Николай Леонов, Алексей Макеев

Лига правосудия

Ломать, как известно, — не строить! Это легко. А вот аккуратно разбирать что-нибудь на составляющие — намного труднее. Именно этим сейчас и занимались три таджика в садовом товариществе «Дружба», что находился неподалеку от райцентра Фомичевск в Московской области. Все они приехали в Россию относительно недавно, профессий не имели, русского языка не знали, вот хозяин и использовал их на таких грязных и тяжелых работах, но они и этому были рады — дома же семьи остались, как бы они выжили без тех денег, что они туда посылали? А хозяин у них был замечательный! Хоть и молодой, и очень строгий, но справедливый! Крышу над головой дал, спецовки дал, кормил, платил честно, а, главное, работали они на него совершенно законно, с регистрацией и разрешением. А еще хозяин таджикский язык знал! Пусть не очень правильно говорил, с ошибками, но кто они такие, чтобы смеяться над хозяином? Его слушаться надо!

В этот раз он приказал аккуратно разобрать три дачных домика, три туалета, а еще спилить и выкорчевать деревья и кустарники на участках, потому что там потом стройка должна была начаться. Привезли бытовку с буржуйкой — хоть и апрель на дворе, но холодно, особенно по сравнению с родными местами, запас продуктов, инструменты, и таджики начали работать. Два деревянных домика и два таких же туалета они уже разобрали, все аккуратно сложили, чтобы машина потом могла забрать, — у хозяина ничего зря не пропадало, все в дело шло, а вот теперь стояли и не знали, как и подступиться — третий домик с туалетом были кирпичные. И тогда решили для начала, чтобы наловчиться, разобрать туалет. Сняли дверь, разобрали все внутри, двое, те, кто посильнее, встав на лестницы, стали снимать крышу, а самый младший, Навруз, собрался посмотреть, а что внизу — раз сам туалет такой основательный, может, и там разбирать придется? Он посветил фонариком вниз и увидел там такое, что заорал от ужаса во весь голос так, что остальные двое чуть с лестниц не упали. Они вытащили его наружу, хорошенько потрясли, чтобы привести в чувство, стали расспрашивать, но он вырвался и побежал в бытовку, где лежал мобильник — хозяин говорил, если вдруг что-то случится, нужно немедленно звонить ему.

— Хозяин! Это Навруз! Беда! Там в яме люди! Мертвые! Совсем-совсем мертвые! — трясущимися губами кричал парень.

— Ничего не трогайте, я сейчас приеду, — пообещал хозяин.

В ожидании его таджики, хоть и потрясенные страшной находкой, принялись спиливать деревья — работа не ждет, а деньги за нее они получат, только когда все закончат. Сторож этого садового товарищества, круглый год живший при нем, безропотно поднял шлагбаум и пропустил джип хозяина — ну, захотел тот узнать, как работа продвигается, что в этом особенного? Доехав до рабочих, хозяин выслушал Навруза, сам с фонариком сходил посмотреть на находку и призадумался. Воспользовавшись моментом, его охрана тоже полюбопытствовала, и один из них предложил:

— Шеф, нет проблем! Забросать землей, и все! Или пусть эти трое спустятся вниз, ломами выбьют изо льда трупы, а мы их куда-нибудь подальше отвезем.

— Нет проблем, говоришь? — мельком глянул на него хозяин. — А вот я опасаюсь, что могут быть. А они мне совсем ни к чему! Вызываем полицию!

Полицию пришлось ждать довольно долго, но вот она наконец приехала: эксперт, прокурор и майор-«следак», а следом за ними и заинтересовавшийся происходящим сторож притопал со своими собаками. Выслушав все, что им рассказал хозяин, полицейские только что не взвыли. Рассмотрев в свете мощного фонаря то, что лежало на дне, эксперт уверенно заявил:

— Ну, эти субчики там не один год провалялись, это точно. Если только при них вдруг окажутся документы или еще что-то, способное идентифицировать их личности, у нас еще есть хоть какой-то шанс, если же ничего нет, то, пардон, голяк!

— Ну за что ж ты нас так? — чуть не со слезой в глазах сказал «следак» хозяину. — Что плохого мы тебе сделали? Это же стопроцентный висяк! Ну что тебе стоило сказать своим таджикам, чтобы они засыпали останки землей, и дело с концом?

— А я никогда раньше закон не нарушал и впредь не собираюсь, — спокойно объяснил тот.

«Следак» на это только плюнул в сердцах и спросил:

— Кто нашел тела? Хотя… Какие уж тут тела?

— Мой рабочий Навруз, — начал объяснять хозяин. — Он не говорит по-русски, поэтому и позвонил мне. Я приехал сюда, чтобы проверить, не показалось ли это ему, а потом связался с вами. Если вы хотите у него что-то спросить, то я переведу.

— Давай! — обреченно бросил майор.

Хозяин подозвал Навруза и, когда тот подбежал, приказал:

— Расскажи, как было дело с самого начала.

Навруз говорил, хозяин переводил, а остальные слушали. Когда Навруз замолчал, эксперт почесал себе маковку и удивленно произнес:

— Послушайте, если здесь к железобетонной плите был прикреплен унитаз, а сзади него висел смывной бачок, у меня возникает естественный вопрос: как они туда попали? Не водой же их смыло!

— Да тут у Трофимыча… — начал было сторож, но «следак» цыкнул на него:

— Не лезь!

Сторож покорно замолчал, а эксперт со знанием дела предположил:

— Судя по тому, как капитально сделан этот туалет, его явно не собирались таскать с места на место. А это значит, что где-то здесь должно быть отверстие, через которое выкачивалось содержимое выгребной ямы.

Дело шло уже к вечеру, торчать здесь допоздна никто не хотел, так что на поиски указанного отверстия бросились все. Земля вокруг туалета была усыпана опавшей листвой, которую много лет не убирали, и она превратилась в корку, да еще и не успевшим растаять ледком прихваченную. С одной стороны, «следаку» повезло, потому что он первым нашел то, что искали все. А с другой стороны, крупно не повезло — он зацепился за что-то носком ботинка и рухнул на землю во весь рост, но при этом ногой подцепил пласт слежавшейся листвы, и все увидели самую обыкновенную крышку канализационного люка, запертую на замок, обернутый целлофаном, чтобы внутрь вода не попадала.

— Вот она самая и есть, — не выдержал сторож. — А в заборе тут специальная дверка имеется. Когда машина приезжала, он дверку эту отпирал, крышку поднимал, и яму очищали. Он и той своей последней осенью сюда ассенизаторов вызвал, и они все выкачали. Он это называл «законсервировать дачу на зиму».

— Ты что, раньше сказать не мог? — заорал на него «следак», одновременно очищая себя от грязи и потирая ушибленные места.

— Так вы же сами сказали: «Не лезь!» — напомнил сторож. — А то бы я вам сразу все показал.

— Про пальчики можете даже не заикаться, — сразу же заявил эксперт. — Но теперь хотя бы понятно, как их внутрь просунули.

— Интересно, живыми или уже нет? — спросил прокурор.

— Сделаю что смогу, — пожал плечами эксперт. — Но, судя по степени разложения тел, на многое не надейтесь. А вот замочек нам пригодится! Нам бы еще ключик от него!

— Ну, это уже по нашей части, — успокоил его майор. — Выясним, кому раньше дача принадлежала, а дальше — по схеме.

— Трофимычу принадлежала, — встрял сторож. — Обстоятельный был мужик и серьезный. Только как он десять лет назад зимой помер, так вдова его по весне дачу и продала — куда ей одной с таким хозяйством управиться.

— А кому продала?

Сторож благоразумно промолчал, а вот хозяин спокойно пояснил:

— Моему отцу. — Все разом замолчали и переглянулись между собой. — Но сюда за эти десять лет никто не ездил, для вложения средств купили, потому что земля в Подмосковье со временем только дороже становится. Попутно сообщаю, что два соседних участка, где уже все разобрано и спилено, тоже купил мой отец, а вот теперь нашелся покупатель сразу на все три и хочет выстроить себе здесь большой дом. По договору мы должны освободить землю от всех строений и насаждений, то есть подготовить нормальную строительную площадку, что мои рабочие и делают.

— Ладно, потом разберемся, — пообещал прокурор, но особого энтузиазма в его голосе не слышалось.

Тем временем, надев резиновые перчатки, эксперт достал инструменты и сначала очень аккуратно развернул целлофан, а потом взялся за замок, и тут оказалось, что тот просто сломан, а дужка вставлена в паз только для вида.

— Ой, как интересно! — воскликнул он. — А схемку-то подправить придется! Как бы не оказалось, что хозяева здесь ни при чем. — Мельком взглянул на равнодушно наблюдавшего за всем хозяина и предложил: — Ну-с! Открывайте крышку, и давайте познакомимся с потерпевшими поближе.

Теперь в свете фонарей стало возможно получше разглядеть то, что осталось от двух людей.

— Эк они скукожились, да еще друг к другу прижались, точно их живыми сбросили! Ну и как их доставать? Они же смерзлись так, что в ледяную скульптуру превратились и вместе в люк не пройдут, — вздохнул «следак». — Стенки у выгребной ямы — два поставленных друг на друга бетонных кольца, дно небось тоже забетонировано, сверху железобетонная плита лежит, которую вместе с каменным сортиром с места сдвинуть невозможно. Здесь лестница нужна, чтобы спуститься вниз, их разделить и по одному вытаскивать.

— А на дне лед, и их оттуда вырубать придется, — поддержал его прокурор.

— Это уже ваша забота, — отмахнулся эксперт. — Скажу одно: если в процессе транспортировки вы им ручки-ножки поломаете, то им от этого хуже не станет, а мне — не помешает.

Все переглянулись — перспектива лезть туда, махать ломами, благо они имелись в наличии у таджиков, паковать в мешки останки, и все это, стоя на пусть и замерзших, но экскрементах, никого не грела. Первым не выдержал прокурор и обратился к хозяину:

— Слушай! Ну будь ты человеком! Пусть твои работяги туда спустятся и все сделают, а мы им сверху посветим!

— А почему они должны это делать? — удивился тот.

— Да потому, что им такая работа привычнее, — подключился «следак». — Я так понял, что два сортира они здесь уже разобрали, так это будет третий.

— Доски разобрали, а ямы просто засыпали землей, — поправил его хозяин. — И к органам правопорядка они никакого отношения не имеют, так что в их обязанности это не входит.

— Хорошо, мы им заплатим, — скрепя сердце предложил майор. — По сотне на нос хватит?

— А вы за такие деньги согласились бы на эту работу? — вопросом на вопрос спросил хозяин.

«Следак» открыл было рот, чтобы выразиться по полной программе, но вовремя осекся и смолчал, а вот прокурор, который уже начал чувствительно подмерзать, просто спросил:

— Сколько?

— А это я сейчас у них выясню, — сказал хозяин.

Подозвав рабочих, он объяснил им, чего от них хотят и сколько они сами хотят за такую работу. Таджики недоуменно переглянулись, и один из них осторожно попросил:

— Хозяин, если вы нам разрешаете это сделать, то, может, и цену сами назначите, потому что мы не знаем, сколько это стоит.

Тот спокойно кивнул ему и, повернувшись к остальным, проговорил:

— По тысяче рублей на человека, и они согласны.

— А морда у них не треснет? — взорвался прокурор.

— Они что, совсем у тебя охренели? — поддержал его «следак».

— Тогда делайте все сами, — пожал плечами хозяин.

Переглянувшись, все дружно вздохнули и полезли за бумажниками. Хозяин забрал деньги и кивнул рабочим. Те мигом принесли лестницу, спустились вниз, начали ломами обкалывать останки, потом лопатами подбивать их снизу и, наконец, разделили две фигуры.

— С головами поосторожнее, чтобы можно было внешность по черепам реконструировать! — крикнул рабочим эксперт, и те от неожиданности замерли, не понимая, чего от них хотят.

— Что вы людей пугаете? — недовольно произнес хозяин и перевел все рабочим.

Эксперт же, подумав, стал осматриваться вокруг более внимательно и воскликнул:

— Интересно девки пляшут по четыре в ряд! А на калитке-то замочек целый!

— Рабочие начали разбирать с ближней к лесу дачи, вот им и не пришлось ничего открывать — они просто забор сняли, — объяснил хозяин.

— Ясненько, тогда полюбопытствуем, что у нас с другим замочком, — продолжал криминалист. — Ведь чтобы при закрытой калитке до люка добраться, нужно было дверку в заборе открыть. Ну и что у нас здесь интересного?

Он присел перед висевшим с внутренней стороны забора тоже завернутым в целлофан замком, и, оказалось, что тот был сломан, а потом для маскировки снова завернут.

— Неглупо придумано. И на участок никому заходить не пришлось. Подъехали, замочки сломали, свое черное дело сделали и были таковы, — подытожил эксперт.

Но вот все было закончено, останки в более-менее целом виде погрузили в мешки и подняли наверх. Полицейские уехали, а хозяин раздал рабочим деньги, пообещал, что завтра придет машина, заберет то, что осталось от уже разобранных строений, и привезет запас продуктов и новые перчатки.

То, что понедельник — день тяжелый, знают все, но чтобы пятница! Да еще и не тринадцатое число! Нет, такого в практике полковников-важняков Льва Ивановича Гурова и Станислава Васильевича Крячко еще не было! А началось все очень буднично. Едва они вошли утром в свой кабинет и скинули куртки, как тут же звоночек и прозвенел. И вид он имел самый невинный — ну, что может быть странного в вызове к начальнику их управления генерал-майору Петру Николаевичу Орлову? Хотя на самом деле он был им больше друг, чем начальник, да и то сказать: сколько лет вместе проработали, сколько дел вместе раскрыли, сколько раз спину друг другу прикрывали и в прямом, и в переносном смысле.

Орлов встретил их так радушно, словно они десять лет не виделись, а это значило, что ему очень неудобно — ну, правильно! Нагружать своих давних друзей новым серьезным делом (а пустяками они не занимались) накануне законных выходных по меньшей мере некрасиво.

— Ну, ладно, — сказал Гуров, занимая свое привычное место на подоконнике. — Считай, что мы в должной мере оценили твои смущение и раскаянье, и излагай, что стряслось.

— А что у нас могло произойти? Только новое дело.

— Понятно, что не на чай с пряниками ты нас позвал, — влез Стас. — Новое так новое, чего глаза прятать?

— Да понимаете, уж больно оно грязное, — поморщился Орлов.

— Петр, если это опять кто-то из власть предержащих жидко обделался, а нам надо за ними дерьмо подчистить, то ты не по адресу — мы такими делами больше заниматься не будем! — жестко заявил Лев. — Сыты уже по горло!

