Кун-Суук Шин

Я буду рядом

Художественное оформление Я. А. Галеевой

I’ll Be Right There

Copyright 2010 ©S hinKyung-sook «Я буду рядом»

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Кто плачет в этот час? Не ветер ли ночной

Гранит верховные алмазы надо мной?

Кто плачет так, что я сама вот-вот заплачу?

Поль Валери. Юная Судьба

Пролог

«Можно мне приехать?»

Это был его первый звонок за восемь лет.

Я сразу узнала его голос. В тот момент, как он произнес в трубку:

– Алло!

Я тут же спросила:

– Где ты?

Он молчал.

Прошло целых восемь лет. Немаленький срок. Если сосчитать часы этого периода, то цифра окажется весьма внушительной. На протяжении этих восьми лет мы старались не встретиться даже взглядами на совместных вечеринках у давно забытых по разным причинам людей. Только в момент прощания с хозяевами дома мы лишь коротко обменивались рукопожатиями. Вот такие сложились отношения.

Я не помню, где это произошло. В памяти всплывает теплая летняя ночь, мы стоим на нижней ступеньке ужасно крутой лестницы, затерянные в лабиринтах большого города. Должно быть, где-то поблизости был фруктовый ларек, потому что запахи влажного ночного воздуха напоминали мне аромат надкушенной сливы.

Тогда я первая взяла его за руку и тут же отпустила – так я собиралась с ним попрощаться. Я просто не могла заставить себя сказать «до свидания» или «увидимся позже». Ведь мои искренние жаркие слова я прятала, как драгоценные жемчужины, и совершенно не обращала внимания на то, что он может подумать о моем прикосновении. Я знала: стоит мне открыть рот и произнести хотя бы слово, как все далеко запрятанные слова ринутся наружу со стуком падающих на землю предметов с оборвавшейся веревки. Быстро этот стук невозможно прекратить. Так и я не смогу проконтролировать выстраданный поток слов. Меня бросала в дрожь сама мысль о моменте, если все вдруг выплеснется наружу, поэтому умело изображала полное спокойствие. Я была не в состоянии забыть те дни, когда мы постепенно узнавали друг друга и многому учились друг у друга. Нельзя было предать память о тех счастливых днях.

Время никогда и ни для кого не бывает справедливым и легким. Хоть сейчас, хоть восемь лет назад.

В мгновения моего спокойного вопроса «Где ты?» я вдруг поняла: больше не прячу те слова, которые тогда, восемь лет назад, не могла сказать ему, больше не притворяюсь, что у меня все чудесно, лишь бы скрыть бурное волнение. Как бы со стороны я услышала свою невозмутимую интонацию. Куда они исчезли, все эти слова, когда-то заставлявшие меня часами бесцельно бродить по незнакомым дорогам и сходить с ума от тоски и сомнений? Как пропали эти невыносимо горькие чувства? Куда ушла невозможная боль, которая подобно острому копью охотника пронзала мое сердце? Неужели она оставила в покое мою душу и дала мне возможность сейчас так безупречно держаться? Неужели это жизнь? Разве безжалостная быстротечность времени одинаково печальна и благословенна? В те далекие времена меня захватил бурный водоворот чувств, я барахталась и не могла всплыть на поверхность. А кто-то давно уже забытый поделился со мной многовековой мудростью: «Пройдет и это». И тот, кто страдает, и тот, чья жизнь – полная чаша, должны знать эту мудрость. Одному она дает силы и терпение, а другому дает шанс вступить на путь смирения.

В телефонном пространстве повисла тяжелая тишина. Я слишком поздно поняла, что нарушила привычный порядок вещей. Я никак не поприветствовала его, и это выглядело очень странно. Я вовсе не хотела выдавить из себя что-то вроде «Сколько лет прошло!» или «Как дела?». Полагаю, именно мой вопрос через восемь лет без приветствия его сильно обескуражил. Конечно, вы можете спросить человека, где он находится, если часто звоните ему, нередко видитесь. Но с момента нашей последней встречи прошло восемь лет, и вот теперь он был на одном конце телефонной линии, а я на другом. Время может подталкивать нас вперед, но если бы в юности я знала, что тот день никогда больше не повторится, все могло бы сложиться иначе. Просто один человек никуда бы не уехал, а другой все еще был бы жив. Если бы я только понимала: в тот момент, когда вам кажется, что все кончено, в жизни начинается новая пора.

Я посмотрела в окно.

Тишина растягивалась, обволакивала нас, а за окном разливался утренний зимний рассвет. Вчерашний прогноз погоды предупреждал о сегодняшнем снегопаде, но, похоже, пока предсказания синоптиков не подтвердились. Небо медленно окрашивал неяркий свет восходящего солнца. В такое время вы дважды подумаете, прежде чем позвонить малознакомому человеку, да и очень близкому тоже. Звонки в такое время бывают или срочными, или несут плохие новости.

– Профессор Юн в больнице.

– ?!

– Я подумал, что следует сообщить тебе.

Обеими руками я вцепилась в телефонную трубку. Потеряв дар речи, заморгала и отвернулась от окна. «Я подумал, тебе следует знать об этом». Эти слова кружились у меня в голове, как снежинки в воздухе. Я сосредоточилась на звуках его голоса и изо всех сил зажмурила глаза, чтобы не покатились слезы. Но, к моему удивлению, снежинки слов продолжали свое кружение.

– Похоже, он уже три месяца находится в больнице.

– Вот как!

– Скорее всего, ему недолго осталось.

Три месяца в больнице? Глубокий вздох сорвался с моих губ. Обида на профессора Юна поднялась во мне, заслоняя все вокруг, и тут же схлынула. Прошло уже три года с тех пор, как я в последний раз видела его. Профессор Юн настоял, чтобы остаться в полном одиночестве, когда начала прогрессировать его болезнь. Так же сделала в свое время и моя мать. Тогда профессор не хотел никаких посещений, сейчас он один лежал в комнате, в которую можно было проникнуть только через бесчисленные закрытые двери. Он оставался стойким и верным своему одиночеству перед лицом смерти.

Три года назад ранним зимним утром я отправилась навестить профессора Юна, но вернулась обратно, так и не встретившись с ним. Больше я никогда не пыталась увидеть его. В то зимнее утро, первое утро нового года, мне хотелось поздравить профессора с праздником. И хотя я знала, что он не мог долго сидеть на одном месте из-за проблем с дыханием, но все-таки надеялась увидеть его. Я вышла из дома затемно, с неба падали огромные хлопья снега. Я тогда довольно плохо водила машину и потому беспокоилась, что с машиной может произойти какая-нибудь неприятность. Снегопад усиливался, сильно дул северный ветер. Машина временами буксовала на заснеженной дороге и в конце концов угодила в сугроб за горой, недалеко от дома профессора Юна. Я не могла одна вытащить машину, потому оставила ее на дороге и двинулась вперед сквозь снежный буран. Мои щеки пылали от холода, на брюках из снега образовались сосульки. Я обернулась и увидела, что снеговая пелена полностью укутала гору. Любой новый порыв ветра вздымал тучи снега, затем они оседали на горных склонах. С каждой минутой становилось все труднее различать предметы. Снег валил все сильнее, а дом профессора Юна был довольно далеко. Я заставляла себя идти дальше, но постепенно страх охватывал меня все сильней. От хруста обломившейся под тяжестью снега ветки или треска падающей сосны все у меня внутри сжималось от ужаса. И когда огромное сухое дерево, не в силах более выдерживать снежную ношу, с глухим шумом рухнуло на землю, я в панике бросилась обратно к машине.

Я так и не смогла приблизиться к его дому! Да и вернуться к себе мне оказалось очень сложно, ведь моя машина намертво застряла в снегу. Больше никогда я не решалась повторить попытку добраться до дома профессора Юна. Стоило мне подумать о нем, и мысль, что я никогда не сумею добраться до его дома, сковывала мой разум. Нечто подобное происходило не только со мной. Один мой приятель признался: однажды, соскучившись, он решил отправиться к профессору Юну посреди ночи. Но едва в отдалении показался дом профессора, как его охватила странная робость. Он не смог подъехать ближе, только поднялся на горный склон и, взглянув на освещенный дом, отправился обратно. Покинув эту деревню, он обнаружил, что его губы были искусаны в кровь. Почему же мы не смогли просто так войти в дом к профессору Юну, как в старые добрые времена?

С телефоном в руке я встала из-за стола, подошла к окну и приоткрыла жалюзи. За окном медленно кружились белые хлопья снега.

Меня не удивила сообщенная новость. Я с волнением ждала, что однажды мне придется это услышать. Просто я не предполагала узнать это именно сегодня. Вначале редкие снежные хлопья показались мне случайно залетевшими гостьями, но теперь их стало больше, они образовали густую пелену. Хвоя гималайского кедра во дворе дома напротив всегда оставалась ярко-зеленой, даже зимой, сейчас же медленно покрывалась снежной сединой. Вокруг не было ни души. Только местный автобус, на котором я за четыре года жизни здесь ни разу не ездила, осторожно скользил по заснеженным боковым улицам.

Я вечно путаю недавние события, буквально вчерашние, с теми, что случились лет десять назад. Например, могу долго стоять перед открытым холодильником, искупавшись в его холодном воздухе, и напряженно вспоминать, что же я хотела оттуда достать, но, так ничего и не вспомнив, тихо закрыть дверцу. Воспоминания же о том, как я впервые познакомилась с профессором Юном, невероятно свежи в моей памяти.

Мне тогда было двадцать лет. В то время, глядя на название одной книги, я могла воссоздать в памяти двадцать других книг, о которых напоминало это заглавие. Однажды мы ждали начала занятий в залитой ярким мартовским солнцем аудитории, моя голова лежала на парте. Открылась дверь – вошел профессор Юн. Когда он проходил мимо меня, то мой взгляд упал на его ноги. Туфли на них были настолько большими, что при ходьбе ступни выскальзывали наружу. Казалось, это вовсе и не его туфли. Сгорая от любопытства, что же за человек носит такие огромные туфли, я вскинула голову и тут же ощутила стыд. Неужели бывают на свете столь худые люди? Скорее всего, ни одни туфли в мире не пришлись бы ему впору. Я смотрела на него, и в голове промелькнула мысль о мумии.

Я поспешно перевела взгляд с его тощей фигуры на лицо. Глаза проницательно блестели за стеклами очков. Он подошел к окну и выглянул. Громкие крики студентов на демонстрации мешали ему начать лекцию. Холодный мартовский ветер загнал в аудиторию клубы слезоточивого газа. Тут кто-то в аудитории попытался плотно закрыть одно окно. Профессор Юн долго стоял у другого окна, наблюдая за демонстрацией. Он молчал, и вскоре мы все, один за другим, присоединились к нему. Группу студентов преследовала разъяренная полиция. Белые облачка поднимались над их головами в холодном мартовском воздухе. В тот день профессор Юн задал один вопрос: «В чем смысл искусства в нашу эпоху?» Я не знала, предназначался ли этот вопрос нам или же самому себе, но увидела, как его умное лицо исказила боль. В тот самый момент я впервые по-настоящему обратила внимание на его глаза, и острая, неведомая мне раньше боль пронзила мое сердце. Но откуда я тогда могла знать, что подобные дни неумолимо надвигаются на нас? Или о том, что странная, пронзительная боль, которую я впервые ощутила в тот день, останется со мной на многие годы? И хотя воспоминания о проведенных вместе с ним днях потеряли остроту, меня время от времени преследует воспоминание о глазах профессора Юна. Если перед моим мысленным взором всплывает его взгляд, я снова ощущаю укол острой боли. Эта боль сотнями мелких частиц пронзает мое сердце насквозь, а затем выплескивается наружу, и я снова и снова задаю себе один и тот же вопрос:

– Что ты делаешь?

Когда мне было двадцать, стоило этой мысли мелькнуть в моей голове, я уходила из кампуса и часами бродила по городу. Казалось, мои глаза щипали жгучие пары слезоточивого газа, рассеянные в воздухе. Неужели ничего не изменилось за столько лет? Ведь даже сейчас, когда я вспоминаю его взгляд, то немедленно выхожу из дома, иду, не выбирая дороги, и брожу по городу до изнеможения. Ни я, ни общество не изменились в лучшую сторону, а стали лишь еще более несовершенными. Когда мост над рекой, соединявший два конца города, вместе с автобусом, в котором девочки ехали в школу, рухнул вниз; когда я увидела, как ранним утром самолет врезался в высокое здание на Уолл-стрит; когда в первый день нового года я, не веря своим глазам, почти десять часов смотрела по телевизору на объятые пламенем ворота Суннемун, я задавала себе один и тот же вопрос: «Что ты делаешь?» И мне пришлось выскочить из дома посреди ночи с ключами от машины и ездить кругами вокруг того места, где некогда возвышались ворота Суннемун. Наконец я почувствовала – готова вернуться домой. В такие моменты я чувствую: привычный мир разваливается на части. И я отправляюсь бродить по городу. В пору тоски и одиночества в моей голове вспыхивает одна привычная мысль: «Если бы только он был здесь!»

Кто из нас решил уйти первым?

В какой-то момент я смирилась с мыслью, что мне придется жить без него. Я переживала и ужасно боялась, но, похоже, тогда для меня настало время принять это решение и идти дальше по жизни одной. Но даже после такого решения мысли о нем упорно не отпускали мою память. Как и воспоминание о проведенной вместе ночи в какой-то приморской деревушке.

Неужели мы могли вот так гулять всю ночь напролет? Под проливным дождем? Мы сели на паром в Инчхон и отправились на дальний остров, но теперь я не смогу вспомнить названия той деревушки. Поначалу мы вовсе не собирались туда ехать. Просто я села в метро на станции «Сеульский вокзал» на первую линию. То, что это была первая линия, в общем-то, не имело особого значения. Точно помню, проходила через станцию «Бучхон». Мне кажется, дело было в июле, хотя все могло происходить и в июне, и даже в августе. На нем была белая рубашка с коротким рукавом, а значит, все события случились в один из летних месяцев. В вагон набилось столько народу, что было трудно дышать. Я тогда ужасно устала, и потому мне совершенно не хотелось ни о чем разговаривать. Когда поезд останавливался на очередной станции, в вагон втискивались люди, наполняя тесное пространство запахом пота. Глядя, как он покачивается в такт движению поезда, нахмурив брови, я предложила ему уехать куда-нибудь далеко-далеко. А возможно, это предложил он. Мы вышли из метро в Инчхон, а затем сели на автобус до Международного морского вокзала. Нам было все равно, куда поплывет паром, лишь бы подальше от города. И паром перевозил нас через море. Когда мы стояли бок о бок на борту и вдыхали соленый морской бриз, моя усталость вдруг оставила меня. Мы просто смотрели на море. Впервые в жизни я так далеко отплывала от берега. Он же вырос в небольшом приморском городке и потому не мог в полной мере понять моих чувств. Попасть на остров оказалось не так-то просто. Когда через два часа пути по морю паром наконец подошел к острову, начался прилив, мешавший добраться до берега. Кто-то из жителей пригнал к парому небольшую моторную лодку, чтобы пассажиры смогли безопасно доплыть до берега. Из лодки я наблюдала за деревенскими детьми, ловившими рыбу руками прямо в воде. Я забеспокоилась, ведь их в любой момент может смыть приливная волна, но один человек в лодке сказал, что дети просто стоят на скрытой под водой дамбе. И еще добавил: это можно увидеть позже, когда сойдет прилив. Моторная лодка доставила нас на другую затопленную водой дамбу. Я приподняла подол юбки, а он закатал брюки, и мы осторожно дошли до берега.

В тот день мы постарались осмотреть на острове как можно больше. Должно быть, тогда выдался очень дождливый сезон. Большинство людей расположились на пляже, и лишь немногие купались в море. И чем дальше мы отходили от причала, тем меньше людей встречали на своем пути. В воздухе пахло солью, а деревья, немного в стороне от пляжа, гнул сильный ветер. Мы стояли на пляже, обняв друг друга за плечи, а темно-красное солнце медленно погружалось в море. Через мгновение закат завершился – багровый солнечный шар растворился в океане. И мы вдруг почему-то помрачнели. Во время путешествия он все время пытался поговорить со мной, но теперь вдруг умолк. И я тоже молчала. И так мы молча шли по берегу, пока не набрели на мертвую чайку, выброшенную приливной волной.

– Птица! – пробормотала я, заметив ее на мокром песке.

Он принялся копать ямку, чтобы похоронить ее.

– Зачем ты это делаешь? Волна уже скоро смоет ее в море.

– Все равно.

Когда я вспоминаю эти слова, на моем лице появляется улыбка. Всегда он прочно ассоциируется у меня именно с этими словами. В любой ситуации он непременно восклицал: «Все равно, так будет лучше!» Он достал из сумки блокнот, вырвал листок, написал на нем: «Возродись вновь, милая птичка!» Затем обернул листком палку и воткнул ее в песок рядом с могилкой чайки. Я не могу вспомнить, ужинали ли мы вообще в тот вечер, и не помню, была ли голодна. Мы брели вперед, увязая в песке, пока остров не погрузился во тьму, а мы словно искали, где же заканчивается море. Тогда, возможно впервые в жизни, я увидела, как море становится чернильно-черным из-за подступающей ночной темноты. Черная вода заползала на песок, подбиралась к нашим ногам, а затем снова отступала.

– Чон… Юн! – Он вдруг громко произнес мое имя. Каждый раз, когда он произносил мое полное имя, это означало, что он думает о чем-то действительно очень важном.

– Что?

– Давай навсегда запомним этот день.

Так в чем дело? Навсегда запомним? Я разочарованно пробурчала себе под нос:

– Если не хочешь о чем-то забыть, нужно какое-нибудь напоминание.

В этот момент в темноте раздался шелест, и он вытащил из своей сумки довольно толстую тетрадь и сунул мне в руку.

– Я назвал это «Моя коричневая книга». Здесь я записывал разные мысли о происходящих в жизни событиях. Я хочу подарить ее тебе.

Он схватил меня за запястье и привлек к себе, повинуясь импульсу, я позволила ему обнять меня. Он прижал мою руку к своему паху и сказал:

– И это ты тоже можешь взять себе.

Его голос прозвучал так серьезно, что я не выдержала и расхохоталась. Одной рукой сжимая его тетрадь, а другой его пах, я вдруг ощутила странную глубокую печаль и прошептала ему на ухо:

– А может быть, у нас что-то больше этого? – Хотя я знала, что дальше этого пляжа мы никогда не сможем зайти.

Кто может предсказать наше несуществующее будущее?

Будущее обрушивается на нас и сметает все на своем пути. Единственное, что мы можем, – сохранить воспоминания и двигаться вперед, в новую эпоху. Память хранит лишь действительно для нас ценное. Образы в памяти смешиваются с настоящим, и нам вовсе не стоит задумываться – существовало ли на самом деле то, о чем помним мы. Когда кто-то чересчур настойчиво утверждает, что видел какое-то событие собственными глазами, я воспринимаю это как желание верить, что данное утверждение на самом деле единственно верное. При прямом столкновении с подобным несовершенством вы не можете не вздохнуть с облегчением. Тем более если это бесконечно повторяющееся воспоминание о чувстве часто охватывает вас не вовремя и не к месту. Я пытаюсь понять, почему нам так трудно было каждое утро открывать глаза навстречу новому дню, почему мы всегда боялись начала новых отношений и почему все-таки сумели пробиться через препятствия стены, чтобы найти друг друга?

Когда мне было двадцать, я каждое утро смотрела на университетские ворота и решала про себя, войти ли мне в них. Затем разворачивалась и спускалась с холма, на который только что поднялась. Даже теперь я не могу точно сказать, что же со мной было не так.

Тогда я жила в квартире кузины, недавно вышедшей замуж. За три месяца до двадцатилетия я вдруг принялась заслонять окно своей маленькой комнаты черным строительным картоном. Этот единственный кусок картона погружал комнату в ночную темноту даже днем. В темноте я включала свет и день и ночь напролет читала. Но это не означало, что со мной что-то не так. Если же мне не приходилось заниматься чем-то обязательным, то я просто не делала ничего. Я прочитала шесть томов по литературе, каждый том насчитывал более двадцати коротких рассказов, напечатанных иероглифами размером с кунжутное зернышко.

Однажды я выглянула в окно и увидела – на дворе снова март. Теперь я вспоминаю об этом, и мне кажется: с тех пор прошла целая жизнь. Только представьте: в счастливом доме двух новобрачных была комната, где день и ночь царила непроглядная черная мгла. Я вышла из этой комнаты, чтобы участвовать в праздничной церемонии поступления в университет. Впервые в жизни я оказалась совершенно свободной в этом огромном городе. А теперь профессор Юн в больнице, его оторванная от привычной реальности жизнь не имеет ко мне никакого отношения, а на другом конце телефонного провода молчит человек, которого я больше никогда не увижу. Но если когда-то давно я не познакомилась бы с ними, как бы я смогла полно и ярко прожить те дни?

Я смотрела на кружащиеся в воздухе густые снежные хлопья и пыталась собраться с мыслями. Я напомнила себе, что он позвонил спустя восемь лет лишь для того, чтобы сообщить, что профессор Юн при смерти.

– Продолжай убеждать себя… – пробормотала я себе под нос, такой намек самой себе. – Первое, что необходимо сделать, – это отправиться в больницу.

Понимает он это или нет, но все населяющие планету люди словно соприкасаются друг с другом, когда их пути пересекаются. Забытые, казалось, события всплывают урывками откуда-то из глубин памяти, подобно тому, как вы выдергиваете зеленый картофельный куст после дождя и из земли появляются клубни. Воспоминания обезоружили меня. Даже если бы я не стала вспоминать больше о нем, даже если бы мы никогда больше не увиделись, мысль «Мы хоть ненадолго, но все-таки пересеклись в этой жизни» принесла с собой печаль.

Я сжимала трубку, не в силах вымолвить ни слова после его известия о профессоре Юне. Он первый прервал затянувшееся молчание и вдруг спросил:

– Можно мне приехать?

– Сейчас?

Я считала, что между нами все давно кончено, но его вопрос прозвучал так естественно: «Можно мне приехать?» Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз слышала эти слова? Когда мы еще были вместе, он постоянно спрашивал меня по телефону: «Можно мне приехать?» В то время он звонил мне из телефона-автомата, чтобы сказать, что он уже едет. Дождливые, ветреные, облачные и ясные дни слились воедино в его словах. Тогда мы оба с нетерпением ждали наших встреч, в любое время дня и ночи. Для него никогда не существовало поздно или рано, чтобы прийти ко мне, даже если час был более ранний, чем сейчас. Для меня тоже не было неудобного времени для встречи с ним. В то время мы всегда говорили друг другу: «Да, ты можешь прийти, когда пожелаешь». Каждый человек проживает жизнь по-своему, и дается эта жизнь всего лишь раз. Любой человек по-своему старается преуспеть в этой жизни, любит, страдает, теряет любимых, и так – до самого конца. И ни для кого нет исключений – ни для меня, ни для мужчины, который позвонил мне сегодня впервые за восемь лет, ни для профессора Юна, который в этот момент лежит в больнице. Один-единственный шанс. Это все, что у нас есть. Если бы было возможно изменить события нашей юности, то я не стояла бы здесь с телефонной трубкой в руке и не слушала бы его голос впервые за восемь лет.

Я немного помедлила и ответила:

– Нет… мне хорошо одной.

Он тяжело вздохнул и повесил трубку.

«Мне хорошо одной» – вот те слова, которые я так поспешно произнесла, в конце концов оставили меня в одиночестве. Я сама произнесла, но эти слова прозвучали неожиданно даже для меня. Мне следовало сказать ему, что мы встретимся в больнице, но вместо этого я заявила, что мне хорошо одной. Это было чересчур резко. Когда-то, много лет назад, он сказал мне те же слова. К тому времени мы уже преодолели черту, до нее каждый знал, где в данный момент находится другой и что делает. Я спросила о его планах относительно одного приближающегося дела, хотя сейчас уже не помню, какое это было дело, а он огрызнулся в ответ, что ему хорошо одному. Похоже, осознаем мы это или нет, но память таит острый кинжал у себя на груди. Я не размышляла тогда над этим его заявлением, да и прошло достаточно времени, чтобы забыть, но в одно мгновение мое подсознание возродило те слова и заставило меня воспользоваться ими. Я не из тех людей, кто вот так запросто может оттолкнуть от себя другого человека. Но если кто-то близкий говорит, что ему хорошо без меня, то я больше никогда не стану навязывать ему свое общество. Все это время его слова блуждали в моей душе, терзая ее, словно задания неразгаданного ребуса, но в одно мгновение собрались и нашли выход в моем ответе.

Я вернулась к письменному столу и, плюхнувшись на стул, просидела так все утро. Волны старых воспоминаний окатили меня и постепенно схлынули, уступив место мыслям о ветре.

Кажется, это было в августе. Или в сентябре? Во дворе у профессора Юна мы собирали в корзину дикие яблоки. Любой порыв ветра вызывал у нас радостный смех. Крохотное деревце едва доставало до верхнего края стены, но буквально сгибалось под тяжестью плодов. Профессор Юн наблюдал из окна гостиной, как мы нагибали ветви и срывали яблоки. Я уже не помню, почему мои приятели по университету собрались вместе и принялись собирать дикие яблоки. В тот момент нас наверняка переполняла радость и ощущение огромного счастья. Так весело и задорно звучал тогда наш смех.

– Настанет ли такой день снова?

Печальный ответ одного из тех, кто собирал яблоки, глубоко врезался в наши сердца:

– Никогда.

Радостный смех в саду стих, и теперь мы старались не смотреть в глаза друг другу, только все погрустнели и обернулись к профессору Юну, который все так же из окна наблюдал за нами. Возможно, мы уже тогда предвидели будущее. Собрав дикие яблоки, мы вернулись в гостиную и увидели – профессор Юн заснул с книгой на коленях. Кто-то аккуратно положил книгу на стол. Мне стало интересно, что он читает, и я потянулась за книгой. Это оказался «Мир безмолвия». Книга выглядела старой, страницы пожелтели и загнулись. Вдруг мой взгляд упал на носки, буквально висевшие на слишком худых ступнях профессора Юна.

Хотя я сейчас понимала, что следует поехать в больницу, но все утро не могла заставить себя подняться со стула. Я сидела на одном месте, но мне казалось – тело мое парит в воздухе. Я даже задремала во время этого легкого полета. Только в полдень я наконец пришла в себя и внимательно осмотрела свой стол. Повсюду были разбросаны книги, раскрытая записная книжка лежала перевернутой на распечатанных листах бумаги, которые я редактировала. Два карандаша косо лежали в пенале, приобретенные мною в Музее Пикассо в Готическом квартале Барселоны. Некоторое время я разглядывала голубя с листом в клюве, выгравированного на пенале, а затем принялась наводить порядок на письменном столе. Я закрыла сборники поэзии и сложила разбросанные повсюду карандаши и ручки в пенал. Я скомкала ненужные бумаги, испещренные исправлениями и подчеркиваниями, и выбросила их в мусорную корзину, убрала пресс-папье с раскрытых толстых книг и возвратила книги на полки. Часто, наводя порядок на столе, я задумывалась о смерти. Однажды после тщательной уборки я уже направилась к двери, как вдруг обернулась и очень испугалась. Быстро пошла назад и снова разбросала на нем вещи. Люди взрослеют, но от этого не начинают больше ценить любовь, лучше понимать смысл жизни или смерти. Это знание не приходит со временем. И по сравнению с годами моей юности я еще больше удалилась от любви к другому человеку. Теперь же, когда я узнаю о чьей-то неожиданной смерти, то каждый раз испытываю шок и невероятную грусть. И все же я предвкушаю – однажды поздним зимним вечером с густым снегопадом, сидя за письменным столом, я тихо опущу голову и навсегда закрою глаза. Я хочу, чтобы таким было мое последнее мгновение на этой земле. Я смахнула все образы смерти, которые ощущаю кончиками пальцев всякий раз в момент окончания уборки на столе. Перед поездкой в больницу я несколько раз тщательно вымыла руки с мылом, умылась, переоделась в чистую одежду и взглянула в зеркало. Собираясь выйти из комнаты, я вдруг машинально остановилась и снова обернулась к столу.

И, словно дождавшись этого, зазвонил телефон.

Глава 1

Прощай!

Когда мне исполнилось двадцать, я вернулась в город и дала себе пять обещаний:

• Снова начать читать.

• Выписывать все незнакомые слова из книг, узнать их значения и составить свой собственный словарь.

• Выучивать наизусть одно стихотворение в неделю.

• Не посещать могилу мамы до наступления Чхусока[1].

• Каждый день не меньше двух часов гулять по городу.

Я не успела окончить первый семестр, как не стало мамы.

Пока ее болезнь не приняла серьезный оборот, раз в неделю, в среду, навещала ее в городской больнице. Затем ее выписали и отправили домой, а мне дали рецепт на лекарства. Я приходила в больничную аптеку, сидела в вестибюле и ждала появления на электронном табло того же номера, что и на бумажке в моей руке. Когда номер с мелодичным звоном выскакивал на экран, я просовывала рецепт в окошко. Спустя недолгое время мне передавали коробку с недельным запасом нескольких лекарств маме. Каждую среду я повторяла свое путешествие в аптеку, покупала лекарства и отправляла их маме по почте. После я звонила ей и сообщала о посылке. Она каждый раз приветствовала меня неизменно бодрым голосом: «Дочь моя!», «Отлично, дочь моя!», или «Спасибо, дочь моя!».

За четыре дня до ее смерти я получила посылку с ее любимым кольцом, а также небольшим количеством кимчи[2] из листьев периллы.

– Ты ведь любишь кимчи из листьев периллы. – Ее голос на другом конце провода звучал бодро и жизнерадостно. – И мне всегда хотелось, чтобы ты носила это кольцо, моя девочка!

Я и не представляла, что ее не станет так быстро.

Думая о ее кончине вскоре после того, как она положила в посылку кимчи из листьев периллы, сняла кольцо и аккуратно завернула его в бумагу, я принималась бессознательно тереть глаза, словно пыталась вытолкнуть их. После мне не надо было покупать по средам лекарства для мамы, но все равно каждую среду рано утром я снова и снова отправлялась в больницу. Это вошло у меня в привычку. Теперь я уже не ждала появления на табло определенного номера, но каждый раз раздавался мелодичный звон, и я смотрела на меняющиеся цифры. Через некоторое время я вставала и говорила себе: «Пора идти на занятия», но вместо этого отправлялась на станцию и садилась в поезд. Иногда я добиралась по крутой дороге до самых ворот университета, но затем разворачивалась и снова отправлялась на станцию. И там покупала билет на первый же рейс.

В середине дня в поезде было полно свободных мест. Я могла без проблем устроиться где угодно, независимо от стоимости билета. А порой вообще оказывалась единственным пассажиром в вагоне. Пустые сиденья напоминали толстые книги, ни одна из страниц которых не была прочитана. Я смотрела в окно или играла пальцами, пока кондуктор не объявлял о прибытии поезда в маленький городок, где я родилась. Увидев реку, я поворачивала голову и пристально вглядывалась в речную даль, пока вода не исчезала из вида. Когда же впереди внезапно вырастали далекие горы, от неожиданности я могла отпрянуть и откинуться на спинку сиденья.

Иногда я разглядывала птиц, неожиданно появившихся ниоткуда, а поезд въезжал в туннель, тогда судорожно закрывала глаза, хотя не могла увидеть в темноте ничего ужасного. Наконец поезд останавливался на какой-нибудь станции, я нестерпимо хотела есть, поэтому немедленно отправлялась в закусочную напротив станции, жадно съедала целую миску лапши и лишь тогда вдруг понимала, что нахожусь в родном городе. И я тихо бормотала про себя: «Мама, я вернулась».

В какой-то момент я решила взять академический отпуск, не только из-за смерти мамы. В университете царила богемная атмосфера, присущая художественным учебным заведениям. Некоторые студенты тут же легко вписывались в эту среду, другие же оставались на отшибе. Я принадлежала к последним. Сомневаюсь, что кто-нибудь здесь знал, как звучит мой голос. Студенты мужского пола больше интересовались демонстрациями или выпивкой, чем занятиями, а девушки или носились со своей внешностью, или умирали от депрессии. Здесь посреди обычного разговора вы могли разразиться монологом Гамлета или Офелии, и никто не придал бы этому огромного значения. Здесь считалось признаком таланта и яркой индивидуальности беспрестанное пение или долгое сидение на одном месте и созерцание чего-либо. Эти люди привлекали мое внимание, куда бы я ни отправилась. С моей простой внешностью я все время чувствовала себя изгоем. Мне казалось, что они говорят на иностранном языке какой-то далекой заморской страны. Но все же я взяла академический отпуск не из-за того, что чувствовала себя одинокой. В то время я была чужой везде, где бы ни находилась.

Я тогда училась в средней школе. Узнав свой диагноз, мама сразу же отправила меня в город к моей старшей двоюродной сестре, тем самым мама проявила ко мне заботу и любовь. Она говорила, что я еще слишком юна для постоянного ухода за больной матерью, у меня должна быть полноценная жизнь девушки. Она сказала, чтобы я не обременяла себя заботами о больной, а шла в мир, навстречу жизни. «Нам всем когда-нибудь приходится расставаться, – говорила она, – просто у тебя это произойдет немного раньше». Сейчас я не могу сказать, что согласна с ней. Полагаю, если нам всем рано или поздно приходится расставаться, то лучшее, что мы можем сделать – как можно дольше пробыть вместе. Но здесь дело не в том, кто прав, а кто не прав. Это просто разные взгляды на жизнь.

Однажды довольно общительный студент, которого прозвали Велик, потому что во время ходьбы он блестяще изображал, будто крутит педали велосипеда, перестал приходить на занятия. Я сидела на скамейке у нашего здания, а он вдруг подбежал ко мне и сказал, что его младший брат приехал в город и он должен послать с ним домой немного денег. И я отдала ему все свои деньги. А позже выяснилось: он одолжил деньги, а также авторучки, книги и тетради еще у десятерых других девочек и бесследно исчез. Чуть позже выяснилось – он даже не был настоящим студентом. И вот в то время, как мои однокурсники бушевали от ярости, возмущались тем, что он сумел несколько месяцев всех обманывать, требовали обязательно что-то предпринять, я вдруг почувствовала: хочу уйти в академический отпуск. Велик забрал даже книгу стихов Эмили Дикинсон[3], которую подарил Дэн при моем отъезде в город. В тот вечер Дэн подошел к нашим воротам и позвал меня. Мы тайком бродили по темным переулкам, где со времен нашего детства отпечатались тысячи наших следов, и незаметно добрели до большого поля на окраине городка. Там мы уселись рядышком перед железнодорожными путями. Мимо нас с грохотом и лязгом проносились ночные поезда. Окна вагонов ярко светились в темноте. Если бы не громкий стук колес, казалось бы, что просто сияющие окна летят, пронзая ночной мрак.

– Мы должны ехать учиться. – Голос Дэна звучал торжественно, словно он давал обещание.

– Да.

– Я стану художником.

Мне почудилось, что я вот-вот взорвусь. Ночной ветерок с поля, казалось, уносил с собой наши надежды, и они постепенно исчезали где-то очень далеко. В тот вечер перед расставанием Дэн подарил мне сборник стихов в мягкой обложке и сказал:

– Недавно очень внимательно прочел все стихи.

В темноте я не смогла прочесть названия сборника.

– Я узнал, что после смерти она оставила 1700 стихотворений в шкафу. Первые стихи были опубликованы только через четыре года после ее смерти.

– Чьи стихи?

– Эмили Дикинсон.

– Э-ми-ли Ди-кин-сон. – Даже произнеся это имя по слогам, я не смогла вспомнить ни одного ее стихотворения.

Дэн с детства знал, чем хочет заниматься, потому подолгу размышлял о самых разных вещах и вел себя иначе, чем остальные наши ровесники: читал разные книги, собирал необычные предметы и говорил о непонятных вещах.

– Похоже, она видела то, что лежит за гранью привычного мира.

– За гранью привычного мира?

– Нечто невидимое. Смерть или… кое-что необъяснимое.

Тогда я впервые услышала, как мой ровесник говорит о смерти и о том, что находится за гранью привычного мира. Возможно, именно поэтому мне всегда казалось: Дэн гораздо старше своих лет. Уже дома я открыла книгу, и первое, что бросилось мне в глаза, – запись Дэна.

Я начала ступать осторожно… Нельзя тревожить несчастных людей, погруженных в глубокие раздумья.

Райнер Мария Рильке[4]. «Записки Мальте Лауридса Бригге».

Мне понравилось это примечание Дэна. Оно было написано небрежно, но от него веяло такой силой и энергией, как звонкое цоканье копыт мчащейся галопом лошади. Я смотрела на цитату Рильке, написанную рукой Дэна в книге стихов Эмили Дикинсон, и вдруг поняла – это прощание. И я запихнула подаренную книгу глубоко в сумку.

Потому что я не могу остановиться ради Смерти,

Он услужливо остановился за меня;

Повозка везла, но лишь нас

И Бессмертие.

Читая стихи Эмили Дикинсон, я вспоминала мамино лицо. Мне хотелось неторопливо наслаждаться стихами сборника, и я не спешила: перечитывала каждое стихотворение по несколько раз. Вот когда впервые оказалась в городе, то отправилась на метро в крупный книжный магазин на улице Чонно. Всю дорогу я держалась за поручни, чтобы не упасть. Первой книгой, на которую я потратила деньги, был роман «Записки Мальте Лауридса Бригге». Не имея понятия, о чем эта книга, я купила, потому что это название было написано Дэном на первой странице его подарка. На обратном пути в метро я раскрыла свою новую книгу.

Так вот куда люди приходят жить.

Безучастно глядя на это первое предложение, я вдруг почувствовала, как одинокая слеза поползла по щеке. А ведь ни слезинки я не проронила, даже покидая родной дом. Неужели я тоже из тех, кто пришел сюда жить? Эта фраза вызвала множество вопросов.

Город не был ко мне добр. В нем было так много высотных зданий и больших домов, его наводняли толпы людей, но никто ни разу не поприветствовал меня и не взял за руку. Я часто сбивалась с пути, плутала в переплетении многочисленных и широких, и узких улиц. И я тоже не хотела ближе знакомиться с людьми этого города. Так я жила, привыкала к людям, не приветствующим друг друга, и становилась молодой женщиной, абсолютно чуждой этому миру. Двоюродная сестра, у которой я жила, являлась моим официальным опекуном до моего окончания средней школы. Незадолго до моего приезда в город она вышла замуж. В этой ситуации для меня было бы вполне естественно покинуть ее дом, но мне некуда было пойти. Кроме того, хоть мама и отослала меня из родного дома учиться в город, она все же не хотела, чтобы я жила одна. Пока мама была жива, я оставалась в доме двоюродной сестры, чтобы подбодрить маму в ее нелегкой борьбе с болезнью. А когда она умерла, я уже не могла жить в доме сестры. Муж сестры служил пилотом в одной авиакомпании. Хотя он летал в длительные рейсы в такие большие города, как Париж и Лондон, но всегда, вполне естественно, возвращался и подолгу находился дома. И даже когда я всерьез собралась приступить к занятиям, мне очень хотелось остаться рядом с мамой, но она этого не хотела. К тому времени ее состояние ухудшилось, у нее уже выпали все волосы.

Дальше в «Записках Мальте Лауридса Бригге» говорилось: «Мне казалось, что это больше похоже на место, куда приходят умирать». Вот я начала посещать лекции, но не успела закончить первый семестр – взяла академический отпуск, а эта вторая строчка из книги Рильке неотступно преследовала меня. В этом городе не было ни одного человека, кого я считала бы своим другом, мне не с кем было прощаться перед отъездом домой. Когда я уходила из квартиры сестры, она печально спросила, действительно ли я должна уезжать.

– Прости. – Это был странный ответ на ее вопрос.

– Прости? За что ты просишь прощения?

– За все.

И я на самом деле так думала. Я чувствовала себя виноватой перед двоюродной сестрой. Виноватой за то, что почти не улыбалась; за то, что закрыла одно окно в доме новобрачных черным картоном; за то, что не старалась быть более доброжелательной; за то, что вынудила ее заботиться обо мне, потому что я потеряла мать. Каждый раз, когда она смотрела на меня, я видела в ее глазах вспыхивающий огонек искреннего сострадания. Ведь мы прожили вместе более четырех лет. Она уговаривала меня остаться, убеждала еще раз все как следует обдумать. Я ответила, что уже приняла решение.

– Возможно, еще не поздно передумать, – снова сказала она.

Я покачала головой. И тогда, погрустнев, она крепко обняла меня:

– Возвращайся сюда, если тебе придется нелегко.

От моей двоюродной сестры исходил запах молодой женщины, недавно вышедшей замуж. Это был смешанный запах земляники, листьев, персика. Ощутив этот аромат, я окончательно поняла: мое решение правильное. И хоть я занимала в доме всего одну небольшую комнату, это все-таки был дом новобрачных. Только подумать, ведь я закрыла окно комнаты черным картоном и вынудила новобрачных смущаться своего радостного смеха и улыбок в моем присутствии. А моя сестра никогда даже хмуро не взглянула на меня. Однажды ее муж-пилот спросил:

– А не слишком ли темно в этой комнате?

Я ответила:

– Мне так нравится.

Он больше не спрашивал ничего подобного.

Тот год жизни в маленьком городке своего детства был скучным и неинтересным. Дэн тоже учился в колледже и жил теперь в другом городе. Времена года сменяли друг друга: на деревьях набухали почки, мимо проносились тайфуны, наливались соком созревавшие плоды хурмы, шел густой снег. Мой отец вел ту же жизнь, что и раньше, несмотря на мое присутствие. Мама довольно долго была прикована к постели, и отец привык сам о себе заботиться. Жизнь не стала сложнее с ее уходом, но его спина сильно сгорбилась, и он как-то быстро превратился в старика, сделался еще более неразговорчивым. Порой мне казалось – его тяготит мое присутствие. Даже в те дни, когда я поздно ложилась спать и не могла проснуться рано утром, он, встав на заре, первым делом отправлялся к маме. Он обкладывал могилу свежим дерном, даже выкопал во дворе миртовое дерево, которое ей нравилось, и пересадил поближе к ее могиле. Несколько раз я ходила вместе с ним, но все-таки старалась всеми силами этого избегать. Глядя на идущего впереди меня по тропинке отца, я думала о том, что он похож на старый, покосившийся и заброшенный дом. Я старалась приходить на могилу в середине дня или на закате. Так у меня было меньше шансов столкнуться с ним.

Мама не боялась умереть. Скорее сожалела об этом.

Несколько дней непрерывно лил дождь. И когда он, наконец, прекратился, произошло сразу две вещи.

Отец вернулся из городка, снял рубашку и бросил ее на крыльце. Затем в одной нижней рубашке вышел из ворот с лопатой в руке. Из кармана его брошенной рубашки вывалилась пачка сигарет. Я подобрала сигареты и направилась в заднюю часть дома. Наш сельский дом с двух сторон имел небольшие дворики, можно было пройти через весь дом и выйти на задний двор, где росли тыквы и таро. Я присела на корточки, чиркнула зажигалкой и собралась прикурить сигарету. Я смотрела туда, откуда меня могли увидеть, но вдруг с другой стороны появился отец. У меня не было времени спрятаться. Наши взгляды встретились, когда я собралась прикурить сигарету. Отец поглядел на меня, а затем медленно скрылся за углом дома, не сказав ни слова. Я приготовилась к тому, что позже он станет ругать меня, даже подумала, что, если мы начнем спорить, это поможет избавиться от тягостного молчания и отчуждения. Но к моему удивлению, он ни словом не обмолвился за ужином. Я подумала – наверное, ему было больно увидеть меня курящей, и потому он решил притвориться, будто ничего не видел. Тут меня охватил странный гнев. Я искренне хотела, чтобы он отругал меня, тогда смогла бы спокойно курить и не чувствовать себя виноватой. Я уже убирала со стола, как вдруг он назвал меня по имени и неожиданно спросил, не хотела бы я накрасить ногти.

– Накрасить ногти?

– Не знаю, помнишь ли ты, но как-то раз, когда ты была еще маленькой, я положил тебе на ногти лепестки бальзамина.

Неужели это действительно было? Я опустила глаза и уставилась на свои руки, держащие поднос.

– Утром ты сняла лепестки с ногтей и закричала: «У меня кровь идет из ногтей!», побежала к колодцу и опустила руки в ведро с холодной водой. Ты была еще совсем крошкой…

Когда мама заболела, летними вечерами отец обрывал лепестки бальзамина, размельчал и прикладывал к ее ногтям, оборачивал пакетами и обвязывал нитью. Она так хотела. Отец сказал, что ему казалось, будто из-за лепестков бальзамина наркоз так плохо подействовал во время маминой операции. После ужина отец принялся измельчать лепестки бальзамина и прикладывать к моим ногтям, а я смотрела и вдруг еле слышно пробормотала:

– Папа, неужели эти лепестки могут повлиять на наркоз?

А он удрученно ответил:

– Не знаю.

И я мысленно произнесла, обращаясь не к нему: «Прости, мама. Я больше не стану курить».

В тот вечер я обмотала ногти с лепестками бальзамина полосками ткани и вместе с Дэном отправилась на окраину города. Он приехал погостить домой из южного города, где учился. Дэн сделался неразговорчивым, как мой отец, постоянно хмурился, был небрит и, скорее всего, решил ни с кем не любезничать, поэтому совсем не улыбался. Даже мне. В темноте мы поднялись к железнодорожному полотну.

– Дэн!

Я остановила его и всмотрелась в его силуэт. Темные шпалы простирались вдаль до бесконечности, словно разделяя нас.

– Давай пойдем на могилу моей мамы.

Я и не надеялась, что он так легко согласится. Но Дэн тут же добавил, что сначала надо зайти к нему домой и взять налобный фонарь.

– Налобный фонарь?

– Знаешь, я беру его для ночных прогулок.

– Это такая штука, которой пользуются шахтеры?

– У них настоящие каски с мощным фонарем… мой фонарь гораздо меньше. У меня бессонница, и я пользуюсь им в общежитии, когда делаю эскизы. Мой сосед по комнате не может спать при включенном свете. И еще я ношу фонарь в сумке и достаю его только в темноте на улице.

Неужели он сейчас признался, что посреди ночи в комнате надевает на голову фонарь, чтобы делать эскизы?

Неожиданно Дэн со своими рассказами о том, как делает эскизы при свете налобного фонаря, потому что у него бессонница, показался мне совершенно незнакомым человеком. Мы молча пересекли железнодорожное полотно и направились к его дому. Наши тени перекрещивались на стене. Дэн проскользнул в дом и вернулся с фонарем. Он попытался нацепить его на меня.

– Лучше ты надень его и иди впереди, – предложила я.

Дэн зажег фонарь. Когда яркий свет озарил его лоб, он словно преобразился. Мы прошли через поле и направились к горе, где была похоронена мама.

– А ты хорошо держишься.

– Что?

– Я имею в виду твою маму.

Я вдруг почувствовала острый укол боли в груди и ухватила одним пальцем с лепестками бальзамина палец Дэна.

После смерти мамы я перестала читать.

Двоюродная сестра звонила из города и пыталась уговорить меня пойти в церковь, но я никого не хотела слушать. Целый год я ничем толком не занималась. В те дни, когда беспрестанно лил дождь или когда я чувствовала себя словно выкопанная из земли картофелина, я отправлялась в центр городка, заходила в кинотеатр, где шел двойной сеанс фильмов, и неподвижно сидела в кресле, а затем возвращалась домой. Мамино кольцо с жемчужиной в виде слезы я всегда носила в кармане. Я могла заснуть, но вдруг проснуться, в ужасе торопливо просунуть руку в карман и проверить, на месте ли кольцо. Едва коснувшись жемчужины, я тут же успокаивалась. В момент прикосновения к кольцу я чувствовала тоску по маме. Однажды, в начале ее болезни, мы о чем-то поспорили, и я повысила голос. Я так сильно разозлилась на нее, что представила, как я умерла, а она не находит себе места от горя. Всякий раз кольцо напоминало мне об этом случае. Я уже ничего не могла исправить, но чувствовала грусть и ненавидела себя за те мысли. У мамы были изящные пальцы, поэтому ее кольцо с жемчужиной пришлось мне впору, но я не могла заставить себя носить его. Это означало бы, что я смирилась с ее смертью, а меня от одной такой мысли бросало в дрожь.

Когда мы добрались до подножия горы, Дэн вдруг резко остановился.

– Что случилось?

– Пауки.

До маминой могилы мы должны были пройти по горной тропе, и на ней большие пауки растягивали свои сети и терпеливо поджидали жертву, ползая по камням.

– Ты боишься пауков?

Свет от фонаря на голове у Дэна метался вверх-вниз.

– Я боюсь их больше, чем спецназа.

Я невольно захихикала – взрослый мужчина боится пауков.

– Не смейся. Ты не принимаешь мои слова всерьез, как бы не пришлось пожалеть об этом. Неужели ты не слышала о нападении на деревню в Австралии гигантского паука-птицееда?

– Нет.

Я и в самом деле ничего об этом не слышала, но знала – маленькие паучки, став взрослыми, начинают пожирать тело своей матери. Вот поэтому не могу хорошо относиться к паукам. Мне было интересно и удивительно слышать от Дэна многочисленные названия пауков: паук-волк, тарантул, паук-краб, бурый паук-отшельник, сиднейский дымоходный паук.

– Эти дымоходные пауки – самые сильные!

Дэн заговорил о пауках и уже не мог остановиться. Он рассказал, что пауки произошли от трилобитов, которые жили в кембрийский период палеозойской эры. В те времена пауки обитали под землей, но в период между мезозойской и кайнозойской эрой они вышли на поверхность. Тогда количество видов стало увеличиваться в геометрической прогрессии, теперь сложно с точностью определить, сколько этих существ населяет нашу планету. «Интересно, могут ли любовь и страх быть связаны между собой? – думала я. – Ведь он на самом деле ужасно боится этих насекомых». Дэн знал о пауках очень много, как о предмете своей искренней любви.

– Когда ты начал бояться пауков?

– Довольно давно.

– Но почему я ничего об этом не знала?

И хотя мы выросли вместе, я понятия не имела о его страхе перед пауками.

– Ты не могла об этом знать.

– Ха? Это такой большой секрет?

– Ты меня не любишь, поэтому и не знала.

В темноте я вглядывалась в спину Дэна, ведь он торопливо двинулся вперед, несмотря на ужас перед пауками. Слова «ты меня не любишь» падали в мою душу одно за другим, словно капли дождя.

– В твоей жизни произошла какая-то неприятная история, связанная с пауками?

– Я не помню.

– Тогда в чем же дело? Почему пауки, а не что-то другое?

– При чем здесь что-то другое? Неужели это выглядело бы как-то иначе, если бы я боялся сов или белок?

Разговор о пауках, похоже, вывел Дэна из себя. Вероятно, у него на то были причины.

– Тебе просто надо смело посмотреть на паука, не отводя глаз… возможно, тогда что-то изменится.

– Я уже пробовал. Кто-то сказал, что это у меня в голове и мне стоит съездить в музей пауков в Намьянчжу, встретиться лицом к лицу с гигантскими пауками и взглянуть на них сверху вниз. Но от одного взгляда на чучела этих насекомых моя кровь застывала в жилах, казалось, все мое тело раздувалось, как огромный пузырь, я весь начинал чесаться с ног до головы.

– Неужели все так плохо?

– Именно.

Дэн стоял неподвижно, как человек, ждущий вынесения приговора. Я посмотрела ему прямо в глаза, потом раскинула руки и крепко обняла его.

– Не бойся. – Эти слова предназначались и ему, и мне тоже. – С нами все будет хорошо, все будет в порядке.

Свет от фонаря Дэна, распугивающий пауков, осветил мое лицо.

– Можно я тебя поцелую? – Дэн нерешительно коснулся губами моей щеки, затем лба, немного помедлив, прижался к моим губам своими теплыми и нежными губами. – Никогда не думал, что ты станешь первой, кого я поцелую.

От этих слов я тихо засмеялась. Как будто знала, что Дэн станет первым мужчиной, который поцелует меня, и это будет такой нежный и спокойный поцелуй. Горный хребет на фоне ночного неба напоминал свирепого зверя. Черный силуэт горы, походивший на притаившегося огромного зверя, лежащего на животе и широко раскрывшего пасть, становился все более отчетливым. Чем ближе мы подходили к горе в густом ночном мраке, тем сильнее меня начинал охватывать предательский страх. Я предложила Дэну вернуться. Но хотя он дрожал от страха, выискивая пауков в свете своего фонаря, все-таки настоял на продолжении пути. Я упорно требовала возвращения домой, а Дэн шел и шел вперед, несмотря на множество ужасных пауков вокруг. Вероятно, наш спор нарушил привычную обстановку обитателей леса – ночные птицы с громким шуршанием крыльев принялись перелетать с дерева на дерево. На нашем пути Дэн искал пауков, освещая фонарем тропу и ветки деревьев, и рассказывал, как при одном виде паука у него слабеют колени, а даже днем вид паука вызывает у него нервную дрожь. Если он действительно так боялся этих насекомых, то мог просто не смотреть на них, так зачем тогда зажег фонарь и специально высматривал в темноте пауков? А вдруг он действительно заметил бы одного? Но именно так он боролся со своим страхом. И в этом мы с Дэном похожи. Я узнала о нем то, чего не знала раньше. В результате Дэн довел меня до маминой могилы, поборов страх перед ужасными пауками на нашем пути.

– Мы пришли.

Тут Дэн глубоко вздохнул. Это был вздох человека, преодолевшего страх.

– Давай поклонимся.

– Посреди ночи?

– Но разве мы не за этим сюда пришли?

– Нет.

Я возражала, но Дэн все равно поклонился, не снимая с головы фонаря. А затем он осветил миртовое дерево, которое посадил отец, и пробормотал:

– Так вот куда мирт пересадили.

Он направился к дереву, достал сигарету и прикурил. Вдруг нитка, обернутая вокруг моего пальца, развязалась. Раскрошенная масса лепестков бальзамина упала с моего ногтя прямо на могилу. Сигарета во рту Дэна мерцала в темноте. Должно быть, он потирал лицо рукой с зажатой сигаретой, потому что красные угольки разлетались в разные стороны, как светлячки. Я схватила с могилы полную пригоршню земли, крепко сжала в кулаке, как комок риса, и сунула в карман. Эта земля, наверное, упала прямо на мамино жемчужное кольцо. В тот момент меня захлестнуло чувство пустоты, я отчаянно желала ухватиться за что-нибудь и едва не спросила Дэна, курившего под миртовым деревом с фонарем на голове, любит ли он меня. Если бы я спросила, между нами неизбежно возникла бы стена отчуждения. Я проглотила эти слова, не сводя глаз с маминой могилы, и подумала: настало время возвращаться домой.

– В городе, где я сейчас живу, постоянно происходят студенческие волнения, – сказал Дэн.

Я взяла еще немного земли с могилы и положила в карман.

– Я подрался с одним знакомым парнем.

– Правда?

– С этим парнем я познакомился еще на первом курсе. Он большой любитель поесть, и неважно, что он ел, даже самую простую еду поглощал с таким видом, будто никогда не пробовал ничего вкуснее. В этот момент стоило лишь взглянуть на него, и у вас начинали течь слюнки от голода. Однажды этот парень сообщил, что уходит в армию. Мы устроили прощальную дружескую вечеринку. Он же, оказывается, пошел не в армию, а в полицию, разгоняющую бунтовщиков, и через несколько дней явился к нам разгонять демонстрацию. Вот уж не повезло, правда? Его послали не куда-нибудь, а в родной колледж. Как-то раз он со своими сослуживцами преследовал каких-то студентов и немного отстал. Я сам не могу точно сказать, что на меня нашло. Но когда он остался один, я бросился к нему, и на этот раз жертвой стал он, а я преследователем. До этого дня я несколько раз видел, как он сидел на земле рядом с полицейским автобусом с зарешеченными окнами и поедал с аппетитом какой-то тухлый рис. Всякий раз, когда я смотрел на него, во мне поднималось что-то нехорошее. И вот в тот день мы наконец остались с ним один на один.

– А дальше?

– Когда я ринулся к нему, он обернулся и посмотрел мне в глаза. Мы узнали друг друга, но не улыбнулись. Никто не собирался отступать, мы сцепились и принялись в слепой ярости наносить друг другу удары. Он попытался кинуться к другим полицейским, но я не позволил, продолжая бить его изо всех сил.

– Зачем ты это делал?

– Не знаю. Мне казалось, я схожу с ума, просто не мог больше выносить это.

– Выносить что?

– Себя… нас… ситуацию… нашу ситуацию. Я первый погнался за ним, но это не означало, что я чувствовал себя сильнее. Мне тоже здорово от него досталось. Он бил меня по голове, в глаза, куда придется. И все же он первый попытался убежать от меня… Я его не отпускал. Сначала я преследовал его, затем он преследовал меня и так далее. Все было как в тумане. А потом у меня осталось лишь непреодолимое желание уничтожать. Я погнался за ним, когда он хотел скрыться, он бил меня, но я снова бежал следом, не замечая ничего вокруг. Когда я наконец пришел в себя, то увидел, что лежу в своей комнате в общежитии. Должно быть, кто-то принес меня сюда.

– А как сейчас себя чувствуешь?

– У меня бессонница. С того дня я ничего не могу делать, не хочу учиться, может, просто брошу все и уйду в армию.

Я ничего не сказала, только подошла к Дэну, взяла его руку и принялась раскачивать ее в темноте.

Когда я сообщила отцу, что собираюсь вернуться на учебу, он вручил мне две сберегательные книжки мамы. В обеих сберкнижках значилось мое имя – Чон Юн. Отец сказал: если я собираюсь учиться в городе, мне надо там найти себе жилье. На одной была сумма, выплаченная по полису страхования жизни, а на другой – деньги, которые мама клала понемногу каждый день на счет до болезни. Крохотные суммы неизменно каждый день поступали на счет. И как только отец не потратил эти деньги! Я попыталась вернуть ему сберкнижку с деньгами от страховой компании, но он сказал:

– Эти деньги мама оставила тебе. Ты уже взрослая и сама должна заботиться о себе.

Собирая вещи, я положила мамины сберкнижки на дно сумки. В поезде я несколько раз доставала их, пыталась сосчитать, сколько денег мама откладывала каждый день. Перед моими глазами появлялись ее руки, пересчитывающие деньги. Иногда это было десять тысяч вон, в другие дни – тридцать тысяч, а в некоторые – восемьдесят тысяч. Однажды, вероятно, что-то произошло, она положила на счет сразу двести тысяч.

В городе я нашла переделанную под комнату будку, расположенную на крыше здания на холме рядом с домом моей двоюродной сестры. Так у меня появилось недорогое съемное жилье, за него я заплатила небольшой суммой со второй сберкнижки.

Уже в этой комнате я достала из сумки землю с маминой могилы, все еще слипшуюся, будто комок риса. А затем я надела теннисные туфли, отправилась в книжный магазин на улице Чонно, где купила сборник стихов Эмили Дикинсон и атлас с подробными картами города. На обратном пути я заскочила в цветочную лавку и приобрела цветочный горшок. Я высыпала землю с маминой могилы в цветочный горшок, потом открыла атлас, чтобы выбрать место для первой прогулки. Вернувшись в этот город год спустя, я решила непременно узнать его как можно лучше. И потому мне надо было исходить его пешком вдоль и поперек.

* * *

Казалось, меня не было на занятиях уже целую вечность. Я начала посещать занятия, но по-настоящему мне интересны были лишь лекции профессора Юна. Здесь по-прежнему царила атмосфера мятежа. Я отправлялась на занятия раньше на полчаса и останавливалась около книжного магазина рядом с нашим учебным зданием. Как много воды утекло! Молодой продавец магазина обрадовался, увидев меня. Он громко воскликнул:

– Все еще одна, а?

Что? Неужели так заметно, что у меня нет друга? Я спросила:

– Откуда знаете, есть у меня парень или нет?

Он ответил:

– Это написано на твоем лице.

– Простите? – не поняла я.

И тогда он заявил:

– Одного взгляда достаточно, чтобы понять: с момента последнего поцелуя минуло много времени, – при этом хлопнул меня по плечу.

Я внимательно разглядывала ряды учебников, журналов и новых книг, но выбрала лишь небольшую записную книжку в коричневом кожаном переплете. Теперь это мой дневник. Мне понравился цвет и мягкость обложки. Я собираюсь записывать свои мысли и все происходящие со мной события. Незадолго до этого я потеряла в метро свою сумку. А в другой раз сняла в кафе кеды и забыла под столом. Скорее всего, я недолго буду вести этот дневник, и он скоро исчезнет, как и другие вещи. Я вдруг вспомнила о дневниках, которые вела еще в школе, написанные в них неразборчивым почерком всякие глупости. Все они неизменно терялись. Похоже, сумбурные рассказы и чувства, не стоившие и выеденного яйца, тоже стерлись, бесследно исчезли из моей души. Я собралась с духом и решила снова начать писать. Сначала необходимо дать новому дневнику имя. Возможно, «Записки Се». «Се» означает «новый», но у него есть еще два значения – «между» и «птица». Птица, свободно парящая в небесах. Как же лучше мне назвать дневник, «Новые записки» или «Записки Птицы»? Записки птицы. Не знаю. Это звучит немного странно. Ветреные записки? Записки в ветреный день? Весенние записки? Доказательство существования? Пару часов я перебирала различные варианты названий и, наконец, остановилась на «Коричневой Книге». Обложка же дневника коричневого цвета. Я понимаю – это скучно. И зачем я вообще все это пишу? Ведь понятия не имею, о чем писать. Никаких мыслей. Я всего лишь надеюсь – в сравнении с предыдущими дневниками написанное здесь станет следствием моей зрелости и совершенствования.

Еще в средней школе я начала посещать кружок любителей фотографии. Я наткнулась на книгу Ролана Барта[5], где он написал: «Литературное сочинение развивается, как растение из семени». Для меня это было подобно откровению. Позже я нашла у Барта заметки о фотографии, прочитала его книгу «Камера Лючида»[6], и мне захотелось самой фотографировать. У нас дома был фотоаппарат, но я никогда не видела, чтобы отец им пользовался. Время от времени он доставал его и, любовно поглаживая, говорил, что, если бы мой дедушка не оставил ему в наследство баню, он стал бы фотографом и путешествовал бы по всему миру. Я хотела сама испробовать отцовский фотоаппарат, но на занятиях в кружке любителей фотографии обнаружила, что мне там нечему учиться. В этом кружке понятия не имели о том, что такое студиум и пунктум[7], о которых я вычитала в книге Барта. Никто даже не слышал о Барте. Мне наскучил этот кружок. Как-то раз преподаватель объяснял, как делать портреты. Я не находила себе места и больше не могла сидеть на уроке. Я постаралась незаметно выскользнуть из класса, но преподаватель громко назвал по имени и остановил меня.

– Куда это ты собралась? – поинтересовался он.

Я объяснила, что должна пойти к врачу.

– Что с тобой? – спросил он.

Я была здорова, и мне не нужен был врач. Мне просто необходимо было уйти.

– Я спросил, что с тобой такое? – снова завопил он.

Я не знала, что ответить, и заколебалась. Затем вдруг выпалила:

– У меня разбито сердце.

Я сама удивилась этому детскому ответу. В тот момент я подумала: «Выставила себя на посмешище. Теперь преподаватель заставит меня пробежать по беговой дорожке десять, а то и двадцать кругов».

Руководитель кружка фотографии преподавал в колледже естественные науки. Когда ученики не слушали его, он мог заставить их ползать по земле, побить палкой или приказать до изнеможения бегать по беговой дорожке в самую жару. Я уже смирилась с неизбежным наказанием, но реакция преподавателя стала для меня полной неожиданностью.

– У тебя разбито сердце? – Он задумчиво уставился на меня поверх очков. – Тогда поторопись. И в следующий раз не опаздывай.

Я вышла с территории кампуса и поднялась на холм за школой. Здесь я улеглась на безымянную могилу и уставилась в небо, где высоко плыли похожие на острова белые облака.

Некоторое время спустя я вновь отправилась на занятия фотокружка. С того дня я не пропустила ни одного занятия и даже стала более прилежна в изучении естественных наук, по которым раньше имела невысокие оценки. Если бы я тогда не поднялась на холм за школой к безымянной могиле и не увидела в небе медленно плывущие белые облака, то, наверное, вернула бы фотоаппарат отцу.

Сегодня состоялась большая демонстрация. Рано утром я свернула газету и отправилась выбросить ее в мусор, но мое внимание привлекла фотография двух собак. Тогда я развернула скомканную газету. Там оказалась статья о двух брошенных собаках. Одна была слепой. Стоило им куда-нибудь пойти, здоровая собака шла следом за слепой, чтобы охранять ее. Когда они переходили улицу или останавливались попить воды, здоровая собака следила, чтобы ее больная подруга безопасно прошла вперед или вволю напилась. В статье говорилось, что люди видели, как эти собаки отдыхали, прижавшись друг к другу головами, или одна опускала голову на брюхо другой. Стоило лишь слепой собаке остановиться, идущая следом здоровая собака тоже останавливалась.

Интересно, связано ли это с дрессировкой или же всему причиной инстинкт?

Говорят, здоровая собака не стала бы сама просто так опекать слепую собаку, но эта собака существует в действительности. Что это означает? Последние несколько дней бушевала непогода. Проливные дожди заставляли меня чувствовать себя изгоем, ослепшим от непроглядной серой мути на улицах. Я долго вглядывалась в фотографию двух собак, которые спали, прижавшись друг к другу головами или положив головы друг другу на брюхо.

Коричневая Книга – 1

Глава 2

Человек, переходящий реку

За два часа до занятий я достала из шкафа теннисные туфли, надела их и вышла на улицу. Я собиралась идти на занятия в колледж, но бросила взгляд на цветочный горшок на крыше, в нем была земля с маминой могилы. Я подумала: «Какой же цветок посадить в эту землю?» – и принялась спускаться вниз по лестнице. И хотя я заранее отметила маршрут на карте, на этот раз дорога от моего дома до колледжа оказалась извилистой и незнакомой. С одной стороны ее перекрыла полиция, и мне пришлось идти через эстакаду. На эстакаде я огляделась, ухватившись за поручни заграждения. Отсюда все выглядело иначе. Я видела крыши и то, что было недоступно моему взгляду снизу, – множество узких улочек разбегались в разные стороны от центральной улицы, окна зданий, машины, мусорные урны, крыши, фонари, трубы бань, а еще дальше – море голов людей, снующих взад-вперед по улицам.

