкий, соблазнительный текст, по прочтении которого торговцы книгами захотят раскручивать именно эту, а критики еще до летних вакаций возьмут ее на карандаш, имея в виду по осени сделать с автором интервью. Нине это кажется бредом сумасшедшего. Анонс ее «Босфора» звучит так:

Под выдающимся, вожделенным всеми пером Нины Фабер Босфор оборачивается не только местом, но и состоянием души. Составляющие его стремление домой, стремление к смерти и стремление к радости описаны с гипнотической доверительностью. Многочисленных поклонников Фабер порадует, что этот самобытный поэт наконец вернулся – и пишет как никогда превосходно!

Нина увидела анонс уже напечатанным, и ее чуть не вырвало. У нее возникло много вопросов к тексту в целом и в частностях, но восклицательный знак в конце ее добил. Кипя от злобы и перейдя на повышенные тона, Нина позвонила Като, тот пообещал созвониться с отделом продаж, попросить их разобраться и перезвонить. На это ушло два дня. К тому времени Нинина ярость сменилась покорностью, Като рассыпался в извинениях и объяснил, что текст написан новым молодым сотрудником, уже, однако, заслужившим право попробовать себя в новом деле, к сожалению, не может быть и речи об отзыве пятнадцати тысяч каталогов, все останется как есть, тем более что никто в эти анонсы не вчитывается, это просто перечень того, что выходит, никто всерьез анонсы не воспринимает, публика запомнит только, что у тебя выходит сборник «Босфор», вот и все, смешно вести речь об ущербе.

Дело было в апреле. Все лето Нина старалась примирить себя с мерзотным текстом в каталоге, но не смогла. Сейчас сентябрь, еще тепло, но осень скоро возьмет свое, зимние сорта яблок в этом году уродились на славу, видит Нина в окно. Она садится на диван. На другом конце провода мнется Като.

– Пока что рецензий немного, – говорит он.

– Да?

– Отдел продаж считает, это потому, что сигналы разослали в пятницу, а сегодня лишь вторник.

– Да, лишь вторник.

– Я думал, это достаточный срок для рецензий, но, видно, нет.

– Угу.

– Погода, кстати, хорошая.

– Да уж.

– Но книга хорошая, Нина, нам надо просто запастись терпением.

– Рецензий ни одной нет?

Като замолкает так надолго, что Нина ясно чувствует плохую новость.

– Была одна в «Дагбладет».

– И?..

– Мне кажется, тебе не стоит ее читать.

– Кто написал?

– А ты как думаешь?

– Честно? Вот какой смысл давать книгу человеку, которому она заведомо не понравится?

– Это просто ответный выпад. Он ждал случая отыграться и с радостью отыгрался, это ясно любому, кто тебя знает.

– Мы с ним выясняли отношения пятнадцать лет назад.

– Да, но он ничего не забывает. Ты, кстати, тоже. К тому же дела у него в последнее время идут не блестяще. Разводы, то-сё, я вроде слышал, что его дочка подцепила в Азии какой-то вирус и пару лет не вылезала из больниц с разными инфекциями, надо же ему на ком-то оттоптаться.

– То есть, по-твоему, все в порядке?

– Нет, конечно. Он позволил себе пару вещей, которых говорить не следовало. Но к завтра все всё забудут, ты это уже и раньше проходила.

– Я не хочу вечером выступать.

– Перестань. Мы не станем ничего отменять из-за одного наезда. Все пройдет хорошо. Ты уже выбрала, что будешь читать?

– Да вроде.

– «Классовая борьба» тоже не очень хвалит.

– Что?

– У них там критикесса с какой-то турецкой фамилией, она все свалила в кучу, но пытается поймать тебя на географии, где что расположено, и, мол, мост называется не так, а в магазине продают вовсе не чай, как ты утверждаешь, а бобы.

– Это два разных магазина, соседних.

– Но названия ты могла и перепутать.

– Нет.

– Нина, я там вообще не бывал, так что на меня сердиться смысла нет.

– Это чудовищно несправедливо.

– Конечно, немного несправедливо. Еще она обвиняет тебя в трусости, что ты не пишешь о политической ситуации, не обозначаешь свою позицию, говорит она.

– Не обозначаю позицию?

– К счастью, «Классовую борьбу» никто почти не читает.

– Но ее небольшая аудитория – как раз мои читатели, я всегда это чувствовала.

– Может быть, в какой-то степени ты и права, хотя не на все сто, но читатели сразу увидят, что это абсурд…

– Вам не следует планировать мероприятий с участием автора в день выхода книги.

– Теперь это обычная практика.

– Нет, не делайте так. Инстинкт велит забиться в угол дивана, закрыться с головой пледом и сидеть целый день тихо, как мышка, тянуть чай из чашки, помнишь, я купила себе на фестивале деревянных судов в Рисёре.

– Я тебя понимаю.

– Это непомерная нагрузка. Растолкуй при встрече отделу продаж.

– Я хорошо тебя понимаю. Я им скажу. Так до вечера?

– Да.

– Слушать, как ты читаешь, всегда большая радость, Нина, всегда.

– Понятно.

– Кстати, в «Нашей стране» тоже прошла рецензия.

– И?..

– Ну, христианская аудитория всегда тепло принимает твои стихи.

– Так что, рецензия положительная?

– Ну, не то чтобы прямо положительная-положительная, но и не отрицательная, и нашим, и вашим, так бы я сказал.

– То есть скорее отрицательная?

– Мне так показалось. Они написали, что это мелковато.

– Мелковато?

– Так они выразились. Что взгляду не хватает глубины, а в вариациях недостаточно вариативности.

– Угу.

– Ты расстроилась?

– Не знаю.

– Не расстраивайся. Все еще может пойти хорошо. В любом случае твои читатели привыкли мыслить самостоятельно.

– Ты меня утешаешь.

– Выше голову, Нина. Это ты переживешь. До вечера!

– Мм.

– И удачно выступить в «Академкниге».

– Спасибо.

– До скорого.

– Пока.

Нина так и осталась сидеть на диване. Выпустить книгу в свет всегда было для нее делом нелегким, но с годами стало еще труднее оставлять незнакомым людям свободу понимать ее книги правильно или превратно, приглашать их искать точки пересечения, параллели и связи, которых, может, и нет вовсе. Все это непросто… Встреча читателя с текстом прекрасна, коли они совпали, но болезненна и травматична, если все пошло наперекосяк. Невыносимо, что твой текст может спалиться от чужих домыслов, раздутых упорным желанием вычитывать в тексте то, чего там нет. К тому же книжный обозреватель сродни ходячей пороховой бочке. В первые годы немного подобострастный, он вскоре осознает свое положение и влюбляется в свою маленькую власть. Но авторитет критика держится на его беспристрастности, хотя бы видимой. Беда в том, что беспристрастность сопрягают, причем и сами критики, с эксцентричностью – шепот-то могут и не услышать. И вот уже аргументированный разбор уступает акваторию мнению, безапелляционному, громкому, в ход идут вырванные детали, текст исчезает из поля зрения, он не важен, а важно, что думает о тексте критик. Рецензия для критика – окно в мир. Это Нина всегда пыталась сказать всем, кто готов слушать. В рецензии критик наживает себе имя и положение, и чем тверже формулировка, тем тверже и положение. Осторожные за и против? Ну что за скукотища! Иное дело эпатировать публику спорными суждениями, стащить творца произведения с пьедестала и первым заявить, что король-то – голый. Нине не просто трудна мысль, что кто-то выбирает себе поприще критика, нет, такие люди кажутся ей жалкими. Зарабатывать на жизнь, разбирая чужие произведения, на создание которых часто потрачены годы, – задача странная и сложная. Особенно принимая во внимание, что производящий разборы, может, никогда не пытался сам создать что-то из ничего. Испечь пирог из яблок, вообще-то, ерунда, написала когда-то Нина, придумать само яблоко, вот это – да. Снова звонит телефон. Наверно, Като хочет рассказать еще об одной плохой рецензии, думает Нина и не берет трубку. Пусть позвонит. Но звонят еще раз, Нина тянется взглянуть на номер, незнакомый. Она простодушно думает, что наконец вот он, прорыв. Звонят из «Академкниги». Говорящий представляется Бьёрном Хансеном, долго извиняется и говорит, что они, к сожалению, вынуждены отменить сегодняшнюю встречу с читателями, потому что в магазине переучет. Нине должны были позвонить несколько дней назад, но по недосмотру не сделали этого. Ужасно нехорошо получилось, но Бьёрн Хансен надеется, что они не создают Нине никаких трудностей, и, пользуясь случаем, хочет сказать, что новый сборник очень хорош, очень, очень, удачной ему судьбы. Нина настолько ошарашена, что ничего не возражает. Но по завершении беседы еще некоторое время сидит с трубкой в руке.

Что-то тут не стыкуется. Может ли она позволить обращаться с собой подобным образом? Неужели она докатилась до положения человека, выступление которого организатор может отменить по собственному почину? Она задумывается. И решает, что нет. Нет, черт возьми. До этого она не докатилась.

Первый этап

Станция метро в двух минутах, но Нина решает идти пешком. Ей нужно проветриться, время не поджимает. В такие дни, как сегодня, общественный транспорт не актуален. Тело искрит нервозностью, оно порывисто и импульсивно. Нина сосредоточена на самоконтроле. И она не готова перемещаться на таких колесных средствах, где она управляет своими передвижениями через вторые, если не третьи руки. В сумке, помимо «Босфора», лежит губная помада насыщенного бордового цвета, мобильный телефон, наушники и еще около двадцати предметов, ни в коей мере не связанных с нашим повествованием. Выходя, Нина прихватывает три пакета с отсортированным мусором, зеленый, голубой и белый, чтобы выбросить их в пункте сбора отходов при садовом товариществе. Но в последний момент замечает, что блюдечко Юсси пусто, ставит мешки на землю, берет блюдечко, возвращается в дом, споласкивает блюдечко, ставит его рядом с мойкой и тщательно моет руки, она непременно так поступает после контакта с иглокожим, мало ли какую заразу он разносит.

* * *

Возле баков с отходами стоит на коленках педант Грегерсен и с помощью триммера пытается сделать и так идеально гладкий переход от газона к каменной площадке еще более незаметным. Интересным в Грегерсене Нина считает его слепоту. Она повидала в жизни немало педантов, но не слепых. Не видя ни травы, ни камней, Грегерсен одной рукой нащупывает, что надо состричь, а в другой держит триммер. И добивается потрясающих результатов. Коммуна несколько раз награждала их садовое товарищество за содержание сада в идеальном состоянии, грамоты стоят дома у Грегерсена.

Он обосновался тут еще до потери зрения, знает каждый куст и каждую тропинку и передвигается довольно бодро. Пока длится сезон, он неохотно покидает границы товарищества. А зимой, слышала Нина, сидит взаперти в какой-то панельке в восточных районах и тренькает на гитаре. Зато у Грегерсена очень тонкий слух. Несмотря на жужжание триммера, он слышит, или как-то иначе улавливает, шаги Нины по гравию и выключает свою машинку.

– Нина, это ты? – спрашивает он.

– Не понимаю, как ты можешь меня узнать, – отвечает Нина.

– Я различаю вас по походке, – объясняет Грегерсен. – Вот про тебя все небось думают, что у тебя легкая, летящая походка, а вот и нет, Нина, ты ступаешь тяжело, с затиром, потому как ты человек сердитый.

– Так человеку и положено, – отвечает Нина.

– Хотя зверюшек любишь, это правда. Кстати, тут один мужик по радио сказал, что от ежей один вред.

– Чушь какая!

– Например, в Шотландии ежи воруют яйца у птиц отряда ржанковых, и это постепенно стало огромной проблемой, ржанковые на грани вымирания.

– У нас тут не так много ржанковых.

– Мы все равно должны держать руку на пульсе.

Нина выбрасывает пакеты, Грегерсен снова включает триммер, но тут же выключает.

– У тебя сегодня книжка выходит?

– Да, сегодня.

– Напомни, как она называется?

– «Босфор».

– Точно. Странное название.

– Пожалуй. Я над ним особо не думала.

– Но симпатичное.

Грегерсен в очередной раз включает свой триммер и в очередной же раз выключает, чтобы напомнить Нине о заседании правления через два дня. Вопрос важный – остановить планы молодой пары из дома двадцать четыре отгородить на своем участке уголок отдыха с помощью высокого плетня.

– У нас тут сроду никаких плетней не бывало.

– Я здесь не так давно живу.

– Не бывало.

– Наверно.

– Разве тебе не кажется, что без этого плетня можно обойтись?

– Кажется, наверно.

– Нефиг строить у нас тут плетни, – говорит Грегерсен.

Нина обожает интриги и конфликты, непременные атрибуты жизни садового товарищества. И наслаждается своей репутацией человека не от мира сего. Соседи считают поэта созданием экзотическим, чего только ей не довелось пережить, думают они, с какими потрясающими людьми она знается, где только она не бывала, мистика какая-то. По сумме всех этих фантазий и измышлений Нине определено особое место, соседи стараются держаться от нее на расстоянии. Хотя в литературных кругах Нине доводилось наблюдать и ввязываться в куда более вонючие дрязги, по сравнению с которыми все эти конфликты в садовом товариществе – просто детские шалости. У литераторов все в разы грязнее.

* * *

Выйдя за ворота садового товарищества в так называемый реальный мир, Нина затыкает уши наушниками и начинает листать плейлист на мобильнике. Музыку закачивал сын, список слишком длинный. Особенно в такой нервный день. Безбрежность выбора не нужна и непосильна. Двух-трех пластинок хватило бы с лихвой. Она все равно почти всегда выбирает Гарбарека. Ей нравится и музыка, и исполнитель. Нина целиком, но не полностью уверена, что переспала с ним однажды. На ее прямой вопрос сам Гарбарек ответил «нет», но он мог просто застыдиться, не исключает Нина. Почти все известные ей лично музыканты устроены одинаково. Ночной порой они согласны на совместные утехи, но с рассветом растворяются вдали. Нина выбирает Гарбарека, нажимает на экран, но в наушниках возникает что-то гипнотическое, замороченное. Нина никогда такой музыки не слышала. Ритм-секция – барабаны, контрабас, потом добавилась труба. Бешеная энергетика. Нина даже испугалась. Музыка звучала неплохо, но требовала безрассудства и полного включения, а Нина в столь ранний час не была к этому готова. Она потыкала в экран и прервала музыку. Снова выбрала Гарбарека. Тщательно прицелилась и аккуратно нажала нужное поле. Попала. С мягкими напевами Гарбарека в ушах Нина прошла всю улицу Вестгренса и дошла до Тюрилхансвейен, где в ней проснулась злость. Переучет, ага. Нашли дурочку. И всерьез думали, что это сойдет им с рук. Нина даже засмеялась про себя. Она все-таки не вчера родилась.