— Да нет! Дерьмо вам подчищать не придется, а вот повозиться в нем… — вздохнул Петр.

— А можно яснее? — насторожился Крячко.

— Понимаете, в выгребной яме в одном из садовых товариществ Подмосковья нашли останки двух человек.

— Свят-свят-свят! — пробормотал Стас. — И что? Никого, кроме нас, не нашлось?

— Да районники там ковыряются по мере сил и способностей, но вы же не хуже меня знаете, какие у них эти самые силы и способности. Вот и попросили прислать в помощь опытных сотрудников, а вы оба сейчас как раз ничем не заняты, — виновато произнес Орлов.

— Говорил я тебе, Лева, что дело надо было сдавать не вчера, а сегодня! Причем поближе к концу дня! — вздохнул Крячко. — Только когда же ты меня слушал? А ведь я в житейском смысле тебе сто очков вперед дам и обгоню!

— Стас! Обещаю, что впредь буду слушаться тебя, как родную маму, — клятвенно пообещал в ответ Гуров. — Куда ехать, Петр?

— В Фомичевск, там вас уже ждут, — пояснил тот.

— До понедельника никак?

Скорчив самую покаянную физиономию, на какую только был способен, Орлов вздохнул и развел руками. Артист он, кстати, был никакой, а вот Крячко на его месте сейчас бы целое представление выдал. Стас же, поднявшись, только сказал:

— Как говорят наши клиенты: «Раньше сядешь — раньше выйдешь!» Поехали, Лева!

Фомичевский район находился на самом востоке Московской области, причем сам райцентр стоял довольно далеко от федеральных трасс, так что добираться им пришлось довольно долго. Не зная, как развернутся события, друзья решили отправиться на двух машинах — вдруг по разным местам разъезжаться придется? В Фомичевском райуправлении их уже действительно ждали. Стас тут же ввинтился в совершенно незнакомый ему коллектив, как шуруп в мягкую древесину.

— Креста на вас нет, мужики! — сказал он, входя в кабинет начальника. — Сорвать людей прямо под выходные! Нет вам прощения! Чем вину искупать будете?

Начальник, мужчина лет сорока пяти в звании майора, такую форму общения тут же принял и покаянно проговорил:

— Так повинную голову и меч не сечет! А скатерть-самобранку мы уже накрыли! В соседнем кабинете вас дожидается. Там со всеми остальными и познакомитесь!

Гуров такие неформальные отношения с незнакомыми людьми очень не любил, но с годами смягчился, поняв, что своей замораживающей собеседника вежливостью чувство любви и готовности к сотрудничеству явно не вызывает. Вот и на этот раз предпочел временно отойти на задний план, предоставив Крячко возможность исполнить партию первой скрипки. Но его благим намерениям не суждено было осуществиться, потому что стоило ему представиться, как майор тут же подтянулся и официально представился сам:

— Начальник Фомичевского районного управления полиции майор Косарев Андрей Федорович. Добро пожаловать, товарищ полковник! Это очень большая честь для нас, что вы согласились помочь нам в расследовании.

— Эх, Лев Иванович! — притворно вздохнул Крячко. — Какую песню испортил! Посидели бы сейчас, поговорили по душам, а теперь тебе все будут честь отдавать и рапортовать, каждое слово десять раз наперед взвешивая. — Представившись, он поинтересовался: — Вас что же, не предупредили, кто приедет?

— Нет, сказали только, что два полковника с Петровки, — ответил майор.

— Вот она, оборотная сторона славы! — опять вздохнул Стас. — Но кормить-то будут? А то проголодались мы в дороге.

— Да-да, конечно! — засуетился Косарев. — Прошу вас!

В соседней комнате стол был действительно уже накрыт и, судя по интенсивному движению воздуха за спиной Гурова, стоявший позади него майор отчаянно жестикулировал, показывая, что нужно убрать со стола коньяк и водку.

— Бросьте, Андрей Федорович! Сами мы не кусаемся, а ябедничать не умели даже в детском саду, — успокоил его Лев.

Ответом ему был вздох величайшего облегчения. Представив гостей и хозяев друг другу, Косарев сказал:

— Предлагаю сначала поесть, а то подробности этого дела до того неприятные, что как бы аппетит не отбили.

Поскольку это был действительно просто обед, а не застолье со спиртным, то управились они довольно быстро и, вернувшись в кабинет Косарева, перешли к делу.

— Давайте мы для начала с документами ознакомимся, а уже потом будем детали уточнять, — предложил Лев.

Он и Стас, передавая друг другу бумаги, прочли их все, да и было-то их не великое множество, и Гуров предложил:

— Давайте начнем с экспертизы.

— Ничем особым я вас не порадую, — ответил эксперт. — Пальчиков, как я и предполагал, никаких. Замки сломаны во времена незапамятные. Трупов было два: мужской и женский. Приблизительный возраст мужчины — от сорока до пятидесяти лет, женщины — от двадцати до тридцати. Женщина — крашеная блондинка, мужчина когда-то был шатеном, а потом не только поседел, но и основательно облысел. Об особых приметах ничего сказать не могу — не было возможности что-либо определить. По прижизненным травмам: оба были жесточайшим образом избиты — переломы ребер, фаланг пальцев, выбитые зубы и так далее. Короче, покуражились над ними от души, а более подробный перечень вы найдете в заключении. У мужчины — старые переломы обеих рук. Список предметов, найденных на трупах, находится в деле, а они сами — в вещдоках. Но ничего особенного: часы мужские и женские, золотые, правда, но без выпендрежа. Золотые серьги вот довольно необычные, старые, колечки — ширпотреб, браслетик с брюликами, причем один камешек выпал… Давно выпал, — подчеркнул он. — То есть на ограбление это никак не тянет. Ну, и последнее — оба были сброшены в яму живыми.

— Время смерти установить удалось? — поинтересовался Крячко.

— В наших условиях не представляется возможным, как и реконструировать внешность по черепам.

— Ну, этим в Москве займутся, — заметил Гуров. — Что по месту обнаружения останков?

Выслушав эпопею с выгребной ямой, он поинтересовался:

— Значит, с таджиками толком никто не говорил? Все со слов этого… — Лев заглянул в бумаги, — Сидоркина Михаила Ильича?

— А зачем ему нам врать? — удивился «следак», которого звали Алексей Алексеевич Фомин. — Мог бы сказать своим работягам, они мигом закопали бы яму, и дело с концом. Да и где нам переводчика здесь взять?

— Ну, это дело поправимое — из Москвы пригласим, — пообещал Гуров.

— А Сидоркин откуда таджикский знает? — удивился Стас.

— Специально выучил — у него же почти одни таджики работают, надо же ему с ними как-то объясняться, — ответил Косарев. — Причем все по закону: с регистрацией, разрешением и так далее.

— А как местные относятся к тому, что у них работу из-под носа уводят? Неужели стычек не бывает? — спросил Лев.

— Да наши на такую работу даже от великой нужды не пойдут! На пособие будут жить! Вещи продавать! Бутылки собирать! Но на нее не согласятся! Великорусская гордость! — хмыкнул прокурор.

— Не понял! Да чем он, в конце концов, занимается? — воскликнул Стас.

— Сам Михаил — директор ООО «Чистота», кстати, на дочери нашего мэра женат. А вот папаша его, Илья Егорович, который все и создал, владелец этой фирмы по вывозу и утилизации всяческих бытовых отходов, — объяснил Косарев.

— Тут наша местная специфика свою роль сыграла, — добавил прокурор. — Фомичевск — город старый, практически весь — частный сектор, сиречь сортиры во дворах. Мусор раньше прямо на улицу выбрасывали, да и помои выплескивали. Представляете себе, что было? Зимой еще туда-сюда, а летом — вонь такая, что не продохнуть, мухи навозные, зараза всякая. Вот на этом Егорыч и поднялся. Не сразу, конечно, постепенно, но зато сейчас у него, считай, весь район в руках. Представьте себе, что будет, если он прикажет неделю мусор из города не вывозить? Да мы в нем утонем! И не только наш район — он уже давно и в соседних свои филиалы открыл. А теперь вот еще и землей занялся — скупает участки и у дачников, и по деревням, а потом перепродает не без выгоды.

— Ничего особо криминального я в этом не вижу, — пожал плечами Гуров. — Обычная в наше время предпринимательская деятельность. Но поговорить с ним, конечно, надо будет.

— Предупреждаю сразу: он мужик непростой. Ему уже почти восемьдесят, но как был крут характером, так и остался, — заметил прокурор.

— Ну тогда я с ним побеседую, — предложил Стас. — Думаю, мы найдем общий язык.

— Да ты с самим чертом договоришься, — усмехнулся Лев. — А тем временем я с сыном пообщаюсь. Со сторожем товарищества говорили?

— Да, он все, что мог, уже сказал, — отмахнулся «следак».

— Значит, и с ним я встречусь, — подытожил Гуров. — Дальше. По личностям потерпевших. Не думаю, что их в ту яму издалека привезли. Отправная точка у нас есть — осенью 2003-го в яме ничего не было, ее заперли на замок, и все! А это значит, что нужно будет поднять все заявления о пропаже людей за десять лет, причем не только по вашему району, но и по близлежащим.

— Но не до сегодняшнего же дня! — воскликнул «следак». — Судя по тому, как они разложились, они там не вчера появились!

— Начните с того времени, что я указал, а там видно будет. И участковых настропалите, чтобы с людьми поговорили — вдруг кто-то пропал, а заявление подать было некому? Ну, нет родственников у человека, а с соседями не дружил?

— Но мы можем это сделать только по своему району, а в соседних нас просто пошлют — им своих дел хватает, — мрачно сказал Косарев.

— Не беспокойтесь! Я сейчас позвоню генерал-майору Орлову, он и по области команду даст, и с лабораторией договорится, чтобы там быстренько нам внешность погибших воссоздали, да и по времени смерти более точно определились, — пообещал Гуров. — А вы пока адрес старшего Сидоркина Станиславу Васильевичу дайте, чтобы он, не откладывая в долгий ящик, мог с ним поговорить, а ко мне на беседу младшего пригласите. Ну, приступим, благословясь!

Пока Гуров докладывал Орлову последние новости и договаривался о внеурочной работе лаборатории и командировании в Фомичевск переводчика с таджикского, Крячко уже уехал к Сидоркину-старшему.

— Н-да! Хоромы! — пробормотал себе под нос Стас, стоя перед основательными железными воротами огромного двухэтажного особняка за оградой такой высоты, что только крыша над ней и виднелась. — Интересно, из чего дом выстроен? Неужели из пустых стеклянных или пластиковых бутылок? А что? Очень подходящий способ утилизации отходов. На Западе, говорят, в моде.

— Мы на Запад не равняемся, русские мы, — вдруг раздался из динамика неприветливый мужской голос. — Чего надо?

Мысленно чертыхнувшись и помянув недобрым словом свою извечную привычку язвить дело — не в дело, Крячко объяснил, кто он и по какому вопросу, и получил в ответ:

— Ждите! Сейчас доложу!

Стас стоял перед дверью в стене и ждал. Прошло пять минут, десять, а он все стоял, как попрошайка в ожидании милостыньки, и уже начал не на шутку заводиться, как вдруг дверь открылась. У приготовившего очередную колкость Крячко язык мигом присох к нёбу — его встретил такой амбал, выше него на две головы и вдвое шире, что желание качать права мгновенно пропало, этот громила мог его смять, как бумажный стаканчик. Даже не потрудившись извиниться или как-то объяснить свое поведение, тот бесцеремонно и очень профессионально обыскал Крячко и решительно заявил:

— С оружием не пущу!

— Что ж, я его должен тебе отдать? — не смог сдержаться Стас.

— Зачем? В машине оставь. Пока она возле этого дома стоит, к ней никто даже близко не подойдет, — невозмутимо объяснил громила.

Крячко ничего не оставалось, как положить пистолет в бардачок и поставить машину на сигнализацию. Конечно, можно было плюнуть, развернуться, а потом вызвать старика в райуправление, но эта малодушная мысль даже не пришла ему в голову. Ведь это значило бы двумя руками расписаться в том, что он утратил былые навыки и вышел в тираж, раз не смог договориться не то что с чертом, как всегда утверждал Гуров, и даже не со стариком с крутым характером, а просто с его охранником. Как показало дальнейшее, на этом его мучения не закончились. Под бдительным присмотром охранника Стас прошел на застекленную веранду, где в кресле сидел и курил хоть и старый, но еще полный сил настоящий русский мужик: высокий, крепкий, как дуб, жилистый, с простым открытым лицом, но вот только взгляд у него был совсем непростой. Ох и непростой!

— Ну, здравствуй, полковник, — с усмешкой сказал он. — За бутылками ко мне? Так, извини, ничем не помогу. У меня таджики мусор разбирают и сортируют, а потом все в утиль идет: стекло отдельно, пластик отдельно, алюминий отдельно, бумага отдельно и так далее.

Крячко не был бы самим собой, если бы не сумел в этой неприятной ситуации приземлиться, как кошка на четыре лапы, — он в ответ просто рассмеялся:

— Язва ты, Егорыч! Ну, сморозил я глупость, а ты уже и рад меня мордой по столу повозить! Или у тебя других развлечений нет?

— Вон они, мои развлечения, — кивнул в сторону сада старик. — С ними ни цирка, ни кино, ни телевизора не надо — каждый день что-нибудь новенькое!

Стас оглянулся и увидел в саду детей самого разного возраста, но понять, сколько их всего, не смог, потому что они гонялись друг за другом так, что в глазах рябило, а уж визжали просто от души. На скамейке сидела молодая женщина и качала коляску с малышом, но вот она поднялась, вынула его из коляски, взяла на руки пошла в дом, только вот походка у нее была странная, да и обувь необычная. На то, чтобы увидеть и проанализировать все это, у Стаса ушло всего несколько секунд, и он, повернувшись к старику, сказал:

— Егорыч! Да сколько же их там? Я сосчитать не смог!

— Шестеро, — усмехнулся тот и уточнил: — Пока шестеро.

— Ну, ты дед-герой! — восхитился Крячко.

— Не подлизывайся! Садись и говори, зачем пришел, — велел старик.

Крячко присел к столу напротив него и объяснил:

— Да все по поводу тех трупов, что в выгребной яме нашли. Ваши тут завязли в этом деле, как мухи в варенье, вот нас с коллегой сюда из Москвы и прислали, чтобы помочь.

— Знаю, сын рассказывал, — кивнул Сидоркин. — Только если тебе какие-то документы нужны, то они в конторе. Съезди туда, я его сейчас предупрежу, и он тебе все покажет.

— Да с ним сейчас уже, наверное, мой коллега разговаривает, — отмахнулся Стас.

— Зачем же ты сюда пришел? — не столько насторожился, сколько удивился старик.