Платаны и деревья гинкго вдоль дороги, небольшие скромные клумбы на улицах, нарисованные вручную театральные афиши – все это я видела теперь с другой точки, все это выглядело странным и динамичным, словно предстало передо мной впервые в жизни. В просветах между хаотичным переплетением линий электропередачи небо над эстакадой казалось огромным и бесконечным. Я часто смотрела на эстакаду, но никогда не поднималась наверх, чтобы осмотреть окрестности. Сверху крыши машин выглядели плоскими и абсолютно безобидными, а деревья покрытыми густыми шапками листьев. Их ветви касались окон зданий. Я двинулась дальше и оказалась перед незнакомым туннелем, заглянула внутрь. Надо ли просто войти туда? Мне хотелось, но я не знала, насколько глубоко он простирается. Нигде не было надписей, предназначен ли этот туннель для пешеходов. Я с напряжением вглядывалась в темноту туннеля, а затем развернулась и направилась на автобусную остановку, где села в автобус и поехала на занятия.

Здесь все было как прежде.

Актеры факультета драмы выглядели так, будто все еще ждали Год о. Студенты отделения фотографии носились со своими камерами за плечами в больших рюкзаках. А студенты факультета классической корейской музыки с подведенными карандашом бровями, волосами, собранными в шиньоны, и чопорными строгими лицами толпились в маленьком театре. Я отправилась на территорию студенческого городка. Тут пришло на память, как когда-то осторожно заглядывала через ворота на территорию студенческого городка, где царила возбужденная предпраздничная атмосфера, и колебалась, входить мне сюда или нет. На этот раз решительно направилась к зданию. Я не узнала почти никого. Юноши с моего факультета, должно быть, ушли в армию. Некоторые девушки, мои ровесницы, сделали химическую завивку волос, начали активно пользоваться косметикой или аксессуарами или же сделали пластическую операцию глаз. Направляясь к лекционному залу, я выискивала то, что не изменилось: библиотека, студенческий книжный магазин, почта колледжа, деревянные скамейки напротив пруда с лотосами, где я любила сидеть. Увидев привычную картину, я с облегчением вздохнула. И даже запахи в воздухе были прежними.

Первая лекция, которую я посетила, была лекция профессора Юна.

К счастью, его занятия проходили в той же аудитории, что и раньше. Я открыла дверь, вошла и направилась в самый конец аудитории, где сидело большинство студентов. Я дала себе слово, что не буду сидеть одна, но мне оказалось неудобно смотреть в затылок парню передо мной, и я пересела поближе к окну. В самом последнем ряду устроились рядышком парень и девушка, и со стороны казалось, что это пара. Интересно, был ли он студентом, повторно поступившим? Он выглядел старше, чем остальные. Что-то в нем показалось мне странно знакомым. Он был настолько высок, что с трудом помещался за партой. Он разговаривал с девушкой. Как раз в этот момент он вдруг повернулся и посмотрел на меня. Я тут же принялась тереть лицо ладонью и оглядываться по сторонам. Но что-то заставило меня снова обернуться к этой паре. Что-то в девушке неумолимо притягивало меня. Я все никак не могла рассмотреть ее лицо. Ее длинные черные волосы ниспадали вперед и почти полностью закрывали лицо. Каждый раз, когда юноша что-то говорил ей, она еще ниже опускала голову.

– И Мен Сё.

– Здесь.

Только когда профессор Юн начал вызывать студентов по списку, я узнала, что этого парня зовут Мен Сё.

То, что нисколько не изменилось, заставило меня перепутать этот момент с теми, что случились давным-давно.

Профессор Юн выглядел таким же худым, как и год назад, таким же неизменным, как каменные ступеньки лестницы, ведущей в библиотеку. И даже его глаза, глубокие и проницательные, искаженные болью, когда он стоял у окна и смотрел на митингующих студентов, казались прежними. Когда я оставалась одна, мне было сложно вспомнить, какой я была год назад, но теперь в этой аудитории я вдруг все увидела настолько ясно, будто та самая я прошлого года сидела здесь. Профессор Юн называл наши имена, но, добравшись до имени И Мен Сё, он оторвался от списка и поднял голову.

– А разве ты не должен был уже закончить курс? – Профессор Юн улыбнулся и взглянул на него поверх очков.

Мен Сё почесал голову и в ответ тоже улыбнулся, немного застенчиво, но широко и открыто. Некоторые студенты тоже заулыбались. Девушка же рядом с ним еще ниже опустила голову. Мне отчаянно захотелось узнать ее имя. Я внимательно слушала, когда профессор Юн называл имена других студентов. Неужели я отвлеклась и не услышала, как он назвал ее? Он дошел до конца списка, но так и не произнес ее имени. Когда профессор Юн отложил список студентов, я снова обернулась, чтобы взглянуть на интересную парочку.

И Мен Сё. Я записала в своем блокноте это имя. Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз записывала чье-то имя в своем блокноте? Во время лекции я то и дело незаметно поглядывала на них. И каждый раз я замечала что-то новое: его вьющиеся волосы, четкий профиль, манеру теребить в руках карандаш. Но эта таинственная девушка по-прежнему казалась недоступной, все время не меняла позы и не поднимала голову. Я увидела лишь кончик ее носа между длинными прядями черных волос. Меня просто распирало от навязчивого желания узнать ее имя, увидеть ее глаза. Эту девушку окружала аура таинственности, возбуждавшая мое любопытство. И возможно, по той же самой причине профессор Юн то и дело останавливал на ней свой взгляд во время лекции.

Поскольку это был первый день семестра, профессор Юн стал знакомить студентов с программой лекций, объяснил, какие нам необходимы учебники и пособия, перечислил требования при посещении лекций и изучении его предмета. Большую их часть составляли предупреждения, например: если опоздали больше чем на десять минут, нельзя входить в аудиторию, или если подряд не справились с тремя или более заданиями, то автоматически получаете неудовлетворительную оценку. Поскольку мы уже слышали все это от других профессоров, то быстро потеряли интерес. Некоторые студенты даже решили, что лекция почти закончена, и принялись собирать ручки и тетради с парт.

Профессор Юн приподнял очки и некоторое время смотрел в окно. В аудиторию ворвались шум и громкие лозунги демонстрантов. Ничего не изменилось с прошлого года. Профессор Юн обвел взглядом аудиторию и спросил:

– Вы слышали о человеке по имени Кристофер?

Кристофер? Как только профессор Юн произнес это имя, я подумала о книге Ромена Роллана «Жан-Кристоф», которую я читала в средней школе. Это вымышленная история жизни композитора Бетховена, роман в десяти томах. Поскольку это была единственная книга, которую часто перечитывала моя двоюродная сестра, не отличавшаяся особой любовью к чтению, я тоже ее прочитала. Героя романа преследуют отчаяние и горести, но он не сдается и продолжает стремиться к самосовершенствованию, в размах которого просто сложно поверить. Этот роман произвел на меня неизгладимое впечатление. Мне даже захотелось когда-нибудь увидеть Рейн, ведь герой романа родился в маленьком городке на берегу этой реки. Я прочитала каждый том, а потом несла в библиотеку эти желтые книги с надписью «Жан-Кристоф», прижимая к сердцу и чувствуя, как меня переполняют одновременно любовь, благоговение и уважение к этому человеку. На мгновение я решила, что профессор Юн имеет в виду Жан-Кристофа из того романа, но я не была четко уверена и потому не стала поднимать руку, только не сводила глаз с профессора. Меня не покидало ощущение, будто все мы стоим на ветру в открытом поле, а не сидим в аудитории. Все молчали, и профессор Юн продолжил:

– Это святой Кристофер из средневековой европейской легенды. Кое-кто из вас наверняка посещает церковь. Неужели никто о нем не слышал?

Одна студентка нерешительно подняла руку. Но в последний момент, похоже, потеряла уверенность и, запинаясь, произнесла:

– Не знаю, но…

– Тогда расскажите нам о том, что знаете.

Мы все захихикали. Студентка сказала, что слышала эту историю в детстве, когда посещала воскресную школу, и потому смутно помнит ее, но не идет ли здесь речь о человеке, который спасся, потому что перевез Иисуса через реку? Это больше напоминало вопрос, чем ответ. Профессор Юн кивнул. Когда девушка села на место, профессор Юн откашлялся, обвел взглядом аудиторию и тихо произнес, что такая легенда и в самом деле существовала. Студенты перестали собирать свои вещи, тут же подняли головы и ждали слов профессора Юна. А он обеими руками взялся за кафедру и начал свою лекцию.

– Я расскажу вам историю о святом Кристофере. Согласно легенде, дошедшей до нас, Кристофер был иудеем. Говорят, он был огромного роста, невероятной силы, ничего не боялся. Он решил, что будет служить лишь самому могущественному и справедливому человеку в мире. Но куда бы ни обратил он свой взор, нигде не находил того, кто достоин, чтобы посвятить ему свою жизнь. Все вокруг его разочаровывали. Если я стану рассказывать вам все подробности, эта история может утомить вас, сразу перейду к самому главному. Кристофер уже отчаялся найти человека, которому мог бы служить, и чувствовал себя несчастным. Он построил дом на берегу реки и зарабатывал на жизнь, переправляя путешественников через реку. Кристофер был очень высоким и сильным. Он использовал один-единственный шест, но при этом спокойно переходил через реку на другой берег, каким бы бурным ни было течение. Это походило на забаву. Он стал перевозчиком без лодки, то есть перевозил других на себе.

Казалось, время остановилось. В аудитории, где собралось около сорока студентов, повисла звенящая тишина, никто не смел даже кашлянуть.

– Как-то раз, глубокой ночью, Кристофер крепко спал, но вдруг услышал тихий голос, зовущий его по имени. С удивлением он распахнул дверь. Но никого не обнаружил. Лишь непроглядный мрак. Он закрыл дверь и лег в постель, но вдруг снова раздался странный голос: «Кристофер!» Он вышел наружу, но, как и в прошлый раз, за дверью оказалась лишь темнота. В третий раз голос прозвучал совсем близко. Кристофер огляделся вокруг, но никого не увидел. Тогда Кристофер взял свой шест и отправился к реке. В кромешной тьме около реки ему повстречался ребенок. Ребенок попросил Кристофера перевезти его на другой берег до рассвета. Ребенок просил так искренне, что Кристофер решил помочь ему, хотя уже поздно, но мальчик еще совсем маленький. Он посадил на плечи ребенка и вошел в реку, но едва ступил на дно реки, как вода вдруг начала прибывать. В одно мгновение она поднялась так высоко, что едва не накрыла Кристофера с головой. И это было еще не все. Поначалу ребенок показался ему очень легким, но с каждым шагом становился все тяжелее и тяжелее. На плечи Кристофера давил огромный вес, словно он нес огромную каменную глыбу, невероятно, что маленький ребенок мог оказаться настолько тяжелым. Вода поднималась все выше и выше, а ребенок продолжал давить на его плечи непомерным весом. И вот бесстрашный Кристофер впервые задрожал от страха, что утонет в реке. Едва сохраняя равновесие при помощи шеста, Кристофер все-таки сумел перебраться на другой берег с мальчиком на плечах. Он опустил ребенка на землю и произнес: «Я уже подумал, что погибну из-за тебя. Хотя ты такой маленький, но настолько тяжелый, что мне казалось, будто я несу на себе весь мир. Я переправил через реку множество разных людей, но ни разу не было человека тяжелее тебя!» И в это самое мгновение мальчик растаял в воздухе и в облаке ослепительного света появился Иисус. Он воскликнул: «Кристофер! Ты перенес на себе через реку не ребенка. Это был я, Иисус Христос. Ты нес на плечах тяжесть всего мира».

Профессор Юн умолк и обвел взглядом всех нас. Сначала я подумала, что он хочет узнать, поняли ли мы эту историю. Но затем мне пришло в голову, что, возможно, он сам по-новому воспринял эту легенду или вспомнил другие подробности о святом Кристофере. Профессор некоторое время молчал, а затем продолжил:

– Позвольте мне задать один вопрос. Кто вы, современные люди? Похожи ли вы на Кристофера? Или на того ребенка, которого он переносит через реку?

Рассказ профессора Юна, как первые капли дождя, упал на торопливых студентов, решивших, что лекция подошла к концу, а затем обрушился на нас внезапным сильным ливнем. Сияющий луч солнца, подарок уходящего лета, проскользнул в окно аудитории, которое кто-то плотно закрыл.

Профессор Юн ожидал ответа, но все молчали. С улицы лозунги митингующих студентов проникли следом за солнечными лучами и пронеслись по аудитории. Проницательные и добрые глаза профессора Юна поверх очков по очереди останавливались на каждом.

– Всякий человек в душе одновременно и Кристофер, и ребенок, которого он несет на себе. Каждый идет вперед, борясь с трудностями и лишениями этого непростого мира в пути на другой берег реки. Я рассказал вам эту историю вовсе не потому, что хотел поговорить о религии. Мы все путешественники, переходящие реку с одного берега на другой, из этого мира в нирвану. Но бурные воды жизни таят в себе опасность, и мы не можем просто спокойно перейти реку. Мы должны обязательно на что-то опираться. И этим «что-то» могут стать искусство или литература, то, что будет давать нам силы для достижения цели. Вы станете полагать, что вами выбранное послужит лодкой или плотом, с помощью которых можно добраться до другого берега. Но если глубоко задуматься, то можно понять: опора – не то, что перевозит вас на другой берег, а то, что вы тащите на себе. Скорее всего, лишь тот, кто в полном смысле поймет этот парадокс, сможет благополучно перебраться на другой берег. Литература и искусство не просто средства, помогающие добраться до другого берега. Это еще и цель, достижению которой можно посвятить жизнь, то, ради чего вы должны неустанно трудиться.

В это мгновение все мы, затаив дыхание, слушали профессора Юна. Его низкий, хриплый голос проникал каждому из нас прямо в глубину души. Никто больше не смотрел в окно. Даже парень в последнем ряду перестал вертеть в руках карандаш. И девушка рядом с ним наконец подняла голову и внимала словам профессора Юна.

– И в каждом из вас живет святой Кристофер. И он дает вам силы перевезти ребенка через реку. Вам судьбой предначертано вступить в бурные воды реки. И хотя вода может подниматься, вы не должны останавливаться, пока благополучно не перенесете ребенка на другой берег. Итак, как же лучше всего перейти реку?

В его словах сквозила задумчивость. Теперь голос профессора Юна стал тише и сильнее.

– Идеальный путь – стать святыми Кристоферами друг для друга. Вместе переносить ребенка через реку. И это еще не все. Нет различия между переходящим реку человеком и тем, кто помогает другому переходить. Вы не просто повторяете путь святого Кристофера с шестом в бушующих водах реки. Вы, каждый из вас – это мир и его создатели. Порой вы начинаете свой путь как Кристофер и вдруг превращаетесь в ребенка, а иногда вы те, кто помогают друг другу преодолеть реку. И потому вы должны ценить и беречь друг друга.

В тот момент доверие вдруг переполнило нас и доверху затопило аудиторию. И если тогда разбилось бы окно, то этот звук не смог бы нарушить наше доброе спокойствие.

– Итак, мои юные Кристоферы! На сегодня это все. О, и еще, может ли кто-нибудь из вас напечатать мне список литературы? Я плохо печатаю.

Никто не ответил.

– Есть желающие?

Святой Кристофер, ребенок, река, шест, судьба, мы… Сначала я записывала, но в какой-то момент бросила и полностью растворилась в повествовании профессора Юна. Я подняла руку, ведь я даже не задумывалась о том, что делаю. Несколько мгновений профессор Юн молча смотрел на меня.

– Как вас зовут?

– Чон Юн.

– Чон Юн. – Он громко повторил мое имя. – Спасибо. Зайдите ко мне после лекции.

И даже когда профессор Юн вышел из аудитории, все еще некоторое время оставались на своих местах. Я встала, чтобы отправиться в его кабинет, и со скрипом отодвинула стул. Этот звук отчетливо прозвучал в тишине аудитории и оказался сигналом для других: пора собираться и уходить.

Кабинет профессора Юна находился в другом здании. Я направилась туда и почему-то обернулась. Мен Сё и его девушка шли следом за мной в тени раскидистого дерева дзельквы.

У этой девушки была особенная походка. Одного взгляда было достаточно, чтобы запомнить ее навсегда. Я остановилась, ощущая ласковое тепло сентябрьского солнца. Под деревом собралось много студентов. Они разбивались на пары или небольшие группы, а затем разбредались в разные стороны или оставались под деревом, в ожидании кого-то. Но даже среди всего этого шумного скопления людей, хаотично перемещающихся в разные стороны, только та девушка привлекала меня. Именно на нее я обратила внимание в первую очередь, а не на идущего рядом юношу.

Но хотя она была уже совсем близко и я видела сумку на ее плече и книгу в руке, но по-прежнему не могла разглядеть лица – ее голова была опущена вниз. Девушка сильно горбилась, и оттого ее круглые плечи казались еще более искривленными, словно она смотрела на собственные ступни. Но все-таки она выглядела потрясающе. Бросалась в глаза ее широкая юбка с белыми мелкими цветочками на темно-синем фоне и белоснежный пиджак. Яркость этих крошечных цветов на ее юбке никак не вязалась с ее внешностью и откровенно ей противоречила. Когда она проходила мимо дзельквы, юбка вздулась на ветру, как парус, а затем снова опустилась вниз. Именно эта юбка сильно отличала ее от других студенток. Наши ровесницы редко носят такие юбки. Большинство вообще предпочитает джинсы или брюки. И даже если кто-то надевает юбку, она не вздувается на ветру, как парус.

У юноши была не менее удивительная походка. Казалось, он не привык ходить по земле, а перемещался исключительно по воздуху. Когда он шел, казалось, будто одна нога поднималась в воздух прежде, чем он успевал опустить на землю другую ногу. Если девушка выглядела так, будто тонет в земле, то он готов был раствориться в воздухе при первом сильном порыве ветра. Я еще некоторое время наблюдала за ними, а затем отправилась своей дорогой.

Я нашла кабинет профессора Юна, уже собиралась постучать, но тут заметила, что дверь слегка приоткрыта, и распахнула ее. Профессор Юн поднял голову и взглянул на меня. Мне показалось, что его письменный стол отделен от всех какой-то перегородкой, но, приглядевшись, поняла – это лежат стопки книг. Стол профессора Юна располагался за этими книжными стопками.

– Входите.

Когда я вошла в кабинет, профессор Юн встал из-за стола. Верхняя часть его тела показалась над книжной перегородкой. Я увидела у него в руке пачку листов бумаги.

– Посидите здесь.

Судя по всему, в этот момент профессор Юн был занят какими-то важными делами, потому что он снова уселся за стол и до меня донеслось шуршание бумаг. Вместо того чтобы усесться на диван, я продолжала стоять и разглядывала кабинет. Здесь не было ни растений, ни картин на стенах. Повсюду виднелись книги, втиснутые в книжные полки, и ни одного календаря или даже зеркала на стене. Такие старые книги, которые, казалось, рассыплются в прах, если к ним прикоснуться, виднелись на полках корешками к стене, и потому нельзя было прочесть их названия. Из любопытства я потянулась к одной из книг, но как раз в этот момент раздался стук в дверь. Мы с профессором Юном одновременно обернулись. Дверь распахнулась, и в кабинет вошли те двое молодых людей, за которыми я наблюдала под дзельквой. Тогда они, похоже, тоже направлялись в кабинет профессора Юна. Профессор Юн взглянул на них, а затем встал и направился к дивану. В руках он держал пачку бумаг.

– Вы еще не устали от меня? Нам пора бы перестать постоянно встречаться, – заметил профессор Юн, но при этом приветливо улыбнулся юноше.

И точно так же, как на лекции, тот почесал голову и тоже улыбнулся.

– Я хотел познакомить вас со своей подругой, – сказал он.

– Ты думал, что тебя одного мне недостаточно, и решил привести еще и подругу? Присаживайтесь.

Я по-прежнему стояла перед книжными полками, тут профессор Юн перевел взгляд на меня. Порой в нашей жизни бывают мгновения, когда мы будто заново переживаем какую-то ситуацию, хотя прежде такого с нами не случалось. Профессор Юн сел рядом со мной, а юноша и его подруга устроились напротив. Мне было неловко сидеть рядом с профессором Юном, но сесть рядом с девушкой я тоже постеснялась. Юноша и девушка были словно тени друг друга, и потому никто не мог сидеть между ними. Это казалось очень странным. Меня захлестнуло ощущение дежавю – когда-то мы уже вот так сидели. Юноша и я впервые посмотрели друг другу в глаза. У него были черные-черные брови, словно их натерли углем. Это тот глубокий черный цвет, который будто полностью впитывает вас в себя. Когда его лицо меняло выражение, первыми шевелились брови. Его близкие родственники наверняка научились определять по его бровям, в каком настроении он пребывает в данный момент. А под бровями задумчивые глаза, казалось, на мгновение улыбнулись и тут же скользнули мимо меня. Его нос остро выдавался вперед между выступающими скулами.

Она же не удостоила меня взглядом и в этот раз. И она по-прежнему держала руки в карманах.

– Мы дружим с детства, – сказал он. – Она учится в Университете К., сейчас в академическом отпуске и хотела бы посещать ваши лекции. Мы пришли попросить вашего разрешения.

Когда я услышала, что они друзья детства, в памяти немедленно всплыло лицо Дэна.

– Ты хочешь сказать, что она взяла академический отпуск в своем учебном заведении?

– Да, – ответил юноша.

– Как вас зовут?

– Юн Миру.

И хотя за девушку отвечал ее друг, профессор Юн обращался прямо к ней.

– Мир?

– Нет, сэр. Не Мир. Миру.

Юн Миру. Я про себя прошептала ее имя, чтобы никто не мог услышать. Юн Миру. Юн Миру.

– Почему ты все время отвечаешь за нее?

Мен Сё застенчиво улыбнулся.

– А почему вы хотите посещать именно мои лекции? – обратился профессор к девушке.

Миру подняла голову. Наконец-то! Я смогла увидеть ее лицо. Она немного прищурилась. Ее черные глаза казались одним сплошным зрачком. И хотя она опустила голову, я разглядела ее гладкий лоб, ровный и тонкий нос, полные и чувственные губы. Это было прекрасное лицо с безупречной кожей. Любой бы мог навсегда запомнить такое лицо. Но в этот момент она вытащила руки из карманов. Меня словно током стукнуло. Это была непроизвольная реакция. Ее ужасные руки. У девушки с таким лицом оказались иссохшие и сморщенные кисти и ладони. У Миру, обладавшей чудесными темными глазами и чистой кожей, оказались руки старухи. Это и был ответ на мое острое любопытство, почему я не переставала гадать, кто же она такая, пыталась разглядеть ее лицо на лекции. Это был и одновременно ключ к пониманию несоответствия, которое нельзя было объяснить лишь одной ее яркой юбкой. Вероятно, она почувствовала мой взгляд и тут же спрятала руки в карманы. Но, похоже, профессор Юн тоже успел разглядеть ее руки. Он выглядел таким же удивленным, как и я, когда непроизвольно вздрогнула, впервые увидев то, что скрывала эта девушка. В кабинете повисло неловкое молчание.

– Что случилось с твоими руками? – спросил Миру профессор Юн.

Я и не представляла, что профессор Юн может так прямо спросить человека, на руки которого даже смотреть было больно. Миру снова вытащила руки из карманов, вытянула их вперед и растопырила пальцы. Этого я от нее никак не ожидала. Она так смотрела на свои руки, будто они принадлежали не ей, а кому-то другому.

– Я обожгла их.

Я впервые услышала ее голос. Он был чистым и звонким.

– Ты обожгла их кипятком?

– Нет, бензином.

– Должно быть, это очень больно, – тихо произнес профессор Юн, обращаясь к самому себе. Он не спросил, как это произошло.

Миру ответила:

– Да.

– Но ты ведь не считаешь руки символом того, кто ты есть?

При этих словах у меня все внутри сжалось, но Миру держалась абсолютно спокойно. Мен Сё вскинул брови и напряженно выпрямился на диване. Казалось, он хочет прервать этот разговор, чтобы не зашел дальше.

– Что ж, профессор, мне кажется, вы даете свое согласие.

Профессор Юн поднял голову, но посмотрел на Миру, а не на юношу.

– Куда бы ты ни пошла, ты везде привлекаешь внимание.

В комнате снова воцарилось неловкое молчание.

– Прежде чем увидел твои руки, я заметил тебя. Мы никогда раньше не встречались, но ты обладаешь неповторимым сиянием.

– Да?!

– Твои руки, освободи себя от ощущения своих рук.

– Как?

– Если ты хочешь освободиться, тогда можешь посещать мои лекции. Ну а если нет, то не стоит попусту тратить время.

Темные глаза Миру мрачно смотрели на профессора Юна. Я вдруг поняла, что в ее странной энергии чувствовалась примесь тревоги. Сейчас ее глаза буквально светились тревогой и страхом, и, казалось, она вот-вот бросится на профессора Юна. Но в следующее мгновение ее веки затрепетали, и она перевела взгляд на меня. Полные мольбы и вопросов, ее глаза словно искали спасения. Я вдруг тоже выпрямилась на диване, а затем протянула ей руку. Ее темные глаза сосредоточились на моей протянутой руке. Мен Сё встал и ласково взял ее за руку. Ее сморщенная обожженная рука доверчиво скрылась в его большой и сильной ладони, словно это было самое подходящее для нее место в мире.

– Мы пойдем.

Миру тоже встала. Юноша повел ее к двери и уже собирался выйти из кабинета, как вдруг остановился и обернулся.

– Чон Юн, – отчетливо произнес он мое полное имя. – Прошел уже целый год.

Мне не показалось странным, что он вот так произносит мое полное имя. Поскольку я сама узнала его имя во время переклички, то, вероятно, он тогда запомнил и мое имя. И все же, когда он заговорил со мной, у меня появилось предчувствие, что скоро мы втроем будем прогуливаться по городу.

– Я хочу поблагодарить тебя.

Он стоял в дверях кабинета в ожидании ответа. Я не понимала, за что он благодарит меня, но кивнула. Наконец он слегка поклонился профессору Юну. Миру тоже смотрела на меня, ее изуродованная ладонь по-прежнему скрывалась в большой ладони друга.

Когда пара вышла из кабинета, мы с профессором Юном некоторое время молчали. По какой-то причине он вел себя с Миру довольно холодно и неприветливо, но вот глубоко вздохнул и снова превратился в преподавателя, который рассказал нам историю о святом Кристофере.

– Ты быстро печатаешь?

Я молча улыбнулась в ответ.

– Так ты быстро печатаешь? Просто ответь мне, не надо улыбаться.

Я вспомнила, как звучал его голос, когда он требовательно сказал: «Тогда расскажите о том, что знаете!» той девушке на лекции. Я уже давно привыкла молча улыбаться, когда была не уверена в правильности ответа на вопрос. И никто еще ни разу не сделал мне замечаний по этому поводу.

– Вообще-то быстро.

– Насколько быстро?

– Достаточно быстро для того, чтобы мои руки не мешали моим мыслям.

– Понимаю. Завидую людям, которые умеют печатать десятью пальцами. Я пытался научиться, но это оказалось для меня непосильной задачей. Я из тех, кто печатает одним или двумя пальцами. И в отличие от тебя мои руки не в ладу с мыслями. Когда я пытаюсь печатать, мои мысли вынуждены замедлять бег и стараются приноровиться к медленному ритму работы рук.

Я не знала, что можно так говорить.

«Мои мысли вынуждены замедлять бег и стараются приноровиться к медленному ритму работы рук». Манера речи профессора Юна была необычной и незнакомой, но я чувствовала, что смогу понять, о чем он говорит.

Принять решение вырваться из сонливой апатии, которую я ощущала в родительском доме, и вернуться в город мне помогла ночная прогулка в компании Дэна. В ту ночь, когда я и Дэн с налобным фонарем отправились на могилу моей мамы, я едва не спросила его, любит ли он меня. После его рассказа о драке с однокурсником, ставшим полицейским, я вдруг ясно поняла, что должна вернуться в город. И это решение удержало меня от вопроса, любит ли он меня. Я осознала: надо спрашивать человека, любит ли он тебя, только если ты сам его любишь. И совсем не важно, каким может оказаться ответ этого человека. В ту ночь, когда я взяла пригоршню земли с маминой могилы, я приняла решение вернуться в город, но моя душа еще не вернулась сюда и, похоже, бродила где-то далеко. Возможно, это чем-то напоминало чувства профессора Юна, когда он смотрел, как его медлительные пальцы неповоротливо следуют за уже родившимися мыслями в его голове.

Я вспомнила мужа своей двоюродной сестры, который однажды сказал слова, похожие на сегодняшние слова профессора Юна. Каждый вечер, когда он возвращался после целой недели отсутствия, сестра готовила на ужин особенные блюда. Рис, суп из морских водорослей, жареный горбыль, яйца на пару, красные водоросли, подрумяненные на огне, шпинат со специями, стручки золотистой фасоли и редис. Все, что особенно любил муж сестры. В те вечера после возвращения из полетов мы иногда ужинали втроем. Как-то раз он вернулся домой настолько обессиленным, что не мог есть. Сестра поставила на стол блюдо с жареным горбылем и спросила, не заболел ли он. Муж моей сестры ответил, что самолет летел слишком стремительно и потому его тело оказалось здесь быстрее, чем душа, которая не успела за самолетом и все еще находится на пути домой. Еще добавил, что почувствует себя лучше, когда его душа наконец доберется до дома.

Профессор Юн протянул мне стопку листов и спросил:

– Может быть, дать поменьше? Здесь слишком много.

– Нет, в самый раз.

– Я собираюсь использовать копии на лекциях как основное пособие для моего курса. Мне не хотелось бы тебя сильно утруждать, но, вероятно, это поможет тебе в учебе.

Тонкие пальцы профессора Юна замелькали у меня перед глазами. Крохотные замечания жались между строками рукописи. К некоторым страницам были приклеены цветные листочки для записей, испещренные убористым почерком. Профессор Юн взял со стола большой конверт и положил в него рукопись.

– Ты можешь добавить в рукопись комментарии на листочках, следуя моим письменным указаниям.

Дочь хозяина дома, где мы жили с двоюродной сестрой, оказалась моей ровесницей. Она училась в профессионально-техническом училище и имела пишущую машинку. У нее было еще множество разных вещей, но я всегда вспоминала именно эту пишущую машинку. Я так хотела заполучить эту машинку, что, закрывая глаза, тут же представляла выгравированное на ней слово «Клевер». При всяком удобном случае я заходила в комнату дочери хозяина, останавливалась перед пишущей машинкой, вытягивала пальцы и начинала постукивать по клавишам: так-так-так. Поначалу дочери хозяина не нравилось, что я трогала ее машинку, но когда она поняла, как мне это интересно, то научила меня печатать. Я выучила расположение клавиш. Мне нравился звук, который издавали клавиши, когда я ударяла по ним подушечками пальцев. Мне нравилось смотреть, как каждый раз, когда двигались мои пальцы, так-так-так, прежде неподвижные клавиши приходили в движение, а на белой бумаге одна за другой возникали чернильно-черные буквы. А немного позже дочь хозяина стала иногда приносить свою машинку в комнату, где я жила с сестрой, чтобы я могла печатать самостоятельно. Всякий раз я чувствовала невероятный восторг и радостное возбуждение, усаживаясь перед пишущей машинкой, смотрела на нее с такой любовью, будто это мой ребенок. Поначалу я печатала только слоги: га, на, да, ра, а затем простые слова: я, ты, мы, и так до бесконечности. К тому времени, когда стала печатать быстрее дочери хозяина, я перепечатывала письма Ван Гога, адресованные его младшему брату Тео. Я занялась этим, потому что мне нравилось обращение: «Дорогой Тео!»

«Тщательное изучение и постоянное перерисовывание работ из „Полного курса рисунка“ Барга позволили мне лучше понимать суть рисования. Я научился измерять границы, видеть и искать широкие контуры, и потому, слава богу, то, что раньше казалось совершенно невозможным, постепенно становится осуществимым. Раз пять я рисовал человека с лопатой, землекопа, в различных положениях, дважды – сеятеля и еще два раза – девушку с метлой. Затем – женщину в белом чепце, чистящую картофель; пастуха, с посохом в руке; и, наконец, старого больного крестьянина, который сидит на скамье перед очагом со склоненной головой на руки, опираясь локтями о колени.

И конечно же я на этом не остановлюсь. Стоит лишь нескольким овцам перейти мост, как они принимаются щипать цветы. Теперь я буду неустанно рисовать землекопов, сеятелей, мужчин и женщин за работой. Тщательно изучать и рисовать все, что является частью сельской жизни. Я буду вести себя так, как поступают другие. Теперь я не чувствую себя беззащитным перед природой, как прежде».

Я замерла над клавишами, перечитывая текст о копировании рисунков Барга. Он написал, что «больше не чувствует себя беззащитным перед природой» потому, что много раз перерисовывал эти картины. Я сложила напечатанный листок и отправила его Дэну, надеясь, что Дэн, который уверял меня, что полностью посвятит свою жизнь рисованию, будет кропотливо трудиться над своими картинами, как Ван Гог.

Именно благодаря моему старанию научиться печатать на пишущей машинке я оказалась в кабинете профессора Юна.

Я машинально перевела взгляд на полку, где книги стояли корешками внутрь.

– Тебе интересно, почему я так поставил эти книги?

– Да.

– Они принадлежат писателям, которые умерли до тридцати трех лет. Я их коллекционирую.

«Писатели, которые умерли до тридцати трех лет!» Я произнесла эти слова не вслух, про себя, затем посмотрела на профессора Юна.

– Готов поспорить, теперь ты хочешь спросить, при чем здесь тридцать три года. Именно столько было Иисусу Христу, когда он умер на кресте. Именно в этом возрасте Александр Великий создал свою империю и погиб. После тридцати трех лет человек уже не может считать себя молодым. А разве мы не говорим, когда кто-то умирает до тридцати трех лет, что он умер молодым? Творческим людям ранняя смерть порой приносит славу. Их работы всегда внушали мне благоговение, наполняли трепетом и симпатией. Если тебе интересно, можешь взять почитать.

– Спасибо.

Профессор Юн подошел к столу за книжной перегородкой, а затем вдруг неожиданно спросил меня:

– Ты дружишь с Миру?

– Сегодня я впервые увидела ее.

Он некоторое время молча смотрел на меня.

– Я хочу поблагодарить тебя.

Он повторил слова Мен Сё, которые тот произнес, выходя из кабинета вместе с Миру.

– Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты протянула ей руку. Я думал, как помочь ей смело взглянуть в лицо этому миру. Но мне и в голову не пришло протянуть ей руку, как ты. Когда ты это сделала, мне стало стыдно. И хотя она не приняла твоей руки, возможно, она сумеет справиться со своим грузом боли и тоски из-за своих собственных рук. И это – благодаря тебе.

После таких слов профессор Юн сел за стол спиной ко мне. Он выглядел слабым и обессиленным. Я еще некоторое время смотрела на него, а затем убрала рукопись в сумку, вышла из кабинета и осторожно прикрыла за собой дверь. Я взглянула на табличку с именем профессора на двери, а затем перевернула висящую на ручке двери вывеску «Ушел из кабинета» и пошла к выходу из здания.

Я медленно шла к большой дзелькве, надеялась, что Мен Сё и Миру окажутся там, но их там не было. Мимо с занятым видом торопливо прошла группа студентов. Я уселась на скамейке под деревом, подняла голову и взглянула на далекое небо. Оно постепенно скидывало летнюю оболочку перед приходом ранней осени; белые облака, словно огромные глыбы мороженого, неспешно проплывали мимо. Откуда-то налетел легкий ветерок и наполнил еле слышным шепотом листья дерева. Интересно, здесь всегда так было? Запах слезоточивого газа остался прежним, но тисы, стеной возвышавшиеся вокруг студенческого городка, еще никогда не казались такими зелеными. Недалеко на траве расположились студенты, которых я недавно видела на лекции. Они громко разговаривали, и обрывки их фраз долетали до меня. Студенты обсуждали недавно услышанную историю о святом Кристофере.

– Итак, мои юные Кристоферы! – Кто-то передразнил профессора Юна. – Кто-нибудь может рассказать мне о названии этой книги?

Они все уставились на книгу в руках юноши. Это был учебник по курсу синтаксиса «Что есть искусство».

– Изменники! – завопил кто-то осуждающим тоном, и веселое настроение компании мгновенно испарилось.

– Какая нам польза от искусства? Оно не в состоянии научить нас, как заработать деньги или найти работу. Оно не может помочь нам на любовном фронте. И уж точно не подскажет, стоит ли нам выходить на демонстрации! – Кто-то изо всех сил повысил голос, будто стараясь изгнать нахлынувшую печаль, но это не помогло.

Настроение собравшихся на лужайке студентов осталось прежним.

Другой студент откинулся на траву, уставился на небо и изрек:

– Помните, что сказал Рембо? Лучшее, что можно сделать в жизни, – это напиться дешевого вина и спать на морском берегу.

– А что делать, когда ты протрезвеешь? Что ты можешь сделать?

– Снова напиться и отправиться бродить по улицам.

– Идиот! Ты считаешь, что сможешь прожить всю жизнь как люди богемы из прошлого века? – завопил студент с учебником в руке. Он вдруг вскочил и бросился бежать.

Студент, который легкомысленно выкрикнул слово «изменники», уперся руками в землю, встал на колени и посмотрел туда, откуда доносились крики митингующих студентов. Я поднялась со скамейки и принялась прогуливаться мимо старых каменных зданий студенческого городка и новых домов с лифтами. Впервые я специально бродила мимо зданий на территории городка. Проходя мимо тех мест, где студенты собирались в большие группы, я вглядывалась в их лица. Поначалу я не знала, кого ищу. Но когда, наконец, поняла, что разыскиваю Мен Сё и Миру, то вернулась под дзелькву и долго сидела в одиночестве на скамейке. Ни его, ни Миру не было.

* * *

Снова приснился этот сон. Мне кажется, что кто-то зовет меня, вот я открываю дверь и выглядываю наружу. Но за дверью лишь непроглядная чернота. Я делаю шаг в темноту и останавливаюсь. Когда я рассказал Миру о своем сне, она крепко сжала мою ладонь. И попросила, чтобы я не следовал за этим голосом. Сказала: если мне еще раз приснится этот сон, то я не должен даже открывать дверь и ни в коем случае не выходить наружу. Неужели я могу контролировать свои действия во сне? Она выглядела такой серьезной, когда спросила: «Ты ведь не выйдешь за дверь, правда?» Мелькнула мысль: «Я видел во сне нечто необычное». Едва я произнес: «Только если ты пообещаешь, что перестанешь искать его…» – Миру резко вскинула голову и посмотрела мне в глаза. Я почувствовал себя очень скверно. Так, словно предал ее сестру Мире. Через некоторое время я извинился. Она сказала, что больше не станет просить меня помочь ей искать его, и посоветовала оставить ее в покое. Она не желала, чтобы я вел себя как ее родители. Я слушал и не говорил ни слова. Миру откашлялась и продолжила: «Если я не выясню, что произошло с человеком, которого ищет сестра, то не смогу жить в ладу с собой».

Как-то раз до начала занятий Миру читала одну из книг профессора. Она была издана шесть лет назад. Неожиданно Миру поинтересовалась, был ли профессор холостяком. Я ответил, что если она подразумевает его жизнь в уединении, то да. Тогда она ответила, что, кажется, знает, почему он живет один. Мне представлялось странным, что она так говорит о совершенно незнакомом человеке. Кроме двух книг стихов, опубликованных в молодости, профессор издал сборник эссе, который как раз читала Миру. В этом сборнике не было упоминаний о его личной жизни, а лишь размышления профессора о поэзии. За десять лет с момента выхода этой книги он так больше ничего и не опубликовал. Ни одной брошюры стихов. Если вы хотели прочитать какие-нибудь его стихи, написанные после издания второго сборника, необходимо было основательно покопаться в старых журналах в библиотеке. До того момента, как Миру предположила, что профессор холост, я не задумывался, женат он или нет. Хотя это предположение не оставляло сомнений. Я спросил, почему она считает его холостяком, и Миру ответила, что он похож на человека, кое-что повидавшего в жизни. Я не понял ее утверждения. Она пробормотала себе под нос, что, вероятно, он видел то, чего не может забыть. Я спросил, почему она так думает. «Здесь в книге есть рисунок без пояснений». Она протянула мне раскрытую книгу и указала на страницу. Здесь не было имени художника, но я сразу понял, чей рисунок.

– Арнольд…

Когда я запнулся, Миру закончила за меня:

– Арнольд Бёклин[8].

Миру, похоже, о чем-то глубоко задумалась. И вдруг сказала, что хочет посещать лекции профессора.

Я удивился:

– Почему вдруг человеку, который перестал посещать свое учебное заведение, взбрело в голову ходить на лекции в другое?

Хотя это не такая уж плохая идея. Возможно, лекции профессора помогут ей сдвинуться с мертвой точки. Я так хотел, чтобы она вернулась к нормальной студенческой жизни. Но когда я произнес это вслух, Миру огрызнулась: «Ты мне и слова не даешь сказать!» С каждым днем она все больше походила на свою старшую сестру. Она заявила, что сделает все возможное, чтобы найти пропавшего человека, которого не удалось разыскать ее сестре. Но разве можно отыскать того, кто умер? Каждый раз, когда Миру собиралась найти его, я не знал, что делать.

Сегодня на лекции я видел Чон Юн. Я думал, что Чон-Юн – это ее первое имя, но, наверное, это все-таки Юн, а Чон – ее фамилия. Похоже, она вернулась на занятия после перерыва в учебе. Она казалась более хрупкой, чем прежде. Я никогда не видел ее взволнованной или счастливой, ни тогда, когда мы только поступили, ни сейчас. Мне всегда было интересно, о чем она думает. Готов поспорить – она меня не узнала. Как-то раз я долго шел за ней. Она двигалась в глубокой задумчивости. Я смотрел на нее и испытывал странные чувства. Она остановилась перед зданием, просто стояла и не входила внутрь. Я тоже остановился и наблюдал за ней. Сколько раз я вот так наблюдал за ней! Как-то я заметил, притаившись у нее за спиной, как она в одиночестве читает Эмили Дикинсон. И вот я наблюдал: она стоит с низко опущенной головой, затем вдруг ковырнула землю ногой, развернулась и поспешила прочь. Все это произошло в одно мгновение.

В тот день я не видел ее на занятиях. А чуть позже узнал – она взяла академический отпуск. Она всегда была одна, всегда старалась держаться подальше от других и от меня. Я не помню, чтобы хоть раз поздоровался с ней. Как-то вечером, в первом семестре, мы все отправились в Иронг в координационный лагерь для первокурсников. Среди множества других студентов она была единственной, кто привлек мое внимание. И я до сих пор это помню. Черные как смоль волосы, рассыпавшиеся по плечам, упрямо поджатые губы, черная жилетка поверх белой рубашки, белоснежные теннисные туфли. Ее глаза в отсветах мерцающего пламени походного костра, отказ петь вместе с остальными, какую бы песню мы ни затягивали в тесном кругу на берегу реки. На следующий день я проснулся на рассвете, с трудом поднялся с земли, на которой лежал вповалку с другими чересчур много выпившими товарищами, и поплелся к реке. У меня ужасно болела и кружилась голова. Около реки я упал на колени, изводимый тошнотой, как вдруг сквозь смутную пелену тумана, поднимающуюся от воды, я заметил ее силуэт. Сначала мне показалось – она умывалась. Ее лицо было влажным. Она считала, что ее никто не видит. Но, заметив меня, она вскочила и низко опустила голову. Она не умывалась, просто плакала, сидя на берегу реки. Ее глаза покраснели и опухли, значит, пролила уже много слез. Она старалась не смотреть мне в глаза, но я двинулся следом за ней. Я уже забыл, что меня несколько минут назад рвало на берегу реки. Она остановилась около головешек вчерашнего костра. Туман навис даже над остывшим пеплом. Она присела перед обуглившимися поленьями. Я присел рядом. Она уперлась руками в колени и закрыла лицо ладонями. Я сделал то же самое. Она подняла голову и положила ее на руки. Я повторил каждое ее движение. Она спросила, зачем я передразниваю. «Чтобы рассмешить тебя!» Думаю, все это выглядело не слишком смешно, потому что она лишь слабо усмехнулась. «Вы меня знаете?» – «Пока еще нет». – «Если вы меня не знаете, то как можете рассмешить?» Она продолжала называть меня на «вы». «Но ты ведь только что рассмеялась». Она внимательно посмотрела на меня сквозь туманную дымку. Ее глаза по-прежнему казались опухшими. Вероятно, она видела, как меня рвало около реки, потому что достала из кармана аспирин, протянула мне, а затем встала и скрылась в тумане. Ушла с опущенной головой.

Коричневая Книга – 2

Глава 3

«Мы дышим»

Мне пришла в голову удачная идея познакомиться с городом, бродя по его улицам. Эти прогулки вызывали во мне забытые мысли и привлекали внимание к бурлившей вокруг жизни. Это размеренное движение вперед, шаг за шагом, напоминало чтение книги. На пути мне попадались утопающие в тени деревьев дорожки и узкие рыночные улочки, где незнакомые люди разговаривали, просили у кого-то помощи и обращались друг к другу по именам. Незнакомые люди и улицы проносились перед моим взором.

Как-то раз я обнаружила дорогу к студенческому городку, огибающую туннель, и теперь путь на занятия доставлял мне огромное удовольствие. Однажды утром я снова дошла до туннеля. Не зная, как обойти его, я огляделась и заметила сбоку лестницу. Я поднялась по ступенькам и наверху обнаружила тропинку к маленькой деревушке, раскинувшейся на крыше туннеля. Узкая петляющая тропинка взбиралась на холм над туннелем и убегала к деревеньке со старыми домиками с черепичными крышами. Отсюда можно было всего за пару минут добраться до студенческого городка на автобусе, но, если идти пешком над туннелем, мне понадобилось бы добрых двадцать минут. Когда я поднялась наверх и пошла по дороге, впереди меня ждали новые лестницы.

В деревеньке над туннелем передо мной открылась картина, какой я не видела в городе. На высокой дымовой трубе из красного кирпича красовались большие белые буквы – «Баня». Ворота домиков, где продавались разнообразные глиняные горшки, были распахнуты настежь, и я даже заметила вывеску «Библиотека общественных наук». На пустом участке возвышался мирт, похожий на тот, что рос на маминой могиле. Но это дерево, судя по всему, было гораздо старше – его ствол оказался толще, а ветки раскинулись гораздо шире, чем у маминого мирта. Дорога превратилась в тропинку, настолько узкую, что мне пришлось отступить в сторону, когда навстречу мне попались две смешливые девчонки с рюкзаками. Здесь жизнь текла гораздо размереннее и спокойнее, деревенских жителей не интересовали те, кто жил внизу. Я украдкой заглянула за стену, достающую мне до плеча, и заметила ломтики дайкона, разложенные на круглом соломенном подносе для сушения. Ярко-красные перчики чили свисали с вьющихся стеблей, посаженных ровными рядами в голубом пластиковом ящике. Перед чьим-то домом я даже увидела цветочный горшок с ранними хризантемами. В одном переулке я наткнулась на длинный деревянный настил между двумя домами, на нем пожилые женщины месили тесто и шинковали что-то вроде тыквы. Когда я проходила мимо, они вдруг резко отвлеклись от своего занятия и уставились на меня так, будто перед ними появился инопланетянин. В первый раз в незнакомой деревеньке над туннелем я шла очень медленно, чтобы все хорошо запомнить.

Очень скоро я настолько привыкла, что могла пройти из одного конца деревни в другой всего за десять минут. А позже, даже не гуляя по деревушке, я мысленно часто в нее возвращалась. Когда шел дождь, я вспоминала соломенный поднос с ломтиками овощей, сушившихся на стене, и беспокоилась, убрали ли его в дом. Мне даже понравилось здороваться со встреченными на улице девочками. Я опускала голову, завидев мужчину, перемешивающего бетон. Он снимал рубашку, и его тело лоснилось от пота, а вздувшиеся мышцы свидетельствовали о тяжелой работе. Я обнаружила: если потрачу лишние пять минут и пойду в обход по пути домой, то могу выйти на улицу, где полно букинистических магазинов. Чтобы попасть на эту улицу, мне надо было перейти по подземному переходу и обойти бейсбольное поле, но меня это не останавливало. Я заходила в магазинчики, разглядывала старые книги в огромных стопках, опускалась на корточки, чтобы прочитать названия книг в самом низу стопки. К тому времени, как я обнаружила эту улицу, чувство заброшенности с момента моего возвращения в город, ощущение побега из дома и скитаний по незнакомым местам понемногу начали отступать.

В течение почти трех недель, когда я исследовала разные дороги от моего дома до учебного корпуса, я ни разу не видела Миру. Мен Сё я тоже не видела нигде, кроме лекций профессора Юна. Каждый раз, заходя в аудиторию, я первым делом проверяла, здесь ли он. Юноша всегда сидел один на том же месте, что и в первый день занятий вместе с Миру. Всегда там. В конце лекций я украдкой бросала на него взгляд, но его уже не было в аудитории. Иногда во время прогулок я так глубоко погружалась в размышления о нем и о Миру, что абсолютно забывала, где нахожусь.

Я не понимала, почему не могу выбросить Миру из головы. Она всецело завладела моим сердцем. Когда заканчивалась лекция профессора Юна, я ломала голову, где же мог быть Мен Сё, и бродила по зданию в поисках его. Я не знала, что сказать ему, но все равно продолжала искать. В конце концов я уже не знала, кто больше меня интересует, он или Миру.

Наконец настал день, когда профессор Юн раздал листки рукописи, которую он составил, а я напечатала. Но в тот день даже Мен Сё не пришел на лекцию. Профессор Юн выложил стопку бумаг на кафедру, чтобы каждый мог взять свой экземпляр при выходе из аудитории. Я долго смотрела на напечатанные черные буквы рукописи, затем взяла еще две копии и положила в сумку. В тот момент я думала о нем и о Миру. Когда профессор Юн объявил, что это я напечатала рукопись, я машинально бросила взгляд на то место, где Мен Сё обычно сидел. Однако его там не оказалось. Мне стало обидно, что он не слышал, как профессор Юн сообщил, что это я напечатала рукопись. И хотя это и небольшая заслуга, мне было приятно смотреть на плоды своего труда. На обложке законченной рукописи я увидела слова «Мы дышим». Профессор Юн написал их от руки. Я поняла, что это название книги.

«Мы не должны писать ни одного предложения, которое могло бы послужить насилию».

Так начиналась книга «Мы дышим».

В тот момент, когда достала рукопись из конверта и прочитала первое предложение, я вдруг невольно распрямила спину. Я печатала это предложение снова и снова, столько раз, сколько прожила на этом свете, каждый раз вставляя чистый лист бумаги. Я так глубоко погрузилась в это занятие, что вдруг поняла: я уже не та девушка, которая принесла рукопись в эту комнату. Критические отзывы на стихи и рассказы, подобранные профессором Юном, заполняли белые листы бумаги. Я начала улавливать смысл его слов, когда он сказал, что не хотел бы меня сильно утруждать, но, вероятно, это поможет мне. Тексты на записках, приклеенных к страницам, были приложениями. Заметки на полях и дополняющие рассказы были отмечены желтыми самоклеющимися листочками со стрелками, указывающими, в какое именно место в рукописи надо их поместить. Попадались даже стихи, неразборчиво переписанные от руки, и я поняла – мне придется самостоятельно искать их в книгах.

На следующий день я отправилась в магазин, где можно было взять напрокат пишущую машинку. Я приметила этот магазинчик по пути в книжную лавку на улице Чонно. Кратчайший срок проката – месяц. Я взяла машинку и отправилась к автобусу.

Как и этот день, после случались такие дни в моей жизни, когда я сломя голову врывалась в свою комнату и торопливо садилась за пишущую машинку печатать рукопись профессора Юна. Когда меня охватывало это непреодолимое стремление, я не могла потратить лишние десять минут для того, чтобы пройти через деревушку над туннелем, или пять минут, чтобы дойти до дома по улице с букинистическими магазинчиками. Я и опомниться не успевала, как оказывалась в автобусе.

Поначалу меня раздражали собственные опечатки, стоило мне ошибиться хоть раз, как я тут же вставляла чистый лист бумаги и принималась печатать заново. Но спустя некоторое время я стала замазывать опечатки специальной жидкостью. Печатая одну страницу за другой, я постепенно начала лучше разбирать почерк профессора Юна. Сначала мне приходилось ломать голову, что же за буква или слово передо мной, и я помечала страницу, чтобы позже это выяснить. А затем я отправлялась в студенческую библиотеку и сравнивала страницу из рукописи с оригиналом. Я могла бы обратиться за помощью к профессору Юну, но мне хотелось вернуть ему полностью напечатанную рукопись без лишних вопросов.

Когда посреди ночи мои плечи начинали ныть от усталости, я отрывалась от пишущей машинки, опиралась о подоконник и смотрела на мир за окном. Я видела яркий свет, льющийся из густой россыпи жилых домов у подножия горы Нам. Двоюродная сестра подобрала для меня эту комнату, потому что сама жила неподалеку. Я обводила взглядом дома, пыталась угадать, какой из бесчисленных огней озаряет окно квартиры моей сестры, а потом поднимала глаза к небу. Небо было усеяно звездами. Я пыталась вслух произнести слова, что мы не должны писать ни единого предложения, которое послужит насилию на звездах. Я смотрела на возвышающуюся в отдалении башню Намсан. И хотя она днем выглядела довольно сумрачной, ночью башня ярко сияла огнями и издалека привлекала к себе внимание. Мысль о постоянстве в этом мире, даже если это всего лишь башня долгое время прочно стоит на одном месте, вселяла в меня уверенность. Днем я забывала о башне, но по ночам мой взгляд снова машинально обращался к ней. В дождливые вечера, когда облака окутывали башню, я чаще выглядывала в окно, дожидалась рассеивания облачности. Я хотела бы однажды отправиться к башне и вдруг, к собственному удивлению, представила, как иду туда вместе с Мен Сё и Миру. На последней странице рукописи оказался список из двадцати книг, рекомендуемых профессором Юном для прочтения до окончания курса. Это была последняя страница, которую я напечатала.

В тот день, когда я взяла три экземпляра «Мы дышим», я долгое время изучала свою карту, прежде чем выйти из колледжа. Теперь я не торопилась возвращаться в свою комнату. Наконец я выбрала самый длинный маршрут и потуже завязала шнурки. После окончания работы над рукописью профессора я вдруг ощутила странную пустоту. Теперь не было причины сломя голову врываться в автобус, ужасно торопиться попасть домой. Срок аренды пишущей машинки еще не истек, и она по-прежнему стояла на моем письменном столе, но меня пронзало чувство потери, словно я снова осталась в полном одиночестве. Странный день! Одновременно с острым чувством потери я начинала ощущать, что мой интерес к Мен Сё и Миру начал постепенно ослабевать. Во время перепечатки рукописи профессора Юна я как будто бы открывала им свою душу, но снова закрыла, едва лишь закончила работу. Самая длинная дорога до моего дома проходила через центр города. И поскольку в этом шумном и оживленном районе всегда было на что взглянуть, а на улицах вечно суетились сотни людей, я знала: буду двигаться гораздо медленнее, чем обычно, и поздно вернусь домой.

Я собиралась перейти по подземному переходу напротив здания городского совета к отелю «Плаза», затем повернуть на север к воротам Гангуа, потом на восток – к Анквудон, обойти Укромный сад около дворца Чхандоккун и снова направиться на восток через Мендон на обратном пути к Квайхвадон. Поскольку я впервые выбрала эту дорогу, то решила свериться с картой и несколько раз прокрутила в голове весь маршрут. Но стоило мне подойти к зданию городского совета, я не смогла идти дальше – оказалась в толпе демонстрантов. Меня моментально прижали к стеклянным дверям отеля «Корея», и не было сил даже пошевелиться. Все магазины в этом районе тут же закрыли ставни, и даже стеклянные двери отеля оказались наглухо заперты. Работники отеля изнутри наблюдали за происходящими на улице беспорядками. Подземный переход находился всего в нескольких шагах от отеля. Я подумала: «Если сумею добраться до подземного перехода, то смогу перейти на другую сторону». С этой мыслью я осторожно двинулась в том направлении. И как раз в этот момент над головами демонстрантов взорвался баллон со слезоточивым газом, и огромная толпа митингующих ринулась в подземный переход. Меня, словно волной, понесло вперед вместе со всеми, но двери в переход оказались закрыты. Люди сверху продолжали напирать и рваться вниз по ступенькам, падая на тех, кто уже спустился в переход. Негде было укрыться. Перед закрытыми дверями в подземный переход люди давили друг друга. Невозможно было даже подумать, как выбраться оттуда. Я упала рядом с кем-то, тут сверху на меня кто-то навалился, и я потеряла сознание.

Когда я наконец пришла в себя, то обнаружила, что лежу на земле за театром «Сесил» рядом с дворцом Токсогун. Я понятия не имела, как мне удалось подняться по ступенькам из подземного перехода, и не представляла, сколько времени прошло. Я еще несколько минут полежала на земле, прежде чем попыталась встать. Мне было трудно дышать, и я почти ничего не видела. Брюки на коленях намокли от крови. В голове возникли обрывки смутных картин, как я, сильно прищурившись, медленно поднималась к свету где-то на вершине лестницы. С каждым вдохом у меня перехватывало дыхание. Наконец я открыла глаза, и по щекам потекли слезы. Я вспомнила, как пыталась задержать дыхание и не открывать глаза и шла, не разбирая дороги, туда, куда меня несли ноги. Вдруг я просто упала на землю. Прошло некоторое время. Я села на асфальте и огляделась. Рядом оказался небольшой газон и деревянная скамейка. Я хотела добраться до скамейки, но меня остановила острая боль в колене. Я взглянула на брюки, испачканные засохшей кровью. Превозмогая боль, я все-таки сумела добраться до скамейки и попыталась отодрать ткань от коленки, но она намертво прилипла. Без сил я оставила попытки узнать, что стало с моим коленом, и просто сидела не шевелясь. Сколько времени прошло? Я не замечала, что потеряла сумку и туфли, до тех пор, пока не почувствовала, как острые камешки впиваются в мои ступни. Тогда хотела вспомнить, что же лежало в моей сумке. Три копии рукописи «Мы дышим». Не обращая внимания на острую боль в колене, я поплелась по длинному переулку к шоссе. После демонстрации вокруг царил ужасный разгром. Огромная волна людей схлынула, повсюду по улице валялись потерянные туфли и сумки. Я внимательно осматривала каждую найденную вещь, надеясь найти свои пожитки, затем устремилась к подземному переходу, где упала, с намерением отыскать туфли и сумку именно там. Время от времени до меня доносились разрозненные лозунги демонстрантов. Демонстрация не закончилась, а просто переместилась в другой конец улицы. Стеклянные двери отеля, еще некоторое время назад запертые из опасения, что толпы митингующих ворвутся внутрь, теперь оказались открыты. Обеспокоенные служащие отеля стояли на тротуаре, одна из них протянула мне бутылку с водой. Я взяла бутылку, даже не взглянув на женщину, и отпила глоток. Подземный переход пустовал, словно кто-то пришел сюда и навел порядок. И хотя я сразу поняла, что на ступеньках ничего нет, я все же спустилась вниз. Двери в переход по-прежнему были заперты. Почему нам не позволили даже перейти на другую сторону улицы? Я снова поднялась наверх по ступенькам, так и не найдя своих вещей. Острая боль в колене мешала идти. Мне хотелось сесть на землю прямо там, но неожиданно передо мной остановился полицейский. Вероятно, он решил, что я собираюсь направиться к воротам Кванхвамун, где собрались митингующие, и преградил мне дорогу.

– Мои туфли… моя сумка.

Он пристально вглядывался в мое лицо. У него были красные глаза.

– Идите в ту сторону. Там вы наверняка найдете их. Потерянные вещи собрали и сложили там. – Он указал на крохотный пустырь между дорогой и отелем.

Боль в колене не унималась. Я уже собиралась поковылять к пустырю, как вдруг услышала голос: «Чон Юн!» Я обернулась и увидела Мен Сё, на шее у него болтался фотоаппарат. Так вот где он был, в центре города, на который только что, подобно внезапному наводнению, обрушилась демонстрация. На меня будто затмение нашло. Как подобрать слова, чтобы описать мое потрясение? Это было похоже на возникшее чувство, когда отец сказал, что собирается пересадить мирт на мамину могилу. Это было нечто, чего я и представить себе не могла, нечто абсолютно нереальное. Я так и не смогла поверить в то, что отец пересадил дерево, ни тогда, когда он выкапывал его во дворе, ни тогда, когда увидела тень мирта на маминой могиле, словно от зонта, ни тогда, когда темно-красные цветы яркими бабочками рассыпались по зеленой траве ее могилы. Всякий раз, приходя на мамину могилу, я воспринимала мирт так, будто видела его в первый раз.

– Чон Юн!

Я смотрела на Мен Сё, словно передо мной возник призрак. Он снова окликнул меня. И как только я поняла, что это действительно он стоит передо мной, то для меня как будто вспыхнул яркий луч света в кромешной темноте. Смерть мамы, тяжелой глыбой плавающая на поверхности, внезапно выплеснулась на меня. Я не ожидала ничего подобного. Почему осознание того, что я никогда больше не увижу маму, никогда не обжигало меня с такой силой, несмотря на то что я постоянно носила в кармане ее кольцо, вдруг именно сейчас отозвалось в моей душе невыносимой болью? Смерть мамы. Ведь я так же могла бы услышать барабанную дробь или услышать крики глашатая, сообщающего важную новость. Я уже никогда не возьму маму за руку. Никогда уже не засну, прижавшись к ее измученному болезнью телу. Никогда не услышу, как она произносит мое имя. И вот здесь, в центре города, я закрыла лицо ладонями. Все мое тело сковал ледяной холод. И не успела я это осознать, как из глаз полились слезы. Мен Сё бросился ко мне и крепко обнял.

– Что случилось?

Наблюдавшая за нами из-за стеклянной двери служащая отеля вынесла еще одну бутылку воды и сунула ему в руки. И даже полицейский, который подсказал, где мне искать вещи, остановился и внимательно глядел на нас.

– Давай где-нибудь присядем.

Мен Сё слегка отодвинулся. Единственное место, куда мы могли отправиться, был пустырь, указанный полицейским. Но слезы ручьем лились по моим щекам, все никак не унимались. Я отчаянно собиралась перестать плакать, мне не удавалось взять себя в руки. Со смущением я попыталась скинуть его руку, но он лишь еще крепче обнял меня за плечи. Здания по обе стороны улицы, вывески в переулках, стены, асфальт – казалось, все это наблюдает за мной.

– Со мной все в порядке. – С этими словами я попыталась освободиться от его хватки, а слезы продолжали течь по моим щекам.

– Я расскажу тебе одну забавную историю. Возможно, ты уже слышала ее по радио.

Все еще обнимая меня за плечи, он принялся рассказывать:

– Жил-был наивный парень, звали его Водопад. Он по уши влюбился в одну девчонку, приходил на занятия и повсюду искал ее. А когда находил, то не мог набраться смелости и подойти. Понимаешь, она встречалась с другим парнем. Но он не мог разлюбить. И вот однажды он увидел, что она и ее парень сидят на траве около библиотеки. Они, должно быть, поссорились, потому что парень внезапно вскочил и ушел. Она осталась одна, сидела с опущенными плечами и плакала. Водопаду стало ее ужасно жалко. Когда вы видите, как плачет любимая девушка, как печально поникли ее плечи, конечно же вам станет ее жаль. Водопад набрался смелости и решил подойти. И хотя он никогда не говорил с ней раньше, парень собрался сказать: «Моя грудь разрывается от тоски, когда я вижу твои поникшие плечи». Он снова и снова повторял про себя эти слова. И когда, наконец, он решился, то сразу направился к девушке. Плачущая девушка сердито взглянула на него: «Чего тебе надо?» И Водопад, волнуясь, торопливо произнес: «Мое плечо разрывается от тоски, когда я вижу твою поникшую грудь…» Я расхохоталась сквозь слезы.

– Ты засмеялась!

Он выглядел как мальчишка и одновременно как мужчина. Казалось, он только что выиграл состязание в беге на сто метров. Я взглянула на фотоаппарат на его шее. Он улыбнулся, и темные брови сошлись на переносице. Я с трудом проглотила воспоминание о маме, тяжелым комом застрявшее в горле. Внезапно я забыла, как только что заливалась слезами, и, не сводя с него глаз, снова громко рассмеялась.

– Ты опять засмеялась!

Он повторял это каждый раз, когда я разражалась смехом. Казалось, мой смех был для него чем-то, что можно посчитать, и он с удовольствием пересчитывал его на пальцах. В те моменты он выглядел смешно, я продолжала смеяться, хотя слезы по-прежнему застилали глаза. Проходя мимо, люди изумленно смотрели, что же случилось с этим парнем? Почему так громко радуется моему смеху в самом сердце города, потрясенного демонстрацией?

– Чон Юн засмеялась!

Брусчатка мостовой, поврежденная во время демонстрации, окна домов, лестницы, колонны, перила – все это пристально наблюдало за нами.

– Я рассмешил Чон Юн!

Хотелось ли мне столь же сильно когда-нибудь рассмешить кого-то? В памяти всплыло лицо отца, и мелькнула горькая мысль: «Как нелепо я провела время дома после маминой смерти». Без мамы отец утратил способность смеяться, и я ни разу не попыталась его рассмешить. И следом за воспоминаниями об отце перед моим мысленным взором возникло мрачное лицо Дэна. Слезы, наверное, никогда не перестанут литься из моих глаз! Я вытерла их ладонью и наконец прямо взглянула в лицо Мен Сё. Он тоже оказался далеко не в лучшей форме. Его джинсы намокли, а рубашка оказалась разорванной в клочья на спине. Неужели в корне смеха кроется и печаль? Смеясь, я испытывала одновременно радость и грусть. Множество слоев этих чувств переполняли мое сердце в одно и то же время. Я тут же перестала смеяться, но мы уже стали ближе друг другу. Простая, казалось бы, ничего не значащая смешная история смогла обратить запутанную и безвыходную ситуацию в простую неприятность.

– Что случилось с твоими туфлями?

Он взглянул на мои босые ноги. Я тоже опустила глаза, уставившись на брусчатку мостовой. И хотя я умудрилась потерять даже носки, эти неприятные моменты уже успели улетучиться из моей памяти. Я помнила лишь, как с толпой других людей оказалась перед закрытым подземным переходом, как меня сбили с ног и я упала лицом на землю. Боль в колене, о которой я на некоторое время забыла, снова вернулась и заставила меня покачиваться на пятках. Он указал на мои перепачканные в крови колени и спросил:

– Тебе больно?

– Да.

– Если идешь на демонстрацию, надо потуже затянуть шнурки на ботинках и надеть маску.

– Я не собиралась на демонстрацию.

Он пристально взглянул на меня:

– Пойдем и поищем твои туфли.

– Сначала сумку!

Я подумала о трех копиях рукописи «Мы дышим», которые остались в моей сумке. Если бы он знал о потерянной сумке, то наверняка посоветовал бы мне потуже затянуть шнурки и нацепить маску, а не приносить вместо этого сумку.