Машина, выезжая задом из гаража, не заметила Нину, она отпрянула в последнюю секунду и скорчила страшную физиономию раззяве-шоферу, тот повинно прижал руки к груди. На пересечении улиц Нильса Хенрика Абеля и Проблемвейен саксофон начинает выделывать такое, что Нина сперва не замечает трамвая из центра, а потом встречного, в центр. Два вагоновожатых отчаянно гудят. Нина едва обращает внимание на опасность. Ей не до того, в голове ее крутится на повторе мысль, что кто-то в «Академкниге» должен ответить за отмену ее выступления, это абсурд. Можно отменить мероприятие за несколько дней, даже, в самом крайнем случае, в день выступления, но это если речь о начинающем, никому не известном авторе. С Ниной так обходиться нельзя. Тем более в этот ломкий момент ее карьеры. Не положено. Она идет прямо по траве к университетскому спорткомплексу, а оттуда по брусчатке спускается к Фредериккеплассен и «Академкниге». Нина заглядывает в окно книжного. Семестр уже начался, загорелые студенты покупают хрестоматии, учебники, тетради и прочий реквизит, как и положено учащимся. Нина впервые в такой ситуации. Незнакомый человек нагло и бесцеремонно соврал ей в лицо. Нет, ее, конечно, обманывали миллион раз. Люди врут постоянно. Но что ее обманул человек, с которым они даже незнакомы, почему-то добавляет горечи и досады. Очевидно, работники «Академкниги» прочитали рецензии и решили не марать честь магазина «Босфором». То есть пошли на принцип. Но с приглашением такая история – нельзя сделать вид, что его не было. Раз пригласили, значит пригласили, деваться некуда. Они должны были сообразить, что Нину это сильно заденет, испортит ей не только сегодняшний день, но много-много дней, возможно, всю осень. Нина ловит на выходе из магазина студента и спрашивает, работает ли магазин в обычном режиме. Да, все в порядке, отвечает он. Никакие отделы магазина не закрыты? Да вроде нет. Нина проходит вдоль всего магазина, глядя в окна. За ними идет обычная магазинная жизнь. Нина обходит магазин сзади и спускается на этаж ко второму отделению, научной литературы. Если этот вход окажется закрыт, то есть еще шанс, что все обойдется без раздора, возможно, они думали, что Нина будет читать здесь, среди популярных изданий о строении мозга и о Вселенной, среди книг из списка литературы для студентов факультетов теологии и массовых коммуникаций. Естественно, литературные чтения невозможны, если посреди помещения стоят коробки с книгами, занимая место на полу и создавая ощущение неуюта, это Нина понимает, тонкую, ломкую лирику не читают вслух под аккомпанемент пересчета книг, так никто не делает. Нина заходит в магазин, на ходу берет бесплатную газету и закрывается ею, одновременно выбирая путь в обход касс. Шанс быть узнанной невелик, здесь работают молодые люди, наверняка не читающие поэзию семидесятых, но осторожность не бывает лишней. Нина минует психологию, историю, лингвистику и ряд других областей знаний, пробуждающих у нее сожаление, что она не получила дельной специальности, когда был шанс, она ведь тоже училась в университете, изучала тут литературу и еще какую-то ерунду пару семестров, но потом все вытеснило сочинительство и жизнь потекла вперед собственными порывами, а теперь метры научных фолиантов некстати напоминают ей, что жизнь могла сложиться совершенно иначе. В конце зала она видит несколько дверей с именными табличками. Находит табличку «Бьёрн Хансен» и без стука входит в кабинет. Хозяина нет, но включенный компьютер, велосипедный шлем и рюкзак с гроздью отражателей выдают его присутствие на работе. Нина садится в его кресло и ждет. Минуты идут. Нина еще не думала, что она скажет Бьёрну Хансену, но не сомневается в правильности своего сидения тут. Есть грань, переходить которую в общении с лириками нельзя. В коридоре раздаются шаркающие шаги, и дверь открывается. Бьёрн Хансен, оказавшийся невысоким сутулым созданием лет пятидесяти, с бородой, пузом и в подтяжках, заходит в комнату. В руке он держит пачку сигарет и зажигалку, он выходил покурить, понимает Нина и чувствует, что заводится от этой провокации. Пока приличные люди стараются бросить курить, Нина вот и сама пыталась много раз, причем несколько раз успешно, этот обормот Бьёрн Хансен не бросает, хотя очевидно находится в зоне риска, при стольких-то лишних килограммах и обрюзгшем лице, к тому же землистого цвета и с дряблой кожей. В свою очередь Бьёрн Хансен тоже потрясен внезапным присутствием в его кабинете Нины Фабер и задевает шкаф с картотекой. Его реакция говорит Нине все, что она хотела знать. Это человек с нечистой совестью, злоумышленник, грубиян, хам.

– Я думал, мы отменили, – говорит он.

– Ну и где переучет? – спрашивает Нина. – Я никакого учета не вижу.

– Я понимаю, это выглядит странно, – отвечает Бьёрн Хансен, – но тому имеется разумное объяснение.

– Рада буду услышать, – откликается Нина.

– Кофе не хотите?

– Нет, спасибо, – отвечает Нина. – Я хочу только узнать, почему вы не желаете провести мои чтения, не имея к тому никаких объективных препятствий.

Бьёрн Хансен смотрит на свое кресло, но Нина не встает. Постоит, думает она, не развалится. К тому же она самая старшая в этом кабинете.

– К несчастью, все так неудачно сложилось, череда досадных недоразумений, – начинает он. – На сегодня у нас был назначен переучет товаров, это было решено еще в апреле, но потом его отменили, а вчера руководство снова передумало.

– Вот оно что.

– А сегодня переучет все-таки отменили.

– То есть руководство передумало еще раз?

– Да.

– Странно.

– Я понимаю. И приношу свои извинения, как я уже говорил.

– И все это произошло сегодня утром?

– Практически да.

– Вы меня извините, но я в это не верю.

– Какой нам интерес морочить вам голову? Зачем бы мы стали это делать?

– Вот этого я не знаю. Я давно не пытаюсь разгадать, что движет другими людьми. Мотивы могут оказаться какие угодно. Я могу только констатировать, что вы просили меня выступить у вас и что в тот день, когда книга стала объектом нескольких нелестных отзывов, вы мое выступление отменили.

– Разумеется, к рецензиям это никакого отношения не имеет. Тем более что я их и не читал, одну только в «Афтенпостен», но этой авторше я не доверяю.

– В «Афтенпостен»? – переспрашивает Нина.

Об этом Като ничего не говорил. Не видел или промолчал нарочно?

– В сегодняшнем номере, – продолжает Бьёрн Хансен, – вынос на обложке и весь компот. Но люди такие разные. Одному глянулась мать, второму дочурка, так говорят, да?

На этих словах Бьёрн Хансен улыбнулся и по пытался прикрыть нервозность жовиальным смехом, который Нине претит. С людьми, которые так смеются, у нее всегда бывают проблемы. Эти бодряки уверены, что их смех сгладит все шероховатости, точно как смазливые барышни не сомневаются, что внешность откроет им любые двери.

– Но «Босфор» вам понравился?

– Дело не в том, понравилась лично мне ваша книга или нет.

– Но вы сказали мне так по телефону.

– Что я сказал?

– Что я написала очень хороший сборник, очень-очень, сказали вы даже.

– Должен честно признаться, я его не читал.

– То есть вы сказали для красного словца?

– Зачем ставить вопрос так? Я не имел в виду ничего плохого.

– То есть вы ляпнули от балды, потому что хотели меня утешить?

– Я хотел быть деликатным.

– Другими словами, вы соврали.

– Я не назвал бы это ложью. Так принято говорить. К тому же я книжку полистал. Не в моих правилах говорить автору, что его книга хороша, тем более – очень хороша, пока я книгу действительно не прочту. Я хотел как лучше, сами понимаете.

– Нет, Бьёрн Хансен, этого я не понимаю. Вы сами поэт?

– Нет.

– А кто вы?

– Я специалист по закупке научной литературы по нескольким гуманитарным специальностям.

– У вас есть опыт написания текстов, мнение о которых кто-то высказывал бы вслух?

– Еще бы! Я пишу тексты в каталоги, их утверждает начальство и вообще.

– Тексты для каталогов?

– Да.

Нина наклоняет голову набок и переспрашивает каким-то дурашливым голосом:

– Тексты для каталогов?

Бьёрн Хансен оскорблен, это видно.

– Я полагаю, – говорит он, – наша встреча перестала быть продуктивной, если вообще таковой была.

– А я заметила, что меня мало волнует, что вы там полагаете.

– Нина, простите, так мы ни до чего не договоримся. Случилось недоразумение. Мы плохо скоординировали свои действия, мы извиняемся. Мы ничего не имеем против вас, у нас нет своего мнения о книге, и мы не отменяем выступлений только потому, что пяток изданий неблагоприятно высказались о книге.

– Пяток изданий?

– В «Университете» очень неприятная, я уже упоминал.

– Нет.

– Не важно. Я думаю, мне стоит сказать прямо, статья гадкая. Будь я вами, меня бы не хватило прочесть ее до конца. Но отменили мы встречу не из-за нее, я вот что хотел сказать.

Нина закрывает глаза. В голове сходит лавина. Вся масса свежего снега с окрестных гор обрушивается на ненадежные предгорья. Засыпает несколько деревень в долине, выживших почти нет.

– Вот что, Нина, давайте я принесу стакан воды, мы попьем водички, хорошо? Как вам кажется?

Нина не отвечает.

Бьёрн Хансен уходит. Ситуация предельно разрушительная для Нины. Ей не стоило сюда приходить. Возможно, Бьёрн Хансен говорит правду, все это результат глупых недоразумений, хотя Нина не уверена. Теперь этот противный жиртрест с табакозависимостью будет смаковать подробности ее визита до конца своих дней. История, как Нина Фабер вломилась к нему в кабинет, потому что в день выхода в свет своего последнего сборника была в неадеквате, станет дежурным номером во всех компаниях этого Бьёрна Хансена, коих у него наверняка немало, судя по его манере смеяться. Что знает этот Бьёрн Хансен о самых простых вещах? Он сидит на своей уже неприлично толстой попе, жирует на зарплату и растит своей пенсионный коэффициент. Он подстрахован на все случаи жизни, хотя с его работой шутя справится любой человек. Покурит, закажет пару книг – день прошел. А другие пишут не на жизнь, а на смерть и с трудом наскребают на коммунальные платежи за домик в садовом товариществе. Это мерзко, от этого Бьёрна Хансена вкупе с тем, что он олицетворяет, у нее с души воротит, ей отвратительна его толстокожесть и особенно – что он не читал «Босфор», а рядится под читателя-почитателя и лицемерно подлизывается к ней. Появляется Бьёрн Хансен с пластиковым стаканчиком холодной воды из кулера. Нина всегда мечтала о кулере. Он бы усовершенствовал ее рабочее место, она могла бы в любой момент, не вставая из-за стола, напиться холодной воды, как это было бы прекрасно, она бы писала больше и лучше, будь у нее кулер, но когда она выяснила, что установка в домике такой штуки обойдется в несколько тысяч в месяц, а водовозы в синих комбинезонах то и дело будут затаскивать в дом полные баклажки и выносить пустые, она отказалась от этой затеи, для поэта вода из кулера остается несбыточной мечтой, легко, однако, достижимой для работничков типа Бьёрна Хансена, который как раз протягивает ей пластмассовый стаканчик, неумело нарисовав на лице сочувствие. Нина берет стакан, делает глоток. Вода вкусная и холодная, эталон воды из кулера.

– Теперь вы, наверно, уже пойдете? – спрашивает Бьёрн.

– Нет, – отвечает Нина. – Я не встану с этого стула, пока не услышу правду.

– Сказать больше нечего, и мне кажется, вам лучше уйти, вы ставите себя в неловкое положение.

– Я многие годы живу в крайне неловком положении и уходить не планирую.

Бьёрн Хансен подходит к Нине и пытается вытащить ее из кресла. Он берется за нее и приподнимает, но Нина отбивается и отталкивает его. Это страшно Бьёрна Хансена удивляет, чтобы не сказать – шокирует.

– О-о, – говорит он, – вы еще и пихаетесь.

Нина смотрит на него упрямо:

– Я не люблю пихаться, но приходится. И я буду вынуждена продолжить, если вы не расскажете мне честно, из-за чего отменили выступление.

– Сил моих нет на это мучение, – говорит Бьёрн Хансен. – Пойду позову помощь.

Нина не хочет, чтобы к Бьёрну Хансену пришло подкрепление, дело кончится неприятностями. Она встает и хватает его, удерживая.

– Так, – говорит Бьёрн Хансен. – Отпустите меня.

Бьёрн Хансен пытается вырвать руку, но Нина только сильнее сжимает пальцы и наступает на него. Он толкает ее, Нина, пошатнувшись, отступает на шаг, но удерживается на ногах и руку не отпускает. Бьёрн Хансен толкает ее снова, сильнее.

– Отпустите меня, лиричка дурацкая, – шипит Бьёрн Хансен, и почему-то от этих слов у Нины темнеет в глазах.

Борцовские объятия делаются все сильнее. Пыхтят, каждый старается взять другого в захват. Они топчутся по комнате, и Бьёрн Хансен того гляди раздавит ее своей тушей. Он дышит никотином прямо Нине в нос, и ярость удесятеряет ее силы. Она вцепляется в Бьёрна Хансена и пихает его, он теряет равновесие и валится всеми своими килограммами на картотечный шкаф. Раздается удивительно пронзительный звук, Бьёрн Хансен падает и остается лежать. Нина садится в его кресло. Она запыхалась. Много секунд она отсиживается, пока пульс и дыхание не приходят в норму, а потом переводит взгляд на Бьёрна. Он не шевелится. Конечно, наверняка он человек злопамятный и будет теперь час валяться, лишь бы все с ума сходили от страха за него, ну один в один капризная избалованная малютка.

– Довольно, – говорит Нина. – Хватит тут валяться и кукситься. Я ухожу.

Ничего хорошего из этой истории не выйдет. Даже стишка. Прежде Нина привычно думала, что для стихов годится все подряд. Даже по ходу какого-нибудь чудовищного скандала с одним из своих бывших она вдруг могла подумать: это надо запомнить. Или: это можно будет использовать. Но текущее происшествие не годно ни на что. Потасовка с работником книжного магазина. Низко она пала.

– Ну вот, – говорит Бьёрн Хансен, по-прежнему не шевелясь, – глупо вышло.

Нина замечает на полу ручеек, причем источником его может быть только голова Бьёрна Хансена. С кресла жидкость кажется черной, но Нина понимает – это кровь. Неужто он так сильно ударился?

– Бьёрн? – окликает она и, присмотревшись к его голове, замечает, что она вывернута под каким-то странным углом.

Похоже, он здорово треснулся об угол шкафа. Э-эх. Нина ходит по комнате. Бьёрн не шевелится и не дышит. Сигареты и зажигалка валяются на полу. Нина подбирает их и садится в его кресло. Отпивает кофе из его чашки с «Битлз». Бог мой, ну и дела. Неужели она убила Бьёрна Хансена? Убила человека? Если так, она этого не хотела. Совершенно не хотела. Она закуривает сигарету из пачки Бьёрна Хансена и медленно курит ее, стараясь не поддаваться панике. Бог мой, как же хорошо покурить, приятно кружится голова. Она месяц не курила. Нина докуривает одну и тут же берет вторую. Она ни секунды не думала лишать Бьёрна Хансена жизни. Совсем не думала, честно. Они боролись, а потом вот что вышло. Она уверена, что Бьёрн Хансен сказал бы так же, будь он в состоянии говорить. Крайне неприятная ситуация. Что же делать? Нина растеряна, не в состоянии думать конструктивно.

Звонит телефон на столе, Нина вздрагивает, несколько звонков смотрит на него, потом берет трубку.

– Добрый день, – говорит она, – Бьёрн вышел на минутку. Нет, не знаю, когда он вернется. Записать? Я редко записываю, но могу попробовать. Да-да, у меня есть ручка и бумага.

Она берет у Бьёрна Хансена ручку и бумагу и записывает, что прославленная книга Найтцеля и Вельцера «Солдаты вермахта: подлинные свидетельства боев, страданий и смерти» выходит по-норвежски и заказы уже принимаются. Нина заказывает двести экземпляров. Ее переспрашивают, точно ли ей надо так много. О да, говорит она, абсолютно точно, эта тема необычайно интересует покупателей «Академической книги», Бьёрн тепло отзывался об этой книге Найтцеля и Вельцера, он ведь читает по-немецки, у него способности к языкам, у Бьёрна. Нина прощается и кладет трубку. Докуривает вторую сигарету, забирает остальную пачку и зажигалку и незаметно покидает кабинет и магазин.

На стойке у выхода выложена студенческая газета «Университет». В углу на первой странице Нина видит собственную скверную и горячо нелюбимую фотографию, сделанную в плохой день полтыщи лет назад, фотография годами преследует Нину, она ненавидит и ее, и всех, кто ее печатает. Сказочно слабая Фабер, гласит заголовок. Нина в ярости хватает экземпляр и уходит.