— Не обижайся, Егорыч, но мне просто интересно стало. Одно дело там банки, пирамиды, торговля, строительство и все прочее — это понятно. Но вот чтобы на мусоре и, прости, дерьме так подняться, этого я понять не могу, — честно сказал Стас.

— Полковник! Люди могут ходить в рубище, спать на земле и жрать всякую гадость. Но если будут жрать, то они будут и гадить! И чтобы они во всем этом не утонули, должен быть человек, который все это убирает, — просто объяснил Сидоркин.

Крячко задумчиво посмотрел на него, а потом с грустью в голосе произнес:

— Егорыч! Твой громила может мне хоть все кости переломать, но я все равно не поверю, что такой человек, как ты, сознательно выбрал себе именно такое призвание в жизни. Эту философию ты уже потом себе в утешение придумал, — и он тяжко вздохнул.

— А ты не дурак, — усмехнулся Сидоркин, помолчал немного и добавил: — Не было у меня другого выхода.

— Сидел, — понятливо кивнул головой Крячко.

— Да! Отец на фронте погиб, мать из последних сил выбивалась, чтобы мы не голодали, а я на улице рос. Шпана переулочная. Вот в драке двух парней и подрезал серьезно. Мне шестнадцать было, когда сел, а вышел — уже за двадцать пять перевалило. Мать в старуху дряхлую превратилась, а меня никуда на работу не брали. Как жить? Вот и пошел туда, куда взяли. Мужики тогда в цене были — война же столько их выкосила, только порядочная за меня все равно не пошла бы. Вот и сошлись мы с Наташкой. Она хоть и не гулящая была, но с прошлым, так что в таком маленьком городе, как наш, ей тоже особо не на что было рассчитывать. Да и хозяйка в дом нужна была, потому что мать уже совсем ни с чем не справлялась. Но я Наташке сразу условие поставил: если родит, тогда и поженимся. Так она мне трех парней подряд зарядила, — невесело усмехнулся он.

— Погоди, Егорыч! Так эти внуки у тебя от всех вместе? А я-то думал, что от Михаила только, — удивился Крячко.

— От него, — глядя в сторону, подтвердил Сидоркин.

— Слушай, я смотрю, тебе неприятно все это вспоминать, так, может, и не надо, — предложил Стас — ох какой же лисой, каким дипломатом он мог быть, если хотел!

— А чего ж не поговорить-то с хорошим человеком? — очнулся от своих мыслей старик и позвал: — Настя!

На его зов появилась женщина средних лет, по виду явно прислуга, и он приказал:

— Собери нам чего-нибудь!

Женщина кивнула и ушла, а Сидоркин продолжил:

— Ну, уж после такого-то я на ней, конечно, женился! И женой она оказалась хорошей, и хозяйкой замечательной, и за матерью моей, как за родной, ходила — ее-то померла, когда она еще девчонкой была. Может, оттого, что только с отцом жила, и пошла у нее в молодости жизнь набекрень. Я ломил, как каторжный, жена в столовой работала, так что сыты мы были, но ведь три парня — это не один. Ничего, все сдюжили. Выбрались мы из нищеты. Достаток в доме появился. Одно только меня волновало — что детей моих из-за моей работы дразнят.

— И они тебя стали стыдиться, — добавил Стас.

Старик вздрогнул, как от пощечины, и гневно уставился на Крячко, а тот в ответ на это только криво усмехнулся:

— Не дергайся, Егорыч! Когда при Горбачеве, а потом при Ельцине милицию дерьмом из шланга поливали, я все это прошел от и до! Так что понимаю тебя как никто! Все на своей шкуре испытал!

— Значит, действительно поймешь, — тихо проговорил старик. — И вот тогда я поклялся, что костьми лягу, но дети мои никогда такой работой заниматься не будут. Все образование получат, чего бы мне это ни стоило. Мы с женой копеечку к копеечке складывали, чтобы им жить, ни в чем не нуждаясь. И ведь всех в Москву в институты отправили, и деньги им туда постоянно посылали. И тут!.. — Сидоркин неожиданно расхохотался.

— Ты чего? — удивился Крячко.

Вернувшаяся с подносом женщина быстро накрыла на стол и снова ушла.

— А вот за это надо выпить! — продолжал улыбаться старик.

— Да за что? — недоумевал Стас.

— Вот выпьем, и скажу! — загадочно пообещал Сидоркин.

Они выпили, закусили, и Крячко, не выдержав, попросил:

— Ну, не томи!

— Мне уже почти пятьдесят было, Наташка немного моложе, и тут вдруг она приходит ко мне, растерянная, глаза с пятак, и говорит: «Илюшка! А ведь я беременная! Что делать будем?» Я так и сел! Что уж у нее до меня было, я никогда не спрашивал, но при мне на аборты она никогда не бегала, потому что дети — это святое, их Бог дает. Родившиеся, неродившиеся, а все равно они уже живые, и убивать их грех! Да их даже обижать нельзя. Остановились мы на трех парнях, и все, а уж что она там делала — это ее женские штучки. А тут, видать, решила, что уже можно ничего не бояться, вот и попалась! Ох, как она дочку хотела! В церковь ходила, Богородице молилась, чтобы девочку ей послала, а родился Мишка! Поскребыш наш! Как же она его баловала! С рук не спускала! Я уж с ней матерно лаялся — забалует ведь парня!

— Ну, младшие дети всегда самые любимые, — со знанием дела заметил Стас.

— А он у нас оказался единственным, — медленно произнес Сидоркин.

— Егорыч! Да понял я уже, что со старшими у вас беда приключилась, — сочувственно произнес Крячко. — Ты не рассказывай, если больно вспоминать!

— Да нет, полковник! Все уже отболело! — Старик налил себе рюмку и махом выпил. — Нет, они живы и здоровы, — и, подумав, добавил: — Наверное. Просто для нас они умерли. Все! Предали они нас! Сами-то мы в Москву не ездили, а вот они к нам постоянно наведывались за деньгами, за продуктами. А нам ведь для них, родных, разве чего жалко было? Берите! Для вас же живем!

Сидоркин уставился в окно и надолго замолчал, молчал и Крячко, боясь потревожить явно расстроившегося старика, но тот вдруг очнулся, выпил водки и неожиданно сказал:

— А ведь думал, что уже отболело. В общем, в тот день — до конца жизни его не забуду — я от совершенно посторонних людей узнал, что старший-то наш, оказывается, давно женился. А нас не то что на свадьбу не пригласил, а даже не сообщил об этом, да и с девушкой своей не знакомил. А дело было так: Наташка прихворнула, и врач сказал, что лекарство это можно только в Москве купить. Позвонил я старшему на ту квартиру, что он на мои деньги снимал, хотел попросить, чтобы он матери лекарство привез. А мне там голос чужой отвечает, что такой здесь уже давно не живет, потому что женился и перебрался к жене. Я сначала подумал, что номером ошибся, переспросил — нет, все верно. А ведь деньги-то у меня на квартиру он по-прежнему брал. Ну, тут я и попросил, чтобы мне его новый номер дали. А меня там допрашивать начали, кто, мол, я такой. Ну, я и ответил, что отец. Баба какая-то тут на меня как напустится: что вы мне голову морочите? Его родители давно умерли! У него, кроме братьев, никого нет! И трубку бросила.

— Погоди, Егорыч! Так ты что же, ему до этого никогда раньше не звонил? — удивился Стас.

— Нет, они сами всегда нас на переговоры вызывали — телефона у нас тогда не было, — тихо ответил старик. — Да и когда мне звонить, если я без выходных и проходных от зари до зари, как лошадь, пахал! Да и Наташка тоже не разгибалась!

— И что ж ты тогда сделал? — осторожно спросил Крячко.

— А ничего! Сам съездил в Москву за лекарством. Потом эти предатели нас пытались на переговоры вызывать, но и я не ходил, и Наташке запретил. Так они сами заявились. Все трое. И рожи такие невинные — волновались они за нас, видишь ли! Видно, та баба не передала старшему, что я звонил. Ну, я их и встретил в дверях! И сказал, что отныне за деньгами и продуктами пусть идут на то кладбище, где они нас при жизни похоронили, а вот они сами для нас умерли! Навсегда! Так эти сволочи еще и оправдываться начали, объясняли, что сноха моя, видите ли, дочь доктора каких-то там наук, из интеллигентной семьи, и как бы я смотрелся на свадьбе с моими-то замашками. Короче, выгнал я их!

— И они больше не приезжали?

— Как бы не так! — нервно рассмеялся Сидоркин. — Когда страна к черту в зубы валиться начала и все эти науки никому на хрен стали не нужны, они обо мне очень быстро вспомнили. Только получили они от ворот поворот, и я им ясно сказал, что кормушка закрылась! Тем более что Мишка уже подрастать стал, вот уж кто был мне тогда настоящей опорой.

— А он как с братьями? — поинтересовался Стас.

— Ко мне-то они в 1998-м примчались, а вот к нему через десять лет, когда кризис грянул, пожаловали. Встречаться со мной они, само собой, не стали — знали же, что я своего решения не изменю, а вот на него понадеялись, да зря! Они к нему: мы, мол, братья родные, так помоги, а он в ответ: какие же мы родные? Вы своих родителей давным-давно умершими объявили, а мои живы-здоровы. Так и отправил восвояси! И больше они здесь не показывались!

— Да-а-а! Я смотрю, он характером в тебя пошел! Кремень! — помотал головой Крячко.

— Просто он очень хорошо помнит, с чего я начинал и через что нам с ним вместе пройти пришлось, пока у нас и дом этот появился, и все остальное, — веско сказал старик.

— Так как же ты поднялся-то? — напомнил Крячко.

— А как при Горбачеве кооперативы и все прочее появились, купил я списанную ассенизаторскую машину и стал на себя работать. Объявления от руки писал и на столбах да остановках расклеивал. Только днем я на ней ездил, а ночью — она на мне.

— Рухлядь! — понятливо покивал Стас.

— А кто бы мне новую машину продал? — усмехнулся Сидоркин. — Да и денег на нее у меня тогда не было. Приедешь вечером, поешь, покемаришь с часок и лезешь ее чинить. А Мишка рядом. Помогает. Он в инструментах научился разбираться раньше, чем читать. Поднакопил я деньжат и вторую машину купил, ничем не лучше первой, а что делать? Человека на нее нанял — одного из тех, с кем раньше работал. Страна-то враздрызг пошла, контора наша уже и концы с концами не сводила.

— Не думаю, чтобы он сильно тебя любил, — заметил Крячко. — Раньше-то вы на равных были, а тут ты вдруг хозяином заделался.

— Так ведь люди — чего с них возьмешь? Мишка после школы меня по дороге перехватит, в кабине рядом устроится и сидит счастливый, что с папкой едет. Ну, русские бабы сердобольные: кто ему яблоко, кто помидор, кто пирожок, кто огурец даст, вот он и хрумкает по дороге.

— Рэкетиры не беспокоили?

— Куда же без них? Приходили: делись, мол. Ну, я шланг-то в руки взял и сказал, что сейчас выброс включу и поделюсь с ними от души. Сбежали — кому же хочется душ из дерьма принять? Со следующими разговор был уже посерьезнее. Нож-то у меня всегда в сапоге был, а то мало ли что на дороге случиться может? Достал я его тогда, предъявил и спросил: знают ли они, что я сидел и за что. А они в ответ ржать начали — когда, мол, это было! И объяснил я им тогда внятно, что навыков старых не растерял, а девять лет тех лагерей сейчас на двадцать пять потянут. И школу я за то время там прошел такую, что им и не снилось! Так что попишу я их от души, они и моргнуть не успеют!

— Отстали? — поинтересовался Стас.

— Угу! Со временем, — ответил Сидоркин и, вытащив рубашку из брюк, показал свой живот.

— Ого! Два пулевых, одно ножевое! — присвистнул Крячко, увидев старые шрамы.

— И на спине еще имеются, — добавил старик. — Но это уже потом было. А тогда у меня вскорости тесть помер, я дом его продал и выкупил все, что в нашей конторе еще оставалось, а помещение в аренду взял. Стали мы машины там во дворе держать, а не по своим домам, ну, и дежурили по очереди, чтобы не сожгли их. И Мишка с нами.

— А что, пытались?

— И не раз! — кивнул Сидоркин. — А дракам я вообще счет потерял. Вот в одной из них Мишка и пострадал. Кинулся меня защищать, а его, как кутенка, мои же в сторону отшвырнули, чтобы под раздачу не попал. Да вот только упал он неудачно — руку сломал, а срослось что-то не так, вот она у него с тех пор в локте до конца и не разгибается.

— Ну, знаешь, Егорыч, для мужика это не самая большая беда, — успокоил его Стас. — Зато внуков-то он тебе сколько наплодил! Рано женился, наверное?

— Как только восемнадцать исполнилось — они с Надюшей в одном классе учились. Я, как услышал, на ком он жениться собрался, так и обомлел. Деньги у нас тогда уже водились, так что мог бы себе и получше девушку выбрать.

— Чем же тебе дочка мэра не понравилась? — удивился Крячко.

— Да мэром своего тестя уже Мишка сделал, а до этого он был обычный рядовой попихач! — отмахнулся Сидоркин. — Бумажки перекладывал с одного угла стола на другой.

— Тогда это, наверное, из-за ее ноги? — предположил Стас. — Ты извини, но я заметил, что у нее с ней что-то не так.

— Да, хроменькая она — в детстве с качелей упала, — объяснил старик. — А Мишка мне на все это так сказал: «Мне с женой по жизни не вальс танцевать! Мне верная жена нужна, которая не предаст, не продаст и налево не пойдет! Такая, как наша мама! Мне крепкий тыл нужен, чтобы не думать, где твоя жена хвостом крутит, а делом спокойно заниматься!» И возразить мне на это было нечего! Мы с Натальей тоже не по большой любви женились, а жизнь душа в душу прожили. Надюшка-то его без памяти любит, а он ее очень уважает. А уж как балует! За каждого ребенка что-нибудь с бриллиантом обязательно подарит. Каждый год, да не по разу, на море отправляет, и к нам, и за границу.

— Как же она там одна с такой оравой управляется?

— Так не одна же ездит, а с помощниками. Одно плохо — видит Мишка детей по большей части, когда они уже спят или еще спят. На нем же одном сейчас все хозяйство держится, а оно все больше и больше становится. Но зато когда уж они до него дорвутся, то облепят, как обезьяны пальму, и никакими силами не оторвешь — скучают! Он над ними — как наседка над цыплятами, но держит в строгости, у него не забалуешь!

— Слушай, Егорыч, времена сейчас вроде бы спокойные, а у тебя в доме такая охрана. Зачем?