– Чон Юн, ты – бродяга.

В тот момент я и сама себе казалась бродягой. При себе у меня не осталось ничего дороже тысячи вон. Главной моей ценностью сейчас был он. Выражение его лица начало медленно меняться и из лукавого сделалось серьезным. Не одной мне было тяжело. Когда мы свернули в переулок и добрались до пустыря, там оказалась целая гора потерянных туфель, сумок, шляп и курток. Пропитанные слезоточивым газом и облитые водой из брандспойтов, все эти вещи промокли и неприятно пахли. И только тогда он убрал руку с моего плеча. Он снова оглядел меня и снова задержал взгляд на моих босых ступнях. В городе постоянно случаются непредсказуемые вещи. Я и подумать не могла, что однажды окажусь в центре города и кто-то станет без стеснения разглядывать мои босые ступни. И ступни эти будут покрыты синяками, ссадинами и грязью.

– Теперь я понимаю, почему ты плакала.

– Я плакала вовсе не из-за туфель.

Я, сама того не осознавая, начала разговаривать с ним.

– Тогда что ты делала сегодня в центре?

– Гуляла.

– Гуляла?

Казалось, он не понимал, о чем я говорю, и некоторое время молча смотрел на меня.

– Я должна найти сумку.

Понемногу в переулке начали появляться люди, которые, как и я, где-то притаились. Сначала около кучи вещей стояли только мы, но постепенно вокруг стали собираться встревоженные люди, желавшие найти свои пожитки. Многие были босыми, один человек шел в нижнем белье, а другой поддерживал руку, судя по всему сломанную. Все эти люди выглядели сильно оглушенными. Я принялась раскидывать вещи в разные стороны, разыскивая свои туфли и сумку.

– У тебя ведь были теннисные туфли, правда?

– Да.

– Белые?

– Да.

– И коричневая сумка с длинным ремешком.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что это твои вещи.

«Потому что это твои вещи», – слова эхом отдавались в моих ушах, словно падающие на крышу капли начавшегося дождя. Он принялся рыться в куче вещей в поисках моих туфель и сумки. Фотоаппарат болтался у него на шее, как маятник. Я не знала, что происходило у него в голове, но неожиданно он схватил фотоаппарат и сфотографировал гору потерянных вещей. Он уже собирался опять повесить фотоаппарат на шею, но затем протянул его мне и снова принялся искать мои туфли. Я видела ручки и карандаши, высыпавшиеся из сумок, шляпы, носовые платки, косметику и даже маникюрные ножницы. Сломанная оправа чьих-то разбитых очков сиротливо лежала в куче, и мне удалось заметить даже чей-то ремень. Повсюду были разбросаны каблуки, отвалившиеся от чьих-то туфель.

– Я нашел!

Ему удалось отыскать мою сумку среди бесчисленного множества чужих вещей. Он высоко поднял ее над головой. Брелок, пристегнутый к сумке, был порван и болтался на ниточке. Он вытер мокрую сумку краем рубашки и протянул мне. И хотя ее невозможно было полностью очистить от налипшей грязи, он все равно попытался хоть немного привести ее в порядок. Я взяла сумку и прижала к груди. А он продолжил искать мои туфли. Однако нигде не было видно белых теннисных туфель. Хотя, скорее всего, теперь они уже не были белоснежными, как прежде. Это были очень удобные туфли, но без каких-либо опознавательных особенностей. И даже если бы ему удалось их найти, я едва ли смогла бы снова их надеть. Вся обувь, сваленная в кучу, насквозь промокла. Я напряженно следила за тем, как он ищет мои туфли. Город и в самом деле был полон неожиданностей. Я безрезультатно искала Мен Сё по всему университету, а наткнулась на него именно здесь. Он внимательно разглядывал каждую попадавшуюся туфлю. Я предложила прекратить эти бесполезные поиски, но он лишь с расстроенным видом взглянул на мои босые ступни. А тем временем над городом начали сгущаться сумерки, и свет зажигающихся фонарей выхватывал из темноты его лицо.

Он взял у меня фотоаппарат, повесил на шею, а затем подставил мне спину.

– Запрыгивай, – просто предложил он.

– ?!

– Ты не сможешь идти сама с таким коленом.

И хотя я не призналась ему, что повредила колено, боль так и не отпустила меня.

– Только сначала повесь сумку на плечо.

– Как?

– Не получается? – Он присел на корточки и бросил взгляд через плечо.

– Я могу идти сама.

– С такими ногами?

– Я могу идти сама.

– Какая же ты упрямая!

Мен Сё торопливо двинулся ко мне, чтобы усадить меня к себе на спину, тут я начала пятиться назад.

– Сказала, что могу идти сама! Смотри! – Я пошла прочь из переулка, в который мы попали в поисках пропавших вещей. Но бесчисленные порезы на моих ступнях стали невыносимо болеть, и у меня от боли задрожали колени. Присохшая к ране ткань брюк оторвалась от моего колена, и кровь снова заструилась по ноге. Я не ошиблась в ощущениях. Кровь просочилась сквозь ткань брюк.

Когда он заметил, что я едва держусь на ногах, то снова подошел и подставил спину.

– Залезай, Чон Юн!

Когда он наклонился, порванная рубашка обнажила его спину. Его позвоночник четко выделялся на широкой спине. Сильная, четкая линия его спины напомнила мне горный хребет. Мне вдруг захотелось осторожно погладить его спину. Казалось – Мен Сё мог с легкостью вскинуть меня к себе на спину и промчаться по всему городу.

– Хорошо, но только до ближайшего обувного магазина, – согласилась я.

– Понял. До ближайшего обувного магазина.

Я повесила сумку на плечо и взобралась к нему на спину, которую мне так хотелось ласково погладить. Здесь я почувствовала себя в безопасности. Мен Сё вышел на мостовую и направился к шоссе. Я ощущала, как моя грудь и живот касаются его спины, но он словно ничего не чувствовал, просто уверенно и спокойно двигался вперед. Я обвила руками его шею. И то, что поначалу причиняло неловкость, вскоре мне даже понравилось. Я смотрела, как мои босые ноги раскачиваются рядом с его бедрами. Это напомнило мне о тех временах, когда я была еще совсем крошкой и мама носила меня на спине. Мне пришло в голову, что запах, который я всегда считала ее родным запахом, был всего лишь запахом пота. Я вспомнила, как утыкалась носом в ее сильную, уютную спину и тихо засыпала. И сейчас у меня появилось желание прижаться щекой к его спине. Я подавила это желание и, обернувшись, окинула взглядом пустырь. Потерянные туфли, сумки, рубашки и другие вещи валялись повсюду в свете вечерних фонарей. Мне казалось, что только я одна избежала ужасного хаоса в городе. Я чувствовала себя обязанной попросить прощения у кого-то невидимого, и мое сердце ныло от боли. И хотя мы договорились, что он донесет меня лишь до ближайшего обувного магазина, но не знали, в какую сторону надо идти. Мен Сё пробормотал:

– Если мы еще найдем этот магазин.

– А если нет?

– Не беспокойся. Отнесу тебя домой.

Из-за забастовки автобусы не ходили, пришлось идти пешком. Когда мы добрались до того места, где встретились, он остановился и спросил, где я живу.

– На Тунсандон.

– Ты живешь на Тунсандон?

– Да.

– Странно, что мы не увиделись раньше.

– Ты тоже сейчас там живешь?

– Нет, там жила Миру. Юн Миру.

Услышав, как он произнес ее имя, я вдруг почувствовала: темная завеса окутала мое сердце, как внезапно налетевшая черная туча закрывает солнечный свет и обрушивается на землю бурным ливнем.

– А где она сейчас?

– Кто?

– Миру.

Пока он нес меня, я продолжала спрашивать о ней, словно была ее близкой подругой или сестрой. На какое-то мгновение мне показалось, что Мен Сё готов ответить, но он лишь поудобнее обхватил меня руками, удерживая у себя на спине, и спросил:

– Надо пройти по подземному переходу, не так ли?

Похоже, он не хотел говорить о Миру.

– Мы не сможем. Проход закрыт.

Мы не стали спускаться, а остались на поверхности. Я по-прежнему сидела у него на спине. Сейчас машины не ездили по дороге, но огни светофора загорались в обычном режиме.

– Где же Юн Миру?

– Она только что вернулась с острова.

– С какого острова?

В этот момент группа демонстрантов с громкими криками появилась из переулка и устремилась на шоссе. На мгновение мы оказались в самом центре толпы. Кто-то толкнул нас, проходя мимо. Все они смотрели на нас с вопросом в глазах: «Что все это значит?» Я хотела спрыгнуть на землю, но он еще крепче прижал меня к себе. Демонстранты так стремительно пронеслись мимо, что я не могла понять – они ли налетели на нас и рассыпались в разные стороны, или это мы сами попали к ним и теперь как ни в чем не бывало пошли дальше своей дорогой.

Мен Сё снова двинулся вперед, крепко прижимая меня к себе. Найти обувной магазин оказалось так же непросто, как отыскать весенний цветущий бутон посреди мертвого холода зимы. Почти все магазины, расположенные на первых этажах зданий, закрыли ставни, заперли стеклянные двери и погасили свет, чтобы никто не видел происходящее внутри. Стенд с меню у входа в ресторан валялся на асфальте. Я обрадовалась едва заметной полоске света в выставочном зале автосалона. Каждый раз, когда я отправлялась в центр города посреди дня и видела толпы людей на тротуарах, я думала: «Что они здесь делают, почему не на работе?» Теперь я поняла – эти люди и есть жизненная сила города.

Без людей улицы города выглядят мертвыми. Радостное возбуждение, захлестнувшее нас в бушующем потоке демонстрантов, постепенно схлынуло. Печальная тишина повисла между нами. Он продолжал идти вперед, на улице все явственнее пахло слезоточивым газом. Теперь я ясно могла различить выкрики демонстрантов и громкий рев полицейских. Откуда-то раздался шум льющейся из брандспойта воды, и я вся сжалась от страха.

Мы прошли мимо запертого газетного киоска.

– Что каждый из нас может сделать в этом возрасте и в наше время? – пробормотал он, напомнив мне профессора Юна. – Что хочешь сделать ты, Чон Юн?

Я вспомнила о копиях рукописи «Мы дышим» в моей сумке.

– Порой, – сказал он, – мне кажется, что юность должна приходить к нам в конце жизни.

Раньше я никогда ни о чем подобном не задумывалась.

– И что бы тогда произошло? – спросила я.

– Сейчас у нас были бы лица стариков.

Я не могла представить ни его, ни себя старыми.

– Как бы я хотел, чтобы кто-нибудь мог пообещать нам нечто определенное, – продолжал он. – Объяснил бы нам, что все в этой жизни имеет смысл. Я бы хотел знать, есть ли обещания, которым стоит верить. После преследований, одиночества, вечной тревоги и жизни в страхе придет совершенно другое. Если бы наша юность началась в конце жизни, разве не смогли бы мы воплотить в реальность все свои мечты?

На автобусной остановке не оказалось ни одного автобуса.

– Тебе так не кажется? – Он ожидал от меня хотя бы незначительного согласия с его мнением.

– Это означало бы, что мы умерли бы совсем юными, а первую половину жизни прожили бы самыми настоящими стариками. Неужели ты этого хочешь? – спросила я.

Он остановился напротив закрытой ювелирной лавки. Я не видела его лица, но густые брови, судя по всему, гневно насупились.

– Я об этом не подумал, – ответил он.

Мне никогда не приходило в голову, каково это было бы, если моя юность началась бы на исходе жизни. Я пробормотала себе под нос, обращаясь скорее к самой себе, чем к нему:

– Интересно, как люди это терпят?

И едва эти слова сорвались с моих губ, как я тут же представила лицо Дэна. А затем Миру.

– Они не могут терпеть и потому строят баррикады, вырывают брусчатку из мостовой и швыряются камнями, а затем убегают только лишь затем, чтобы их поймали и отправили в полицейский участок. А вот действительно они не в состоянии выносить, что все происходящее не приносит никаких улучшений. Ничего не изменилось по сравнению с прошлым годом.

– Что?

– Все такое привычное и похожее, порой кажется, будто время остановилось.

– А на что ты надеешься?

– Я хочу перемен. Когда ничего не меняется, как бы ты ни старался, ты постепенно начинаешь терять силы. Иногда я даже начинаю мечтать о том, чтобы кто-нибудь украл все книги, все до одной, даже из библиотек. Я мечтаю о том, чтобы все школы закрылись и никто не смог бы учиться, даже если бы очень захотел. Все одно и то же. Такое ощущение – время проходит, а меняются лишь актеры. Мои друзья и я разбегаемся, нас преследуют, мы сопротивляемся, затем нас снова преследуют. Мы смотрим в одну точку на стене и корчимся, страдая от одиночества. А нам надо просто обернуться, но вместо этого мы продолжаем упираться взглядом в стену. Мысль о том, что это будет продолжаться бесконечно, наводит на меня тоску. И прошлой весной все было точно так же.

– Как?

– Если бы я не столкнулся с тобой, то не смог бы увидеть разницы между сегодняшним днем и точно таким же днем в прошлом году. – И тут он пробормотал тихо-тихо: – Итак, Чон Юн… давай навсегда запомним этот день.

Мне хотелось увидеть его лицо. Мне очень хотелось увидеть его лицо, когда он сказал, что мы должны навсегда запомнить этот день. Но я ничего не могла ответить ему. Ему больше нечего было сказать, и я понимала, что испытываю точно такую же апатию. Возможно, наша неожиданная встреча в центре города была шансом найти выход из затянувшейся сонной апатии. Я протянула руку и ласково погладила его по щеке. А затем провела ладонью по его лбу, коснулась носа, ямочки у него под носом, дотронулась до его губ, подбородка, ушей. А затем прикоснулась к его бровям. Он позволил мне прикасаться к его лицу. Когда я дотронулась до его глаз, ему, вероятно, стало трудно двигаться вперед, и он внезапно остановился.

– Юн! – Он впервые назвал меня просто по имени.

– Что?

– Я и представить не мог, что встречу тебя на улице. Сегодня и демонстранты, и полиция дрались нечестно. Я потерял свою группу и ужасно напугался, но вдруг увидел тебя. Сначала я просто не мог этому поверить! От удивления я тер глаза, неужели вижу тебя? Зачем ты вышла сегодня в город? – В его голосе звучала недоумение.

– Я не хотела рано возвращаться домой и выбрала самую длинную дорогу до дома, вот что получилось.

Я подумала о пишущей машинке на письменном столе в моей пустой комнате. Так-так-так… Стук клавиш звучал в моей голове, подобно музыке. Бывают моменты, когда я рада, что мне не задают лишних вопросов. Он не спросил, почему я не захотела сразу возвращаться домой. Если бы он спросил, я не знала бы ответа. Он глубоко вздохнул, а затем с шумом выдохнул воздух. Я почувствовала, как поднялась и опала его грудь. В этот момент я с особой остротой ощутила прикосновение его спины к моему телу. Я отдернула руку от его лица и, протерев тыльной стороной ладони уголки все еще слезящихся от едкого газа глаз, снова обхватила его рукой за шею. Каждый раз, когда он вдыхал и выдыхал воздух, я чувствовала напряжение в груди и в животе. Это напряжение наполняло меня щекочущей радостью, какую испытывает человек, впервые видя океан, радостью от первого снега во дворе в первых лучах зимнего солнца. Это было похоже на восторг, который охватывает при недоверчивом прикосновении к сухой и безжизненной плети виноградной лозы, где весной появятся дерзкие зеленые побеги, или радость от созерцания розовых ноготков крохотного младенца. Это ощущение было сродни удовольствию, которое охватывает вас, когда вы любуетесь белыми облаками в летнем небе; или счищаете кожуру со сладкого персика, а затем откусываете кусочек; или идете по лесной тропе, машинально поднимаете с земли кедровую шишку и обнаруживаете, что она полна орехов.

Я еще крепче обхватила его руками. Запах его кожи бил мне в нос и смешивался с запахом слезоточивого газа.

– Ты каждый день ходишь на демонстрации? – спросила я его.

– Что?!

– Поэтому ты не приходил на лекции?

– Каждое утро, открывая глаза, я спрашиваю себя, идти ли мне в университет или на демонстрацию? Даже в университете я не могу успокоиться, и то же самое происходит, когда я иду на улицу. У меня такое ощущение, будто что-то толкает меня присоединиться к митингующим, но очень часто я обнаруживаю – остался совсем один, как произошло сегодня. Иногда я просыпаюсь утром и, высморкавшись, бросаю салфетку в мусорную корзину. Если я попадаю в корзину, то иду в университет, если же промахиваюсь, то отправляюсь на улицу. А порой я просто остаюсь в своей комнате и жду, когда кто-нибудь придет ко мне.

– Кто?

– А иногда я шел в университет, зная, что туда приходишь ты.

Я? От неожиданности я едва не разжала руки.

– Хотя сегодня я не пошел именно потому, что ты должна была туда прийти. Я подумал: если увижу тебя, то схвачу и просто заговорю тебя до беспамятства.

– А?!

– Но вместо этого я встретил тебя на улице. И очень удивился.

– Ты не выглядел удивленным.

– Да ты только поднялась на ноги, так разразилась слезами, как же ты могла заметить, удивлен я или нет?

Мне нравился его запах. Вдыхая этот запах, я почему-то не хотела больше спрашивать его, где Миру. Возможно, если бы я сумела больше разузнать о ней, то смогла бы и его узнать поближе? Я начала волноваться: почему он не хотел рассказывать о Миру? У меня возникло ощущение – если я услышу, как он говорит о ней, мне придется слезть с его спины и в одиночестве с болями в босых, израненных ступнях отправиться домой по беспокойному, охваченному хаосом городу. Меня вдруг охватил страх из-за острого любопытства к происходящему с Миру. Я гадала, вдруг то, что я узнала бы, сблизило бы нас с Мен Сё или же, наоборот, оттолкнуло бы друг от друга? Я привыкла считать: люди узнают друг друга, делятся секретами и постепенно становятся ближе. И потому я специально не раскрывала свои самые сокровенные секреты, не хотела ни с кем сближаться. О, какое невероятное чувство потери ранее охватывало меня, когда я обнаруживала, что дорогие моему сердцу тайны, о которых так сложно было говорить, которые я хранила глубоко в душе, на следующий день теряли свою ценность и передавались из уст в уста посторонними людьми! Думаю, именно в такие моменты я начинала по-настоящему осознавать: изливая душу другому человеку, вы не становитесь ему ближе, а обедняете себя сами. И я подумала: «Возможно, сблизиться с другим человеком получится гораздо быстрее, если просто молча сопереживать друг другу».

Из-за его спины город виделся мне переплетением паучьей паутины – здания с их бесчисленными окнами, выстроившиеся рядами фонари, узкие улочки и беспорядочно развешанные вывески, по которым сложно определить, какому именно магазину каждая принадлежит. И хотя движение на улицах было перекрыто, светофоры работали как часы. На улицах не было прохожих, рекламные щиты наполняли пустой ночной воздух разноцветным сиянием. Я окинула взглядом переулок, но непроницаемая темнота не дала мне различить, где он заканчивается. Мен Сё пересек небольшой пешеходный переход, миновал пустую телефонную будку, пронесся под эстакадой и перешел еще один перекресток. Странное молчание долго не отпускало нас. И хотя мы уже приближались к моему дому, но все-таки были похожи на людей, которым некуда идти.

Должно быть, минут двадцать мы не говорили ни слова.

– Остановись, пожалуйста, здесь. – Я указала на цветочный магазин.

Дверь в этот магазин оказалась широко распахнута, тем и выделялась среди остальных магазинов с наглухо закрытыми ставнями и дверями, словно им не было дела до покупателей. Горсть земли с маминой могилы лежала в глиняном горшке за окном моей комнаты. Каждый раз при выходе из дома я оглядывалась и смотрела на этот горшок. Я купила его, чтобы посадить какое-нибудь растение, но не могла выбрать, и земля в горшке постепенно засыхала.

– Почему здесь?

– У меня дома есть цветочный горшок, хочу в него что-нибудь посадить. – Я указала ему на зеленое растение на пороге цветочного магазина. Оно определенно было декоративным, но мне неизвестно. На самом же деле я искала предлог, чтобы слезть с его спины, и не смогла придумать ничего лучше.

– Похоже на пальму.

– Опусти меня.

Он опустил меня на тротуар около цветочного магазина. Дома в цветочном горшке было мало земли, и, чтобы посадить в него другое растение, потребовалось бы добавить еще. Магазинчик оказался не больше чулана. Если идти быстро мимо, его можно было и не заметить. Крохотное помещение походило на нишу в стене здания, посередине на стуле сидела женщина средних лет в очках. Заметив нас, она встала. Я уловила доносящийся откуда-то запах жареной макрели. Должно быть, где-то поблизости на улочке с закусочными жарили рыбу. От аппетитного запаха ужасно захотелось есть.

Когда я заглянула в магазин, женщина пошла навстречу. Я спросила ее, как называется растение, похожее на пальму, и она ответила, что это карликовая пальма. Значит, Мен Сё оказался прав.

Среди растений в магазинчике было мало цветущих экземпляров, повсюду только валялись лепестки бальзаминов и гиацинтов, а их листья выглядели увядшими и блеклыми.

– А вы, молодые люди, возвращаетесь с демонстрации?

Мы молчали, не зная, что ответить. Она глубоко вздохнула и нахмурилась:

– И когда же эта страна перестанет, наконец, бунтовать? Я даже не могу упорядочить работу своего магазина. Мне часто приходится закрывать его в рабочее время, а воздух здесь такой плохой, что цветы не выдерживают и вянут. Вы только взгляните! В этой клетке у меня жили две птички, но вчера они умерли. И посмотрите на мое лицо. Даже в таком возрасте я не могу избавиться от угрей на коже, а все потому, что каждый день дышу слезоточивым газом.

– Вот как!

– Если вам что-нибудь понравилось, возьмите себе. Здесь все так увяло, что было бы неправильно брать с вас деньги.

Женщина с печальным видом взяла ту карликовую пальму и поставила ее в пластмассовый горшок, а затем в пакет.

– Когда придете домой, то пересадите растение в другой горшок, затем хорошенько полейте. Мне жаль, что мы, старшее поколение, не смогли дать вам жизнь, где никому не пришлось бы митинговать. Мне очень жаль!

Пока владелица цветочного магазина приносила свои неожиданные извинения, Мен Сё рассеянно смотрел на мои босые ступни, но вдруг он сорвался с места и перебежал на другую сторону улицы к телефонной будке. Владелица цветочного магазинчика, похожего на чулан, чувствовала себя чужой в этом городе.

– Это может показаться смешным, словно история о том, как кошка высиживала яйцо, но… вы, дети, правы, но… если вы продолжите и дальше устраивать все эти митинги и демонстрации, нам, еще оставшемуся в живых старшему поколению, тоже придется что-то делать. Тогда нам придется устраивать демонстрации против всех демонстраций. – Она горько улыбнулась. – И дело вовсе не в том, что вы поступаете неправильно. Дело в том, что мы тоже не можем так жить дальше.

– А как?

– Мы должны зарабатывать на жизнь.

Хозяйка цветочного магазина убеждала меня, словно мы были родственниками. Я не знала, как отвечать на ее резкие слова. Я не сделала ничего плохого, но стояла перед ней с виновато опущенной головой. Я надеялась, что Мен Сё скоро вернется за мной. Чем больше она говорила, тем беспокойнее я вглядывалась в темноту на другой стороне улицы, в очертания телефонной будки.

– Наше время упущено, а вы можете сделать этот мир лучше для следующих поколений.

Все с тем же печальным лицом женщина заперла дверь своего магазинчика. И вот она и ее цветы исчезли, и я уже не могла с точностью утверждать, разговаривала ли с кем-то еще несколько мгновений назад, когда передо мной поблескивали в темноте лишь холодные металлические ставни. Чтобы уменьшить боль в коленях, я прислонилась к закрытым ставням, соскользнула на землю и наблюдала, как Мен Сё вышел из телефонной будки и направился ко мне.

Он уселся на землю рядом со мной.

– Сейчас придет Миру, – сообщил он.

– Миру?

– Я попросил ее принести тебе что-нибудь из обуви. Какой у тебя размер?

– 235[9].

– У Миру тоже.

Похоже, он знал о ней абсолютно все.

– Откуда она придет? – спросила я.

– Со стороны Мендон.

До переулка мы уже миновали Анквудон. И поскольку автобусы не ходили, Миру придется всю дорогу идти пешком. Сегодня днем я по карте выбирала длинный маршрут для возвращения домой и хотела отправиться в сторону дворца Токсогун, пройти мимо ратуши и ворот Кванхвамун, а затем двинуться в сторону Квайхвадон, пройти через Анквудон, мимо Укромного сада и Мендон. На эту прогулку ушло бы два часа, а я подумывала о маршруте подлиннее, чтобы вернуться домой хотя бы через три часа. Но с тех пор, как я ушла из университета, прошло уже несколько часов, от здания городской ратуши Мен Сё нес меня на спине, но мы оказались всего лишь на Анквудон.

– Миру переехала на Мендон с Тунсандон? – поинтересовалась я.

– Мы жили вместе на Тунсандон.

– Что?

– Мы жили в доме, который родители Миру оставили ей и Мире, – ответил он.

– Мире?

– Это старшая сестра Миру.

– У Миру есть старшая сестра?

Он кивнул в ответ, а затем вдруг произнес мое имя и принялся неловко теребить пластиковый пакет с пальмой. А затем он взял мою руку и положил к себе на колено. Я почувствовала корку засохшей грязи на его джинсах.

– Если честно, я не хочу, чтобы вы с Миру стали подругами, – признался он, – но каждый раз, когда вы меня видите, то непременно спрашиваете друг о друге.

– Миру спрашивала обо мне?

– И вы обе очень настойчивы, разыскиваете друг друга. Я уже и не помню, сколько времени прошло с тех пор, когда Миру кем-нибудь так интересовалась. Мне следовало бы порадоваться за нее, но вместо этого я очень встревожен.

– Почему? – спросила я.

Он глухо рассмеялся и сказал:

– Похоже, мы встретили тех, кого должны были встретить. Ты только вспомни, при каких бредовых обстоятельствах мы нашли друг друга.

– Почему ты так серьезно все это воспринимаешь?

Наверное, он хотел сказать: «Я, серьезно?» – но снова только рассмеялся.

В ожидании Миру мы сидели, прислонившись к закрытым ставням магазина, словно солдаты разбежавшихся вражеских войск, и разговаривали.

– Миру, Мире и я жили вместе в доме на горе на Тунсандон. Мы вместе выросли. Мире на год нас старше, но мы трое всегда были неразлучны. Она первой поступила в университет и жила в пансионе. Когда мы с Миру присоединились к ней, их родители подарили нам дом. Мы жили втроем. Ты понимаешь, что это означает?

– Конечно.

– В самом деле? Все вокруг считали, что это довольно странно.

– Почему?

– Потому что я мужчина и не состою с ними в родстве.

– Но ведь ты сказал, что вы вместе выросли?

Он пристально посмотрел на меня. Я вспомнила о Дэне. Дэн мог сказать, что я не люблю его, но я любила проведенную вместе с ним пору. Мы могли быть вместе, и при этом нам совсем не обязательно было о чем-то разговаривать. И даже когда у нас иссякали темы для разговора и мы умолкали, это никогда не причиняло нам неудобств. Мы могли часами сидеть друг против друга и ничего не говорить. В такие часы я обычно читала, а Дэн рисовал в своем альбоме. Для нас было вполне естественно молча сидеть рядом или идти куда-нибудь бок о бок, не произнося ни слова. Если один из нас говорил что-то, другой понимал в десять раз больше. Но для возникновения такого понимания между нами понадобилось много времени. Наше взаимопонимание возрастало постепенно, по мере нашего взросления, по мере изменения восприятия привычных вещей, в окружении которых мы росли.

– В тебе есть что-то особенное, – заметил Мен Сё.

– Что?

– Я приготовил целую речь, думая, что придется долго тебе все объяснять. Но ты сказала, что все поняла, и этим просто обескуражила меня.

– Тогда мне не стоило ничего говорить.

Он слабо усмехнулся.

– А почему вы больше не живете вместе? – спросила я.

– Я не хочу об этом говорить.

В нем тоже чувствовалось нечто особенное. Его слова были резки, но он произносил их ласково.

– Кого ищет Миру? – спросила я.

– Того, кто исчез.

– Кого?

– Я ведь не должен отвечать на этот вопрос, правда?

– Конечно. Я ничего от тебя не требую.

– Не требуешь? – Его голос сделался тише. – Даже если я не скажу тебе, позже ты все равно узнаешь.

– Как?

– Потому что вы встретитесь с Миру.

Что-то мелькнуло в темноте на другой стороне улицы. Я подняла голову. Это была широкая юбка Миру. В памяти всплыл тот день, когда я отправилась в кабинет профессора Юна. Тогда Мен Сё и Миру проходили под дзельквой, и ее широкая юбка парусом вздулась на ветру. Цветастая юбка привлекла мое внимание, ведь она не вязалась с привычным студенческим антуражем, и мысль об этом наполнила меня странным беспокойством. Миру сошла с тротуара и, забыв о правилах дорожного движения, принялась переходить улицу в неположенном месте, в стороне от пешеходного перехода. Мы не сводили с нее глаз. Она шла очень медленно с низко опущенной головой, словно прислушивалась к биению собственного сердца. Это выглядело очень странно. И хотя Мен Сё сидел рядом со мной и это именно он позвал ее, у меня возникло ощущение, что она направлялась исключительно ко мне одной. Забыв обо всем, я резко отодвинулась от него. За несколько шагов до нас вдруг белая кошка спрыгнула с ее рук на асфальт и бросилась к нему.

– О! – воскликнул он, распахнул объятия, и кошка запрыгнула к нему на руки.

Значит, они хорошо знали друг друга. Широкая цветастая юбка Миру возникла у меня прямо перед глазами. И не успела я разглядеть ее лицо, как она уселась на асфальт между нами перед цветочным магазином. Она расстегнула сумку на плече, достала пару теннисных туфель, завернутых в газету, и поставила их рядом с моими босыми ногами. Это были голубые теннисные туфли с белыми шнурками. Даже в темноте я заметила, что недавно их хорошенько вымыли и высушили. Мен Сё, вероятно, все ей объяснил по телефону, она не стала спрашивать, почему я босая и почему мы здесь сидим. Она даже не поздоровалась со мной.

Я натянула туфли и уже собиралась завязать шнурки, когда она потянулась к моим ступням. Я ясно увидела перед собой обожженные, сморщенные руки Миру. Она принялась завязывать шнурки на моих туфлях, но ей было неудобно сидеть в такой позе, и она встала и устроилась напротив меня. Сначала она развязала слабые узлы, потом снова потуже завязала их и даже проверила, все ли в порядке. Все это выглядело так естественно, я даже не успела сказать, что могу зашнуровать сама. Странно, но я не видела ничего предосудительного в ее помощи. Я удивлялась самой себе, что не отдернула ноги, когда она возилась со шнурками, разглядывала ее покрытые шрамами пальцы. И даже Мен Сё молча сидел, прижимая к себе кошку. Миру прятала руки в карманах или под столом, когда я впервые увидела ее на лекции, а потом в кабинете профессора Юна. Теперь же эти руки свободно мелькали передо мной.

– Туфли принадлежали моей сестре.

Миру закончила завязывать шнурки и снова с серьезным видом уселась между нами. Ее голос был чистым и нежным. Она с легкостью влилась в нашу компанию, словно не только что присоединилась, а провела с нами весь день. У меня даже возникло ощущение, что мы втроем путешествуем несколько дней подряд и теперь остановились немного отдохнуть. Для меня полной неожиданностью стали легкость и комфорт в общении друг с другом. Я вдруг почувствовала – напряжение между мной и Мен Сё при упоминании о ней или моих вопросов о Миру вдруг начало рассеиваться. Я вдруг поняла: глупо себя вела, когда отодвинулась от него, увидев ее на другой стороне улицы. Теннисные туфли старшей сестры Миру пришлись мне впору, словно я всегда их носила. Теперь мне казалось: я уже не тот человек, который искренне удивился словам Мен Сё: «Я, серьезно?»

Как только моя мама поняла, что умирает, то отослала меня в город. Она словно оторвала меня от себя, хотя я вовсе не хотела оставлять ее. Она умерла и не узнала, что в городе я не желала ни к кому и ни к чему сильно привязываться. Когда она спрашивала меня, подружилась ли я с кем-нибудь, то всегда отвечала: «Пока еще нет». Мне было так больно оттого, что она заставила меня уехать. Даже некоторое время я обижалась, будто мама прогнала меня из дома. Я не желала привязываться ни к кому в этом городе. Мне была невыносима сама мысль о том, что расскажу кому-то о своей жизни, я не могла представить, что провожу время вместе с кем-то в этом городе. Я сознательно выбрала одиночество, чтобы не усложнять свою жизнь, чтобы избежать нежных и искренних чувств. Двоюродная сестра, бывало, смотрела на меня и спрашивала: «Ты ведь не думаешь, что сможешь выжить в этом мире в полном одиночестве, не так ли? Никто не может всегда оставаться один», – добавляла она беспокойно.

И вот теперь, сидя на улице, я вдруг осознала: Мен Сё и Миру сумели пробиться сквозь эту искусственную стену одиночества вокруг меня.

– Как все прошло на острове? – спросил он Миру.

– Там ничего не было, – ответила она.

– Тогда не надо больше туда ездить.

Внезапно повисла неловкая пауза. Пытаясь разрядить обстановку, я спросила, не хотят ли они перекусить. Он ответил, что голоден, но Миру промолчала.

– Может быть, пойдем ко мне?

Они оба разом взглянули на меня.

– У меня есть только кимчи из листьев периллы, – продолжала я, – но могу приготовить рис. У меня много риса. Пойдемте.

Я подхватила пакет с карликовой пальмой и встала. Они последовали за мной. Кошка от Мен Сё перепрыгнула на руки к Миру. Это была белоснежная кошка. Ее белый мех нежно переливался в темноте. Миру запустила свои обожженные руки в кошачий мех и принялась почесывать шею зверька. Кошка пристально смотрела на меня, сидя у Миру на руках. Ее глаза были нежно-голубыми, как небо на рассвете. Когда мы дошли до шоссе, Мен Сё предложил поймать такси, сказал, что слишком проголодался, чтобы идти в такую даль. Автобусы по-прежнему не ходили, но мы заметили случайное такси. Неужели демонстрация наконец закончилась? На пустынных улицах почти не попадались прохожие. Мен Сё уселся впереди, а мы с Миру устроились сзади. Заметив мой интерес к кошке, Миру предложила мне подержать ее. И я впервые с того момента, как она принесла теннисные туфли, увидела ее лицо, заглянула в пронзительные черные глаза. Я поставила пакет с пальмой на пол такси и взяла на руки кошку. Хвост зверька на мгновение напрягся, но затем постепенно расслабился. Нежный мех ласково коснулся моей щеки. Кошка сидела у меня на руках и лениво смотрела в окно в темноту, на трепещущие листья на ветках деревьев, растущих вдоль дороги. Мех на кошачьем хвосте казался таким невесомым и нежным, словно воздух, и если бы он не щекотал мою кожу, то я не поверила бы в происходящее.

– Ты ей нравишься.

– Что?

– Ты ей нравишься, судя по тому, что она сидит спокойно.

Я не любила кошек. Помню, как-то очень давно я отправилась повидаться с мамой. Я легла рядом с ней и задремала, тут пришла кошка и уселась рядом с нами. Я проснулась первой и спросонья испугалась. Я швырнула книгой в кошку и завопила, тогда та, не обратив на меня никакого внимания, с достоинством удалилась. На следующий день кошка появилась снова и помочилась на пол комнаты, в которой я в тот момент находилась. И я наступила в лужицу и поскользнулась. И тогда мама сказала: «Видишь, ты швырнула в нее книгой, и кошка тебе отомстила». С тех пор воспоминание об этом случае заставляло меня держаться подальше от кошек. В доме двоюродной сестры тоже была кошка, когда я первый раз приехала в город. Хозяин того дома сдал жилье, а сам переехал и бросил в доме серую кошку. Моя двоюродная сестра стала ее кормить. Как-то раз я спросила ее, почему хозяева оставили кошку, и сестра ответила: «Кошки привязываются не к людям, а к дому. Именно поэтому так много кошек в заброшенных домах».

* * *

История святого Кристофера, которую профессор рассказал нам в первый день, прочно засела в моей памяти. Захотелось узнать больше, и я принялся рыться в библиотеке в поисках книг о нем.

Я выяснил: благодаря тому, что он перенес на себе младенца Христа через реку, святого Кристофера принято считать покровителем водителей и моряков в христианском мире. У многих водителей такси и грузовиков в кабине можно в качестве талисмана увидеть образ святого Кристофера. Он был одновременно аскетом, претворял волю Господа в жизнь, усердно трудился посланником, доносящим до людей Божью волю.

Во-вторых, я узнал, что Иисус Христос тоже святой Кристофер. Имя Кристофер произошло от слова «Крист», что означает «мессия», а «фер» по-гречески – «носильщик». Мессия несет на себе грехи и страдания всего человечества, умирает на кресте за людей, является аскетом и посланцем, отправленным на землю, чтобы донести до людей волю Божью. В греческой мифологии Атлас и Гермес чем-то напоминают Кристофера.

В-третьих, Мессия нес на плечах крест, а святой Кристофер нес на плечах Мессию. Если мы перевернем это предложение, то окажется, что Иисус нес на себе крест и Иисус направил святого Кристофера на путь спасения. Они оба имели призвание, которому должны были следовать, потому и произошла их судьбоносная встреча.

У всех людей есть призвание. Возможно, у меня тоже есть призвание? Предназначение, которому я должен следовать всю свою жизнь? И выпадет ли мне когда-нибудь шанс выполнить это предназначение? И хотя мне уже больше двадцати лет, я чувствую себя так, словно бесцельно брожу, спотыкаюсь во мраке, пытаюсь найти выход.

Я украл книгу из книжной лавки. Мне не нужна была эта книга, и я не хотел ее читать. В тот момент, когда я достал ее с полки, меня словно что-то пронзило насквозь, от макушки до пяток. Я вышел из магазина с книгой в руке, но никто не остановил меня. Это было ужасно. На титульном листе я написал дату и приписал: «Мен Сё впервые в жизни украл книгу». Страница по-прежнему выглядела пустой, и я добавил еще одну строчку: «Вы не повзрослеете, пока не украдете книгу». Но после подумал и решил, что эти надписи выглядят отговоркой незрелого человека, и стер все, кроме даты.

Коричневая Книга – 3

Глава 4

Путь к соленому озеру

Прежде чем пригласить их в мою комнату, я попросила Мен Сё и Миру немного подождать снаружи. Я первой зашла внутрь и убрала со стола лист бумаги с обещаниями самой себе, вернувшись в город. По какой-то причине я чувствовала, что должна это сделать.

Белая кошка вошла в комнату и тут же принялась исследовать все вокруг, наверное, пыталась найти свое собственное место на незнакомой территории. Она запрыгнула на подоконник и свернулась калачиком. Мен Сё вытащил карликовую пальму из пластмассового ящика, пересадил в глиняный цветочный горшок и водрузил на мой письменный стол. А затем уселся на стул и принялся стучать по клавишам пишущей машинки. Миру устроилась рядом с кухней. И хотя я называла эту крохотную нишу кухней, на самом деле в ней помещались лишь раковина и плита, а напротив виднелся холодильник. Я вымыла и насыпала в кастрюлю рис, а затем раздвинула стол, часть которого была встроена в кухонную стойку, чтобы расставить на нем пластиковые коробочки с закусками. Раздвижной столик был коротким и узким. Когда я им не пользовалась, он обычно находился в собранном состоянии. Чтобы нам троим здесь уместиться, пришлось бы сидеть в тесноте. Я достала закуски из холодильника и принялась открывать крышки. Ранее сестра мне принесла пластиковые контейнеры с обжаренными в масле анчоусами, грудинкой, маринованной в соевом соусе, и щедро сдобренными специями листьями периллы. Каждый раз, как я доставала из холодильника коробочку, Миру бормотала названия блюд, словно названия книг: «Кимчи из редьки, тушеные корни лотоса, соте из корней лопуха». Она удивилась, зачем мне одной столько еды, и поинтересовалась, сама ли я все это приготовила.

– Неподалеку живет моя старшая двоюродная сестра. Она все это приготовила.

– Ты сказала, что у тебя есть только кимчи из листьев периллы.

– Сама не догадывалась, сколько здесь на самом деле еды. – Я указала на корни лопуха и лотоса. – Это вообще впервые открываю.

– Почему так?

– Наверное, я просто не вытаскиваю все сразу, когда ем в одиночестве.

И это была правда. Я ела, чтобы утолить голод, а не насладиться вкусом блюд. Двоюродная сестра готовила множество закусок, салатов и набивала ими мой холодильник, но когда я хотела поесть, то открывала холодильник и доставала лишь первые три контейнера. Мен Сё перестал стучать по клавишам пишущей машинки, уселся за стол и принялся выкладывать закуски на тарелки.

– У меня есть немного просвирника. Может, приготовить суп?

– Не надо! Этого вполне достаточно.

Это была правда – закуски буквально заполонили крохотный стол.

– Но мы впервые ужинаем вместе. Нам обязательно надо попробовать суп.

Я схватила кастрюлю, наполнила ее водой и поставила на огонь. Затем достала из холодильника растение просвирник, который тоже принесла моя сестра.

– Не могу поверить, что у тебя даже просвирник есть. Дай-ка я сейчас все сделаю.

Миру взяла у меня просвирник, в мгновение ока отрезала все стебли. Ее обожженные руки с легкостью мелькали между зеленых стеблей. Это было удивительное зрелище. Судя по тому, как Миру с уверенным видом сначала срезала тонкий верхний слой со стебля, а затем без колебаний продолжила счищать ножом более плотные части растения, она уже не первый раз готовила суп из просвирника. Она добавила соль в кипящую воду, чтобы бланшировать листья просвирника, затем с силой отжала их и ополоснула водопроводной водой.

– Ты сначала бланшируешь просвирник?

– Необходимо избавиться от горечи.

– Значит, ты любишь суп из просвирника.

– Моя сестра любила. В детстве мы выращивали его в саду. Каждое утро я первым делом брала корзинку и отправлялась вместе с сестрой собирать просвирник. Это было забавно. Мы могли срезать все зеленые побеги, но они снова вырастали на том же самом месте. Мне нравилось стряхивать росу с листьев просвирника, а само растение меня мало интересовало. Обычно, когда мы возвращались домой, мои брюки насквозь промокали от росы.

И хотя она сказала, чтобы я не беспокоилась о приготовлении супа, сама же активно занялась готовкой.

– У меня еще есть креветки.

Миру достала пакет из холодильника, заглянула внутрь и развеселилась: «Здесь есть даже креветки!» Она промыла горсть сушеных креветок и добавила их в кастрюлю. Я вспомнила, как мама обычно отжимала листья просвирника, пока вода не приобретала зеленоватый оттенок, ополаскивала их и добавляла в суп. Сама я никогда не готовила такой суп, и мне было странно видеть, что Миру делает это с таким знанием. В отличие от мамы, которая делала из листьев периллы кимчи, двоюродная сестра приправляла листья периллы соевым соусом и готовила их на пару. Мен Сё, видно, сильно проголодался, потому что схватил лист периллы прямо руками и принялся есть его. Миру искоса взглянула на него и подала ему палочки. Он взял их и съел еще один лист. Они так естественно смотрелись вместе, что я на мгновение замерла, не в силах отвести взгляда.

Когда суп закипел, кошка на подоконнике сжала передние лапы, а задние вытянула и изогнула дугой спину, ее мягкий живот слегка коснулся подоконника. Затем она с легкостью соскочила на пол и направилась к Миру, обвила хвостом ее юбку и слегка стукнула лапой по юбке. Кошка не смотрела на Миру, только напускала на себя притворное безразличие и изображала: она здесь ни при чем.

– Вот так они и общаются, вернее, кошки дают понять, что они тебя любят!

– Как?

– Если ты с ней подружишься, она станет точно так же вести себя с тобой.

Кошка спокойно сидела у ног Миру и пристально смотрела на меня. Ее голубые глаза словно спрашивали: кто ты такая? Я разложила рис в три миски, впервые ужинала в этой комнате вместе с другими людьми. Я использовала всю посуду из шкафа, чтобы разложить закуски, рис и подать суп. Как только стол был накрыт, Миру взяла с моего письменного стола чистый лист бумаги и карандаш, написала дату и название каждого блюда на столе: «Суп из просвирника, рис, кимчи из листьев периллы».

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Записываю все по порядку, чтобы потом переписать в свой дневник.

– Что?

– Миру записывает все, что ест, – ответил за нее Мен Сё.

Записывает все, что ест? Не обращая внимания на мой изумленный взгляд, Миру продолжала записывать названия блюд.

– А зачем ты все это записываешь?

– Только так можно почувствовать, что все это настоящее.

– Что настоящее?

– Ощутить, что сегодня мы живем по-настоящему.

– Ты с детства записываешь все, что ешь?

– Конечно нет! – Миру усмехнулась.

– Тогда зачем? Какая у тебя цель? – Я не выдержала и рассмеялась. Я засыпала Миру многочисленными вопросами, как заправский интервьюер.

Мы взяли ложки и принялись поглощать наш первый совместный ужин.

Кошка свернулась калачиком у ног Миру. Мен Сё, вероятно, сильно проголодался, потому запихнул в рот полную ложку риса, потом, жадно причмокивая, проглотил всю тарелку супа. Миру не притронулась к рису, но съела несколько ложек супа. Я положила часть своего риса в миску с супом, что щедро сдобрило его специями. Зеленые листья просвирника оказались нежными на вкус. Розовые спинки креветок мелькали в зелени листьев просвирника. Я все еще не могла поверить, что мы ужинаем втроем. Я взяла лист периллы и положила его поверх риса в миске Миру. Именно так делала для меня мама. Когда она сама успевала поесть? В моей памяти сохранились воспоминания о том, как она подкладывает еду в наши тарелки, но я совершенно не помнила, как она ела сама. Она светилась от гордости, глядя, с каким аппетитом ест отец, и всегда ставила мне его в пример. Отец действительно любил поесть, пока мама была здорова. Наблюдая, с каким воодушевлением он поглощает приготовленные мамой блюда, я сама с жадностью набрасывалась на еду. И хотя наши трапезы всегда проходили за одним столом, казалось, что отец ест не то, что остальные, а какую-то особенную пищу. После смерти мамы, оставшись вдвоем, мы всегда чувствовали ее присутствие с нами за столом, хотя никогда не говорили об этом. В течение того года, что я провела в родительском доме, это были, пожалуй, самые печальные и наполненные одиночеством дни моей жизни. Мама обожала смотреть, как ест отец. Она постоянно подставляла нам тарелки с закусками или подкладывала самые вкусные кусочки поверх риса: «Ешьте, пока теплое», «Ешьте, пока вкусно», «Ешьте, пока не пропал аромат». Могла ли я когда-нибудь повторить то, что делала она? Подчас я ловила себя на том, что придвигала к отцу тарелку с закусками. А отец клал на ложку с рисом в моей в руке немного сушеной морской водоросли. Возможно, именно поэтому мы чувствовали мамино присутствие за столом. Когда ее не стало, отец никогда больше не ел тыкву так, будто это редкий деликатес, выбирал постную рыбу, выпивал суп, словно это вода, или добавлял в рис кунжутное масло. Он почти всегда оставлял недоеденный рис в миске.

Миру обернула листом периллы ложку с рисом и, запихнув ее в рот, улыбнулась мне с набитым ртом. Я улыбнулась ей в ответ. И представить себе не могла, что когда-нибудь буду сидеть в своей комнате вместе с ними, ужинать и смеяться. Маме непременно понравилось бы смотреть, как ест Миру. К моему удивлению, она ела с воодушевлением, как и мой отец. Мама наверняка похлопала бы Миру по спине, одобрительно улыбнулась бы и сказала, что, когда человек ест как Миру, это приносит удачу. Что бы ни случилось в жизни, мама непременно воспринимала происходящие события через еду. Если происходило плохое, она говорила, что всему виной излишняя привередливость в еде, а если случалось хорошее, она заявляла, что так всегда бывает, если простую пищу воспринимать как изысканный деликатес.

– А ты ешь с воодушевлением, – сказала я.

– Я?

– Да.

Глаза Миру округлились от удивления, будто она никогда не слышала ничего подобного.

– Моей маме понравилось бы смотреть, как ты ешь, – продолжала я. – Она всегда говорила, что люди должны научиться наслаждаться тем, что едят, именно так мы всегда сможем получить свою долю, куда бы мы ни отправились. Люди, которые умеют наслаждаться пищей, понимают ее ценность.

Мамины слова все еще звучали у меня в ушах. Я вспомнила, ей потому и нравился Дэн. Когда бы он ни появился на пороге нашего дома, она доставала для него столовое серебро и не отпускала, пока он не поест. Она придвигала к нему тарелки с закусками и салатами и даже подкладывала кусочки еды в его миску с рисом. И точно так же делала это для меня и для моего отца.

– Давай как-нибудь навестим твою маму.

Если бы мы только могли! Если бы только я могла когда-нибудь ее увидеть!

– Она умерла.

Я впервые сказала неродному человеку, что мама умерла. Они оба молча смотрели на меня. Как и в тот момент, когда Мен Сё возник передо мной, словно луч света в охваченном беспорядками городе, меня снова остро пронзило осознание маминой смерти. Она умерла. Эти слова я впервые произнесла вслух, они эхом звучали у меня в ушах. Меня сковал ледяной холод, словно повеяло свежим утренним ветром, но это чувство вскоре исчезло. Возможно, я уже смирилась с ее смертью, печатая стихи в рукописи «Мы дышим». Миру положила в мою миску лист периллы. Я обернула этим листом немного риса, положила в рот и принялась жевать. Я вспомнила слова мамы: «Наша Юн так хорошо ест!» Как только я проглотила лакомство, Мен Сё подложил мне в миску еще один лист. Эти перилловые листья выполняли для нас роль разговора. Я тоже положила ему лист в тарелку, а он положил лакомство в миску Миру. Мы втроем собирали листья периллы, оборачивали ими рис, одновременно засовывали в рот и, радостно улыбаясь, жевали.

Я взяла кусочек грудинки и протянула кошке, но Миру остановила меня:

– Ей нельзя ничего с солью или с луком.

– Правда? – Тогда я запихнула кусочек грудинки себе в рот.

– Кошки не переносят соль.

– Чем же нам покормить ее? Она, наверное, проголодалась.

– Что бы ты ей ни предложила, она не притронется, уж очень самодовольна. И не ест между основными кормлениями.

– Ты серьезно?

– Да.

Миру взглянула на кошку, словно говоря: «Разве это не так?» И поскольку кошка сидела рядом и не проявляла ни малейшего интереса к мясу, которое я держала у нее перед носом, я решила, что Миру права. Да, мало я знала о кошках.

– Интересно, почему они не выносят соли?

Ведь соль раскрывает вкус пищи.

Так говорила моя мама.

– Точно. Ты говоришь правильно. Я слышала о кошке, которая живет на соляном озере.

– На соляном озере?

– Да, где это? Кажется, в Турции? Или в Греции? Дорога к озеру покрылась соляной коркой. Ночью лунный свет отражается от соляной поверхности, и дорога светится белым светом. Меня так поразило описание этой тропы, что я до сих пор представляю ее себе. В конце белой соляной тропы находится озеро. Больные и умирающие ищут озеро, а кошка помогает им, ведет за собой. Они погружаются в соленую воду и рассказывают кошке о своей жизни. Говорят, кошка очень внимательно слушает человеческие истории, поэтому всегда сидит перед озером и ждет людей. Когда приходят больные, изможденные люди, кошка провожает их по белой соляной тропе до самого озера.

– Где ты услышала эту историю?

– Прочитала в книге.

– А как она называется?

– Не помню. А знаешь, как называлась та книга сестры? – спросила она у Мен Сё.

Он склонил голову набок, словно пытаясь вспомнить.

– Эта соляная тропа мне казалась такой прекрасной, изо всех сил я старалась сохранить в памяти это волшебное озеро. Но моя глупая сестричка заявила, что большинство кошачьих болезней вызывает соль, и очень беспокоилась о кошке на соляном озере.

– Наверное, она много знала о кошках.

– Она не всегда была такой. Помню, как она впервые принесла нашу кошку домой. Кошка ее друзей родила пятерых котят, и этот котенок был самым маленьким. Старшие братья и сестры отпихивали ее от еды, и она почти всегда оставалась голодной. Когда сестра увидела, что бедная крошка недоедает и вечно ходит с покусанным хвостом, то забрала ее к нам домой. Эта кошка была тогда очень слабенькой. Мы постоянно ее теряли. Стоило ей спрятаться в каком-нибудь пакете, и мы не могли ее отыскать. Она словно маленький белый клубок шерсти кружила по полу. Несмотря на небольшие размеры, у нее оказались острые когти. И это было удивительно. Ее когти росли, и она поцарапала всю мебель. Мама и Мире постоянно из-за этого ссорились.

Мен Сё положил еще один перилловый лист на рис Миру. Она спокойно взглянула на него и потом на меня своими темными глазами.

– Давайте съедим еще риса, – сказала она.

– Еще риса? Правда? – Мен Сё смотрел на Миру так, будто не верил своим ушам.

Каждый съел еще по одной миске риса и супа. Когда закуски закончились, Мен Сё достал из холодильника другие пластиковые контейнеры и выложил новые порции закусок на тарелки. Он не сводил глаз с Миру, пока она ела.

После еды мы оставили неубранный стол и растянулись на полу. Кошка медленно прошла между нами на мягких подушечках лап и запрыгнула на письменный стол. Там она легла, подогнула под себя передние лапы и принялась следить за нами сверху. В такой позе она напоминала кучу снега, который забыли убрать. Двоюродная сестра рассказывала, что кошки очень независимы и держатся на расстоянии от людей. Но кошка Миру, похоже, не возражала, когда ее держал Мен Сё или когда я брала ее на руки. Обычно кошки мурлычут, реагируют на малейшее прикосновение, но кошка Миру одиноко сидела в полной тишине, только иногда изящно и невозмутимо выгибала спину. Мы втроем наблюдали за кошкой, устроившейся на столе.

– Она глухая, – сказала Миру.

– Что?

– Она ничего не слышит, поэтому так тихо себя ведет.

Наконец я поняла, почему эта кошка так мало двигалась и сидела очень тихо.

– Нам сказали, что девяносто процентов представителей этой породы – глухие.

– А что это за порода? – спросила я.

– Турецкая ангорская.

Я не могла поверить, что эти милые, мягкие, маленькие ушки ничего не слышат. А я еще удивлялась, что это за аристократичная кошка, которая болтается по улицам в компании такой босой девушки, как я. Когда Миру сказала мне, что она глухая, я почувствовала – мое сердце наполняется теплотой к этому созданию. Если бы я сидела ближе, то могла бы даже ласково погладить ее.

– А как ты узнала про ее глухоту?

– Мы с сестрой звали ее по имени, но она никогда не отзывалась. Сначала мы решили, что все кошки так себя ведут. И продолжили звать ее. «Все скоро изменится», – думали мы. Ни одна кошка не может столько спать. Утром перед нашим уходом мы видели ее спящей под стулом, вечером обнаруживали ее по-прежнему спящей на том же месте. Она спала всегда и везде. Котенком она спала под диванными подушками, в пластиковых пакетах и в других невообразимых местах. Когда она подросла, то стала забираться на книжную полку, устраивалась и за занавесками, и в коробках… Она могла спать бесконечно. Она больше напоминала зверька соню, чем кошку. Когда наконец она стала спать меньше, то принялась наблюдать за движущимися предметами.

– За движущимися предметами?

– Вернее, которые тряслись и дрожали.

– Например?

– Она наблюдала за листьями, дрожащими на ветру, за колокольчиками, которыми размахивали в воздухе, за каплями дождя, стекающими по стеклу, за мотком пряжи, покатившимся по полу, за порванными шнурками, за рассыпавшимися стеклянными бусинами и прочими вещами. Она начинала пристально наблюдать за этими предметами. Когда они поворачивались в одну сторону, она поворачивала голову в том же направлении, следила за их перемещениями…

– А еще?

– Как-то раз кошка сидела на подоконнике к нам спиной. Когда мы подошли к окну, на улице шел первый в том году снег. Кошка смотрела, как снежные хлопья кружатся в воздухе. Весь день она поворачивала голову из стороны в сторону, наблюдала за летящими снежинками. Мы по очереди звали кошку по имени, но она не оборачивалась к нам. Сестра обеспокоилась: здесь что-то не так, может, кошка глухая? Мне это и в голову не приходило, когда же я принялась более внимательно наблюдать за ней, то заметила: кошка не реагирует на звуки, а лишь на колебания воздуха. Например, на вибрацию открывающейся двери или на отзвук шагов. Как-то раз кошка сидела на подоконнике, я тихо подкралась сзади и хлопнула в ладоши прямо над ней. Но она и ухом не повела, продолжала все так же смотреть в окно. И вот мы отнесли кошку на обследование в ветеринарную клинику для собак, где нам сообщили, что она и в самом деле глухая.

– Зачем вы отнесли кошку в клинику для собак?

– Нам не удалось найти ветеринарную лечебницу, где лечили бы кошек.

– Как ее зовут? – Я наконец-то решила узнать имя любимицы у Миру, но Мен Сё ответил за нее:

– Эмили Дикинсон.

– Что? Как? – Я была потрясена.

– Эмили Дикинсон. Это моя сестра выбрала для нее имя.

Я лишилась дара речи. В памяти всплыло лицо Дэна. Она назвала кошку Эмили Дикинсон? Я вскочила, подошла к столу и достала свою первую книгу, которую привезла в этот город, сборник ее стихов. Я указала на фотографию Эмили Дикинсон на обложке и вопросительно взглянула на Миру: «Ты имеешь в виду эту Эмили?» Миру кивнула. Еще до нашей встречи образ Эмили Дикинсон витал между нами. Не зная друг друга, мы словно были связаны этим образом еще в школьные годы. Дэн прочитал ее стихи и подарил мне сборник, а где-то далеко сестра Миру назвала свою кошку в честь этой поэтессы.

– Мисс Дикинсон была бы не слишком довольна, узнай она об этом, правда? – спросила Миру.

– Что ты хочешь сказать?

– Что мы назвали глухую кошку в ее честь.

Я об этом не задумывалась. Я позвала сидящую на столе кошку:

– Эмили Дикинсон!

– Зови ее просто Эмили. Моя сестра всегда так к ней обращалась.

Мы были втроем, но поскольку Миру постоянно упоминала свою сестру – «моя сестра делала это», «моя сестра говорила то», – мне стало казаться, что нас в комнате четверо. Мен Сё открыл сборник стихов и прочитал одно стихотворение:

Скользя с дощечки на дощечку,

Брела я медленно и осторожно;

Над головой сияли ласковые звезды,

У ног моих плескалось море.

Я знала, что следующий шаг

Может стать последним.

И потому так неверна была моя походка,

Имя которой – опыт.

Когда он добрался до слов «у ног моих плескалось море», Миру присоединилась к нему. Наверное, раньше они уже вместе читали вслух стихи. Их голоса звучали в унисон. Слушая их, я вдруг вспомнила о книге профессора Юна и открыла сумку. Я достала копии рукописи «Мы дышим» и отдала им. Мне вдруг показалось, что цель сегодняшнего долгого и полного неожиданностей путешествия по городу – отдать им копии книги. Чувствуя себя так, будто выполнила важное задание, я глубоко вздохнула. И пока он и Миру разглядывали свои книги, я взглянула на кошку на столе, на кошку, которая не могла услышать ни единого звука в этом мире, и позвала: «Эмили…»

* * *

После окончания лекции я выскользнул из аудитории прежде, чем Юн, сидевшая в первом ряду, успела обернуться. На лекциях я только тем и занимался, что разглядывал ее затылок и едва прислушивался к словам профессора.

Я снова увидел ее затылок посреди улицы, по которой только что ураганом пронеслась демонстрация. Когда в первый момент я заметил ее посреди зданий, абсолютно босую, со спутанными волосами и опущенными руками, мне пришло в голову: это просто моя фантазия. С удивлением я позвал ее по имени, и девушка обернулась. Я не ошибся – действительно оказалась она. Все это напомнило мне то давнее утро, когда на рассвете она в слезах сидела в тумане у реки. Я не мог поверить, что залитое слезами лицо с капельками воды на щеках, словно она только-только умылась в реке, и лицо с ясными, живыми глазами, провожавшими взглядом толпы демонстрантов, принадлежало одной и той же девушке. Жизнь в наше время такова – дела происходят как нечто само собой разумеющееся.

В украденной книге я прочитал об убийстве некой Дженовис 13 марта 1964 года в Нью-Йорке. Это произошло еще до моего рождения. Женщина по имени Кэтрин Дженовис закончила ночную смену и возвращалась в свою квартиру в 3.15 утра, когда вдруг столкнулась с подозрительным мужчиной, который ударил ее ножом. Тридцать восемь ее соседей видели или слышали, как она погибает, но никто не помог ей. Когда Дженовис громко позвала на помощь, во всех окнах зажегся свет, но никто не открыл дверь и не вышел наружу. Кто-то крикнул из окна: «Отпустите девушку!» – и преступник скрылся. Истекая кровью, Дженовис упала на асфальт. Но никто не вышел ей помочь. Свет в окнах погас, на улице снова воцарилась тишина. Нападавший, который было побежал к своей машине, вернулся и снова ударил Дженовис ножом. Она снова закричала, и в окнах квартир опять зажегся свет. Нападавший вновь скрылся. Когда Дженовис из последних сил поползла к дому, свет в окнах снова погас. Преступник, который всего лишь прятался, вышел из укрытия и завершил свое дело. Дженовис умерла от трех сильных ударов ножом, нанесенных один за другим в течение получаса. Каждый раз, когда она звала на помощь, в окнах зажигался свет и нападавший исчезал, а когда свет гас, убийца возвращался. В деле об убийстве было записано, что тридцать восемь человек наблюдали из окон, как Дженовис зарезали. И это называется человеколюбие? Мне захотелось отнести украденную книгу туда, где ее взял.

Миру стала чаще смеяться. Все это благодаря Юн. Они словно две сестры. После того как Юн отдала нам копии рукописи «Мы дышим», Миру повсюду носит свой экземпляр с собой в сумке. Сейчас мы втроем сидим на лекции профессора Юна. Иногда после лекции мы втроем заходим к нему в кабинет. Я впервые вижу, чтобы Миру так интересовал предмет. В начале занятий профессор даже называет ее имя, доходя до конца списков студентов. Он тихо спрашивает: «Юн Миру?» Она тихо отвечает: «Здесь». Некоторые студенты оборачиваются и смотрят на нее, когда он называет ее имя. Юн тоже оборачивается и улыбается. Иногда посреди лекции профессор медленно подходит и хлопает Миру по спине. Я часто думаю, понимают ли профессор и Юн, что, кроме меня, лишь им Миру так открыто, без стеснения показывает свои обожженные руки и больше не прячется.

Сегодня я встретил Юн, и мы отправились прогуляться вдоль Крепостной стены на Мендон. Юн гуляет каждый день подолгу. Сложно представить ее сидящей на одном месте. Я шел рядом с ней, как бы совершая свое собственное паломничество в этот город. Пока мы шли вдоль древней стены, я рассказал ей об убийстве Дженовис. Она выслушала историю и сказала: «Если бы ее услышал хотя бы один человек из этих тридцати восьми, она могла бы остаться в живых». Я спросил: «Ты так считаешь?», а она ответила: «Это же психология! Именно так устроен человеческий разум. Когда кто-то бросается на помощь по собственной воле, остальные немедленно переходят к решительным действиям. Но если в это время рядом с ними находится робкий человек, люди откладывают любое действие». Я спросил: «Они перекладывают вину на другого человека?», но Юн ответила: «Это больше похоже на желание разделить с кем-то ответственность за важное решение». Она заявила: «По мнению психологов, чем больше оказывается свидетелей убийства, тем меньше у них личного чувства ответственности за произошедшее». Я поинтересовался, изучала ли она психологию, и Юн ответила, что это был один из ее факультативных курсов. С грустью она вдруг спросила: «Хотя разве можно по-настоящему понять всю глубину человеческой души при помощи психологии и психоанализа?» Я не сводил с нее глаз. Едва ли она ждала от меня ответа на свой вопрос, потому что схватила меня за руку и тихо пробормотала: «Какой, должно быть, ужас ее охватывал всякий раз, когда в окнах квартир гас свет? Этот ужас гораздо мучительнее, чем боль от смертоносного ножа».

Коричневая Книга – 4

Глава 5

Мы гуляли вместе

Мы втроем – Мен Сё, Миру и я – все чаще гуляли вместе по городу, где я обычно прогуливалась одна.

Мы шли рядом до тех пор, пока дорога не сужалась, и Мен Сё оказывался впереди, за ним следовала Миру, а я замыкала шествие. Если дорога снова расширялась, мы двигались рядом, плечо к плечу. Прогулки в их компании отличались от моих одиноких путешествий. Сначала я думала, что не смогу в деталях разглядывать город так, как когда гуляла в одиночестве, поскольку мы втроем станем больше обращать внимание друг на друга. Но оказалось – гуляя втроем, мы стали замечать втрое больше. Если один из нас указывал на что-нибудь и говорил: «Взгляните на это», другие тут же оборачивались, и мы трое становились единым целым. Эти детали я наверняка пропустила бы сама, если бы гуляла в одиночестве. Миру в основном обращала внимание на небо: темные облака, белые облака, сияющий закат, лунный серп в ночном небе, светящийся ореол вокруг луны в полночь, пролетающие в темноте птицы. Благодаря Миру я стала обращать внимание на облака, медленно плывущие в ночном небе. Я даже искала созвездия Кассиопеи и Андромеды по ковшу Большой Медведицы, как когда-то в детстве. Мен Сё чаще обращал внимание на людей. «Взгляните на них», – говорил он, и мы смотрели на усердно работающих, чтобы свести концы с концами, людей, на их раскрасневшиеся лица. Мы видели чью-то мать на кухне ресторана, которая аккуратно переворачивала на жаровне аппетитную золотисто-коричневую рыбу-саблю у входа на рыночную улицу. Мы видели чью-то согбенную почти до земли бабушку, каждый шаг занимал у нее целую минуту. И мы видели овощи, которые другая бабушка привезла в город для продажи, краснощеких детей, весело бегущих за скачущим мячиком и растущих буквально на глазах, пьяного мужчину, нетвердо стоящего на ногах, он привалился к опоре эстакады с сигаретой в зубах.