Второй этап

Нина выходит на сентябрьское солнце, ей муторно и тошно, как если бы ее важнейшие внутренние органы были слеплены из микронной толщины бумажного рециркулируемого сырья. Она садится на скамейку в крохотном амфитеатре с видом на книжный магазин рядом с юной парой, молодые люди обсуждают что-то, но Нина сейчас недостаточно открыта отвлеченным дискуссиям. Она впервые убила человека. Ощущения очень странные, и какая глупость была зайти так далеко. Но никому не позволено лгать о поэзии. Это верх негодяйства. Нина качает головой. Бьёрн Хансен может винить только самого себя. Если б не его явная склонность к полноте, он бы удержался на ногах, тем самым избежал бы удара о шкаф. Вот что значит наплевательски относиться к своему телу и не держать себя в форме. До Нины доходит, что она сжимает в руке сигареты и зажигалку Бьёрна Хансена, все едино, думает она, выкурю еще сигаретку, раз уж сорвалась. Очевидно, сегодня не день бросать курить. Наоборот, сегодня идеальный день продолжать курить или даже начать снова, как фактически и вышло, и Нина достает из пачки свеженькую, особенно приятно, что сама она пока сигарет не покупала. Она ждет, что вот-вот из «Академкниги» с криками выбегут люди, тыча в нее пальцами, и пара мускулистых студентов крепко схватят ее и будут держать до приезда полиции. Нина скрючилась на скамейке, как парализованная. Но вот выкурена первая сигарета, вторая, а никто не выбегает и Нину не хватает. Она все больше успокаивается, и вот уже улавливает, о чем спорит студенческая пара сбоку от нее. Они собираются в путешествие, но не могут договориться, куда и как. Она хотела бы проехать по Польше и Германии, посмотреть нацистские концлагеря, это обязательная часть образования, утверждает она. Но в качестве альтернативы она готова рвануть на Кубу, там прикольно, полный развал, все всё время пляшут на улицах, представляется ей, но его воротит от чернушного туризма, как он выражается, никаких диктатур, никаких мест массового геноцида, он бы лучше проехался по Франции на велосипеде, думая о галлах и римлянах и галлонами потребляя вино, но его подружка, слышит Нина, такого отпуска не хочет. Ты со своим велосипедом, фыркает она. Обсуждение затягивается, и Нине приходится вмешаться. Извините, что встреваю, говорит она, я не хочу каркать, но у меня достаточный опыт в этой области, поэтому я обязана здесь и сейчас проинформировать вас, что ваши отношения бесперспективны. Я слышу по интонации, по словам, что уже на этой стадии зарождения отношений раздражение бьет через край и чревато осложнениями. А между тем начало, то есть первые пять-семь лет любовной связи, должны быть практически беспроблемными, утверждает Нина, она-то, слава богу, знает, о чем говорит, на ее счету много попыток. «Хотя бы секс у вас на высоте?» – спрашивает она. Он не задумываясь выпаливает «да», а она мнется, смотрит на него, потом на Нину. Нина качает головой. Кончайте с этим, говорит она. Не тяните. Плюньте и разотрите.

* * *

Нина читает рецензию в «Университете», это безмерно оскорбительное и злое чтение, чтоб не сказать злобное. В прострации Нина не замечает, что юная пара, сидевшая рядом, встала и ушла.

Нину Фабер, очевидно, окружают очень плохие советчики… Выпуск в свет настолько слабой книги большая редкость, хотя, действительно, в классе издательских конфузов «Босфор» останется шедевром на все времена… Фабер довела свой всегда неровный поэтический дар до такого состояния, когда ее пора защищать от нее самой… Прикрываясь званием носителя и даже первооткрывателя восточного экзотизма, она очерняет исторический и реальный Стамбул, в котором ничего не поняла, даже прожив там, если верить каталогу, несколько лет. Вера автора в то, что кого-то могут заинтересовать ее в высшей степени банальные частные, цивилизаторские и заезженные ассоциации, кои посещают ее при виде соединившего Европу и Азию Босфорского моста, – вера эта не просто необъяснима, она оскорбительна для нас, интеллигенции в целом и каждого читателя в частности… «Босфор» заслужил казни слонами, как было принято в Константинополе в старые времена.

Несколько минут Нина вбирает в себя неприемлемую, абсурдную рецензию, боль такая, будто ей загнали иголки в половые органы. Она долго таращится на идиотское имя критика – Рогер Кюльпе. Против такого наезда она бессильна, понимает Нина. Слов не подобрать. Нина сидит в апатии и представляет себе свою жизнь в ближайшие годы. Вялое невнимание к «Босфору» означает отсутствие переводов, отсутствие платных выступлений, совсем мало денег на жизнь, затяжное «не пишется», гнев, презрение к себе, разрыв с друзьями, поскольку с ней сложно общаться, одиночество, изгнание из садового товарищества в наказание за проживание в домике зимой, это строжайше запрещено, но у нее нет другого жилья, и шансов устроить его тоже нет, а дальше она начнет пить, а вы как думали, докатится до говенного медицинского спирта для протирки поп перед уколами, ну а в конце концов ей, судя по всему, придется броситься с моста. Но прежде всего этого до нее дотянутся длинные руки правосудия. Территория университета наверняка нашпигована камерами видеонаблюдения, и Нине придется просидеть пару лет в тюрьме, вывязывая крючком кухонные прихватки. Она резко вскакивает, и в ярости, решительным шагом направляется в редакцию «Университета». Девушка-журналистка отвечает ей, что Рогера Кюльпе нет на месте. Вот как, сетует Нина, он так хорошо пишет, хотела оставить ему сувенир от читателя, просто бутылку вина, он ведь пьет вино? Да, журналистка думает, что, конечно, пьет. Не даст ли она Нине его адрес? Журналистка, улыбаясь, пишет на бумажке адрес, она рада помочь. «Росенборггатен, 2» – значится на бумажке. Нина горячо благодарит и снова спускается вниз, к Фредериккеплассен и длинному, безуглому входу в библиотеку, где тем временем машина «скорой помощи» припарковалась поближе к «Академкниге» и столпился народ, провожая взглядами носилки с Бьёрном Хансеном, он закрыт казенным одеялом весь, и тело, и лицо, но очертания угадываются, инфаркт, подумают студенты, думает Нина.

* * *

Нина пересекает Блиндервейен, доходит до здания факультета физики, заходит внутрь и останавливается, наблюдая за медленным, гипнотическим качанием маятника туда-сюда. Это точная копия маятника Фуко, построенного в 1851 году, читает Нина на табличке, а траектория движения маятника демонстрирует суточное вращение Земли. Нина вставляет в уши наушники, которые все время висели у нее на шее, и нажимает кнопку на мобильном телефоне, но вместо саксофона Гарбарека в уши врываются энергичные, похоже, балканские трубные звуки. К такому повороту Нина не готова. Музыка слишком громкая, она по-прежнему не соответствует времени суток и в целом бестактна в ситуации, когда Нина только что лишила человека жизни, не позвонить ли ей, кстати, в полицию, как положено делать благонамеренным гражданам в случае насилия со смертельным исходом? По суду за такие неприятности грозит сущая ерунда, это Нина из газет с годами выучила. Жизнь – непростое состояние, всякое случается, полиция и судьи знают это лучше других. Об убийстве тут и речи нет, даже на «по неосторожности» не потянет. В самом худшем случае оскорбление действием, которое по причине избыточного веса и слабого вестибулярного аппарата пострадавшего привело к злополучному и смертельному удару головой. Нина рассчитывает на разумный приговор. Возможно, в тюрьме она сможет писать, не думая о хлебе насущном. Здоровый сон, работа и трижды в день еда, за госсчет и в соответствии с принятыми на сегодня нормами здорового питания. Вполне себе хорошее времяпрепровождение. С другой стороны, тюремный срок – как клеймо, он испортит ее до сих пор незапятнанную биографию, переключит внимание с вещей сущностных на второстепенные. Многие ее тонкие, ломкие стихи предстанут в ином свете. Она писала хорошо, но была убийцей. Нет, с такой славой жить не хочется. Не ровен час, вовсе угодишь в компанию к хорошим писателям, мутным в человеческом плане, вроде Селина, Гамсуна и подобных. Нет, думает Нина, не стоит звонить силам правопорядка.

* * *

Потыкав в разные кнопки, Нина наконец возвращает на место Гарбарека и сразу успокаивается. Маятник качается, а Нина вспоминает, как лет пятнадцать назад продиралась сквозь роман Эко. Оставалось всего несколько страниц с раскруткой дьявольской интриги. Книга была не сказать плохая, но вымотала все кишки, да еще и страшно затянутая, и Нина не чаяла разделаться с ней. Последние страницы она дочитывала, борясь с бессонницей после крепкой гулянки, и к утру напрочь развязку забыла. Теперь перед неустанно качающимся маятником ей вспомнилось, с каким чувством освобождения она решила тогда – сил перечитывать у нее нет. Вот так она отыгралась. Извольте получить, господин Эко, а то он как сыр в масле катается, профессура, свобода, статус и уж так собой упоен и так хочет похвалиться многими знаниями, что в порядке выпендрежа начинает еще кропать один мировой бестселлер за другим. Нина ненавидит мировые бестселлеры, тех, кто их пишет, да и тех, кто их читает, в массе своей тоже.

Повинуясь минутному порыву, Нина перешагивает через оградительный канат и останавливает маятник. Сделать это не так трудно, как Нина думала. Она держит маятник строго вертикально и не дает ему шевелиться. Земля уже достаточно навращалась, сколько можно, думает Нина. Потом быстро пересекает холл и выходит в противоположную дверь на широкую лестницу под самую большую в Осло стену декоративного винограда, в эту пору еще красного. На горизонте виден фьорд. Нина идет по каменной дорожке вдоль огромного комплекса государственного телевидения, потом по улице Сюмсгате, минует заправку и оказывается у так называемого мигрантского магазина, где она под настроение покупает себе груши. Сегодня ей прежде всего хочется пить, странная жажда, почти как тяга, она купит колы при первой же возможности, хотя хочется ей пива, но она не пила ничего с градусом уже два года, не может же она развязать оттого только, что неосторожно толкнула Бьёрна Хансена, так и до беды недолго докатиться…

Нина стоит на пересечении Сюмсгате и Киркевейен, и вдруг прикатывается мячик для мини-гольфа. Она подхватывает его и прячет в карман, тут из-за заправки выбегает молодой человек с клюшкой для гольфа. Нина отлично знает, что местный гольф-клуб находится как раз позади заправки, но ей всегда было любопытно, что за народ там проводит время. Гольфист долго озирается и наконец спрашивает Нину, не прокатился ли тут мячик. Нина вынимает наушники из ушей.

– А как он выглядит? – спрашивает она.

– Белый, такой небольшой.

– Насколько небольшой?

– Как котлета примерно. Большая котлета.

– Но белая?

– Да.

– Нет, не видела, – говорит Нина, – но могу помочь вам поискать.

Они принимаются за поиски, Нина шерудит ногой листья и дергает кусты. Через минуту она взглядывает на молодого человека и беспомощно качает головой:

– К сожалению, мне пора идти. Удачи вам!

Молодой человек приветливо кивает и продолжает поиски, а Нина идет по Киркевейен до «Валькирии», здесь она, было время, пивала и то, и это. Нина заказывает клубный сэндвич с колой, или нет, говорит она, не надо сэндвича и колы, я буду пиво, маленькое пиво, или нет, все-таки колу.

Слава богу, удержалась. Еще б чуть-чуть…

Кола дрожит у нее в руке, ничего себе, какая жажда накатывает, когда пихнешь снабженца по книгам гуманитарного профиля. Она выпивает стакан, заказывает второй, выпивает его и просит счет. На улице до Нины доходит, что она в двух шагах от библиотеки, странно не зайти туда, местное отделение на Майорстюен годами было для нее вторым домом. Трудно подсчитать, сколько килограммов книг она перебрала за эти годы, целые тонны. И персонал неизменно относится к ней ровно с той долей уважения, какая причитается серьезно пишущему человеку. Ей делают послабления. Если книга не находится, иной раз несколько месяцев уже, причем Нина полагает, что и не найдется, персонал всегда уверяет ее, что все устроится, все найдется, и бесконечно продлевает срок возврата, не хватало еще, чтобы было иначе, такая у них позиция. Нина здоровается с двумя сотрудниками на выдаче и привычно направляется к полкам «У-Х», где у нее уже много лет свое место, сантиметров двадцать пять поэзии в букве «Ф». Все вроде на месте, видит Нина, и сборник «Пурген» 1971 года, и более сдержанный «Вода под водой» 1982-го, судя по опыту, лидеры спроса. «Сон белки» 1984 года – третья по библиотечной популярности книга Нины, в 2011 году ее выдавали 13 раз, тоже стоит на своем месте. Но подождите-ка, а где же «Спрут»? Что-то не видно. Нина просматривает все корешки, но нет – «Спрута», сумбурной, говоря мягко, книги 1977 года, на месте нет. Нина тогда прожила полгода на платформе «Гидра», мужской цветник и прекрасный опыт, доставшийся отчасти недешево. Она вернулась домой беременная и бешено писала, как в горячке, о том, что в ней растет, и как оно туда попало, и что все это такое. «Спрут» на месте не стоит, то есть, по всему судя, – выдан читателю. Нина растрогана, этого не случалось давно, не то слово. Где-то в городе сидит человек и читает этот сборничек стихов, надо же, его так редко спрашивают, мысль греет и утешает, да, утешает, Нина горит желанием найти библиотекаря и выяснить, кто взял книжку, но сдерживает себя, это будет уж слишком, ей хватит внутренней радости. Надо опираться на те крохи светлого, что все же есть. Вот кто-то взял почитать «Спрута».

Из библиотеки она идет в винный рядом с кинотеатром «Колизей» и покупает бутылку красного португальского вина, самого дешевого, но с красивой, демонической этикеткой и, написано на нем, нотками ванили, фруктовой сладостью и долгими шелковистыми танинами. Все это ударит в голову Рогеру Кюльпе. Прямо в голову. Нина отчетливо представляет себе, как струйки шелковистых танинов растекутся среди волосяных луковиц, когда она жахнет ему бутылкой по голове. Так она чувствует сейчас, но надеется, что гнев уляжется, пока она дойдет по ветерку до Росенборггатен, и тогда она сама выпьет вино, сдержанность человека, не прибившего Рогера Кюльпе, бесспорно, должна быть вознаграждена бутылкой дешевого вина.

Третий этап

Нина сидит за одним из уличных столиков «Бузотера» на буржуазной Бугстадвейен, изо всех сил старается не заказать пиво, и вдруг мимо, поначалу даже не заметив матери, проходит ее собственный сын Людвиг за ручку с женщиной. Нина ее раньше не видела, никогда о ней не слышала, но за версту чует, что барышня из дешевок.

– Людвиг!

Он оборачивается и видит Нину. Выражение его лица в эту минуту истолковать непросто, но, похоже, назвать эту внезапную встречу однозначно своевременной он не готов. Особа, записанная Ниной в дешевки, останавливается тоже.

– Минуточку, – слышит Нина слова Людвига, – это моя мать. Нина, привет.

– Привет, Людвиг.

Нине не хотелось в детские годы Людвига называться ни «матерью», ни «мамой», методом исключения осталось обращение по имени. Это была попытка чуточку абстрагироваться от детоцентричной роли. Нина была матерью, а как будто бы и нет, во всяком случае, она ощущала потребность намекнуть миру, что она не чета всем прочим мамашкам.

– Это Сисс.

– Привет, Сисс.

– Здрасте.

– Присядьте.

– У нас дело, мы не можем.

– Несколько минут вы мне уделить можете?

– Конечно можем, – говорит Сисс.

– Несколько минут, – говорит Людвиг и усаживается на самый краешек стула, не сняв рюкзака, он всегда с ним ходит.

Сисс тоже садится. Все трое разглядывают друг друга.

– Ты даешь, средь бела дня сидишь тут, газировку распиваешь, – говорит Людвиг.

– Как видишь, – отвечает Нина.

– Книжка сегодня выходит?

– Да, но не будем об этом. А вы просто друзья или как?

– Мы познакомились некоторое время назад, – отвечает Людвиг, – и сейчас проводим много времени вместе.

– Как мило.

Сисс кивает Нине и улыбается Людвигу. Эта барышня влюблена, думает Нина.

Сисс извиняется и уходит в туалет, Нина провожает ее взглядом. Молодая, красивая, бедра, все дела.

– Ни слова, – говорит Людвиг.

– Дай мне сказать.

– Нет.

Нина подчиняется запрету и несколько секунд старательно молчит, но это выше ее сил.

– Нет, знаешь что, – говорит она, – я потратила пятнадцать, если не двадцать лет своей жизни, чтобы принять тебя со всеми твоими особенностями, из-за которых я, в частности, никогда не стану бабушкой. Это вызывало во мне бури чувств, Людвиг, это были американские горки. А теперь ты вдруг являешься под ручку с женщиной, а это совсем другой разворот и другой сценарий. Неужели ты не понимаешь, что у меня это вызывает напряжение?

– Нина, пока слишком рано судить, то это или не то, я не знаю. Я сам потрясен.