— Ну, ты спросил, полковник! — хмыкнул старик. — Если бизнес, как часы, налажен и хороший стабильный доход приносит, то всегда найдутся люди, которые захотят прибрать его к рукам.

— Значит, вас до сих пор в покое не оставили, — покрутил головой Крячко. — Ну а с таджиками ты придумал или сын?

— Мишка! Старая моя гвардия, с которой мы дело начинали, теперь вроде меня по домам отсиживается да возле печек кости греет — это те, кто живы, а многих уже и нет. А кто ей на смену придет? Все же хотят, ничего не делая, деньги получать и в белых рубашечках за столами сидеть. А таджики — народ непьющий, потому что вера не позволяет, приезжают сюда без семей, то есть никто им нервы мотать не будет, а, главное, они зарабатывать приехали, чтобы своих родных там содержать! И пашут не хуже, чем я когда-то! За любую работу берутся, нос не воротят!

Тут на веранде появилась пожилая и очень полная женщина в халате. Постанывая и держась за обмотанную пуховым платком поясницу, она осторожно присела к столу и, кивнув на бутылку водки, укоризненно покачала головой:

— А ты не слишком увлекся, Илюша?

— Так мы же на двоих, — быстро сказал Крячко, хотя лично он выпил всего две рюмки.

— Тогда ладно. Ну, уложили мы всех! Насилу угомонили!

— Ты чего это, мать, за хребтину держишься? — укоризненно спросил Сидоркин. — Опять детей на руках тягала? Тебе же ясно сказали, чтобы тяжести не поднимала!

— Да натерла меня уже Надюша! К утру здоровая буду! — отмахнулась она.

— И опять пойдешь в огород вверх задницей торчать, — проворчал старик. — Что, в доме твоими кабачками больше заняться некому? Сидела бы и руководила!

— Брось, Илюша! Сам знаешь, я никогда в жизни без дела не сидела, так чего же теперь начинать? — Женщина осторожно поднялась и со словами: — Ну, не буду вам мешать, — ушла с веранды.

— Золотая у тебя жена, Егорыч! — искренне сказал, глядя ей вслед, Стас. — Теперь таких больше не делают!

— Сам знаю, — довольным голосом ответил Сидоркин.

— Ну, засиделся я у тебя, пора и честь знать! — начал прощаться Крячко. — Но уж больно беседа у нас с тобой душевная получилась!

— Тогда на посошок, — предложил хозяин.

Они выпили, закусили, Крячко уже поднимался, как вдруг помотал головой и вздохнул:

— Старею я, Егорыч! Совсем забыл тебя спросить…

— Садись обратно, спрашивай, — предложил Сидоркин.

— Ты тот дом… Точнее, сортир, где трупы нашли, помнишь?

— Тьфу на тебя! — обозлился Сидоркин. — Не напоминал бы ты мне о нем!

— А что с ним не так? — удивился Крячко.

— Понимаешь, после двухтысячного, когда в стране все устаканилось и определенность появилась, Мишка предложил землей заняться. Средства же всякие для сортиров появились, люди машины все реже вызывать стали, хотя некоторые все же химии боятся и рисковать не хотят. Я подумал и согласился. А что? Деньги свободные были, вот и решили попробовать. Тут ведь какое дело: людям теперь шесть соток уже мало, им простор подавай, чтобы и бассейн, и газон, и все остальное. А деньги на это нужны серьезные. Ну, я не про совсем крутых говорю, которые деньги не считают, а про тех, кто хочет все это иметь, но обойтись…

— Малой кровью, — подсказал Стас.

— Вот именно! — согласился Сидоркин. — Тут главное — с местом не прогадать. Если это садовое товарищество, то участки должны быть обязательно с краю, а если деревня, нужно предварительно выяснить, что соседи думают, собираются ли продавать или уезжать, а то можно вложиться и застрять, как мы с этим домом.

— Ну, первый блин всегда комом, — утешил его Крячко.

— Какой первый? — возмутился старик. — Да мы до этого уже несколько таких больших участков продали! Я же всех председателей, что в садовых товариществах, что по деревням, лично знаю, а они редко меняются. Они же ведь как заявки соберут, так машину и вызывают, чтобы она пришла и за один раз несколько ям очистила. Так что не с бухты-барахты мы участки покупали, а только когда были в успехе уверены, потому что самую точную информацию имели — деньги нам, знаешь ли, не с неба падают!

— Так как же вы с этим домом вляпались?

— Сейчас объясню. Вот смотри, — старик начал водить пальцем по столу, — это слева — тот самый дом, справа от него — Тамарка, а ближе к лесу — Алла! И все! Дальше уже пустошь, а потом лес.

— То есть получаются восемнадцать соток с самого края? А если, предположим, договориться с районной администрацией и прихватить часть пустоши, то и намного больше? — уточнил Стас.

— Вот именно! А вот отсюда до трассы всего пять километров, — продолжал чертить пальцем по столу старик.

— И проложить свою персональную дорогу, как нечего делать, — догадался Крячко.

— О чем и говорю! Трофимыча я лично знал — крепкий был хозяин, настоящий мужик, все на себе пер, вот и надорвался, а жена — так, цветочки разводила. Как только Трофимыч помер, мне председатель тут же позвонил, я со вдовой связался, стал интересоваться, не планирует ли она дачу продавать. Всю зиму она мне голову морочила, а сама, как я потом узнал, других покупателей туда возила хозяйство показывать. Только, видно, никто ей настоящую цену не предложил, вот она весной мне и продала!

— А ее соседки? — напомнил Стас.

— Из-за них-то все и встало! — зло произнес Сидоркин. — Обеим тогда уже под семьдесят было, одинокие, бездетные. Дружили они. По осени, как урожай соберут, начинают скулить, что сил у них больше нет, и все такое. Я им говорю: так продавайте! Они в один голос: мы подумаем! А по весне опять обе на участках торчат. Подъезжал я к ним и так, и эдак! Все без толку! Председатель их уговаривал!

— Не бескорыстно, я думаю, — заметил Стас.

— Так бесплатно только воробьи чирикают. Грех, правда, такое говорить, но как Тамарка инфаркт схватила, тут же поняла, что накрылась ее дачная жизнь медным тазом — а ну как ее там с сердцем прихватит? Кто чухнется? Даже если сама «Скорую» вызовет, когда она еще приедет? Раньше помрешь двадцать раз! Тут уж она мне сама позвонила и без звука участок свой продала, а Алке там одной тоже делать нечего стало. Вот так они наконец ко мне и попали! Ну а покупателя на эти три участка уже Мишка нашел, так что по всем остальным вопросам — это к нему.

— В деньгах-то хоть не прогадал?

— Так земля за это время только подорожала, — отмахнулся Сидоркин. — Но когда Алла с Тамаркой начали мне нервы мотать и время тянуть, я Мишке твердо сказал, что больше и сам на такую авантюру не пойду, и пусть он этот урок на будущее накрепко усвоит: нет у тебя стопроцентной уверенности в успехе — не суйся!

— Ну, слава богу, что все, в конце концов, обошлось. А ключи-то от дома и всего остального тебе вдова отдала?

— Естественно! Все на одной связке: от калитки, дома, сарая, сортира, дверцы и люка. Они так вместе с договором в сейфе и лежали все эти годы. Это уж когда рабочие там все разбирать начали, им их и отдали.

— Комплект ключей был один?

— А зачем мне больше? — удивился Егорыч. — Мне и этот-то был нужен только для того, чтобы потом двери не ломать, а нормально открыть. А что?

— Да понимаешь, замки на дверце в заборе и люке был сломаны, — объяснил Стас.

— Ну, тут я тебе ничем не помогу, — развел руками Сидоркин. — Лично я там последний раз был еще при жизни Трофимыча, причем в прошлом веке, когда у него деревянная будка стояла. Основательный-то он позже поставил, как мне мужики рассказали — я же потом только наряды подписывал. Мишка туда вообще только с покупателем ездил — я ему еще объяснял, как добраться. А что, если у вдовы тоже были комплекты ключей, и она, зная, что дом пустует, кому-то их на время давала, чтобы люди там пожили?.. — задумался старик и тут же решительно заявил: — Да нет! Председатель мне бы тут же позвонил! А зимой там сторож с собаками посторонних заметил бы! Да и дача летняя, печки нет, так что там только околеть можно от холода. В общем, так, полковник, что знал, я тебе все рассказал, а дальше уже твои полицейские дела, в которых я ни черта не понимаю!

Тепло попрощавшись со стариком и выпив последнюю рюмку на дорожку, Крячко поехал обратно в райуправление. Сидоркин произвел на него впечатление мощнейшее — просто мамонт какой-то, а не человек. За то, что хитрил с этим человеком, Стасу стыдно не было — работа такая, зато он теперь точно знал, как обстоят дела. Конечно, нужно будет еще поговорить с председателем садового товарищества, со сторожем, со вдовой Трофимыча, с Аллой и Тамарой, но интуиция подсказывала Крячко, что разногласия, может, и будут в отдельных деталях, но в целом рассказы совпадут.

А вот у Гурова дела обстояли не так хорошо. Михаила Ильича Сидоркина он принял в выделенном им со Стасом для работы кабинете, и ему сразу же не понравились два момента: во-первых, Михаил пришел в сапогах, спецовке, утепленной куртке и шапке, на которых (кроме сапог, конечно) была надпись «ООО «Чистота», а во-вторых, явился не один, а в сопровождении адвоката. Ну, за свой внешний вид он сразу же извинился, объяснив, что его вызвали прямо с работы, переодеться не успел, потому что заезжал в контору за документами, так что к этому придраться было нельзя. Но вот то, что он пришел с адвокатом, Гуров оставить без последствий не мог и заметил:

— Странно, Михаил Ильич, что вы пришли с такой мощной поддержкой. Или чувствуете себя в чем-то виноватым?

Но Сидоркин на этот демарш отреагировал совершенно спокойно:

— Господин полковник! Как я понял, вы меня сюда пригласили для того, чтобы я мог дать пояснения по поводу того, что было найдено на одном из садовых участков моими рабочими. Я привез договоры купли-продажи трех садовых участков с находящимися на них строениями моему отцу, а также договор на продажу объединенного участка третьему лицу. Юридическим сопровождением всех сделок занимается наш семейный адвокат, который сможет более квалифицированно, чем я, ответить на возникшие у вас вопросы. Или я ошибся, и вы пригласили меня сюда по другому поводу?

Гуров вынужден был проглотить эту произнесенную безукоризненно вежливым тоном отповедь, что любви ему к Сидоркину-младшему не прибавило.

— Нет, вы не ошиблись, меня действительно интересуют найденные тела, но никак не подробности юридического оформления документов. Так что господин адвокат может быть свободен.

— С вашего позволения, он останется, — тем же тоном произнес Михаил. — Мало ли какие вопросы могут возникнуть в процессе нашей беседы? Так что же вы хотели от меня узнать?

Лев не мог не отметить, что его противник, а рассматривал он сейчас Михаила именно в этом качестве, перехватил инициативу, но осаживать его не стал, а решил посмотреть, как он поведет себя дальше.

— Я прошу вас рассказать мне все о том случае, а также о доме, который был приобретен вашим отцом. Бывали ли вы там раньше, и если да, то с какой целью.

Сидоркин согласно кивнул и стал рассказывать. Ничего нового Гуров от него не услышал, а вот по поводу того, что Михаил там никогда раньше не был, он усомнился.

— Михаил Ильич, я вам не верю. Ну не может быть такого, чтобы за десять лет, что этот участок с дачей принадлежит вашему отцу, вы ни разу там не побывали.

— И тем не менее это так. Просто не возникало необходимости, а тратить время на бесцельные разъезды по району при моей занятости я не могу себе позволить. Кроме того, в собственности моего отца находится довольно много земельных участков и объектов недвижимости. Если бы стал их все объезжать, то времени на основную работу осталось бы очень мало, что негативно сказалось бы на бизнесе.

Сидоркин говорил все это спокойным, ровным голосом, а его очень светлые серо-голубые глаза на бесстрастном лице напоминали две льдинки. А вот Гуров едва сдерживался — этот бесстрастный человек-робот бесил его своей невозмутимостью и непробиваемой вежливостью.

— Почему же бесцельные? — вскинул брови Лев. — Может быть, у вас как раз была определенная цель для поездки на ту дачу?

— Господин полковник, — тут подключился адвокат. — Вы хотите предъявить Михаилу Ильичу какое-то конкретное обвинение или эти рассуждения вслух имеют целью оказание психологического давления на господина Сидоркина?

Гуров внимательно посмотрел на него — ничего особенного! Средних лет, одет прилично, но не дорого, особой ухоженностью не отличается. Так, обычная канцелярская крыса, а вот поставил же его на место одной фразой. Настроение у Гурова испортилось окончательно.

— Мы будем прорабатывать все версии, — не предвещавшим ничего хорошего тоном заявил он. — И со всеми побеседуем, в том числе и с рабочими, которые нашли останки. А переводчик для этого приедет завтра из Москвы, так что в услугах господина Сидоркина необходимости не будет.

— Я могу спросить, где вы собираетесь беседовать с рабочими? — поинтересовался Михаил.

— А почему это вас волнует? — насторожился Гуров.

— Если вы повезете их сюда, то у них пропадет рабочий день, что скажется на их заработке. Кроме того, я бы в этом случае направил туда для продолжения работы другую бригаду, а то вы ведь их и задержать можете — российская полиция такая непредсказуемая, — все тем же непробиваемо-спокойным тоном объяснил Михаил.

— Их привезут сюда, и я с ними побеседую. Если они ни в чем не виноваты, то никто их задерживать не собирается, — отрезал Гуров, чувствуя, что он, кажется, заигрался. Как показало будущее, он даже приблизительно не представлял себе насколько.

— Тогда не могли бы сказать, на чем их привезут? — продолжал любопытствовать Сидоркин.

— Полагаю, что в местной полиции для этого найдется машина. — Лев поднялся, давая понять, что разговор закончен.

Но вот Михаил и адвокат остались сидеть, показывая, что тема еще не исчерпана, и Гуров вынужден был снова сесть. Конечно, он мог бы жестко сказать: «Можете быть свободны!», но решил послушать, что эта парочка приготовила для него еще.

— Господин полковник! В местном управлении полиции всего три машины, — спокойно заговорил Михаил. — Это «Волга» господина Косарева и два «уазика» для перевозки задержанных с зарешеченными стеклами. Даже если бы господин Косарев был так любезен и предоставил для поездки свою машину, то она по той дороге сейчас просто не прошла бы. И он об этом знает. Значит, это будет один из «уазиков». Скажите, пожалуйста, вы считаете возможным перевозить трех ни в чем не виновных людей, к тому же не знающих русского языка, таким способом? За ними приезжает полиция, их запихивают в машину и везут в неизвестном направлении, потому что они просто не поймут ни слова из того, что будет им сказано. Это же станет для них страшным потрясением. Причем совершенно незаслуженным!