Мы играли в поиски упавших на землю вещей, а если находили погнутые указатели, то выпрямляли их. Стоило нам приметить какой-то непорядок, как мы со всех ног бросались исправлять ситуацию. Миру особенно увлеклась новой игрой. Впоследствии, если Миру замечала на улице какой-нибудь беспорядок, она с маниакальным упорством принималась все делать по-своему. Она расставляла на свои места мусорные баки, которые кто-то вытащил в переулок, и даже аккуратно пересадила цветы, которые кто-то специально высадил для украшения территории. Как-то раз, проходя мимо ларька с фруктами, она остановилась и начала ровными рядами укладывать яблоки. Но неожиданно появившийся владелец решил, что она вознамерилась украсть его яблоки, заметив, как быстро она спрятала в карманы свои обожженные руки. А у Мен Сё были свои любимые развлечения: например, влюбленная парочка прогуливалась, держась за руки, он втискивался между ними, чтобы они разжали руки. Поначалу мы с Миру пытались остановить его, но позже нам понравилась его забава, и мы издалека с удовольствием наблюдали за ним и считали, сколько влюбленных парочек ему удастся разъединить. Порой мы вытворяли все эти глупые и безрассудные вещи, чтобы справиться с беспокойством и одиночеством. А позже, прогуливаясь по городу и замечая впереди влюбленную парочку, мы с Миру предвкушали, как Мен Сё их разъединит. Если ему удавалось добиться своей цели, он показывал нам пальцами знак V, и мы радостно улыбались друг другу. Но не проходило и нескольких минут, как он говорил: «Вы только взгляните на это». Тогда мы замечали, что влюбленные, которых он только что разъединил, еще теснее прижались друг к другу или еще крепче взялись за руки.

То, чем мы занимались, гуляя втроем, не давало мне покоя и в одиночестве. Дома я выглядывала из окна и, любуясь мерцанием звезд в чистом голубом небе, говорила сама себе: «Только взгляни на это!» Так мне казалось, что Мен Сё и Миру смотрят на звезды вместе со мной. «Это Млечный Путь?» – спрашивала я себя, а затем пыталась вслух произнести имя Миру. Каждый раз, когда я видела, как краснолицый продавец маньтоу[10] у входа в мой дом открывает большую чугунную крышку своего чана и достает свежую булочку, я вспоминала Мен Сё. Он наверняка указал бы на этого человека и сказал бы: «Вы только взгляните на него!»

На улицах города мы потешались над вещами, в которых, казалось, не было ничего особенного. Мы веселились, но внезапно наше настроение менялось и смех постепенно стихал. Но я никогда так сильно не смеялась в этом городе. Интересно, это нормально, когда человек так много смеется? Порой этот вопрос, словно вода, просачивался в мои мысли. Все лето и большую часть осени Миру каждый день надевала свою цветастую юбку. Я никогда не видела ее в другой одежде. На улице, как и в университете, эта юбка выглядела чем-то чужеродным. И даже когда я хохотала от души, стоило мне случайно взглянуть на эту юбку, как меня тут же наполняло странное беспокойство и мой смех утихал.

Но мы не всегда гуляли втроем. Иногда к нам присоединялся Водопад, тот парень, о котором мне рассказал Мен Сё, когда мы столкнулись на улице во время демонстрации. Тот самый парень, над историей которого я так смеялась, несмотря на все мои печальные события. Водопад был реальным студентом нашего университета, мечтал однажды заняться изучением архитектуры, и еще он предпочитал вымышленное имя, а не свое настоящее. На самом деле его звали Ча Су. Позже я узнала, что Водопад – это название легендарного дома, построенного над водопадом американским архитектором Фрэнком Ллойдом Райтом. От Ча Су я узнала, почему он выбрал именно это прозвище – всем своим новым знакомым он рассказывал об этом доме в лесах у Медвежьего водопада в горах Пенсильвании. Он говорил, что это не дом, а произведение искусства. Каждый раз, когда Ча Су рассказывал об удивлении людей после завершения строительства «Водопада», спроектированного по заказу директора крупного универмага, его лицо начинало светиться от радости. Для постройки этого дома не срубили ни одного дерева. Этот дом всегда был наполнен успокаивающим шумом водопада. Медвежий водопад низвергал свои воды под дом, гостиная и четыре спальни словно парили над водой. Ча Су объяснил, что по террасе, по размеру даже большей, чем внутренняя часть, можно было попасть в дом, как по мосту, над водопадом. Он заявлял: «Этот дом – доказательство того, что даже у архитектуры есть душа». Этот парень предпочитал, чтобы его называли Водопад, а не Ча Су. Он был прирожденным горожанином, родился и вырос в городе и никогда не уезжал отсюда. Однажды мы рассказали Миру о Водопаде и смешную историю о поникшей груди, но она не засмеялась, а, наоборот, вдруг погрустнела, оперлась о телефонный столб и глубоко вздохнула.

– Ты должна была рассмеяться! – воскликнули мы.

– Мне эта история показалась печальной.

Похоже, ее настроение испортилось. Я робко прислонилась к телефонному столбу рядом с ней.

– Я хотел бы сделать сейчас фотографию, – сказал Мен Сё, в попытке развеселить ее он пальцами изобразил рамку и сделал вид, будто фотографирует нас. Но затем он тоже прислонился к столбу. И мы еще долго так стояли и наблюдали за проходящими мимо людьми.

Смешной парень по прозвищу Водопад знал все об улицах этого города. Именно он отвел нас в Бучхон, где дома со старыми черепичными крышами стояли так тесно, что касались друг друга карнизами. Именно он взял нас с собой на Тонгудон, чтобы посмотреть на шестисотлетнюю белую кружевную сосну.

– Данное дерево почти одного возраста с этим городом, ведь он тебя так интересует, – сказал он мне.

Одного возраста с этим городом? Я еще раз обошла вокруг белой сосны.

– Говорят, она перестала расти после японской оккупации.

– Да неужели? – Мы насмешливо фыркнули ему в лицо, а он расхохотался и заявил:

– Я тоже не очень-то в это верю. Но мне хотелось бы верить!

Однажды мы шли вдоль реки Чхонгечхон в сторону рынка Больших Восточных Ворот. Я часто одна ходила той дорогой, потому что на каждом шагу попадались букинистические лавки. Но дорога, которой нас повел Водопад, изобиловала не только книжными лавками. Уже стемнело, когда он повел нас на рыночную улицу. Здесь суетились толпы людей, словно перепутали день и ночь. Торговые палатки тесно прижимались одна к другой, разделенные на небольшие отсеки, на мой взгляд абсолютно одинаковые. Я просто не могла запомнить все их названия. Рынок Кванджан на севере, рынок Больших Восточных Ворот, оптовый рынок, где продавалась исключительно обувь, рынок Больших Восточных Ворот Чонна… Торговые палатки, в названии которых неизменно присутствовали слова «Большие Восточные Ворота», напоминали мне запутанный лабиринт, но Водопад с легкостью вел нас сквозь него, как опытный проводник. Мы проходили через рынок Пьонква, через Шин Пьонква, Дун Пьонква, Чон Пьонква, в людском потоке, и я не могла понять, идем мы на север или на юг. А затем мы увидели торговые ряды Тунги, Тонги, рынок Тунква, рынок Хунджин, рынок Нам Пьонква, рыбный рынок Сусанму.

Водопад стал для нас ходячей картой города. Теперь я поняла, почему Мен Сё так часто приглашал его прогуляться в нашей компании. Он рассказал нам, что дорога Баге была названа в честь рынка Баге, и именно так назывался рынок Больших Восточных Ворот в период правления династии Чосон. Он также поведал нам, что рынок Кванджан был первым рынком, построенным в современную эпоху. Оказывается, этот рынок открыли по предложению коренных корейцев после подписания японско-корейского договора о протекторате. Тогда Япония начала колонизацию Кореи, и как раз в то время японский капитал захватил влияние над рынком Больших Южных Ворот. Водопад рассказывал обо всем как профессор современной корейской истории. В эти моменты я не могла поверить, что передо мной тот самый парень, который когда-то смутился перед девушкой и перепутал слова «плечи» и «грудь». Теперь я просто не могла отвести от него взгляда. А он словно прочел мои мысли, потому что с радостной улыбкой добавил:

– И все это происходило в 1905 году!

Для прогулок по улицам в компании Водопада карты города не требовались, их я оставляла дома. Позже наши прогулки по городу обрели единомышленников, и мы образовали нечто вроде клуба. На самом деле никто не предлагал создать клуб, в отличие от корейцев, задумавших в 1905 году основать рынок Кванджан. Однако после лекций все больше наших приятелей без приглашений присоединялись к Водопаду, пока однажды я не обнаружила, что иду по улице недалеко от своего дома на Тунсандон вместе с Водопадом и еще девятью людьми. Он рассказал, что на территории парка Марроньер когда-то располагался университетский городок, где ходили трамваи, стоял концертный зал, работали кафе, там студенты любили выпить чаю и послушать музыку. Я взглянула, куда он указывал, и увидела вывеску кафе под названием «Хакрим Табанг». Я много раз проходила мимо этого кафе и не знала, какое это старинное место. Для меня парк Марроньер всегда казался обычным современным местом отдыха.

Кто-то предложил Водопаду пригласить профессора Юна на прогулку к старой крепостной стене в горах, откуда открывался панорамный вид на город.

– Крепостную стену невозможно осмотреть за один день. Надо выбрать какую-то одну часть, – ответил Водопад. – Даже если взять с собой еду и провести там весь день, и то не хватит. А как насчет трехдневного путешествия? Три дня и две ночи?

Мы все так и покатились со смеху:

– Три дня и две ночи? Ничего не скажешь, интересное предложение!

– Это не так-то просто. Крепостная стена Сеула – очень красивый памятник старины. И хотя, когда вы видите ее прямо перед собой, стена не кажется длинной, но это сооружение делится на несколько частей. Придется спускаться вниз с горы, а затем подниматься наверх, и каждая часть стены длинная и извилистая. Даже трех дней и двух ночей не хватит, чтобы полностью осмотреть крепостную стену. А вам ведь хочется еще и приятно провести время.

– Водопад! Откуда тебе все это ведомо? – спросил кто-то, передразнивая старомодный стиль некоторых филологов.

– Так ведь я с младых ногтей мечтаю посвятить свою жизнь архитектуре! – в тон ему ответил Водопад.

– Но какое отношение это все имеет к архитектуре?

– Чтобы стать архитектором, человек должен иметь представление о пространстве, знать о его прошлом и настоящем. Только так можно построить его будущее.

– В таком случае тебе следует специализироваться по архитектуре.

– Я уже говорил, что провалил тест. Но как бы там ни было, я все равно когда-нибудь стану архитектором. Вот увидите! Я родился в этом городе. Это пространство я хочу улучшать, охранять и наполнять моим будущим. Если хотите увидеть стену, мы можем отправиться прямо отсюда. Пойдем? Только сначала нам надо подняться на вершину горы Нак.

Мы последовали за Водопадом к выходу из парка Марроньер и направились к горе Нак, которую я видела лишь из окна своей мансарды. Я немного запуталась, в какой стороне располагался дом моей двоюродной сестры. Кто-то громко удивился, что в городе еще существуют такие места. Пока мы шли по узким улочкам, один юноша засомневался, что эта дорога ведет к крепостной стене. Водопад объяснил: гора представляет собой цельную гранитную глыбу и своими очертаниями напоминает верблюжий горб. Я бросила взгляд на окно своей мансарды, откуда обычно смотрела на гору. Я представила себя там, внизу. Вот я поливаю карликовую пальму, завязываю шнурки перед выходом из дома, поднимаюсь на крышу поздно ночью и рисую квадраты, начинаю играть в классики – бросаю камешек и скачу на одной ноге, чтобы подтолкнуть камешек и вернуться в первый квадрат, как когда-то в детстве во дворе нашего дома.

Я все еще шла позади всех и разглядывала свою мансарду, как вдруг Мен Сё прошептал мне на ухо:

– Я люблю тебя, Чон Юн!

Пораженная его неожиданным признанием, я не могла отвести глаз от окон своей мансарды и тут же выпалила:

– Ты любишь меня так же сильно, как Миру?

Он взглянул в ту же сторону, что и я, и ответил:

– Любовь к тебе заставляет меня думать о том, где бы я хотел оказаться через десять лет.

– Но ты любишь меня так же сильно, как Миру? – Я взглянула на Миру.

Она шла рядом с Хун Тэ, по прозвищу Шар. Его так прозвали за то, что, сидя в первом ряду на лекциях по поэзии, он постоянно вертел головой, следил за взглядом профессора Юна. Юбка Миру на мгновение коснулась гранитной глыбы горы Нак, а затем снова взвилась вверх.

– Когда я был маленьким, – начал Мен Сё, – я вместе со своими старшими братьями поехал в дом родителей нашей мамы. В ту ночь братья вместе ушли из дома, и я увязался за ними. Они охотились на воробьев с одним из наших старших двоюродных братьев. Именно тогда я узнал – воробьи живут в соломенных крышах домов. Я до сих пор помню, как они дрожали от страха, когда старший брат освещал их фонариком. Я и подумать не мог, что в этих крышах прячется так много воробьев. Братья хватали их обеими руками. Один из старших братьев сумел схватить сразу пять птиц. Воробьи не шевелились в этих живых тисках. Вскоре у нас уже не хватало рук. Брат вытащил из соломы крохотного птенца и сунул мне в руки с приказом покрепче держать его. Птенец так испугался, что даже не мог махать крыльями, его парализовал ужас. Он был мягким и теплым. Я боялся, что он постарается улететь, и засунул его в карман. Я держал руку в кармане и гладил птенца, а он беспокойно метался внутри. Мне нравилось трогать кончиками пальцев его перья и горячее тельце. Тогда, наверное, я впервые касался чего-то столь юного и беззащитного. Казалось, мой маленький карман извивался от переполнявшей его жизни. Я словно держал в кармане целый мир. Не знаю, сколько мне было лет, но до сих пор помню огромную радость, переполнявшую меня тогда. И моя любовь к тебе столь же бесконечна, как и та радость.

Слова «бесконечна, как и та радость» упали в мое сердце словно капли дождя. Я провела рукой по стене и снова уставилась на цветастую юбку Миру, мелькавшую впереди.

– Ты любишь меня так же сильно, как Миру?

– Братья все еще ловили воробьев, когда двоюродный брат попросил вернуть ему птенца. И хотя я не желал отдавать ему свое сокровище, но все-таки пришлось достать извивающегося птенца из кармана. Мне хотелось еще раз взглянуть на него. Он был такой крохотный, наверное, еще и летать не научился. Двоюродный брат схватил птенца и ушел. Мне не надо было отдавать его. Когда брат вскоре вернулся, все птицы были сожжены на костре. Их косточки торчали из-под обуглившейся кожи. Я не знал, который из этих несчастных тот самый птенец, теплым комочком шевелившийся в моем кармане всего несколько мгновений назад. Я взглянул на птиц с обугленными перьями, черной кожей и расплакался, кричал, чтобы он вернул мне птенца, но было уже слишком поздно. Я продолжал кричать и требовать у него свою птичку и, должно быть, здорово разозлил брата. Он схватил самый маленький трупик и сунул мне в лицо: «Вот он». Когда я взял обуглившееся тельце птенчика, мне показалось – мир обрушился на меня всей своей тяжестью. Мягкая, теплая птичка стала холодной как лед. Впервые в жизни я касался чего-то мертвого. Моя любовь к тебе глубока, как та боль.

И снова его слова дождем оросили мою душу. Я избегала смотреть ему в глаза.

– Ты любишь меня так же сильно, как Миру?

Когда я спросила его об этом в первый раз, то всего лишь хотела пошутить, но теперь дело приняло серьезный оборот, и я чувствовала себя очень странно. Я не знала, в чем на самом деле пытаюсь убедиться.

– Как-то после переезда в город я впервые встретился со своими старыми школьными друзьями. На дворе стоял март, но почему-то шел снег. Нас было семь или восемь человек, мы встретились напротив колледжа одного из приятелей, а затем бродили по городу, переходили с места на место, не в силах расстаться, пока не взошло солнце. Тогда мы проходили через рынок Больших Южных Ворот, было довольно темно. В одной из крытых повозок с продуктами я увидел жареных воробьев. Дрожа от холода, мы решили скинуться и купить на последние деньги выпивки и закусок. И вдруг кто-то предложил купить жареных воробьев. Все пришли в восторг от этой идеи. Единственным человеком, который раньше не пробовал жареных воробьев, оказался я. Пока я мрачно разглядывал жареных птиц, наша компания шумно обсуждала, как их лучше готовить: жарить в кунжутном масле, густо посыпать крупной солью или просто запекать на костре. Затем мои приятели принялись спорить о том, как лучше добывать птиц – сетью или просто стрелять из дробовика. А один парень настаивал: лучше всего вымочить рис в вине и рассыпать там, куда прилетают воробьи, подождать некоторое время, а когда птицы опьянеют и уснут, просто собрать их. Казалось, будто весь мир разделился на тех, кто пробовал жареных воробьев, и тех, кто никогда их не ел. А тем временем торговец поставил перед нами политых кунжутным маслом и поджаренных на гриле воробьев. У них не было перьев и внутренностей, птичьи тушки выглядели абсолютно плоскими, но головы остались нетронутыми. Меня захлестнуло странное чувство. Мои приятели принялись жадно поглощать поданное кушанье. Крохотный череп птицы, лежавшей передо мной, треснул. Я не сводил с нее глаз, а приятели начали понукать меня, заставляли попробовать воробья. «Что? Ты не хочешь есть вместе с нами?» – говорили они. Настроение в компании резко изменилось, когда они принялись ругать меня. Глаза юношей, жадно поедающих жареных воробьев, пристально смотрели на меня. Казалось, они решали, долго ли я продержусь. И вот, посреди шумной улицы, заметаемой густым снегопадом, я взял в руки воробья с треснувшим черепом. Не знаю, что заставило меня это сделать. Наверное, можно было этого избежать, но я впился зубами в его крохотную голову. Звук хрустнувших на зубах костей бездонным эхом отчаяния отозвался во мне… Моя любовь к тебе столь же бездонна, как и то отчаяние.

Когда он произнес слова «столь же бездонна, как и то отчаяние», его голос просочился в меня, словно вода, и мое сердце затрепетало. Почему любовь к кому-то не приносит исключительно радость? Почему это еще боль и отчаяние? Я отошла от крепостной стены и присоединилась к остальным. Только он произнес мое имя, я уже знала, что он собирается сказать. Я обернулась и спросила:

– Давай навсегда запомним этот день? Ведь именно это ты хочешь мне сказать, правда?

Он вскинул свои густые брови, и застенчивая улыбка тронула уголки его губ. Он приблизился ко мне и взял за руку. Я вздрогнула и в ответ с силой стиснула его ладонь. Когда он предлагал навсегда запомнить этот день, в его голосе звучала печаль. Я ощутила одиночество человека, знающего, что обречен терять. Десять, двадцать лет спустя… Что с нами произойдет за это время? Задыхаясь от переполнявших меня противоречивых чувств, я еще сильнее сжала его ладонь. Он сам еще крепче стиснул мою ладонь.

– Миру тоже влюблена, – сказал он.

– В кого?

Его лицо помрачнело.

– В того парня, который пропал? – спросила я.

– В профессора Юна.

– В кого? – Мне показалось, что я ослышалась.

– В профессора Юна.

Миру влюбилась в профессора Юна?! Мне вдруг стало невыносимо жаль ее. Это чувство походило на грусть от взгляда на зеленое яблоко, из-за летних ливней упавшее на пыльную землю фруктового сада, не успевшее налиться соками и покрыться алым румянцем спелого плода. Я выдернула свою руку из его руки, подняла голову и взглянула на шедшую впереди Миру. Ее цветастая юбка заполоняла все вокруг. И хотя дорога была неровной и крутой, Миру шла засунув руки в карманы и с опущенной головой. Если бы я могла дотянуться до нее, то непременно встряхнула за плечи и завопила бы: «Миру, прекрати это немедленно!» Я оставила Мен Сё и ринулась к Миру. Пронеслась мимо домов у подножия горы Нак. Лучи заходящего солнца слепили глаза. Пока я неслась вперед, жадно хватая воздух ртом, все провожали меня изумленными взглядами. Они, вероятно, решили – я должна сказать нечто очень важное, потому не сводили с меня любопытных глаз, когда я подбежала к Миру. Я молча с трудом переводила дух. Она тоже смотрела на меня расширившимися от удивления глазами. Ее руки по-прежнему прятались в карманах. Я быстро засунула к ней в карман свою руку, которую только что так крепко сжимал Мен Сё. Я пожала ее обожженную ладонь, ее рука испуганно заерзала в кармане, но я стиснула ее ладонь еще крепче, чем ладонь Мен Сё. Неожиданно я ощутила, как мое сердце стремительно забилось, и испытала чувство острого сожаления. Миру вскоре успокоилась, и ее рука замерла в кармане. Мы так и стояли молча, пока нас не догнал Мен Сё. Все это время я не сводила глаз с пятен света на юбке Миру. Остальные посмотрели, как я подбежала к Миру, а теперь молча стояла, засунув руку в ее карман, и решили, что я должна сказать только ей какую-то новость. Потому отвернулись и двинулись дальше. Мен Сё догнал Водопада и пошел рядом с ним.

– Зачем ты это сделала? – спросила Миру, когда мы остались вдвоем. Она пристально смотрела мне в глаза.

Похоже, Миру наизусть выучила рукопись «Мы дышим». Она всегда носила книгу с собой и в любой удобный момент погружалась в чтение. Порой, когда мы втроем сидели в библиотеке или в кафе, она открывала записную книжку и записывала все, что ела, и мы тоже записывали по предложению. Если мы ели лапшу рамен, она записывала не просто слово «лапша», но расписывала блюдо в мельчайших деталях, словно фотографируя. Она описывала белую лапшу в бульоне из анчоусов, гарнир из зеленого лука и кусочков грибов шиитаке, пять ломтиков сладкой маринованной редьки и даже размер нашинкованной кубиками белой редьки в кимчи. Трапеза в компании Миру подразумевала, что сначала мы непременно становились свидетелями того, как она опишет все блюда в своей записной книжке. Всякий раз, наблюдая этот процесс, я испытывала странное ощущение, сродни тому, когда узнала о страхе Дэна перед пауками, и не могла отвести взгляда от ее покрытых шрамами рук. Ее манера вести себя казалась столь изощренной, словно она совершала некий ритуал. На следующей странице записной книжки кто-то из нас записывал одну фразу, а остальные по очереди продолжали вереницу предложений. Обычно мы начинали эту игру, не задумываясь о том, что станем писать, но вскоре нас полностью поглощал интерес к выстраиванию связанных между собой замечаний. Как-то Миру написала: «В человеке мне больше всего нравятся его руки». Я написала следом: «Ласковые, благодарные руки, не знающие отдыха». Мен Сё добавил: «По рукам человека я могу прочесть всю его жизнь». Чтение наших предложений о руках напоминало ожидание зарождения новой жизни, как если бы, поливая боб, мы ждали появление робкого зеленого ростка. Я вспомнила, как Миру опускала левую руку на обложку своей копии книги «Мы дышим» каждый раз, когда мы по очереди писали свои фразы.

– Что случилось?

На этот раз во взгляде Миру появилось беспокойство. Ее глаза сверкали. Тонкая морщинка на ее левом веке выглядела глубже, чем на правом. Я никогда прежде так близко не видела ее глаза, обычно глядела на ее покрытые шрамами руки. Ветер трепал блестящие черные волосы и бросал их на лоб Миру. Были ли настоящими все фразы и размышления о руках, которые Миру написала в тот день, или оказались всего лишь плодом воображения? После записи Мен Сё: «С уважением преклоняю голову перед руками, загрубевшими от работы» Миру добавила длинное замечание: «Держа кого-то за руку, вы должны знать, когда отпустить ее. Если вы не использовали шанс отпустить руку, так беспечно схваченную, вы чувствуете себя неловко и неуютно».

Напротив университета автобус остановился, я вышла и стала подниматься наверх из подземного перехода, тут неожиданно столкнулась с ним. Я поприветствовала его пожатием руки. Его худая ладонь, словно состоящая из одних лишь костей, обтянутых кожей, лежала в моей ладони. И тем не менее в ней чувствовалась сила. Он улыбнулся одними глазами и крепко пожал в ответ мою руку. В тот момент я должна была отпустить его, но мы пошли дальше, держась за руки. Приятная легкость исчезла, и вскоре мы оба умолкли. Мы упустили шанс спокойно и естественно отпустить друг друга, и я все явственнее ощущала его прикосновение. Мне было неловко резко отпустить его руку, но я не могла продолжать и дальше держать ее. Я так сильно разволновалась, что моя ладонь стала горячей. И его охватили, вероятно, такие же чувства. Держась за руки и мучаясь от неопределенности, мы в полном молчании продолжали идти к университету. Я не могла избавиться от навязчивой мысли, когда же отпустить его ладонь, и чувствовала в себе нарастание жара. Я шла вперед без ума от тревоги и постепенно поняла, что начинаю успокаиваться. Улицы наполнял шум, но я ничего не слышала и не видела. И даже страх, что нас могут узнать, растаял, словно легкий снег. В тот момент мне хотелось бесконечно идти рядом с ним, держась за руки. Мы прошли отель, прошли книжную лавку и магазин одежды. Мы прошли мимо ресторана, откуда доносился аромат лапши удон, и все так же, рука об руку, молча поднялись по лестнице, по обе стороны которой росли высокие деревья, к светофору на главной улице недалеко от ворот университета. Мы пересекли улицу и прошли мимо театра. Студенческий городок оживленно гудел. Студенты сидели на скамейках, толпились около телефонов-автоматов и доски объявлений. Он взглянул на меня и спросил:

– Ну а теперь я могу получить назад свою руку?

Он словно спрашивал у меня разрешения. И я наконец отпустила. Он похлопал меня по плечу и один направился к зданию. Я подумала, был ли человек, о котором написала Миру, профессором Юном?

– Юн, отпусти мою руку. Ай!

Я ослабила хватку.

– Ты и Мен Сё так же схватила за руку?

– Что?

– Ну и сила у тебя!

Мы взглянули друг на друга и расхохотались. Миру попыталась отдернуть свою ладонь, но я не отпускала ее.

Неожиданно Миру спросила:

– Хочешь вместе со мной пойти в бани на Тунсан в три часа в субботу?

Эти бани располагались по соседству с моим домом, но внутрь я ни разу не заходила. Из окна своей комнаты я могла разглядеть красную кирпичную трубу между старыми домиками с выведенной белой краской надписью: «Бани Тунсан».

– Ты приглашаешь меня в общественную баню?

– Да.

Она впервые пригласила меня куда-то одну. И только подумать куда – не в кино и не в кафе, а в общественную баню? Я бросила взгляд на Водопада. Он стоял на крепостной стене и указывал на восток, словно его тело превратилось в компас, ориентирующий других, где находится Самсендон и Чхансиндон. Он объяснял, что мы поднялись на западный склон горы Нак и внизу как раз лежит Тунсандон, с одной стороны – Ичхвадон, с другой – Чхуншиндон. Заходящее солнце заливало дома к востоку от горы сверкающим золотом своих лучей. Озаренный этим светом Мен Сё обернулся и взглянул на нас с Миру. Впервые в жизни я забралась так высоко, чтобы полюбоваться закатом солнца над городом.

* * *

Нацуме Сосеки был высокоуважаемым в Японии писателем династии Мэйдзи. В юности за успешную учебу его отправило в Англию продолжать образование японское правительство, выделив стипендию. Его жизненный опыт в Англии оказался столь печальным, что некоторое время он страдал от нервного расстройства. Он забросил преподавательскую деятельность в Токийском Императорском университете и весьма уважаемую должность профессора, чтобы полностью заняться написанием романов. Возможно, сочинительство оказалось для него единственным способом принять и пережить удар, нанесенный его душе современной реальностью. Говорят, в последние годы своей жизни он по утрам изучал английскую литературу и писал прекрасные фантастические рассказы, а после полудня составлял сборники китайской поэзии. В течение дня он словно путешествовал с Запада на Восток. Некоторые считают, что это признак его глубины и утонченности, но мне кажется, причиной всему явилась напряженная душевная борьба от нежелания попасть под влияние только одной стороны.

Сегодня, когда я сидел на деревянном настиле на крыше дома, где живет Юн, она вдруг протянула мне записную книжку Миру и воскликнула:

– Только взгляни на это!

С тех пор как мы вместе по очереди записывали по предложению, прошло довольно продолжительное время, и теперь собирались начать все сначала. Миру отправилась помыть руки, прежде чем мы примемся за дело.

В записной книжке Миру оказался список людей, пропавших при странных обстоятельствах, и детали этих исчезновений. Интересно, смогла бы она выяснить, что произошло с другом ее сестры Мире, а затем написать об этом на страницах своей записной книжки? Чем сильнее они с сестрой погружались в поиски, тем больше узнавали историй пропавших людей и ужасные подробности их обнаружения. Но о друге Мире ничего не было известно. Пока Юн рылась в записной книжке, я откинул назад ее черные волосы и пристально вглядывался в лицо. Ее темные глаза вопросительно смотрели на меня.

– Ты не можешь пойти с Миру просто так, за компанию. – Я говорил громко, как человек, потерявший самообладание, но она лишь спокойно смотрела на меня. – Обещай мне. Пообещай, что не пойдешь вместе с Миру искать этого человека.

Юн не могла понять, о чем я говорю. Она поинтересовалась, в чем дело, и снова уткнулась в записную книжку Миру.

– Юн, не позволяй Миру уйти.

И словно все еще не понимая меня, она снова перевела взгляд с меня на записную книжку, а затем вдруг поцеловала меня в губы.

Коричневая Книга – 5

Глава 6

Пустой дом

В субботу, когда я собиралась на встречу с Миру, он позвонил.

– Чем ты занимаешься?

– Собираюсь увидеться с Миру.

– С Миру?

Я могла бы просто все ему рассказать, но почему-то колебалась. Раньше он всегда и везде ходил вместе с нами.

– А где?

– Мы пойдем в баню.

– В баню на Тунсан?

– Откуда ты знаешь?

Вместо ответа в трубке раздался глубокий вздох. Я слушала его дыхание и вдруг почувствовала себя виноватой, словно только что отвергла его. Но я никак не могла пригласить его в баню вместе с нами. Он произнес:

– Чон Юн! – а затем снова умолк.

Я смотрела на корзинку с банными принадлежностями и тоже молчала.

– Это хорошо, – наконец сказал он.

Я не совсем понимала, что он имел в виду, и продолжала слушать.

– Как хорошо, что у Миру есть ты.

И он без прощания повесил трубку. Его последние слова прозвучали так монотонно, что я вдруг испытала странное сожаление. Мне вдруг показалось: с тех наших прогулок втроем по городу, когда мы наблюдали за Миру, помогали ей выпрямлять попавшиеся ей на улицах погнутые вывески или выстраивать аккуратные ряды беспорядочно расставленных цветочных горшков, прошло значительное время. Много воды утекло с тех пор, как, выпив кофе, мы вместе отправлялись на «Выставку 12 молодых писателей», или по очереди заносили свои заметки в записную книжку Миру, или шли на лекцию профессора Юна. И даже после того, как Мен Сё повесил трубку, я по-прежнему стояла на месте с телефонной трубкой в руке. Этот телефонный аппарат мне привез отец, приехав навестить меня и двоюродную сестру. Он подал заявление на подключение телефонного номера, нашел в моей комнате место для аппарата и вернулся домой. И все время, пока он был в городе, отец сокрушался, что я живу на такой крутой горе. Он звонил мне рано утром и иногда поздно вечером. Мне нравилось угадывать, что звонит именно он. Всякий раз, слыша телефонный звонок, я думала: «Папа звонит». И никогда не ошибалась. Третьим человеком, позвонившим мне после отца и двоюродной сестры, стал Мен Сё. Я записала номер своего телефона на его ладони и на ладони Миру. Миру позвонила мне лишь однажды и со словами: «Итак, это твой номер» повесила трубку.

Я вышла из комнаты с корзинкой, где лежали полотенце, расческа, шампунь и прочие банные принадлежности, и заметила, как почтальон опустил письмо в мой почтовый ящик и собирается уходить. Я никогда не получала писем по этому адресу и решила пока не вытаскивать его, но почерк на конверте, торчавшем из ящика, показался мне знакомым. Я наклонилась, взяла конверт и поняла – это почерк Дэна. Письмо от Дэна? Я распечатала письмо тут же.

«9 октября

Юн!

Я собираюсь в город, позвоню тебе за несколько дней до того, как сяду в поезд. Адрес и телефон я узнал у твоего отца.

Дэн».

Написанное неразборчивым почерком краткое письмо Дэна больше напоминало телеграмму. Он не поинтересовался, как я живу, и не написал ничего о своих делах. Я уехала в город, ни слова не сказав Дэну. И даже сняв комнату и получив новый телефонный номер, я не сообщила ему об этом. Вероятно, это обидело его, но он ни словом не обмолвился о своих чувствах. Я положила письмо Дэна в карман, где лежало мамино кольцо, и вышла в переулок. Повесив голову, я молча шла на встречу с Миру и несколько раз прикоснулась к конверту в кармане. Внезапно мне в голову пришла мысль, как давно я и Дэн не разговаривали. Я каждый день виделась с Мен Сё и Миру, а Дэну даже не сообщила свой новый адрес и телефон. Но дело заключалось не в том, что я просто не могла этого сделать. При мысли о нем я вспоминала, как он сказал: «Ты не любишь меня».

Стоило мне взглянуть в сторону бани, и передо мной тут же замаячила ее цветастая юбка. Из-за этой юбки Миру всегда привлекала к себе внимание. Менялись времена года, а ее юбка оставалась неизменной. Летом эта юбка бросалась в глаза, странно дисгармонируя со всем вокруг и вызывая беспокойство, а в остальное время года она выглядела уж совсем не к месту, все-таки летняя одежда. Миру сжимала в руке билеты. Когда я подошла, она протянула мне ключ от шкафчика в раздевалке. Мы вошли в раздевалку и остановились перед шкафчиками под номерами 61 и 62. Я разделась и принялась складывать одежду, бросив взгляд на Миру, медленно расстегивающую свою юбку.

– Почему ты всегда носишь ее? – спросила я.

Миру ничего не ответила, сложила юбку и убрала в шкафчик. Затем она сняла рубашку и тоже положила внутрь. Даже когда мы были вместе, Миру часто так глубоко погружалась в размышления, что мне приходилось клещами выуживать у нее ответы на свои вопросы. Она скинула нижнее белье и аккуратно сложила его поверх одежды. Ее лифчик, трусики и рубашка были одинакового белого цвета.

Несмотря на выходной день, в бане было немноголюдно. В одном углу молодая мать намыливала шампунем голову девочке лет четырех, а в ванне лежали две женщины, одна, вероятно, бабушка, а вторая женщина средних лет – ее невестка.

Сначала мы с Миру приняли душ.

– Недалеко от того места, где я выросла, была почти такая же баня. Мы с сестрой ходили туда с раннего детства. Нам там так нравилось, что мама покупала абонемент на целый месяц. Мы просыпались рано утром и шли в баню, умывались, мыли волосы шампунем и резвились в воде…

Капельки воды стекали по ее лицу, и вдруг Миру улыбнулась, словно вспомнила что-то приятное. Ее щеки раскраснелись после горячего душа.

– У владельца бани было четверо сыновей. Он частенько напивался, выстраивал мальчиков у входа в баню и громко произносил вслух семейный девиз. Прохожие останавливались посмотреть на них. Все четверо мальчиков были очень красивы. Если кто-то в нашем городе говорил о «банных мальчиках», то все понимали – речь идет о мальчиках, которые отлично учатся, любят спорт, хороши собой и послушны. Их всегда ставили в пример другим. «Почему ты не можешь получать такие же хорошие оценки, как они? Почему ты не такой высокий, как они?» Мне кажется, владелец бани, напиваясь, заставлял сыновей стоять у входа, потому что хотел похвастаться ими перед другими людьми. Тогда у него на лице сияла довольная улыбка. Иногда мы с сестрой специально приходили, чтобы послушать, как он произносит свой девиз. А вскоре почти все люди в округе выучили его наизусть.

Я спросила ее, что это за девиз, и Миру с серьезным видом произнесла:

– Каждый должен иногда мыться.

– Все, что нам необходимо, – это сидеть и ждать.

– Усердно трудясь, мы тоже очищаемся.

Мы с Миру громко расхохотались. Окутанная паром женщина, которая мыла голову дочери, должно быть, слушала Миру, потому тоже начала хихикать. Даже пожилая женщина в ванне улыбнулась.

– Одним из этих мальчиков был Мен Сё!

– Что?

Я плюхнулась на пол под струями воды и снова расхохоталась. Он был одним из «банных мальчиков»? Чем больше я пыталась унять смех, тем сильнее хохотала, пока не начала всхлипывать. Силуэт Миру отчетливо проступал даже сквозь густую пелену горячего пара. Ее ноги, обычно скрытые цветастой юбкой, были длинными и стройными. Она прямо держала спину, а ее густые волосы были заколоты золотой булавкой, открывая изящную шею и линию плеч. Пока мы плескались под душем, ванна опустела. Я первой забралась внутрь, Миру последовала за мной. Сидя бок о бок в воде, мы прислонились к кафелю стены и вытянули ноги. Раньше, когда двоюродная сестра приглашала меня в баню, я отказывалась со словами: «И кто это нынче ходит мыться вместе?» А когда она парировала: «Мы можем потереть друг другу спинку», я исчезала в своей комнате. Интересно, какое бы у нее сделалось лицо, если бы сестра увидела нас в ванне с Миру? Раньше я ходила в баню только с мамой. Я вспомнила, как в детстве мама купала меня за кухней. Сначала она нагревала воду на плите, а затем наливала ее в большую ванну, добавляла холодную воду и проверяла температуру, опуская в воду локоть. В то время она была еще очень молода. Я также вспомнила себя маленькой девочкой, которая макает в воду локоть, подражая маме. Мама обрывала бутоны с цветущего персикового дерева и насыпала в воду. «Это для того, чтобы кожа у маленькой Юн стала белой», – говаривала она. А еще она срезала по нескольку цветущих ирисов в переулке за большими воротами и варила их в большой кастрюле, чтобы затем тоже добавить в ванну. Я вспомнила, как дремала в воде, пока мама терла мне спину и умывала мое лицо, вспомнила нежный и утонченный аромат цветов.

Меня вдруг захлестнула печаль, и я толкнула Миру пяткой под водой. Она ответила тем же. Я снова толкнула ее пяткой, на этот раз немного сильнее. Она повторила все в точности и тоже толкнула меня немного сильнее. Мы принялись изо всех сил толкаться, колотили друг друга пятками. Когда наши пятки сталкивались, на поверхность всплывало множество пузырьков. Начавшаяся так тихо и незаметно игра превратилась в шумное плескание. Женщина средних лет, которая как раз намыливала голову бабушке, внимательно посмотрела на нас. Смутившись, я перевернулась на живот и положила руки на край ванны. Миру последовала моему примеру.

Сморщенные ладони Миру мерцали под водой. Мои ладони тоже распухли и сморщились от горячей воды.

– Когда мы были в бане, она всегда представляла, какая погода на улице.

– Кто?

– Моя сестра.

– ?!

– Ты тоже представляешь, какая на улице погода?

– Иногда. Когда я здесь, внешний мир кажется чем-то очень далеким. Я пытаюсь представить, идет ли снаружи дождь, а возможно, снег.

– Моя сестра говорила то же самое.

– Какая она?

Миру окунула лицо в воду. На ее ресницах заблестели капельки воды.

– Сестра четыре года подряд носила летом одну и ту же одежду. Однажды летом она снова достала эту одежду, но все вещи оказались изношенными и непригодными. Рукава потерлись. Сестра отнесла эту одежду к портнихе и попросила сшить ей точно такой же комплект в том же стиле и из такой же ткани. Портниха внимательно осмотрела ее обветшалую одежду и сказала, что может сшить вещи в таком же стиле, но такую ткань достать уже нельзя. И сестра ушла. Я сказала ей, что портниха может сшить что-то гораздо лучше, но сестра ответила, что ее не устраивают вещи из другой ткани. Вот такой она была.

– Какой?

– А еще у нее был свитер, который мама связала ей еще в начальной школе, и она носила его до перехода в среднюю школу. Она росла и росла, но продолжала натягивать на себя свитер, хотя он съезжал набок на спине, когда она надевала его. К тому моменту, когда сестра пошла в среднюю школу, она выросла на четырнадцать сантиметров. Свитер стал безнадежно мал. Она попросила маму связать ей на день рождения точно такой же свитер. К тому времени мама уже забросила вязание, но сестра приставала к ней до тех пор, пока мама снова не взялась за работу, купив новую пряжу точно такого же цвета. Она даже заботливо связала кармашек, которого не было у прежнего свитера. И специально освоила новую технику вязания. Когда она отдала свитер сестре, та сказала, что из-за этого кармана он не похож на прежний свитер, и отказалась его носить. Вот такой она была.

– Да?

– А если честно, я не знаю, вернее, имею в виду, какой она была. Сестра старше меня всего на год. Она родилась через двенадцать лет после свадьбы родителей. Они почти смирились, что не смогут иметь детей, когда мама забеременела. Родители рассказывали: сестре было два месяца, тут мама узнала, что беременна мною. Наверное, именно поэтому мне всегда казалось, что наблюдаю за сестрой еще с тех пор, как находилась у мамы в животе. Судя по всему, я души в ней не чаяла: с раннего детства я во всем подражала сестре. Когда она коротко подстригла волосы, я сделала себе точно такую же прическу, а когда она начала учиться играть на пианино, я тоже занялась музыкой. Когда сестра играла в прятки с другими детьми, им стоило лишь поискать ее, чтобы сразу же обнаружить и меня. Я всегда держалась рядом с ней. Мне было просто необходимо присутствие сестры рядом, чтобы чувствовать себя самой собой. Ты понимаешь, о чем я?

Я была единственным ребенком в семье и, конечно, не могла Миру понять.

– Она пошла в начальную школу, когда мне было шесть, а ей семь, но я увязалась за ней в школу. Конечно, когда она перешла во второй класс, я осталась в первом. К тому времени, когда я перешла во второй класс, моя сестра объявила о желании стать балериной. Я помню ее лицо и голос в этот момент. Я всегда считала: у нее нет от меня секретов, но когда она сказала об этом, я даже не знала, что такое балет. И это ее желание впервые в жизни отдалило меня от сестры. Если бы только мы на самом деле тогда отдалились друг от друга…

Вода капала на плечо Миру.

– И я тоже решила сделать все возможное, чтобы стать балериной, как сестра. Мы принялись каждый день после школы посещать уроки хореографии. Но однажды сестра узнала, что одна девочка из ее класса с шести лет занимается хореографией, она разразилась рыданиями, не смогла сдержаться, так как понимала, что не сможет соперничать с той девочкой. Она рыдала: «Я не смогу наверстать потерянное время!» Моя сестра была девочкой, которая в девять лет могла плакать так, словно ее сердце вот-вот разорвется, ее плечи начинали дрожать при мысли о попусту потраченном времени в шесть лет. Я не помню, чем она занималась в шесть лет, но если бы она была такой же, как я, то все свободное время проводила бы за играми. Наши родители прожили вместе уже двенадцать лет к тому моменту, когда родилась сестра, и потому она была для них особенным ребенком. Пытаясь успокоить ее, они не только дали ей возможность учиться в академии, но даже установили балетный станок в доме для самостоятельных занятий. Они пригласили для нее частного преподавателя хореографии. Я все время была рядом и слышала, как преподавательница уверяла ее, что у нее фигура настоящей балерины, при этом сконфуженно смотрела на меня. Но я не обращала на это внимания. Она была права. Я не обладала гибкостью и легкостью сестры и не наслаждалась танцами, как она. Я просто безропотно повторяла все, что делала она.

Вода капала с потолка и, должно быть, щекотала ее кожу. Миру вытерла капли ладонью и рассмеялась:

– Гибкость, да уж! Я была неуклюжей, как доска. Когда речь шла о гибкости, казалось, что мы и не сестры вовсе.

– Почему?

– У меня не получалось даже такое элементарное упражнение в хореографии, как шпагат. Во время занятий все внимание преподавательницы сосредоточивалось на сестре. К тому времени, как она уже освоила арабеск, я все еще училась стоять у станка в первой позиции. Но это не имело значения. Я просто радовалась, наблюдала, как с каждым днем расцветает талант сестры и она становится все прекраснее. И поскольку я не желала соперничать с сестрой и не завидовала ей, мне не на что было жаловаться. Это было самое счастливое время в нашей жизни. И родители, возлагавшие на сестру большие надежды, тоже светились от счастья.

Женщины одна за другой уходили, и банное помещение опустело. Мы остались вдвоем.

– Необходимо обладать хорошим музыкальным слухом, чтобы танцевать в балете. Мне больше нравилось наблюдать, как движения сестры становились изящнее, утонченнее и более плавными, чем пытаться танцевать самой. Но больше всего я любила вместе с ней слушать музыку. Моя сестра интуитивно чувствовала танец. Она мгновенно улавливала сложнейшие движения и растворялась в них. Казалось, она с рождения знала о своем предназначении стать балериной. В свободное время она читала книги о балете. Когда она рассказывала об истории балета или о костюмах, мне казалось, что я слушаю учительницу. Если она узнавала что-то новое об артистах балета, ей не терпелось поделиться со мной и ее щеки алели от возбуждения. Я узнала от нее имена легендарных звезд балета: Павлова, Уланова, Нижинский, Нуреев. Рассказывая мне о балете по ночам, она сама начинала танцевать в лунном свете. Она мечтала станцевать «Умирающего лебедя». И в призрачном лунном свете моя танцующая сестра и в самом деле напоминала лебедя.

– Я никогда не встречала человека, который так говорил бы о своей старшей сестре.

– А что говорят другие люди?

– Ну, знаешь, большинство сестер не отзываются так ни о младших, ни о старших сестрах, как ты. Большинство рассказывает о детских драках.

– О драках?

– Мне кажется, часто сестры толкают и пинают друг друга, спорят, кому достанется лучшая комната, модная одежда, книги или фен. А ты превозносишь свою сестру.

– Это потому, что она всегда была лучше меня.

Мне показалось, это признание причинило ей боль.

– Мы странные? – спросила она.

Я не ответила.

– Странные?

– А тебе обязательно задавать этот вопрос?

Миру вздохнула. Вода в ванне почти остыла.

Я повернула кран горячей воды. Пенящаяся струя с громким шипением полилась в ванну. Миру опустила лицо в воду. Похоже, она задержала дыхание и так долго оставалась под водой, что я уже собиралась громко позвать ее, когда она подняла голову и глубоко вздохнула.

– Юн, не могла бы ты пойти вместе со мной в дом, где мы раньше жили?

– Когда?

– После бани.

Она показалась мне грустной, и я согласилась. Услышав мой ответ, она снова опустила лицо в воду.

Дом располагался на вершине очень крутого холма. Миру достала ключ из-под камня у ворот и отперла зеленую калитку. Небольшой дворик за воротами и входная дверь заросли бурьяном. Большой подсолнух у стены повесил голову под тяжестью множества семян. С первого взгляда становилось ясно: здесь давно никого не было. Посреди двора валялись небольшая платформа из выцветших деревянных досок и ржавая сетка для сушки. Мощные сорняки, казалось, в любой момент могут прорваться сквозь старую дверь дома.

– Дом свободен? – спросила я.

– Сейчас да. – Она умолкла.

Я заметила среди сорняков несколько стебельков, напоминавших ростки зеленого лука. С верхушки каждого стебля свисали мелкие белые цветы. Пока я разглядывала их, Миру рассказала, что это белые куперии. Я присела на корточки, начала внимательно рассматривать белые цветы. Их бледные лепестки сильно выделялись в мрачном дворе. Миру поднялась на крыльцо, но, помедлив перед входной дверью, вдруг развернулась и снова направилась ко мне.

– Я не могу.

– Почему?

– Давай уйдем.

– Почему?

– Я полагала, что смогу войти, если ты будешь рядом, но нет, не могу.

Я слышала дрожь в голосе Миру. Она уже дошла до ворот, и я схватила свою корзинку и догнала ее. Она заперла ворота и положила ключ под камень. С корзинками в руках мы стали спускаться вниз с холма. Когда мы вышли из бани и направились к дому на холме, солнце еще не скрылось за горизонтом, но теперь начали сгущаться сумерки. Пройдя полпути, я обернулась. Казалось, пустой дом затаился среди других домов, где уже зажегся свет, и наблюдал за нами. Неужели Мен Сё, Миру и ее сестра действительно жили вместе в том доме? Миру шла, как и прежде, с низко опущенной головой, словно прислушиваясь к биению собственного сердца.

– Это правда, – сказала она.

– А?

– Я о доме, это правда, Мен Сё, сестра и я когда-то там жили.

– А почему вы больше там не живете?

– Потому что сестра ушла.

– Поэтому?

– Это выглядело бы странно, если бы я и Мен Сё стали жить вдвоем, без нее. Я не задумывалась об этом, когда она была с нами, но потом все произошло само собой. Мы просто разошлись. Мен Сё переехал с родственниками в Джонгамдон, а я в Мендон. Да, наш дом пустует уже слишком долго. Он выглядит заброшенным. Сначала родители снимали его для нас, но позже купили его и записали на сестру.

– Почему?

– Я знаю, о чем ты думаешь.

– Я?

– Да.

– И о чем же я думаю?

– О том, что наши родители богаты… Разве ты не об этом подумала?

Теперь, когда она произнесла эти слова вслух, мне стало казаться, что я и в самом деле об этом подумала. Темнота окутала лицо Миру.

Она провела меня мимо Тунсандон и Квайхвадон, а затем повернула в сторону Мендон. За это время мы больше не обмолвились ни словом. Прохожие с любопытством посматривали на нас, идущих по улице с банными корзинками в руках. Ночной ветерок играл с подолом цветастой юбки Миру.

* * *

Прямо перед собором на Мендон проходила демонстрация в поддержку уволенных рабочих, объявивших голодовку. Юн каким-то образом узнала, что мы с Водопадом окажемся около собора, и пришла нас искать. Даже среди огромной толпы людей я сразу же заметил ее. Вероятно, она тоже меня заметила и сразу же направилась к тому месту, где я сидел в группе голодающих, выкрикивая протесты, и уселась рядом со мной.

Через какое-то время мы попытались пойти в сторону Мендон, но вынуждены были спасаться от полиции и забежали в небольшую книжную лавку. У нас, оказалось, глаза налились кровью от слезоточивого газа. Здесь уже набилось много народу вроде нас. Все остальные магазины и лавки в округе позакрывались, но эта книжная лавка, судя по всему, была открыта не зря. Только в книжном магазине я понял, что Водопада нет с нами. Мы с Юн прислонились к стене книжной лавки. Я спросил ее, что она здесь делала, и Юн ответила: «Я пришла, потому что почувствовала – ты здесь». Юн взяла с полки сборник поэзии и перевернула страницы. Книга лежала раскрытой, словно кто-то оставил ее здесь прямо посреди чтения. Юн тихо прочитала: «Первое издание, 20 августа, 1975 г.».

Всегда первым делом в книге она смотрела на дату публикации. Я бросил взгляд на ценник. Книга стоила 350 вон. Юн перевернула первую страницу, тихим голосом она прочитала предисловие. «Я иду вперед подобно ослу, несущему на спине тяжелую ношу, его голова поникла под грузом насмешек злых людей». Последнюю часть она произнесла шепотом, очевидно не желая, чтобы ее услышал кто-то, кроме меня. «Я пойду туда, куда пожелаете и когда пожелаете». Глядя покрасневшими глазами на обложку, она прочитала имя поэта: «Френсис Джеймс».

Лу Синь был писателем, представлявшим образец современной китайской литературы. В юности он получил образование в императорской Японии. К нему с уважением относились как националисты, так и коммунисты. И потому его учеба в Японии напоминала иронию судьбы. Я расспрашивал профессора Юна о подробностях победы японцев в Русско-японской войне и ощущали ли другие азиатские народы свою причастность к победе, поскольку впервые азиатская страна победила европейскую державу? Или же критиковали агрессивную политику Японии? После некоторого раздумья профессор Юн сказал, что Лу Синь резко критиковал агрессию Японии против Китая, но все-таки учился в Японии по той причине, что после Русско-японской войны азиатские страны были помешаны на получении образования в Японии. И потому оказалось вполне естественным, что Лу Синь отправился туда изучать современную западную медицину. Профессор Юн также рассказал мне, что, когда Лу Синь учился в Японии, там был японский преподаватель, который рассказал студентам о месте поклонения и заставил их, включая Лу Синя, пойти туда вместе с ним. Это была усыпальница Конфуция в Оканомицу. Лу Синь покинул Китай, чтобы отдалиться от устаревших символов, например всего, что было связано с Конфуцием. Профессор Юн считал, что поход в усыпальницу, вероятно, стал для Лу Синя большим потрясением. Что ощутил писатель, когда преподаватель из чужой страны, в которую он отправился учиться, вдруг столкнул его с тем, от чего он отчаянно пытался избавиться, и даже заставил склонить голову?

После я много размышлял об этом.

Вчера я вернулся в ту книжную лавку, чтобы купить сборник стихов для Юн. Но владелец сказал, что эта книга не продается. Он сообщил – это его личный экземпляр, ему подарила его первая любимая женщина тридцать лет назад. Расстроенный, я вышел из лавки, но владелец выбежал следом и сунул мне книгу. Я хотел заплатить за нее, но он лишь похлопал меня по плечу. «Сколько вы собираетесь заплатить за нее? 350 вон? Будет разумнее просто подарить ее вам. Если позже вы встретите того, кто захочет книгу, которая есть только у вас, вам следует подарить ее этой девушке». Я смотрел вслед владельцу книжной лавки и думал о рассказе профессора Юна. У каждого из нас своя система ценностей.

Как бы я мог изменить свою жизнь прямо сейчас? Но больше я все-таки думаю не о том, что могу сделать, а о том, чего не могу. Эти мысли не покидают меня ни на минуту. Как определить мерило правды и добра? Где скрывается справедливость и добродетельность? Жестокое и безнравственное общество не дает нам общаться друг с другом. Общество, которое боится простого человеческого общения, не способно ничего решить. Оно лишь ищет, на кого возложить вину, и еще более ожесточается.

Я желаю всем нам, и прежде всего самому себе, стать независимыми и сильными. Я мечтаю о человеческих взаимоотношениях без секретов и скрытых подводных течений, которые не позволят нам уничтожать друг друга.

Коричневая Книга – 6

Глава 7

Комната под лестницей

Миру толкнула невысокие деревянные ворота перед домом. Они легко поддались и открылись. Похоже, этими воротами пользовалось сразу несколько хозяев. За воротами раскинулся довольно широкий двор, что оказалось для меня полной неожиданностью. Но Миру не пошла во двор, а направилась к лестнице у ворот.

– Смотри под ноги.

Ступеньки вели вниз. Когда мне показалось, что мы уже спустились совсем, Миру повернула за угол, где оказались другие ступеньки. Как будто мы снова спускаемся с холма от старого дома Миру. Комната Миру находилось в самом конце лестницы. Она вытащила из кармана ключ и вставила в замок. Дверь распахнулась, Миру пошарила в темноте, включила свет и позвала:

– Эмили!

Я оглянулась на лестницу, по которой мы только что спустились. Комнатка Миру под лестницей казалась гораздо темнее, чем ее заброшенный дом, куда мы пришли сразу после бани. Судя по всему, здесь весь день напролет должен был гореть свет.

– Проходи.

Миру скинула туфли и первой вошла внутрь. Я не заметила другой обуви, кроме теннисных туфель, которые она когда-то мне одолжила, около шкафчика для обуви.

Я вспомнила, как в тот день она завязывала мне шнурки. А потом уже дома я тщательно вымыла под краном те самые туфли и выставила сушиться на солнечную сторону бетонного заграждения на крыше, а потом случайно уронила вниз, помчалась на улицу, чтобы их схватить и снова вымыть. Именно в этих теннисных туфлях я шла по пустынным после разогнанной демонстрации улицам в компании Мен Сё и Миру. Тогда я впервые привела их к себе в комнату, где мы вместе поужинали. Именно в тот день я схватила Миру за руку. Если бы не ожог, ее пальцы были бы длинными, изящными и белыми. Я почувствовала тогда, как ее пальцы дрожат в моей ладони, еще вспомнила, как сжала ее ладонь, когда она лежала на животе в моей комнате и просматривала копию рукописи «Мы дышим». Если я бездумно смотрела на свои ладони, моя двоюродная сестра хватала меня за руки со словами: «Тебе одиноко». Она считала, что люди смотрят на собственные ладони, когда им одиноко. Эта мысль никогда прежде не приходила мне в голову, но позже, глядя на свои ладони, я вспоминала ее слова. Похоже, люди, живущие вместе, неосознанно перенимают друг у друга привычки. Я сделала для Миру то же, что делала для меня двоюродная сестра. После того дня руки Миру, которые она всегда прятала в карманах, все время были у меня на виду.

– Эмили. – Миру вошла в комнату и несколько раз тихо позвала кошку. – Чон Юн, ты только полюбуйся на это.

Я скинула туфли, поставила их рядом с туфлями Миру, а свою банную корзинку пристроила рядом с ее корзинкой и вошла в комнату.

– Посмотри, как она спит.

Миру указала на Эмили в небольшой коробке под окном. Кошка лежала на спине с открытым ртом, выставив пушистый живот и вскинув вверх лапы. Я не могла сдержать смех. Она спокойно спала, даже не отреагировала на наше появление. У нее были розовые уши и носик. И подушечки ее лап тоже были розовыми. Я впервые так близко видела спящую кошку.

– Кошки всегда так спят? – спросила я.

– Нет. Иногда она сворачивается клубочком или растягивается во всю длину. Она даже может заснуть стоя или положив голову на передние лапы. Она настолько гибкая, что может спать наполовину свернувшись и с вытянутыми задними лапами, а голову поднять вверх. Но эта поза мне нравится больше всего, так она выглядит невероятно безмятежно.

И это была правда. Белоснежная пушистая Эмили спала, нисколько не опасаясь, что кто-то может прийти и увидеть ее. Сейчас она отличалась от той кошки, которая важно расхаживала по комнате с грациозно поднятым хвостом. На ее белой щеке виднелось зеленое пятно.

– Откуда это у нее? – спросила я.

Миру указала на окно. Прямо за подоконником виднелась лужайка, по которой мы прошли по пути сюда. Зеленые стебли у самого окна заглядывали в комнату. Должно быть, Эмили лежала на подоконнике и испачкала свой белый мех.

– Хочешь есть? – спросила Миру.

– Немного.

– Мне надо было купить что-нибудь по дороге. Я только сейчас вспомнила – есть совсем нечего. Что будем делать?

– Ничего страшного. Я не так уж и голодна. Поем дома.

Я взглянула на спящую в коробке Эмили и подошла к окну. Поскольку мы спустились вниз по длинной лестнице, я подумала, что комната Миру находится ниже уровня земли, и потому удивилась зеленым росткам. Казалось, эта буйная растительность заползает всеми своими побегами в комнату, стоит лишь открыть окно. Похоже, Миру не запирала окно на задвижку даже при выходе из дома. Стоило слегка надавить, и оконная рама распахивалась. Как я и предполагала, растения тут же протянули свои длинные ветви с зелеными листьями в окно и проникли в комнату.

– Это лилии.

– Лилии?

– Этот дом построен на горе, одна его сторона уходит под землю, а другая выходит на поверхность. Если ты встанешь на это место, то сможешь это увидеть. Мен Сё ужасно разозлился, узнав, что я сюда переехала. Он сказал: «Здесь совсем нет света». Я беспокоилась за Эмили, ведь она любит солнечный свет. Мне понравилась лестница, но Мен Сё настаивал, что плохо жить в такой темной комнате. Он спрашивал, почему я хочу жить в этой подземной темнице. Но я не отступалась. В тот день, когда я переехала, он посадил здесь луковки лилий, напоминающие репчатый лук. Мен Сё объяснил, что лилии неприхотливы, им не надо много солнечного света. Эти лилии слишком разрослись, некоторые мне пришлось даже выкопать. Прошлой весной на каждом стебле распустились по два-три цветка, и все вокруг наполнилось ароматом лилий. Они цвели, низко опустив раскрытые бутоны, словно глядя в землю. Однажды Эмили куда-то исчезла, я начала искать ее и обнаружила, что она спит, свернувшись клубочком, под лилиями.

Я провела рукой по стеблю одной лилии, которую посадил Мен Сё. Их переполняла жизнь, дававшая им силу буйно цвести весной и летом, а остальное время года они отдыхали в ожидании своего часа. Луковки лилий скрывались в земле, как клубни картофеля. И даже когда зеленые побеги увядали, луковицы зимовали в земле, а весной снова выпускали свежие ростки на поверхность и расцветали белыми бутонами, наполняя все вокруг удивительным ароматом. Я вытолкнула стебли лилий за окно и захлопнула раму. Кошка по-прежнему спала в той же позе. Я впервые окинула взглядом комнату Миру. Рядом с коробкой со спящей Эмили стояла лестница того же цвета, что и деревянный пол. Наверху располагалась кровать-чердак.

– Ты здесь спишь?

– Да.

– А что ты делаешь, когда тебе надо пойти в ванную?

– Конечно же пользуюсь лестницей. Хотя я уже как-то падала с нее.

Прямо под спальным местом Миру располагался ее письменный стол. На нем ровной стопкой лежали все двадцать книг, рекомендованных профессором Юном на последней странице рукописи «Мы дышим». Вероятно, она читала их или собиралась прочесть. Над столом красовался приколотый кнопкой к стене рисунок, я подошла поближе, чтобы внимательнее его рассмотреть. Интересно, эти деревья – кипарисы? На рисунке была изображена плывущая к острову по темным морским водам небольшая лодка. Подпись под иллюстрацией гласила: «Остров мертвых» Арнольда Бёклина. В лодке мужчина в белой одежде стоит над белым саркофагом спиной к зрителям. Я смогла разглядеть и гребца в лодке перед мужчиной. Остров казался спокойным, но производил гнетущее впечатление, а пустынные скалы по обе стороны острова казались крыльями. В объятиях скал высилась темная, словно морские воды, кипарисовая роща. Ее прямые стволы, похоже, пытались раздвинуть в разные стороны небо, одетое в саван из плотных облаков. Небольшая лодка преодолела целое море и вот-вот наконец пристанет к берегу, на который обрушиваются черные морские волны. Сумрачные кипарисы четко вырисовывались в пустоте, как ворота, открывающие путь на остров. Лодка вот-вот проскользнет по темной воде под этими деревьями. Я так увлеклась разглядыванием картины, что не заметила подошедшую ко мне сзади Миру.

– Изначально эта картина называлась «Спокойствие».

Этот остров и в самом деле казался спокойным. Я не могла понять, в чем причина, возможно, подобный эффект создавали высокие отвесные стены скал, или сумрачные кипарисы, или темная вода, но несомненно лодка найдет здесь свой последний приют.

– Я читала, что художник решил нарисовать эту картину после того, как ему несколько раз приснился один и тот же сон.

– Сон?

– Он создал пять версий одной и той же картины.

Раньше я никогда не видела эту картину.

– Когда-нибудь нам надо съездить в Базель, – сказала Миру.

– Это город в Швейцарии?

– Да. Эта картина находится в музее Базеля.

– Мне кажется, этот остров не принадлежит реальному миру.

– Я слышала, что в Венеции есть кладбище на острове, которое напоминает место, изображенное на картине. Туда нам тоже стоит съездить.

Я не знала почему, но, когда Миру предложила съездить в Базель и в Венецию, у меня возникло чувство, что она говорит не со мной. Мне вдруг показалось: черная морская вода выплеснулась из картины и разлилась вокруг нас. Я схватила Миру за руку. В этот момент Эмили завозилась в своей коробке и высунула голову. На ее щеке по-прежнему красовалось зеленое пятно. Она выпрыгнула из коробки, вытянула задние лапы, выгнула изо всех сил спину. Ее пушистый живот почти коснулся пола. Она медленно направилась к Миру, проходя мимо, слегка ударила меня хвостом. И хотя Миру говорила, что в доме нет еды, ей все-таки удалось найти яблоко. Она очистила его, разрезала на дольки и выложила на тарелку. От голода это яблоко показалось мне невероятно сладким и сочным. Миру достала свой блокнот и записала: «Четыре дольки яблока».

– Жаль, у тебя нет фотоаппарата.

– Фотоаппарата?

– На фото ты сразу заснимешь всю еду, чтобы не записывать в блокнот.

– Но мне это совсем не трудно.

Я украдкой заглянула в блокнот Миру. Она не забыла упомянуть даже о лапше рамен, которой мы недавно втроем лакомились в закусочной.

Миру налила воду в кружку и выплеснула ее в металлическую миску Эмили. Рядом стояла другая миска с кошачьим кормом. Я присмотрелась и увидела еще и цветочный горшок, из которого торчали зеленые ростки. Миру заметила мой взгляд и объяснила: в горшке растет рожь. Я никогда не видела, чтобы кто-то выращивал у себя в комнате рожь.

– Когда кошка вылизывает себя, она проглатывает немного шерсти. Комочки шерсти забивают кишечник. А ростки ржи помогают кошкам избавляться от этого.

Эмили подергала когтями небольшой прямой шест, обмотанный веревкой.

– Это ее когтеточка, – объяснила Миру.

Миру взяла в руки тонкую палочку, напоминающую удочку, и высоко подняла вверх. Эмили оторвалась от шеста и подпрыгнула вверх, пытаясь ухватиться за конец удочки. Лицо Миру расцвело от радости. Каждый раз, когда Эмили уже подбиралась к удочке, Миру поднимала палку выше и принималась ее раскачивать.

– Для нее это развлечение и отличное упражнение, – сказала Миру.

Миру поставила палку на пол и вернулась к столу. Эмили печально посмотрела на свою игрушку и последовала за Миру. Время от времени кошка проводила языком по зеленому травяному пятну у себя на щеке, вот почесала шею задней лапой. Теперь она принялась умываться. Эмили облизывала лапу и чистила свои глухие уши. Я протянула руку и почесала ее за ухом. Ее уши в обрамлении белого меха были нежными на ощупь. Кошка снова сменила позу – опустила вниз голову, подогнула под себя лапы и легла, выпрямив спину. Теперь она походила на груду тающего снега.

– Хочешь поспать? – Темные глаза Миру смотрели прямо на меня, и у меня не было сил им противиться.

Я проглотила последнюю дольку яблока, все еще чувствуя на языке его сладковатый привкус, и согласилась. Но до полуночи мы не забирались на ее кровать-чердак, я заснула на полу, читая книгу.

– Чон Юн! – Она трясла меня за плечо, и я проснулась, открыла глаза.

В ее голосе слышалось беспокойство. Взгляд Миру был тревожным. Но как только наши взгляды встретились, она облегченно вздохнула.

– Давай поднимемся наверх и ляжем спать, – предложила она.