– Ты всегда такой был. Менял хобби одно за одним. То тебе нужны попугайчики, то гитара, то еще что. И я всегда тебе все покупала, но, когда куплю, – тебе это уже неинтересно. Сперва тебе двадцать лет нравятся только мальчики, вдруг упс – уже не нравятся. Ты не думаешь о том, что окружающим тебя людям нужна стабильность?

– Нина, это моя жизнь.

– Безусловно, но о твердости характера это не говорит. И что мне теперь, обходить всех знакомых с сообщением, что ты все-таки оказался не голубым? А бабушке кто с этим будет звонить? Я отказываюсь.

– Об этом пока рано думать. Рано.

– Я-то думала, что голубые не любят спать с женщинами. Типа, в этом вся фишка, если ты называешь себя голубым.

– Ты ничего в этом не понимаешь.

– У меня тоже есть знакомые геи, и с парой из них мне даже случилось переспать во времена их сомнений в своей ориентации. Но это было странно.

– Нина, я не желаю обсуждать это с тобой.

– Ты всегда избегаешь конфликтов.

– Думаю, нам пора идти. У нас есть дело.

Сисс возвращается из туалета. Нина видит, что она подкрасила губы, яркие и без помады.

– Я как раз говорила Людвигу, что ошарашена, – говорит Нина. – Сколько помню, его интересовали только мальчики, но ладно, это уже глупо, меня это не касается.

– Понятно, что это неожиданно, – отвечает Сисс.

– Ты тоже была раньше другой ориентации? – спрашивает Нина.

– Нет, не была.

– Но тебя не смущает, что Людвиг был?

– Не смущает.

– Не обращай на нее внимания, – говорит Людвиг, – она из другого времени, тогда агрессивность рядилась под заботу, да так эта путаница и прижилась.

Людвиг берет Сисс за руку и делает ей знак идти.

– Вы пошли дальше?

– Да, пошли.

– Слушай, кстати, – вспомнила Нина, – мне нужна помощь с мобильником. Все время сама собой включается очень странная музыка. Бешеные ритмы, трубы и вообще.

– Наверно, не все время?

– По моим ощущениям, как будто непрерывно.

– Она тебе не нравится?

– У меня не всегда есть на нее силы.

– Я записал тебе диск с балканской музыкой. Думал, тебе понравится.

– Хотел меня удивить?

– Ну типа того.

– Какой ты милый…

– Ты постоянно говоришь, что тебя тянет танцевать…

– Тебе кажется, я об этом постоянно говорю?

– Да, говоришь.

– Конечно, не говорю, – объясняет Нина Сисс, – просто Людвиг обожает все преувеличивать. Но все-таки это было очень мило с твоей стороны, Людвиг, я попробую еще ее послушать. Вам пора, идите. Приятно было повидаться. Удачи вам.

Нина поворачивается, тоже собираясь встать, и на глаза Людвигу попадается пакет из винного магазина, который Нина машинально прикрывала спиной во время беседы.

– Ты заходила в винный?

– Что? Да, но это не мне, это в подарок. – Нина оборачивается к Сисс. – Одно время я выпивала, было дело.

– Людвиг говорил, – отвечает Сисс.

– Еще бы, – говорит Нина.

Нина замечает скепсис в глазах Людвига, когда он оборачивается, уходя. По правде сказать, во времена его юности были периоды, когда Нина могла бы пить поменьше. Она поднимает руку и машет ему. Он в ответ немного формально тоже делает движение рукой.

Свидание прошло не совсем так, как хотелось бы. Обычно она строит отношения с возлюбленными сына в иной манере и, окликая Людвига, собиралась быть гораздо приятнее в общении. Но, видно, слишком впечатлилась и кое-что сказала зря. Теперь Сисс, наверно, решит, что она сильнее зациклена на себе, чем на самом деле. Ладно, что уж теперь. Она сегодня не в лучшей форме. Но не хватало еще грузить молодежь рассказами, как неудачно у нее сегодня складывалась первая половина дня. Нехорошо мешать молодежи жить своей жизнью. Надо будет позвать их через пару недель на обед, думает Нина, если гетеросексуальность у Людвига не пройдет.

Четвертый этап

В банкомате Нина проверяет, сколько денег у нее на карточке. Аванс за «Босфор» должен был уже прийти, но пока не пришел. Она снимает остаток в четыреста крон, двести убирает в портмоне, двести кладет в карман. Предусмотрительно, скажете вы, но за этим стоит тщательно продуманная мелочность. Тысяча лет без денег приучили Нину к прижимистости. Она платит за товары и услуги по принципу «меньше не бывает».

* * *

Пройдя еще немного по улице, Нина звонит в домофон Ларса Грима, своего психотерапевта с его выпуска из университета, это был семьдесят четвертый год. Сорок лет они не теряли друг дружку из вида, вместе шли в огонь и в воду, и отношения не всегда были настолько платоническими, насколько отношения терапевта и клиента видятся в идеале. Путь превратился в перепутья, как это обычно и бывает.

Нина не договаривалась о встрече, но знает, что в последнее время у Ларса клиентов немного. Как и многие другие, он мается с алкоголем. В основном он сидит в своем кабинете и слушает пластинки, пока на горизонте не возникнет кто-то из старых клиентов, чтобы платой за прием поддержать Ларса на плаву. Вся эта жизненная конструкция не рушится потому, что у Ларса очень выгодный и безотзывный контракт на квартиру.

– Привет, это я.

– Нина? Привет.

По голосу Нина слышит, что он искренне рад ее приходу. Она знает, что он сидит без денег.

– У тебя деньги есть?

– Двести крон.

– Сама понимаешь, это мало.

– Больше у меня нет.

В домофоне вздыхают, но потом он начинает пищать в знак того, что Ларс согласен на такие условия. Она так и думала, Ларсов рынок подчинен диктату покупателей. Нина поднимается в квартиру, вешает в коридоре куртку и идет в кабинет Ларса – угловую светлую комнату с креслом, диваном, полками книг, пластинками и впечатляющей коллекцией мячиков. Ларс лежит на диване и курит, пальцы бурые от никотина, они такие уже лет десять-пятнадцать. На проигрывателе крутится пластинка «Крафтверк», Нина слышала ее здесь же несчетное количество раз.

– Как поживаешь?

– Не особо. А ты?

– Собрался почитать последний ежегодник Норвежского психологического общества, но понял, что не могу. Сил нет. Те же специальные номера про военное детство, женщин-агрессоров и «новости ментальных исследований», как у них это называется. Из года в год народ ходит по колено в интеллектуальном говне и не думает почистить эти конюшни, что бы я им ни втолковывал. Если мне удастся продержаться и не сойти с этого дивана еще год, то государство обязано будет кормить меня, пока я не сыграю в ящик.

Нина садится в кресло, Ларс протягивает коньячный бокал, и Нина наполняет его из бутылки, стоящей на столе между ними. Он взглядом предлагает ей тоже угощаться, если хочет, но Нина качает головой.

– Ну а в остальном? – спрашивает Ларс.

– Что в остальном? – отвечает Нина. – Рецензий несколько плохих, а ты ведь знаешь, как я от этого устаю.

– Странно, что ты к этому не привыкаешь.

– Я никогда не привыкну.

– Другими словами, ты устала.

– И еще я злюсь.

– Злишься ты тоже много лет.

– Сейчас не как всегда.

– Может, с этого и начнем?

– Некий Рогер Кюльпе чудовищно разгромил меня в «Университете», таких ужасных рецензий про меня еще не писали.

– Студент?

– Да.

– Нина, не принимай близко к сердцу писульки в «Университете». Тебе это не по чину. Профессионалы так не реагируют.

Нина находит рецензию и протягивает ее Ларсу. В процессе чтения он несколько раз хмыкает.

– Забавно. Даже не знал, что нынешние студенты такие чумовые. Прямо даже бодрит.

Пластинка доиграла до конца. Игла сместилась к самому центру, держатель иглы мягко поднялся за секунду до того, как она вышла бы за бороздки, и плавно отъехал на место. Ларс встал и перевернул пластинку. Он один из редких людей, кто так и не присягнул компакт-дискам и сохранил верность вертушке. Все двадцать лет, пока производители не надумали вновь начать выпускать винил, Ларс слушал старые записи. И, за редкими отступлениями, так и продолжает. В кабинете квадрофонический звук. Некоторые клиенты приходят исключительно из-за музыки. Пусть им давно не удается поработать с Ларсом, за звук они платят охотно.

– Мне кажется, нам надо заняться сексом, – говорит Нина.

– Дорогая моя, сладкая моя, милая моя, – отвечает Ларс, – мы ведь говорили об этом много раз. И ввели правила на этот счет.

– Правила придумал ты.

– Но ты с ними согласилась.

– Я притворилась, что соглашаюсь.

– Дело не в том, что у меня нет желания. Но это, как ни посмотри, все же непрофессионально. Сама знаешь, из такого смешения ролей ничего хорошего не выходит. Из всех моих клиенток это вышло удачно всего с несколькими.

– Включая меня.

– Удачным все было совсем недолго, Нина, а потом сделалось запутанно и, судя по моим ощущениям, утомительно.

– Мы много лет не пробовали.

– Думаешь, сейчас будет иначе?

– Я уверена. И я точно знаю, ты все еще считаешь меня привлекательной.

– Знать это точно ты никак не можешь.

– Конечно могу. Бента доложила, что ты говорил обо мне на тусовке после первомайской демонстрации, у Йоргена с Меттой.

– Да, в отличие от многих в нашем поколении у тебя по-прежнему и формы, и прелести, и стать… я обратил на это внимание, чего греха таить. Но все же твоя идея не кажется мне удачной.

– Предлагаю мячик для гольфа.

– Ты имеешь в виду, что я могу получить мячик, если пересплю с тобой?

– Да.

– Тогда я хочу сперва посмотреть мяч.

Нина вытаскивает мячик и показывает.

– Это не мяч для гольфа.

– Ну, для мини-гольфа.

– Эти меня не так интересуют. Разве что элитные серии.

Нина встает и подносит мячик к глазам Ларса. Поворачивает его, давая получше рассмотреть. Ларс хотел бы потрогать его, но по серьезно-торжественному выражению Нининого лица понимает, что это будет уже слишком.

– Китайский, – наконец говорит Ларс. – Не бог весть что.

– Но все же немножко?

– Самую малость.

– У тебя ведь нет такого в коллекции?

Нина бросает взгляд на коллекцию, это несколько сотен больших и маленьких мячиков. Ларс никогда не рассказывал, почему он их собирает, а Нина не спрашивала.

– Да, именно такого у меня нет, – говорит Ларс.

– Тогда я предлагаю так: ты получаешь мяч, мы имеем секс и за этот час ты берешь с меня всего двести крон.

– Нина, мне нужны деньги. Двести крон существенно меньше того, что требует моя гордость.

– Но к деньгам ты получишь еще и секс.

– Секса хочется тебе.

– Тебе тоже немножко хочется, я же вижу.

– Ниже двухсот я не опущусь.

– Хорошо. Но тогда я хочу получить действенную психологическую помощь. Тебе придется сказать что-нибудь, что мне поможет.

– Не вынимай душу, ладно?

– И мне надоел «Крафтверк».

– Ты предпочитаешь полную тишину? Будет непривычно.

– Поставь Джони Митчелл.

– Какой альбом?

– «Blue».

Ларс поднимается, находит пластинку на семиметровой, если не больше, полке, вынимает диск из конверта, ставит на вертушку, снова ложится на диван, отхлебывает из бокала с коньяком и вопросительно смотрит на Нину.

– Это ты должен говорить, – отвечает Нина.

Ларс вздыхает.

– У меня было всего три самоубийства, представляешь, Нина. У всех моих коллег цифра выше. Мне даже как-то раз подарили за это бутылку вина. В знак восхищения мной. Они скинулись на эту бутылку, представляешь? К сожалению, вино было обычное столовое, но их порыв меня тронул. С тех пор я котируюсь очень высоко. Когда обращаются за помощью ко мне, дело не кончается самоубийством.

– Очень хорошо. Но ты должен говорить обо мне, Ларс, и так, чтобы мне полегчало. Чтобы я ушла отсюда в лучшем настрое, чем пришла. Разве не в этом смысл терапии?

Ларс замолкает, молчит, собираясь с мыслями, наконец садится.

– Дорогая Нина, – говорит он. – Ты не просто интересный человек и привлекательная женщина, ты еще мой любимый лирический поэт и всегда им была. Тебе, возможно, неизвестно, но «Босфор» поступил в продажу уже дня два назад. Книготорговец в ближайшем книжном даже выставил его в витрине, и я купил и прочел книжку в тот же день. Не один раз, а два. Отличный сборник, Нина, правда. Очень твой. И откровенный в главном, я думаю, ты сама не отдаешь себе отчета в степени его откровенности. Много лет у тебя было чувство, будто ты пишешь потому, что все остальные поезда ушли. Ты словно бы сама не понимаешь, чем занимаешься. Ты больше не различаешь, где твоя жизнь, а где – текст. Так ты говорила мне. Ты сожгла в жизни столько мостов, что уже не ведаешь, на каком острове оказалась. Твоя проблема в этом. Но пишешь ты честно, уверенно и красиво. Ты так близко принимаешь к сердцу рецензии потому, что перестала разговаривать с нами, твоим окружением, о своих стихах. И единственными твоими литературными собеседниками остались критики, поэтому их измена больно тебя ранит. А изменяют они по той причине, что не знают тебя. Будь они знакомы с тобой так же, как я, они бы увидели, что ты пишешь хорошо, может быть, как никогда хорошо. Просто ты в разных обоймах с критиками. Те, которых ты знала и я знал, жили еще более полной жизнью, чем мы, поэтому их уже нет в живых. Так что ты некоторым образом расплачиваешься за свою воздержанную жизнь. Хотя я знаю, что ты была не в разы воздержаннее критиков, а лишь немного более, поэтому я думаю, тебе осталось лет десять-пятнадцать всего, и мне кажется, тебе пора расслабиться, избегать творческого стресса, тебе не надо ничего доказывать, ты, в общем-то, никогда не любила писать, разве что в самые первые годы, а дальше сочинительство стало для тебя морокой с постоянными денежными заботами и страхом не оказаться на высоте. Мне самому отпущено еще меньше лет, чем тебе, но это нормально, свои пластинки я уже прослушал много раз, а дети выросли и в состоянии сами о себе позаботиться, как и Людвиг.

– Я только что встретила его на улице. Он шел с женщиной.

– Женщиной?

– Тебе не кажется, что он непоследователен?

– Возможно, Нина, но не бери это в голову, это не твоя проблема, он сам разберется.

– Я читала сегодня, что круг не замыкается ни биологически, ни эмоционально, пока у человека не родится внук. Они пишут, что это глубоко укоренено в нас. Прочитав это, я подумала, что они правы, но тут же испытала отвращение к себе, что мыслю так банально.

– Тогда это даже хорошо, что у Людвига появилась женщина.

– Вамп.

– Ты сама такая была.

– Я не была вульгарной и шлюховатой.

– Была, в весьма привлекательной манере.

– Конечно не была.

– Была.

Нина наливает себе коньяка, бутылка имеет форму викинговского драккара, Ларс купил его на датском пароме, когда возил внуков в «Тиволи»[1].

– Нет, не была, – говорит Нина с нажимом на «не».

Ларс встает и подходит к окну. Он почти всегда делает так пару раз за сессию. Можно подумать, ему важно убедиться, что за окном жизнь течет своим чередом, люди ходят по улице, некоторые с пакетами из магазинов, машины останавливаются, когда положено, а право трамвая на преимущественный проезд уважается всеми участниками дорожного движения.

– Нина…

Голос Ларса внезапно изменился. Рабочий тон исчез, а взгляд стал чуть ли не трепетным. Нина не помнит у него такого взгляда с начала девяностых, когда он разводился.

– Что?

– Я тут подумал…

– И?..

– Ты листок на ветру…

– Да что ты…

– Именно что да. И сам я тоже такой. Мы знаем друг друга целую вечность. Мы вместе горевали и радовались, трахались. Наши друзья умирают с такой скоростью, что нам не уследить. Тебе жить не на что. Мне скоро светит очень приличная пенсия, у меня немало отложено и есть квартира ценой в пять миллионов.

– Ты меня заинтриговал. И чего ты хочешь?