— Пусть русский учат, — буркнул Лев, хотя и понял, что Сидоркин абсолютно прав, а вот он этот момент недодумал, но злился он за это, естественно, не на себя, а на Михаила.

— Они выучат, — заверил его Сидоркин. — Они все его выучивают. Но речь идет о том, как поступить сейчас.

— Я смотрю, вы очень трепетно относитесь к своим рабочим, — съехидничал Лев, и ему самому стало от этого стыдно.

— Я пригласил их сюда на работу, и они честно работают, а я взамен защищаю их и их интересы, и ничего противозаконного в своих действиях не вижу, — ровным голосом сказал Михаил.

— Хорошо, что вы предлагаете? — вынужден был спросить Гуров.

— Мы дожидаемся приезда из Москвы переводчика, после чего вместе с ним едем на моей машине на участок за рабочими. Я разговариваю с ними только по-русски, а он переводит — это на тот случай, если вы подозреваете меня в каких-то нехороших намерениях. Если возникнет необходимость, мы все вместе возвращаемся в Фомичевск, где вы с ними беседуете, но в присутствии моего адвоката. А это уже я страхуюсь на тот случай, если вы запугаете их настолько, что заставите возвести на меня поклеп. Как я понял, это входит в ваши планы.

— Что вы себе позволяете? — металлическим голосом произнес Гуров.

— Я просто вас очень внимательно слушал, — парировал Сидоркин. — У меня нет ни времени, ни возможности выяснять, как продвигается расследование, но сам факт того, что вы, едва приехав, уже начинаете выдвигать против меня обвинения, говорит сам за себя. — Он встал, а вслед за ним и адвокат. — Я не знаю, во сколько приедет переводчик из Москвы, но не думаю, что он доберется сюда раньше девяти часов утра. Так вот, в это время я уже буду здесь. Если же вы опасаетесь того, что я ночью отправлюсь к рабочим, чтобы дать им какие-то инструкции, можете поставить возле моего дома полицейский пост. Всего доброго.

Они вышли, а Гуров остался сидеть — его просто трясло от бешенства. Налив себе полный стакан воды из графина, он залпом его выпил и пошел к Косареву, где сидели также прокурор со «следаком».

— Нет, ну каков наглец! — сказал он, входя в кабинет. — Ведет себя так, словно он принц крови! Невозмутим, как айсберг! Аж холодом от него тянет! И адвокат ему под стать!

— Я так понял, Лев Иванович, что вы с ним поцапались? — осторожно спросил Андрей Федорович.

— Да скорее с бетонной плитой можно поцапаться, чем с ним! — буркнул Лев. — Интересно, он всегда такой спокойный или какие-то человеческие эмоции ему все же присущи?

— Если бы при той жизни, что он прожил, Михаил Ильич еще свои эмоции направо и налево расплескивал, то уже давно был бы в психушке. А он, как вы видите, солидным бизнесом руководит! — заметил прокурор и поднялся: — Пошли, Леша!

Он и «следак» вышли, а Лев повернулся к Косареву и удивленно проговорил:

— Андрей Федорович! А ведь они испугались!

— Просто они здесь живут всю жизнь и знают истинный расклад сил в районе, а вы здесь первый день и сразу же пошли в атаку с пластмассовой саблей на танки, — объяснил майор.

— Неаполитанская каморра курирует мусорный бизнес у себя, а у вас здесь на роль местного крестного отца Сидоркин-старший определен? — язвительно спросил Лев.

— Не стоит иронизировать, Лев Иванович. Илья Егорович очень уважаемый в нашем и не только нашем районе человек. Был у нас здесь директор детского дома из бывших военных, орденоносец и все прочее, так вот он позволил себе очень неуважительно высказаться в адрес Ильи Егоровича, и только! А чем это для него закончилось? Нет, его никто не избивал, не угрожал его семье, но, в конце концов, он был вынужден отсюда уехать, — сказал Косарев и тут же сменил тему: — Мы для вас и Крячко номер в гостинице заказали. Предупреждаю сразу, что она так себе! Что вы хотите? Старый купеческий особняк: удобства в коридоре, душ на первом этаже, но буфет имеется. Вы уж там переночуйте, а я пока подумаю, к кому вас на постой определить.

— Знаете, если вы хотели меня запугать, то у вас это не получилось — я за свою жизнь всякого насмотрелся, — неприязненно заявил Гуров. — Судя по всему, мы с Крячко у вас тут надолго завязнем, так нам вещи кое-какие нужно из дома забрать. Когда ваш сотрудник черепа в Москву повезет?

— Завтра рано утром, а что?

— Пусть заедет на Петровку — сумки будут на проходной у дежурного стоять, — попросил Лев.

— Хорошо, я ему скажу, — кивнул Косарев. — Вас проводить до гостиницы или вы сами найдете?

— Сам найду, только объясните, где она, — неприязненно ответил Лев — в его глазах авторитет этого майора, испугавшегося какого-то помоечного короля, упал значительно ниже уровня канализации.

Гостиница оказалась рядом, двухместный номер выглядел таким обшарпанным, что Гуров, подумав, что им со Стасом предоставили самый лучший, ужаснулся — каковы же тогда остальные? Прошедший день приятных воспоминаний о себе не оставил, а необходимость ходить завтра в несвежей рубашке тоже не радовала. Узнав, что буфет работает до одиннадцати, Лев решил подождать Стаса, чтобы вместе поужинать, а заодно и новостями обменяться — уж Крячко-то его поймет! Он — не здешние пугливые мыши, которые даже имени кота боятся! А пока Лев позвонил жене и, объяснив, что застрял в области на неопределенное время, попросил собрать сумку и утром отвезти ее на Петровку к дежурному. Появившийся Стас с порога всплеснул руками и воскликнул:

— Лева! Тебя, как ребенка, даже на пять минут нельзя одного оставлять! Что ты здесь уже успел натворить? На Андрее аж лица нет!

— Просто пообщался с Сидоркиным-младшим, — буркнул Гуров.

— В свойственной тебе манере, — удрученно вздохнул Крячко. — Лева! Для тебя нажить врага проще, чем другому человеку плюнуть! Что вы с ним не поделили?

— Явился с адвокатом, весь из себя до того вежливый и корректный, что от него, как из морозильника, холодом тянет. А уж гонору! — раздраженно рассказывал Гуров. — Над таджиками своими трясется, словно они ему родные — не дай бог, кто-нибудь обидит! И при всем при этом вел себя так, словно он хозяин положения, а я — погулять просто вышел! Интересно, папаша у него такой же?

Лев повернулся к Крячко и увидел, что тот смотрит на него грустными глазами и, самое странное, ничего при этом не изображая. Наконец Стас ответил, используя любимые выражения самого Гурова:

— Что выросло, то выросло! Будем терпеть! А Егорыч — классный мужик! Глыба! С самого низа наверх поднялся, и пережить ему при этом пришлось столько, что другому на три жизни хватило бы. И сын у него из того же теста замешан — тоже хлебнул горячего до слез. Я тебе свое мнение не навязываю — сам мальчик большенький, но ты не прав.

Не ожидавший такого, Гуров даже несколько растерялся, хотя виду и не подал, а предложил:

— Пошли поужинаем, пока буфет не закрылся. И жене позвони, чтобы сумку собрала и завтра утром на проходную отвезла — здешний сотрудник на обратном пути заберет.

— Уже — меня Андрей предупредил, — раздеваясь, сказал Стас. — А ужинать я не буду — у Сидоркиных поел.

Это был уже откровенный афронт. Выходя из номера, Лев повернулся к лежавшему лицом к стене Крячко и язвительно произнес:

— Между прочим, эта твоя глыба выжила из города директора детского дома, бывшего военного и орденоносца! Тот, видите ли, что-то нелестное в ее адрес сказал!

— Сходим, поговорим, разберемся, — пообещал, не поворачиваясь, Стас. — Когда вернешься, не шуми, пожалуйста.

Окончательно разозленный Лев вышел, а Крячко лежал и думал, что Лева становится совершенно невыносимым и чем дальше, тем больше неуправляемым. Но откуда в нем вдруг появилась эта злость? На них с Петром он пока не срывается, но, судя по всему, это дело времени. Нет, ангелом он и раньше не был, но хоть мог держать себя в руках, а сейчас начал на людей бросаться. Он, конечно, сыщик от бога, но кто сказал, что даже таким все позволено? И, горестно вздохнув, Крячко уснул.

Вернувшийся из буфета Гуров сразу понял, что Стас действительно спит, а не притворяется. Он тихонько разделся и лег — кровать тут же предательски взвизгнула всеми своими старыми пружинами, и он замер, но Крячко продолжал спокойно сопеть, и Лев расслабился. Еда в буфете оказалась такой дрянной, что автоматически обеспечивала ему изжогу, так что нужно было срочно что-то придумать с готовкой, хоть те же обеды быстрого приготовления купить, потому что, судя по сегодняшнему разговору с Косаревым, на постой его в этом городе никто не возьмет.

Пробуждение было безрадостным. Погода испортилась, и накрапывал противный мелкий дождичек, туалет на этаже был до того обшарпанным, что заходить противно, а из лейки душа вода текла еле теплая и такой тонкой струйкой, что приходилось постоянно подлаживаться под нее то одним боком, то другим. К тому же завтрак в буфете ничем не отличался от ужина. Все это, естественно, ни бодрости духа придать, ни рабочего настроения создать Гурову не могло. А вот Крячко отнесся ко всему этому как к само собой разумеющемуся, и хотя, как обычно, не балагурил, но и недовольства не выказывал.

Направляясь к райуправлению полиции, они еще издалека увидели, что рядом с ним стояли машины: кунг, «Ниссан» с московскими номерами, на котором, скорее всего, приехал переводчик, потрепанный четырехдверный джип с кузовом — явно рабочая лошадка Сидоркина-младшего, четырехдверная «Нива», а вот пятая… Пятая была с дипномерами.

— Кажется, именно это в народе называется трындец, — тихо произнес Крячко и, остановившись, повернулся к Гурову: — Лева, ты большой мастер рубить дрова. Причем так, что во все стороны летят не только щепки, но и поленья. И тебе уже давно глубоко плевать на то, что одно из них может кого-то очень чувствительно по маковке приложить. Я не знаю, что ты вчера натворил, но вот за это, — он глазами показал на машину с дипномерами, — отымеют в самой извращенной форме всех по нисходящей, а крайним будет Орлов. Ты бы его лучше просто пристрелил, чтобы не мучился. Гуманнее было бы!

Крячко пошел к машинам, а Гуров задержался, пытаясь сообразить, как поступить. То, что Косарев прогнется под Сидоркина, у него сомнений не вызывало, но присутствие представителя консульства или посольства на допросе иностранца согласовывается через МИД, а это значит, что у Михаила и там все схвачено. Да, кажется, он подставил не только себя, но и Петра по полной программе. Но отступать было поздно, и он решительно направился к машинам. А там Крячко, включив на полную мощь свое обаяние, уже пытался хоть как-то спасти ситуацию.

— Михаил Ильич, а ведь я вчера у вас дома был. С батюшкой вашим познакомился. Впечатление неизгладимое — мощнейший старик! Да его и стариком-то не назовешь! Любому молодому сто очков форы даст и обгонит! Матушка ваша, хоть я с ней и не разговаривал, но сразу ясно, что душевнейший человек! Ну а дети — просто восторг!

— Спасибо на добром слове, — спокойно отреагировал на этот всплеск эмоций Сидоркин. — Вы папе тоже понравились.

— А вот теперь я вам спасибо скажу, — очень серьезно заявил Стас. — Похвала такого человека, как он, дорогого стоит!

Гуров же, решив, что семь бед — один ответ, так благожелательно настроен не был и, подойдя, предложил:

— Ну, что? Выдвигаемся?

— Да! — сказал Михаил. — Надеюсь, вы не будете против, если при проведении вами следственных действий будет присутствовать представитель посольства Республики Таджикистан? — и сделал легкий поклон в сторону стоявшего рядом с ним хорошо одетого смуглого темноглазого мужчины. — С МИДом все согласовано.

— Я знаю законы и правила их применения, — сухо ответил Лев. — Но я не понимаю, почему такой, казалось бы, рядовой случай вызвал столь пристальный интерес посольства.

И услышал произнесенный на чистейшем русском языке ответ:

— К сожалению, не все люди в нашей стране могут найти достойную работу, чтобы содержать свои семьи. Они вынуждены уезжать на заработки за границу, в том числе и в Россию. Но большинство из них делает это нелегально, из-за чего их жизнь здесь складывается непросто. Тем больше мы ценим людей, которые официально приглашают на работу моих соотечественников, обеспечивая их не только жильем и работой, но и защитой. Мы давно сотрудничаем с господином Сидоркиным, убедились в его безукоризненной честности, и до вчерашнего дня ни у кого никогда не было ни малейшего повода усомниться в законопослушности как господина Сидоркина, так и работающих на его предприятии моих соотечественников. Вы стали первым. Мы очень дорожим сотрудничеством с господином Сидоркиным, которое планируем развивать и в дальнейшем, и нам стало очень интересно узнать, что же могло послужить причиной столь пристального интереса, — с нажимом произнес он, — правоохранительных органов к ООО «Чистота» и его сотрудникам как российского, так и иностранного гражданства. Мой ответ вас удовлетворил?

— Вполне, — кивнул Гуров, поняв, что урожай шишек будет богатейшим, как бы с головой не завалило.

— Тогда я предлагаю следующее, — начал Михаил. — В моем джипе поеду я, представитель посольства, переводчик и мой адвокат. Вы, господин Гуров, — на «Ниве», а поскольку дороги вы не знаете, то машину поведет мой охранник. Ну а кунг предназначен для рабочих. Возражений нет?

— А я тоже с вами поеду, — предложил Крячко. — Со сторожем-то никто толком не говорил! Пока вы будете своими делами заниматься, я с ним и побеседую, чего время терять?

Все согласились, расселись по машинам и поехали. Неизвестно, о чем шла речь в джипе, а вот в «Ниве» царило гробовое молчание. Крячко судорожно искал выход из положения, чтобы как-то выгородить Орлова. Гуров же, понимая, что не просто заигрался, а по-крупному зарвался, занимался самобичеванием, и спасти его могло только одно — очень быстро найти преступников, а в том, что их будет несколько, он не сомневался — одному человеку совершить такое было бы не под силу.

Увидев такую кавалькаду, сторож даже несколько растерялся, но шлагбаум поднял. Воспользовавшись остановкой, Стас вышел из машины, а остальные поехали дальше. Подойдя к сторожу, Крячко предъявил удостоверение и предложил:

— Поговорить бы нам, отец!