Миру первой вскарабкалась по лестнице, улеглась на кровать и посмотрела сверху вниз на меня с вопросом, смогу ли я решиться на такое. Я встала и забралась по лестнице следом за ней. По всей кровати были разбросаны книги. Похоже, поздно ночью Миру забиралась сюда и читала перед сном. Она отодвинула в сторону книги – освободила место для меня. Одна книга была раскрыта и перевернута. Наверное, Миру читала ее прошлой ночью.

– Хочешь лечь к стене?

С наружной стороны кровати располагалось заграждение, соединяющееся с лестницей. Я подвинулась и заметила пустое пространство под лестницей. Из центра комнаты казалось – ее стол стоит прямо под кроватью, поэтому возникало странное чувство, что лежат не на кровати, а на столе. Миру включила настольную лампу, погасив верхний свет. В темноте зеленые стебли лилий за окном отбрасывали причудливые тени на стекло. Я протянула руку и уперлась в потолок.

– Неудобно?

– Да нет…

Для меня это было скорее непривычно, чем неудобно. Впервые в жизни я забиралась вверх по лестнице, чтобы лечь в постель. Я представила, как Миру каждую ночь карабкается по лестнице, мелькнула мысль: «Если она не будет соблюдать осторожность, то может удариться головой о потолок». Миру лежала рядом с закрытыми глазами.

– В детстве я всегда ощущала себя странно при виде спящих людей. Мне становилось немного страшно. Вид человека с закрытыми глазами вызывал у меня непонятную тревогу. Мне начинало казаться – человек может никогда не проснуться. Я часто смотрела на спящих родителей или сестру и с волнением ожидала их пробуждения. И даже сейчас иногда, засыпая, я думаю: а что, если больше не проснусь? И как только люди могут так бесстрашно засыпать?

– Поэтому ты так меня трясла сегодня?

– Ты выглядела так, будто уже никогда не проснешься.

– Юн Миру. – Я развернула ее лицом к себе. – Мама часто говорила мне, что, если я на кого-нибудь рассержусь, мне стоит взглянуть на этого человека, когда он спит. Она говорила, что лицо спящего отражает его истинную суть, и я перестану сердиться, увидев настоящее лицо своего обидчика. Если чувствую себя обиженной или расстроенной, я ложусь вздремнуть. Разве ты не чувствуешь себя легкой и расслабленной после пробуждения? Подумай о сне как о возрождении.

Должно быть, она не согласилась со мной, потому что ничего не ответила. А тем временем Эмили запрыгнула на ту сторону кровати, где лежала Миру. Она свернулась клубочком рядом с ней, подогнула под себя лапки и, положив подбородок на постель, уставилась на Миру. Миру протянула руку и погладила кошку по загривку.

– Я вспомнила название той книги.

– Какой книги?

– Про кошку, которая ходит к соленому озеру.

– И какое же?

– «Когда твое путешествие подходит к концу, расскажи об этом незнакомцу».

– «Когда твое путешествие подходит к концу, расскажи об этом незнакомцу»?

– Да.

– Неужели для людей купание своих измученных тел в водах соленого озера и истории о кошке и были теми самыми «рассказами для незнакомцев»? Мне захотелось прочесть эту книгу. У тебя она есть?

– Сестра забрала эту книгу с собой, потому что хотела дать своему другу.

В свете лампы сморщенные руки Миру поглаживали глухие уши Эмили. Я повернула голову и смотрела на ее руки. Кошка развалилась на постели и замерла от удовольствия. Миру приподнялась, зажгла свечу в изголовье кровати и выключила лампу. Пламя свечи колебалось, и наши тени на потолке, на стенах тоже колебались и сливались в единое целое.

– В мире стало так тихо, правда?

В тот момент я вдруг осознала, что совершенно забыла о мире за пределами ее комнаты. Где сейчас Мен Сё и что делает? С некоторых пор он стал звонить мне каждое утро в субботу и спрашивать, можно ли ему прийти. Мы встречались утром и до вечера болтались по городу. Но теперь по субботам я начала посещать общественную баню вместе с Миру, и мы с ним перестали встречаться. В моей голове возник вопрос: «А чем он занимается без меня в такие дни?» Миру села на постели, протянула руку и включила маленький радиоприемник. В комнате зазвучала музыка.

– Восемь минут и одна секунда, – сказала она.

– Что?

– «Императорский концерт», второй акт. Продолжается ровно восемь минут и одну секунду.

– Бетховен?

– Да.

Фортепианная музыка мелодичными волнами наполняла все вокруг, обволакивала наши души и, казалось, уводила за собой в какой-то другой мир, далеко отсюда. Но Эмили конечно же ничего не слышала.

– Если не могу уснуть, я включаю эту музыку и внушаю себе, что засну через восемь минут и одну секунду… Это похоже на заклинание.

– И это помогает?

– Иногда. А порой я думаю так: «Никто не знает, что я здесь сплю. И никто не узнает, если я не проснусь». Слушая музыку, я успокаиваюсь. А иногда засыпаю сама по себе.

Ее слова потрясли меня. Время от времени у меня возникали те же мысли, когда я ложилась спать в своей комнатке на крыше. В такие ночи я распахивала окно и смотрела на темный город. И долго не сводила глаз с телебашни на горе Нам. В дождливые ночи мне нравилось разглядывать неторопливо переливающиеся и мигающие в плотном тумане огоньки башни. Иногда я выходила на крышу и долго играла в классики. Наверное, в те же моменты, когда Миру слушала музыку у себя в подвале. Мне пришло в голову, что многое из происходящего с нами совпадало. Проведя ночь с человеком в его комнате, можно представить, как этот человек ведет себя в одиночестве. Теперь я легко смогу представлять ночи Миру в этом городе.

– Миру!

Я произнесла ее имя вслух, но Миру по-прежнему тихо лежала с закрытыми глазами, и вдруг почувствовала себя так, будто впервые назвала ее по имени.

– Давай будем звать друг друга, если в следующий раз у кого-то из нас случится бессонница.

– Зачем?

– Мы живем почти рядом. Можем встретиться где-нибудь посередине. Или ты придешь ко мне переночевать, или я приду сюда. Что скажешь?

– Юн… – Она тихо произнесла мое имя. – А если бы мы переехали в дом и жили там вместе?

Эмили забралась Миру на живот. В мерцающем свете свечи ее тень выросла и закачалась. Эмили нежно топтала подушечками своих лапок Миру. Меня застало врасплох неожиданное предложение Миру. Я протянула руку, чтобы погладить пушистый мех Эмили. Я слышала напряженное дыхание Миру в ожидании моего ответа. Тени лилий за окном, казалось, в любой момент были готовы ворваться в комнату, но вдруг отодвинулись назад, как часовые, сменившиеся на посту. О чем думал Мен Сё, когда сажал эти цветы под окном? Запах лилий, должно быть, много ночей подряд наполнял комнату, и Миру постоянно вдыхала его. С наступлением холодов последние цветущие побеги увядали, только луковицы в земле тихо и незримо пережидали зиму. Вот так и шло время. Я подумала, что мне надо ответить Миру, но меня продолжали отвлекать посторонние мысли. Я представила белые лилии перед пустым домом, а затем перед моим мысленным взором промелькнул двор с бурьяном. Двор, куда так давно не приходили люди. Как Мен Сё, Миру и ее сестра жили тогда в том доме? Я просто не могла себе этого представить.

– Если ты согласишься, Мен Сё тоже мог бы к нам присоединиться.

Миру говорила так, будто нам и не требовалось спрашивать его мнения. Мелькнула мысль: «А вдруг он станет выполнять все, что взбредет в голову Миру? – И я словно лишилась дара речи. – Неужели Миру хочет вернуться в то время, когда жила в доме вместе с сестрой?» Я буквально ощущала бег минут. Мне вдруг показалось, что, если я немедленно не отвечу ей, наша дружба почти растает. Я чувствовала себя так, словно старшая сестра Миру, которую я никогда не видела, внезапно возникла передо мной.

– Мне нужно время.

– Время?

– Да.

– Только не думай слишком долго. Есть пустой дом. Сейчас каждая снимает по комнате отдельно друг от друга. А Мен Сё живет с родственниками. Мы просто объединили бы три наших жилья в одно.

Если бы все было так легко, я никогда бы не переехала от двоюродной сестры. Эмили перестала топтать Миру и перебралась ко мне на живот. Миру окликнула кошку, но та не обратила на нее никакого внимания и принялась нежно топтаться на моем животе.

– Видишь, Эмили тоже просит тебя жить вместе с нами.

– Правда?

– Это самый ценный подарок, который может сделать кошка. Если она вот так ласково топчется у тебя на животе, значит, она любит тебя. Мен Сё всегда был добр с ней, но Эмили никогда не удостаивала его такой честью. Иногда он даже обижался. Судя по всему, ты очень нравишься Эмили.

Я машинально протянула руку и почесала кошку за ухом. Эмили довольно заурчала.

– Она всегда так урчит, когда чем-то очень довольна. Готова поспорить – если бы мы жили вместе, Эмили любила бы тебя больше всех.

В мерцающем пламени свечи наши тени колыхались над кроватью. Фортепианная мелодия звучала уже в третий раз. Волшебная, незабываемая музыка, нежная, как мех Эмили.

– Чон Юн! – Она снова обратилась ко мне полным именем. – Тебя шокировало мое предложение, правда?

– Если честно, да.

– Конечно. Одно дело – дружить, другое – жить вместе. Ты еще не слишком хорошо меня знаешь, а я только начинаю узнавать тебя. С моей стороны сейчас нечестно просить тебя об этом. Я все понимаю. Подумай, но обещай думать не слишком долго.

– Почему?

– При переезде сюда я полагала, что проведу здесь остаток жизни. Тогда и представить себе не могла, что когда-нибудь захочу перебраться… Я хочу вернуться в университет.

Эмили перестала топтать мой живот и перескочила на лестницу. Я смотрела, как она запрыгнула на подоконник, уселась там, глядя на раскачивающиеся от ветра лилии, время от времени поднимала лапу и пыталась поймать их тени. От ее бесшумных движений веяло спокойствием. Тишину комнаты нарушали лишь негромкие звуки музыки и потрескивание свечи. До меня доносилось тихое дыхание Миру. Я чувствовала себя ужасно неудобно, не дав желанного ей ответа.

– Миру! – Наблюдая, как Эмили в седьмой раз нападает на тень лилий, я больше не смогла вынести молчания и произнесла: – Я тоже думаю о тебе.

– Что?

– Не знаю, поймешь ли ты, но после отъезда из родительского дома я предпочитаю одиночество обществу других людей. И я привыкла так жить. Я подумаю над твоим предложением. Но дело вовсе не в тебе. Дело во мне.

– Мне кажется, мы думали об одном и том же.

– Да?

– Я тоже предпочитаю быть одна. Я старалась не сближаться с тобой, потому что боялась обидеть тебя. Кстати, если я когда-нибудь обижу тебя чем-нибудь, пожалуйста, не презирай меня за это.

– Как?

– Если я и в самом деле причиню тебе боль, забудь обо мне. Вычеркни из своей памяти.

– Почему ты так говоришь?

– Юн, ты должна меня помнить. Никогда не забывай меня. – Голос Миру дрожал.

Я перевернулась на бок, заглянула ей в лицо, а затем коснулась руки. Ее сморщенная ладонь была теплой. Как жаль! Если бы только наши одинокие души, каждая в своем собственном времени, задолго до нашего знакомства, могли бы соединиться. Такие слабые, хрупкие жизни. Я вдруг поняла, что, похоже, знаю, с какими мыслями Мен Сё сажал лилии под ее окном. И я чуточку сильнее сжала ее ладонь.

– Давай навсегда запомним этот день, – сказала я.

В этот момент я поняла, что повторяю слова Мен Сё, он говорил так, если с нами происходило что-то важное, и удивилась. Испытывал ли он тогда такие же сильные чувства, что и я, когда говорила эти слова Миру? Испытывал ли он в такие моменты печаль и тоску, переполнявшие меня, когда я смотрела на загадочную и непостижимую Миру? Неужели это лучшее, что мы можем сказать, когда нас мучает грусть и нет слов утешения, нет спасения?

– Моя сестра часто так говорила.

– Правда?

– Она постоянно говорила так нам с Мен Сё: «Давайте навсегда запомним этот день…»

Посреди заключительных аккордов второй части «Императорского концерта» я услышала едва различимый телефонный звонок. Он доносился с письменного стола под кроватью. Телефон звонил долго, но наконец умолк. Миру даже не пошевелилась, чтобы взять трубку. Похоже, она знала, кто звонил. Телефон зазвонил снова. Но она вела себя так, будто ничего не слышит.

– То лето…

– Да?

– Если бы того лета не было, сестра могла бы уже стать примой, как она мечтала.

– А что произошло?

– Мы с сестрой отправились в дом бабушки. В то время наши родители постоянно ссорились. И вот мама наказала сестре отвезти меня к бабушке и оставить на несколько дней. Мама приняла это решение не раздумывая и позвонила бабушке, но к телефону никто не подошел. Мама пообещала позвонить еще раз, когда мы уйдем.

Бабушка жила на юге в Санчхоне. Давно, когда разразилась корейская война, она посадила нашу маму к себе на спину и одна отправилась на юг. Она нашла убежище в отдаленной части Санчхона и построила себе дом, напоминающий дом ее детства. Мы с сестрой обожали этот дом. Чего только у нее там не было! Мама вызвала такси и приказала водителю довезти нас до дома бабушки, но сестра отправила его назад. Она предложила мне поехать на автобусе, полагала, что будет очень весело. И вот мы приехали в междугороднем автобусе, а от остановки шли пешком. Я помню, как весело нам тогда было. Казалось, мы едем на пикник. Помню, волосы сестры развевались на ветру и щекотали мое лицо. И то, как она шептала мне: «Только взгляни на это!», указывая на деревья, цветы и небо, когда мы шли по проселочным дорогам.

Телефон снова принялся звонить, когда Миру приглушенным голосом рассказывала мне свою историю.

– Мы добрались до дома во второй половине дня, вошли в ворота и принялись звать ее. Деревья жили во дворе вместе с бабушкой, словно члены семьи, сейчас стояли у стены и заботливо отбрасывали густую тень, а яркие летние цветы около входной двери распустили свои пышные бутоны. В дом можно было попасть только через переднюю дверь, но на ней висел замок, то есть нельзя было проникнуть внутрь. Мы с сестрой уселись на деревянной платформе в тени деревьев и принялись ждать бабушку. Мы помнили, что мама собиралась позвонить ей, надеялись на скорое возвращение бабушки. Мы и раньше частенько приходили в бабушкин дом без звонка, но она всегда трудилась во внутреннем дворе или в огороде, примыкавшем к дворику. На ней были неизменные мешковатые брюки, шляпа, а в руках мотыга. Но в тот момент, когда мы входили в ворота с криком «Бабуля!», она бросала все дела и бежала к нам навстречу, приговаривая: «Мои маленькие щеночки!» Я тоже бежала к ней со всех ног и крепко обнимала. Я любила ее запах. Дом без бабушки выглядел странным и немного пугающим. Я мысленно продолжала просить, чтобы она скорее появилась, не представляла, сколько времени прошло, но думала: «Она в любую минуту может прийти». Подсолнухи со склоненными большими головами вдоль стены уже отбрасывали длинные тени, а бабушки все не было. И нам очень хотелось есть. Наши животы то и дело издавали громкое голодное урчание. Я сказала сестре, что умираю от голода. И хотя сестра ничего не могла поделать, я продолжала хныкать и жаловаться на голод только потому, что она была старше меня.

Сестра успокаивала, что бабушка вот-вот придет, и не меньше меня хотела этого. Вдруг она подошла к запертой входной двери дома, и, хотя мы знали, что внутри ее нет, она крикнула: «Бабуля!» – и принялась колотить в дверь. Я подошла и тоже стала кричать. Выбившись из сил, мы прислонились к двери и принялись придумывать, что мы попросим у бабушки, когда она, наконец, вернется. У бабушки было много дорогой посуды из желтой меди. Она как-то рассказала нам, что в деревне на севере, где она когда-то жила, важным гостям подавали еду в медных мисках, с медными ложками и палочками. Бабушка готовила для нас из круглых клецек с разными начинками пьёнсу – самое вкусное блюдо на свете.

– А что такое пьёнсу?

– Так называли клецки в тех местах, где прошло ее детство. Их варили в говяжьем бульоне. Мы с сестрой сидели у запертой двери и перечисляли все, что попросили бы бабушку приготовить для нас. Не только пьёнсу, но и свинину на пару с кимчи, и суп с круглыми рисовыми пирожками, и еще клецки, тушенные с бобовой пастой, – все эти вкусности бабушка готовила, когда мы приезжали на зимние каникулы. Мы перечислили уже пятьдесят различных блюд, но бабушка все не приходила. Я продолжала хныкать: «Хочу есть, хочу есть, хочу есть». Но чем больше я жаловалась, тем сильнее мучилась от голода. Сестра ничего не могла сделать и лишь говорила: «Она вот-вот придет». Тогда я спросила: «А что, если она никогда не придет?» Сестра хотела успокоить меня: «Почему она не придет? Просто она где-то задержалась». Я совсем упала духом и заявила: «Она могла отправиться в путешествие» – и перечислила причины, по которым бабушка могла не вернуться домой. Сестра снова принялась стучать в дверь. А я подумала, что внутри наверняка много еды, и от этого мое желание попасть в дом еще больше усилилось. Чем дольше мы смотрели на запертую дверь, тем настойчивее становилась мысль: бабушка не вернется. Раньше я никогда не видела на двери такого замка. Когда я спросила: «А что, если она уехала куда-нибудь далеко и вернется только через несколько дней?», сестра встала.

Сестра принялась искать длинный, тонкий и достаточно крепкий предмет, чтобы вставить в замок на входной двери. Но ничего не подходило. Солнце садилось, мы ужасно хотели есть и начали терять остатки самообладания, затем сосредоточились на том, как открыть замок. Мы ломали головы в поисках чего-нибудь острого. Хурма, сливы и вишни безмолвно наблюдали, как мы носимся по двору. Мы вытоптали все петушиные гребешки[11]. Сестра обнаружила в сарае бабушкин деревянный ящик с инструментами и, согнувшись под его тяжестью, охая, приволокла ящик к двери. К тому времени солнце уже почти скрылось за горизонтом. Мы уселись на корточки перед дверью и принялись ковырять в замке чем попало. Но ничего не получалось.

Телефон умолк. Даже фортепианная музыка стихла. В комнате повисла тишина. Я приподняла голову и уставилась в окно. По-прежнему темные тени лилий колыхались на стекле. Эмили прежде сидела на подоконнике и наблюдала за мечущимися на ветру тенями, а теперь куда-то ушла. В комнате было слишком тихо, и я принялась искать глазами кошку. Миру, вероятно, провела в этой комнате множество ночей, как и я сейчас, в поисках своей кошки.

– Что бы мы ни делали с замком, он не поддавался, словно запертая дверь сначала требовала от нас принесения какой-нибудь жертвы. Мы разочарованно смотрели на ящик с инструментами. Ранее аккуратно разложенные инструменты теперь в беспорядке валялись по всему двору. Сестра сказала, что ей надо в туалет, и направилась к сливе. И хотя она очень любила бабушкин дом, все-таки терпеть не могла пользоваться туалетом во дворе. Когда ей надо было в ванную, она заставляла кого-нибудь из нас караулить под дверью. Иногда она даже кричала: «Бабуля!» или «Миру!» и убеждалась, что мы еще там. А мы обычно отвечали: «Я здесь!», а она: «Стой на месте и никуда не уходи». Меня смешило – старшая сестра предпочитает справлять нужду под деревом, а не пользоваться туалетом, если в доме никого нет. И я сказала себе: «Юнни — цыпленок», а затем вытащила из ящика с инструментами шило с ручкой и воткнула в замок. Я подумала, как было бы здорово открыть замок до возвращения сестры. И я начала напевать: «Открывайся, открывайся, открывайся…» Но если даже сестра не смогла открыть замок, как это получилось бы у меня? Я некоторое время боролась с замком, а затем рассвирепела и изо всех сил швырнула шило о землю. Сестра окликнула меня из-под сливы, где стояла и держала руками белую юбку, явно готовясь к танцу. Вот она высоко красиво прыгнула и грациозно опустилась на землю. Казалось, она двигается в такт музыке.

– А дальше?

– «Миру! Что Фокин[12] сказал Павловой? Фокин специально ставил для нее балетный номер „Умирающий лебедь“». Она всегда так делилась со мной знаниями, которые почерпнула из своих книг о балете. Она рассказывала мне интересные истории, а позже проверяла, запомнила ли я их. Она, например, могла спросить меня: «Кто сказал, что все песни можно использовать в балете?», словно на экзамене. Я часто не могла ответить на ее вопросы. Но иногда радостно говорила: «Джордж Баланчин!»[13], и она гладила меня по голове. Вот так мы говорили о балете. Знаешь, в некоторых спектаклях перед началом солисты выходят на сцену и исполняют короткий танец, словно стараясь ввести зрителя во вкус? Моя сестра выполняла пируэты под сливой, она была без пуантов, но сделала несколько легких па и снова позвала меня: «Миру! Я спросила тебя, что Фокин сказал Павловой?» – «Ты – лебедь». Для сестры эти слова были любимыми: «Ты – лебедь». После моего ответа сестра тихо и легко опустилась на землю, изобразила, как лебедь в последний раз складывает крылья. Я не могла отвести глаз от изумительно красивой позы сестры. Она и в самом деле была похожа на лебедя, тихо угасающего на земле. Мы смотрели по телевизору этот балетный номер в исполнении Павловой, и этот танец появился задолго до нашего рождения. У пленки было плохое качество, на экране мелькали сотни помех, как подтеки дождя на стекле. После этого просмотра сестра долго плакала. Я задремала и, проснувшись, обнаружила – сестра сидит на полу около кровати, словно лебедь со сложенными крыльями. А сейчас, когда я увидела ее распростертое тело под сливой, то разразилась слезами. И она была так прекрасна! Мне вдруг показалось, что она уже никогда не поднимется. От моих рыданий сестра расправила свои «лебяжьи крылья» и полетела ко мне. «Что случилось? Что не так?» – спрашивала она меня, а за спиной у нее клубилась ночная темнота. Сестра продолжала спрашивать, почему плачу, но я ничего не могла ответить и не могла успокоиться. Я как будто физически ощутила – в тот вечер сестра танцует в последний раз. Я чувствовала тревогу и тоску. Мне было страшно и грустно, но я не понимала причины. Я не переставала плакать, и сестра снова подошла к двери, чтобы попытаться открыть ее. Она ухватилась за висячий замок и упала на колени. Внезапно меня горячо пронзил ужасный вопль сестры: «Юнни!» Почему-то вспыхнуло ощущение – лечу в пропасть. Я ринулась к сестре и увидела – она зажимает коленку. Шило, которое я в ярости отшвырнула от себя, застряло между половицами крыльца, его металлический стержень остро торчал вверх. Шило вонзилось прямо в колено моей сестре. Через мгновение она упала лицом вниз. В тот момент я почти задохнулась!

До этой минуты Эмили нигде не было видно, а тут она внезапно взобралась к нам по лестнице. А еще резко раздался телефонный звонок и вскоре умолк. Свеча догорела. Эмили уже устроилась на подушке Миру. В комнате снова воцарилась тишина.

– Больше моя сестра никогда не танцевала.

Сколько еще будет в жизни моментов, подобных этому, когда слова не имеют абсолютно никакого значения? Возможно, взросление и духовное становление и означает постепенное прохождение через множество таких вот безмолвных моментов. Я села на постели и вглядывалась в темноте в лицо Миру. Одной рукой она гладила шею Эмили, а другую положила себе на лоб. Я взяла ее руку со лба, сжала и почувствовала тепло этой сморщенной ладони.

– Тебе тяжело это слушать, правда, Чон Юн?

Я не знала, что ей ответить.

– Юн Миру!

– Да.

– Расскажи свою историю до конца. Не держи это в себе.

– Ты уверена, что все в порядке?

– Поделись со мной.

– Почему?

– Потому что теперь мы вместе.

Я взглянула на другую ее ладонь, ласкающую шею Эмили в темноте. Поможет ли мое дружеское участие залечить ее раны? Она все равно не сможет забыть прошлое, но я надеялась – Миру сумеет оставить произошедшее у себя за спиной. Я хотела, чтобы она отступила от этих потускневших шрамов и сделала шаг навстречу чему-то новому.

Эмили безмолвно лежала на подушке Миру.

– Это история моего детства. Тот летний день в доме бабушки навсегда отпечатался в моей памяти. Вероятно, мне было бы легче справиться с болью, если бы сестра ненавидела меня за то происшествие. Но она никогда об этом со мной не говорила. Ни разу с того самого дня. Пока сестра лежала в больнице, я в одиночестве наблюдала, как однажды из нашего дома вынесли балетный станок. Казалось, все вокруг забыли о несчастье. Никто больше не поднимал эту тему – ни бабушка, ни родители, ни сестра. И я тоже молчала. Я уже не помню, когда бабушка наконец появилась. Я лишь помню – увидев мою сестру на земле, она побежала в ближайшую деревню на другой стороне горы. А затем молодой человек из той деревни приехал на тракторе и отвез их в больницу. Все это время шило торчало из колена сестры… Когда бабушка умерла, ее дом достался мне по наследству. Она хотела, чтобы я присматривала за домом. Там повсюду чувствуется рука моей бабушки. Когда мы были маленькими, она посадила во дворе точно такие же деревья, какие росли в ее родной деревне на севере. Если бы не тот несчастный случай, я бы очень любила этот дом. Бабушка своими руками сшила все одеяла и покрывала на швейной машине и посадила во дворе цветы, распускающиеся по очереди большую часть года. Эти цветы напоминали ей дикие цветы с севера, дней ее юности. В ее саду постоянно цвели, увядали, а затем снова расцветали какие-то незнакомые нам цветы. А теперь за домом некому ухаживать, и там все, вероятно, пришло в запустение.

– Когда-нибудь нам надо туда съездить. – Я произнесла эти слова с той же интонацией, с какой Миру предложила нам когда-нибудь съездить в Базель и посмотреть картину Бёклина. Мне показалось, что это «когда-нибудь» нашло обратную дорогу ко мне. Данное слово впервые сорвалось с моих губ, когда я потеряла маму, но до этого я часто повторяла его по всякому поводу. «Когда-нибудь». Порой лишь оно приносило мне утешение. Когда мама поняла, что умирает, она решила отправить меня в город к двоюродной сестре. А я хотела остаться с мамой. Она отчаянно не хотела, чтобы я видела ее страдания и борьбу с болезнью, а я так же отчаянно хотела быть рядом с ней. Но я должна была подчиниться. Она и так уже потратила слишком много времени, убеждая меня уехать. Я должна была уехать, чтобы она начала получать настоящую помощь. В день отъезда я сказала больной маме: «Когда-нибудь, мама». Слово повторялось в моей памяти бесчисленное множество раз. И даже когда у мамы на голове не осталось ни единой пряди волос, я могла поддержать ее: «Когда-нибудь, мама». Но моя мечта о мамином выздоровлении и возвращении к нормальной жизни так никогда и не сбылась. После я отказалась от этого «когда-нибудь». Оно полностью потеряло для меня смысл. Это были всего лишь обычные слова, не умеющие что-либо изменить. И еще у меня появилась привычка прятать горькую улыбку, закусывать губу, хмурить лоб и гулять в одиночестве, чтобы успокоиться.

– Ты и в самом деле имела это в виду? – спросила Миру.

– Имела в виду что?

– Что когда-нибудь нам надо съездить в дом моей бабушки?

– Да… когда-нибудь. – У меня возникло непреодолимое желание непременно сдержать это обещание.

– Настанет ли этот день? – Миру говорила так, будто прочитала мои мысли.

– Непременно настанет, если будем об этом помнить, – ответила я.

– Если мы будем об этом помнить?

Меня вдруг охватила грусть, я села рядом с ней и предложила:

– Давай и Эмили возьмем с собой.

– И Мен Сё, – добавила Миру. А затем, закрыв глаза, она монотонно произнесла: – И профессора Юна.

Мы некоторое время молчали. Неужели они так сблизились, что она предлагала взять его вместе с нами? И словно желая нарушить затянувшееся молчание, Миру добавила:

– И Водопада тоже.

Я расхохоталась. Мы принялись перечислять всех своих знакомых. Я назвала Дэна, хотя Миру никогда его раньше не видела.

– А кто такой Дэн? – спросила она.

– Парень, с которым мы вместе росли.

– Я хочу с ним познакомиться.

– Когда-нибудь непременно познакомишься.

– Юн… Когда-нибудь мне хотелось бы жить в том доме. Я хочу возделывать землю, как бабушка. Сеять семена по весне, а осенью собирать урожай. Сажать овощи в огороде, питаться плодами своей земли и писать. Бабушка, должно быть, потому и оставила дом мне, а не сестре, ведь знала, чего я хочу. И хотя после того лета я больше туда не ездила, она все равно знала об этом. Сейчас дом пустует, но я собираюсь вернуться и снова открыть его. Никто не запрещал нам ездить туда, но после того несчастного случая дом стал запретной темой, о нем мы никогда не упоминали. Узнав о решении бабушки оставить дом мне, сестра не сказала ни слова. У нас не испортились отношения. Мы были близки, как многие сестры, просто никогда не вспоминали о том происшествии. Сестра упомянула о доме лишь тогда, когда хотела спрятать его там.

– Кого – его?

– Человека, которого любила так же сильно, как балет.

«Она любила кого-то так же сильно, как балет?» Я глубоко вздохнула.

– Когда сестра поступила в колледж, она забрала Эмили и переехала в город. На следующий год Мен Сё и я присоединились к ней, она показалась нам совершенно другим человеком. Темное облако, окружавшее ее с тех пор, как она перестала заниматься танцами, полностью исчезло. Она даже стала называть меня по имени точно также, как в детстве. Стоило сестре увидеть то, что нравилось ей или удивляло ее, или то, чем она хотела похвастаться, тут же заявляла: «Миру! Только взгляни на это!» На первом курсе она редко приезжала домой, и мы мало виделись. Она была погружена в свои дела, а я вовсю готовилась к вступительным экзаменам. Когда мы снова стали жить вместе, она изменилась – волосы сделались блестящими, щеки порозовели, и даже ее лоб, казалось, излучал сияние. Ее походка стала напоминать походку Эмили. Она превратилась в ту девушку, какой была до несчастного случая. И все благодаря мужчине, появившемуся в ее жизни. Похоже, все свое время она посвящала ему, а не учебе. Такие слова, как «социализм», «трудовая теория стоимости», «права человека», теперь звучали из ее уст вполне естественно. Но это были далеко не единственные изменения. На ее столе появились книги, каких мне раньше не приходилось видеть. Например, «Западная экономическая история» и «Капитал». У нее были книги Франца Фэнона[14], а также «Крик камня», «Как закалялась сталь», «Коммунистический манифест», «Педагогика», «История и классовое сознание». Утром я часто заставала сестру за столом, увлеченно читающую что-нибудь вроде «Белой Розы». С таким же энтузиазмом она когда-то поглощала книги о балете. Эмили спала на столе перед ней. Сестра была так увлечена чтением, что я могла подойти к ней совершенно незаметно. Я умирала от любопытства, кто же такой этот человек. Все чаще и чаще я ловила себя на мысли, что хочу выяснить, кто заинтересовал мою сестру такими книгами, как «Теология освобождения». Но я знала о нем только со слов сестры. Как-то раз сестра сказала, что пригласила его на ужин. В наш дом. «Все в порядке, да?» – спросила она, но я могла думать лишь о том, что наконец увижу этого человека. Я никогда не забуду тот день. И дело вовсе не в нем, а в поведении моей сестры. Она встала на рассвете, вместе с Мен Сё они отправились на рыбный рынок Норянчин и купили целую сетку голубых крабов. Сестра сказала, что он их любит. Голубые крабы? Я едва не лишилась дара речи. Голубые крабы как-то плохо вязались с образом человека, из-за которого сестра прочитала «Критическую биографию Че Гевары». Но они с Мен Сё действительно принесли этих крабов и выпустили в кухонную раковину.

Миру умолкла, чтобы перевести дух. Казалось, она снова переживает тот момент своей прошлой жизни.

– Крабы расползлись по всей кухне, щелкая клешнями. Они были такими проворными и полными жизни, что нам пришлось втроем гоняться за ними и водворять обратно в раковину. И дело было не только в крабах. Сестра накупила столько продуктов, что, будь у нее возможность, она скупила бы весь рынок. Морские ушки, гребешки, морские огурцы, разнообразные моллюски… Судя по всему, она потратила половину денег, присланных родителями нам на месяц. Кухня превратилась в зону бедствия. Эти крабы оказались такими сильными. Я помню, как сестра, беспомощно глядя на живых крабов, спросила Мен Сё, что ей с ними делать. Он ответил: «Может быть, они умрут, если снять с них панцири?» – и сестра попыталась голыми руками оторвать панцирь с одного краба. И этот краб едва не прищемил ей пальцы своими клешнями. Раньше я себе такое и представить не могла. Когда мы жили в Пусане, сестра не могла выносить рыбный запах, возникающий при отливе, и потому никогда не ходила в порт. К заходу солнца крабы перестали шевелиться. Она сварила несколько кастрюль с крабами и выложила их на поднос. Мы пытались помочь ей, но она все хотела сделать сама. Мой интерес к ее другу нарастал с каждой минутой, мне хотелось поскорее узнать, что же это за человек, который заставил так сильно измениться мою сестру. У Мен Сё был такой вид, словно он никогда раньше не присутствовал при готовке. Оказалось, он считал, что у крабов красные панцири, и пришел в такой восторг от наблюдения за покраснением крабов, что постоянно приоткрывал крышку и недоверчиво заглядывал в кастрюлю. Я недовольно спрашивала сестру: «Почему именно голубые крабы?» Встречаясь с кем-то в первый раз, чувствуешь себя неловко, когда ешь руками крабов – приходится пальцами раскрывать их панцири и выковыривать мясо. Я не могла представить, как копаюсь в крабовом мясе на глазах у незнакомого человека, и думала: «Даже если он так сильно тебе нравится, не пойму, зачем покупать столько крабов?» Мне были непривычны хлопоты сестры, но одновременно я чувствовала удивление и радость. Я впервые в жизни видела ее озабоченной на кухне. В городе она сначала жила в пансионе, а когда стали жить все вместе, еду готовили в основном мы с Мен Сё. Я и не надеялась, что она вдруг займется приготовлением пищи, просто от нее не ожидала.

Но вот она сновала по кухне, готовила суп из камбалы и полыни, для этого все вымыла и аккуратно нарезала.

– И это было вкусно?

– Я понятия не имею. В тот день никто ничего не ел. Даже в моем блокноте напротив этой даты стоит прочерк.

– Что же произошло?

– Он не пришел.

Миру еле слышно пробормотала, словно слова выходили наружу из самых потаенных глубин ее души.

– Мне это показалось странным, ведь он звонил, когда сестра готовила крабов. Она сказала, чтобы он ничего с собой не приносил, и потому я решила, что он хотел узнать, надо ли что-нибудь купить по пути к нам. Он продолжал о чем-то ее спрашивать, и сестра ответила: «Она любит лилии. Но купи только одну…» Я вопросительно взглянула на нее: «Ты говоришь обо мне?», но ответа не последовало. Похоже, он уже знал дорогу к нашему дому. Но прошло два часа, крабы остыли, а он так и не появился. Вскоре совсем стемнело. Моя сестра выглядела настолько взволнованной, что я сказала: «Наверное, у него какие-то срочные дела. Мы поужинаем в другой раз». Сестра с отсутствующим видом пробормотала: «В другой раз?», словно не понимая смысла моих слов. Затем она будто спохватилась: «Конечно, мы можем поужинать в другой раз», а затем добавила: «Меня беспокоит не ужин. Будем надеяться, что с ним ничего не случилось». До этого момента я ничего не понимала. Она спросила, не хотим ли мы поесть, но у нас пропал аппетит. И она слишком беспокоилась, чтобы есть. Потом она принялась звонить каким-то людям по телефону. «Да, да, нет, нет…» После нескольких коротких разговоров она вдруг быстро обулась и стремительно выскочила из дома. Эмили бежала за ней до двери, но она даже не обернулась. Мен Сё не на шутку разволновался и выскочил следом за ней, а я поспешила за ним вдогонку. Сестра вела себя как безумная. Когда мы спустились с горы, она с края тротуара шагнула на проезжую часть и собиралась перебежать через шоссе. Прямо перед ней промчался автобус и резко затормозило такси. Водитель высунулся в окно и принялся ругать ее. Мен Сё подбежал к ней и завел обратно на тротуар, но она по-прежнему пыталась вырваться и ринуться через шоссе. Мы не сводили с нее глаз, но она не слушала нас и выглядела такой растревоженной, что ее нельзя было оставить одну. Я сказала Мен Сё, что нам надо силой тащить ее обратно в дом, но неожиданно она вскочила в притормозившее у тротуара такси и скрылась из глаз. Мы еще некоторое время молча глядели вслед удаляющейся машине, а затем побрели домой. К тому времени наступила ночь. Мен Сё накрыл тарелкой остывших крабов и убрал еду со стола. После всего произошедшего мы и думать не могли о еде.

Снова зазвонил телефон, заглушая фортепианную мелодию из динамиков магнитофона. Телефон умолк, затем снова принялся трезвонить. Я отвлеклась на навязчивые звонки и упустила кое-что из рассказа Миру. Она не обращала внимания на телефонные звонки. На самом деле Миру настолько погрузилась в воспоминания, что я никак не могла заставить себя спросить, почему она не подходит к телефону. Телефонный звонок сливался с музыкой, постепенно угасал, а затем снова вклинивался в мелодию.

– Сестра не пришла домой ни в ту ночь, ни на следующий день. Мы отправились в ее колледж и заглянули во все аудитории, где она могла быть, но так и не нашли. Она не появлялась дома целых два дня. Я понятия не имела, где она пропадала и чем занималась, но при возвращении выглядела совершенно изможденной. Судя по всему, она вообще не спала все это время, ее глаза покраснели и опухли. Я спросила ее, что случилось, но она лишь взглянула на меня широко раскрытыми глазами и рухнула на кровать. Мы с Мен Сё выбросили все морепродукты, купленные на рыбном базаре для ужина в тот день. Крабы испортились и распространяли ужасное зловоние. Мы подмели и вымыли кухню, чтобы избавиться от этого навязчивого запаха. Каждый раз, открывая дверь ее спальни, я видела, что она по-прежнему спит.

Эмили сидела около подушки, смотрела на сестру своими большими голубыми глазами, а время от времени утыкалась мордочкой в ее волосы. Мен Сё смочил водой полотенце и умыл лицо моей сестры, а я протерла ее руки и ноги. Она была так обессилена, что даже ничего не почувствовала. После почти двенадцатичасового сна она вдруг резко подскочила на кровати, словно от испуга, и снова ринулась к телефону. И с каждым телефонным звонком все сильнее бледнела. Наконец, она повесила телефонную трубку и долгое время сидела закрыв лицо руками, а затем вдруг схватила свою сумку. Я спросила, куда она собирается, но сестра ничего не ответила. Нельзя было позволить ей вот так уйти, и я завопила: «А как же мы? Что нам делать без тебя? Ты должна нам все рассказать, прежде чем уйдешь!» Впервые с момента несчастного случая в бабушкином доме я так громко на нее кричала. Она тяжело осела на пол, словно окончательно лишившись сил, пристально посмотрела на меня покрасневшими глазами и произнесла: «Миру, он пропал». Сначала я ничего не поняла. Как я могла это знать? И как мне хотелось разобраться в происходящем, ну хоть чуть-чуть. Если бы мне тогда это удалось, я ни за что не отпустила бы ее. Сестра сказала: «Я должна найти его». В тот момент она выглядела абсолютно спокойной и нисколько не походила на ту обезумевшую девушку, которая постоянно кому-то звонила по телефону.

– А дальше?

– Она спросила, соглашусь ли я поселить его в бабушкином доме, если удастся его отыскать. Впервые за много лет мы говорили об этом доме. Я тут же сунула ключ от дома ей в руку. Юн, в тот момент я не представляла, почему этот незнакомый мне человек исчез, но я искренне хотела, чтобы ему было спокойно в доме бабушки. Если он вынужден скрываться, я хотела, чтобы он спрятался именно там. Я не знала, хороший он человек или плохой и что он натворил. Но моя сестра выглядела такой измученной из-за его проблем, что я очень надеялась – она найдет его. Никогда не думала, что смогу испытывать подобные чувства к совершенно незнакомому человеку. Я проводила сестру до двери и попросила звонить нам раз в день в условленное время. Она пообещала звонить в полночь. Поначалу она сдержала свое обещание. Я спрашивала ее, все ли в порядке, и она радостно отвечала, что все прекрасно. Но после нескольких вопросов ее голос начинал постепенно слабеть. Она стала звонить все реже, раз в три дня, а потом раз в пять дней, а потом телефон и вовсе замолчал. Время от времени, изможденная и осунувшаяся, она появлялась дома и подолгу спала. Потом брала с собой немного денег и снова исчезала. Иногда она, безразлично глядя вокруг, гладила Эмили, тогда мне казалось, что она вернулась домой только ради кошки. Похоже, в те дни, когда она возвращалась домой, чтобы поспать и набраться сил, сестра получала плохие новости о своем пропавшем друге. После сна она неожиданно начинала говорить нам о нем. Сестра рассказала, что в тот день, когда она пригласила его на ужин, к нему пришли какие-то люди. Судя по времени, это случилось как раз перед выходом. Она снова и снова спрашивала меня: «Кто эти люди? Почему он ушел с ними, вместо того чтобы пойти сюда?» Я не знала ответов. Каждый раз по возвращении домой она выглядела все хуже и хуже. «Кто-то видел, как он садился в такси с этими людьми, но затем выскочил из машины и убежал. Что произошло в такси, почему он убежал?» – бормотала она себе под нос. Как-то раз сестра сказала: «Миру, его детское имя – Мин Хо». Я поняла – она встречалась с его семьей. Полагаю, она и его старший брат вместе вели поиски. Она немного приободрилась и надеялась, что, возможно, брату удастся его найти. Она рассказала, что они с братом очень похожи. «Миру, он продолжает называть его Мин Хо». Она бесконечно бормотала себе под нос его имя: «Мин Хо, Мин Хо, Мин Хо». Однажды сестра вернулась домой и разочарованно сообщила, что вроде его видели в лесу около контрольно-пропускного пункта, но потом выяснилось – это был совершенно другой человек. И тогда она сказала: «Нет, нет, это очень хорошо. Зачем ему прятаться в лесу?» Лишь по отрывочным фразам, произнесенным словно в бреду, я узнавала, где она была. Сестра рассказала, что кто-то видел человека, похожего на него, под мостом у водохранилища в Чхонна, но, когда она туда приехала, ей не встретилось ни души. В другой раз она с отсутствующим видом спросила меня: «Миру, зачем он сел в тот поезд?» Она возвращалась домой, невнятно говорила что-то, спала как убитая и снова исчезала. Всякий раз я брала с нее обещание звонить раз в день, которое она никогда не выполняла. Страшно подумать, какой беспомощной я тогда себя ощущала. И хотя она раздраженно кривилась, я все-таки каждый раз предупреждала: «Если ты не пообещаешь звонить каждый день, я не дам тебе уйти!» За время ее поисков я узнала, что многие люди, как и ее друг, внезапно бесследно исчезали. Пока она искала его, я начала замечать – многие люди разыскивают внезапно исчезнувших своих любимых, друзей, сослуживцев, сыновей. И как только такое могло произойти?

Миру на мгновение умолкла. Казалось, ей очень хотелось рассказать что-то еще, но при этом она опасалась зайти слишком далеко. И эти слова она просто не могла проглотить, острыми колючками они застревали у нее в горле и причиняли ей страдания. Я ободряюще коснулась ее ладони:

– Если тебе тяжело, не стоит больше ничего рассказывать. Мы можем поговорить об этом потом.

– Нет, я хочу все рассказать сейчас. Но только если ты не против.

Она снова умолкла, и в этот момент тишину вновь прорезал телефонный звонок.

– Как-то сестра позвонила рано утром. Она сказала, что ждет меня на улице и хочет пойти помыться, попросила меня прийти в баню. И я тогда подумала, что она навсегда возвращается домой. Я собрала для нее чистую одежду. Нижнее белье, зубную щетку, полотенце… и эту юбку. – Миру указала на цветастую юбку, которая была на ней.

– Это юбка твоей сестры?

– Да. Она носила ее дома. Я взяла ее банную корзинку и отправилась в баню, в которую мы с тобой ходили в прошлый раз. Она ждала меня внутри. Мы мылись вместе, как когда-то в детстве. Мы терли друг другу спину и ополаскивали друг друга водой. Лицо сестры, постоянно обеспокоенное и мрачное в последние дни, в тот день показалось мне умиротворенным. Я подумала, что, возможно, она нашла его. Она позвала меня: «Миру!» – и предложила вымыть мне волосы. Время от времени она делала это, когда мы были детьми. Мне нравилось, когда она мыла мне волосы. Сестра выливала на ладонь немного шампуня и принималась нежно массировать мою голову, затем она смывала мыльный раствор, снова и снова ополаскивая мою голову, пока вода не текла прозрачная. После она расчесывала мои волосы, а затем закрепляла локоны шпильками. Сестра ласково погладила меня по затылку и спросила, как дела в колледже. Слезы навернулись у меня на глаза. Я тогда подумала, что если она спрашивает про колледж, значит, начала постепенно приходить в себя. В тот день мы много времени мылись. Когда мы вернулись в раздевалку, наши ступни разбухли от горячей воды. Сестра насухо вытерла меня полотенцем. Она даже не поленилась и высушила мне волосы, а затем намазала мне спину лосьоном. Она натянула на себя одежду, которую я принесла, но юбку отказалась надевать, пообещала носить ее только дома. Я подумала, что ее джинсы все-таки грязные, чтобы идти в них после бани, но не стала заострять на этом внимание. Перед выходом из бани сестра достала из шкафа свою сумку. Это был большой рюкзак, которого я раньше у нее не видела. С такими рюкзаками обычно ходят в поход в лес или берут с собой в путешествие на велосипедах. Рюкзак показался мне тяжелым, и я хотела помочь донести его. Сестра ответила, что он не настолько тяжелый, как может показаться. Она предложила зайти куда-нибудь перекусить, хотя до обеда было еще далеко, но я безропотно последовала за ней. «Помнишь, ты как-то предлагала зайти сюда?» – спросила она. Сестра привела меня в новый ресторан на главной улице, где подавали суши. Она никогда не любила суши. Как-то раз я сказала, что они выглядят очень аппетитно, но сестра никогда не предлагала пойти в этот ресторан. Мы сели за столик друг против друга, заказали блюдо с разными видами суши и по миске лапши удон, принялись есть. К моему удивлению, она ела с большим аппетитом, хотя и продолжала настаивать, что никогда прежде ничего подобного не пробовала. У нее на лбу выступили капельки пота, но она съела все до последнего кусочка. Когда мы покончили с едой, сестра вытащила из рюкзака большой мятый конверт и попросила меня сохранить его. Я спросила, собирается ли она возвращаться домой, и она ответила, что сначала должна вернуть рюкзак, еще заявила, что я должна вернуться домой, а она придет немного позже. Ее слова прозвучали вполне правдоподобно. На выходе из ресторана она снова сказала, чтобы я отправлялась домой. Я опять спросила: «Обещаешь, что вернешься сегодня?» – и она кивнула в ответ. Когда она направилась в другую сторону, я в третий раз спросила: «Обещаешь?» И она тут же ответила: «Да». Сестра снова настойчиво попросила меня немедленно возвращаться домой. Я сказала, что подожду, когда она сядет в такси, но она резко потребовала, чтобы я уходила, и слегка подтолкнула меня. И вот я повернулась, собираясь уходить, но в этот момент она окликнула меня, подбежала и крепко обняла. Она пахла мылом из бани. «Миру, прости меня. Прости!» Она дважды произнесла эти слова. Я ответила: «Все будет хорошо, если ты вернешься домой». Она выпустила меня из объятий и пробормотала, чтобы я поскорее возвращалась домой. Я воскликнула: «Скоро увидимся, Юнни!» – и направилась в сторону дома. Я обернулась и увидела – она смотрит мне вслед. Тут она резко повернулась и пошла прочь. Вдруг что-то остановило меня, я поняла: нельзя вот так отпускать ее – и ринулась следом за ней. Она перешла улицу с этим тяжеленным рюкзаком на плечах и остановила такси. Я перебежала через дорогу, прыгнула в другое такси и попросила водителя следовать за машиной с сестрой.

Телефон на столе под кроватью снова зазвонил. На этот раз Миру умолкла и прислушалась к звонку. И кто только мог так настойчиво звонить в столь поздний час?

– Ты еще можешь слушать, Юн?

– Продолжай.

– Ты можешь об этом пожалеть. Пожалеть, что так много узнала обо мне.

– Все в порядке. Рассказывай.

Миру взяла мою руку в свои сморщенные ладони:

– Если будет трудно слушать дальше, скажи, и я остановлюсь. Просто скажи. Понимаешь?

– Да.

– Такси с сестрой направлялось в сторону колледжа, в котором учился ее друг. Близко к колледжу образовалась пробка. Загорелся зеленый свет, но машины не двигались с места. Сестра вышла из машины, и я последовала ее примеру. Улица перед колледжем была запружена людьми. Я решила, что студенты устроили митинг, протестуя против его исчезновения. Я увидела развевающийся на ветру транспарант, на котором были фотография и имя. Сестра остановилась и впилась глазами в фотографию. Я подумала: «Она присоединится к митингу, а мне пора возвращаться домой». Я по-прежнему держала в руках наши банные корзинки. Но сестра не присоединилась к толпе, а перешла на другую сторону улицы, остановилась перед десятиэтажным зданием и, подняв голову, некоторое время смотрела наверх. Я тоже подняла голову, но не смогла понять, чего там рассматривать. «Что она делает?» Сестра обошла здание с огромным рюкзаком на спине и неожиданно исчезла из вида. С банными корзинками в руках я поспешила к входу в здание, где она скрылась, и принялась оглядываться, куда она пропала. В здании не было ни кафе, ни ресторана. В нем располагалась телефонная компания. Там, где, по моим расчетам, сестра могла скрыться, оказалась лестница. Я принялась взбираться наверх – второй этаж, третий, четвертый и, наконец, десятый этаж. Дальше – крыша. Я подумала, что сестре незачем без причин подниматься на крышу телефонной компании, и уже собралась спуститься вниз, но вдруг через щель в двери, ведущей на крышу, заметила ее фигуру. Она стояла на краю и смотрела вниз на улицу, где противостояли друг другу демонстранты и полиция. Она выглядела совершенно отчаявшейся. До этого момента я и представить не могла, что с ней происходит. Откуда мне было знать, что она задумала столь ужасное и непоправимое. Сестра взглянула на людей внизу, опустила рюкзак, расстегнула его и некоторое время смотрела внутрь, словно собираясь с духом. И даже когда она вытащила из рюкзака белую пластиковую бутылку, я по-прежнему не понимала происходящего. Она вытащила пробку из бутылки и подняла ее над головой, а затем окатила себя с ног до головы какой-то жидкостью. «Что она делает?» – мелькнуло в моей голове, я распахнула дверь. И в этот момент до меня донесся ужасный запах. Это был запах бензина. «Этого не может быть, это невозможно!» И тут я догадалась, кинулась к ней, пытаясь закричать, но не смогла издать ни звука. Мой язык утратил чувствительность и бессильно ворочался во рту. Когда я наконец проскрипела: «Юнни, Юнни» — она обернулась. Ее лицо побелело от ужаса. Солнце у нас над головами нещадно палило. Шум и крики на улице внизу внезапно исчезли, и мир погрузился в безмолвие. Нас словно окутал вакуум, только нас двоих. «Миру! Не подходи ближе! Уйди отсюда! Иди домой!» Она умоляла меня, но даже не повышала голос: «Уходи! Убирайся отсюда! Миру, пожалуйста, уходи!» Я закрыла уши руками и завопила: «Ты с ума сошла! Немедленно прекрати! Ты не можешь это сделать! Он этого не стоит…» Время тянулось мучительно медленно. Мы стояли на крыше и кричали друг другу: «Пожалуйста!» и «Не смей!». Мне до сих пор кажутся вечностью те секунды на крыше. А потом я поняла – она больше не может ждать. Сестра наклонилась над рюкзаком и что-то вытащила оттуда. Бензин капал с ее одежды. Я кинулась к ней и схватила рюкзак, но она отпихнула меня. Вдруг силы оставили меня, я упала на спину. Она пыталась щелкнуть зажигалкой, но ее руки скользили. И тогда она достала коробок и чиркнула спичкой. Я завопила во весь голос и прыгнула к ней. В то мгновение, когда крохотное пламя спички коснулось ее кожи, я схватила ее за руки. Огонь обжег мои ладони. Я почувствовала – тысячи, десятки тысяч пылающих раскаленных иголок пронзили мои ладони.

Тут огонь коснулся рубашки сестры и стремительно охватил ее лицо и волосы. Меня объяли ужас и безумная паника. Я помню черный дым, крики заметивших нас снизу людей, вопли, полные муки… Наконец сестра сумела отбросить мои руки, ее тело перевалилось через заграждение, и на мгновение я увидела – она парит в воздухе с простертыми к небу руками, словно в беззвучной мольбе. Я замерла на месте, а в мои колени будто вонзились острые гвозди. Я не могла пошевелиться, только услышала громовой раскат и увидела пронзившую небо яркую молнию, но это была всего лишь галлюцинация. В тот день небо было ясным. На крышу прибежали люди, и меня отправили в больницу.

* * *

После ночи у Миру Юн показалась менее разговорчивой, но она вдруг неожиданно спросила меня, где я был, когда сестра Миру сгорела заживо.

Мы приготовили суп с лапшой на кухне у Юн, поели и вышли на крышу. Положив локти на бетонное заграждение, мы глядели на высокую, переливающуюся яркими огнями телебашню Намсан в отдалении. По пути из университета домой Юн спросила меня, не хочу ли я приготовить суп с лапшой. «Ты хочешь суп?» – спросил я, и она кивнула в ответ. Суп из лапши я иногда для нее готовил. Карликовая пальма на столе немного подросла. Юн сидела за раздвижным столиком, подперев подбородок рукой, и смотрела, как я наполняю водой кастрюлю и ставлю на плиту. За приготовлением супа я вспоминал нашу жизнь в доме вместе с Миру и ее сестрой Мире. Вот я разлил суп по тарелкам, но Юн не притронулась к еде. Она принялась перекладывать лапшу из своей миски в мою. «Ты ведь сказала, что хочешь лапшу!» Она мрачным голосом ответила, что потеряла аппетит. Я съел почти всю лапшу. Потом мы вышли на крышу взглянуть на огни города, вот тут она спросила, где я был, когда умерла сестра Миру. Мое сердце упало! По непонятной причине я вдруг выпалил: «Ты знала?» Она ответила, что и представить себе не могла, что та Юн Мире и есть сестра Миру. Я не мог заставить себя спросить, знает ли она – руки у Миру обожжены, потому что она ухватилась за объятую пламенем сестру. Но Юн, похоже, прочитала мои мысли и добавила, что знает от происшествии. Между нами повисла тишина. Я почувствовал нехватку воздуха и хотел коснуться руки Юн, но она отодвинулась. В этот момент я вдруг понял, что всегда втайне надеялся, что они не станут подругами. Огни города отбрасывали блики на лицо Юн. Она не понимала, как такое могло произойти? Ее лицо помрачнело. Казалось, боль Миру передалась и ей. «Как такое могло произойти?» Часто я сам себе задавал этот вопрос. Иногда наедине с собой я кричал во весь голос: «Почему?», «Как такое могло произойти?». Исчезнувший друг Мире, скорее всего, мертв. В конверте, который Мире вручила Миру, оказалась вся информация о поисках. Вероятно, она поняла, что он уже никогда не вернется, поэтому ей предстояло смириться с тем, что произошло, и она решилась на ужасное. Она написала, что в тот момент, когда он должен был ужинать с нами, ее друг зачем-то сел в поезд с какими-то незнакомцами, явившимися в колледж, чтобы найти его. После смерти сестры Миру принялась разыскивать ее друга, и я присоединился к ней. Именно тогда я узнал, как много людей внезапно исчезает, и они уже никогда не возвращаются. Эти люди погибали в автокатастрофах, кого-то находили на земле с проломленным черепом, а чье-то распухшее тело обнаруживали в коллекторе за городом, где этому человеку нечего было делать. Юн воскликнула: «Я не знаю, что ей сказать и что мне сделать! Мне было больно даже слышать об этом, но Миру… Миру!»

Юн дважды произнесла ее имя и умолкла. И до моего ухода она не произнесла больше ни слова. Я вышел после полуночи и в одиночестве стал спускаться с горы, вдруг услышал, как Юн окликнула меня, торопливо сбегая вниз. Я обернулся, а она бросилась мне в объятия и попросила не уходить. Я чувствовал, как бурно вздымается ее грудь, прижимаясь к моему телу. Я понял – она плачет, потому что ворот моей рубашки намок. Мы еще долго стояли в темном переулке, не в силах пошевелиться.

Миру спросила: «Мы сможем жить вместе, как раньше, правда? Вместе с Юн?» Я впервые услышал, как Миру называет Юн по имени. После той ночи они перестали быть друг для друга Юн Миру и Чон Юн, а стали просто Миру и Юн. Но в то время как лицо Миру стало казаться более живым, лицо Юн словно помертвело. Я спросил Миру, действительно ли она хочет, чтобы мы жили втроем? «А Юн согласна?» Она кивнула и ответила, что ждет решения Юн. «В том доме?» Она снова кивнула и вопросительно посмотрела на меня, и я воскликнул: «Если ты пообещаешь больше не искать его, я согласен на это!» Она тихо пробормотала: «Юн будет искать его вместе со мной», опустила голову и закусила губу, не желая смотреть мне в глаза. Она словно спрашивала: «Неужели ты уже забыл о Мире?» Если бы только я мог забыть! И хотя мы постоянно искали его, я знал – его уже давно нет в живых. И Миру тоже наверняка знала об этом. Разве она не чувствовала то, что чувствовал я? Когда ее сестра облила себя бензином и подожгла, она обвинила всех нас в странном исчезновении своего друга и в его необъяснимой смерти. Она превратилась в пылающий факел. При одной мысли о ней я ощущал невыносимый жар, опаляющий мое тело. Словно сам сгорал в ярком пламени. Если я испытывал такое, то что чувствовала Миру, на глазах у которой сгорела родная сестра? Мире, должно быть, горела как вечный огонь в жизни Миру. Неужели у нее не осталось другого выхода? Мои гнев и обида на ее сестру не знали предела. И хотя ее отчаяние наполняло мое сердце невыносимой болью, я считал – она не должна была сделать так. Я спросил Миру, неужели она хочет, чтобы Юн страдала, как и мы, но она лишь ответила: «Что значит – как мы?» – «Взгляни на меня! – завопил я. – Ты считаешь нас нормальными людьми? Посмотри на себя! Ты совсем о себе не заботишься!» Я обращался больше к самому себе. После того как ее сестра сгорела заживо, мы с Миру махнули на себя рукой. Если бы не Юн, что с нами стало бы? В этот момент я чувствовал себя так, будто сижу взаперти в темнице.

Боль Мире день за днем гнала ее на поиски пропавшего друга, а потом эта боль передалась и мне. Судя по всему, Мире узнала об исчезновении множества других людей. То же самое произошло с Миру и со мной, когда мы продолжили поиски уже без нее. Почему друг Мире, который собирался прийти к нам на ужин, а затем скрыться вместе с другими членами своей организации, вдруг неожиданно сел в поезд с какими-то темными личностями? Кто-то сказал, что его видели на острове. Но даже Миру знала – человек, которого нашли на острове, оказался не тем, кого мы искали. Мире, вероятно, тоже ездила на остров. Она, должно быть, узнала – это не он, но не могла стереть из памяти вид безжизненного тела, плавающего в океане. Не могла забыть человека, который упал со скалы и разбил голову об острые камни. Других людей находили в водосборном бассейне, их легкие, почки, селезенка, печень и даже сердце кишели планктоном.

Теперь на прогулки по городу нас вдохновлял Водопад, а не Юн. В тот день мы отправились с ночевкой к крепостной стене в компании с Водопадом и профессором, Юн пришла с молодым человеком. Она объяснила, что это друг ее детства, который приехал ночным поездом без предупреждения, потому пришлось взять с собой, а зовут его Дэн. Парень молча слушал, как Юн представляла его нашей компании, а затем поприветствовал нас. «Через неделю я ухожу в армию, – сказал он, – и вот приехал в город повидать Юн». Вероятно, Юн не знала о его предстоящей военной службе. Ее глаза округлились от удивления, а мы решили немного подшутить над ним: «У тебя уже есть свое оружие?» – «Оружие?» – «Да, твой личный М-16?[15] Постой, ты хочешь сказать, что собираешься в армию и еще не приобрел оружие?» – «А я разве должен?» Дэн выглядел таким озабоченным, что даже профессор и Миру покатились со смеху. Только Юн не смеялась. «У тебя должно быть оружие. Лучше тебе прямо сейчас пойти и приобрести его. Я знаю место, где можно спокойно приобрести отличный пистолет. Хочешь, подскажу, как туда добраться?» Все остальные тоже принялись подшучивать над Дэном, и каждый вставлял свои комментарии. Ему объяснили, какое оружие следует приобрести, чтобы его хорошо встретили в армии, в каком магазине можно подешевле приобрести пистолет. Даже профессор посоветовал ему положить патроны в коробку для ланча, которую он взял с собой. Дэн все принимал за чистую монету, в ужасе глядел на нас и повторял: «Неужели? Неужели?» Но когда он, наконец, понял, что мы шутим, его лицо засияло, он расхохотался и воскликнул: «Хорошо, я сам найду себе оружие. Убедили!»

Во время пути к крепостной стене я то и дело оглядывался на Юн и Дэна. Даже Миру, ни на шаг не отходившая от профессора, тоже время от времени оборачивалась и смотрела на них. Похоже, говорила только Юн, а Дэн лишь молча ее слушал. Я слышал, как она спросила его: «И как ты справишься с этой подготовкой? А что, если ты наткнешься на паука?» В ее голосе прозвучало беспокойство. Что за паук? Меня разбирало любопытство, но их голоса стали едва различимыми. Я удивился и обрадовался, что есть человек, с которым она чувствует себя так легко и свободно.

Но вместе с тем это немного взволновало меня.

Коричневая Книга – 7

Глава 8

Маленькая одинокая лодка

«Юн!

Я думал, что не стану никому писать, пока не закончу свою армейскую службу. Но вот я пишу тебе, поэтому могу с уверенностью сказать: мое первоначальное решение было абсолютно бессмысленным. На чистом листе бумаги я сначала написал Чон Юн, затем просто Юн, а потом еще раз десять метался между Чон Юн и Юн. И вот теперь я написал просто Юн и долгое время вглядывался в твое имя. Почему мне не хотелось писать? Это выглядело так, будто я, не будучи солдатом, вступил в ожесточенную битву с желанием не писать тебе. Сестра сообщила мне – ты просила у нее мой адрес. С того момента я каждый день ждал твоего письма. Не ответа на мое письмо, а письмо, которое ты первая написала бы мне.

Всех людей за пределами военной базы мы называем „гражданскими“. Другими словами, ты – из гражданских, а я – солдат. Если бы я решил не писать никому по ту сторону военной базы только потому, что захотел бы жить исключительно как солдат, ты наверняка посмеялась бы надо мной. Но пока я прохожу службу, хочу быть настоящим солдатом. Здесь я нашел для себя убежище. Я хотел забыть о мягких чертах своей личности, принадлежавшей обычному обществу, и провести здесь свои дни, закаляя силу духа, подчиняясь суровой дисциплине и усердно занимаясь тренировками. Я приехал в город повидать тебя, прежде чем отправиться сюда, потому, что решил не писать тебе во время армейской службы. Но моя воля еще очень слаба.

Мне понадобился почти год, чтобы понять – мои чувства к тебе не поддаются силе воли. Боюсь, в письме я могу попросить тебя приехать навестить меня. Но если я и в самом деле напишу такое, не слушай меня и не приезжай. Я даже своим родственникам запретил приезжать сюда, не хочу видеть здесь никого из гражданских. Это сущая правда. Даже когда я вступил в армию и получил свою первую увольнительную, то продолжал „угрожать“ маме и старшей сестре. Сказал, что уйду в самоволку, если они здесь появятся. Я решил непременно добиться успехов в учебной стрельбе, получить в награду увольнительную и приехать к ним в гости. Но я не сдержал это обещание. Я ел рисовые пирожки, которыми меня угостил парень, получивший награду вместо меня. Положен ли отличному стрелку внеочередной отпуск? Я представляю, как ты смеешься и просишь меня перестать шутить. Но, Юн, я действительно нашел себя здесь. Я отличный стрелок.

Юн!

Я снова вывожу твое имя на листе бумаги и долго смотрю на него. Я часто думаю о твоих друзьях, с которыми познакомился в тот день. Очень рад, что рядом с тобой есть такие люди. До того дня я не мог себе и представить, что когда-нибудь удастся познакомиться с профессором Юном. О нем я знал по книгам. Вы все казались мне такими прекрасными! Он держится как-то строго, но от него исходит теплота. Завидую, что у вас есть такой учитель. Возможно, причина, по которой я укрылся здесь от общества, заключается в том, что у меня нет таких друзей, как у тебя. Я почувствовал себя так, словно слился с твоим „ты“ и превратился в „мы“. Долгие часы прогулок вместе с твоими друзьями вдоль крепостной стены в городе были похожи на сон. Я никого не жду, Юн, но мне так хочется снова очутиться в той ночи с тобой и твоими друзьями в палатке, которую вы бесстрашно поставили около крепостной стены, хотя все прекрасно понимали – это запрещено. Прекрасные незабываемые воспоминания помогут мне, пока я буду проходить службу в армии. И то чудесное время в доме, где ужинал вместе с тобой, Миру и Мен Сё на следующий день, наверняка навсегда останется в моей памяти. Чья это была гитара? Песни, которые мы пели вместе. Только подумать, я провел несколько дней в доме у людей едва знакомых. Я и не подозревал, что способен на такое. Почему этот дом пустует? Помню удивленные глаза Мен Сё и Миру, когда на следующее утро они увидели, что мы выпололи все сорняки во дворе. Иногда я думаю, а было ли все это на самом деле? И хотя я впервые оказался в том доме, не сомневаюсь: с легкостью мог бы найти дорогу туда и не потеряться. А значит, все это произошло со мной в реальности. Я счастлив от чудесно проведенного времени вместе с тобой. Не могу поверить, что только сейчас решился рассказать тебе об этом.