– А почему бы нам не съехаться? Могли бы прикупить себе домик в Тоскане или Провансе или квартирку в том же Берлине и пили бы, ели себе да играли в петанк, пока не хватит удар и не заберет Норвежская воздушная скорая помощь.

– Ты серьезно?

– Очень, черт возьми.

– Я не состою в Воздушной скорой.

– Можешь вступить. Это каких-то пятьсот-шестьсот крон в год всего.

– Дороговато, по-моему.

– Это тоже деньги, конечно. Но тебе достаточно один раз сломать ногу, и окажешься в приличном выигрыше.

– Все равно дорого.

– Ладно. Мы говорим в принципе. Это ведь не совсем мертворожденная идея?

– Очень неожиданное предложение.

– Такие предложения всегда застают врасплох. Хотя оно само приходит на ум. Признайся, ты тоже об этом думала?

– Может быть. Но сию секунду на меня много всего свалилось. Мне трудно сказать что-то разумное с ходу.

– Тебе и не надо отвечать с ходу. Подумай об этом.

– Подумаю.

Они замолкают, а Джони Митчелл поет «We don’t need no piece of paper from the City Hall»[2].

– Так сексом будем заниматься? – спрашивает Нина.

– А без него нельзя?

– Ты сказал, что мы должны.

– Я не в форме, пил вчера и сегодня, в душе не был. А вот в Берлине будем спариваться как кролики. Подумай об этом, кстати. Сутками напролет, если захочешь.

– Тогда ты не получаешь мячика.

– Мячик я мог бы получить все равно.

– Даже не мечтай.

– Не будь скупердяйкой.

– Буду.

– Хорошо. Но обещай, что придержишь его для меня.

– Ничего не обещаю.

– Нина, этот мячик мне нужен.

– Это я вижу по твоей жалкой бесстрастной роже. Что за него дашь?

– Пятьдесят крон.

– Не смеши.

– Сто.

– Забудь.

– Двести.

– Хорошо. Ты получаешь мячик, я получаю бесплатную сессию, и будем на связи.

– Отлично.

Нина кидает ему мячик. Ларс светлеет лицом и идет устраивать новый мячик в коллекцию на полке.

– Я немного помог тебе сегодня? – спрашивает он, когда Нина уже в дверях.

– Может быть. Самую малость.

– Ты чувствуешь себя получше, чем когда пришла?

– Не знаю. Зато знаю, что коллекция мячиков в Берлин не поедет.

– А пластинки?

– Пластинки пусть. И еще мне очень хочется танцевать. Мы сможем там заняться танцами?

– Думаю, да.

– Часами танцевать? Вечер за вечером?

– Если хочешь.

– Вот отлично. Хватит тебе валяться на диване.

С этими словами Нина выходит за дверь и спускается по лестнице. Только ее и видели.

Пятый этап

Спускаясь по Бугстадвейен, Нина обдумывает предложение Ларса. Оно не лишено интереса. Особенно в части танцев. Опять же экономический аспект. Минимальная пенсия, уготованная ей, со скрипом покроет аренду домика в садовом товариществе, но остается вопрос, где жить зимой, раз там нельзя. Она могла бы дешево и уныло кантоваться с октября по апрель в Испании, но это печальная перспектива. С деньгами Ларса основополагающие моменты жизни приобрели бы иной вид. И Берлин выглядит заманчиво. Их круг общения составили бы другие культурные скандинавы, а время протекало бы в театрах, музеях, кафе. И без секса она не останется, судя по раскладу. Нине не хватает телесного контакта с кем-нибудь. Почувствовать, приникнуть, прижаться. Прежде в смысле телесности проблем не было, но постепенно партнеры поисчезали. Этот кадр в Стамбуле был интересен только поначалу. Он благорастворился, и Нине осталось смотреть на озабоченно копошащийся за окном муравейник да на этот чертов мост, всегда совершенно одинаковый. А Ларса она знает вдоль и поперек. Он достаточно хорош. К тому же он в курсе, что она любит, и наоборот. Это удобно.

* * *

Никак этого сознательно не отслеживая, Нина сворачивает на Росенборггатен и останавливается у дома номер два. Она пробегает глазами список жильцов. Вот нужная квартира: Людвигсен, Руков, Кюльпе, Августссон. Снимают сообща, догадывается Нина. Тогда понятно. В этом коллективе Кюльпе свою самоуверенность и взращивает. Раз он много читает и сам пишет, товарищи считают его интересным и образованным. В этом возрасте пускать друзьям пыль в глаза ничего не стоит. Кто полный идиот, становится понятно к тридцати и позже. Августссон, конечно, официант, приехал из Швеции на летние подработки, но прижился и остался. Руков, наверно, еврей, ушел в подполье и скрывается от немцев, думает Нина и улыбается про себя своей ребячливой фантазии. Людвигсен, очевидно, уроженец Западной Норвегии, возможно Восса. Жизнь большого города для него как океан интересных возможностей, он все время в поиске и расспрашивает обо всем, чего не знает. Кюльпе, скорей всего, вырос в Осло или самых ближайших окрестностях. Во всяком случае, его рецензия сочится высокомерной столичной самоуверенностью. Уже собравшись позвонить в домофон, Нина все-таки этого не делает. Что-то останавливает ее. На что он ей сдался, этот Кюльпе? Поддается ли он вообще увещеваниям? Как она представляет себе их встречу? Она не имеет ни малейшего понятия. Но поговорить с ним она должна. Только не на пустой желудок. Нина разворачивается и идет назад по той же улице, где-то она проходила суши-бар. И точно, вот оно заведение. В тесном помещении никого, кроме женщины азиатской наружности, читающей газету с азиатской вязью. Нина рассматривает меню и заказывает шесть роллов с огурцом и два суши-нигири, только с лососем, пожалуйста, добавляет она, смутившись. По неясным причинам она не смогла приноровиться к суши с другой рыбой, особенно с масляной, тем более масла она вообще не ест. Женщина молча принимает заказ, но Нина замечает, что она недовольно хмурит лоб. Будь что будет. Наблюдая, как готовится еда, ловко и бережно, Нина размышляет об отношении японцев к смерти. Она смутно представляет, что думают об этом вопросе в той части мира. У них строятся алтари для почитания предков. Что есть, то есть. Но как насчет собственной смерти? Японцы кажутся ей излишне серьезными. По крайней мере, такими их изображают в кино и телевизоре.

– Простите, – говорит Нина, – вас, наверно, удивит, но, стоя здесь, я задумалась – а как японцы относятся к смерти? Много ли вы о ней думаете? Или смерть она и есть смерть, о чем тут думать?

Женщина смотрит на Нину, а сама лепит суши.

– Я не из Японии, – говорит она.

– Вот оно что. А откуда вы?

– Из Таиланда.

– Ой, простите.

– В этом ничего страшного.

– А вы, тайцы, как относитесь к смерти?

– Не знаю.

– Вы смотрите на нее легко?

– Что значит?

– Ну, вам кажется глупым, что человек умер, или нет в этом ничего странного?

– Нам кажется глупо.

– Ну да. А это не вы отправляете на небо шарики с огнем?

– Мы.

– По-моему, прекрасный обычай. Мы одеваемся в траурные одежды и стоим под дождем. Это нехорошо. Лучше уж шарик.

Нина получает еду. Первым делом она макает суши в соевый соус, а потом провозит им по васаби. Начинает жевать, и лобные пазухи взрываются. Она машет рукой и зажмуривается. Азиатка улыбается украдкой.

– Но вы, – продолжает Нина, – верите, что душа, или как это назвать, попадает в другое место и что вы рождаетесь снова?

– Некоторые верят.

– А вы как думаете?

– Я не знаю. А вы сами?

– Я? Пфуф, – говорит Нина. – Честно говоря, не знаю.

Шестой этап

Нина звонит в квартиру к Кюльпе, ей отвечает девичий голосок. Нина спрашивает, дома ли Рогер. Нет, его нет, отвечает голосок. Нина говорит, что так она и надеялась и нельзя ли ей войти, поскольку она бабушка Рогера, приехала издалека и хотела бы сделать внучку сюрприз в виде бабушкиного пирога. Замок начинает пикать, и Нина победно толкает входную дверь.

На площадке верхнего этажа ее ждет юная студентка и грызет зеленое соблазнительное яблоко. Они здороваются за руку. Нина. Жанет.

– Так ты живешь с Рогером?

– Да. Мы снимаем вчетвером.

– Как мило.

– У нас хорошо. А вы тут еще не бывали?

– Не складывалось. Это, конечно, странно, но в нашей семье чуточку сложные отношения. Рогер, наверно, рассказывал, да?

– Нет.

– Он, в сущности, довольно закрытый человек.

Нину препровождают в комнату Рогера. Раздражающий беспорядок. В самом деле неприятный, морщится Нина. Грязная одежда, бездумно раскиданная по полу и иным доступным поверхностям. И книги более или менее везде. Видимо, он в том возрасте, когда ему важно произвести на приходящих впечатление читающего человека. Заодно можно предположить, что он гонится за числом прочитанных книг, не вникая в их содержание.

– А я думала, родители Рогера родом с севера, – говорит Жанет.

– Ничего подобного, – говорит Нина. – Он тебя обманул. Ты вообще ему не верь. Он такой с пеленок. Обаяшка, но враль, каких свет не видел. Мы все говорили, что он живет в своем мире, родители даже тревожились, это уж я тебе по секрету, поэтому особенно приятно видеть, что он живет относительно нормальной жизнью: друзья, учеба, все прочее.

Нина хватается за сердце, демонстрируя, как она рада, что Рогер справляется с жизнью.

– Совсем я тебя заболтала, – спохватывается Нина, – тебя дела ждут, а тут давай развлекай беседой чужую бабушку-старуху.

– Это только приятно, – отвечает Жанет, – честное слово.

– Спасибо на добром слове, дорогая, – отвечает Нина. – Но все-таки тебе пора вернуться к своим делам, от которых я тебя отвлекла. Только напоследок покажи мне, где у вас кухня. Я хотела испечь шоколадный кекс, Рогер его любит, но что-то засомневалась. Самый сезон яблок, может, лучше шарлотка? Ты как думаешь, Жанет?

– Шарлотку он точно любит, – отвечает Жанет.

– Да? На том и порешим – шарлотка. Ты, я думаю, тоже пироги любишь, хотя много не ешь.

– Я пироги люблю, это правда. А так спортом занимаюсь.

– Вот ведь как жизнь меняется, – отвечает Нина. – В мое время мы пироги ели, а до спорта дело не доходило.

Жанет вопросительно смотрит на Нину, не уверенная, что поняла все смыслы сказанного.

– Только я доела последнее яблоко, к сожалению, – говорит она.

– Не беда, – отвечает Нина. – Сейчас отдохну и схожу куплю.

– Давайте я сбегаю, – предлагает Жанет.

– Спасибо тебе, добрая душа.

Жанет провожает Нину на кухню, сует ноги в туфли и убегает, прыгая через ступеньку. Вот балда, думает Нина. Оставшись одна в квартире, Нина обходит все комнаты. Находит штопор и откупоривает принесенную с собой бутылку. Теперь, когда она водворилась в квартире этого Кюльпе, мысль шарахнуть ему бутылкой по башке кажется в любом случае нереалистичной, что за нелепая мысль, увещевает себя Нина. Но чтоб этот Кюльпе насладился вином, ей тоже не хочется. Да и Жанет тоже. Для всех будет лучше, уж для меня наверняка, если я сама его выпью, думает Нина и пьет. День выдался такой своеобычный и напряженный, что сам автор миннесотской модели[3] позволил бы ей выпить стакан вина. Чистота принципов хороша до известного предела. Но на вкус вино так себе.

В ванной Нина обнаруживает красоту. Чисто, удобно, уютно, все как из модного журнала. Ничего общего с помывочными местами из Нининой студенческой жизни. И как же хочется погрузить тело в воду! В садовом товариществе душа у нее нет, а в городских купальнях Осло холодно и дорого. Нина приносит с кухонного стола бутылку и бокал, зажигает от одной спички свечку, стоящую на бортике ванны, и сигарету. Пока раздевается, ванна наполняется восхитительной горячей водой. Нина сползает в воду, скользя по эмали, как раскормленный бесформенный морской котик, ложится и закрывает глаза. Господи, думает она, что за гадкая гадость – выпускать свою книгу. Больше никогда и ни одной. Никогда! Разве что книжка правда будет очень хороша, тогда много радости, а обычные проходные или слабоватые книги никакого кайфа издавать нет, завязывай с этим, говорит она себе. Кстати сказать, что она делала в Стамбуле? Смешная влюбленность. Может быть, последняя в жизни. Как было не последовать за ней? Но чувство кончилось быстрее сна, добрые чувства длятся все меньше. И несколько месяцев спустя остался лишь город, этот чертов мост и записные книжки. Ничему ее жизнь не учит. Главная заповедь – ни одной книги при жизни. С изданием первого сборника судьба пошла наперекосяк, а надо было брать пример с Пессоа, писать в стол, как одержимой, тысячи страниц, чтобы никто не знал, а днем ходить на «обычную работу». Она хороша для многих работ, в школе или цветоводстве, а после ее смерти нашли бы целый чемодан, огромный, тяжелый, неразобранных стихов, они бы еще много лет выходили частями, став потрясением и сенсацией для всех лично знакомых и незнакомых. Ничего себе, Нина-то Фабер всю жизнь держала свою свечу под сосудом…[4] А почему? И что она думала, и как ей жилось… Эти теперь уже безответные вопросы будоражили бы умы десятилетиями, а книжки продавались бы тоннами. Деньги могли бы перечисляться в благотворительный фонд и тратиться на всякие приятные вещи для незащищенных членов общества. Но у нее не было плана жизни. Случалось то, случалось это, писались стихи, и вот чем все кончилось. Ванной в квартире Рогера Кюльпе. Чтоб вас всех… Но даже если она и выпустила, возможно, не самую лучшую в мире книжку, Рогеру Кюльпе это не поможет. Еще не хватало. Есть границы и есть правила. Неписаные и всякие. Студентам сам бог велел быть наглыми, непочтительными и обсирать истеблишмент, но, во-первых, Нина не думает, что принадлежит к истеблишменту, во-вторых, «Босфор» приличный сборник, а в-третьих, она окажет Кюльпе медвежью услугу, если спустит все на тормозах и не растолкует, что он выставляет себя фантастическим идиотом.

* * *

Возвращается Жанет. Нина слышит, что она относит яблоки на кухню и обходит квартиру, ищет. Наконец кричит:

– Ку-ку!

Нина молчит, как мышь.

Жанет снова кричит.

Нина откликается, очень старательно делая вид, будто это в порядке вещей – занять без спросу чужую ванну.

– Да?

– Я положила яблоки в кухне на столе.

– Отлично!

– Если хотите, могу помочь вам с готовкой.

– Конечно хочу. Вот сейчас только ванну приму и позову тебя.

Нина слышит, что Жанет топчется под дверью. Вряд ли она сумеет ответить что-нибудь разумное, думает Нина. Она наверняка не знает, как обходиться с чужими бабушками, когда они приезжают в гости, но оккупируют ванну. Быть может, ей странно, что бабушка Рогера решила помыться. Хотя ничего странного в том нет. У многих стариков нет дома ванны. Но молодежь жизни не нюхала и не знает. Для них ванна в квартире в порядке вещей. К тому же нынешнее поколение молодых никогда не сталкивалось с изменением регулярного порядка, любое отступление от него вызывает в них неуверенность. Еще прогнутся, думает Нина. Постояв, Жанет уходит в свою комнату. Нина долго лежит в ванной, даже засыпает в какой-то момент, пристроив голову на синюю подушку, повторяющую изгиб ванны. Когда вода остывает, Нина вылезает, вытирается и намазывает тело кремчиками, выбрав парочку из ряда на полке. Давно она так интересно не пахла, оливковое масло с лимоном, здорово. Очень довольная, Нина заворачивается в большое полотенце, берет под мышку одежду и выходит из ванной с бутылкой в одной руке и бокалом – в другой. По дороге в комнату она сворачивает на кухню и берет яблоко из пакета, принесенного Жанет. У-у, экстра-класс. Нина срезает кожуру и откусывает, одновременно выливая в бокал остатки вина. Пустая бутылка остается стоять на столе. Сочетание яблока с красным вином всегда сначала кажется вырви глаз, а потом ничего.