— Ну, пойдем в мой вагончик, сынок! Не лето еще! — рассмеялся сторож. — Только я ведь, пожалуй, ненамного тебя старше.

— Брось! — удивился Стас. — Борода-то совсем седая!

— Так она зимой очень хорошо греет, вот и отпускаю, а по весне сбрею, — объяснил тот.

Они вошли в вагончик, и, пока сторож, как он выразился, взбадривал чай, Крячко огляделся. В этом, казалось бы, небольшом помещении было все необходимое: диван, над которым на старомодном плюшевом ковре висела двустволка, холодильник, с телевизором на нем, печка-буржуйка, столик, а над ним полка с посудой, шкаф, служивший, вероятно, для всего сразу, а в углу валялся старый матрац.

— Для собак, — мельком глянув на Крячко, объяснил сторож. — Так-то у них будка снаружи стоит, а уж если совсем мороз, я их внутрь запускаю.

— Чего ж ты себе другую работу не нашел? — удивился Стас.

— Была работа, — вздохнул тот. — Только жену мою она раньше срока на тот свет забрала, а меня инвалидом сделала.

— Вредное производство, — догадался Крячко.

— Оно самое. Мы с ней оба с деревни, думали, там и денег побольше платят, и на пенсию пораньше выйдем. Вернемся с ней в деревню, домик купим и заживем на славу. А получилось так, что до пенсии она не дожила, а я вот до инвалидной докатился. Квартиру двухкомнатную, что мы от завода получили, я дочке оставил — она мужа привела, двое детишек у них, а тут я со своими болячками. В деревню ехать? Ну какой из меня сейчас работник? Вот и дал я объявление, что ищу работу сторожа при дачном кооперативе. Так здесь и оказался!

— Знаешь, а на инвалида ты не похож, — возразил Стас.

— Да как врачи на меня рукой махнули, понял я, что самому спасаться надо. Накупил книжек умных про травы, стал их собирать — лес-то тут недалеко, заваривал, пил, вот и дотелепал до своих лет.

— И давно ты здесь? — поинтересовался Стас.

— Да уж скоро пятнадцать лет будет.

— Летом тут, конечно, раздолье, а зимой? — Крячко прихлебнул душистый чай и спросил: — На травах небось?

— Без них не живу, — подтвердил сторож. — А что зимой? Снег-то сейчас поздно ложится, так я на своей развалюшке до станции доехать могу — магазинчик там есть, сберкасса, чтобы пенсию снять, аптека опять же. Запасусь всем, чем надо, и живу припеваючи, сам себе хозяин — тут же с конца октября до апреля ни живой души. Телевизор есть, радио — тоже. Телефон, чтобы с дочкой поговорить, под рукой.

— А если вдруг потребуется чего?

— А лыжи на что? — удивился сторож. — Встал да пошел.

— Да-а-а, завидую я тебе, — вздохнул Стас. — Сам бы с удовольствием перебрался в деревню — домик у меня там, и жил бы на свежем воздухе, да служба не позволяет. А теперь давай по делу, меня на обратном пути забрать должны, не хотелось бы их задерживать. О том, что здесь в выгребной яме у Трофимыча нашли, знаешь?

— А то! — воскликнул сторож. — Тут и Ильич приезжал, и полиции потом полно было. Так я им рассказал, что как осенью Трофимыч яму почистил, так больше туалетом никто и не пользовался. Вдова его всю зиму, правда, сюда с покупателями шастала, но не думаю, чтобы кто-то из них захотел себе задницу морозить. А по весне председатель мне сказал, что продала она таки дачу Егорычу, как он и хотел!

— А он сюда приезжал?

— А то! Он же столько лет сюда на своей машине ездил!

— Нет, после того, как купил, — пояснил Стас.

— А чего он тут не видал? — удивился сторож. — Он тут и так все и всех наперечет знает. Да и не мальчик он уже был, чтобы в такую даль трястись! В городе все оформили.

— Так, может, сын его приезжал?

— А Ильичу-то что тут делать? Он ведь жить здесь не собирался. Председатель мне сказал, что они это… — сторож пощелкал пальцами. — Во! Вложение денег! Он тут с покупателем появился, чтобы не соврать, с месяц назад — я же им шлагбаум поднимал.

— А другой дороги сюда нет?

— Теперь нет. Уже лет пять как. Вру! — поправился сторож. — Побольше даже. Как новые русские себе коттеджный поселок вон там, — показал он рукой куда-то налево, — строить начали, так ту дорогу и перекрыли! Да, откровенно говоря, ею и не пользовался почти никто, так что шуму не было. Сам посуди, чтобы по той дороге сюда попасть, надо крюк километров в десять делать. Да и сама она слова доброго не стоила: колдобина на колдобине, на легковушке — хрен проедешь! А уж петляла, как пьяная!

— Погоди! — остановил его Крячко. — Получается, она упиралась как раз в те три дачи, что Егорыч купил? — Сторож согласно кивнул. — А он мне говорил, что новый хозяин собирается новую дорогу прямо до трассы проложить.

— Ну, если средства позволяют, чего ж не проложить. Только старая-то напрямки была, а эта новая, если от Тамаркиного участка вести, аккурат налево пойдет. Да там недалеко, километров пять или шесть. Повырубать деревья, конечно, придется, но в том месте редколесье, сам-то лес дальше начинается.

— А когда Трофимыч кирпичный туалет поставил?

— Дай подумать. — Сторож помолчал, а потом сказал: — По весне 2001-го! Я помню, скандал еще большой был, когда сюда все эти железобетонные штуки привезли. Яму-то он сам копал и дно сам бетонировал — прижимистый был мужик, из себя жилы рвал, нет, чтобы кого-нибудь нанять. А вот как кольца с плитой привезли, да еще и кран пригнали, чтобы все это опустить, тут-то крик и поднялся — дорогу-то поуродовали, да и кран, как разворачивался, ветки с деревьев посшибал. А Трофимычу все как с гуся вода.

— Так, более-менее я все понял, а теперь давай обобщим. Я буду говорить, а ты перебивай меня только в том случае, если я ошибусь, — предложил Стас, и сторож кивнул. — Значит, с конца октября по апрель здесь никто не бывает. Вагончик твой стоит с этой стороны, а с той, где бывшая дорога в поселок вела, никого и ничего нет, потому что той дорогой практически не пользовались. Перекрыли эту дорогу шесть лет назад. А теперь скажи мне, если бы в безлюдный период, когда здесь только ты один, по той старой дороге, когда она еще существовала, в поселок машина въехала, ты бы услышал?

Сторож тяжко задумался, а потом помотал головой:

— Мог не услышать, особенно если телевизор работал. Тут ведь вот какое дело. Не ездит же в это время никто. Трофимыча вдова, когда покупателей сюда возила, меня всегда по сотовому предупреждала, что приедет, чтобы я на месте был, а то ведь мог и на охоту уйти — тут зайцев много, и лисы попадаются. Да и в конце или начале сезона, когда сюда мало кто ездит, меня всегда по телефону предупреждают.

— А ты поселок часто обходишь?

— Это ты к тому, что я мог следы машины заметить? Честно тебе скажу: практически не обхожу. Вот посуди сам. К нам кроме как по этой дороге не добраться. От станции электрички сюда в сезон, то есть с начала мая и где-то до середины октября, ходят и автобус два раза в день, утром и вечером, а в остальное время — только пехом, а это четыре километра. Через лес? Поверь мне на слово, потому что я его уже весь вдоль и поперек исходил, на машине там не проехать, да и не занимался им уже давно никто толком, так что бурелома навалом, пройти сложно. Деревень поблизости нет, то есть местные по домам не шарят. По первости случались бомжи, так я зарядил двустволку солью и так их шуганул, что больше про них и не слышал никто. Спрашивается, чего ноги бить?

— Значит, у нас остается только та старая дорога, по которой все-таки хоть и с трудом, но можно было проехать, — подытожил Стас. — Ты сказал, ее шесть лет назад перекрыли?

— Ну, раз у нас пошел такой разговор, то я тебе сейчас точно скажу. — Сторож уставился в стену, стал что-то прикидывать в уме, загибая пальцы, а потом уверенно заявил: — Это было весной 2006-го! Только-только снег сошел. Они туда стройматериалы завезли, все это огородили, чтобы не растащили, вот тогда-то дорогу и перекрыли.

Крячко, который уже начал волноваться, потому что, по его прикидкам, машины должны были уже давно вернуться, поднялся.

— Ну, спасибо, брат! Выручил ты меня! Теперь подскажи, где эти чертовы участки находятся — пойду посмотрю, как там дела обстоят.

Сторож вышел вместе с ним из вагончика и показал, куда надо идти, но Стас и шагу сделать не успел, как на дороге показались машины: первым шел джип, за ним — «Нива», а замыкал колонну кунг. Сев в притормозившую «Ниву», Крячко, едва взглянув в лицо Гурова, сразу же понял, что в целях собственной безопасности ему лучше молчать, пока Лева не придет в себя — лицо Гурова было белой каменной маской, даже желваки не играли, он даже не моргал, уставившись куда-то вперед. Стас сидел тихонько, как мышка, и смотрел в окно, а в голове у Льва тем временем вставали картины только что пережитого им позора.

Когда машины только-только подъехали к этим чертовым участкам, трое таджиков тут же подбежали и преданно уставились на Сидоркина в ожидании указаний. Когда тот заговорил по-русски, они в первый момент растерялись, но тут подключился переводчик, и дело пошло как по маслу.

— Доброе утро, — начал Михаил. — Я буду говорить по-русски, чтобы меня понимали не только вы, но и остальные. Вы все знаете, что здесь нашли. Вот этот господин из полиции, — показал он на Гурова, — будет задавать вам об этом вопросы, а вы должны будете на них правдиво отвечать. Ваши ответы будет переводить на русский язык вот этот человек, — повернулся он к переводчику. — Чтобы вас никто не обидел, на допросе будет присутствовать представитель вашего посольства в России. — Тут Сидоркин чуть поклонился в сторону дипломата, а вот таджики сначала обалдели от его слов, но, быстро оправившись, начали кланяться тому, как заведенные. — А вот этот господин — мой адвокат. Он также будет присутствовать на допросе и проследит за тем, чтобы господин из полиции не заставил вас наговорить обо мне много плохого. Вы меня поняли?

Работяги кивнули ему, а потом, как один, повернулись к Гурову, и их глаза горели такой лютой, испепеляющей, неистовой ненавистью, что даже много чего повидавшему на свете Льву стало не по себе.

— Сейчас вы трое сядете в машину, — показал на кунг Сидоркин, — и мы поедем в Фомичевск. Там в районном управлении полиции вас допросят. Потом вы должны будете подписать протокол, составленный на таджикском языке. Ясно?

Работяги согласно закивали головами, но вид при этом у них был настолько испуганный, что Гурову стало стыдно, у него даже уши заполыхали. Он вспомнил, как мужики из Новоленска бросились спасать своих китайцев, как губернатор крыл их последними словами за то, что они не смогли обеспечить безопасность людей, вручивших им свои судьбы, вспомнил и самих китайцев, несчастных, измученных и насмерть перепуганных, когда он и остальные освободили их из рабства. «Господи! — мысленно взвыл он. — Да в какую же сволочь я превратился! Когда? Как? Чем я лучше тех бандитов, которые держали китайцев в рабстве?» И, прекрасно отдавая себе отчет о всех возможных последствиях, заявил:

— Не надо никуда ехать! Я вполне могу побеседовать с вашими рабочими на месте. А протокол будет составлен только в том случае, если в этом возникнет необходимость, то есть будут выявлены ранее неизвестные факты.

Никто из присутствующих ему на это ничего не сказал, а ведь могли бы! Кто-то мог фыркнуть: зачем же мы вообще в такую даль перлись? Дипломат мог сказать, что считает подобное поведение Льва настоящим издевательством над ним. Да и переводчик не смолчал бы, а уж адвокат не преминул бы высказаться по полной программе. Но все молчали, только вот легче Гурову от этого не стало. Он взял себя в руки и стал задавать ясные, четкие вопросы по существу. Ответы же ничем не отличались от того, что он уже знал.

Да, этих троих привезли сюда, чтобы они разобрали все строения на трех участках, спилили и выкорчевали деревья. Они пошли от леса, где стояла их бытовка, то есть начали с самой легкой работы и уже закончили ее, остались только этот кирпичный дом и туалет. Да, у них была связка ключей, вот она, но в дом они даже еще не заходили, да и остальными ключами не пользовались, а отперли только туалет. Да, увидев останки, один из них позвонил хозяину, и тот приказал ничего не трогать до его приезда, а когда приехал и увидел, что все правда, вызвал полицию. А потом полицейские предложили им за деньги спуститься в яму, чтобы достать оттуда останки. И они все сделали. Полицейские уехали, а они стали работать дальше, вот, туалет уже разобрали, а плиту не трогали, потому что тяжелая очень, но хозяин обещал прислать специальную машину, которая все это уберет, а пока они начали дом разбирать и уже крышу сняли.

— У меня все, — сказал Лев. — Никакого протокола составлять не будем.

— Значит, мы можем возвращаться в Фомичевск? — уточнил Сидоркин.

Сил на то, чтобы разговаривать с ним, у Гурова уже не осталось, и он просто кивнул.

— Тогда прошу всех занять места в машинах, — предложил Михаил.

Тут к нему бросился самый молодой из таджиков и начал что-то быстро говорить. Лев пулей метнулся к переводчику и жестко потребовал:

— Что он сказал?

— Вы уверены, что хотите это услышать? — поинтересовался тот.

— Мне это необходимо! Ну! — прикрикнул на него Лев.

Переводчик пожал плечами и сказал:

— Перевожу дословно: «Хозяин! Это очень плохой человек, потому что несчастный. Но он сам в этом виноват и знает об этом. Поэтому он весь мир ненавидит и всех людей. Остерегайтесь его, хозяин». Вы довольны?

— Всегда интересно знать мнение стороннего человека о себе, даже если оно неверное, — сквозь зубы процедил Лев.

Он направился к машине, но по дороге его остановил дипломат:

— Господин полковник! Как я теперь понимаю, ваш вчерашний демарш был вызван единственно желанием как-то потешить свое ущемленное самолюбие. А вы предварительно просчитали последствия столь опрометчивого шага как для себя, так и для остальных?

— Послушайте! Вам нужны мои официальные извинения? Я готов их принести и в устной, и в письменной форме, — из последних сил выдавил из себя Гуров.

— Вы не являетесь лицом, уполномоченным на такие действия, — отрезал тот.