Интересно, Миру по-прежнему записывает все съеденное? Я подшутил над ней, сказав: если она и дальше будет так горбиться, то в старости у нее вырастет настоящий горб. Она и сейчас так ходит? Как-то ночью, когда мы все вместе ночевали в доме, я проснулся и вышел попить воды. На столе я заметил дневник Миру и украдкой заглянул в него. Раньше я никогда не видел таких дневников. И это вполне естественно. Ведь раньше я не встречал человека, который, не жалея времени и сил, записывал каждый съеденный кусочек. От этих просмотренных записей о ежедневной еде в течение многих лет я почувствовал себя очень странно. Чем дальше я читал, тем больше простые записи стали напоминать мне стихи. Все это было похоже на стремление человека доказать – он существует в этом мире. Она словно олицетворяла собой ту еду. Время от времени в дневнике попадались записи о том, как она жадно набрасывалась на пищу. И каждый раз мне делалось не по себе. Между записями о еде мне попадались истории, которые вы сочиняли втроем. Мне вдруг показалось – я украдкой заглянул в веселые и беспечные дни, когда вы так проводили время втроем, в ваше неизвестное мне прошлое. В этот момент в кухню зашла Миру и заметила, что я читаю ее дневник. Однако, в отличие от меня, она нисколько не смутилась и не удивилась, а восприняла это вполне спокойно. Она даже спросила меня, кто из вас троих интереснее пишет. Но при чтении дневника я не задумывался о качестве написанного. Меня восхитило, как удивительно сочетались и гармонировали между собой эти три разных почерка, поведавших вашу общую жизнь. Будет ли преувеличением отметить: хоть каждый из вас написал что-то свое, в этих перепутанных записях чувствовалась общая успокаивающая и обнадеживающая интонация? Когда я предложил ей нарисовать картину на полях, она предложила сделать это в следующий раз, когда снова соберемся вместе. Иногда я вспоминаю об этом обещании друг другу за столом в кухне пустого дома посреди ночи. Этот день непременно настанет. Когда-нибудь. Когда-нибудь мы снова встретимся, и я нарисую картины на полях ее блокнота, где вы втроем сочиняете свои истории.

Юн!

Я и представить не мог, что увижу тебя в зале ожидания учебного центра со сборником стихов Эмили Дикинсон в руках. Когда ты крикнула мне издали: „Дэн!“, я подумал, что мне померещилось. И ты была не одна, а в компании Мен Сё, Миру и даже кошки Эмили. Ты возникла передо мной как раз в тот момент, когда я пребывал в ужасном настроении и окончательно обессилел, стараясь не допустить приезда мамы или сестры в военную часть. Мне делалось плохо при мысли, что кто-то увидит, как я ухожу. Я не желал просовывать руку в окно машины и махать кому-то на прощание. Я даже голову побрил лишь перед поездкой в часть. Вы стали первыми знакомыми мне людьми из внешнего мира, увидевшими меня с бритой головой. Мне было стыдно. Я вспоминаю лицо Мен Сё, когда я спросил, зачем вы приехали, и он ответил: „Это была моя идея, Дэн!“ Лицо старшего брата. Спасибо тебе, что привезла Эмили и дала мне возможность подержать ее на руках. Ведь в те несколько дней, что я провел с вами в том доме, я так и не взял ее на руки. Я чувствовал себя неуютно, всякий раз стараясь избегать ее. Раньше я никогда не прикасался к кошкам. Она была теплой. Я до сих пор помню это ощущение. Если бы я знал, что кошки такие теплые и мягкие, то не выпускал бы ее из рук все время, пока был в том доме. Я сожалею об этом. Ты настаивала, чтобы я взял сборник стихов, даже когда я объяснил, что это не разрешено. Но ты убеждала меня где-нибудь спрятать книгу. Не удивляйся. В данный момент книга у меня в руках. Я подложил ее под письмо, которое сейчас пишу тебе. Когда я закончу службу в армии, я расскажу, как мне удалось сохранить стихи все это время. Это станет моим армейским подарком для тебя.

Юн!

Мне кажется, с тех пор, как я подарил тебе эту книгу, прошло так много времени. Ты рассказывала, что один парень из твоей группы, по прозвищу Велик, взял у тебя подаренный мною сборник стихов и исчез, но тебе удалось найти другую книгу. Этот сборник стихов Дикинсон снова вернулся ко мне, стал здесь моим талисманом. Когда мне ужасно хочется домашнего кимчи или на меня накатывает страх перед пауками, я широко раскрываю глаза и произношу вслух это стихотворение, словно заклинание:

Эта Любовь, которая здесь повсюду,

Лишь наше представленье о Любви;

И этого довольно для бремени,

Что соразмерно привычной рутине.

Я повторяю слова „этого довольно“ два или три раза. При повторении этих строк я чувствую, как отступает моя боязнь перед пауками. С завтрашнего дня у нас начинаются ночные стрельбы, и продлятся они три недели. Надеюсь, я не выпаду из команды.

Береги себя.

От солдата Дэна гражданской Юн».

Первое письмо от Дэна пришло через год после его ухода в армию и вступления в войска специального назначения. Это письмо длинное – пять страниц. Но он не сообщил мне тогда, что попал в спецназ. Я развернула письмо и положила на стол. От солдата Дэна гражданской Юн… Я долго вглядывалась в эти слова. А затем наполнила чернилами перьевую авторучку, раскрыла новый блокнот и вывела имя «Дэн» на первой странице.

Дэн.

Дэн в младенчестве. Дэн в детстве. Дэн в семнадцать, восемнадцать, девятнадцать лет, студент колледжа, позже – солдат. Когда я позвонила его сестре узнать адрес, она сообщила, что он вступил в войска специального назначения. Спецназ? Да, именно спецназ… Она сказала, что у них каждый день бесконечные военные учения. Иногда ему приходится по нескольку дней проводить в горах, имея при себе лишь солдатскую флягу и штык. Ты видела, сказала она, как в День вооруженных сил солдаты строем спускаются на парашютах? Так вот его подразделение как раз выполняет такие задания. Почему Дэн? Она объяснила, что у него подходящее телосложение для солдата спецназа. Но ведь они должны проходить тест на пригодность к подобной службе? Я донимала его сестру вопросами, но это уже не имело значения. Я снова попыталась написать имя «Дэн» в своем блокноте. Услышав от его сестры о поступлении Дэна в спецназ, я никак не могла связать с ним происходящее. Я просто не могла представить, как Дэн прыгает из самолета с парашютом. Как он мог несколько дней прожить один в горах? Между словами «гражданский» и «солдат» раскинулась пропасть, которая мешала мне представить его марширующим по дороге или проходящим обучение в море. Вероятно, он служил в отряде, предназначенном для операций в горах. После окончания службы такие люди морщатся при одном упоминании о горах. Кто бы мог подумать, что он там окажется! Дэн безумно боялся пауков, а вот попал в спецназ и был вынужден в одиночку выживать среди дикой природы! А что, если, пробираясь через кусты, он наткнулся бы лбом на паучью паутину? Я заполучила его адрес, но все никак не могла представить его жизни в армии, поэтому мои письма Дэну оставались незаконченными и неотправленными. Вдруг пришло первое письмо от него.

«Дэн!

Я получила твое письмо. Надеюсь, твои трехнедельные учения прошли удачно».

Не зная, что писать дальше, я захлопнула блокнот. Интересно, сколько раз Дэн читал самому себе стихи Дикинсон, чтобы преодолеть страх перед пауками во время трехнедельных учений? Я уже собралась убрать письмо Дэна в ящик стола, но на мгновение замерла от вороха других писем, сложенных внутри. Я вытащила их и разложила на столе. Здесь попадались даже складывающиеся почтовые открытки и простые почтовые карточки. Подумать только, ведь за все это время он написал мне множество писем, а я так ни разу и не ответила ему. Мое внимание привлек листок бумаги, затесавшийся среди его писем. Я вытащила его наружу.

• Снова начать читать.

• Выписывать все незнакомые слова из книг, узнать их значения и составить свой собственный словарь.

• Выучивать наизусть одно стихотворение в неделю.

• Не посещать могилу мамы до наступления Чхусока.

• Каждый день не меньше двух часов гулять по городу.

Когда Мен Сё и Миру в первый раз пришли ко мне, я заставила их подождать на крыше, а сама вошла в комнату и сняла этот листок бумаги со стены. Должно быть, он затерялся среди писем Дэна. Я аккуратно разгладила бумагу и засунула под стопку писем.

Перед моим мысленным взором промелькнуло лицо Дэна в большом зале военной части. Мы приехали в учебный центр на два часа раньше и ждали его. Поскольку встреча не была назначена заранее, мы опасались, что там окажется слишком много народу и мы можем не увидеть его. Поначалу народу было немного, но затем собралась целая толпа. В основном это были друзья новобранцев, и если бы мы не стояли перед учебным центром, то могли бы подумать, что ожидаем начала какого-то праздника. Первым Дэна заметил Мен Сё. Пока я рассеянно смотрела куда-то вдаль, он похлопал меня по плечу и указал на торопящегося Дэна. Я с трудом узнала Дэна в этом незнакомце с наголо бритой головой и пристально смотрела на него. Увидев нас, Дэн от удивления воскликнул: «О!» Его щеки были так тщательно выбриты, что кожа казалась голубоватой. И подбородок тоже. Он некоторое время смотрел на меня, а затем взял у Миру кошку. Он качал Эмили на руках и внимательно рассматривал нас троих. Подчас расставание заставляет нас тянуться к тем, к кому раньше мы не проявляли интереса, относиться внимательнее к людям, которые не могут в достаточной мере ответить на наши чувства. И хотя Дэн держался на расстоянии от кошки, когда жил с нами в заброшенном доме, теперь казалось, что он с самого начала полюбил Эмили.

Дэн молча почесывал Эмили за ушами. И продолжал это делать даже в кафе, которое мы нашли с большим трудом, где я сунула ему сборник стихов и попросила незаметно пронести в казарму. Отдав Эмили Миру, он, не оглядываясь, направился в учебный центр. «Обернись, ну хотя бы один разок!» Я смотрела ему в спину и тут поймала себя на том, что произношу эти слова, словно заклинание. «Ничего не получается, – пробормотал Мен Сё, – он ни разу не обернулся». И тут я сорвалась с места и бросилась за ним вдогонку. Дэн уже влился в толпу бритых парней, когда я его остановила.

– Я напишу тебе, – порывисто сказала я.

– Да?

– И приеду еще раз.

– Все в порядке, со мной все хорошо, – сказал Дэн и улыбнулся.

Позже на стоянке, где ненадолго задержался автобус по пути в город, я снова представила спину Дэна, исчезающего в толпе, и устало закрыла глаза. Уже в автобусе я вспомнила о том далеком времени, когда мы сидели вместе с ним перед железнодорожными путями, а мимо проносились ночные поезда, и еще сильнее сжала веки.

Я перечитывала все его письма одно за другим.

«Юн!

У меня новый адрес. Я не стану отправлять это письмо военной почтой. Я попросил одного друга из войск гражданской обороны отправить его тебе по городской почте. Так я могу писать, не опасаясь цензуры.

В моей жизни многое произошло. В спецназе нам приходится нелегко. Учения отбирают много сил, но жизнь в бараках просто ужасна. И хотя здесь и в самом деле строго относятся к званиям, некоторые парни до армии состояли в бандах и готовы ввязаться в драку по мановению руки. Полевые лопаты летают в разные стороны, а во время вечерней переклички кто-нибудь из этих парней непременно лягнет стоящего рядом солдата, чтобы сбить его с ног. Пару раз в неделю нас собирают, чтобы напомнить – нельзя нарушать правила поведения. Нас будят посреди ночи и заставляют отжиматься от пола в одних трусах, балансировать как можно дольше на кончиках больших пальцев или на головах, с руками за спиной. Сержанты бьют капралов, а те в свою очередь бьют привилегированную группу солдат, которые бьют тех, кто бьет всех остальных. Официально разрешены лишь испытания на физическую выносливость, а побои категорически запрещены, но солдат регулярно бьют, оправдывая эти меры поддержанием воинской дисциплины. Среди старших призывников попадаются мягкосердечные ребята, которые не могут себя заставить избивать нас, и вот они напиваются все вместе, а затем уже принимаются задело.

Как-то раз нас собрали в полночь, но бита, которую они притащили с собой, куда-то подевалась. Тогда они достали рукоять мотыги и принялись избивать меня. Дубина изо всех сил обрушилась на мою поясницу. Меня пронзила адская боль, и я решил, что умру. Я завопил и упал на землю, но старшие призывники издевались, обзывали плаксой и принялись пинать меня. В тот момент я и в самом деле подумал, что пришел мой конец. Очнулся я в лазарете. В момент осмотра моего позвоночника фельдшер щелкнул языком и пробормотал: „Вот подонки!“ Если бы об этом случае узнало вышестоящее командование, все, включая нашего командира, получили бы „по заслугам“, а некоторые даже сели бы в тюрьму. Первый сержант проследил, чтобы меня освободили от дальнейших учений и отправили в клинику за пределами части на лечение иглоукалыванием. Солдат из моего отряда каждый день таскал меня на спине в больницу. Через месяц лечения я кое-как мог передвигаться без посторонней помощи, и тогда первый сержант сообщил, что я по-прежнему числюсь в спецназе, и отправил меня на эту базу в качестве временного назначения. Здесь оказалось не намного легче, но по сравнению с предыдущим местом службы здесь я чувствую себя словно на каникулах.

Наша часть расположена на западном побережье, недалеко от линии фронта. Меня распределили в полк, охраняющий побережье. Днем я сплю в казарме, просыпаюсь после полудня и в сумерках отправляюсь на один из наблюдательных пунктов, разбросанных по всему берегу. Ночь напролет я бодрствую. Передо мной лишь море, а позади – колючая проволока. Здесь мне не надо постоянно участвовать в военных учениях, и потому не так утомительно. Но зато тут, заступив на пост, ты не имеешь права никуда отлучаться. И не дают увольнительные даже на одну ночь. В этом глухом изгнании я вечно держу на прицеле своей винтовки неизвестного врага, который в любой момент может возникнуть прямо передо мной.

Конечно, до службы в армии я совсем не понимал, что такое военная жизнь, и на все смотрел сквозь розовые очки. Я предполагал, что мне придется приложить немало физических сил, чтобы стать частью системы, которая поможет изменить мою вялую и бездеятельную жизнь. Но в первый же день учений я понял, до какой же степени заблуждался. Меня понукали и третировали и сержант, и другие офицеры. У меня до сих пор звенит в ушах от диких криков офицеров, муштрующих нас, новобранцев. Они орали нам: „Есть солдаты, и есть люди! Так вот запомните, вы – не люди!“ Мы проходили индивидуальные занятия по борьбе на территории части. Иногда бегали, а иногда проползали всю территорию до линии огня. Поначалу я был сбит с толку, потом меня охватила ярость. Вскоре гнев сменился покорностью, депрессией и разочарованием. В армии я все время чувствовал голод, недосыпание и вечную усталость, а затем столкнулся с ужасными условиями на учебной базе спецназа. Я проживал свои дни как „призванный на военную службу“ и постепенно переставал чувствовать себя человеком. Никогда бы не подумал, что здесь я буду ощущать себя так же потерянно, как когда-то в колледже, где я изо всех сил пытался приспособиться к новой обстановке и соответствовать требованиям. Я могу пережить издевательства других солдат и физическое истощение. Но осознание того, что я как личность ничего не стою, что я всего лишь пыль на ветру, – это осознание наполняет меня ужасной мукой и пожирает душу. Здесь, в армии, меня учат: люди – всего лишь крысы в лабиринте без выхода, обреченные вечно бегать по кругу. Возможно, именно поэтому меня переполняли ужасные ощущения. Каждый раз, когда я заступал на пост в ночной темноте и оглядывал пустынный морской берег, освещенный прожекторами, или смотрел на бурное море чуть вдали, мне казалось – заглядываю в темную пустоту своей души.

В памяти всплывают лица как спасение. Смеющиеся лица, сияющие, словно звезды, любящие голоса, радостные улыбки, а порой чей-то мрачный взгляд… При очередном порыве ледяного океанского ветра я выкрикиваю одно за другим имена моих далеких любимых людей, словно произношу слова молитвы.

Юн!

Когда я около шести вечера прихожу на свой наблюдательный пост и расставляю оружие в бункере, остается еще немного времени до того, как солнце окончательно скроется за горизонтом и наступит темнота. В такие моменты я записываю некоторые свои мысли, и пишу письма к тебе, и делаю карандашные наброски океана и гор. Сидящий в отдалении на своем наблюдательном посту солдат с безучастным видом курит сигарету. И эти моменты, когда поблизости нет вышестоящих чинов и офицеров, принадлежат исключительно мне одному. И думаю, те моменты, когда меня окружают лишь волны и ветер, а я что-то пишу в своем блокноте, сейчас и есть счастливейшие моменты в моей жизни.

Несколько дней назад, на рассвете, как раз перед окончанием времени охраны, мы собрали солому, которой в зимнее время были выстланы полы в бункерах, и подожгли ее. На другой стороне песчаных дюн, где накатывал прибой, я увидел рыбаков и их жен, отправившихся на работу. Поначалу бесцветная солома никак не загоралась, но вскоре показались первые слабые язычки пламени, породившие слабое тепло и едкий дым. Я стоял в компании пятерых-шестерых солдат и долго смотрел на сияющий огонек. В какое-то мгновение пламя превратилось в серый пепел, и я почувствовал, как тяжелые камни в моей душе начали медленно разрушаться.

Сегодня я проснулся поздно и обнаружил на улице плотную пелену тумана и мелкий дождик. Я немного постоял снаружи, наслаждаясь ласковыми прикосновениями невесомых дождевых капель к моей коже. Но даже в полдень туман по-прежнему оставался таким плотным, что кромка воды едва просматривалась между соснами. Море и небо образовали безрадостную серую поверхность. Мне нечем было заняться, нечего читать, и весь день я провел в думах о тебе. Неужели всякий раз во время дождя я становлюсь сентиментальным, потому что так и застрял в юношеском переходном периоде, выражаясь словами психологов? Во время учебы в колледже, в дождливые дни, я бродил по центру города и не обращал внимания на сырость. В то время я посещал одно и то же кафе, где диджей в кабинке принимал музыкальные заказы. Я заходил в это кафе, промокший насквозь, и просил поставить какую-нибудь медленную, спокойную песню, вроде „Seems So Long Ago, Nancy“ Леонарда Коэна[16], или „Old Records Never Die“ Яна Хантера, или „Private Investigation“ Dire Straits. Теперь все это не более чем смутные воспоминания. В то время я часто слушал еще одну песню. Не помню имени певца, но песня называлась „Time In A Bottle“ („Время в бутылке“).

Юн, как бы мне хотелось спрятать время в бутылку и доставать его всякий раз, когда мне это будет необходимо.

Прошлой ночью я был в карауле на границе, когда вдруг неожиданно прикатил командир батальона на джипе. К счастью, я не спал и должным образом отдал ему честь. Он провел проверку, сказал мне несколько поощрительных слов и уже собрался усесться в свой джип, как вдруг обернулся и спросил: „Эй, капрал, у тебя есть девушка?“ В армии существует негласное правило: когда старший офицер или тот, кто служит дольше вас, спрашивает, есть ли у тебя девушка, ты должен ответить утвердительно, несмотря на настоящее положение дел. Я представил твое лицо и ответил: „Сэр, да, сэр! Есть, сэр!“ Тогда командир батальона спросил: „Полагаешь, ты можешь доверять ей, когда вы так далеко друг от друга?“ Я помедлил, а затем отчеканил: „Сэр, она будет ждать меня, сэр!“ Он некоторое время смотрел на меня, словно собираясь сказать что-то еще, но затем назвал меня тупым придурком и запрыгнул в джип. Я смотрел ему вслед, пока задние фары машины не скрылись в темноте, и думал о его словах. Зачем он задал мне глупый детский вопрос, а затем назвал тупым придурком? Возможно, эти слова просто случайно сорвались у него с языка, пока он пытался придумать какое-нибудь утешение? Но после нашего короткого разговора в темноте я убедился лишь в одном – кто я есть на самом деле. Я – тупой придурок.

Вчера один из парней, получивший наряд на кухонные работы, поймал рядом с нашей частью четырех змей. У одной из змей, которая называлась щитомордник, на хвосте было жало с желтым ядом. Говорили, что летом змеи заползали в бараки. Только представь себе такое. Поднимаешь одеяло, а оттуда выползает змея. Когда я утром вернулся с побережья, мне рассказали, что командир взвода и еще несколько старших чинов пожарили змей и съели их, запивая соджу[17]. Но меня нисколько не покоробило. В спецназе я делал вещи гораздо хуже. Если бы я рассказал тебе, на что готов человек, лишь бы выжить в горах, ты, возможно, не захотела бы меня больше видеть. Люди там едят змей, которые еще живы и корчатся от боли даже после того, как с них чулком сняли кожу и выпотрошили внутренности. Я так много повидал ужасного здесь, в армии.

Каждый раз я смотрел на океан сквозь очки ночного видения и ощущал себя ночным животным. Скользкий приклад винтовки. Брызги морских волн повсюду. Даже сейчас в своих снах я бесконечно марширую в колонне по учебному полигону, пока кто-нибудь не гаркнет: „Подъем!“ – и я просыпаюсь.

По сравнению с пустынным ночным берегом в свете дня пляж кажется мне прекрасным. Вчера вся наша казарма разделась до своих казенных трусов и беглым маршем направилась на берег, чтобы искупаться в океане. С непривычки вода показалась обжигающе ледяной, но мы кричали и резвились в волнах, как дети, и в конце концов согрелись. Мне пришло в голову, что, если дела и дальше так пойдут, я тоже могу стать простым человеком, соответствовать ярлыку солдата или человека, завербованного на военную службу, и в дальнейшем спокойно вернуться в обычное общество. Меня больше не терзает непонятное беспокойство, которое тревожило меня в самом начале. Я люблю цитировать избитую стихотворную строчку: „Если жизнь тебя обманет, ты не злись и не горюй!“ Но время от времени мне приходит в голову – меня обманывает не жизнь, а я вожу ее за нос.

Юн!

Погода сегодня пасмурная. Я на всякий случай прихватил с собой плащ, взял блокнот и отправился проверить линию прекращения огня. С пыхтением я забрался на крутой склон, мое лицо раскраснелось и вспотело от натуги. Я присел на край скалы и окинул взглядом мрачное море, в блокноте нарисовал одинокую крохотную лодку, качающуюся вдали на волнах. Казалось, она оставляет на воде четкий карандашный след. Мне понравился рисунок, и я отправляю его тебе».

После того как его перевели из войск специального назначения в береговой патруль, Дэн, похоже, коротал время за написанием этих писем. Я получила от него письмо с просьбой навестить его. Он так сильно изменился! Я долго смотрела на письмо человека, который когда-то хотел совсем отказаться от встреч и писем, а теперь просил приехать к нему. Я чувствовала – ему одиноко и трудно, и он очень устал.

«Юн!

Последнее время военные постоянно находятся в состоянии боевой готовности, поэтому нервы у всех на пределе. По меньшей мере один раз в день мы получаем приказы – усилить бдительность. Все, кто ниже рангом командира роты, волнуются из-за подготовки к обширной военной проверке, которая состоится в следующем месяце. Изначально наша рота должна была уйти с побережья и соединиться с основными силами, в то время как другая группа прийти нам на замену. Однако время идет, а приказа нет. И в результате мы лишились даже обычных выходных.

Юн!

Ты сможешь вырваться ко мне на следующей неделе? Поскольку мы должны сидеть на своих наблюдательных постах каждую ночь, нам не положены свидания. Но если ты сможешь приехать, я постараюсь на целый день увильнуть от своих обязанностей. Мне пришлось бы унижаться перед одним парнем, который моложе меня, но пробыл здесь немного дольше. Сейчас я согласен и на такое, если смогу увидеть твое лицо даже несколько секунд. За моей спиной высятся темные горы, а прямо передо мной морская вода блестит в лунном свете, словно чешуя. Я иду вперед с заряженной винтовкой, вглядываюсь в ночь и думаю о тебе».

Тот вечер, когда я отправилась повидать Дэна, отчетливо встает перед глазами, и я опускаю голову. Несколько дней подряд я спорила, ехать мне к нему или нет, из-за его письма. Поскольку он не желал представать передо мной с бритой наголо головой, он даже в увольнительную не приезжал. Чтобы добраться из города до военной базы Дэна, мне надо было сначала ехать на поезде, а затем добираться на двух разных междугородних автобусах. На последней остановке я встретила солдата из войск гражданской обороны, который направлялся на ночное дежурство в часть на побережье, где Дэн обычно стоял в дозоре. Он проводил меня до нужной части. Дэн бросился мне навстречу. На голове у него была каска, на плече болталась винтовка, а к поясу крепились ручные гранаты и штык.

Вооруженный до зубов Дэн и я шли по лесной тропинке с множеством сухих сосновых шишек. Вокруг не было ни души. Мы спустились по тропе вдоль холмов и прошли по береговой линии прекращения огня, пока не вышли из зоны его обычного патрульного обхода. Мы шли и шли вперед по темной тропе вдоль берега. Я понятия не имела, где мы находимся. Потом мне показалось, что мы удаляемся от воды, шум волн постепенно стихал. Звезды взирали на нас сверху, сияя с такой силой, будто вот-вот прольются с неба на землю. Дэн молча шел рядом. Я тоже молчала. Экипировка Дэна выглядела так, будто в любой момент мог начаться ожесточенный бой. Я не представляла, о чем говорить с Дэном, ведь он уже не был прежним Дэном, другом детства, а превратился в усталого безымянного солдата в полевой военной форме. Мы долго шли, но так и не встретили ни единой души. Неожиданно Дэн спросил, не хочу ли я послушать страшную историю.

– Ты так здорово вооружен, я и так не на шутку перепугалась, – откликнулась я.

Он рассмеялся и сказал:

– Я оставил свой пост.

– Что это значит?

– Если начальство узнает, что я с тобой, меня отдадут под трибунал.

– Это опасно?

Услышав мой серьезный тон, Дэн снова расхохотался:

– Не беспокойся. Когда долго служишь на побережье, понимаешь: каждый здесь делает все возможное, чтобы увидеть своих близких или девушек. Мы делаем вид, что ничего не замечаем, и не лезем в чужие дела. Командир роты и первый сержант наверняка об этом знают. Никто не поверил мне, когда я сказал, что у меня есть девушка. Вот они и заключили пари.

– На меня?

– Прости.

– И что это за пари?

– Они сказали: «Если твоя девушка действительно появится, то можешь отсутствовать всю ночь».

– Это слишком опасно. Я не хочу, чтобы из-за меня ты делал что-то плохое.

– Плохое? О чем ты говоришь? Я сейчас так счастлив! Не могу поверить, что ты рядом со мной.

Я разволновалась, но такой поворот разговора меня немного успокоил.

– А что за страшная история? Снова пауки?

– Я больше не боюсь пауков.

Это уже был не тот Дэн с налобным фонарем во время посещения могилы моей мамы, Дэн, боявшийся в темноте наступить на паука. Он рассказал, что перестал бояться пауков после службы в спецназе, а еще добавил: после бесконечных переходов, передвижения ползком, после прыжков и спуска с крутых скал в горах почти каждый день он научился хватать пауков голыми руками.

– Правда? Значит, все-таки есть для тебя хоть какая-то польза от службы в армии!

Дэн только глухо рассмеялся в ответ на мои слова.

А я с любопытством спросила:

– Так что там за страшная история?

Дэн указал в темноту, туда, откуда доносился плеск волн.

– Там между бункерами находится сторожка, где солдаты по очереди отдыхают, сменяя друг друга на посту. Рассказывают, что один солдат влюбился в девушку из деревни неподалеку отсюда. Девушка время от времени приходила сюда и проводила с ним ночь в сторожке. Всякий раз она приносила ему котелок с лапшой, чтобы он мог перекусить. Но после окончания службы этот парень ушел, не оставил ей свой номер телефона и даже не попрощался. Она так страдала, что повесилась в той самой сторожке. Оказалось, она была беременна. А некоторое время спустя по округе поползли слухи. Если какой-нибудь солдат засыпал в сторожке, ему снилось, будто дверь открывается, входит красивая улыбающаяся девушка, держит в руках поднос с дымящейся кастрюлькой.

– А потом?

– Солдат брал кастрюльку и открывал крышку. Внутри была лапша. Ярко-красная лапша, сваренная в крови.

Я взвизгнула и схватила его за руку.

– Это правда? – спросила я. – Ты ее тоже видел?

– А что там видеть? Это всего лишь легенда, которую рассказывают в нашей части. Легенда о Призраке кровавой лапши. Наверное, солдаты придумали для рассказов своим девушкам, когда те приезжают сюда. Девушки пугаются, как ты, хватают своих парней за руки или падают в их объятия.

– Что?!

Так, значит, он специально рассказал мне эту историю, чтобы добиться такой реакции? Я попыталась стряхнуть его руку со своего плеча, но он сильнее прижал меня к себе и прошептал, что очень рад моему приезду! Под шум волн из темноты мы прошли через поле и двинулись друг за другом по полоске земли между двумя полями, засаженными перцем, пока не уперлись в дом. Конечно же мы не смогли бы бродить всю ночь напролет. В этом доме, судя по всему, было полно приехавших на военную базу и оставшихся на ночь гостей, потому что хозяйка отвела нас в крошечную угловую комнату с крылечком. Дэн спросил, можно ли здесь перекусить, и женщина удивилась, что мы до сих пор не поели. Вскоре она принесла поднос с приготовленными на пару ломтиками тыквы, сдобренными специями баклажанами, кимчи, рисом, супом и поставила на крыльцо. Она уже собралась вернуться на кухню, когда Дэн спросил, можно ли здесь достать соджу. Она сказала, что нет, но можно допить бутылку, которую открыл ее муж. Дэн поблагодарил ее. Хозяйка вернулась с початой бутылкой соджу, двумя рюмками и тарелочкой с жареным тофу[18]. Она приказала Дэну снять шлем и ружье. «Разве такое серьезное снаряжение не пугает твою девушку?» – пошутила она и рассмеялась, взглянув на меня. Она сообщила, что комната прогреется за несколько минут, и ушла. Мы принялись за еду прямо на крыльце. Тарелки были старыми, но баклажаны пахли так аппетитно, будто их только что сдобрили специями и полили кунжутным маслом. Дэн наполнил свою рюмку соджу и взглянул на меня. Я покачала головой, отказываясь пить, и в этот момент заметила паутину над крыльцом.

– Паук!

Дэн встал, подошел к паутине, схватил паука, который карабкался по дрожащей на свету паутине, и швырнул его во двор.

– Я их больше не боюсь.

Дэн снова уселся на крыльце перед подносом с едой и выпил рюмку водки. Он взглянул на кимчи и тофу, но не притронулся к ним. Я съела несколько кусочков баклажана, а затем отложила палочки, хоть и была голодна, но почему-то не могла есть. Пока Дэн пил, я смотрела на его тяжелые армейские ботинки и на свои теннисные туфли, которые мы оставили под крыльцом. Сама не зная почему, я вдруг засунула ноги в его ботинки. Они свободно болтались на мне. Теперь мне захотелось в них пройтись. Я осторожно спустилась с крыльца и, пошатываясь, двинулась вперед. От этого Дэн расхохотался во весь голос: «И как только ты можешь носить такие тяжелые башмаки?» Я скинула ботинки и распахнула дверь в комнату. На желтом линолеуме пола лежали два одеяла и плоская подушка. Сквозь крохотное окно доносился плеск волн. Было далеко за полночь, когда мы зашли в комнату, расстелили одеяла и улеглись, Дэн в солдатской форме, а я в своей городской одежде. Каска Дэна лежала рядом. В детстве мы часто бегали друг к другу в гости и засыпали прямо посреди игры. Его старшая сестра или моя мама находили нас и относили домой на спине. Морские волны шумели у меня в ушах.

– Похоже, что океан у нас прямо за окном, – сказала я.

– Точнее, побережье. Как поживают Миру и Мен Сё? У них все хорошо?

– Миру снова начала искать того пропавшего парня, а Мен Сё почти все время проводит у собора на Мендон, выступает против политики правительства.

– А кого ищет Миру?

Что я должна была рассказать ему? И хотя я сама завела этот разговор, у меня не хватило духу рассказать ему эту историю, когда он и так выглядел очень печальным.

– Помнишь дом, в котором мы жили вместе несколько дней? Родители Миру продали его.

– Значит, мы больше не сможем туда прийти?

– Не сможем. Теперь это не ее дом.

Без этого дома Миру страдала и потому вновь принялась искать пропавшего друга своей сестры. Время от времени она появлялась, разочарованная и уставшая, жила несколько дней, а затем снова уходила. Я хотела навестить ее и попросить вместе со мной поехать к Дэну, но она снова исчезла.

– Как твои дела? – Я запоздало принялась расспрашивать Дэна о его жизни.

– Словно я угодил в паутину.

– Я думала, ты больше не боишься пауков.

– Не боюсь… не боюсь тех пауков, которые живут в горах. Но, мне кажется, я столкнулся с более опасным пауком.

В его голосе прозвучала грусть. Я почувствовала, как он придвинулся ко мне, и внезапно его лицо оказалось совсем близко.

– Ненавижу звук выстрела из винтовок. И прикосновение спускового крючка к моему пальцу.

Резкий запах соджу, которое пил Дэн, бил мне в нос. Он не отрываясь смотрел мне прямо в глаза. Мне показалось, его плохо различимые в сумраке глаза закрылись, а затем он прижался к моим губам. Его форма терлась о мою городскую одежду, он прерывисто дышал и вдруг запустил руку мне под рубашку, коснулся груди. Я резко оттолкнула его, а затем ощутила силу его рук, когда он обхватил мои запястья.

– Дэн!

– А!

– Не надо!

Я отталкивала, но он упорно продолжал обнимать меня. Я ударила его по лицу и в этот момент почувствовала его горячие слезы. Он снова прижался губами к моим губам и попытался расстегнуть мою рубашку.

– Ты – единственная моя надежда! – воскликнул он.

В следующее мгновение он наполовину стянул с меня рубашку и теперь пытался расстегнуть мои брюки. Я с силой рванулась в сторону, но он уселся на меня сверху и не отпускал. Возможно, всему виной оказались его слезы на моей ладони, но я пришла в замешательство и совсем не могла ему сопротивляться. В этот момент я поняла, вернее в глубине души чувствовала, что произойдет нечто подобное, еще когда раздумывала над письмом Дэна с просьбой приехать сюда.

– Ты не любишь меня, – сказал Дэн и, словно смирившись, отодвинулся в сторону. – Это все из-за него, не так ли?

И кажется, я поняла, кого Дэн имел в виду.

Смущенные, мы всю ночь не могли уснуть. Я коснулась руки Дэна, но он не пошевелился. В какой-то момент начался дождь. Если бы я могла сосчитать капли, то узнала бы в цифрах, сколько дождя выпало на землю. Утром, аккуратно сворачивая одеяла, мы встретились взглядами. Белки его глаз покрывала красная сеточка лопнувших сосудов. Мы покинули дом, где провели вместе непростую ночь, и отправились обратно той же тропой, по которой пришли вчера. Меня терзала саднящая грусть. Мы осторожно ступали по мокрым после вчерашнего дождя сосновым шишкам, проходили по безлюдной лесной тропе, а затем остановились на краю скалы, глядя на море. В ослепительных лучах поднявшегося над горизонтом солнца на волнах качались баркасы. Возможно, именно из-за вчерашнего дождя солнце светило так ярко и радостно. По берегу были разбросаны обломки досок и рыболовные сети, и между ними пробирался трактор. И что это трактор делает на берегу? Это зрелище показалось мне необычным, поскольку я привыкла видеть трактора и другую сельхозтехнику исключительно на полях за городом. С каждым порывом ветра волны одна за другой лениво набегали на песчаные отмели, а затем отступали. Издалека доносился приглушенный шум моторов, словно во сне. В утреннем небе с резкими криками кружила стая чаек.

– Насчет прошлой ночи, – с мрачным видом начал Дэн, но я оборвала его на полуслове:

– Ничего страшного. Со мной все в порядке. Через несколько дней все забудется.

– Хорошо. – Он угрюмо кивнул.

– А ты когда-нибудь ловил шпиона? – Нелепый вопрос сорвался с моих губ, прежде чем я успела подумать.

– Еще никто в моей части не поймал шпиона. Но говорят, несколько лет назад кто-то поймал кита.

– Кита?

– Да. Обычно киты не водятся в нашем Западном море. Но время от времени киты сбиваются с курса и заплывают сюда из Южного моря. Мне рассказывали: когда кит плыл к берегу в темноте, он издавал такой шум, словно настоящая субмарина. Как будто северокорейские шпионы собрались проникнуть в тыл противника. В тот момент солдат на посту сделал все по инструкции – выпустил сигнальную ракету, затем взорвал подводную мину, действующую на расстоянии, и открыл огонь из автомата. На рассвете патруль вышел посмотреть, что же произошло, и обнаружил не шпионов, а огромного кита, плавающего на спине и изрешеченного пулями.

– Бедный кит.

– Полковник выразил солдату благодарность и наградил семидневным отпуском за отличное несение службы.

После истории о несчастном ките, которого по ошибке приняли за шпиона, нам больше нечего было друг другу сказать. Впервые в жизни мы не находили слов и чувствовали себя неловко друг с другом. Мы прошли той же узкой тропкой между кукурузным и перечным полем, что и прошлой ночью, и добрались до части Дэна. Я сказала, что дальше пойду одна, и начала уходить. Через несколько шагов я обернулась и увидела – он стоит на том же месте и смотрит мне вслед. Пройдя еще немного, я снова обернулась, и он по-прежнему стоял на том же месте. Я помахала ему и рукой показала, что ему стоит возвращаться, но он не двинулся с места. Я отошла подальше и снова обернулась. Он стоял на том же месте, понурив голову.

«Юн!

Сейчас идет дождь. Плотный синеватый туман нависает над сосновым лесом и морем. Я снова и снова представляю – ты оборачиваешься и смотришь на меня в тот день, когда мы расстались. Вот я лежу под одеялом, твое дыхание и твой голос ласкают мое ухо, представляю, чем ты сейчас занимаешься. Ты тоже смотришь в окно на дождь?»

После возвращения в город я перестала отвечать на письма Дэна.

Я сидела за столом, так низко опустив голову, что мой подбородок почти касался листа бумаги. И вот я принялась писать ему письмо.

«Дэн!

В этом городе я чаще всего бывала во дворце Кёнбоккун и в музее на улице Сечонно. Поначалу мне требовался час и еще десять минут, чтобы добраться от своего дома до дворца Кёнбоккун и музея. Теперь я добираюсь туда за пятьдесят минут. Я не стала ходить быстрее, просто теперь лучше знаю город. Но я не всегда захожу внутрь. Просто иду на занятия и прохожу мимо. Иногда я и в самом деле оказываюсь там, но внутрь не вхожу, а двигаюсь вдоль дворцовой стены до улицы Самчхондон и возвращаюсь домой. Я захожу в музей или покупаю билет во дворец Кёнбоккун в те дни, когда непрошеные мысли, несмотря на все мои старания, лезут в голову и наслаиваются одна на другую, создавая хаос. Войдя во дворец, я словно попадаю в другой мир. В тот момент, когда я прохожу через ворота и ступаю на дворцовую территорию, суета привычного мира, мчащиеся по улицам машины, взмывающие в небо здания – все это перестает для меня существовать. Вероятно, именно поэтому я туда и прихожу. Во дворце я забываю, какой была за его пределами. Когда я впервые оказалась в музее и зашла во дворец Кёнбоккун, меня захлестнула новизна незнакомых, свежих ощущений. Это стало для меня открытием, и я пожалела, что раньше и не задумывалась, что удивительное находится в двух шагах от меня. Я рассказывала тебе, что решила ежедневно гулять по городу не менее двух часов, когда переехала сюда? Благодаря этим прогулкам я и познакомилась с такими чудесными местами. Все обитатели города живут в тени этого дворца, так почему они так редко туда ходят? Мне это кажется очень странным. Мне всегда казалось, что ворота Кванхвамун – это еще одна точка пересечения двух миров, а не просто вход во дворец Кёнбоккун. При посещении музея и дворца я стала внимательнее рассматривать ворота. Но только сев за это письмо, я поняла, что чаще всего посещаю именно эти два места в городе.

В прошлое воскресенье с утра начал моросить дождь. Я встала очень рано и отправилась к дворцу Кёнбоккун. Мне не хотелось брать с собой зонт, и я натянула куртку с капюшоном. Дождь едва моросил. Но к тому времени, как я добралась до дворца, мои волосы и полы одежды сильно намокли. По воскресеньям во дворце обычно полно народу, но в тот день там было абсолютно безлюдно. Скорее всего, из-за мелкого дождя и темной пелены облаков в небе. Я не собиралась заходить во дворец, но в билетную кассу не было очереди, и я неожиданно изменила свое решение. Дворец выглядел заброшенным. Я много раз бывала внутри и считала, что хорошо его знаю. Но в тот день, уже с билетом войдя внутрь, я поняла: под дождем старинные здания выглядели совершенно иначе, чем в солнечные дни. Даже гора Букак, которую мне было видно из павильона Гунчон, выглядела по-новому. Шестиугольный павильон Ханвон на островке в центре широкого, заросшего лотосами пруда, куда я постоянно приходила, тоже выглядел необычно. И это еще не все. Под дождем павильон Кёнхверу казался таинственным. Казалось бы, это был обыкновенный дождь, но дворец вдруг изменился до неузнаваемости. На территории я натыкалась на что-нибудь новое. Раньше при каждом посещении я заглядывала в павильон Кёнхверу. Я знала здесь каждый камень, но в этот раз вдруг обнаружила лестницу, которую раньше не замечала. Ступеньки вели на второй этаж павильона, перед лестницей табличка гласила: „Проход запрещен“, но я все равно поднялась по ступенькам. Павильон был открыт со всех сторон. Я замерла на месте от неожиданности – передо мной открылось огромное пространство. Меня потрясло еще и то, что раньше я обращала внимание лишь на внешнюю часть восьмиугольной крыши, а сейчас крыша казалась воздушной, восхищали украшения в виде птиц с раскрытыми клювами, которые кто-то вылепил из влажной глины, а затем обжег на огне и закрепил на крыше. На нижнем этаже были каменные колонны, поэтому мне просто в голову не приходило, что на втором этаже колонны деревянные.

Помнишь, зимой мы катались на санках по льду? Я имею в виду ледяную горку рядом с запрудой, где весной вовсю зеленеет водяная петрушка. Прежде чем скатиться на санках с горки, мы кидали на лед камень – так проверяли его прочность. А ты помнишь, как один раз мы швырнули камень и тонкий лед треснул? На лестнице на второй этаж павильона я услышала точно такой же треск. Я мгновенно взбежала вверх по ступенькам, словно за мной гнались, но уже на втором этаже успокоилась. Мой лоб вспотел, пока я шла по улице под дождем, но здесь моя разгоряченная кожа сразу же ощутила прохладу. Потрясенная, я остановилась, глаза ломило от представшей передо мной красоты. Пол был выложен широкими деревянными плашками разных размеров. Как странно и удивительно увидеть это посреди мегаполиса. Это было настолько приятно, что я улыбнулась. Полагаю, если есть где-нибудь знак „Проход запрещен“, стоит, не обращая внимания на это предупреждение, хоть ненадолго приподнять завесу таинственности. Возможно, я не замечала деревянную лестницу, даже обходя вокруг павильона или сидя на скамейке, разглядывала его только снаружи потому, что знала о существовании запретного знака.

Я долго стояла на одном месте, а затем поднялась на цыпочки и, словно Эмили, осторожно ступила на деревянный пол. Сделав один шаг, я тут же замирала на месте. Я старалась передвигаться как можно осторожнее. Сверху пруд с лотосами выглядел просто невероятно. Водяной гиацинт на поверхности воды покачивался от ветра, и легкая рябь от моросящего дождя усеивала пруд. В погожие дни павильон отражается в пруду. Я видела одновременно гору Инванг, гору Букак и гору Нам. Еще была гора Ами, искусственно созданная из земли, которая осталась после устройства пруда. Гора Ами возвышалась прямо перед моими глазами.

Я уселась на пол. В этот момент беспокойство из-за того, что я нарушила запрет и поднялась сюда, неожиданно исчезло, и я расслабилась. Миру снова уехала одна. Я сказала: „Мы вместе пройдем через это“, но не знаю, смогу ли сдержать свое обещание. И очень зла на себя за это. Но когда я сидела на деревянном полу павильона, уменьшилась и эта злость. Столетние половицы, казалось, разговаривали, их слова пронзали глубокую тишину и растворялись в воздухе.

Дэн!

В детстве мы с тобой оба жили в домах, где справа и слева были узкие деревянные веранды, помнишь? Моя мама всегда до блеска натирала деревянные полы. Она рассказывала, что отец сам построил эту веранду из древесины деревьев, которые росли на горе за нашим домом и обрушились во время тайфуна. Она говорила, что деревянные строения прослужат долго, если о них заботиться, чистить, просушивать и покрывать лаком. Помнишь, как мы, лежа на животе, читали книги на веранде, делали уроки, как засыпали, уткнувшись лицом в деревянный пол, после игр?

Не смейся.

В тот день я проснулась на втором этаже павильона Кёнхверу, меня кто-то тряс. Это оказался смотритель дворца. Я проспала там, должно быть, минут сорок. Когда ты вернешься из армии, расскажу, как мне удалось от него сбежать. Это будет мой подарок для тебя.

Дэн!

Когда-нибудь, Дэн. Когда-нибудь. Я отведу тебя туда».

Я перестала писать, низко склонилась над письмом с ручкой в пальцах и пристально начала вглядываться в только что написанные предложения.

Крохотные буквы в «когда-нибудь» становились больше и больше, пока не заполонили собой все вокруг.

Как бы мне хотелось когда-нибудь отвести Дэна на второй этаж павильона Кёнхверу. Если бы такой день настал и мы вместе туда поднялись, я рассказала бы ему, чем закончилась та история. Когда смотритель потряс меня за плечо, я выпрямилась и села на деревянном полу, где каким-то образом уснула. В голове должна была мелькнуть мысль: «Где это я?», но вместо этого я подумала: «Почему я здесь?» Но затем вспомнила, как прогуливалась под дождем вокруг пруда с лотосами, увидела табличку «Проход запрещен» и поднялась вверх по лестнице. Я рассказала бы ему, как бесконечно шел дождь, как промокла земля в парке дворца Кенбоккун и как очертания горы Инванг расплывались в тумане. Я рассказала бы ему, что смотритель мрачно посмотрел на меня и принялся ругать, спрашивать, зачем мне понадобилось укладываться спать в помещении, куда посторонним вход воспрещен. И тогда я упала на колени и стала клясться смотрителю, что вымою и натру до блеска весь пол на втором этаже павильона. Я буду приходить каждый день и натирать половицы, пока пол не засияет, как новенький. Смотритель уставился на меня, еще не совсем очнувшуюся от глубокого сна, и вдруг весело расхохотался. Он сказал, что я могу не натирать до блеска пол, потому что сюда без разрешения не приходят посетители, но я не должна забывать о своем обещании. «Если настанет день, когда всем людям разрешат приходить сюда, ты выполнишь свое обещание, правда?» Он повторил свой вопрос, ласково глядя на меня. Но я не успела ответить, он произнес: «Пока ты помнишь о своем обещании, все будет хорошо».

Как много забытых обещаний, о которых я уже и не помню. Исчезнувшие обещания, их я так и не выполнила.

Я опустила ручку на следующую строчку, хотела закончить письмо к Дэну, но потом еще долго сидела за столом, не в силах пошевелиться. Я всего лишь хотела закончить письмо, но почему-то чувствовала, что загоняю себя в угол. Так у последней черты человек вынужден сказать хоть что-то, запинается, с трудом подбирает слова. Я написала: «Хорошо, береги себя», но затем перечеркнула эту строчку. Я написала: «Дэн, будь сильным», но снова все зачеркнула. Я написала: «Еще напишу тебе», но и эти слова вычеркнула. Сквозь перечеркнутые слова моего прощания с другом проступал образ Дэна, одиноко стоящего на морском берегу с печально опущенной головой. Его затылок, кожа на котором казалась темнее, чем на бритой голове, расплывался у меня перед глазами. Моя рука, крепко сжимавшая ручку, вдруг начала потеть. Я закусила губу и зачеркнула слова «Когда-нибудь, Дэн. Когда-нибудь. Я отведу тебя туда». Затем снова написала их. И снова зачеркнула. Я продолжала писать и зачеркивать, а затем снова писать.

Страница превратилась в сплошное чернильное пятно.

– Юн!

Я лежала, уткнувшись лицом в стол, как вдруг услышала – кто-то окликает меня. Я подняла голову с заляпанного пятнами блокнота и прислушалась к звукам, доносящимся из-за закрытой двери.

– Юн!

Это была моя двоюродная сестра. Я встала и открыла дверь. При виде меня веснушчатое лицо двоюродной сестры, которая была уже на девятом месяце беременности, расцвело от радости. В руке она держала пластмассовый лоток с кимчи.

– Почему ты не подходила к телефону? – спросила она.

– А разве телефон звонил?

Она отнесла кимчи на кухню и взглянула на меня:

– Твой отец сказал, что уже пытался дозвониться до тебя сегодня утром.

– Сегодня утром?

Двоюродная сестра была дочерью сестры моей мамы. Отец звонил ей и расспрашивал обо мне. Именно он позвонил мне рано утром полгода назад, чтобы рассказать о Дэне. Он сказал, что будет лучше, если я узнаю эту новость от него, а не от кого-то другого. Думаю, он до сих пор каждый день ходит на мамину могилу на рассвете и на закате. Когда устанавливается холодная погода, он закутывает соломой ствол мирта на маминой могиле, чтобы уберечь от морозов, а весной первым делом убирает солому. Дерево широко раскинуло свои ветви над маминой могилой, в дождливые дни ветви защищают ее от непогоды, а в солнечные – от палящего зноя. Казалось, что мирт не пересаживали со двора и он с самого начала так здесь и рос.

– Твой отец попросил меня приехать и проверить, все ли у тебя в порядке. Еще позавчера он пытался до тебя дозвониться, но так и не смог. Знаешь, в котором часу он мне сегодня звонил?

– Нет.

– В шесть утра. Судя по всему, он глаз не сомкнул, ведь ты вчера весь день не подходила к телефону. Почему ты не берешь трубку?

– Я не слышала звонков.

– И я тоже несколько раз тебе звонила.

Я бросила взгляд на телефон. Тот самый аппарат, который отец специально привез из дома, чтобы звонить и узнавать, как идут мои дела в городе.

– Может, он отключен? – спросила сестра и потрогала телефонный провод. – По-моему, все в порядке. Почему же ты не слышала звонков?

После того дождливого воскресенья во дворце Кёнбоккун я несколько дней не выходила из комнаты. Когда мне стало совсем невмоготу сидеть взаперти, я выбралась на крышу и смотрела на город. Я долго разглядывала сияющую огнями на прежнем месте телебашню Намсан как некий символ. Когда я в последний раз выходила из дома? Я вспомнила, в тот день я отправилась на учебу, как обычно, туго затянув шнурки и пройдя пешком всю дорогу до университета. Там я узнала новость о профессоре Юне. Я кинулась искать Мен Сё, который почти не появлялся на занятиях с тех пор, как присоединился к участникам голодовки, устроившимся напротив собора на Мендон. Я рассказала ему, что профессор Юн написал письмо с отказом от должности преподавателя в университете. Он добровольно ушел с работы, заявил, что не может продолжать преподавать из-за того, что многих его учеников исключили из университета по недопустимым причинам. Казалось, Мен Сё ничуть не удивился. И даже когда я протянула ему копию написанного профессором Юном письма со словами: «Моим студентам», Мен Сё спокойно взял его и сказал: «Теперь Миру наверняка перестанет ходить на занятия». И тут я сообщила ему, что профессор Юн уезжает из города и собирается поселиться в сельской местности, а Мен Сё ответил: «Похоже, так и будет», словно уже все знал заранее. И действительно, как только лекции профессора Юна исключили из программы, Миру перестала приходить в университет. После продажи дома, в котором мы жили несколько дней втроем и еще с Дэном, она время от времени заходила ко мне в гости, опиралась на бетонное заграждение на крыше и смотрела на дом. Вероятно, она ходила туда, ведь однажды мрачно обмолвилась, что они приводят дом в порядок. В доме появились новые жильцы, и теперь по вечерам в его окнах горел свет. Миру сказала: «Надеюсь, они счастливы в нем». Я удивилась таким словам Миру, которая горячо спорила и ругалась с родителями из-за продажи дома. Я посмотрела на ее лицо, освещенное огнями ночного города. Миру с серьезным видом поинтересовалась: «Как поживает Дэн?» – я ответила: «Наверное, у него все хорошо».

– Юн! С тобой все в порядке? – снова спросила меня двоюродная сестра, заметив мой пристальный взгляд на телефон. – С тобой все в порядке?

С момента нашей последней встречи веснушки усыпали все ее прежде белокожее лицо. Мой взгляд упал на ее огромный живот.

– Я стала огромной, правда? – Она улыбнулась и положила руки на живот. – Говорят, если живот так выпирает, значит, будет девочка.

Она обхватила руками свой выпуклый живот. В ней говорил инстинкт будущей матери, стремящийся защитить свое еще не рожденное дитя. Я не могла поверить, что она поднялась ко мне в комнату по многочисленным ступенькам лестницы, неся с собой кимчи, придерживая свой огромный живот и сверкая веснушками, разбросанными по всему лицу.

– Вероятно, я крепко спала.

– Но ты даже не слышала телефонный звонок?

– Вчера я много гуляла.

На самом деле я все это время сидела дома, но не знала, что ей ответить.

– Ты по-прежнему гуляешь по городу? – Она выглядела встревоженной. – Тебе следует позвонить отцу.

Я не помнила, чтобы прошлой ночью в моей комнате звонил телефон, не слышала даже, как утром звонила двоюродная сестра. Уснула за столом, пытаясь написать запоздалый ответ на письмо Дэна.

Отцу я тут же позвонила, прижала телефонную трубку к уху, одной рукой набрала номер, а другой захлопнула блокнот, в котором только что писала письмо Дэну. Черные строчки расплывались у меня перед глазами. Письма от Дэна рассыпались по полу. Сестра собрала их и положила на стол в тот самый момент, когда отец взял трубку. Обхватив живот руками, сестра не сводила глаз с писем, которые только что собрала.

– Папа, со мной все в порядке. Наверное, прошлой ночью я просто крепко спала и потому не услышала звонок. А как ты?

– У меня тоже все хорошо.

Голос отца отдавался в моем сердце как колокольчик. Никогда бы не подумала, что такие простые слова способны вызывать столь сильные эмоции. Если бы только Миру, снова куда-то пропавшая, просто позвонила бы мне и сказала, что у нее все хорошо. Прижимая трубку к уху, я слушала дыхание отца. Если бы только я могла услышать эти простые слова «у меня все хорошо» и от Дэна тоже.

– Юн.

– Что?

– Если у тебя какие-то проблемы, просто приезжай домой.

Год, проведенный с отцом дома после смерти мамы. Год я слонялась по нашему сельскому дому. Все это в один миг промелькнуло у меня перед глазами. Безмолвные ужины с отцом. Отец звал меня: «Юн!» в момент, когда шел от ворот к дому. Тишина снова воцарялась в доме, когда я отвечала: «Да!» из своей комнаты или из кухни. И хотя мы только смотрели друг на друга, ни о чем не говорили, возможно окликая друг друга и тут же отзываясь, мы учились принимать мамино отсутствие в своей повседневной жизни. Когда Дэн был ребенком, он начинал звать меня еще из переулка, еще до того, как распахивал ворота и входил во двор. Найдя мертвую птицу или заметив на железнодорожных путях раздавленную змею, он звал меня и тащил показать свою находку. Я тоже много раз в детстве звала его. Если я проваливалась в снег или падала в канаву, то тут же начинала вопить: «Дэн!» Он всегда был рядом или шел впереди.

– Все в порядке, папа.

Когда я повесила трубку, сестра пристально посмотрела на меня, обхватив руками живот.

– Юн! – Ее голос напомнил мне голос отца по телефону. Она ласково указала на письма от Дэна на столе.

Мы немного помолчали.

– Не хочешь пожить у меня?

– Что?

– Мой муж улетает в Европу.

Она имела в виду, что его не будет дома несколько дней.

– Со мной все в порядке.

Она медленно наклонилась и села на пол, а затем вытянула ноги и растянулась на полу во весь рост. Ее круглый живот уставился в потолок. Я подумала о подаренном Дэном сборнике стихов, когда мы сидели перед железнодорожными путями ночью после моего первого ухода из дома. Из-за цитаты, которую он написал на первой странице: «Я начала ступать осторожно… Нельзя тревожить несчастных людей, погруженных в глубокие раздумья».

Первой книгой, купленной в этом городе, стала книга «Записки Мальте Лауридса Бригге». В первой главе рассказывается о молодой беременной женщине, которая с трудом идет, цепляясь за больничную стену. Во вступлении было написано, что самая прекрасная женщина в мире та, что несет в себе новую жизнь. Сестра по привычке обхватила свой живот. Веснушки разбегались от ее щек к скулам и рассыпались по лбу. В комнате не было жарко, но у нее на лице выступили капельки пота. При вдохе ее круглый живот поднимался и опадал. Я устроилась на полу рядом с ней. Когда мы жили вместе, то частенько ложились вздремнуть вдвоем. Она улыбнулась, и ее веснушки разбежались по щекам до самых ушей. Она сняла руку с живота и погладила меня по щеке. Я ощутила тепло ее ладони.

– Ты пообещаешь мне?

– Что?

– Пообещай, что никогда больше не станешь закрывать окна черной бумагой.

– Почему?

– Мне всегда нравилось жить с тобой. Кроме того времени, когда ты черным закрыла окно и не хотела выходить из своей комнаты.

– Какая я тогда была?

– Ты была совершенно чужая. Человеком, который отчаянно с чем-то сражается. Казалось, если ты проиграешь поединок, то никогда не выйдешь из комнаты.

– Я лишь хотела поехать к маме, а она отказывалась видеться со мной, когда болезнь стала прогрессировать. Я лишь хотела быть рядом с ней.

– Я беспокоюсь, ты опять закроешь черным окна.

– А?

– Обещай, что не сделаешь этого. Тогда я не буду просить тебя вернуться домой вместе со мной.

– Обещаю, сестренка.

И едва я произнесла слово «сестренка», на меня навалилась сонливость.

– Ты обещала!

Я кивнула. А затем осторожно положила ладонь на ее живот. Ее еще не рожденный ребенок бойко шевелился внутри, и моя рука поднималась вверх вместе с ее животом, а потом внезапно опускалась вниз. Вдруг появились мысли: «Я должна навестить профессора Юна. Мне надо выпроводить сестру. Я должна пойти в университет. Я должна отнести куртку Мен Сё». Множество мыслей переполняло мою голову в тот момент, но меня накрыла сонливость и не давала открыть глаза.

* * *

Когда Миру узнала, что дом, где мы вместе жили, выставлен на продажу и его фотография висит во всех агентствах недвижимости в округе, у нее сильно испортились отношения с родителями. Они ругались день и ночь. С каждым днем Миру становилось все хуже, и Юн с горечью призналась: если бы только знала, что такое произойдет, то никогда бы не согласилась жить вместе с ней. Юн приняла приглашение Миру вместе переехать в тот дом, а Миру пообещала мне: если мы станем жить втроем, то она перестанет искать пропавшего друга своей сестры Мире. Случайное совпадение событий ошеломило нас. Дом так долго пустовал после смерти Мире, а продали его всего через несколько дней после того, как Юн решила туда переехать. Юн согласилась на переезд и попросила Миру больше не носить цветастую юбку сестры. Когда Юн упомянула юбку, я тут же напрягся. Через некоторое время после несчастного случая с Мире их родители собрали все вещи погибшей дочери и сожгли их во дворе. Но Миру упрямо цеплялась за цветастую юбку и не хотела ее отдавать. Она стала носить эту юбку ежедневно в любое время года. Но от слов Чон Юн она вдруг просияла. Миру сказала: «Ты этого хочешь от меня? Как только мы переедем в тот дом, я сниму эту юбку. И больше никогда не стану ее носить». Для меня всегда было тайной, каким образом женщины могут так сильно сближаться между собой. Миру умоляла отца не продавать дом, но он упрямо стоял на своем и пообещал купить ей другой дом. Но она продолжала твердить, что ей нужен именно этот дом. Ни отец, ни дочь не желали уступить друг другу. Я понимал отца Миру. Боль и страдания от ухода Мире наполняли тот дом, он служил напоминанием о потере любимой дочери. Кто может забыть о таком? Отец Миру позвонил мне и попросил, чтобы я попытался успокоить ее. Но она не унималась. Миру кидалась на отца и кричала на него. И даже после того, как он отвесил ей пощечину, она не покорилась и не склонила голову. Я никогда не видел ее в такой ярости. После продажи дома Миру полностью прекратила общаться с родителями. Она опять принялась искать друга сестры и потому перестала встречаться даже со мной.

Перед собором на Мендон я встретился с двоюродной сестрой Юн. Она позвонила мне в дом дяди. По ее голосу в телефонной трубке я и представить себе не мог, что у нее такой большой срок беременности. Ее голос звучал так молодо, когда она спросила: «Это Мен Сё?» Она хотела встретиться со мной, но просила не говорить об этом Юн. К чему бы это? Иногда Юн рассказывала мне о своей двоюродной сестре, о жизни в ее доме, когда впервые приехала в город. «Пожалуйста, не говори Юн» – эти слова запали мне в сердце. Я быстро спросил: «Что-то случилось с Юн? Я не видел ее почти десять дней». Ее двоюродная сестра ответила: «Давай встретимся около собора на Мендон? Как ты думаешь, откуда я знаю, что ты там проводишь почти каждый день? Я выезжаю прямо сейчас».

Сейчас? В такое время? Я взглянул на часы, было восемь утра. Но ее голос звучал так, что я просто не мог возразить. Она говорила вежливо, но по ее тону стало ясно: я непременно должен оказаться там, и указала конкретное место встречи – внутри собора, она будет сидеть в десятом ряду от входа. Впервые в жизни я так легко согласился встретиться с незнакомым человеком. Прежде чем отправиться на встречу с ней, я попытался дозвониться Юн. В трубке бесконечно раздавались длинные гудки – она не отвечала. Я повесил трубку и помчался на Мендон.

Когда я открыл дверь в собор, то поначалу никого не увидел. Я сел на скамью в десятом ряду от входа. Мне показалось, кроме меня, в церкви никого нет, но едва я сел, как заметил беременную женщину с огромным животом на другом конце скамьи. Сначала мне и в голову не пришло, что это и есть двоюродная сестра Юн. Беременная женщина бросила на меня взгляд, а затем улыбнулась мне и поднялась. Я тотчас встал и поспешил к ней, и она снова опустилась на скамью. Когда я подошел, она первая заговорила со мной:

– Это ты Мен Сё?

– Да, мадам.

– Ты удивлен? Присаживайся. Я сегодня еще не смотрела на часы. Прости за столь ранний звонок.

Но я не мог больше ждать и спросил:

– Что случилось с Юн?

Она некоторое время смотрела на меня, а потом положила руки на свой большой живот и ответила:

– Проблема не в Юн, а в Дэне.

Этот ответ поначалу принес мне облегчение. Но что случилось с Дэном? После того как мы попрощались с ним в учебном центре на военной базе, я больше ничего не слышал о нем от Юн. Если я спрашивал о нем, она отвечала, что, наверное, у него все хорошо. Те несколько дней в пустом доме вместе с Миру, Дэном и Юн промелькнули у меня перед глазами, словно одно мгновение, и растворились в памяти. Когда мы с Миру были вместе, Юн иногда загадочно смотрела на нас. Если я спрашивал ее, почему она так смотрит, Юн отвечала: вероятно, нас с Миру связывает что-то глубокое и сильное, к чему она никогда не сможет приблизиться. Через несколько дней жизни в том доме я понял смысл тех слов. Мы с Миру просто не смели вторгаться в союз Юн и Дэна, когда те болтали, пропалывая сорняки во дворе, или, лежа на деревянной платформе, читали книги, или пили пиво, или готовили на кухне рис со шпинатом и специями на ужин. Они словно существовали в своем особенном мире для двоих. Ни Миру, ни я не могли встревать в непрекращающиеся истории «того времени», времени их детства, которые их так связывали. Иногда я ловил себя на мысли, что смотрю на них так же, как Юн смотрела на меня и Миру. И Юн спрашивала: почему я так смотрю на них? А я повторял ее слова: «Вас связывает что-то глубокое и сильное, к чему я никогда не смогу приблизиться».

Двоюродная сестра Юн не сводила с меня глаз. Я внимательно рассмотрел ее лицо – веснушчатые щеки, прямой нос и четко очерченные губы, а кожа немного смуглее, чем у Юн. Но это, вероятно, из-за веснушек. Взгляд ее глубоко посаженных глаз встретился с моим взглядом. Ее лицо выглядело изможденным, и от этого глаза казались еще глубже. Она едва заметно улыбнулась, эта улыбка, промелькнувшая в уголках ее глаз, озарила ее лицо волшебным светом. В рассказах о своей двоюродной сестре Юн вспоминала о ее глазах, говорила: даже когда сестра сердится, ее глаза смеются. Именно такой я себе ее и представлял. Ее сестра взглянула на меня и слегка улыбнулась, а затем вежливо сказала, что от Юн много обо мне слышала. Я предложил забыть о формальностях и вести себя абсолютно свободно, а она нерешительно ответила: «Но мы ведь только познакомились… Юн бы и в голову не пришло, что мы вот так с тобой встретимся». И хотя ее глаза казались дружелюбными, по ее напряжению я понял, чего ей стоит продолжать улыбаться. И затем, словно смирившись, она перестала бороться с собой, улыбка угасла, глаза потемнели. Я опустился на скамью рядом с ней. Вот так и происходит то, чего мы никогда не ожидаем. Разве я мог представить, что окажусь в мрачном помещении собора на Мендон? В последнее время здесь нет покоя от постоянных забастовок. Я не торопил ее, догадывался – она принесла плохие новости. Я сидел с прямой спиной и глядел прямо перед собой, как человек, ожидающий приговора. Длинные ряды церковных скамеек стройно стояли передо мной.

Она начала:

– Нам рассказали – около четырех утра их отряд занял позицию на побережье для участия в стрельбах. Солдат, которому оставалось служить совсем немного, находился за пулеметом, а Дэн рядом с ним стрелял из М-16. Неожиданно кто-то услышал, как Дэн закричал. Нам объяснили: это случайное попадание во время ночных учебных стрельб, но они явно что-то замалчивают.