* * *

Нина закрывается в комнате Кюльпе и принимается методично обыскивать ее, ящик за ящиком и полка за полкой. Две группы предметов преобладают. Во-первых, все для походов и активного отдыха. Груда курток с двойной и тройной мембраной, гамаши, лыжи разной ширины, рюкзаки, веревки, даже ледоруб, Нина взвешивает его на руке, таким и убить недолго, думает она. Во-вторых, книги. Книги, книги и книги. Везде. Но выборка очень узкая. Нина назвала бы ее мужской. Хемингуэй, конечно же, Генри Миллер, Уэльбек, Дон Делилло и прочая чушь, Нине противная, она считает ее глухой к чувствам, холодной, писатели банально рисуются, и вся эта жвачка об одном – их победах или отсутствии побед, но выдается она, конечно, за анализ устройства человека и общества, на самом деле этим писателям глубоко безразличных. Обширное собрание книг о войнах и массовых убийствах. Кюльпова библиотечка геноцида. Репрессии и резни в разных культурах, странах, временах: колониальные войны, в частности в Бельгийском Конго, плюс Первая и Вторая мировые, террор в Советском Союзе в тридцатые годы, Руанда и Сребреница – короче, полный комплект. Кюльпе – маньяк массовых убийств, никак иначе это не истолкуешь. Так, но где же у него стоит поэзия? После долгих поисков Нина находит небольшую антологию английской поэзии – Кольридж, Вордсворт и остальные, Нина знает эти стихи наизусть с ранней юности. Ничего плохого про них не скажешь, но читать их обычно заканчивают к старшей школе. Единственной поэзией в собрании Кюльпе эта книга никак не может быть. Но других не видно. И никаких бумажек с собственными поэтическими пробами. Другими словами, эта литературная гостиная сияет отсутствием значительной доли мировой литературы, но, что гораздо хуже, тем же изъяном страдает и проживающий здесь тип. Безусловно, стихи можно почитать и в других местах, но если человек что-то любит, он норовит утащить это к себе в норку, чтобы было под рукой, чтобы перечитать, ему не хочется отпускать это далеко от себя. Судя по всему, заключает Нина, у этого Кюльпе нет никаких оснований писать о ее стихах или кого другого и уж во всяком случае называть ассоциации заезженными. Сутью поэзии как раз является личное истолкование того, что все видят и переживают и даже могут описать, но не такими словами, как Нина, или Кюльпе, или я не знаю кто. Но если человек мыслит исключительно категориями массового истребления людей, то личные заметки на тему любви, старости или мостов в Стамбуле, вероятно, кажутся ему заезженными. Нину колотит от ярости. Да как он смеет! И как он посмел…

* * *

Хлопает входная дверь, и тогда только до Нины доходит, что она давно роется в книгах Кюльпе и не имеет никакого плана встречи с ним. Э-эх, придется его побить, а жаль. Но иначе он развернется и убежит, вряд ли он привык заставать у себя в комнате голых стареющих женщин в банных полотенцах. Пока пришедший, судя по звукам, разувается в коридоре, Нина хватает самую толстую книгу из тех, что на виду, «Черную книгу коммунизма», и встает за дверью. Она надеется, что это Кюльпе и что Жанет не выйдет сейчас из своей комнаты предупредить его о приезде бабушки. Кюльпе, или кто там пришел, идет в туалет, потом на кухню. Нина опускает книгу. Может, это все-таки не Кюльпе. Но вдруг дверь открывается, и входит Кюльпе. В одной руке он держит кроссовки, в другой маленький рюкзачок, на плече висит аккуратно смотанная веревка. Во рту яблоко. Он успевает увидеть Нину и выпучить глаза, она успевает увидеть, что он гораздо моложе, чем она предполагала, и на голову ему опускается увесистый том, призванный документально засвидетельствовать, что на совести коммунистических режимов двадцатого века совокупно девяносто миллионов жизней. От удара яблоко влетает в рот Кюльпе. Он таращится на Нину, а между верхней и нижней челюстью блестит зеленый, слегка неровный бок «Гренни Смит», как будто Кюльпе на потеху публике изображает примата с долькой яблока в зубах. Вербальное общение сейчас для Кюльпе исключено. Но то, как он таращит глаза, страх и отвращение во взгляде вгоняют Нину в панику, и она ударяет его второй раз, по лбу, отчего Кюльпе как будто теряет сознание. Только этой нервотрепки не хватало, думает Нина, в довершение всех прочих стрессов сегодня. Она обходит комнату, допивает последний глоток вина. Сигарет Бьёрна Хансена не видно, остались на кухне, похоже. Или в ванной. Нина не может вспомнить, курила ли она там. Ужасно странная эта штука с курением. Человек не курит много месяцев и вдруг в течение дня обретает чувство, что не может без сигарет жить. Нина оттаскивает Кюльпе в сторону, идет в ванную, где сигарет нет, а оттуда на кухню, где Жанет заваривает себе чай. Нина забирает со стола сигареты и говорит ей:

– Еще немного, и будет шарлотка. Дадим тебе попробовать.

Жанет улыбается неуверенно, а сама смотрит, как Нина потуже запахивает полотенце, а то оно стало сползать, предательски обнажая одну грудь. Вернувшись в комнату, Нина садится в кресло у письменного стола и раскуривает сигарету. Она озадачена. Что же теперь делать? Уйти прямо сейчас или остаться и поговорить с ним – разница невелика. Дурдом что то, что это. Лучше б она не била его так сильно. Хотя тут и коммунисты руку приложили. Если б они так не насвинячили в прошлом столетии, дурацкая книга была б полегче.

* * *

Нина снимает с плеча Кюльпе смотанную веревку и связывает ею руки ему за спиной. Узлы она умеет вязать, с одним из бывших они ходили под парусом. О, это были волшебные летние сезоны. Он обожал парусник и несколько коротких лет любил Нину, а Нина давала себя любить и выучила семь-восемь морских узлов, это не раз выручало ее в разных житейских ситуациях. Между двумя парусными сезонами этот негодяй завел шашни с другой, но к тому моменту умение вязать узлы уже вошло Нине в плоть и кровь. Она затягивает изо всех сил. Вуаля – литературно-критический узел.

Кюльпе шевельнулся, Нина взяла стул и села рядом с ним. Он открыл глаза и испуганно взглянул на Нину.

– Привет, – сказала она. – Я Нина Фабер. Узнаешь меня?

Кюльпе кивнул.

– Ты только что написал рецензию на мою книгу, и мне стало любопытно посмотреть на тебя.

Кюльпе снова кивнул. Медленно.

– Изначально я не собиралась трогать тебя, но перенервничала, ну и… Надеюсь, ты в состоянии понять. А хочу я, чтобы мы поговорили как взрослые люди. Мне это нужно, и, по-моему, ты мне некоторым образом должен.

Кюльпе быстро кивнул.

– Но мне нужна уверенность, что ты не станешь делать глупостей, не начнешь орать…

Быстрый кивок.

– Я предлагаю такой регламент. Я вытаскиваю яблоко, так неудачно забившее тебе рот, но рук не развязываю и при малейшей попытке произвести шум снова бью тебя книгой по голове. Идет?

По виду Кюльпе можно заключить, что он готов принять такие условия. Нина тянет яблоко, однако оно застряло накрепко. Она растягивает уголки губ насколько может широко, чтобы схватить яблоко с боков, но нет. Приходится идти на кухню за фруктовым ножичком. При виде его в глазах Кюльпе появляется ужас.

– Кюльпе, расслабься, – говорит Нина. – Я не собираюсь тебя резать. Я, видишь ли, поэт, хоть ты ни черта в этом и не смыслишь.

Она крепко зажимает коленями голову Кюльпе и с хирургической точностью принимается вырезать кусочки яблока. Она удаляет кусок за куском и складывает отрезанные фрагменты Кюльпе на грудь.

– Я посмотрела тут твои книги, – говорит Нина. – У тебя их много, правда. Ты какие-нибудь читал?

Кюльпе энергично кивает.

– Когда входишь в комнату, обилие книг производит впечатление. Тем более что хозяин комнаты – совсем молодой человек. Невольно думаешь, что он образованный, чувствительный юноша и распознает боль, которая всегда соседствует с жизнью.

Нина предельно осторожно вырезает большой кусок яблока, не задев ни десну, ни губу, и складывает его Кюльпе на грудь.

– Но, присмотревшись, понимаешь, что все здешние книги относятся к одному довольно узкому жанру. Я бы назвала их чтением для вьюношей. Ты сам как думаешь, Кюльпе? Только книги для вьюношей ты и читаешь, да?

Кюльпе пытается было мотнуть своей зажатой головой.

– Ты читаешь Хемингуэя, Генри Миллера, Уэльбека, Фолкнера и Эллроя, но что это за литература?

У Кюльпе по-прежнему нет возможности ничего сказать. Он с ужасом косится на женщину, орудующую ножом в нескольких сантиметрах от его глаз. Несмотря на всю осторожность, Нина все-таки царапает Кюльпе губу. Нож и яблоко окрашиваются кровью. Кюльпе дергается.

– Ммм! Ммм!

Нина подбирает с пола грязные трусы и вытирает губу и нож.

– Уж прости, – говорит она. – Но сейчас не время отвлекаться. Писателей, которых ты читаешь, объединяет одно – они пишут рафинированную холодную прозу, где все крутится вокруг их безбедной жизни, но делают вид, будто проникают в сами основы бытия. Хотя они и не думают никуда проникать, сами основы бытия им глубоко до лампочки, а заботит их только собственное положение. Понимание этого приходит с возрастом, так что увлечение ими я тебе в вину ставить не буду, многие путаются. Проблема исключительно в том, что они ничем в твоем книжном собрании не уравновешены. Что, кроме вьюношеских книг, у тебя есть, Кюльпе? Правильно – массовое истребление людей. Похоже, ты зачарован геноцидом во всех его видах и изводах, включая колониальные войны, особенно в Бельгийском Конго, две мировые войны, холокост, у тебя его сантиметров семьдесят, не меньше, террор в Советском Союзе, Руанду и Сребреницу. Ты обожаешь массовые убийства, Кюльпе.

Яблоко обкромсано настолько, что теперь Кюльпе сам выплевывает остатки. Нина подбирает их и тоже раскладывает у него на груди. Потом снова отирает ему рот трусами. Они смотрят друг на друга. Кюльпе не знает, насколько Нина здорова психически, он смотрит на дверь, Нине кажется, что он взвешивает возможные варианты, но ничего не предпринимает.

– И блистает абсолютным отсутствием один жанр, – продолжает Нина. – Этот жанр был первым и остается непревзойденным по части изображения чувств, настроений, внутренней оголенности, страха, стыда, одиночества и тревоги. Что это за жанр, по-твоему?

– Стихи, – отвечает Кюльпе.

– Правильно, – говорит Нина. – Хорошо, Кюльпе.

Она высвобождает его голову из тисков своих коленей и усаживается рядом с ним по-турецки.

– Единственный образец жанра, представленный на твоих полках, – продолжает Нина, – это собрание трепетных англичан, Вордсворт, Кольридж и прочие, сами по себе они вполне хороши, но их заканчивают читать в пубертате. Ты окажешь мне большую услугу, признав, что ни черта не смыслишь в поэзии.

Кюльпе мнется.

– Ну что значит «смыслить»? – начинает он умничать.

– Я же говорю, не смыслишь, – отвечает Нина. – Где у тебя книги поэтов? Где они стоят? Где стихи, без которых ты не можешь обходиться?

– Стихи я в основном читаю на работе.

– Романы и расстрелы ты носишь домой, а стихи читаешь в редакции «Университета», ты это имеешь в виду?

– Да.

– Я тебе не верю.

– Дело ваше.

Нина строго смотрит на него, потом переводит взгляд на «Черную книгу коммунизма». Она думала не пользоваться ею больше, но это слишком серьезно, и тон его, наглый и строптивый, ей категорически не нравится. Она берет книгу и вполсилы стукает его по голове.

– Вот чем кончается, когда ты не говоришь правду.

– Я говорю правду.

– Вот чем кончается, когда мне не нравится то, что ты говоришь. И я все равно не верю, что, имея дома всего дюжину стихов Озерной школы, человек станет в шумной редакции «Университета» штудировать историю поэзии, включая авангард с немеркнущими шедеврами.

Кюльпе не отвечает. Он боится вякать.

– Не бейте меня больше, – говорит он.

– Я постараюсь обойтись без этого, – говорит Нина. – Расскажи мне о своих пристрастиях в поэзии. Кто твой любимый поэт?

Кюльпе молчит долго. Нина видит, что он боится ошибиться с ответом. Его страх ей нравится.

– Данте, – говорит он наконец.

– Вздор! – сердится Нина.

– Вы же не считаете его не важной фигурой мировой литературы?

– Не считаю, но мой вопрос был о тебе, кто важен тебе.

– И я ответил – Данте.

– А я сказала «вздор». Кто еще?

Кюльпе тянет палец к фруктовому ножичку, Нина беззаботно положила его на пол, но теперь, заметив маневр Кюльпе, отодвигает подальше, а сама неотрывно смотрит на Кюльпе.

– Еще кто, я спрашиваю?

Кюльпе смущается.

– Юн Эйкему, – говорит он после заминки.

– Юн? Да, хорош. По-моему, мы с ним однажды даже трахались. Он только стихов не пишет, к сожалению.

– Я уверен, что слышал, как он читает стихи.

Нина улыбается высокомерно и убирает кусочек яблока, прилипший Кюльпе к кадыку.

– Юн читает иногда чужие стихи. У него здорово получается. Но это еще не делает человека поэтом. Нет ли других стихов, важных для тебя?

– У Пера когда-то корова была?

Нина снова бьет его книгой.

– У-уй…

– Соберись!

Нина откладывает книгу. Беседа удручила ее. Она предполагала, что матчасть не проработана полностью, но чтоб так… У нее буквально нет слов.

– Как мы видим, Кюльпе, – говорит она, – у тебя нет ни знаний, ни интереса, ни личного опыта, чтобы высказываться о поэзии, тем не менее ты пишешь рецензии. В этом столько неуважения и высокомерия, что я вынуждена буду предать дело огласке. Ты меня понимаешь?

Кюльпе кивает.

Нина по рассеянности машинально берет кусок яблока из разложенных у Кюльпе на груди и медленно жует, думая. Взгляд ее блуждает по комнате, скользит по окну, пробегает по улице. Что делают с таким дремучим невежеством? Непонятно. Но постепенно в ней поселяется спасительная мысль, что это не может быть правдой. Не чуждый литературе студент не может быть таким темным варваром. Она должна дать ему еще шанс, несмотря ни на что.

– Свежеет день… Но вот моя рука. Испей с нее тепло…[5]

Нина смотрит на Кюльпе. Надеется на улыбку узнавания.

– Нет?

Кюльпе неуверенно мотает головой.

– Если бы поэзии учили в вечерней школе, то это стихотворение проходили бы на первом уроке. НА ПЕРВОМ УРОКЕ, КЮЛЬПЕ! Ты искала цветок, а нашла плод; ты искала родник, а нашла море; ты искал женщину, а нашел душу – ты разочарован.

По Нининой страстности Кюльпе понимает, что это какой-то важный для нее текст. Он с энтузиазмом кивает и на пробу поднимает вверх большой палец, хоть у него и связаны руки.

– Это кто написал?

Кюльпе не в курсе, Нина снова его бьет, он снова шумит:

– Не надо! Перестаньте!

– Эдит?..

– Пиаф?

– Кретин! – Она безнадежно бьет его книгой. – Это Эдит Сёдергрен!.. Ну хорошо.

Нина берет кусочек яблока. Встает и принимается ходить по комнате. Раскуривает еще одну сигарету Бьёрна Хансена, но вдруг резко поворачивает, идет к Кюльпе и садится на него верхом.

– Мы существуем мечтой, – чеканит она, вдруг перейдя на диалект, – что чудо произойдет, непременно произойдет: что время откроется нам, сердца откроются нам, двери откроются нам, горы откроются нам, что родники заструятся, что мечта откроется нам…[6] МЕЧТА ОТКРОЕТСЯ НАМ, КЮЛЬПЕ, и однажды утром мы заскользим на волнах, о которых не знали.

В последнем предложении она подчеркивает каждое слово, отбивая такт сигаретой возле его лица. Однажды-утром-мы-заскользим-на-волнах-о-которых-не-знали. Кюльпе инстинктивно моргает каждый раз, как сигарета оказывается около его лица.