— Хорошо! Делайте что хотите, — устало проговорил Лев. — Прошу только об одном: никого больше не трогайте! Это была моя личная инициатива! Я один во всем виноват, а значит, один и должен отвечать! Мое руководство ни о чем не знало, я ему ни о чем не докладывал, так что хоть его-то не мордуйте! А я могу и в отставку уйти, потому что выслуги — выше крыши! А уволят по статье, так я все равно не пропаду — частным сыском займусь!

Тут он поднял глаза на дипломата и увидел на лице того не торжествующую ухмылку, а сочувствие.

— А ты, Гуров, здорово постарел! Вон уже и голова вся седая! Нервишки пошаливают, память подводит. А вот характер как был дерьмовый, так и остался.

От неожиданности Лев уставился на него и тут, словно стерев влажной губкой с его лица морщины, увидел другого человека.

— Сейчас-сейчас! — напрягся он, судорожно роясь в памяти. — Дело о нападении на инкассаторов… 1986 год… Джафар… Джафар… Сейчас! Фамилия у тебя еще такая длинная… Мусангалиев! Ты тогда старшим лейтенантом был!

— Все правильно, Гуров! — кивнул тот.

— Так что ж ты сразу не сказал? — возмутился Лев.

— Хотел посмотреть, каким ты стал, — просто объяснил Джафар.

— Ну и каким? — спросил Гуров, но дипломат в ответ просто пожал плечами — впрочем, развернутого ответа и не требовалось, Лев и сам знал, во что превратился. — Слушай, Джафар! — просительно сказал он. — Я не знаю, какое положение ты занимаешь в посольстве, но очень тебя прошу! Хрен с ним, со мной, что заслужил, то получу! Главное, чтобы Орлова не трогали! Он-то ни с какой стороны ни в чем не виноват!

— Сделаю что смогу, но на многое не надейся — если машина уже закрутилась, ее не остановишь. Но какого черта ты вообще эту волну погнал?! — яростно прошептал Джафар.

— Так ты же сам сказал, что у меня характер дерьмовый, — криво усмехнулся Гуров и пошел к «Ниве».

Теперь Лев ехал в Фомичевск и по дороге переживал все перипетии этого, еще далеко не закончившегося дня. Нужно было позвонить Орлову, но он никак не мог себя заставить, поэтому нагло врал самому себе, что, раз нет результата, нечего и начальство беспокоить, хотя на самом деле просто боялся. Сейчас-то, когда все осталось позади, он мог признаться себе, что взъелся на Михаила именно из-за его непробиваемого спокойствия и хладнокровия, хотя, по сути, тот ничем не отличался от новоленских мужиков. Но те были ближе по возрасту, попроще и поэтому понятнее, а Сидоркин, видимо, чтобы соответствовать занимаемому им очень значительному для района положению, решил для солидности избрать себе именно такую манеру поведения. Умом Лев понимал, что нужно было бы перед ним извиниться, но разве он мог себя пересилить?

Когда машины остановились перед райуправлением, Джафар, словно и не было у него со Львом никакого разговора, сухо со всеми попрощался и уехал, следом за ним тронулся и автомобиль переводчика. Только сейчас сообразив, что его услуги придется оплачивать из скудного бюджета районной полиции, Гуров решил, что он сам заплатит. Раз заварил всю эту кашу. Сидоркин и адвокат, корректно откланявшись, уехали на джипе. Лев повернулся к Стасу, но не успел и слова сказать, как тот заявил:

— А схожу-ка я в детдом, узнаю, что это за история такая была. Кстати, временные рамки резко сузились: потерпевших туда подбросили самое позднее — зимой 2006-го, потому что весной, как только снег сошел, вторая, но очень плохая дорога, которая вела к дачам, была закрыта в связи со строительством коттеджного поселка. А мимо сторожа никто незнакомый проехать не может. Я пошел.

Гуров, поняв, что Крячко, видевший его состояние, просто не хочет маячить у него перед глазами, только махнул рукой, а того уже и след простыл. Лев пошел к Косареву и, предвосхищая все вопросы, сказал:

— Показания свидетелей ничего нового не дали. Теперь вот что, вам переводчик счет за работу выставил?

— Михаил Ильич его уже оплатил, — успокоил его майор. — О вашем переезде…

— Не надо, — поморщился Лев. — Я уже понял, что прошла команда и никто в этом городе нам комнату не сдаст. Нет, Стас, если хочет, может съезжать, а я в гостинице поживу. Меня интересуют заявления о пропавших за период с осени 2003-го до весны 2006 года. Что-то уже нашли?

До неприличия обрадовавшись, что Гуров сам закрыл вопрос с переездом, Андрей Федорович показал ему на стопку дел:

— Вот, пока только это, но и участковые, и в райотделах вовсю работают, так что к вечеру еще привезут. А вещи ваши вот, — показал он на сумки.

— Попозже заберу, — пообещал Лев и, взглянув на стопку, не выдержал и воскликнул: — Да черт побери! Я вам что, проверяющий, что ли? Вы думаете, я не знаю, как такие заявления у вас хранятся? Да в одной кипе лежат! А тут вдруг на каждое заявление разыскное дело завели! Только заявления давние, а папки новые! Хоть бы их пожалели! В общем, скажите своим, чтобы не выпендривались, а тащили все как есть!

Он вышел, а Косарев, чертыхнувшись от души на то, что его балбесов жизнь ничему не научила, да и сам он лопухнулся, позвонил подчиненным и сказал, чтобы действительно не выделывались, а несли все что накопилось, и поскорее.

Пока Лев разбирался с делами, Крячко уже нашел не только детдом, но и очень говорливую собеседницу-старушку, которая всю жизнь проработала там кастеляншей. Такой источник информации, который собирает все сплетни со времен незапамятных, был воистину бесценным.

— Бывший директор-то? С орденами? — переспросила старушка. — Так это Зотов Олег Павлович. У нас его здесь все Палычем звали, за глаза, конечно. Он как с армии ушел, так немного спустя сюда устроился — им с женой детишек Бог не дал, вот они и решили хоть так к ним поближе быть. Жена его, Лизонька, врачом здесь была, а он, стало быть, директором. Он не то чтобы злой был, но уж очень жесткий. Требовал, чтобы все было, как в армии, чтобы дисциплина такая же. А дети — они ведь дети и есть. А наши, кто без родителей растет, особенно. Может, в душе он и добрый, а вот виду никогда не показывал, но детишек любил, это сразу видно было. Лизоньке здесь ох и тяжело приходилось — городская же! А у нас что?

— А что? Двухэтажный дом, капитальный, крепкий… — начал было Стас, но старушка тут же замахала на него руками.

— Да что ей толку с того капитального? Жили-то они в городе. А удобства где? На дворе! Вода из крана есть, а слив? Помои-то на улицу таскать надо! А стирать? Это сколько же надо воды нагреть! А она ко всему этому непривычная! Ну, белье-то постельное я у нее потихоньку брала, да к общему подкладывала — мы же в прачечную сдаем, все ей облегчение. А остальное?

— Ну, здесь-то у вас наверняка и душевая, и туалет внутри — не на улицу же детей гонять, — возразил Крячко.

— Вот тут-то она и мылась потихоньку от мужа — ему же дисциплина важнее всего! Как же так? Его жена будет привилегиями пользоваться!

— Да, суровый был человек, — покачал головой Стас.

— И не говори! И на язык невоздержанный! Скажет, бывало, а потом небось сам сто раз пожалеет, а виду не показывает! Резкий он был, вот! — подобрала она нужное слово.

— Ох, как мне все это знакомо, — рассмеялся Крячко, подумавший в этот миг о Гурове. — А отомстить ему никто не пытался?

— Нет, а ведь следовало бы. Однажды так человека опозорил, да еще перед сыном, что даже мне вспоминать неудобно, — начала она и осеклась, но тут же быстро добавила: — Да и других тоже!

— Знаете, если бы кто-нибудь меня перед сыном опозорил, я бы ему морду набил! — заявил Стас.

— Да стал бы Егорыч с ним, калекой, связываться! Только себя позорить! У Палыча же левой ноги до колена не было — в первую чеченскую потерял! Потому и из армии ушел. У него и пенсия военная была, и инвалидность!

— Так это он Илью Егоровича перед Михаилом опозорил? — воскликнул Стас.

Поняв, что проболталась, старушка отвернулась и засопела.

— Ну, мне-то можно сказать, — начал уговаривать ее Крячко. — Я вчера у Ильи Егоровича дома в гостях был, очень душевно мы с ним посидели, за жизнь поговорили. И с сыном его я знаком. Ну, чего страшного случится, если вы мне расскажете? Все уже быльем поросло!

Кастелянша колебалась: с одной стороны, и поделиться хочется, а с другой стороны, Егорыч не тот человек, с которым можно шутки шутить.

— Честное слово, я никому ни звука, ни ползвука, — торжественно сказал Стас.

— Ну, ладно, — согласилась наконец старушка и начала еле слышным шепотом рассказывать: — Удобства-то у нас тут и правда все в доме, и канализация есть, только уходит-то все в выгребную яму. А это ведь и из туалета, и из душевых, и с кухни! Представляешь, сколько получается? Так что чистить ее надо постоянно. А случилось это в году, чтобы не соврать, 1999-м, то ли в мае, то ли уже в июне. Окна, сам понимаешь, настежь. Егорыч-то хоть и дело тогда уже свое создал, но по-прежнему работал. Далеко, правда, уже не ездил, по городу больше. Вот и приехал он в тот день да с сыном, а тот ему всегда во всем помогал, вот и вырос таким, что ни в чем отцу не уступает! А Палыч-то как раз двоечников у себя в кабинете собрал и ну их песочить! Что, мол, учиться надо! Тут-то он Егорыча и увидел. Подтащил мальчишек к окну, на него показывает и говорит, что это, мол, их будущее! Что этот человек, Егорыч то есть, никогда ничему не учился, вот и приходится ему в дерьме возиться, а если бы учился, мог бы стать инженером или врачом. И сын его, видимо, тоже ничему учиться не хочет, вот и станет тоже выгребные ямы чистить.

— Ну, за такое я бы точно морду набил! — сквозь зубы процедил Стас.

— Вот тебе истинный святой крест, — перекрестилась старушка, — все от первого до последнего слова сама слышала. Егорыч только посмотрел на него и отвернулся, а Мишка чернее тучи стал и крикнул: «Еще посмотрим, что из кого выйдет!»

— Так это, наверное, Егорыч и поспособствовал тому, чтобы он отсюда уехал? — предположил Крячко.

— Да никто Палыча не выживал! — отмахнулась она. — Сам понял, что не его это — с детьми работать. У нас же… Господи, в каком же году это было? А в 2004-м, в конце сентября, восемь мальчишек отсюда сбежали — видать, муштры не выдержали. Побольше месяца где-то болтались, а потом вернулись — куда им в зиму деваться-то? Больные все были, страшно вспомнить. Лизонька-то над ними ночей не спала, выхаживала, да и все мы ей помогали. Вот после того случая Палыч заявление и написал! Как детишки выздоровели, так они и уехали, а уж где они сейчас, не знаю. Лизоньку вот часто вспоминаю — светлая она была девочка!

Распрощавшись с кастеляншей и клятвенно заверив ее, что он никому ни о чем не проболтается, Стас вернулся в райуправление и с порога заявил Гурову:

— Справочно сообщаю, что бывшего директора детдома никто из города не выживал, он сам уволился после того, как в сентябре 2004-го у него, военной муштры не выдержав, восемь мальчишек сбежали. Где-то через месяц они, правда, вернулись, больные и несчастные, вот после этого он заявление и написал. Так что нечего старика демонизировать. — С этими словами он забрал со стола Льва несколько дел и, усевшись за свой, стал их смотреть, уточнив при этом: — Ну, что? Берем период с осени 2003-го по весну 2006-го?

— Для начала — да, а там видно будет, — ответил Лев. — Слушай, сходи, пожалуйста, в магазин и купи хоть обедов быстрого приготовления — кипяток-то тут найдется.

— Сумки привезли? — поинтересовался Стас.

— Да, у Косарева стоят.

— Ну, чтобы моя жена да ничего не положила? Такого быть не может! — уверенно заявил Крячко.

Он ненадолго вышел и вскоре вернулся с увесистым пакетом.

— Ну, что я говорил! А чай я сейчас раздобуду.

Пока он, по его собственному выражению, колотился по хозяйству, Гуров проводил грубую сортировку заявлений — откладывал в сторону те, которые ни с какой стороны их интересовать не могли, то есть касавшиеся детей, стариков и подростков. В результате осталось всего несколько папок, но и большую часть этих «потеряшек» невозможно было притянуть к их делу — рост был не тот, что у потерпевших, а из оставшихся пяти никто не подходил. Так что к тому моменту, когда Стас накрыл на стол, Лев уже все закончил.

— Пустышка, — сказал он, наливая себе чай.

— Из всей этой кипы? — удивился Крячко.

— Работница фермы поехала в город за покупками и пропала. Скажи, откуда у нее старинные серьги и браслет с бриллиантами, даже если предположить, что золотые часы и колечки она купила на свои кровные? — спросил Гуров.

— Да, как-то не вяжется, — согласился Стас.

— И остальные в том же духе: рабочий с мебельной фабрики, продавщица из магазина…

— Эта могла, — возразил Крячко.

— Книжного магазина, — уточнил Лев, и Стас тут же поднял руки вверх, показывая, что сдается. — Домохозяйка, мать троих детей, у которой муж шоферит, и алкаш, заявление на которого подала мать. Если отталкиваться от возраста, то это все! Будем ждать, что к вечеру принесут.

Они поели, Крячко хозяйственно прибрал остатки, а вот делать им было пока нечего, и Гуров решил прояснить ситуацию.

— Стас, завязли мы здесь, судя по всему, надолго. Как ты, наверное, уже понял, лично мне в этом городе никто комнату не сдаст, а вот ты вполне можешь устроиться в человеческих условиях. Если себе что-то найдешь и съедешь, я все пойму и не обижусь — чего тебе из-за меня мучиться?

Крячко поиграл желваками, помолчал, с трудом сдерживая рвущиеся наружу очень непечатные слова, откашлялся и наконец ответил:

— То, что у тебя дерьмовый характер, кроме меня знает уже, наверное, вся Россия, но оказалось, что ты еще и дурак, каких свет не видывал. Но ты не волнуйся, я об этом никому не скажу. Пусть это останется нашей маленькой тайной.

— Прости меня, Стас, — тихо сказал Гуров. — Я знаю, что тебе со мной очень трудно приходится, а Петру — еще больше. Но я такой, какой есть, меня уже не переделать.