Двоюродная сестра Юн опустила голову и выпалила все это на одном дыхании, словно прочитала написанное у нее на груди. Дэн погиб по нелепой случайности. Мне вдруг показалось, что тяжелая дверь собора распахнулась под напором штормового ветра и снова захлопнулась с громким шумом. Я ощутил, как темный вихрь налетел, разбросал пустые скамейки и вырвался на свободу сквозь сводчатый потолок собора.

– Но здесь что-то не так, они что-то замалчивали, – говорила она, – что-то не так.

«А неправильно как раз то, что я узнаю о происшествии с Дэном от третьего лица, – вдруг подумал я. – Неужели это плата за те счастливые дни в заброшенном доме перед уходом Дэна в армию?» Я вспомнил тот замечательный дом, где Дэн делал свои наброски в альбоме, а Миру, Юн и я уходили, чтобы не мешать ему. Я наблюдал издали за его увлеченным занятием и просто не смел прерывать его. Мне нравилось наблюдать, как он полностью сосредотачивается на своей работе, и тогда я думал: когда-нибудь он станет знаменитым художником. Дэн всегда готовил для нас на кухне что-нибудь вкусненькое, накрывал на стол и приглашал нас перекусить. Тофу и кимчи, пибимбап[19] с зеленым луком и тушеные овощи – в дело шло все найденное в холодильнике. На его лице появлялась веселая улыбка при ответе на мой вопрос, как мужчина может так хорошо готовить, говорил, что просто взял и соединил вместе все продукты. Если кто-то из нас жаловался на голод, Дэн уговаривал подождать всего несколько минут, а потом вдруг доставал приготовленную лапшу или паджон[20]. Мы вчетвером весело смеялись и жадно съедали все до последнего кусочка. Это было странно: мне и Миру было хорошо вместе с Юн, но с Дэном нам было еще лучше. Неужели все складывалось слишком идеально и мы должны были заплатить страданием за короткое счастье?

Сестра Юн продолжала:

– Военные не могут точно назвать причину смерти, несчастный случай или самоубийство… или же он повздорил с солдатом, с которым вместе стрелял. В частях на побережье часто проходят учебные стрельбы. Солдаты проходят практику самостоятельно, без участия действующего офицера или офицера запаса, поэтому возможны ошибки из-за невнимательности. Иногда маленькая ошибка приводит к фатальному исходу. И хотя Дэн был временно приписан к той части, военные говорят, что он соблюдал дисциплину и хорошо ладил с другими солдатами в казармах, поэтому не похоже на самоубийство или на намеренно причиненный ему вред. Говорят, ему просто не повезло. Командир батальона, командир роты, командир взвода и другие офицерские чины получили лишь нарекание за халатность, проявленную во время учений. Но все дело в том, что место и угол, под которым пуля вошла в тело, и многие другие подробности свидетельствуют – это не был несчастный случай во время учебных стрельб. Скорее это была пуля из его собственной винтовки…

Я не знал, что говорить. Двоюродная сестра Юн поведала так, будто прочитала отрывок из книги, а теперь молчала. Мы сидели рядом и смотрели на Христа, распятого на кресте. Две пожилые женщины, скорее всего подруги, вошли и медленно прошествовали мимо нас, уселись через несколько скамеек от нас, достали белые церковные вуали и накинули их на головы. Прошло несколько безмолвных мгновений. Луч солнца пробился сквозь цветные витражи окна и скользнул по собору. Он больше походил на пятно, чем на свет.

– Я пришла поговорить с тобой ради… – снова начала разговор сестра Юн, глядя прямо перед собой, избегая моего взгляда, – ради Юн. Я была потрясена и раздавлена известием о смерти Дэна. Но все-таки я думала прежде всего о Юн. Жизнь порой кажется такой противоречивой. Я хорошо знала Дэна и его семью. И хотя я очень сочувствовала их горю… я все равно беспокоилась о Юн. Думаю, с моей стороны это эгоистично. С момента его смерти прошло уже полгода. Но Юн кажется такой невозмутимой, странно бесчувственной. Сначала я испытала облегчение, решила: она быстро оправилась от горя. Но потом она стала как-то странно себя вести. Словно только сейчас начала осознавать, что его больше нет. Или нет, не совсем так, скорее она ведет себя так, будто не знает, что с ним произошло.

Она сказала – полгода? Я потер уши ладонями. Голос сестры Юн сделался громче, будто она кричала мне прямо в ухо, а затем превратился в далекое, затихающее эхо, в конце концов стал похож на тоненький писк, и я уже не мог разобрать ни единого слова. Неужели Юн уже полгода обо всем знала? Я оставил в покое свои уши и принялся тереть глаза. Голова болела так, что мне казалось, будто барабанные перепонки сейчас лопнут, а глаза выскочат из орбит. Если я спрашивал Юн о Дэне, она отвечала: «Наверное, у него все хорошо». И даже однажды я предложил навестить его, она сначала ответила «да», потом «нет… нет». Когда я вопросительно посмотрел на нее, она ответила, что Дэну не нужны посетители. Иногда она говорила, что он не желает видеть никого из гражданских вплоть до окончания службы, а время от времени оживлялась и предлагала как-нибудь и в самом деле навестить его. Она говорила то одно, то другое, словно никак не могла остановиться на чем-то одном.

Двоюродная сестра Юн продолжала:

– Несколько дней назад я зашла к ней и увидела – она пишет письмо Дэну. Я почитала его, пока она спала. Это был ответ на письмо, которое он прислал ей год назад. Она писала: «Давай вместе пойдем в павильон Кенхверу и поднимемся на второй этаж…» Когда я это прочитала, у меня упало сердце. Я вижу, она никак не может смириться с его смертью. Они с раннего детства зависели друг от друга. Они такие люди.

Я хорошо понимал, что она имела в виду. Когда Дэн перед уходом в армию приехал в город навестить Юн и Миру узнала, что ему негде ночевать, то затащила нас всех в тот пустовавший дом. Тогда я осознал, что дружба Юн и Дэна была подобна моей дружбе с Миру. Теперь я ценю каждый прожитый нами день.

Двоюродная сестра Юн снова скрестила руки на животе. Это был жест вежливости.

– Я хочу помочь ей, – сказала она, – но не думаю, что она позволит мне сделать это. Именно поэтому я и захотела встретиться с тобой. Мне было нелегко найти твой номер, и я никак не могла до тебя дозвониться. Поэтому так много времени прошло. В разговоре с тобой сегодня утром я думала только о том, как поскорее встретиться с тобой. Я немного старше тебя и Юн, поэтому надеюсь, ты не станешь возражать и поймешь мою просьбу. Мне кажется, люди страдают особенно сильно в одиночестве. Юн и Дэна соединяет неразрывная нить, и это совсем не зависит от того, вместе они или нет.

– Что я должен делать? – Неожиданно для себя я искренне захотел узнать это.

– Будь рядом с ней. Все время… не своди с нее глаз.

Я ответил:

– Когда рядом Юн, это придает мне силы.

Ее лицо расцвело. Она перестала напряженно смотреть вперед и повернулась ко мне. На ее веснушчатых щеках заиграла радостная и теплая улыбка, глубоко посаженные глаза блуждали по моему лицу.

– Какое облегчение! – сказала она. – Думаю, ты немного обескуражен, все происходит слишком стремительно.

– Нет, спасибо, что все рассказали мне.

И я и в самом деле так думал. И если бы рядом со мной сидела не двоюродная сестра Юн, а кто-то другой, то я тут же придумал бы какой-нибудь предлог и помчался прямиком к Юн.

Коричневая Книга – 8

Глава 9

«Если мы обнимем сотню незнакомцев»

«Моим студентам».

Он вытащил из кармана письмо, которое профессор Юн написал нам прежде, чем покинул университет. Письмо было отксерокопировано и передано каждому студенту. Мен Сё прочитал первую строчку, затем сунул его мне. Я сразу узнала почерк профессора Юна. Я не знала, зачем он протягивает мне это письмо, и вопросительно взглянула на него.

– Прочти его еще раз вслух.

– Ты носишь его с собой?

– Я читаю его, когда волнуюсь. – Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– Тогда ты наверняка уже выучил его наизусть. Зачем же мне читать его тебе?

– Знаешь, последнее время я так редко слышу твой голос. Прошу тебя. Прочти его для меня.

Я догадалась: прочитав вслух первую строчку, он так попытался предложить мне прочесть все остальное. Я развернула ксерокопию письма. Глаза профессора Юна за стеклами очков блеснули прямо передо мной.

– Прочти письмо, – еще раз попросил Мен Сё, улегся на скамейке, искоса взглянул на меня и положил голову мне на колени. Он был таким высоким, что его ноги свисали с края скамейки и касались земли.

Неподалеку две перепелки испуганно вспорхнули и взвились в воздух. Мы два часа поднимались вверх по горе Нак и, наконец, добрались до телебашни, которую я видела лишь из окна своей комнаты, и Мен Сё, судя по всему, утомило наше путешествие. Акации сильно разрослись в лесу, их белые цветы трепетали на ветру и падали на его лицо.

– Прочти письмо.

Он свел брови и закрыл глаза. Я взглянула на его темные густые брови и обеими руками взяла письмо. Когда я в последний раз читала что-нибудь вслух? Мое сердце вдруг бешено забилось, я глубоко вздохнула. Он протянул руку и коснулся моей руки с листком бумаги. От смущения я кончиками пальцев смахнула лепестки, упавшие на его лицо. Он открыл глаза, а затем снова закрыл. Я откашлялась.

– «Моим студентам.

Теперь вы и так все знаете, но я хочу еще раз сказать, что принял решение уйти из университета, где преподавал много лет. Трудные времена, обрушившиеся на нас, и мое плохое здоровье не дают мне возможности стоять, как и прежде, за кафедрой. Я уже передал свое прошение об увольнении ректору, до этого отправил отдельное послание в правление университета, а теперь обращаюсь к вам.

Оставляя преподавательскую деятельность, которую я считал делом своей жизни, я, вполне естественно, испытываю самые разные противоречивые чувства. Множество мыслей переполняют меня. Но более всего меня тяготят размышления о том, что вы сейчас думаете обо мне. Ваши внимательные взгляды заботят меня больше, чем косые взгляды коллег и моей семьи. В некоторых глазах я читаю неодобрение и порицание своего решения, а в других – молчаливую мольбу, именно она заставляет меня быть сильным или, что еще лучше, идти вперед и действовать.

Для меня как для поэта, сделавшего своей профессией игру и упорную борьбу слов, наш век стал временем бесконечных испытаний и бедствий. Теперь, когда добрые и светлые слова утратили свою ценность, а властвуют слова, служащие жестокости и насилию, и слова, опухшие и пожелтевшие от голода и истощения, я окончательно утратил желание говорить о словах. Мое отчаяние из-за поражения в мире слов не означает, что я признаю свое поражение в этой жизни. Покидая кафедру, я продолжу стремиться к лучшему, займусь своим здоровьем и – что самое главное – возобновлю сочинение стихов. Я вижу в этом свою прямую обязанность и предназначение. Я не борец, который, бросая работу, тем самым дает понять, что противостоит текущим событиям. Я не отшельник, который презрительно отвергает ценность слов и удаляется в уединение в поисках выдуманного величия. И хотя я оставляю университет, навсегда останусь с вами, и хотя меня удручает грубый язык этой эпохи, я изо всех сил стану стремиться к настоящей поэзии. Я надеюсь, что вы не будете строго осуждать мое решение уйти из университета и поймете мое искреннее желание когда-нибудь увидеть всех вас снова, но в другом месте и при других обстоятельствах.

И вот я мысленно прошу вас задуматься над рассказанной мной притчей о святом Кристофере, переходящем через реку.

Как раз сейчас мы вместе переходим через глубокую и мрачную реку. Когда невыносимая ноша давит на нас и воды реки грозят поглотить нас в своей темной пучине, а мы уже готовы смириться и пойти ко дну, вспомните: тяжелый груз на наших плечах – это и есть мир, по которому мы идем. К сожалению, земные создания не могут свободно парить без тяжести этого мира. Жизнь каждое мгновение требует от нас жертв и непростых решений. Жизнь представляет собой не прохождение сквозь пустоту бессмысленности, а, скорее, через паутину отношений между существующими вещами и событиями, у каждого своя тяжесть, величина и строение. И поскольку все живое постоянно меняется, наша надежда никогда не должна умирать. Поэтому я оставляю вас наедине с одной последней мыслью: „Живите. До последнего вздоха любите, боритесь, желайте и тоскуйте, источайте вокруг себя жизнь“».

От головы Мен Сё на моих коленях исходило тепло. Я еще раз прочла последнее предложение: «Живите. До последнего вздоха любите, боритесь, желайте и тоскуйте, источайте вокруг себя жизнь». Ветер обрывал лепестки акаций и беспечно разбрасывал их повсюду. Мы вышли из леса и направились к телебашне.

– Около дома моего детства был колодец. Это была первая колодезная вода, которую я попробовала в своей жизни.

Я так неожиданно вспомнила об этом колодце, что Мен Сё непонимающе уставился на меня, а затем спросил:

– И что?

Лес закончился, и на нашем пути стало попадаться еще больше цветущих акаций. Пока мы шли к башне, цветочные лепестки летели нам навстречу, кружились в воздухе и падали на лица.

– Каждый день в том доме начинался у колодца. Мама вставала на рассвете и шла к колодцу за водой. Мы с отцом утром умывались и чистили зубы у колодца. Сейчас в нашу деревню провели водопровод, и колодец закрыли. Но всякий раз, когда приезжаю домой, я поднимаю крышку и заглядываю внутрь. Тот глубокий колодец до сих пор наполнен водой. И, глядя на эту воду, я чувствую себя счастливой. Мне приятно знать – первая вода, которую я попробовала, не высохла.

– И?..

– И моя любовь к тебе столь же сильна, как и то детское ощущение счастья.

Он замер на месте от неожиданности. Но потом догадался, что я повторяю его историю о воробье, которую он рассказал давным-давно на пути вдоль старой крепостной стены, и громко рассмеялся.

– Во времена моего детства в каждом доме был колодец, водоотводные трубы были проложены под землей во дворе, чтобы отводить воду из дома. В любое время дня и ночи слышалось тихое журчание воды под землей. Колодезная вода вытекала из каждого дома и собиралась перед воротами. За воротами находился водосток. Такая канава была на каждой улице. И благодаря этой воде в переулках каждую весну буйно разрастались и цвели желтые цветы, похожие на нарциссы. Когда их лепестки опадали, оставались густые заросли крепких зеленых стеблей. В любое время года, за исключением зимы, переулки пестрели желтыми цветами и зелеными стеблями. Наш дом находился прямо в центре деревни. Вода из нашего дома образовывала начало канавы. Если идти вперед по течению, можно увидеть, как она соединяется с водой из другого дома. Если идти по течению дальше, водяной поток соединяется с водой, вытекающей из канавы пошире, и вливается в акведук. Но только не думай, что вода вытекала из всех домов грязной. Колодезная вода в основном использовалась на кухне. Около колодца мы умывались и мыли овощи, и потому вода оставалась чистой. Водоотводная канава была не слишком глубокой, но она отводила всю дождевую воду в период летнего сезона дождей. Иногда я задумывалась, куда течет вода, и пыталась мысленно следовать за ней до самого конца. В своем воображении я шла следом за ней через поля, пересекала железнодорожные пути, а затем снова и снова шла вперед по полям, которым не видно было конца.

– Моя любовь к тебе бесконечна, как эта вода.

– А в другой раз я задумывалась о том, откуда берется вода в большой канаве, и шла по берегу, чтобы узнать, где она заканчивается. Но, казалось, эта канава бесконечна. Куда бы я ни пошла в деревне, я никогда не оставалась одна. Дэн всегда был рядом. Как-то раз мы шли по течению вместе с Дэном и оказались у верхнего водоотвода. Вода брала свое начало именно здесь. Когда мы попытались разглядеть то место, откуда хлестала вода из большой канавы, то увидели лишь длинный, темный туннель. Вода лилась оттуда нескончаемым потоком. Мы не могли идти дальше и так никогда и не узнали, откуда берется вода. И тем не менее вода текла из одной деревни в другую, где женщины стирали одежду и белье на краю водостока, протекала между рисовыми полями, превращалась в канал и уносилась дальше в бесконечность. Я помню, как шла вниз по течению в поисках теннисной туфли, которую смыло водой, а затем вернулась домой расстроенная, в слезах, и туфлю не нашла, и не узнала, где заканчивается поток. Хотя шум воды был явственно слышен, стоило лишь выйти за ворота, я понятия не имела, где она берет начало и где находит свой конец. Я знала одно – ничто не ограничивало ее свободу.

Мы и не заметили, как добрались до подножия башни.

– Люди так счастливы, когда весной только что вспаханное и засеянное поле поливает щедрый дождь. Ты когда-нибудь обращал внимание на их лица?

– Нет. – Он улыбнулся, словно сожалея, что не может ответить утвердительно.

– Иногда весной случалась засуха, люди с водой на плечах взбирались вверх по склону горы, чтобы полить иссохшую землю. Источником запасов этой воды был весенний дождь. Когда случался весенний дождь, люди ходили под струями без зонта. Они говорили не «пошел дождь», а «дождь благосклонен к нам». Даже сейчас, если весной идет дождь, у меня появляется желание набрать дождевой воды. Именно так мы и поступали, когда я была ребенком. Собираясь готовить соевый соус, мама сначала собирала дождевую воду в большой глиняный чан, который могли поднять лишь двое взрослых. Она открывала крышку в солнечные дни и закрывала в дождливые, используя дождевую воду для приготовления соевого соуса. Отец убирал покрывало с рисового поля еще до высадки рассады, чтобы земля напиталась дождевой водой. Он говорил: «Весенняя дождевая вода слишком драгоценна, чтобы позволять ей утекать впустую». Даже засохшие, кажущиеся мертвыми, виноградные лозы пускали молодые зеленые побеги, стоило лишь весеннему дождю оросить их своей живительной влагой. Ранней весной появлялись робкие ростки ячменя, а шпинат разрастался, как сорняк.

– А что вы делали с собранной дождевой водой?

– Ее всегда было так мало, что хватало лишь собаке, лежащей под крыльцом.

– Давай когда-нибудь наберем дождевой воды, которая стекает с карниза, – с улыбкой предложил он.

– Когда-нибудь?

– Да… когда-нибудь.

– Когда-то, в один далекий день из нашего прошлого, мы с Дэном поставили под карниз тазик для дождевой воды. Дэн выливал полный тазик дождевой воды под кусты роз и под хурму. Весенний дождь оживлял то, что, казалось, уже погибло. Мы с Дэном слышали – весной растения дают сок. Мы хотели увидеть момент появления живительного сока, для этого прокалывали в древесной коре небольшие дырочки еще до наступления весны.

Кровь вдруг прилила к моему лицу, я пошла вперед и предложила:

– Давай поднимемся на башню.

Мен Сё за спиной удивленно окликнул меня слабым голосом:

– Юн! Что случилось?

«Почему это произошло именно с Дэном?» Я подавила горькие слова, их мне хотелось выкрикнуть во весь голос. Мог ли кто-нибудь ответить на вопрос, который я бесконечно себе задавала? Мы остановились у заграждения и взглянули на город. На лесной тропинке, по которой мы только что прошли, появились люди, направляющиеся к башне.

– Юн!

– Да?

– У меня есть идея.

Крепко держась за ограждение, я обернулась к нему.

– Давай останемся здесь, будем считать людей. – Он указал на другую сторону башни. – Давай досчитаем до десяти, потом до двадцати, тридцати и так далее, подбежим и обнимем этого человека.

– Обнимем?

– Да.

– Обнимем незнакомца?

– Да.

Я не могла понять и пристально смотрела на него.

– Ты опасаешься, что эти люди подумают, будто мы сошли с ума, правда? – Он словно прочитал мои мысли.

А я пыталась угадать, что происходит в его голове. Он хотел обнять компанию незнакомцев? Сначала меня удивило это неожиданное предложение, но потом я вдруг совершенно неосознанно ощутила – во мне закипает гнев. Если бы я так поступила, помогло бы это вернуть мне Дэна? Мне хотелось изо всех сил молотить Мен Сё кулаками в грудь. Вернуло бы это Дэна? Мне хотелось трясти деревья на горе Нак. Исцарапать лица всех этих улыбающихся людей. И, несмотря на весь свой горячий гнев, я дрожала от леденящего мою душу холода.

– С тобой все в порядке? – спросил Мен Сё.

Я кивнула и изо всех сил уперлась ногами в землю, чтобы унять дрожь.

После смерти мамы я вернулась домой и целый год жила вместе с отцом. Однажды у меня начался сильный жар, и мне становилось все хуже. Каждые полчаса моя кожа покрывалась красными пятнами, словно огненными цветами. Когда жар утихал, меня начинал бить ледяной озноб. Мне стало труднее справляться с накатывающим жаром, за ним следовал ужасный озноб. Я не могла открыть глаза, даже ногти казались мне неподъемными. Пот непрерывно струился по моему лбу, я то и дело проваливалась в беспамятство. Когда кожа на моих ладонях стала похожа на мясо вареных крабов, отец, невзирая на мои протесты, погрузил меня на багажник своего велосипеда и отвез в больницу. Жар и озноб по очереди сменяли друг друга, это продолжилось и в больнице. Мне не становилось лучше, теперь, когда накатывал жар, я вообще никого не узнавала. Мое тело превратилось в сплошной огненный сгусток, и я вся покрылась красной сыпью – пятнышками размером с просо. Мне кажется, это произошло на вторую ночь в больнице. Я металась в горячке, как вдруг почувствовала: кто-то коснулся моего лба. Эта ладонь была холодной и освежающей, как кусочек льда. Это может показаться неправдоподобным, но после этого прикосновения лихорадка, бушевавшая уже несколько дней, неожиданно отступила. Я пришла в себя и увидела, что отец спит в раскладном кресле. Утром я спросила, трогал ли он мой лоб посреди ночи. Он ответил, что нет. Я спросила об этом даже медсестру, возможно, та подходила ко мне. Но она тоже сказала, что не дотрагивалась до меня. Я не знала, кому могла принадлежать рука, коснувшаяся моего лба, но после этого ледяного прикосновения жар и озноб утихли. Как бы мне хотелось еще раз ощутить эту ласковую руку на своем лбу.

– Ну что, начнем?

– Ты и в самом деле этого хочешь?

– Возможно, если мы обнимем сотню незнакомцев, что-нибудь изменится.

Он неотрывно смотрел на лестницу, ведущую в башню, и считал людей: один, два, три… Со стороны леса налетел ветерок и взъерошил его волосы. Каждый раз, называя следующее число, он вскидывал свои темные брови. Когда он досчитал до девяти, на лестнице показался ребенок, его мать торопливо поднималась следом за ним, отстав на несколько ступенек. Мен Сё уже собирался сорваться с места и кинуться к мальчику. Но прежде, чем он досчитал до десяти, я раскинула руки и изо всех сил прижала его к себе.

* * *

Каждый день на рассвете в моей комнате раздается телефонный звонок. Он звонит и звонит, если же я беру трубку, связь обрывается. Я рассказал Юн об этих ежедневных звонках на рассвете, и у нее округлились глаза. «Мне тоже звонят. И тебе?» Она сказала, что, стоит ей взять трубку, связь тут же обрывается. Мы удрученно смотрели друг на друга, некоторое время молчали, а затем Юн спросила: «Может, это Миру?» Я ответил: «Если бы это была она, зачем ей вешать трубку?»

Юн пристально посмотрела на меня и решила, что я прав. Она спросила: «Случалось ли раньше, чтобы Миру исчезала так надолго?» Никогда. И хотя я знал – едва ли Миру отправилась бы к своим родителям, но я все равно пытался звонить им домой. Судя по тому, как ее мать спросила: «Это ты, Мен Сё?», она сама хотела узнать у меня новости о Миру.

И вот теперь мы оказались один на один с бурей. Я почти каждый день выхожу на улицы города и присоединяюсь к митингующим. Я не могу оставить Юн одну, мы ходим везде вместе, беремся за руки и вместе с другими митингующими направляемся в сторону универмага «Шинсиге», проходим мимо городской ратуши. Когда мы вот так идем вперед, говорила Юн, кажется, словно мы можем действительно что-то изменить. Мы были сплочены, и никому не казалось неестественным взять протянутую руку незнакомого человека. Если нас расталкивали в разные стороны и я терял руку Юн, то снова мог найти ее в толпе. Я хочу утвердить свою систему ценностей, перестать метаться от одного феномена к другому. И сейчас только это ощущение сплоченности и заключает в себе истинную силу для меня. Когда я выхожу на улицы, тяжелый туман, как головная боль, рассеивается, и даже бездонное отчаяние отступает.

Давай навсегда запомним этот день.

Юн пахнет шоколадом. В заборе университетского городка есть дыра, в которую вполне может пролезть человек. На другой стороне находится небольшой магазинчик. Как-то раз у нас не было желания идти на занятия, и мы с друзьями через эту дыру сбежали с занятий. Когда мы проходили мимо витрины магазина, кто-то крикнул: «Шоколад!» На витрине я увидел незнакомые разложенные сладости. Один кусочек стоил столько же, сколько целая упаковка других сладостей. Мы скинулись всей компанией, купили несколько кусочков, разделили на всех и принялись смаковать диковинное лакомство. Один парень из нашей компании догадался, что это шоколад, и сдержанно заметил: «Вкус у этих сладостей просто изумительный!» Конфета легко таяла на моем языке. Я и не представлял, что в мире существует настолько вкусное лакомство. Я просто не мог пошевелиться от удовольствия.

В автобусе звучала песня Голубого Дракона «My Only Wish». Эту песню мы пели вместе под аккомпанемент гитары Миру, когда Дэн перед армией приезжал навестить Юн и мы несколько дней провели в том давно пустующем доме. Эта песня в исполнении любительского оркестра завоевала приз в одной молодежной музыкальной передаче, вроде Фестиваля пляжной музыки или Фестиваля университетских музыкальных групп, которые довольно давно проводила телевизионная станция. Я прижался лбом к стеклу и запел:

Мое единственное желание —

Вернуться к океану в тихих сумерках вечерних

И тихо лечь на траву у лесной опушки.

Чистое синее небо над бескрайним морем,

Мне здесь ни к чему яркие флаги,

Ни к чему мне роскошный дом.

Мне нужна лишь постель,

Что соткана из молодых веток.

Никто не прольет слезы над моей подушкой,

И шепот в ворохе сухих листьев —

Всего лишь отзвук осеннего бриза.

Когда мы вместе пели эту песню под гитару в пустом доме, она звучала печально и романтично, возможно благодаря Дэну. Но когда я принялся напевать ее в автобусе, я вдруг ощутил дыхание смерти, пронизывающее песню насквозь, и резко умолк. Кто бы мог подумать, что за нежной и приятной мелодией скрывается ледяное дыхание смерти! Вы можете напевать ее красиво и неторопливо, если не испытывали смертельной угрозы. Правильно?

У двоюродной сестры Юн родилась дочь. Скоро они будут праздновать сотый день с момента ее появления на свет.

Мне приснился сон.

Я не знаю, что это за место, но помню – стою у реки, мне надо перейти на другую сторону. Все вокруг окутывает густой туман, я не видел ничего перед собой, бродил взад-вперед, не мог перебраться через реку и вдруг заметил дом. Между рекой и домом был привязан паром. Я решил, что это дом паромщика, и принялся радостно стучать в дверь, никто не отзывался. Я закричал, никто не откликнулся. Тогда я толкнул дверь, и она распахнулась. Я вошел внутрь, никто не вышел мне навстречу. На полу валялась книга, которую словно кто-то только что читал, и вот я подобрал ее и раскрыл. Я знаю, что читал ее во сне, но, проснувшись, ничего не мог вспомнить. Я ждал довольно долго, но владелец парома так и не появился. И вот я сел в лодку, пытался грести. Вода расступилась, лодка скользнула вперед. Лодка отплывала все дальше от берега, и туман постепенно редел. Мне казалось – это я разгоняю туман. Когда лодка оказалась почти на середине реки, туман, который поначалу был таким плотным, что я не мог ничего различить в двух метрах от себя, рассеялся почти полностью. Это выглядело очень странно. Вот туман исчез, лодка остановилась и не двигалась с места, как бы я ни старался грести. Лодка словно застряла на поверхности воды. И в этот момент я услышал громкий крик. В голосе слышалось отчаяние. Я обернулся и увидел, как кто-то машет мне руками с того места, где была привязана лодка, и зовет меня. С такого расстояния я не мог разглядеть лицо человека, но он кричал, умолял перевезти его на другой берег. Я добрался уже до середины реки и не мог повернуть назад. Если лодка хоть немного проплыла бы вперед, я не стал бы даже оборачиваться. Я снова попытался грести в нужную мне сторону, но лодка по-прежнему не двигалась с места. Я смирился и, бросив попытки доплыть до другого берега, начал грести к звавшему человеку, и лодка заскользила по водной поверхности.

Иногда я звоню в дом Миру. За восемь месяцев она ни разу не позвонила мне и даже ни одной открытки не прислала. Когда я звоню, мне или никто не отвечает, или к телефону подходит мать Миру. Но нам так ни разу и не удалось поговорить. Едва я открываю рот, чтобы поздороваться, как связь вдруг обрывается. Вероятно, у них какие-то проблемы с телефоном. Я снова набираю номер, но связь опять обрывается. Подождав немного, я снова звоню, повторяется та же история. Как-то раз телефон звонил и звонил, но никто так и не ответил.

На улицах теперь спокойно. Волнение и возбуждение в предвкушении чего-то важного куда-то исчезло. Наше стремление к переменам застопорилось в мертвой точке. И даже наша сплоченность осталась в прошлом. Люди, с которыми я когда-то шел по улицам плечом к плечу, рассеялись в разные стороны, так ничего и не изменив.

Я начал подрабатывать в журнале, где главным редактором был брат Водопада. Журнал публикует книжные обзоры и информацию о новых книгах. Иногда я беру аппаратуру и отправляюсь в книжный магазин фотографировать книжные обложки. Редакция журнала находится очень далеко от дома моего дяди, и потому как-то я расстелил на полу в углу офиса спальный мешок. Брат Водопада спросил, действительно ли я собираюсь там спать. Когда я кивнул, он посмотрел на меня с пониманием – посмотрим, сколько это продлится – и похлопал меня по плечу.

Сегодня я проходил мимо городской ратуши, встретил Юн, и мы немного посидели на площади.

Юн указала на длинную водосточную трубу на стене городской ратуши и спросила: «А помнишь парня, который забирался наверх по этой трубе?» Да, я его помнил. Когда демонстранты собирались на площади, все двери ратуши запирались. Я не знаю и тогда не знал, кто этот парень. На следующий день я увидел в газете фотографию – он взбирается по трубе. Мы не знали его, но были там и все видели своими глазами. Разлитое в воздухе всеобщее возбуждение заставляло его думать, что мы верим в него, даже не зная, кто он такой. Раскачиваясь из стороны в сторону, он забрался наверх по трубе под восторженные крики людей на площади и перелез на крышу городской ратуши. Все люди смотрели на него затаив дыхание. В тот момент, когда он ступил на крышу, все вздохнули с облегчением и бурно приветствовали его громкими криками одобрения. Он выкрикивал лозунги, и люди вторили ему. И я тоже, и Юн. А вместе с нами люди на каменной стене за дворцом Токсогун, на лестнице, ведущей в подземку, на деревьях гинкго по обе стороны улицы. Куда же исчезли все эти люди?

Только Юн сказала, что мать Миру вешает трубку прежде, чем она успевает поздороваться, мне показалось – изо всех сил меня ударили по затылку. Юн добавила, что не сомневается: мать Миру намеренно вешает трубку. Все это время я полагал – у них проблемы с телефоном или же они просто не слышат звонка. Почему мне это не пришло в голову? Дело вовсе не в неисправной телефонной линии, просто мать Миру не хочет отвечать на звонки.

В воскресенье я отправился в комнату под лестницей, где жила Миру. Не знаю, почему я раньше не догадался туда сходить? Там поселился уже кто-то другой. Это оказалась хромая сорокалетняя женщина. Похоже, она жила там одна. Женщина со множеством морщин вокруг глаз никогда не слышала имени Миру. Она сказала: в ее первое посещение комната уже пустовала, тогда она подписала договор об аренде и сразу переехала сюда. Это случилось прошлой весной. Она поинтересовалась: «А у нее была кошка? Я до сих пор нахожу кошачью шерсть». Судя по всему, ее это не слишком огорчало, я ответил: «У Миру была пушистая кошка. Эмили».

Я поднялся вверх по ступенькам и остановился. Куда же Миру уехала вместе с Эмили? Как она могла уехать, ничего нам не объяснив? Я чувствовал себя так, будто мы абсолютно чужие друг другу люди. Женщина, хромая, с трудом поднялась наверх выбросить мусор. Когда она заметила меня у лестницы, она удивилась: «Ты еще здесь? Твою подругу зовут Миру? Она жила здесь?» Забыв о мусоре, женщина принялась с любопытством расспрашивать о Миру. А затем спросила: «Это Миру посадила те цветы?» – и указала на зеленые, буйно разросшиеся стебли лилий. Они росли почти на уровне земли, но были видны из окна цокольного этажа. Когда Миру только переехала сюда, в комнате было мало света, и без раздумий я решил посадить эти цветы. «Пожалуйста, передайте своей подруге, что я буду заботиться о ее цветах. Прошлой весной эти лилии так оживляли эту комнату. А я все думала: кто же их посадил? Так радовалась, когда они цвели. Я спросила о цветах хозяйку, и она ответила, что их посадил тот, кто жил в комнате до меня. Так, значит, это была Миру». Миру! Женщина потерла ладони, выбросила пакеты с мусором и вежливо кивнула мне, словно я и был Миру.

Телефон на письменном столе в офисе журнала часто трезвонит посреди ночи. Иногда я просыпаюсь от звонка, а потом не могу снова уснуть.

В ту ночь я расстегнул молнию спального мешка – неуловимый звук телефонного звонка вибрировал у меня в ушах, как эхо. Я нехотя вывернулся из спального мешка, словно змея, сбрасывающая кожу, и поплелся к трезвонящему телефону, взял трубку и услышал молодой женский голос. Женщина попросила позвать Джи Су. «Простите?» – «Джи Су». Голос женщины сделался настойчивым. Она повторила, что ей нужен Джи Су. И зачем только ей понадобилось звонить в журнал посреди ночи и требовать какого-то Джи Су? Я уже понял – она ошиблась номером, но в ее голосе звучало такое отчаяние, я просто не мог повесить трубку. Я стал убеждать ее, что не знаю Джи Су, но в ответ услышал длинные гудки, она повесила трубку. Я тоже положил трубку на рычаг и уже собирался залезть обратно в спальный мешок, когда телефон снова зазвонил. Я решил, что должен, наконец, сказать ей, что не знаю Джи Су, и поднял трубку, там были длинные гудки. Да, Миру была не одинока. Многие люди пытаются кого-то отыскать. Во многих местах, вероятно, вот также звонят телефоны, и люди ищут, пытаются найти хоть что-нибудь.

Ночью снова зазвонил телефон, и я решил, что это женщина с отчаянием в голосе опять разыскивает Джи Су – звонок раздался приблизительно в то же время. Я лежал в спальном мешке и прислушивался к звонку, надеялся: телефон перестанет звонить, если я не отвечу, но он не умолкал. Недовольный, я вылез из спального мешка и взял трубку.

Это оказалась Юн. После моего приветствия Юн сразу спросила:

– Могу я прийти?

Обычно такую фразу говорил я. Что-то случилось? Я взглянул на часы. Было три часа ночи. В трубке слышалось дыхание Юн. Мы не разговаривали целый день. После полуночи я звонил ей, но ответом мне были лишь длинные гудки. Неужели что-то произошло? Я торопливо сказал:

– Сейчас приду.

– Нет, нет. Я приду сама.

Я вздохнул.

– Не стану ничего скрывать, расскажу тебе все.

И хотя на дворе стояла глухая ночь, меня окатила холодная волна, когда я услышал тон ее голоса. Я ничего не стал спрашивать, уже знал – она позвонила из-за Миру.

Коричневая Книга – 9

Глава 10

Мы в огне

Я в полном одиночестве перешла улицу на зеленый свет светофора. Град отскакивал от асфальта и колотил по крышам и капотам машин со звуком разбивающегося стекла. На другой стороне я заметила множество людей под навесом автобусной остановки, они спасались от града. От безразличия на их лицах не осталось и следа. Словно в насмешку над взволнованными и измученными людьми под навесом, град стал стихать, а потом и вовсе прекратился. Это произошло внезапно, как короткое видение во время недолгого сна. А затем между домами вклинились и ярко засияли лучи зимнего солнца. Но никто не хотел выходить на тротуар. Люди недоверчиво смотрели в небо, потом удивленно на меня, неторопливо проходившую мимо остановки.

Начались зимние каникулы, и в городе ударили морозы. В университете студентов не было. Мен Сё уже ждал меня перед входом в театр. Увидев меня, он вскинул брови. Должно быть, он ужасно замерз без шарфа, без перчаток, его лицо покрывала ужасная бледность.

– Ты достал его? – спросила я.

Он кивнул в ответ и тоже задал вопрос:

– Но зачем тебе ключ от кабинета профессора Юна?

– Я принесла дневник Миру.

Обычно при встрече со мной он всегда улыбался, но на этот раз Мен Сё лишь кинул на меня безразличный взгляд. Я собралась с духом. Мне не хотелось запинаться и мяться перед ним при рассказе о Миру.

– Давай сначала войдем в кабинет.

Он пошел впереди меня, но я схватила его за руку. Он не вытаскивал рук из карманов. Я сняла перчатку, положила в сумку и засунула свою руку в карман его пальто. Когда я коснулась его ладони и сжала ее, он слегка вздрогнул.

– Я звонил прошлой ночью. Ты не слышала?

Вместо ответа, я стиснула его руку. Мне хотелось сказать, все в порядке, но я уже и так слишком часто произносила эти слова. Как хорошо, что он звонил. Он мог позвонить в любое время дня и ночи, я знала, откуда он звонил. Но иногда он звонил, я спрашивала, где он, и он не мог ответить. А порой он начинал что-то говорить, но связь внезапно обрывалась. Когда же у нас и в самом деле все наладится? Моя ладонь была слишком мала, чтобы полностью обхватить его ладонь.

По пути в кабинет профессора Юна он обернулся и взглянул на дзелькву. Я обернулась вместе с ним. Вокруг этого дерева обычно толпились студенты, теперь оно одиноко стояло на зимнем ветру. Перед глазами всплыла картина, виденная мною с этой точки. Миру проходит мимо раскидистой дзельквы, на плече у нее висит сумка, а в руке она держит книгу. Миру идет с низко опущенной на грудь головой, словно прислушивается к биению собственного сердца. На ней юбка с белыми цветами на синем фоне и белый жакет. Воспоминание об этой юбке, вздувшейся от резкого порыва ветерка из-за спины, молнией вспыхнуло в моей памяти, и я изо всех сил сжала его руку. Скорее всего, он тоже думал о ней в тот момент.

Мы добрались до кабинета профессора Юна, и Мен Сё попытался достать ключ, вот только тогда я наконец вытащила руку из его кармана. И хотя я знала, что в кабинете никого нет, но все равно постучала в дверь, пока он возился с замком.

Кабинет профессора Юна пустовал с момента его ухода из университета. Помещение наполнял затхлый запах плесени. Мы в нерешительности топтались на месте. Всему виной был ледяной зимний воздух и сырость в давно не проветриваемом кабинете. Наконец он захлопнул дверь и повернул выключатель на стене. Подобно тому, как открывается занавес на сцене, в мрачном кабинете стало светло, и мы увидели везде-везде книги. Огромное количество втиснутых на полки книг безучастно смотрело на нас. Я посмотрела на письменный стол за ограждением из книг. Мне показалось, я вот-вот услышу голос профессора, приглашающий меня войти, как тогда, когда я впервые постучала в дверь его кабинета. Как и в те далекие времена, высокая стопка книг служила здесь своеобразным ограждением. Если бы только он выглянул сейчас оттуда и предложил нам присесть. Я потерла ладони и произнесла как заклинание:

– Никого нет.

Хотя Мен Сё уже знал об этом по пути сюда, тоже пробормотал эти слова себе под нос. Я подошла к письменному столу. Обычно заваленный открытыми книгами и рукописями стол сейчас был пуст. Я представила, как профессор Юн наводит порядок на столе и аккуратно расставляет по местам свои вещи. Потом провела ладонью по поверхности стола, на ней остался густой слой пыли. Желая всего лишь прикоснуться к столу профессора, я невольно принялась стирать с него ладонью пыль. Но моей руки оказалось явно недостаточно, и я достала из коробки бумажную салфетку, в ответ оттуда поднялись клубы пыли. Мен Сё подошел к раковине в углу кабинета и включил воду. Кран громко заскрипел, похоже, им давно не пользовались, вода не потекла. Мен Сё снова с силой повернул кран. На этот раз вода полилась в раковину. Он отступил в сторону, вытер брызги со своей одежды, затем наклонился и достал из-под раковины ведро и тряпку, подержал тряпку под краном, отжал ее. Не говоря ни слова, он вытер стол, который я безрезультатно пыталась избавить от пыли.

– Дай мне тряпку. Я все сделаю, – предложила я.

Но он не обратил на меня внимания и продолжил вытирать стол профессора Юна. Казалось, он пришел сюда только затем, чтобы вытереть стол. Я безучастно посмотрела, как белая тряпка становится серой от пыли, а затем распахнула окно. Холодный ветер ворвался в кабинет.

– Хорошо, здесь все оставили, как прежде.

– Когда-нибудь он мог бы вернуться. Я слышал: решение о его увольнении еще не принято.

Он произнес: «Когда-нибудь. Когда-нибудь…» Я наблюдала за его руками и бормотала: «Когда-нибудь… когда-нибудь…» Мен Сё насухо вытер стол, снял подушку со стула, протер стул, выбил пыль из подушки, как следует ударил по ней ладонью, чтобы окончательно выбить остатки пыли, и вернул ее на стул. Его лицо выглядело изможденным. Вчера он позвонил мне где-то после четырех часов утра. Должно быть, он крепко выпил, я не могла разобрать его слова. Я спросила, где он, но не расслышала ответ. Подобная история стала повторяться все чаще, и, даже увидев его сегодня, я не смогла спросить, что же произошло прошлой ночью. Он ответил бы, что сел в метро… и, наверное, заснул.

– Тебе не холодно? – спросил он.

– Холодно.

После уборки Мен Сё закрыл окно, осторожно приподнял жалюзи и выглянул наружу. На улице никого не было видно. Не оборачиваясь ко мне, он спросил:

– Так зачем ты привела меня сюда?

– Чтобы поставить на полку дневник Миру.

Я открыла сумку, вытащила толстый дневник Миру и подошла к полке с книгами, развернутыми корешками к стене. Он отпустил жалюзи и взглянул на меня.

Когда я впервые оказалась в этом кабинете, мое внимание сразу привлекли эти старые книги, казалось, они превратятся в прах от одного легкого прикосновения. Книги стояли на полках корешками внутрь, и не было видно ни авторов, ни названий. Одна моя рука держала дневник Миру, другой рукой я ласково коснулась старых книг. Мне казалось, будто они что-то говорят, но я не могу разобрать ни слова. Мне вдруг послышался голос профессора Юна с вопросом, удивляет ли меня, почему книги так странно расставлены на полке? Тут я машинально обернулась к его столу. Там стоял Мен Сё, его лицо застыло от холода. Наши взгляды встретились.

– Хочешь сам это сделать? – спросила я.

Он перевел взгляд на дневник Миру в моей руке.

– Ты все это время хранила его у себя?

– Я поехала в дом бабушки Миру. В тот день, когда ты пытался до меня дозвониться. В тот день.

– Как ты нашла ее дом?

– Мы встретились с матерью Миру и вместе поехали туда.

– Я не знал.

– Я не могла тебе сказать.

И это была правда. У меня просто не хватило духу рассказать ему. И даже после возвращения я до глубокой ночи сидела перед телефоном. В конце концов я позвонила ему. Мне казалось: мы с ним как близнецы. Я потеряла Дэна, а он лишился Миру. Мен Сё приблизился ко мне и взял дневник Миру. В этот момент, вероятно, мы оба представляли обожженные руки Миру, когда она записывала в свой дневнике все, что ела, день за днем, не забывая ни единой мелочи. И я словно со стороны увидела себя, удивленно и зачарованно наблюдающую за девушкой, как та столь скрупулезно записывает в блокнот все, что ела. В те дни мы так радовались каждому моменту, когда открывали этот дневник и по очереди записывали в него свои истории. Мы буквально растворялись в нашей дружбе, и наши щеки алели от радостного возбуждения. Но нам стоило быть внимательнее к переменам в поведении Миру, когда она принялась записывать в свой дневник истории пропавших людей, похожие на историю исчезновения друга ее сестры. Вот что нам действительно надо было сделать! Эти истории – отчаянный крик души Миру.

– Лучше это сделай ты.

Мен Сё пролистал страницы, на прощание коснулся их пальцами и протянул дневник мне.

Неужели именно из-за дневника мать Миру не повесила трубку в то утро, когда я позвонила? Обычно стоило мне поздороваться и произнести имя Миру, как ее мать тут же вешала трубку. Если я вспоминала о Миру, то тут же начинала звонить ее родителям. Я чувствовала: ее семья не хотела ни с кем говорить о Миру, но я не знала, что еще предпринять, и продолжала звонить. И вот несколько месяцев спустя после моего последнего звонка настало то утро. Мать Миру сказала:

– Алло!

Я быстро произнесла:

– Только не вешайте трубку. Прошу вас, только не вешайте трубку! – Я была в полном отчаянии.

За моими словами последовала продолжительная тишина, от напряжения мои пальцы с телефонной трубкой готовы были вот-вот треснуть.

– Кто это? – прервала паузу мать Миру.

– Меня зовут Чон Юн.

– Чон Юн…

– Да. – Я опустилась на колени, обеими руками сжимая трубку.

– Я читала ваш дневник.

Она не сказала «дневник Миру», а назвала его «ваш дневник».

– Этот дневник в доме ее бабушки.

– Прошу вас, позвольте мне поговорить с Миру.

В тот момент силы окончательно меня оставили. Сжимающие трубку ладони нещадно вспотели, колени ослабели. Наверное, я уже тогда догадывалась, вернее, знала: уже никогда не смогу услышать ее голос.

– Пожалуйста, позовите Миру к телефону.

Ее мать глубоко вздохнула.

– Где она? – продолжала настаивать я.

На другом конце провода воцарилась гробовая тишина.

– Прошу вас, не вешайте трубку, – попросила я.

– Она умерла.

– Как?

– Она перестала есть.

– Что?

– Ты меня слышишь? Она умерла.

С трубкой в руке я безучастно смотрела в окно. Мне вдруг показалось: телебашня Намсан, которая, казалось, вечно будет возвышаться на своем месте, вдруг развалилась и обрушилась сверху на крышу моей чердачной комнаты.

Мать Миру сказала, что и подумать не могла о решении Миру отправиться жить в пустой дом бабушки. А мы с Мен Сё были слишком поглощены событиями на улицах города, чтобы искать Миру. Она была совсем одна, когда отправилась в дом бабушки. В то время, когда я и Мен Сё спрашивали друг друга, есть ли новости о Миру, она была совсем одна в том доме. Мне хотелось узнать подробности, но ее мать ответила:

– Теперь это все в прошлом, – и повесила трубку.

Но спустя несколько дней она сама позвонила мне. Когда я взяла трубку, она ласково назвала меня Юн-а. И это выглядело вполне естественно.

– Я собираюсь в дом бабушки Миру, – сказала она. – Хочешь поехать со мной?

Я вышла на станции в городе, где жили родители Миру. Ко мне подошел человек, с виду напоминающий водителя, и спросил, не я ли Чон Юн. Я пошла следом за ним. Мать Миру уже сидела в серебристо-серой машине. Она была одета во все черное. Сразу бросалось в глаза – она из аристократической семьи. Я уже хотела забраться на переднее сиденье, но она велела мне сесть рядом с ней. В машине я увидела Эмили, развалившуюся перед задним стеклом. Я рассматривала кошку, но она даже не пошевелилась, словно забыла меня. По пути в дом бабушки Миру никто не сказал ни слова. Только когда машина повернула за крутой поворот, мать Миру обернулась ко мне. Черная одежда еще больше оттеняла ее бледное лицо. Она взяла меня за руку, которой я изо всех сил цеплялась за сиденье, чтобы не раскачиваться из стороны в сторону на крутых поворотах. Ее лицо ничего не выражало, но я ощутила ее тепло и силу, когда она попыталась защитить и успокоить меня. Я смотрела прямо перед собой. И все же мне удалось угадать черты Миру в профиле ее матери – изящный удлиненный нос, гладкий лоб, пухлые, чувственные губы и гибкая шея под густой копной зачесанных наверх темных волос. Мне показалось: я вижу немного постаревшую Миру. В те моменты, когда машина преодолевала ухабы и кочки на горной дороге, она осторожно отпускала мою руку. Ее взгляд блуждал где-то за окном машины. Так продолжалось еще некоторое время, и, наконец, мы подъехали к дому бабушки Миру.

Деревня располагалась у подножия горы. Хотя ее и деревней было сложно назвать, ведь здесь оказалось всего три дома, построенных на приличном расстоянии друг от друга.

– Вероятно, она хотела жить здесь так же, как ее бабушка.

Мать Миру впервые заговорила со мной с тех пор, как мы отъехали от вокзала.

– Люди видели, как Миру работала во дворе и в огороде, обрабатывала землю мотыгой. Она носила бабушкины мешковатые брюки и шляпу. Сначала они испугались, приняли ее за покойную бабушку.

Дом был в точности таким, как его описывала Миру. Он показался мне настолько знакомым, будто я уже неоднократно здесь бывала. Во дворе росли хурма, слива и вишня, в буфете стояли медные миски, рядом лежали медные ложки и палочки. В сарае царил полный порядок, инструменты и сельскохозяйственные орудия были аккуратно разложены по своим местам или развешаны по стенам, как еще при жизни бабушки Миру. Здесь оказались и ее шляпа, резиновые сапоги, плащ. Неужели это то самое место? Место, куда во время войны отправилась бабушка Миру со своей маленькой дочкой на спине – матерью Миру? Место, где она построила дом, напоминавший ей дом ее детства, в который она уже никогда не могла вернуться? То место, где старшая сестра Миру поранила колено и больше не смогла танцевать? Место, где Миру провела последние дни своей жизни? С внешним спокойствием я смотрела на ствол сливы. Вот здесь, в тот злополучный день, сестра Миру давала свое последнее представление.

– Этот дом скоро снесут. – Тишину нарушил безучастный голос матери Миру.

– Да?

– Поэтому я попросила тебя приехать. Мне хотелось, чтобы ты все увидела своими глазами. Ведь именно здесь она провела свои последние дни.

Мне вдруг показалось, что я вижу маленькую Миру, которая пытается открыть замок любым острым предметом, попадающимся под руку. Она повторяет, словно заклинание, одно лишь слово: «Откройся, откройся, откройся!»

Мать Миру открыла дверь пустого дома и обернулась ко мне. Я отвела взгляд от сливы и направилась к ней. Она вошла в дом и тихо пробормотала:

– Она была невероятно сильной для девушки, которая не притрагивалась к пище…

«Почему? Почему?» Я закусила губу, чтобы не произнести вопрос вслух.

– Она страдала анорексией, – тихо произнесла мать Миру в ответ на мои мысли. – Миру винила себя в том, что ее сестра больше не может танцевать. Она отказывалась есть до тех пор, пока сестру не выписали из больницы. Вот так все и началось.

– Что?

– Если анорексия начинается, ее уже не остановить. И хотя она стала тоненькой, словно бамбуковая веточка, Миру принималась рыдать и никак не останавливалась. И никто не мог понять, откуда у нее только силы берутся. Дом сотрясался от ее рыданий. На некоторое время ей становилось лучше, но потом болезнь вспыхивала с новой силой. Затем снова улучшение и снова рецидив. Даже в средней школе она постоянно ложилась в больницу. Иногда ее даже приходилось кормить силой через трубочку, если она наотрез отказывалась от еды. Но с пятнадцатилетнего возраста обострения прекратились, и мы решили, что болезнь окончательно отступила.

Я впервые услышала об этом. Неужели, записывая каждый съеденный кусочек, Миру таким образом боролась с той частью своего «я», которая не желала есть вообще? Мать Миру распахнула дверь в дальнем конце гостиной и вошла в комнату. Я подошла к двери и заглянула внутрь. Пол здесь был поцарапан, обои изодраны, шкаф и подоконник покрыты глубокими трещинами.

– Вот, посмотри. – Мать Миру опустилась на колени и коснулась пальцами царапин. – Это сделала Эмили.

Я остолбенела, не в силах понять, что же случилось с Миру, при словах матери о кошке я разразилась рыданиями. Неужели только Эмили все это время пыталась помочь Миру? Я вошла в комнату и осторожно коснулась поцарапанного шкафа. Перед моим мысленным взором промелькнули крохотные коготки Эмили. Некоторые отметины были отчетливыми, другие – едва заметными, а третьи – очень длинными. Эмили! Я торопливо вытерла глаза. Даже когда мы подъехали к дому, Эмили осталась на заднем сиденье машины. Неужели отметины от кошачьих когтей – это попытка Эмили во что бы то ни стало остановить Миру? Я стояла рядом с матерью Миру, и мы вместе смотрели на поцарапанный пол.

– Мы и предположить не могли, что Миру отправится в эту затянутую паутиной лачугу. Я совершила ошибку – не надо было продавать тот дом в Сеуле. Миру умоляла нас позволить ей жить там вместе с тобой. Но тогда нам в голову не приходила мысль – это поможет Миру. Конечно, теперь мы знаем: ничего нет страшнее того, что случилось здесь. Но в то время мне казалось, если Миру вернется в тот дом, она никогда не сможет избавиться от воспоминаний о трагедии с ее сестрой. Я горевала, просто никак не могла взять себя в руки, у меня просто не было сил заняться и Миру. Когда мы продали дом, Миру не захотела больше нас видеть. Она отказывалась встречаться со мной. Ты сказала, тебя зовут Чон Юн?

Она рассеянно смотрела на меня, будто уже забыла, что называла меня Юн-а, и произнесла мое полное имя так, словно только сейчас запомнила его.

– Да.

– Я была плохой матерью. Особенно для Миру.

Она открыла шкаф и достала с верхней полки коробку.

– Это принадлежало ей.

В коробке оказался дневник и аккуратно сложенные письма, которые когда-то, судя по всему, были приколоты кнопками к стене.

– Мы сняли все это со стен.

Я просмотрела письма. Они были адресованы мне, Мен Сё и профессору Юну.

– Ты возьмешь их?

Мать Миру спокойно смотрела на меня. Я закусила губу и кивнула, больше уже ничего не могла сделать, лишь стояла и смотрела, как ее мать заворачивает коробку в кусок ткани.

На обратном пути мать Миру неожиданно сказала:

– Мы кремировали и развеяли ее пепел по ветру.

Она бесконечно завязывала и развязывала узел ткани на завернутой коробке. У меня не хватило духу спросить ее, где именно они развеяли пепел Миру. Она сказала, что Миру так похудела, что уже не походила на человека. Я отвернулась и стала смотреть в окно на горы.

– Она стала легкой, как снежинка, – сказала ее мать, голос звучал все тише.

Мой взгляд затуманился, и я уже не видела деревьев. Пока Миру находилась в том пустом доме и голодала, пока Эмили изо всех сил царапала полы в попытках остановить Миру, чем занималась я? А я тем временем носилась по городским улицам в компании Мен Сё с раскрасневшимися от возбуждения щеками. Я потерялась в бескрайнем море чужих людей. И пока мы с ним бродили по улице с незнакомцами, взявшись за руки, распевали песни и осаждали городскую ратушу, Миру увядала, как цветок, в этом пустом доме у подножия гор и писала нам бесконечные письма, а затем развешивала их на стенах.

Когда мы прощались с матерью Миру, она не вышла из машины. Она даже не взглянула на меня. Я ступила на тротуар, так и не спросив, могу ли взять с собой Эмили. С коробкой в руках, где лежал дневник Миру, я направилась к вокзалу, но не выдержала и обернулась. Машина с матерью Миру стояла на том же месте. Я прошла еще несколько шагов и снова обернулась. Машина не двинулась с места. Почему вдруг в этот момент я вспомнила мамино лицо? Мама тогда чувствовала себя виноватой за то, что умирает. Мама отправила меня в город, когда узнала, что больна. Я вдруг развернулась и ринулась обратно к машине. Я торопилась, спотыкалась на бегу, ужасно боялась, что они уедут прежде, чем я успею добежать до машины. Я постучала в окно машины с ее стороны. Я не могла успокоиться, пока она не опустила стекло.

– Пожалуйста, откройте дверь!

Мать Миру скользнула по мне безучастным взглядом пустых глаз.

– Пожалуйста, откройте дверь!

Она распахнула дверцу машины. Я поставила коробку с дневником Миру на землю, наклонилась и обняла мать Миру. Ее сухое лицо прикоснулось к моей щеке.

– Мадам, я уверена, Миру очень сожалела о происходящем. – Я положила голову на ее плечо. – Не сомневаюсь, она очень хотела бы вам это сказать.

– Спасибо тебе! – Мать Миру похлопала меня по спине обеими руками. – Спасибо, что не спросила, почему я оставила ее там.

Я закусила губу – просто не имела права задавать этот вопрос, ведь я сама оставила Миру в одиночестве.

– А теперь уходи! – Она оттолкнула меня. – И давай постараемся больше никогда не ветре… – У нее сдавило горло, и она не смогла выговорить последнее слово.

«Давай постараемся больше никогда не встречаться». Она пыталась вновь обрести голос. И тогда я, словно преодолевая невидимое сопротивление, забралась в машину и закрыла за собой дверь. Я посмотрела в окно на коробку на земле около машины. Мне стало больно при мысли, что между людьми могут быть такие отношения. Такие, как между мной и матерью Миру, когда нам не оставалось ничего другого, как сказать: «Давай постараемся больше никогда не встречаться». Хотя сегодня мы увидели друг друга впервые в жизни. Мы еще долго вот так сидели в машине, не в силах окончательно расстаться. Наконец, водитель вышел из машины, поднял с земли коробку и поставил на сиденье машины. Мы сидели рядом, вызывая недовольные взгляды прохожих, вынужденных обходить машину. И некоторое время спустя мать Миру, наконец, прервала молчание и спросила меня:

– Не хочешь ли ты взять кошку?

Я откашлялась и отодвинула в сторону несколько книг на полке. В этот момент я вспомнила, как профессор Юн, заметив мой интерес к его книгам, предложил брать у него на время его книги. Когда я впервые зашла в его кабинет, книги сразу привлекли мое внимание. Разве могла я тогда представить себе, что однажды поставлю дневник Миру на полку среди этих книг?

Я уже собиралась втиснуть дневник между другими книгами, как вдруг Мен Сё, наблюдавший за мной, сказал:

– Юн, подожди.

Я обернулась и взглянула на него. Тут он вытащил из кармана пальто, а затем протянул мне свернутое письмо:

– Давай это тоже туда положим.

Я уставилась на свернутое письмо. Неужели Миру отправила ему письмо? Словно читая мои мысли, он ответил, что сам написал это письмо. Я вспомнила: через полгода после смерти Дэна я написала ему письмо с приглашением посетить дворец Кенбоккун, то письмо он уже никогда бы не смог получить. Когда Мен Сё узнал о Миру, он не сказал о ней ни слова. Он лишь напивался в разных местах и звонил мне из телефонов-автоматов в любое время суток. Так, значит, он написал ей письмо. Мне стало немного легче. Я открыла дневник, чтобы он мог вложить между страницами свое прощальное письмо к Миру.

– Хочешь прочесть его?

– Нет.

Должно быть, мой голос прозвучал чересчур твердо. Он некоторое время смотрел мне прямо в глаза.

– Оно адресовано Миру, – ответила я.

– А что это?

Вкладывая свое письмо в дневник, он заметил между страницами множество других писем. Все они висели на стенах в пустом доме бабушки Миру. Письма она написала нам, но так и не отправила. Эти письма я одно за другим вкладывала в пустые страницы ее дневника. На одной странице, которую он открыл, лежала открытка, а не письмо. Она предназначалась профессору Юну. Одинокий выцветший листок был приклеен к обратной стороне открытки, и его очертания проступали сквозь бумагу. Мен Сё смотрел на почерк Миру.

– Тебе не надо их читать, – сказала я.

Он перевел вопросительный взгляд на меня.

– Она так и не отправила нам все эти письма.

Я долго думала, прежде чем вложить открытки и письма, написанные Миру в том доме, в ее дневник. Поначалу мне казалось правильным отдать Мен Сё письма, которые она писала ему, а профессору Юну – предназначенные для него. Не говоря уж о том, что мне следовало прочесть письма, адресованные мне. Но она так и не отправила их нам. И теперь уже никак нельзя было узнать, хотела ли Миру, чтобы мы прочитали ее послания. Коробка, отданная мне матерью Миру, целый месяц простояла на моем столе. Время от времени я ласково касалась рукой писем, адресованных Мен Сё, мне, профессору Юну. А затем, как-то поздно ночью, я решила вложить их в дневник, который Миру везде носила с собой. Я наклеила письма на пустые страницы. После этого я решила отнести ее дневник в кабинет профессора Юна, где хранится коллекция книг писателей, умерших совсем молодыми, еще до тридцати трех лет. Листая страницы с приклеенными к ним письмами, я с трудом сдерживалась, чтобы не прочитать их. Ее строчки проносились у меня перед глазами, словно смерч. Она написала что-то о том, как сажать клубни картофеля. В письмах мне мелькало имя Дэн. Забываясь, я начинала читать, но тут же изо всех сил зажмуривала глаза и торопливо наклеивала письмо на страницу. Но слова «мне очень жаль», «я не сдержала обещание» все равно упрямо проступали на бумаге, и я волей-неволей читала отрывки воспоминаний о тех днях, когда мы вместе гуляли по городу. В одном письме, начинавшемся словами: «Дорогой Мен Сё!», она, судя по всему, вспоминала, как когда-то в детстве они катались на санках и упали в реку. Мне попадались на глаза строчки, которые Миру переписала из прочитанных когда-то книг: «Его каждодневная жизнь была сплошным страданием человека, который любит сокровенное, и писательство стало для него своеобразной мольбой о спасении», – Кафка. «Брось холодный взгляд / На жизнь, на смерть / Всадник, мимо проезжай!» – Йейтс. «Жил, писал, любил», – Стендаль. На одной открытке я увидела стихотворение Жюля Супервьеля[21]:

В плену трех стен и двух дверей

Ты никогда не вспоминаешь обо мне.

Но ни камень, ни жар, ни холод,

Ни даже ты, меня не остановят,

И я продолжу вновь воссоздавать твой образ

В глубине своей души,

Как времена года меняют леса

На поверхности земли.

А в одном из писем она, похоже, за что-то извинялась перед профессором Юном.

Без единого слова он спокойно положил свое прощальное письмо к Миру в ее дневник. Я закрыла обложку, перевернула корешком назад и поставила на полку к другим книгам. Он протянул руку и погладил дневник. Мы еще некоторое время смотрели на дневник Миру, нашедший свое место среди других книг.

Он положил руку в карман. Я тоже положила руку в карман. Он поднял левую руку и почесал голову. Я тоже подняла левую руку и почесала голову. Он взглянул на пол и дважды топнул ногой. Я уставилась в пол и дважды топнула ногой. Наконец, он взглянул на меня:

– Зачем ты меня передразниваешь?

– Чтобы рассмешить тебя!

Но он не рассмеялся, а продолжал пристально смотреть на меня.

– Чон Юн!

– Что?

– Не старайся.

– Нет, мы должны постараться.

Он повернулся спиной к книжной полке. Я тоже отвернулась от полок.

– Давай жить вместе.

Мои слова некоторое время бродили среди книжных полок, а затем эхом вернулись обратно ко мне. Он ничего не ответил.

Позапрошлой ночью в моей комнатке на крыше дома зазвонил телефон, было три часа утра. Эмили испугалась телефонного звонка и спряталась под стол. Звонил Мен Сё. Я спросила, где он. Ответил, что не знает. Он был пьян, и я с трудом понимала его слова. В ярости я заорала, чтобы он немедленно взял себя в руки, огляделся вокруг и нашел бы какой-нибудь ориентир. Последнее, что я услышала, – он находится около университета Хонджи. Второпях я натянула первую попавшую под руку одежду и бросилась к выходу, Эмили побежала следом за мной. Я пообещала скоро вернуться и закрыла дверь перед ее носом. Туго завязывая шнурки, я слышала, как она царапается в дверь. На улице было холодно, ниже нуля, и дул обжигающе ледяной ветер. Я обмотала шею шарфом, натянула перчатки, спустилась вниз и поймала такси. Похоже, Мен Сё находился где-то недалеко от студенческого городка. Я попросила водителя медленно проехать по улице перед университетом. Сверкающие огнями ночные бары до сих пор были открыты, из их дверей, качаясь, вываливались люди и ловили такси. Зачем он пошел туда? С дороги ничего нельзя было увидеть, и я вышла из такси, выбрала квартал и принялась прочесывать каждый переулок. Я обошла все близлежащие ярко освещенные переулки, но не смогла его найти. Я бродила по улицам и громко звала его, а бродячие коты разбегались и прятались от звука моего голоса, обрывки бумаги разлетались на ветру.

Должно быть, целый час я прочесывала улицы того квартала. Наконец, я обнаружила его за темной лестницей около театра Санволим. Там стояла телефонная будка. Похоже, именно оттуда он мне и звонил. И хотя я подошла к нему совсем близко, он не узнавал меня. Вероятно, он обо что-то сильно ударился – у него была поранена ладонь и разбит лоб. Мен Сё никогда так сильно не напивался в одиночестве, но теперь он остался абсолютно один. Я не представляла, как он умудрился в таком состоянии набрать мой номер. Его кожа была холодной как лед. Мен Сё крепко спал. У подножия лестницы образовалась толстая корка льда, а сверху свисали сосульки. Я вдруг подумала, что он мог просто умереть на улице, заснуть и не проснуться. Мне надо было как-то поднять его и дотащить до такси, но вокруг не было никого, кто помог бы мне. Мен Сё лежал на холодной земле, и я чувствовала свое полное бессилие. Я вспомнила: когда-то он нашел меня босую в центре города – мои теннисные туфли и сумка затерялись где-то в людской суматохе, – а потом, как пушинку, нес на спине по городу. Я сняла шарф и закутала его шею, набросила на него свою куртку, принялась растирать его холодные руки, чтобы хоть как-то согреть его, и надеялась, что мимо пойдет кто-нибудь и поможет. И в тот момент я подумала: «Мы должны быть вместе и никогда не расставаться, даже по ночам».