– Кто это написал? – спрашивает она.

– Я не знаю, – отвечает Кюльпе. – Может, хватит? Я не знаю, кто это написал, и мне пофиг.

Нина опять бьет его книгой.

– О!

– Кто?

– Говорю, не знаю.

– Это не ответ.

Нина заносит над ним книгу, изготовившись для нового удара.

– О’кей, ладно. Этот писатель написал еще… что-то типа… «Ледяной замок»?[7] Или «Люди льда»?[8]

– Я просто не могу понять, как они позволяют тебе писать рецензии на что бы то ни было. Видимо, у главного редактора умственная отсталость. А это: «Абрикосовые деревья есть, абрикосовые деревья есть, папоротники есть»?

Кюльпе мотает головой.

– Бог мой, – говорит Нина, – какое глобальное незнание. Ты не слышал имени Ингер Кристенсен. Какая пугающая пустота. Не могу себе представить, каково это – быть тобой.

Она долго разглядывает его. Смотрит ему прямо в глаза, как только поэты не боятся смотреть.

– Возможно, тебе вот это больше понравится, – говорит она. – Черное молоко рассвета мы пьем тебя ночью мы пьем тебя в полдень и утром мы пьем вечерами пьем и пьем в том доме живет господин о твои золотые волосы Маргарита пепельные твои Суламифь он играет со змеями пишет он требует слаще играйте мне смерть Смерть это немецкий учитель он требует темней ударяйте по струнам потом вы подыметесь в небо как дым там в облаках вам найдется могила…[9]

– Мы не могли бы уже закончить?

– То есть и о Целане ты тоже не слыхивал?

– Нет.

– Это катастрофа, Кюльпе. Особенно для такого энтузиаста массовых убийств, как ты. Меня возмущает не то, что ты ноль с палочкой, таких пруд пруди, но твоя уверенность, что с багажом в десяток вьюношеских книжек ты вправе судить-рядить о вещах, вообще тебе неизвестных.

– Вы осознаете, что ваши действия противоправны? Связывать меня, бить по голове? Это карается по закону, вы это понимаете?

– Пауль Целан – фигура центральная. Единицы способны, как он, выразить в слове гротескное вплоть до невозможного и безнадежность, как ее чувствовали люди после Второй мировой. Ты не можешь говорить о литературе, если не читал Целана.

– Да ладно.

– Что ты собираешься делать с этим?

– Я могу взять его книги в библиотеке?

– Звучит неплохо. Но есть идея и получше – ты перестаешь писать о книгах, в которых ничего не смыслишь.

– У меня, кстати, не было желания писать о вашей книге.

– Не было?

– Заболела девушка, которая ведет поэзию, и редактор спросил, не хочу ли я попробовать.

– И тебе показалось глупым отказаться?

– Ну да.

– А заодно тебе захотелось выпендриться?

– Отчасти.

– Это я могу понять, это очень по-человечески. Тем более меня ты счел легкой добычей.

– Об этом я как-то не думал.

– Еще как думал! Ты был уверен, что все сойдет тебе с рук безнаказанно, а приятели будут считать тебя крутым, раз ты вышел за флажки. Вот какой у тебя был расчет. Ты и теперь считаешь меня легкой добычей?

– Нет.

– Ты раскаиваешься?

– Да.

– А вот и не раскаиваешься. Ты просто хочешь, чтобы наша встреча окончилась. Но нет пока. И заруби себе на носу: отныне я буду следить за всеми твоими публикациями, за всеми без исключения. И трюки с псевдонимами тебе не помогут, деверь моего бывшего работает в Госучете. И если я хоть раз увижу, что ты высказываешься о поэзии, я приду и прижму тебя к ногтю. Я не шучу. И тогда я не ограничусь тем, чтобы вбить тебе в рот яблоко. Ты плохо представляешь себе, на что я способна.

Кюльпе косится на фруктовый ножичек. Нина берет его и кидает через плечо, он втыкается в стену над кроватью Кюльпе. Это выходит случайно. Нина сроду не кидала ножичков. Но сейчас бросок не только оказался красив, но и породил движуху. Кюльпе сучит ногами, вырывается, наконец, начинает орать.

– На помощь! – кричит он. – Помогите! Спасите!

Нина хватает коммунистические злодеяния и трижды сильно бьет его в висок. Кюльпе замолкает. Нина слышит шаги Жанет в коридоре.

– Все в порядке? – Сквозь дверь голос звучит глухо.

– В полном! – откликается Нина. – Мы тут травим анекдоты и дурачимся. Рогер с детства обожает дурака валять, покричать «Спасите-помогите!» Скажи, Рогер? Но мы уже подумываем о шарлотке. А ты как?

– Хорошо, – отвечает Жанет.

– Приятно слышать.

Жанет снова удаляется. Нина встает и идет взять одежду, та лежит на письменном столе. Теперь, подводя итог, она видит, что правильно было повидаться с Кюльпе. Инстинкт ее не обманул. Этого молодого человека следовало проучить, он свое получил, а она помогла ему и избавила от нападок множество невинных писателей, своих коллег. Роясь в вещах в поиске трусов она переводит взгляд на Кюльпе и вздрагивает от неожиданности. В причинном месте у него выпирает какая-то опухоль. Она ведь его там не била? Неужели у него грыжа в столь юном возрасте? В недоумении Нина подходит к Кюльпе, чтобы разобраться. Она принимается изучать вздутие. Сперва визуально. Ничего не высмотрев, кладет на бугор руку – и тут же отдергивает в страхе и восхищении. Она не предполагала, что это возможно в беспамятстве. В том ли дело, что она била его по голове, или молодой организм Кюльпе сыграл с ним шутку. Она криво улыбается и бредет назад к кóму своей одежды, трусы, кстати, вон, улетели к окну. Нина останавливается опять. Очень велик соблазн потрогать. Последний раз был давным-давно. Она возвращается и трогает. Сначала сквозь брюки, потом, расстегнув молнию, более конкретно. Ничего себе. Такой шанс на дороге не валяется. К тому же последний раз был незнамо когда, а она тут уже, что называется, с голым задом, и хорошо пахнет, и все дела. Достаточно поддернуть вверх полотенце, и она без проблем угнездится где надо. Плевое дело, настолько просто, что отказаться было бы выдающейся глупостью. Но все-таки Нина раздумывает. Ей достаточно очевидно, что сделать так вряд ли совсем правильно с этической точки зрения, по-хорошему ей бы надо одеться и уйти. Но она не одевается и не уходит. День давно принял несчастливый оборот, а семь бед – один ответ… К тому же вряд ли Кюльпе много заметит. Нина приподнимает полотенце и осторожно водружается верхом. Ой, думает она, сначала просто привыкая к ситуации. Сперва кажется непривычным, но странное дело, она быстро заводится и отлично справляется, кажется ей. Скоро ей приходится думать лишь о том, чтобы быть потише.

* * *

Лежа после всего на полу и отдышиваясь, она замечает тоненькую книжицу под кроватью Кюльпе. Нина лезет и достает ее. «Спрут». Библиотечный экземпляр. Кюльпе нужны были примеры неровности ее поэтического дара, и он позаимствовал книжечку. Но понять в ней он ничего не мог. Он не вынашивал ребенка сам и не знал ни одной беременной, полагает Нина. Вот свинья.

Она подтирает все трусами Кюльпе, приводит в порядок его хозяйство, застегивает молнию, опускает рубашку и поправляет все красиво и аккуратно. Потом развязывает ему руки, скатывает веревку и кладет ее к остальному снаряжению. Одевается, берет с собой «Спрута» и выходит в коридор. Полотенце возвращает в ванную, обувается, заскакивает на кухню прихватить с собой яблоко, моет его и стучит в дверь Жанет.

– Я пошла, – говорит Нина.

– Вот как?

– Приятно было познакомиться.

– И мне тоже.

– Спасибо, что сбегала за яблоками. Шарлотку придется отложить до лучших времен. Рогер плоховато себя чувствует. Просил передать, чтобы его сегодня не трогали, он будет спать.

– Он заболел?

– Мне так не показалось. Просто очень устал. К утру оклемается.

Жанет кивает.

– Душа радуется видеть вокруг Рогера таких приятных людей, – говорит Нина и хватает Жанет за руку.

– Мы стараемся, заботимся друг о друге.

– Так и продолжайте. Вот тебе книжка для чтения, когда ты, будет время, забеременеешь.

Нина вручает «Спрута» Жанет, та берет книгу с немым вопросом в глазах.

– Мне захотелось подарить ее тебе.

Жанет смотрит на книгу. Непохоже, чтобы она узнала Нину по сорокалетней давности портрету на обложке.

– Спасибо, – говорит она.

– На здоровье, – отвечает Нина. – Прощай.

– Еще раз спасибо, – говорит Жанет.

Седьмой этап

Как же я устала, понимает Нина, выйдя на улицу. Как она утром открыла глаза, так один утомительный эпизод сменял другой. Обычно все ее дни похожи и лишены событий. Так что ни навыка, ни тренировки у нее нет. К таким инструментам, как месть и насилие, она прибегает редко. В том числе и в отношениях с молодыми мужчинами. От дешевого вина она к тому же одурела слегка.

В районе улицы Жозефины усталость берет свое, и Нина опускается на ступеньки лестницы. На той стороне она видит «Moods of Norway» и думает, что такое название подошло бы не магазину одежды, но мрачному и страшному сборнику стихов о двойной морали избалованной норвежской души, о том, что мы неуклонно богатеем за счет других и не видим в том никакой проблемы. Она упирается головой в стену и мгновенно засыпает. Прохожие ее не будят. Кто-то кладет рядом с ней на ступеньку монетки.

* * *

Неизвестно, сколько времени Нина проспала так к моменту, когда проходившая мимо под ручку с возлюбленным женщина случайно узнала ее и остановилась.

– Нина Фабер?

Кавалер тянет женщину дальше, но она прижимает локоть.

– Это Нина Фабер, – объясняет она. – Заснула, бедняжка.

Женщина садится рядом с Ниной и поглаживает ее по руке. Нина медленно просыпается и видит перед собой мягкое, взволнованное лицо.

– Вы сидели и спали, – говорит женщина.

– Уфф, – говорит Нина.

– А вам не надо сейчас тут сидеть, – продолжает женщина, – поскольку через полчаса у вас выступление в Литературном доме.

– У меня?

– Да. Мы идем вас слушать, – говорит она и кивает на спутника.

– Какая-то неудачная идея, – говорит Нина.

– Еще как удачная! – говорит женщина. – Нина, вы лучше всех. Я обожаю ваши книги. Нина, вы просто не представляете себе, что они значат для меня и многих других. Знаете, сидеть вот так рядом с вами – уже чудо.

Нина рассматривает женщину. Ей под тридцать, рыжая, интересная и пламенная взахлеб, как бывает лишь у подлинно страстных натур.

– Жозефина, – говорит женщина и протягивает руку, – а это Марко.

Марко кивает Нине.

– Пойдемте, – говорит Жозефина, – приведем вас в форму. Тяжелый день выдался, да?

– Да, – признается Нина.

– Иногда выдаются скверные дни, – говорит Жозефина, ставя Нину на ноги.

А потом берет ее под руки и ведет по улице, словно они знают друг друга сотни лет. Велев Марко ждать на улице, Жозефина заводит Нину в пиццерию и, минуя резвящихся тинейджеров и обедающие семьи с детьми, увлекает ее в туалет, сажает на крышку унитаза, включает воду в раковине и принимается рыться в своей сумочке.

– Это очень любезно с вашей стороны, – говорит Нина.

– Не думайте об этом, – отмахивается Жозефина. – Вы мой любимый поэт. Я прочитала все ваши стихи. Я пишу диссертацию о ваших стихах семидесятых годов.

– Диссертацию? О моих стихах?

– Вы опередили свое время. Это неблагодарная миссия. Но ветер рано или поздно переменится. Критики безнадежны, они и «Босфор» не примут, хотя издательство совершенно право, это ваш лучший сборник за много лет.

Нина плачет. Она съеживается и вздрагивает всем телом, не в силах держать себя в руках.

– Милая моя, – говорит Жозефина и становится рядом с ней на колени. – Не дайте этим чучелам сломить себя. Я понимаю, как это тяжело, но вы же много раз проходили это, Нина, вы же знаете этих критиков. Они упиваются собой, больше ничего. Особенно Кюльпе. Не знаю, вы видели его рецензию?

Нина кивает сквозь слезы.

– Тот еще дурак. Он дружит с главным редактором и поэтому может писать, как его левая нога пожелает. У них в голове одно – мы крутые мужики. Они уже так глубоко въехали в этот туннель, что их впору спасать от самих себя.

Нина рыдает все сильнее, уже в голос, она содрогается всем телом.

– Ну, ну, ну, – баюкает ее Жозефина. – Сейчас все будет в лучшем виде. Я мечтаю послушать, как вы читаете свои стихи.

Она влажными салфетками протирает Нине лицо и шею, Нина сидит, закрыв глаза, и пытается справиться с рыданиями. Потом Жозефина собирает в пук ее волосы и заправляет их наверх, в ту же секунду раздается стук в дверь и кто-то, видимо работник ресторана, спрашивает:

– Что здесь происходит?

Жозефина открывает дверь.

– У Нины Фабер, одного из крупнейших поэтов нашей страны, приступ плохого настроения, я ей помогаю. Для вас это проблема?

Работник, оказавшийся на поверку совсем мальчиком, смотрит на Нину, она отвечает ему полным слез взглядом. Он качает головой.

– А потише вы не можете?

– Плохое настроение – это не шутка, – твердо говорит Жозефина, – а вы вместо того, чтобы зудеть и жаловаться, должны повесить при входе мемориальную доску, где будет сказано, что у великой Нины Фабер именно в вашем заведении случился приступ плохого настроения, с числом и точным временем.

Юноша уходит, Нина улыбается.

– Мне нужен бокал вина.

– Красного или белого?

– Красного.

– Вы думаете, это разумно прямо перед выступлением?

– Да.

Жозефина уходит и возвращается с бокалом красного вина. Нина выпивает его в три больших глотка.

– Если тебе интересно, как я пью вино, то вот так, – говорит она. – Поэтому я больше и не пью.

– Да, я это где-то читала. Но сегодня вы пьете, да?

– Да.

Она протягивает бокал Жозефине, та ловит намек и уходит за новым бокалом. Нина выпивает его тем же манером, что и первый, и встает.

– А не пойти ли нам лучше потанцевать? – спрашивает она.

– В каком смысле?

– Плюнем на Литературный дом и вместо него пойдем куда-нибудь потанцуем. Я мечтаю о танцах.

– Я полагаю, вам нельзя не прийти в Литературный дом.

– Можно. Лучше мы пойдем на танцы. Только без твоего парня. Он мне не нравится.

– Нет, Нина, в этом на меня не рассчитывайте. Вам надо пойти в Литературный дом. Там сидят люди, ждут вас. Выступление начинается через пять минут. Но, возможно, мы могли бы потанцевать потом.

– Все приятное и важное обязательно бывает потом.

– Иногда так выходит.

Жозефина достает косметичку, подводит Нине глаза и подрумянивает щеки.

– Ну вот, – говорит она, – вы снова готовы встретиться с миром.

– Уфф, – говорит Нина, – с миром. Об этом я почти забыла.

Последний этап

Жозефина проследила за тем, чтобы Нина переместилась именно в Литературный дом, а не куда-то еще. Сказав: «Ни пуха ни пера!» – она ждет на улице, пока Нина не войдет в боковой вход, предназначенный выступающим – поэтам, писателям, таким как Нина, короче говоря. Под дверью бокового входа курит, ни много ни мало, сам Карл Уве Кнаусгорд.

– Ой, – изумляется Нина, – кто бы мог подумать, что ты придешь послушать меня, бедную овечку. Это большая радость для меня.

Кнаусгорд не имеет ни малейшего понятия, кто перед ним, но улыбается и отвечает, весьма профессионально, молчанием.

За дверью Нина попадает в руки ответственной за мероприятие. Барышня лет под тридцать, приветливая, полная энтузиазма, она сразу говорит, что «Босфор» очень хорош, и ведет Нину вверх по лестнице, запруженной народом в ожидании, когда откроют большой зал.

– Невероятно, – говорит Нина. – А я-то думала, придет человек пять.

Рыжая девушка улыбается удачной шутке, но вдруг до нее доходит: Нина вправду считает, что будет выступать в большом зале.

– Ваше выступление на втором этаже, – говорит она скороговоркой, – вас тоже уже ждут слушатели.

Нину препровождают выше в маленькую комнату, по стенам которой изображены в милом карикатурном виде многие коллеги-писатели, но не она. Трое слушателей ждут ее появления.

– Здесь по-хорошему интимно, – говорит устроительница. – Чтения здесь всегда проходят душевно.

Нину заводят в комнатку «за сценой», чтобы она могла собраться с мыслями перед выступлением. Ей приносят пиво, она сидит на длинной коричневой кушетке под окном и прислушивается к звону трамвая в сторону Майорстюен, а потом встречного, в центр. Она всегда любила сидеть вот в таких комнатах, зная, что кто-то ждет ее выступления. Приятно, когда тебя встречают с уважением и заботой, спрашивают, что ты будешь пить, и Нина злится на себя за ту секунду, когда вдруг решила, что все толпящиеся внизу люди пришли послушать ее. Нет, конечно. Этот выбор она сделала много лет назад. К тому же она не думает, что могла бы написать вещь, интересную массовой публике, даже если бы захотела. Это не ее. И представление, что многочисленный читатель лучше малочисленного, тоже неверное и отдает детством, и сами массово читаемые авторы тоже это понимают, хотя не могут признаться вслух, пока не переберут со спиртным.

Возвращается устроительница и провожает Нину назад в зальчик. Слушателей уже пять, и даже семь, если считать саму Нину и рыжую устроительницу. Усадив Нину на стул, сама она встает на маленькую кафедру и представляет Нину публике. Она говорит много приятных слов, перечисляет сборники, сыплет годами и названиями, утверждает, что Нину трудно вписать в какое-то направление, что она, к счастью, сама по себе и только что выпустила давно ожидаемую всеми книгу. Под хлопки слушателей Нина перемещается за кафедру и достает книжку. Листает ее, находит подходящее стихотворение, закрывает глаза, собираясь начать, делает вдох… Тут дверь открывается, и вплывает Като в сопровождении юной дамы в большой вязаной шапке. Нина видела ее раньше. Она называет себя Шерстяной Леденчик и только что дебютировала сборником имени себя, если только не наоборот, в смысле, не взяла ли она себе имя по названию сборника, во всяком случае факт остается фактом: неким необъяснимым образом уже за первые недели продаж ее книжку выдвинули на несколько премий. Като прислал Нине экземпляр, и Нина его прочла. Очень печально, когда человек пишет почти откровенное говно. Настолько печально, что ни у кого не хватило сердца сообщить это юному дарованию. И вот теперь Като приводит ее сюда, на выступление Нины. Ущипните меня, думает Нина. Като пробирается на место, нарочито стараясь сделать это как будто незаметно, а Леденчик бодро шагает к стулу, не задумываясь, что она кому-то помешала. Нина дает им время усесться, снова закрывает глаза, делает несколько вдохов-выдохов и наконец начинает читать. Она читает тем же монотонным, гладким, слегка, но не карикатурно мистическим голосом, которым пользовалась с первых шагов в поэтическом цеху.

– Вечером налетает ветер, – читает она, – облепляет воду, мост, лодки, людей, меня, тебя, ласка, тюрьма, ласка, меня, тебя, ты ушел вчера. Куда? Навсегда?

Нина оглядывает публику, каждого в отдельности. Потом неспешно перелистывает страницу.

– Вечером налетает ветер, – продолжает она. – Город звался иначе, в нем нет у меня никого. А в далеком городе есть. Сын. Дано оно. Город иной, ветер иной, имя иное. Со мной был другой. Второй, третий, четвертый. И ты. Но в ветер ушел. Зачем? Мост, город, ветер, сын. Вначале я не была старуха, не была старуха, не была. Старуха не была я, старуха. Не была, не была, не была. Старуха. Город, ветер, сын, мост.

Нина поднимает глаза. Переворачивает страницу. Дышит, моргает, ждет, продолжает.

– Е, – читает она, – р, т, и, у, о, а, с, д, ф, г, е, к, л, ё, в, б, н, м, я, п, з. Реже ж, х, ц, ч, ш, щ, э, ю. Но все же иногда. Все, чем я богата. Моя работа. Раньше было больше. Стало меньше. Прежде я не была старухой, имела больше. Теперь меньше. Вечером налетает ветер. Мост, город, ребенок, ласки, тюрьма, ты ушел, я жду. Пока не была старухой, на улице думали про меня, она не старуха. Ветер с Босфора налетает вечером. Раньше у меня было больше. Теперь меньше.

Закончив читать, Нина позволяет повиснуть тишине. Глаза она закрыла и не видит, что немногочисленные слушатели переглядываются в растерянности, не зная, чего ждать дальше. Очевидно, Нина ушла в себя, они решают не хлопать.

Следуя своим наработанным привычкам, Нина сейчас стала бы читать дальше. Она всегда делает большие паузы между стихами. Но теперь пауза никак не кончается. У Нины нет ни малейшего желания читать дальше. Но и с кафедры она не сходит. Без всякой мысли она внезапно издает звук. Странный короткий всхлип, похожий на хрюканье. Не издеваясь, не рисуясь, вдруг коротко хрюкает. Потом еще раз. Затем вдохи и выдохи. Сперва безгласые, потом шумные. Вся отдавшись звукам, Нина следующие семь-восемь минут пользуется голосом так, как не делала никогда. Она сама не знает, откуда что берется, но она дышит, чмокает, хрюкает, мурлычет, вскрикивает и щелкает языком. Для разнообразия она время от времени издает протяжные, отчасти воинственные, отчасти меланхоличные крики возрастающей или убывающей силы, как выдохнется. А то какими-то рывками, толчками извергает глухой скрежет, и он сменяется тонким голосом, который ломается где-то на высоте, срывается и пропадает. Это что-то такое ломкое, такое совсем ломкое, тонкое, хрупкое, слушатели внимают как зачарованные, разинув рты, и даже Леденчик, которая привыкла носиться по миру и впитывать прогрессивную культуру непосредственно в мировых столицах, чувствует странное напряжение в солнечном сплетении, она не опознает его, это голос неизвестного ей мира. Постепенно Нинины звуки становятся реже и тише и спустя некоторое время смолкают. Нина сидит тихо, слушатели не знают, будет ли продолжение, и тоже сидят молча. Внезапно Нина встает и выходит. Спускается в кафе и заказывает вино. Пока до кафе доходят остальные, она успевает выпить два бокала. Като говорит, что такого выступления он не ожидал, но оно было хорошим, бесспорно хорошим. Он приглашает ее за столик, поужинать. Нина не отвечает. Като в недоумении несколько раз повторяет приглашение, наконец идет и садится за столик Леденчика, которая не снимает шерстяную шапку в помещении, как можно наблюдать. Устроительница вместе с Жозефиной и ее кавалером тоже сидят за столиком. Все пятеро переглядываются в растерянности, ждут, не зная, как быть и что делать. Может показаться, что некоторым из них ситуация кажется комической, хотя и грустной отчасти. Нина стоит сбоку барной стойки и пьет вино, посматривая на них. Като снова подходит к Нине.

– Это несерьезно, – говорит он.

– Просто мне хочется выпить одной, – отвечает Нина.

– Люди хотят с тобой поговорить. Я хочу с тобой поговорить. Эта устроительница писала о тебе выпускную работу в гимназии. А Шерстяной Леденчик просит передать тебе восхищение, она твоя большая поклонница. Ты поняла, что она получит премию за лучший дебют?

Нина ничего не отвечает.

– Нина, ты любишь выпить и закусить, я знаю.

– Я прочла ее книгу, – отвечает Нина.

– Хороша, правда?

– Дрянь, Като, и ты это знаешь.

– Мне понравилась.

– Это ниже плинтуса, и ты это прекрасно знаешь, и даже если ты не можешь сказать этого открыто, то все-таки мне, старому другу, знакомому с тобой тысячу лет, тебе следовало бы намекнуть, что ты в курсе, какую дрянь пишет твоя дебютантка.

Като сдается и возвращается к остальным. Официант приносит меню, все за столом заказывают еду и напитки. Нина продолжает винную тему. Внезапно она понимает, что ей надо уйти. Она не в силах тут находиться. С нее довольно. Хватит этих выступлений, милого застольного чириканья, вина, слухов о вроде бы неплохих книгах и сплетен о наградах, которые достанутся другим, она по горло сыта рецензиями, желаниями, томлениями, стремлениями, идеями и самообманом. Она плохо себя чувствует. Ей надо на улицу, продышаться. И она должна потанцевать. Нина одевается, надевает наушники, говорит бармену, что за вино заплатит Като, потом подходит к столику и останавливается рядом с Жозефиной.

– Как насчет танцев?

Жозефина смотрит на своего парня.

– Даже не знаю. Марко, кажется, не хочет.

– Тем лучше.

– Вот это было необязательно говорить.

– Наверно, хотя это правда.

– Вы некоторым образом заставляете меня выбирать между вами и Марко.

– Ну да, это было бы неплохо.

– Я не могу.

– Да можешь легко.

– Нина, вы сами понимаете, что я не могу. Это абсурд.

Все, с Нины хватит. Она достает телефон и включает странную балканскую музыку от Людвига. Жозефина продолжает говорить, Нина не слышит ни слова, только видит, как губы лепят слова. Она внезапно перестала слышать эту надоедливую тетку, а то сначала уси-пуси, а теперь обернулась против Нины. Слова Нине не нужны. Уже много лет слова не то, что ей нужно. Музыка утягивает ее в себя. Освобождает. Какое божественное облегчение.

Покачивая в такт головой, Нина выходит на крыльцо, тут похолодало, уже поздно. Вступают низкие, какие-то искореженные трубы, следом контрабас, наконец барабаны. Ритм обретает четкость и силу, и Нинино тело начинает извиваться, удивительно гибко. Руки порхают. Одна поднимается, другая уходит вниз. Нина пробует закурить, но бросает затею, потому что пальцы отбивают такт. Амплитуда движений тела увеличивается. Включается нога, она поднимается без всякой Нининой помощи. И вторая нога отрывается от земли. Нога первая, нога вторая, раз-два, раз-два. Голова мотается, туловище раскачивается, руки дергаются, болтаются кисти, пальцы, шея, ноги, попа, она уже не знает, что есть что, разные части тела двигаются сами по себе, но в едином порыве. Нина ввинчивается в чрево музыки. Она мечтала об этом, она к этому стремилась. Отдаться во власть тому, что ее берет. Танцуя, она спускается по лестнице на тротуар. Энергия бешеная. Вступает странный, похожий на волынку духовой инструмент, и под него Нина начинает вращаться вокруг своей оси, сперва медленно, потом быстрее. Она кружится на месте, и все, что попадает в поле зрения – машины на Парквейен, Литературный дом, деревья в парке, пансион Коха, – сливается в широкую разноцветную полосу. Прохожие притормаживают и бочком обходят Нину. Они явно шокированы такой необузданностью в поведении такой немолодой женщины. Ее очевидно полная свобода вызывает зависть и одновременно кажется постыдной. Люди видят кадры своей четкой жизни в иной перспективе, в свете свободы, от которой они отказались вечность назад в обмен на материальное благополучие, доступ к которому Нина имела лишь фрагментарно. Музыка засасывает ее все сильнее, руки ходят вверх-вниз, ноги семенят короткими шажками, шея гордо выгнута, голова прямая. Нина – сгусток разъяренной энергии. Зачесанные наверх волосы рассыпаются по плечам, Нина перемещается на мостовую.

Как у большинства людей, у Нины нет привычки долго кружиться. Нехватка вращательных тренировок оказывается роковой. Курильщики, стоящие у «Лорри», успевают понять, что столкновение неизбежно. Водитель машины ударяет по тормозам. Кажется, что Нина уцелела, но она не возвращается на тротуар, а продолжает движение в центр перекрестка. Восточный трамвай сшибает ее на полной скорости. Крики. Нину толкает и тянет. Трамвай звенит и тормозит, и секунд через десять из-под него выползает чудом выжившая Нина. Ее сильно побило, она в крови, но стоит на ногах. Народ хлопает ей, подбадривает криками. Какое чудо, что все обошлось! И Нина продолжает свой танец. Не так грациозно и бескомпромиссно, как до того, но столь же вдохновенно. Наушники по-прежнему на голове. Гремит музыка. Похоже, она отделалась легче, чем все подумали. Невероятно, что такое бывает. Она делает пару нетвердых танцевальных шагов, как снова гремит отчаянный звонок. Из-за поворота выезжает западный трамвай. У водителя нет ни единого шанса. Слишком поздно. И поздно было с самого начала. С утренней зари два этих тела, железное и мягкое, шли навстречу друг другу. Вариантов нет. Западный трамвай сбивает Нину, и она исчезает под огромной железной махиной. Содержимое ее сумки рассеяно вдоль путей.

Раскрошенные сигареты Бьёрна Хансена, титульный лист книжки, порванный надвое, «Босф» на одном куске, а «ор» на другом, телефон, ключи, губная помада, ручка, еще одна, третья ручка, монетоприемник от магазинной тележки, леденцы, очки для чтения за сорок крон, расческа, зажигалка, старые чеки, пачка бумажных платков, маленькая записная книжка с нелинованными страницами, катафот, гигиеническая помада, старый потертый кошелек из красного кожзама, она купила его в Стрёмстаде.

* * *

Ветер поднимает выдранный кусок стихотворения на воздух и опускает его на плечо остолбеневшего зрителя.

Раньше у меня было больше.

Теперь меньше.

* * *

Совершенно тихо. Идут секунды. Люди закрывают лица руками, кто-то плачет. Вагоновожатый и женщина из прохожих, возможно студентка-медичка, стоят на коленях и заглядывают под трамвай. Видны наушники, и странная ритмическая музыка глухо доходит до ближайших зрителей. Вновь прибывающих шепотом вводят в курс: пожилую женщину дважды переехал трамвай. Ой, правда? Ужас. Вагоновожатый и женщина из прохожих, возможно студентка-медичка, ложатся на живот, они видят что-то под трамваем, они пытаются вытащить это. И отшатываются, не веря себе. На рельсах что-то шевелится, и оттуда слышится что-то невероятное, похожее на мат вперемешку с булькающим хохотом. Люди на тротуаре вцепляются друг в дружку и замирают, едва дыша. Это никак не может быть правдой. Вылезает Нина, она озадаченно обводит взглядом толпу, как будто не веря, что это она причина всего переполоха. Она помята и окровавлена, одна рука висит, туфли пропали. Но второй рукой она начинает собирать свои вещи. Студентка-медичка хочет помочь ей подняться на ноги и выяснить, как она себя чувствует, но Нина отвергает эту внезапную благожелательность к себе. Она на четвереньках доползает до ближайшего дома и поднимается, держась за стену. Ее штормит, вот бы они все перестали на меня пялиться, думает Нина. Она выпрямляется, закашливается, харкает кровью и сипло смеется. Улыбка демоническая и ящероподобная, в уголках рта и на шее кровь. Публика единодушно склоняется к версии, что Нина свихнулась, сошла с ума. Она смотрит на Литературный дом и харкает опять. Думаете, схарчили меня? Ха-ха. Это не так легко. Ничего получше у вас нет? Ха-ха. Несите, посмотрим. Я – поэт! Слышите? Поэт! Я поэт!

Она уходит по улице, вой приближающейся сирены гасит все звуки.

Рис. 7. Литературно-критический узел

Примечания

1

Парк развлечений в Копенгагене.

2

Строфа из песни Дж. Митчелл «My Old Man»: «Нам с тобой не нужен штамп в паспорте» (англ.).

3

Миннесотская модель – система лечения зависимостей, в том числе алкогольной.

4

И зажегши свечу, не ставят ее под сосудом (Мф. 5: 15).

5

Стихи Э. Сёдергрен здесь и далее в этой главе в переводе М. Дудина.

6

«Мечта» – стихотворение Улафа Х. Хауге в переводе Е. Аксельрод.

7

«Ледяной замок» – роман выдающегося норвежского писателя Тарьей Весоса.

8

«Люди льда» – 47-томный роман писательницы Маргит Сандему, массовая литература.

9

Перевод Ольги Седаковой.

Content

Эрленд Лу
Переучет

Первый этап

Второй этап

Третий этап

Четвертый этап

Пятый этап

Шестой этап

Седьмой этап

Последний этап

Примечания