Я сумела дотащить его до своей комнаты, но даже к полудню он не протрезвел. Я дала ему поесть, но его тут же вырвало. Эмили лежала свернувшись клубочком и наблюдала за нами. Он протрезвел лишь к вечеру и спросил, что он делает в моей комнате. Вместо ответа я просто сказала: «Переезжай ко мне».

Что я ответила, когда Миру предложила мне жить вместе с ней? Я сказала, что мне надо подумать. Теперь я вспомнила выражение разочарования на ее лице.

Мен Сё лишь молча смотрел на свою пораненную ладонь, потом отошел от книжной полки.

– Пойдем отсюда.

– И куда пойдем?

– К профессору Юну.

– Что?

– Он просил нас прийти вместе.

Когда он собрался выйти из кабинета, я схватила его за руку. Он снова прислонился к книжной полке. Дневник Миру стоял прямо перед нами. Кто-то поднялся по лестнице и быстро прошел по коридору мимо кабинета. Мы оба прислонились к книжной полке и прислушивались к звуку удаляющихся шагов. Кто бы это ни был, он понятия не имел, что мы затаились в запертом кабинете профессора Юна. И никто не знал, что теперь дневник Миру стоит здесь, на этой книжной полке.

– Давай жить вместе, – сказала я.

Он взглянул на мою руку в его руке.

– Мы должны держаться вместе, – продолжала я.

– Что?

– Мы должны.

Он затаил дыхание.

– Говорю же тебе, давай будем вместе. И Эмили тоже будет с нами. Мы будем вместе есть, чистить зубы, вместе просыпаться по утрам, вместе засыпать… читать и…

Мне не удалось закончить фразу. Перечисляя все, что мы стали бы делать вместе, я почувствовала: воспоминания о минувших днях шквалом обрушиваются на меня. Моя рука вдруг ослабла. Он схватил мою бессильно обмякшую руку. Перед моим мысленным взором мелькали случайные картинки из нашей жизни. Мен Сё, как и я, похоже, вспоминал дни в пустом доме вместе с Миру и Дэном. Дэн как-то сказал, что никогда не забудет те дни, еще добавил, что хотя был там всего один раз, но сможет без труда найти дорогу назад и не потеряться. Значит, это был не сон, правда? Он был счастлив в это время рядом со мной. И еще он рассказывал, что на кухне того дома пообещал Миру – когда-нибудь мы вчетвером снова соберемся в этом доме, и на свободных полях ее дневника он сделает свои зарисовки. Дэн написал мне потом: «Я думаю об обещании, которое дал Миру за кухонным столом в том доме посреди ночи. Тот день настанет, правда? Я имею в виду, когда-нибудь. Когда-нибудь мы снова встретимся, и я сделаю зарисовки к историям, которые вы втроем написали».

– Ты думаешь о Миру?

Мен Сё молча вскинул брови.

Мы вышли из университета и направились к Чонно, чтобы сесть на автобус и поехать за город к профессору Юну. По дороге мы не обмолвились ни словом. С каждым новым порывом холодного ветра Мен Сё вытаскивал руку из кармана и заботливо поправлял на мне шарф, а потом, чтобы согреться, растирал ладони и прижимал их к моим щекам. Мы добрались до станции Чхоннян, нашли автобус до Токсо и уселись в самом конце салона. Пошел небольшой снежок. Мен Сё вдруг произнес безучастным голосом:

– Если бы только время летело быстрее, Чон Юн. Если бы я был в том возрасте, когда смог бы понять, даже если и не смог бы простить. Если бы я был сильным человеком.

* * *

Деревня, где находился дом профессора, была занесена ослепительно-белым снегом и напоминала рождественскую картинку. Я подумал, что здесь уже вовсю шел снег, когда мы с Юн ехали в автобусе. Снег еще сильнее повалил с неба, в это время мы уже двинулись к деревне. Снег все вокруг укутывал белым покрывалом, не оставляя на безупречно гладкой поверхности никаких следов. Мы первыми брели по этому девственно чистому снежному покрову. Юн, сжав мою руку, спросила, знаю ли я, где он живет? Я разговаривал по телефону с Водопадом и самим профессором, и они объяснили, как добраться до дома профессора. Сам я прежде там никогда не был.

– Сможем ли мы найти дорогу в такой сильный снегопад? – снова взволнованно спросила Юн.

Снег скрипел у нас под ногами.

– Мы найдем его, – с напускной уверенностью заявил я, и Юн улыбнулась.

– Он и в самом деле сильно скрипит, – сказала Юн, и, словно человек, который никогда раньше не ходил по снегу, она продолжала снова и снова наступать на свежий снег, чтобы услышать, как приятно он хрустит под ногами. – Послушай: хрусть, хрусть, хрусть…

Юн шла так, чтобы слышать громкий хруст снега. Она обгоняла меня, оставляла следы на снегу. Затем останавливалась, чтобы дождаться меня, и, обернувшись, указывала на наши следы. Мои были большими, а рядом маленькие, принадлежавшие Юн. Мне нравилось идти по снегу вместе с ней, оставляя свои следы на дороге. Но я был бы счастлив идти вместе с Юн куда угодно. Слушая скрип снега под ногами, мы шли по извилистой тропе. Снег густой шапкой покрыл старое, поваленное ураганом дерево. На заснеженных ветвях сидели птицы, они с шумом вспорхнули при нашем появлении.

– Такое ощущение, что мы удаляемся в горы, – заметила Юн.

Я как раз подумал о том же, но попытался ободрить ее и сказал, что осталось пройти еще немного, словно точно знал, куда мы идем. Но в глубине души меня охватила тревога, когда мы обошли еще одну гору. И как раз в тот момент, когда я подумал, что мы никогда не доберемся до деревни, она наконец появилась внизу. Мы резко замерли на месте. Казалось, будто несколько мгновений назад кто-то смел весь снег с дороги, на которую мы вот-вот собирались ступить, и удалился обратно в деревню.

– Интересно, кто расчистил снег до этого места? – Юн вопросительно взглянула на меня, ее глаза засверкали.

– Не знаю, точно не я, – пробормотал я, и Юн в тон мне произнесла:

– И уж точно не я.

Окруженная со всех сторон горами, деревня была укутана снежным покрывалом. Ее составляли всего несколько домов. Весь мир стал белым. Лишь очищенная от снега тропа под нашими ногами чернела, как полоска на карте. Мы стояли на горе и смотрели на сбегающую вниз тропу, она спускалась к деревне и соединялась с дорогой, за ней следовала другая дорожка, немного уже, а потом совсем узкая тропинка, которая вводила в дом.

– Это его дом, да? – спросила Юн и указала на дом в конце тропинки.

Судя по всему, это действительно был его дом.

С того места, где мы стояли, казалось, будто тропа обрывается перед домом, но, если посмотреть с другого конца, тропа как раз там и начиналась. Это дом профессора Юна. Мы направились вниз по четко обозначенной тропе к деревне.

Дом в конце тропы действительно принадлежал профессору. Ворота оказались распахнуты, а профессор стоял посреди двора, доверху заваленного белыми сугробами. То тут, то там виднелись голые заснеженные деревья. К невысокому забору, отделяющему двор от улицы, была прислонена крепкого вида бамбуковая метла, ею профессор расчистил снег с тропинки. Похоже, профессор смел снег с тропы и оставил нетронутыми сугробы во дворе. Пока мы с Юн стояли около ворот, профессор не сказал нам: «Проходите» или «Легко нашли дорогу?». Он просто стоял и молча смотрел на нас, пока мы медленно шли ему навстречу. Когда мы подошли к нему, из собачьей будки у забора выскочил большой, со светло-коричневой шерстью, пес. Не успев поприветствовать профессора, Юн принялась гладить пса, который радостно завилял хвостом и опустил уши.

– Он большой, – сказал профессор, – но очень добрый.

В тот момент, когда профессор похлопал Юн по плечу, она вдруг резко опустилась на засыпанную снегом землю. Сначала я решил, что она обо что-то споткнулась. Но ее плечи стали судорожно вздыматься, и она разразилась слезами. Пораженный ее реакцией, я попытался помочь ей встать, но профессор посоветовал оставить ее в покое. Как-то очень давно (мне кажется, что с тех пор прошла целая вечность) я видел слезы на лице Юн. Тогда она выглядела так, будто только что умылась речной водой в Иронге. Юн все никак не могла успокоиться. Мне сложно было представить, сколько сил ей потребовалось, чтобы так долго сдерживать в себе эту боль. Ее глаза покраснели и опухли.

Профессор знал о судьбе Миру. Мне не хотелось спрашивать, откуда он узнал. Я желал бы, чтобы с нами происходило лишь то, о чем потом можно было спросить. И словно прочитав мои запутанные мысли, профессор рассказал, что получил письмо с известием от матери Миру. Она поехала в дом бабушки Миру, написала письмо профессору, а мне даже не позвонила. Профессор пригласил меня приехать к нему вместе с Юн, когда я по телефону попросил у него ключ от кабинета, вероятно, потому, что уже знал о Миру. Он несколько раз повторил просьбу приехать вместе с Юн. Наконец Юн перестала плакать, и я привел ее в дом. Стало темнеть. Обстановка дома профессора оказалась очень простая: кресло и кофейный столик в гостиной, стол и четыре стула на кухне, письменный стол и стул в спальне. Мы сели на длинную скамейку под окном гостиной, я принялся смотреть на наши следы во дворе на чистом снегу и на следы собаки. Профессор вынес из кухни термос, налил из него чай с айвой в большую кружку и поставил ее рядом с Юн. Затем налил чаю и мне. Через некоторое время он спросил Юн, успокоилась ли она. Юн обхватила ладонями большую кружку чая с айвой и низко опустила голову.

– Это она принесла мне деревце, – сказал профессор.

Я понял, что он говорит о Миру.

– Мы сажали его вместе. Она сказала, что это дикая яблоня.

Мне пришло в голову: скорее всего, он был последним человеком, с кем Миру встретилась, прежде чем отправиться в дом своей бабушки. Профессор сказал, что весной набухают почки, из них показываются листья, а когда листья опадают, появляются плоды. Иногда все происходит быстрее, и тогда яркие красные плоды созревают еще до наступления осени. Мы с Юн сидели рядом и разглядывали дерево, на которое указывал профессор. Снежинки тихо опускались на ветви дерева и красиво поблескивали.

– В молодости, мне еще и тридцати не исполнилось, я как-то получил письмо. – Профессор начал свой рассказ, откинувшись на спинку дивана. Его глаза за стеклами очков по-прежнему внимательно разглядывали снег на ветвях дикой яблони под окном. – Это было письмо от женщины, которую я когда-то знал. От подруги. Мы были вместе долгое время.

При словах «мы были вместе долгое время» профессор взглянул на нас с Юн. Веки его сухих глаз неожиданно затрепетали.

– В том конверте оказался ключ.

Юн поставила на стол большую кружку с чаем с айвой, которую до этого сжимала в руках.

– С момента нашей последней встречи минуло уже несколько лет. Получив этот ключ, я вдруг ощутил себя на берегу реки, будто споткнулся о камень и упал в воду. Меня переполняли подозрения, и я не мог отделаться от тяжелого предчувствия. Ключ обертывала небольшая бумага. Я развернул бумагу и увидел дату и нарисованную от руки карту с четкой извилистой тропой. Стоял зимний день, такой же, как сегодня. На карте был изображен дом, в котором я никогда раньше не бывал. Тогда я как раз вернулся из университета в США, где был на стажировке после окончания службы в армии, и занимался подготовкой литературной программы. Я решил провести каникулы в родном городке. В то время телефоны были редкостью. Я понятия не имел, что означали дата или ключ в письме, и несколько дней чувствовал себя не в своей тарелке. Кажется, я даже написал ответное письмо с множеством вопросов, но из-за сильных снегопадов не сумел отправить письмо по обратному адресу на конверте. А тем временем минул день, указанный в письме. Снегопад прекратился, и я не вспоминал о письме еще несколько дней после наступления даты, указанной на бумаге с ключом. Я вдруг понял: необходимо было встретиться с ней еще до наступления этой даты. Мысль обострила все мои чувства. Я расчистил дорогу, добрался до железной дороги и сел в поезд. Изображенный на карте дом находился на вершине Оксудон, местности, где мне не доводилось раньше бывать. Я бродил по окрестностям, искал дом по карте. Земля смерзлась, а вода покрылась льдом. Не знаю, сколько раз я поскальзывался на этих крутых улицах. В очередной раз я поскользнулся и упал на спину, тут мое сердце сжалось. Почему она живет в этом бедном районе? Я вспомнил: в то время, когда мы встречались, она жила на Ханадон. Однажды она пригласила меня к себе домой, после чего мы постепенно начали терять друг к другу интерес. Или, точнее, она испытывала прежние чувства, а я потерял интерес. Я не могу объяснить, что же именно произошло, но я решил: она не моего поля ягода. Тем временем я собрался на службу в армию и ничего ей об этом не сказал. Она писала мне письма, но я ни разу ей не ответил. Как-то раз она приехала навестить меня, но я ушел в увольнительную. Еще пара таких несостоявшихся встреч, и больше я о ней не слышал. Но в тот момент, когда я увидел, в каких трущобах на склоне горы она теперь живет, мое сердце как будто бы упало в бездонную пропасть. Я побежал. В конце концов мне удалось найти дом, изображенный на карте. Он находился в конце узкого переулка на вершине холма. Это был небольшой, с несколькими квартирами разных семей дом. Я нажал кнопку звонка, а потом принялся стучать в дверь, но никто не открыл мне. Я достал из конверта ключ и вставил в замок – ключ подошел. Я распахнул дверь и вошел внутрь. Дома никого не оказалось. Обувь стояла у двери аккуратным рядом, кругом царил полный порядок. Я крикнул: «Есть кто-нибудь дома?» Но никто не откликнулся. Я снял ботинки и вошел в комнату. «Есть кто-нибудь дома?» Мой голос эхом разносился по пустому дому. Я немного подождал, а затем начал открывать двери одну за другой. Я помню – там была одна большая комната и одна комната поменьше. Я открыл даже дверь в ванную, которая выглядела так, будто ею никогда не пользовались. Там тоже никого не оказалось. Кругом было пусто, комнаты наполнял странный холод и уныние. Я не мог оставаться в чужом доме, запер дверь и спустился по лестнице. Но что-то задерживало меня, я продолжал оглядываться, идя по переулку. Неожиданно меня словно что-то обожгло изнутри: морозно, а у меня внутри горит.

Я подумал: «Этого просто не может быть!» Побежал обратно к дому, поскальзываясь на дороге. И все это время в голове билась мысль: только бы моя догадка не подтвердилась.

Профессор умолк и посмотрел на нас с Юн:

– Пейте чай!

Юн потянулась за своей чашкой, но остановилась и сначала подала чашку мне. Глаза профессора покраснели и опухли.

– Я приготовил чай с плодами айвы, растущей у меня во дворе, – сказал профессор и указал в окно на высокое дерево, укутанное снегом.

Казалось, он не хочет рассказывать свою историю до конца. Он снова взглянул на нас, кивнул, а затем все-таки продолжил рассказ:

– И хотя я вернулся к дому и снова вставил ключ в замок, мне ужасно хотелось бежать оттуда. Честное слово! Дверь открылась с легким щелчком. Та же обувь, которую я уже видел, так же аккуратно стояла у входа. Я некоторое время глядел на дверь в большую комнату и вдруг вспомнил: открывая эту дверь, почувствовал – она словно на что-то натолкнулась. В тот раз я не входил в комнаты. Я даже не мог с уверенностью сказать, что это ее дом. Хоть ключ и подошел к замку, это не означало права вторгаться в чью-то спальню. Я стоял у входа, рядом с аккуратно расставленной обувью, и медлил, отчаянно желая уйти оттуда. Мне было страшно. Я откашлялся и, не снимая ботинок, подошел к двери в большую комнату, остановился в нерешительности, но затем взял себя в руки и резко толкнул дверь. Ощущения, охватившие меня, когда я первый раз торопливо уходил из этого дома, подтвердились: дверь действительно наткнулась на преграду, когда я распахнул ее. Поверить не могу в собственный рассказ вам! Там была она. На стене за дверью. Она повесилась.

Профессор, Юн и я смотрели, как на заснеженный двор постепенно опускается темнота.

– Давно ли все это было? – сказал профессор. – И разве я мог забыть увиденное в тот день? Воспоминание стерлось, побледнело, но не исчезло, и никогда не исчезнет. И потому я не прошу вас забыть о ней, вашей подруге. Думайте о ней, постоянно вспоминайте о ней. Думайте о ней до тех пор, пока больше не сможете. Вопросы и сомнения в правильности своих поступков в прошлом – несправедливая и сложная штука. Если бы я пришел в ее дом именно в тот день, который она указала в письме, возможно, мне удалось бы ее спасти. Но, возможно, ее смерть была заранее спланирована, и она всего лишь хотела, чтобы я первым ее обнаружил. Теперь уже нельзя ничего узнать. Люди несовершенны. Мы сложные создания, порой наши поступки не поддаются объяснениям разума или морали. Чувство вины, ощущение неправильности моего поступка преследуют меня всю жизнь. Словно моя тень. Но если мы перестали бы горевать о тех, кого потеряли, в чем тогда смысл потерь в нашей жизни? Что все это значит? Но… я не хочу, чтобы отчаяние и боль разрушили ваши души.

Большая собака вышла во двор, села на снег и взглянула на нас. Казалось, она смотрела нам прямо в глаза. Как давно это было? Собака встала, подошла к окну и снова уставилась на нас. Профессор открыл окно, просунул руку и потрепал собаку по шее. От его прикосновения исходило ласковое тепло. Он выпрямился, словно о чем-то задумался, и взглянул на нас.

– Поднимайтесь, – сказал он, – пойдемте в горы.

Сумерки сгущались во дворе. Почему он предложил нам пойти в горы в такой час? Юн взглянула на меня. Похоже, ей в голову пришла та же мысль. Не спрашивая нашего мнения, профессор взял длинные шесты у ворот и вручил каждому из нас. Сам он тоже взял шест и двинулся вперед. Выйдя из ворот с длинными шестами в руках, мы выглядели нелепо и одновременно решительно. Деревня, состоящая всего из нескольких домов, была укутана плотным снежным покрывалом. Здесь попадались и пустые, заброшенные дома. Их дворы тоже замело снегом. Идя по дороге в горы, мы не увидели следов присутствия в этой деревне других людей. Мы с Юн глубоко увязали в снегу, следуя за профессором. Вскоре мы добрались до соснового леса. В заметенных снегом горах росли не только сосны, но и множество других деревьев. Профессор выбрал участок со старыми соснами. Впервые в жизни я видел нечто подобное – заснеженные деревья стояли в темноте, словно люди, и взирали на нас сверху вниз. Это было незабываемое и столь прекрасное зрелище, что от восторга мне захотелось упасть на колени в снег. Профессор стряхнул снег с ветки, касавшейся земли. Юн встала под старое дерево с таким толстым стволом, что его нельзя было обхватить руками. Она откинула голову и посмотрела наверх.

– Стряхивайте снег, – сказал профессор. – Проведя зиму в этих краях, я узнал: если снова начнется снегопад, когда деревья и так уже заметены снегом, то их ветки не выдержат тяжести и просто сломаются. Чтобы этого не произошло, давайте вместе поработаем и стряхнем снег.

Некоторые ветки уже действительно сломались под тяжестью снега. Профессор поднял свой шест и дотянулся до одной из сосновых веток. И хотя он едва коснулся ее, снег с ветки осыпался вниз. Хлопья снега сыпались нам на плечи и на голову. Мы последовали примеру профессора и принялись шестами сбивать снег с ветвей старых деревьев. Поначалу наши движения были неловкими, но вскоре мы увлеклись этим занятием и сосредоточенно сбрасывали с ветвей старых горных сосен снег. В горах было светло от снега, хотя уже давно наступила ночь. Когда снег соскальзывал с веток молоденьких сосен, росших между стволами старых деревьев, их гибкие ветви тут же выпрямлялись и поднимались кверху. Хотя мы оказались в горах посреди зимы и ночь выдалась холодная, пот струился у меня по лицу. Некоторые ветки при выпрямлении задевали снег на ветках повыше. Профессор подбирал даже сломанные ветви в снегу под деревьями. Я потихоньку продвигался вперед, пока Юн не скрылась из вида, а когда я обернулся, то увидел, что Юн увлеченно стряхивает снег с ветвей, абсолютно забыв обо мне. Профессор немного поработал, а теперь молча стоял в темноте и смотрел на нас. Все мое тело было мокрым от пота. Я не знал, сколько времени прошло с тех пор, как мы пришли в сосновый лес. Сгибавшиеся под тяжестью снега деревья, когда мы пришли в горы, теперь снова выпрямились и устремили свои ветви к ночному небу. Юн выбивалась из сил, но, жадно хватая ртом воздух, продолжала переходить от одного дерева к другому и стряхивать снег. Освобождая деревья из снежного плена, мы наполняли безмолвные горы живым шумом. Я остановился на мгновение и поднял голову: звезды мерцали в морозном ночном небе. Когда я в последний раз вот так смотрел на звезды? Судя по всему, время перевалило уже за полночь. Я вдруг понял, что не вижу профессора. Оглядываясь вокруг, разгоряченный работой, я не заметил его. В беспокойстве я забыл о деревьях и ринулся вниз с горы. Моя спина была липкой от пота. Профессор сидел под старой сосной, очищенной от снега.

– С вами все в порядке? – спросил я.

– А у тебя на моем месте все было бы в порядке? – Он слабо улыбнулся.

Я сел рядом с ним. До нас долетало тяжелое дыхание Юн, которая изо всех сил все еще трясла заснеженные ветви. Профессор глубоко вздохнул и поднял голову к ночному небу над старой сосной. Гулкие удары шеста о ветви усыпанных снегом деревьев громким эхом отдавались в горах.

Я принялся звать Юн, но профессор остановил меня.

– Не трогай ее, – сказал он. – Она успокоится, когда придет время.

Коричневая Книга – 10

Эпилог

Я буду рядом

Кто скажет мне —

Куда идет моя жизнь?

Неужели я все еще бреду сквозь ураган?

Неужели я стал волною в пруду?

Или же я все еще бледная березка,

Замерзающая ранней весной?

Рильке. Моя жизнь

– Я хочу рассказать вам о Кристофере, – произнесла я, поправила очки и оглядела аудиторию.

Их сияющие глаза были устремлены на меня. Во время перерыва на молитву у меня было пятнадцать минут, чтобы поделиться этой историей со студентами. Я сняла очки и положила на стол. Сияющие глаза молодых людей слегка расплылись перед моим близоруким взглядом. Студенты в последнем ряду превратились в едва различимые силуэты. По рядам студентов пролетел вопрос:

– Кто такой Кристофер?

И я вспомнила, как когда-то давно профессор Юн точно так же стоял перед своими студентами, включая меня и Мен Сё. Я обвела взглядом их озадаченные лица и улыбнулась. Когда все молодые люди начинали казаться мне милыми и симпатичными, я задумывалась о том, что становлюсь старше. А впрочем, это не так уж и плохо – становиться старше. На самом деле еще один явный признак того, что вы стареете, – тихая зависть, которую вы испытываете к тем, кто беспечно несет свою юность, и чувство утраты, словно огромная волна, начинают ослабевать и притупляться. И у вас остается лишь надежда – ничто не помешает этим молодым людям с легкостью идти по жизни вперед.

– Так кто-нибудь слышал о Кристофере?

Я снова взяла очки со стола и надела их. И в этот самый момент сияющие глаза студентов снова ярко засверкали передо мной.

Когда он позвонил мне через восемь лет и сообщил о профессоре Юне, я три дня не могла решиться пойти в больницу. То утро я просидела на одном месте, но все-таки наконец привела в порядок стол и уже собралась отправиться в больницу, как снова раздался телефонный звонок.

Это оказался Водопад. После окончания нашего университета Водопад уехал изучать архитектуру в университет Пенсильвании, где находился настоящий дом под названием «Водопад». А после возвращения возглавил фирму архитектурного дизайна, расположенную недалеко от дома, где я жила. Вероятно, ему кто-то сообщил о профессоре Юне, и он позвонил мне. Судя по всему, люди, чья жизнь соприкоснулась с жизнью профессора Юна, по очереди обменивались печальными сообщениями о нашем учителе.

Когда я услышала новость о профессоре от Водопада, она наконец дошла до моего сознания. Он предложил приехать за мной и отвезти в больницу, но хотя я как раз собиралась уходить, все-таки сказала ему, что у меня гость и я приеду позже.

– Гость? – В его голосе я услышала удивление, но он тут же добавил: – Что ж, тогда увидимся в больнице.

Я повесила трубку и просидела за столом до наступления темноты. Я взглянула на свой аккуратно убранный стол, а затем открыла папку с документами из неправительственной организации, где была собрана информация о подозрительных смертях. Я уже давно собирала эти бумаги, собиралась отправить их старшей сестре Дэна. Мне больно было читать о людях, которые умерли до срока. Как только я могла лицом к лицу оставаться с этими людьми, так неожиданно и необъяснимо ушедшими из жизни? Весь следующий день я распечатывала копии тех документов, в которых говорилось о необъяснимых смертях в армии, а затем отправила их сестре Дэна. Близкие Дэна до сих пор не могли оправиться от боли и потрясения и отказывались говорить о несчастье с Дэном. Я хотела убедить их написать прошение о проведении повторного расследования произошедшего.

Я понимала – мое появление в больнице у профессора Юна ничего не сможет изменить, но все равно не торопилась туда идти. Мне казалось – он не в больнице, а здесь, стоит рядом со мной, подсовывает мне чистый лист бумаги и спрашивает: «Что ты делаешь?» Целый день я боролась с собой, не решалась пойти в больницу, пыталась справиться с чувством вины, разрывающим меня изнутри. Я оттягивала этот непростой момент, как могла, понимала – тогда должна буду смириться с предстоящей потерей, принять ее как неизбежное. За окном все так же падал снег. Я вспомнила, как когда-то отправилась к дому профессора Юна в сильный снегопад, но испугалась, что не найду его, и повернула обратно. Сейчас мне отчаянно захотелось, чтобы профессор Юн бросился бы бежать от смерти и вернулся к нам. Два дня я провела в противостоянии с самой собой. Но на третий день мои туго натянутые нервы ослабли, и меня охватило странное облегчение. И словно мешая моему желанию пустить все на самотек и больше ничего не слышать об ухудшении состояния профессора Юна, он снова позвонил мне на четвертый вечер. В тот момент, когда раздался телефонный звонок, я знала: это Мен Сё. И точно знала, что он скажет.

– Похоже, он не переживет этой ночи.

Профессор Юн как-то сказал, что наша жизнь в этом мире предвещает нам перерождение в иные формы, и в этом и должен заключаться источник нашей надежды. Самое прекрасное мгновение для всего сущего, от человека до любого крохотного живого создания, – это момент между рождением и смертью. И этот момент мы называем юностью. Когда Мен Сё позвонил мне второй раз за восемь лет и сказал, что профессор Юн не переживет этой ночи, когда он произнес мое имя: «Юн-а» и умолк, я вдруг вспомнила его давно забытые слова: «Давай навсегда запомним этот день». И это воспоминание обрушилось на меня, словно мчащиеся по чистому водному потоку лоси.

Я приехала в больницу, поднялась на лифте в отделение и направилась в палату, где лежал профессор Юн. Мои шаги гулким эхом разносились по пустому коридору. Но едва я об этом подумала, мне стало казаться – звук моих шагов усиливается, пока, наконец, не заполнил все вокруг. И я больше ничего не слышала. Это было невыносимо, даже пришлось остановиться. В другом конце коридора какой-то человек прислонился к стене. В тот момент, когда я заметила, что человек наблюдает за мной, он отодвинулся от стены и выпрямился. Это оказался Мен Сё. Я узнала его даже издалека. Я хотела броситься ему навстречу, но вместо этого замерла на месте, глядя на него. И он неподвижно стоял и смотрел на меня. Когда я снова направилась к нему, он тоже двинулся мне навстречу. Мы медленно шли вперед и, наконец, встретились в середине коридора.

– Ты пришла.

На нем был темно-синий костюм. Он коротко взглянул на мое лицо. Я заглянула ему в глаза. Его брови резко поднялись вверх, словно испуганно взлетающие в небо птицы. На мгновение меня захлестнули воспоминания о нашем первом дне знакомства, и я быстро выпрямилась, перевела взгляд на его галстук и консервативно серо-желтую рубашку. Каждый раз, натыкаясь на его фотографию в газетах или журналах, я обращала внимание, что он не расстается с фотоаппаратом. Однажды я даже прочитала интервью и увидела фотографию, на которой он, опустившись на одно колено, фотографирует какой-то объект. Рядом с ним стоял рюкзак, размером с маленького ребенка. В статье говорилось о его путешествии по Восточному побережью США с тяжеленным оборудованием для инсталляций. Репортер рассказывал, как пытался поднять его рюкзак, но тот оказался настолько тяжелым, что пришлось тут же опустить на землю. Он писал, что Мен Сё стремительно ловко взбирался на склон, словно тигр, с огромным тяжелым рюкзаком на плечах, чтобы сфотографировать приближающийся поезд. В статье даже говорилось, что после таких бесконечных подъемов вверх по откосу его коленные суставы стали твердыми, как корка грязи на его джинсах. Он стал одним из тех фанатично преданных своему делу людей, кто без промедления кидается к интересующему их предмету и падает на колено, чтобы сфотографировать его. Время от времени читая газеты и просматривая журналы, я узнала – он стал фотохудожником, а не писателем. Поначалу на фотографиях я долгое время пристально вглядывалась в его черты с противоречивыми чувствами, но постепенно привыкла к этому. Похоже, он постоянно переезжал с места на место. И возможно, именно поэтому мне было непривычно видеть его в костюме.

– Пойдем.

Он шагнул вперед. Завернув за угол, я увидела знакомые лица. Люди собрались в группы по двое, по трое, а один человек стоял немного в стороне с опущенной в задумчивости головой.

При моем появлении кто-то приветствовал взглядом, кто-то ободряюще похлопал по плечу. Но никто не сказал с укоризной: где ты была так долго? Мен Сё подошел к двери в палату, а затем обернулся ко мне. Он вытащил руки из карманов и положил мне на плечи.

– Держись!

Он начал было говорить, что подождет меня здесь, но затем передумал и сказал:

– Давай зайдем вместе.

Уже в палате я поняла, почему он пошел со мной. И невольно схватила его за руку. Тело профессора Юна было заключено в короб из прозрачного стекла. Лишь его лицо и руки виднелись снаружи. К его носу и горлу были подведены трубки для дыхания и питания. Все тело распухло, не имея ничего общего с прежним профессором Юном, когда-то похожим на обтянутый одеждой скелет. Я смотрела на его руки, лежащие по обе стороны его заключенного в стеклянный короб опухшего тела. Истощенные руки, настолько испещренные следами от уколов, что живого места на них не осталось, только ладони остались прежними. Кожа на пальцах выглядела огрубевшей и мозолистой, но на свету казалась полупрозрачной, как у младенца. Его тонкие пальцы напоминали деревянные карандаши. Мне хотелось прикоснуться к руке профессора Юна, но мою руку крепко сжимал Мен Сё.

– Скажи ему то, что хотела, – предложил Мен Сё, не сводя глаз с лица профессора Юна. – Он слышит тебя.

«Неужели он способен воспринимать нас в таком состоянии?» – мелькнуло в моей голове. Я не двинулась с места, тогда Мен Сё подошел к профессору Юну и сказал:

– Профессор, Чон Юн пришла.

Тело профессора Юна в стеклянном коробе не шелохнулось, его лицо оставалось непроницаемым. Я не могла поверить, что он дышит. Его когда-то строгие, проницательные, но такие добрые глаза теперь были крепко закрыты. Кто-то осторожно приоткрыл дверь и взмахом руки позвал сиделку, сидевшую около профессора. Когда сиделка вышла, в тишине больничной палаты остались лишь мы. Я коснулась руки профессора Юна, его кожа была теплой.

– Разожми ладонь, – тихо сказал Мен Сё.

Мне показалось: пальцы профессора Юна едва заметно пошевелились в моей ладони. Я сделала как просил Мен Сё и раскрыла ладонь. Профессор Юн сжал пальцы. Я держала его иссохшие пальцы на своей ладони. Они вдруг едва заметно зашевелились, лаская мою кожу. Все… когда-нибудь… Мои глаза округлились, я потрясенно смотрела на его пальцы, похожие на тонкие карандаши. Он написал на моей ладони: «Все когда-нибудь кончается».

В больницу пришли и другие старые друзья профессора. Все они остались, и я среди них. Вечером я съездила на такси домой, насыпала Эмили свежую порцию кошачьего корма, поменяла воду, а затем вернулась в больницу. Мен Сё ни на шаг не отходил от больничной палаты. Я держалась рядом с ним или присоединялась к знакомым и друзьям, собиравшимся в больничном кафетерии или в буфете. Я сжимала руки в карманах, надеясь, что кто-нибудь начнет болтать без умолку о чем-нибудь незначительном, чтобы хоть как-то отвлечься. И я не стала мыть руки. Мне казалось, что так я сотру слова профессора Юна на моей ладони. Заказанная еда оставалась нетронутой, мы только пили алкоголь.

Через три дня он покинул этот мир. Небо весь день было затянуто облаками, а затем сквозь сумерки на город обрушился буран. Снежные хлопья валили на шляпы и плечи людей, приходивших в больницу. Мы вместе с Водопадом, который приходил в больницу по утрам и вечерам, стояли перед палатой, когда нам сообщили, что профессор Юн умер. Я пошла прочь от его палаты по длинному больничному коридору, гулко стуча каблуками по полу. Я спустилась на лифте на первый этаж и обошла здание, у меня предательски подгибались колени. Здесь, в стороне от любопытных глаз, я прислонилась к стене и низко опустила голову, уперевшись невидящим взглядом в носки своих туфель. Говорили, профессор Юн первые три года болезни никого к себе не подпускал, но, почувствовав приближение смерти, позвал свою старшую сестру и попросил отвезти в больницу. Говорили, даже в больнице он хотел остаться один, и только когда ему совсем трудно стало говорить, он позволил сестре сообщить нам о своей болезни. Он написал на моей руке фразу «Все когда-нибудь кончается», и на руке каждого приходившего к нему человека профессор Юн написал что-то, хотя был уже почти без сознания. На руке человека, навестившего его передо мной, он написал: «Как я когда-то пришел в этот мир сущего, так сейчас должен оставить мир земного бытия». А на руке Водопада он сделал надпись: «Вот где звезды». Надпись «Расцветая, разве не увядают цветы?» он оставил на руке человека, который когда-то поехал к профессору Юну, но так и не смог подойти, просто поднялся на гору и смотрел на дом сверху. А на руке Мен Сё он написал: «Они всегда сияют там». Что он написал бы на ладонях Миру и Дэна, если бы они пришли проститься с ним? Последние слова профессор Юн написал на чьей-то ладони: «Похороните мой пепел под деревом».

Уйдя из университета в тот год, профессор Юн никогда туда так и не вернулся. Мы полагали: он сочиняет стихи, но он ничего не опубликовал, нам нельзя было прочесть его произведения. Он тихо жил в своем домике, следил за состоянием деревьев в горах недалеко от деревни, постоянно что-то сажал у себя во дворе, а потом собирал урожай и просто делился с нами плодами. Поскольку он просил похоронить его пепел под деревом, но не сказал, под каким именно, к нашему всеобщему удивлению, мы больше всего после его смерти говорили о деревьях. Вспомнили азиатский дуб в Уджине и белую сосну на Хочжадон. Водопад заметил, что белой сосны больше нет – ее сломал ураган уже больше года назад, на том месте уцелела только часть ствола. Поблизости живущие люди пытались спасти дерево, но ничего не вышло. Поэтому посадили там несколько белых сосен. Мы вспоминали о древесных питомниках по всему миру. Каждый говорил о каком-нибудь дереве: о сосне, дубе, дикой вишне, японской сосне, китайском зонтичном дереве. Во время похорон мы то и дело обменивались названиями различных деревьев. Один человек предложил отправиться в небольшую деревеньку в Намхегун, там есть огромная серебристая магнолия, растущая на поле недалеко от реки. Пятьсот лет назад рыбак из этой деревни поймал такую большую рыбину, каких в жизни не видывал. В брюхе рыбы он обнаружил неизвестные ему семена и посадил их в землю недалеко от реки. Весной семена проросли, а через некоторое время на этом месте выросла огромная серебристая магнолия. Чем больше мы говорили о деревьях, тем яснее становилось – одни и те же деревья мы знали под разными названиями. Все зависело от того, где каждый из нас родился, где прошло его детство. Когда тот человек заговорил о серебристой магнолии, Водопад спросил, не о японской ли магнолии идет речь. Он заявил, что это ее настоящее название, даже показал книгу об этом дереве в доказательство своей правоты. Серебристые магнолии – привычное растение для городка на юге, где вырос тот человек. Те из нас, кто сажал деревья, но никогда не видел серебристую магнолию, только еще больше подлили масла в огонь, продолжая называть это растение японской магнолией. Мы так горячо спорили о деревьях, словно забыли, что находимся на похоронах профессора Юна. Когда речь зашла об азиатском дубе в Уджине, кто-то вспомнил азиатский дуб в Андуне. Еще кто-то рассказал примету: если весной сова-сплюшка прилетает к азиатскому дубу в Андуне и громко ухает, это предвещает богатый урожай. А кто-то рассказал легенду о том, что азиатский дуб в Уджине вырос из сабли, вонзенной в землю генералом из династии Коре после поражения в битве. Мы вели себя на похоронах профессора Юна как на лекции в аудитории, где все обменивались своими знаниями о разных видах растений. Обсуждение продолжалось бесконечно, речь шла о бирючине, калине обыкновенной, японском тисе, корейской пихте. Посреди жарких споров я вдруг представила себе мирт на маминой могиле. Ветви этого раскидистого дерева нависали над могилой, и когда на нем расцветали ярко-красные цветы, их можно было увидеть издалека.

Профессора Юна похоронили под сосной в горах недалеко от дома, где он провел свои последние дни. Об этом решении было много споров, но, наконец, место для могилы выбрали под сосной старше двухсот лет. Это была одна из самых старых сосен, с веток которых мы с Мен Сё до изнеможения сбивали снег в ту зимнюю ночь, когда приехали навестить профессора Юна. Тогда мы ничего не могли разобрать в ночной темноте, но сейчас я увидела рядом с лесом реку, впадающую в море. А позади, словно ширма, стеной стояли пышные ряды корейских сосен и японского дёрена. Урна была предана земле под старой сосной, и мы по очереди кидали землю на ее крышку. Когда пришел мой черед, я тоже бросила в могилу пригоршню земли. В тот момент я ощутила холод земли в своей ладони, все слова покинули меня, оставив в памяти одно-единственное слово: «Прощай!»

Похороны закончились, и мы до рассвета просидели в баре, пили и пытались складывать в единое целое фразы профессора Юна на наших ладонях. Спор о том, в какой последовательности надо читать фразы, продолжался так долго, что один человек уснул прямо в баре, уткнувшись лицом в стол. Когда нам удалось привести в порядок написанные на ладонях фразы и выстроить их, получилось следующее: «Мои Кристоферы, спасибо за то, что вы были в моей жизни. Не горюйте обо мне. Все когда-нибудь заканчивается – юность, боль, страсть, пустота, войны, насилие. Расцветая, разве не увядают цветы? Как я когда-то пришел в этот мир сущего, так сейчас должен оставить мир земного бытия. Взгляните на небо. Вот где звезды. Когда мы смотрим, мы забываем о конце, но и после нашей смерти они всегда сияют там. Возможно, каждый из нас станет одной из этих сверкающих звезд».

Когда я закончила историю о святом Кристофере, одна студентка подняла руку. У меня оставалось мало времени, и я не планировала отвечать на вопросы, поэтому собиралась спуститься с кафедры. Увидев поднятую руку студентки, снова надела очки и кивнула ей.

– Я хочу поблагодарить вас за этот рассказ. Итак, неужели в каждом из нас существует святой Кристофер? Или же каждый из нас – всего лишь ребенок на его спине?

Она задала мне тот же самый вопрос, который много лет назад профессор Юн задал нам. И еще: «Есть ли в вас сегодняшних святой Кристофер? Или же каждый из вас – ребенок, которого он несет на спине?»

Вижу: прошлое повторяет себя в настоящем, и понимаю: время движется вперед не только по прямой линии. Рядом с задавшей вопрос девушкой сидела Ю Сон – дочь моей двоюродной сестры, почти ее копия.

В воскресенье я обедала с ней и моей двоюродной сестрой. Ю Сон вытаскивала палочками из миски кунжутный лист и вдруг остановилась, а потом сказала: в университете объявили о моем выступлении в церкви в качестве приглашенного лектора. Это правда? Двоюродная сестра ответила: если объявили, значит, правда! Ю Сон убедилась в достоверности новостей и склонилась над едой. Я поняла: она просто не могла поверить, что ее тетю – которая ходила вместе с ней в баню, тетю, которая вечно пропускала прием у зубного врача из-за боязни боли, тетю, которая по-детски хватала с тарелки последнюю очищенную дольку мандарина, – пригласили в церковь прочесть лекцию.

Племянница без конца повторяла:

– Это так странно, так странно, обычно в церковь приглашают выступать знаменитостей. – Тут она осеклась и пробормотала: – Терпеть не могу ходить в церковь на лекции! Я всегда пропускаю их. Я ведь не обязана идти, правда?

Я поняла: она не придет. И мне было неловко видеть сияющие глаза Ю Сон рядом со студенткой, задавшей мне вопрос о святом Кристофере. Для Ю Сон я была всего лишь ее тетей, которая давала ей поносить свою одежду и расчесывала ее волосы. А для меня та Ю Сон, которая когда-то еще девочкой поскользнулась и растянулась на полу, пререкаясь из-за того, кто станет подстригать когти Эмили, теперь выглядела совсем взрослой среди других студентов. Я догадалась о ее дружбе с девушкой по их перешептываниям и улыбкам.

Я распрямила спину и собралась ответить ей.

В ту ночь, когда мы до изнеможения стряхивали снег с ветвей сосен в горах, опять пошел снег. На следующий день мы вышли из деревни и увидели – сосновый лес снова укутан плотной снежной пеленой. На обратном пути в город Мен Сё решил, что переедет жить ко мне.

Дома я аккуратно сложила свои вещи – освободила место для его вещей. Но в назначенный день он так и не появился, даже перестал, как прежде, звонить мне посреди ночи во время прогулок по улицам города, когда усталый набредал на одинокую телефонную будку. Я устала от ожидания. Однажды сама отправилась в редакцию журнала, где он подрабатывал, и встретилась с ним. Он вел себя как ни в чем не бывало, казалось, его нисколько не мучает совесть из-за того, что он не позвонил мне, что попросту забыл о своих обещаниях. Редакция журнала располагалась в высоком здании на другом берегу реки Хан, это было первое здание в пока еще незастроенном районе. Сейчас я с улыбкой вспоминаю, что в том здании было всего десять этажей, но тогда оно казалось очень высоким. Рядом находилось императорское кладбище, с густыми соснами.

Я позвонила ему из телефона-автомата у входа на кладбище. Мен Сё появился так быстро, что невозможно было понять, кто из нас оказался проворнее: то ли я вышла из будки первой, то ли это он раньше выскочил из здания и прокричал через улицу мое имя. Я даже смутиться не успела, как он заключил меня в объятия. Мы три раза обошли вокруг императорского кладбища. Я молчала, а он снова пообещал, что переедет ко мне, дня через три перевезет ко мне свои вещи. Но прошло три дня, а он так и не появился. Всякий раз, когда я приходила к нему, он поспешно выскакивал на улицу и горячо обнимал меня. Эти объятия с каждым разом становились все продолжительнее и продолжительнее. Четыре раза он обещал переехать ко мне и нарушал свое обещание. В тот последний вечер Мен Сё сам пришел ко мне, он не обнял меня, просто сразу отправился на крышу смотреть с нее вниз. Мы вместе не сводили глаз с телебашни Намсан, как и прежде переливающейся яркими огнями на том же самом месте.

Тогда я спросила:

– Чего ты боишься?

Его ответ огорошил меня:

– Если мы начнем жить вместе, то будем страдать. Мы станем безобразными.

Я понимала его слова о страданиях, но не могла взять в толк, почему он решил, что мы станем безобразными.

Мне пришло в голову: «Наверное, неправильно его поняла», я даже переспросила:

– Что ты сказал?

– Если мы станем жить вместе, из-за меня ты не сможешь никуда ходить и ничего делать.

– Как так?

– Скорее всего, я изолирую тебя от других людей, наш мир превратится в уединенный остров, отрежу тебя от общения с внешним миром, люди смогут общаться с тобой только через меня. Я пожелаю, чтобы у тебя не было других отношений, буду изо всех сил стараться все время находиться рядом с тобой, и скоро такая жизнь сделает нас обоих безобразными.

– Тогда зачем ты согласился переехать ко мне?

– Потому что в тот момент я тоже этого хотел!

Я дрожала на ветру, сердито глядя на огни телебашни. Тогда я не понимала и не хотела понимать смысла его слов.

Когда я вспоминаю события, о которых могу сказать, что они произошли «давным-давно», у меня возникает чувство, будто я отправляюсь на прогулку. Возможно, эти «давным-давно» – наши воспоминания, наши переживания и наши выстраданные поступки спустя длительный период времени – и составляют настоящие человеческие души.

Давным-давно, поздним вечером, юноша, которого, как мне казалось, я знаю лучше кого бы то ни было, вдруг показался мне незнакомцем. У меня возникло ощущение – он ушел, а я осталась в одиночестве стоять на крыше. Я подумала: мне уже не понять его души, кажется, впредь в его обществе буду одинока. От этой мысли на меня навалилась невыносимая тоска. В тот момент, даже если он позвал бы меня, я бы не откликнулась; если он протянул бы мне руку, я не взяла бы ее. Неужели он имел в виду, что само время, проведенное со мной, становится отвратительным? В моем сердце образовалась трещина, мгновенно покрывшаяся тонкой корочкой льда.

Я продолжала угрюмо смотреть на сияющую огнями башню, и он развернул меня лицом к себе, хотел что-то сказать, но я не слышала его. Я оставила его на продуваемой холодным ветром крыше и вернулась в свою комнату. Кто из нас был тогда прав? Запершись изнутри, я слышала, как он время от времени звал меня и стучал в дверь. Я изо всех сил старалась не обращать внимания на его голос. В состоянии внутренней борьбы я сидела за письменным столом, перелистывала сборник стихов, который мы с ним когда-то увидели в книжной лавке, куда забежали во время демонстрации. Строчка за строчкой я перечитывала давно выученные наизусть стихи, читала их вслух, чтобы заглушить его голос снаружи. Я не заметила, как он ушел – уснула за столом, уронив на пол сборник стихов.

А он?

Внезапно я проснулась, распахнула дверь и вышла наружу. Крыша побелела от снега.

Теперь он действительно ушел.

Когда я поняла, что он ушел, у меня едва не подкосились ноги. Я огляделась в поисках следов его присутствия. Должно быть, он стоял у двери все время, пока шел снег. Его многочисленные следы на крыше неизменно заканчивались у двери. Я встала на его примятые следы и принялась разглядывать тропинки, которые он вытоптал в чистом белом снегу. Они пересекали крышу и вели к лестнице. Я пошла по следу. У входа в здание, откуда можно было попасть в мою мансарду на крыше, его следы снова возникли. Вероятно, он некоторое время топтался на одном месте, снег там затвердел и превратился в белую сверкающую корку. Следы направились вниз с холма. Они вели в сторону дома, где он когда-то жил вместе с Миру и ее сестрой, где Миру, Дэн, Мен Сё и я провели вместе несколько счастливых дней.

Когда я почти подошла к тому дому, его следы снова стали петлять и накладываться друг на друга. Должно быть, он стоял там, о чем-то размышлял или просто смотрел на дом, где теперь жили другие люди. С того места следы поворачивали обратно. Я встала на его следы и долго смотрела на озаренный утренними лучами солнца дом, а затем побрела обратно. Мне казалось: если я долго-долго буду идти по его следам на чистом белом снегу, то отыщу его, но скоро поняла – это совершенно невозможно. В момент моего выхода из дома его следы были единственными отпечатками на снегу, но вскоре тем ранним утром на улицу вышли и другие люди, все следы смешались. В конце концов по заснеженной дороге проехал мусоровоз, и на снегу остались лишь четкие полосы от шин. Я еще долго смотрела на отпечатки шин, которые стерли его следы, а затем медленно вернулась в свою комнату.

Я собрала сумку, отправилась на вокзал и уехала в деревню к отцу. Всю зиму я прожила в родительском доме.

Но наше окончательное прощание произошло не в тот день.

Снег валил уже больше недели, образовались огромные сугробы, почти в человеческий рост. Мен Сё пешком пришел из города в деревенский дом отца. Он проделал нелегкий путь по заваленной снегом дороге, он почти отморозил пальцы на ногах, а его помороженные щеки покрылись волдырями.

– Зачем ты это сделал? – спросила я его.

Он молча слушал мои упреки.

– Ты пошел на такие жертвы, но не способен переехать жить ко мне?

Он ничего не ответил.

Мен Сё провел три дня в доме моего отца. Ходил в горы стряхивать снег с сосновых веток, как когда-то с профессором Юном, и даже ходил вместе с ним на мамину могилу. Когда он уезжал, я купила ему билет на поезд и проводила до станции, чтобы он не пошел пешком до города. Мен Сё ни слова не проронил в зале ожидания вокзала, куда мы приехали задолго до отхода поезда, а уже проходя через турникет, вдруг окликнул меня. Я взглянула на него, и он сказал:

– Когда ты вернешься в город, нам следует закончить игру, которую мы начали на телебашне Намсан.

Я спросила:

– Что ты имеешь в виду?

И он пробормотал, будто обращаясь к самому себе:

– Обнимать незнакомцев.

Однажды весной я увидела его напротив собора на Мендон. Он держал плакат с надписью: «Свободные объятия». Я и представить не могла, что он дойдет до того, чтобы соорудить такой плакат. Мы заранее условились встретиться около собора, но я не могла заставить себя подойти к нему.

Когда-то мы договаривались для начала обнимать сотню незнакомцев, а потом решали, что делать дальше. Первым местом, где мы собирались обнимать незнакомцев, был выбран собор на Мендон. Я часто приходила туда раньше, когда разыскивала его.

И вот я наблюдала за ним издалека, не решаясь приблизиться. Даже сейчас я не могу объяснить почему. Не знаю, чем объяснить странное мое сопротивление, когда я увидела этот плакат с надписью: «Свободные объятия». Прохожие искоса поглядывали на его плакат. А некоторые даже останавливались и с любопытством смотрели на него. И он не только не обнимал незнакомцев, но выглядел смущенным и потерянным, словно не знал, что ему делать с самим собой. Один иностранец подошел к нему и обнял. Когда иностранец стиснул Мен Сё в объятиях, его руки неловко повисли по бокам.

Всего он простоял на этом месте около четырех часов. К нему больше никто не подошел, но и он не пытался к кому-то приблизиться. Казалось, меня он совсем не ждет. Вдруг я увидела – он бросил на землю плакат, словно признав свое поражение.

Я ушла с площади.

Порой меня охватывало горячее желание, чтобы кто-то сказал мне: настанет момент, когда я смогу без боли и тоски принять все с нами произошедшее.

Но даже после того, как нам не удалось обнять сотню незнакомцев, мы не расстались окончательно. Вплоть до одного дня восьмилетней давности мы постоянно давали друг другу всякие обещания, как люди, которые просто не могут жить без обещаний. Много обещаний мы не просто нарушили, но даже не запомнили. Пустые слова, праздно витающие в бесконечном хаосе невыполненных обещаний.

Мы откладывали расставание, осыпая друг друга обещаниями.

Узнав о смерти Миру, Мен Сё вновь взялся за старое – принялся звонить мне посреди ночи. Он, как и прежде, не мог сказать, где находится и откуда звонит, но каждую ночь в моей комнате непременно раздавался телефонный звонок, и я знала – это он. Я спрашивала: «Где ты?»

Один-единственный раз он назвал городок, известный своими многочисленными и плодовитыми яблоневыми садами. Я отправилась на автовокзал, дождалась первого утреннего автобуса и приехала в тот городок. Мы взяли в аренду велосипеды и отправились по узкой тропинке вдоль яблоневых садов. Время от времени мы протягивали руки за ограду и срывали влажные от утренней росы яблоки, угощая друг друга. Мы с громким хрустом грызли эти свежие плоды и весело смеялись. В тот момент мы ни о чем не беспокоились, словно люди, которые так и будут вместе идти вперед до самого конца. Но это был всего лишь краткий миг счастья.

Вскоре он уже снова пытался заплетающимся языком объяснить мне по телефону, где находится. Я выбегала из дома в ночь на его поиски. Иногда мне удавалось найти его, иногда нет. Как-то раз мне стоило немалых усилий отыскать его и привести в свою комнату. Тогда я очень рассмешила его своим заявлением: каждый, кто звонит в четыре утра, скорее всего, северокорейский шпион. А однажды поздно ночью мне позвонил не он, а какой-то незнакомый мужчина. Он сказал, что Мен Сё перелез через забор и уснул во дворе его дома. Мужчина без опасений растолкал его и принялся расспрашивать, пока не сумел вытрясти из него номер моего телефона. «Так я и узнал ваш номер, – объяснил мне незнакомец, но предупредил: – Вызову полицию, если не заберете своего друга». Я спросила, где он живет. Оказалось, Мен Сё забрался во двор того дома, где Миру хотела жить вместе с нами. Когда на рассвете я прибежала забрать Мен Сё, он взглянул на меня и назвал Миру. И хотя я не помню ничего подобного, я не сомневаюсь, когда-то наверняка и я сама так же смотрела на него и называла Дэном. С того ли дня мы окончательно перестали давать друг другу обещания? Кажется, тогда мы перестали говорить друг другу: «Я буду рядом».

Спустя несколько дней я отправилась на вокзал, откуда поехала к отцу в дом престарелых. Человек в соседнем кресле читал газету, из нее прямо на меня смотрел с фотографии Мен Сё. В газете была напечатана статья о его фотовыставке. Я не могла отвести глаз от газеты, и потому попутчик отдал ее мне при выходе из автобуса. Я развернула ее и пробормотала: «Эмили, его фотографии просто изумительны!», словно кошка сидела рядом со мной. Выставка называлась «Обнимающаяся молодежь». Там были представлены фотографии молодых людей из разных стран мира, обнимающих друг друга, в том числе и фотографии молодежи на Арбате в Москве. В статье говорилось, что он путешествовал по миру около трех месяцев и сделал тысячи фотографий молодых людей, обнимающих друг друга. Вероятно, он уехал сразу после похорон профессора Юна. Журналист спросил: почему его привлекли именно фотографии обнимающих друг друга людей? Мен Сё ответил: когда-то его преследовало навязчивое стремление к саморазрушению, но именно вид обнимающих друг друга молодых людей помог ему справиться с этой проблемой. Он рассказал, что из всех людей, которых ему довелось повидать во время путешествий, меньше всех улыбаются москвичи. Но даже они радовались при виде обнимающихся на Арбате детей. Он добавил, что сам обнял сотню незнакомых людей на той самой улице.

Чувствовал ли он то же, что и я?

В моей жизни случались времена, когда мне казалось – я разваливаюсь на части, словно в меня угодила бомба. Тогда я пыталась побороть странную, будто сковывающую меня тревогу, отмахивалась от страха и неторопливо усаживалась за письменный стол. Сейчас, глядя на фотографию Мен Сё рядом со статьей, где говорилось, что он обнял сотню незнакомых молодых людей, я вдруг ощутила грусть и принялась смотреть на полуденный город за окнами автобуса. Давно минувшие дни, когда мы прогуливались по городу, утаивая наше одиночество и наши мечты, пристально смотрели на меня с газетной страницы в салоне автобуса.

В тот день в церкви еще одна студентка подняла руку. Она спросила меня:

– Когда вам было двадцать лет, что вы хотели бы сказать нам, будущим двадцатилетним юношам и девушкам?

Я бросила взгляд на Ю Сон среди других студентов, а затем внимательно посмотрела на задавшую вопрос девушку. Вероятно, она волновалась – ее голос дрожал.

Я мгновенно произнесла:

– Надеюсь, у каждого есть тот, кому вам захочется сказать: «Давай навсегда запомним этот день, каждое мгновение, когда мы вместе».

Студенты восхищенно зашумели. И я радовалась вместе с ними.

– Также…

Молодые люди думали, что я закончила, но они тут же затихли, когда я снова заговорила:

– Надеюсь, все вы станете людьми, которые в нужный момент без промедления скажут: «Я буду рядом».

Это был как раз тот день, когда ветеринар сообщил, что у совсем старой и с трудом передвигающейся Эмили образовалась опухоль в желудке и операция невозможна. Посреди ночи я сквозь сон услышала слабый телефонный звонок. Звонок становился громче и настойчивее, буквально буравил мои барабанные перепонки. Я сняла трубку, и незнакомый голос попросил к телефону Чон Мин. Я ответила, что он ошибся, но молодой человек неожиданно разразился слезами и принялся умолять меня позвать Чон Мин к телефону. Я положила трубку рядом с аппаратом, через некоторое время снова поднесла ее к уху и услышала, что юноша все еще плачет. Для него не имело значения, слушают его или нет. Ему просто требовалось время, чтобы выплакаться в телефонную трубку. Потом он испытал бы облегчение, и его чувства к этой незнакомой мне Чон Мин слегка ослабели бы. Эмили лежала свернувшись клубочком на тумбочке. Тут она проснулась, медленно перебралась на кровать и улеглась на мой живот, теперь у нее не хватало сил, чтобы ласково топтать меня своими лапками. Когда я спросила ветеринара, сможет ли она пережить операцию, он ответил так: «Эмили прожила на удивление долгую жизнь, и неужели я хочу теперь подвергнуть ее таким тяжелым испытаниям?»

Я вернулась домой с Эмили на руках, положила на кровать и ласково поглаживала ее шею, пока не услышала длинные гудки в трубке. Возможно, юноша перестал плакать или же нас просто разъединили.

Спать не хотелось, некоторое время я сидела за столом, а затем открыла самый нижний ящик и вытащила стопку конвертов, распечаток, словарь китайских иероглифов, а затем бросила взгляд на коробку, где лежал дневник Мен Сё под названием «Коричневая Книга». Я запечатала дневник в эту коробку, когда почувствовала, что научилась жить без него. Я достала коробку, открыла ее и взяла дневник.

Я часто думаю, почему в то время все не сложилось по-другому. Тогда я постоянно винила во всем себя, слова «если бы только» то и дело срывались с моих губ в самые неожиданные моменты. Внезапно я начинала понимать: причины, по которым испытывала те или иные чувства, не имели ничего общего с происходящим в то время. И я оставалась наедине с такими вопросами и ощущениями, какие невозможно было понять и принять, сколько бы времени ни проходило.

Когда я смогла бы рассказать ему, что побывала в Базеле или в Перу? Когда смогла бы рассказать, как перед картиной Арнольда Бёклина «Остров мертвых» в Базельском музее я произнесла ее имя: «Миру». Затем обернулась, ведь мне послышался ее тихий голос: «Да?»

В пустыне Наска у подножия Анд на земле нарисованы загадочные геометрические фигуры, невидимые человеческому глазу, их можно рассмотреть лишь с высоты. Говорят, эти рисунки принадлежат людям, жившим в пустыне Наска пятнадцать столетий назад. В то время еще не было домашних животных. Фигуры состоят из сотен длинных линий, выделяются на каменистой поверхности: такие огромные птицы, если бы они ожили и взлетели, то тени их крыльев закрыли бы собой большую часть пустыни. Эти прекрасные, загадочные и неизвестные мне создания были выгравированы в каменистой почве пустыни людскими руками, словно некий шифр. Говорят, рисунки сделали пятнадцать столетий назад на широте, где должна была быть буйная тропическая растительность, а сейчас здесь простиралась пустыня по той причине, что за последние десять тысяч лет там ни разу не шел дождь. «Ни разу не было дождя за десять тысяч лет!» – пробормотала я себе, не в силах охватить умом такой огромный отрезок времени. С земли невозможно разглядеть необычные символы. Необходимо подняться на высоту по меньшей мере в три сотни метров, чтобы увидеть их полностью. Вместе с другими путешественниками мы полетели над пустыней на вертолете, чтобы сверху взглянуть на таинственные рисунки. Зигзаги, звезды, растения, лица невероятных размеров, круги, треугольники, квадраты, трапеции… Казалось, этим символам не будет конца. Геометрические фигуры и другие таинственные символы покрывали не только огромное, бесплодное пространство пустыни Наска. Гигантские линии, невидимые с земли, шли дальше за пределы пустыни, пересекали острова, глубокие ущелья и реки и изгибы Анд… Вершина огромного треугольника выглядела стертой, но птица, которая словно летела на юг, ясно выделялась на каменистой почве. Древние люди в то время еще не использовали в работе животных, всю работу выполняли собственными руками. И как только они смогли вырубить в почве пустыни эти гигантские символы? Их невозможно было рассмотреть целиком с земли до изобретения летательных аппаратов, на которых можно подняться в небо и взглянуть сверху на плоды их труда. Я не сводила глаз с рисунков, созданных пятнадцать столетий назад, и не переставала спрашивать себя: зачем, как? А внизу, под нами, раскинулся в песке пятидесятиметровый паук.

Могла ли я предположить, что когда-нибудь мне представится возможность взглянуть на паука, запечатленного в песках пустыни пятнадцать столетий назад? Я подумала о Дэне, о нашем пути в ночной темноте к маминой могиле, преодолевая свой ужас перед пауками. Во время восьмичасового перелета, пересадки в Лос-Анджелесе и следующих двадцати часов полета, чтобы, наконец, добраться до пустыни Наска у подножия Анд с изображением огромного паука, я не переставала думать о Дэне. И неожиданно в потаенный уголок моей души, где давно царили темнота и ледяной холод, ворвался яркий луч одинокой звезды, сияющей на рассвете над горизонтом, и прогнал тьму. Я почувствовала тепло, взглянула на простирающуюся внизу пустыню Наска и одними губами прошептала его имя. Образ Дэна заслонил собой изображение огромного паука, запечатленного в пустыне пятнадцать столетий назад. Я тихо произнесла:

– Не бойся. Я никогда тебя не забуду, – и подумала – моя душа соткана не только из когда-то пережитого мною. Все, что я вижу и чувствую, принадлежит и Дэну, и Миру. Их внезапно оборвавшиеся жизни продолжились во мне.

Перелистывая одну за другой страницы его дневника, я не заметила, как первые лучи утреннего солнца упали на мой стол. Эмили собрала остатки сил, запрыгнула на стол, свернулась клубочком, но голову подняла ко мне.

– Не бойся, Эмили, – пробормотала я, не совсем понимая, что хочу этим сказать, и почесала ее за ухом. Эмили некоторое время смотрела на меня, а потом бессильно растянулась на столе.

Я почти восемь лет не прикасалась к его дневнику, почти все то время мы не виделись. Открыв коробку и снова прочитав дневник, я совершенно по-новому начала воспринимать многие вещи. До этого момента я снова и снова перечитывала эти страницы и думала, что выучила их наизусть, но теперь мне вдруг показалось – я впервые читаю его дневник. Я перевернула последнюю страницу, сняла коричневую обложку с дневника и тут же вспомнила: перед тем как запечатать дневник в коробку, под обложкой я спрятала тоненькую книгу стихов Френсиса Джеймса. Ее мы когда-то читали вместе в книжной лавке во время демонстрации. Письма от Дэна и мои запоздалые ответы, которые уже некому было посылать. Книга и письма тугой стопкой лежали под обложкой. Я вытащила книгу, расправила письма и принялась засовывать их между страницами дневника, но затем вдруг замерла и некоторое время сидела за столом как потерянная. Где теперь дневник Миру, который я оставила в кабинете профессора Юна среди книг писателей, не доживших до тридцати трех лет? Кто читал сборник стихов Эмили Дикинсон, который Дэну удалось спрятать в военной части? Скорее всего, их больше не существует. Я уже собиралась втиснуть дневник обратно в обложку, но вдруг остановилась. На обратной стороне блокнота я прочитала: «Когда-нибудь я хочу состариться вместе с Чон Юн». Это был его почерк. И эта надпись была здесь все время? Эти слова запечатаны в коробке последние восемь лет? Я отложила дневник и сидела без движений, пока лучи утреннего солнца постепенно продвигались все дальше и дальше по моему столу. Эмили тихо открыла глаза и взглянула на меня, ее глаза были все такими же ясными и голубыми, несмотря на старость.

– Не бойся, Эмили, – пробормотала я, наполнила чернилами ручку и продолжила предложение восьмилетней давности: – Я буду рядом.

Примечания

1

Чхусок – корейский праздник урожая.

2

Кимчи – традиционная корейская закуска.

3

Эмили Дикинсон – американская поэтесса.

4

Райнер Мария Рильке – один из самых влиятельных поэтов-модернистов начала XX века.

5

Ролан Барт – французский философ-постструктуралист.

6

Камера Лючида – оптический прибор, снабженный призмой и служащий вспомогательным средством при переносе существующих мотивов на бумагу.

7

Студиум и пунктум – два измерения фотографии.

8

Арнольд Бёклин – швейцарский живописец, график, скульптор.

9

Корейский размер обуви измеряется в миллиметрах. 235-й размер – 23 см 5 мм.

10

Маньтоу – булочки, приготовленные на пару.

11

Петушиный гребешок – цветок, получивший свое название из-за сходства по форме с петушиным гребнем.

12

Михаил Фокин – русский артист балета, балетмейстер, педагог.

13

Джордж Баланчин – выдающийся хореограф, настоящее имя – Георгий Мелитонович Баланчивадзе. Начинал карьеру под руководством Дягилева.

14

Франц Фэнон – франкоязычный вест-индский революционер.

15

М-16 – автоматическая винтовка.

16

Леонард Коэн – канадский поэт, писатель, автор песен.

17

Соджу – корейская водка.

18

Тофу – японский соевый творог.

19

Пибимбап – популярное блюдо корейской кухни, смесь из любых овощей и риса.

20

Паджон – корейские блины.

21

Жюль Супервьель – французский писатель.

Content

Кун-Суук Шин
Я буду рядом

Пролог «Можно мне приехать?»

Глава 1 Прощай!

Глава 2 Человек, переходящий реку

Глава 3 «Мы дышим»

Глава 4 Путь к соленому озеру

Глава 5 Мы гуляли вместе

Глава 6 Пустой дом

Глава 7 Комната под лестницей

Глава 8 Маленькая одинокая лодка

Глава 9 «Если мы обнимем сотню незнакомцев»

Глава 10 Мы в огне

Эпилог Я буду рядом

Примечания