— Да вот терпим пока, — буркнул Крячко. — Только ты где-то там, — постучал он себя по лбу, — отметь, что всякое терпение предел имеет. — И поднявшись, добавил: — Пойду к Андрею, узнаю, может, еще чего подвезли.

Вернулся он довольно быстро, и в руках у него была только одна папка, но зато довольно пухлая. Поделив ее содержимое пополам, Лев и Стас стали просматривать заявления, опять-таки откладывая в сторону те, которые были им неинтересны. Но и из того, что осталось, никто под найденные останки не подходил. Не выдержав, Стас решительно заявил:

— Лева! Это мартышкин труд! Без фотографий мы ничего не добьемся!

— Позвони Орлову, — не отрываясь от дела, посоветовал Гуров.

— Суббота! — напомнил Крячко, прекрасно понимая, почему Лев сам не хочет звонить. — Лучше я экспертам позвоню — может, они уже внешность этих покойников воссоздали.

Поговорив с Москвой, он отключил телефон и зловеще произнес:

— Сейчас прольется чья-то кровь! Сейчас-сейчас!

Подумав, что в Москве уже стоит настоящий трам-тарарам из-за его самоуправства, Гуров решил, что это относится к нему, и настороженно посмотрел на Стаса, но тот объяснил:

— Так, они уже все сделали и по электронной почте Андрею отправили! Ой, что сейчас бу-у-удет!

Крячко быстрым шагом вышел из кабинета, и Лев бросился за ним. Ничего не подозревавший Косарев с кем-то яростно ругался по телефону, поэтому просто махнул им рукой, показывая, чтобы они сели, но они остались стоять, причем Стас еще и руки в бока упер, и к столу поближе подошел. Поняв, что что-то случилось, майор бросил в трубку:

— Я тебе попозже перезвоню.

Но вот больше он сказать ничего не успел, потому что Стас с нехорошей вкрадчивостью в голосе поинтересовался:

— Андрюшенька! Ты когда последний раз электронную почту проверял?

— Так суббота же, — растерянно ответил тот.

— Ты пальчиком-то по кнопочкам постучи, — тем же тоном попросил Крячко.

Косарев покорно подчинился и удивленно произнес:

— А здесь что-то есть, причем для вас.

Гуров и Стас мигом оказались у него за спиной и увидели, что к короткой записке «Для Гурова и Крячко» были прикреплены два файла. Майор загрузил их, открыл, и все трое увидели мужчину с несколько крысиной внешностью и довольно молодую смазливую блондинку. Стас с облегчением шумно вздохнул:

— Слава богу! Наконец-то дело с мертвой точки сдвинется! — И приказал: — Распечатывай!

— Принтер сломан, — виновато ответил майор.

— Сейчас я начну разносить это управление вдребезги и пополам, — угрожающе произнес Стас.

А вот Гуров, доставая флешку, спокойно поинтересовался:

— Где есть работающий принтер?

— В канцелярии, — с готовностью заверил его Андрей Федорович.

Лев сбросил файлы на флешку, и они пошли туда. Огромный струйный принтер в канцелярии действительно работал, но явно помнил еще динозавров, потому что изображение получилось таким, что Крячко чуть не заплакал от жалости:

— Господи! Как же вы здесь работаете?

— Как можем, так и работаем, — не выдержав, огрызнулся Косарев, с интересом рассматривая распечатки. — Это же надо, как быстро все сделали, — удивился он. — А я думал…

— Что, как во времена основоположника Герасимова, вручную? — язвительно поинтересовался Стас, за что тут же получил от Гурова подзатыльник и, со страдальческим видом потирая голову, со знанием дела, хотя и не разбирался в этом совершенно, пояснил: — Программа такая специальная есть.

— Нам пока для работы и этого хватит, — заявил Лев. — Но вот чтобы ваш принтер, майор, к утру починили! Как хотите, так это и делайте! — рявкнул он и, забрав распечатки, вышел в коридор.

С фотографиями дело пошло, как выразился Крячко, шибче — тут уж они могли смело откладывать в сторону всех, кто не подходил под изображение, и в результате не осталось ни одной.

— Опаньки! — хлопнул ладонью по столу Стас. — Получается, что они не местные. Ну и откуда они могли здесь взяться?

— Подожди! — отмахнулся Гуров. — Во-первых, еще не все заявления привезли, во-вторых, не исключен тот вариант, что они жили обособленно и заявление просто никто не подавал.

— Кстати, они могли быть приезжими и просто здесь дом снимать, так что портреты их надо по всей России отправлять, а уж по Москве — особенно. Она сейчас в настоящий проходной двор превратилась.

— Знаешь что, — подумав, сказал Лев. — А не будем мы ждать, когда остальные заявления привезут. Пусть Косарев на завтра участковых собирает! Объясним мы им что к чему, раздадим фотографии — глядишь, кто-нибудь что-то и вспомнит.

— Времени-то сколько прошло, — возразил Крячко. — Даже если их зимой 2006-го убили, то это восемь лет, а если раньше?

— Ну, если сами не вспомнят, так пусть у населения расспросят — в деревнях и небольших городах каждый новый человек интерес вызывает, незамеченным не останется.

Услышав, что на завтра надо собрать участковых со всего района, Косарев только что не взвыл:

— Завтра же воскресенье!

— И что? — невозмутимо поинтересовался Гуров. — У вас с нарушителями закона всех мастей существует договоренность, что по выходным они ведут себя смирно и не мешают отдыхать работникам правоохранительных органов? Поэтому участковые могут расслабиться в субботу и воскресенье, а вот в понедельник и те и другие со свежими силами принимаются каждый за свою работу? — Косарев крутился, как уж под вилами, и почти стонал, а Лев еще и поднажал: — Если завтра здесь не будет участковых, то в понедельник я вас обездвижу! Мы с Крячко возьмем себе по «уазику» с водителями и поедем по району сами, а вот вы тогда крутитесь как знаете! Я здесь со всеми властями, и официальными, и неофициальными, отношения уже испортил, мне терять нечего! А в Москве и так знают, что характер у меня тяжелый и в политкорректности я никогда замечен не был! Вот и выбирайте!

— Так пока доберутся, — вздохнул Андрей Федорович. — На двенадцать часов устроит?

— Вполне, — кивнул Лев. — Приступайте! Не забудьте размножить фотографии, заключение эксперта по трупам в части роста и особенностей телосложения, а также фотографии тех драгоценностей, что на телах нашли — может, по ним кто-то их узнает.

Крячко отправился по магазинам — надо же было им чем-то питаться, а Гуров вернулся в кабинет и задумался. Господи! Ведь чуть больше суток прошло, а здесь его все уже готовы живьем слопать! Утешало только одно — подавятся же! Или получат несварение желудка — он ведь еще тот фрукт. Стас вернулся с набитыми чем-то пакетами, и они, взяв сумки, отправились в гостиницу. Пока Лев разбирал вещи, тот колдовал над какими-то пластиковыми банками и, закончив, объявил:

— Последнее достижение кулинарного искусства: заливаешь кипятком и ешь! Если специи не добавлять, то вполне съедобно, хотя и пресно. Пользы от этого, конечно, никакой, но и вреда особого не будет, что утешает. Есть на ночь категорически не рекомендуется, но ложиться спать голодным, говорят, еще вреднее.

Картофельное пюре вкусом мало напоминало натуральное, но добавлять в него нечто непонятное из маленького пакетика Лев все-таки не рискнул. Мыть посуду, к счастью, было не надо, так что банки просто полетели в мусорную корзину, а когда они пили чай с остатками домашней снеди, Гуров растроганно сказал:

— Знаешь, Стас, я сейчас подумал, а вот как бы я без тебя был?

— Ой, Лева! — испуганно воскликнул Крячко. — Ты затронул столь интимные вопросы, что мне теперь страшно ночевать с тобой в одном номере!

— Да ну тебя к черту! — рассмеялся Гуров.

Неизвестно, как Стасу, но Льву в ту ночь ничего не приснилось, к счастью. А ведь могло бы!

В воскресенье к двенадцати часам невеликое помещение якобы актового зала было забито под завязку. Оглядывая собравшихся участковых, Лев отметил, что возраста они самого разного, то есть молодые вполне могли не знать, что происходило на их участках раньше, что значительно усложняло задачу. Стол, за которым сидели Косарев и он со Стасом, стоял на сцене, но сделано это было не для помпезности, просто в зале иначе все не поместились бы. Своего начальника, естественно, знали все, а вот на Гурова с Крячко таращились с большим любопытством. Косарев представил, так сказать, гостей, и Гуров начал:

— Господа полицейские! Вам всем были розданы фотографии мужчины и женщины, заключение эксперта о том, что касается их телосложения, и фотографии находившихся при них драгоценностей. Внешность мужчины и женщины — результат реконструкции черепов тех людей, чьи останки были недавно найдены. Прошу вас очень внимательно на них посмотреть и сказать, не встречали ли вы их раньше, до весны 2006 года. Я практически уверен в том, что они некоторое время до своей смерти проживали на территории Фомичевского района. Так же внимательно прошу рассмотреть фотографии драгоценностей — вдруг вы их уже видели.

Зал тут же стал похож на волнующееся море — люди поворачивались друг к другу, что-то негромко говорили, совещались, но вот они успокоились, повернулись к сцене, и Гуров, все поняв, только вздохнул.

— Значит, никто никого и ничего не узнал.

— Товарищ полковник! Так времени-то сколько прошло! — раздался из зала недружный хор голосов.

— Тогда вам придется поработать с населением на своих участках. Как я понял, за эти годы некоторые из участковых ушли на пенсию, им на смену пришли молодые, но население-то в основном осталось прежним, вот и расспросите людей. Тому, кто выяснит, кем были пострадавшие, где жили, чем занимались, я обещаю в качестве бонуса раскрыть самый безнадежный «висяк» на его участке.

Зал заметно оживился — у кого же «висяков» нет? Участковые быстро разъехались, на что Косарев заметил:

— Ну, они теперь будут землю носом рыть! Только как бы они под эти фотографии не стали совсем левых людей подводить. Ох и поездить вам придется!

Они и «примкнувший к ним» Фомин собрались в кабинете Косарева.

— Итак, что мы имеем на сегодняшний день, — первым заговорил Лев. — Пострадавшие, будучи еще живыми, были привезены на территорию садового товарищества по старой дороге, что дает нам период с осени 2003-го по раннюю весну 2006-го. Те, кто это сделал, точно знали, куда именно они их денут. Вывод: хоть один из них знал как о существовании люка, так и о том, что дача продана, но ею никто не пользуется. Была выгребная яма полная или пустая, безразлично. В полной тела опустились бы на дно, а в пустой их потом новые хозяева сверху завалили бы, сами понимаете чем, так что концов бы никто никогда не нашел. Тем более что многие сейчас пользуются спецсредствами для выгребных ям, так что и ассенизатора вызывать бы не пришлось. То, что останки были найдены — чистой воды случайность, преступники ничем не рисковали.

— Но это автоматически снимает все подозрения с Сидоркиных, — тут же заявил Косарев. — Если бы Ильич приказал, то его таджики засыпали бы останки землей, и все! А он вместо этого полицию вызвал. Егорыч же, если бы знал, что там лежит, не стал бы дачу продавать, потому что при их оборотах такая сумма — не деньги.

— Тем более что Егорыч был на этом участке еще тогда, когда туалет был деревянным, потому что кирпичный Трофимыч построил весной 2001-го. Егорыч о нем узнал только от своих рабочих, а его сын, по словам работающего там почти пятнадцать лет сторожа, впервые приехал туда с покупателем месяц назад, — подбросил свои три гроша Крячко.

— Согласен, — вынужден был признать Гуров и продолжил: — Так кто же мог знать о существовании люка и дверцы в заборе?

— Садоводы, — начал перечислять Фомин, — их гости, которым они могли рассказать об этом шедевре архитектуры, покупатели, которых вдова Трофимыча возила, чтобы дачу показать, ну, и ассенизаторы, приезжавшие чистить яму. Судя по тому, что замки были сломаны, ключей у преступников не было, а это еще раз подтверждает невиновность Сидоркиных. Но предупреждаю сразу, что вдова Трофимыча тогда продала не только дачу, но и дом, и уехала жить к дочери. Найти ее, конечно, можно, если жива, но вряд ли она помнит имена тех покупателей, которых десять лет назад возила показывать дачу. С Тамарой и Аллой поговорить нетрудно — обе в нашем городе живут. Адрес председателя кооператива у меня есть. Можно обойти всех членов садового товарищества и расспросить у них, кто приезжал к ним в гости начиная с 2001 года и кому они рассказывали об этом монументальном туалете. Можно попросить Егорыча, чтобы он приказал поднять документацию за период с 2001-го по 2003 годы и узнать, кто именно выезжал по заявкам в этот дачный кооператив. Все можно! Но что все это нам даст? Длиннющий список имен, среди которых по происшествии стольких лет уже невозможно будет выявить преступников.

— Я предлагаю подождать. Вы, Лев Иванович, участковых обнадежили так, что они из кожи вон вылезут, но выяснят, откуда взялись потерпевшие. Я понимаю, что при вашем деятельном характере это трудно, но гонять людей, как бобиков, по всему городу, когда мы даже приблизительно не знаем о времени, когда было совершено преступление, я считаю бессмысленным, — подключился к Фомину Косарев. — Кто бы и какое подозрение у нас ни вызвал, мы даже не сможем проверить его алиби на момент совершения преступления, потому что о самом этом моменте ни малейшего представления не имеем.

— А теперь послушайте меня, — сказал Гуров, когда они выдохлись. — Потерпевшие — не местные. Откуда и когда они сюда приехали, неизвестно, но они, я настаиваю, жили где-то не очень далеко от этого дачного кооператива. Ну кто рискнет везти двух избитых до полусмерти людей? А если ГАИ тормознет? Причем без всякой причины, а просто чтобы денег заработать?

— Тогда они могли быть еще неизбитые, — возразил Крячко. — Я вообще не понимаю, зачем потребовалось их в эту яму сбрасывать? Их за что-то или почему-то избили до полусмерти, а потом? Ну зачем было рисковать, тащиться в этот дачный поселок, где их все-таки мог бы заметить сторож или собаки почуять, взламывать замки?

— Действительно, не проще ли было застрелить, зарезать, удушить, а трупы выбросить в лесу, благо он здесь вдоль дороги по обе стороны идет. За зиму лисы обглодали бы так, что только косточки белели бы. «Подснежников» в Подмосковье по весне больше, чем настоящих цветов. Ну, было бы еще два, — поддержал его Фомин.

— Меня сразу насторожило то, что с ними именно так обошлись, — сказал Лев.

— Почему? — в один голос спросили Фомин и Косарев.

— Так это же на поверхности лежит, — без всякого превосходства или торжества, а довольно устало ответил Гуров. — Это было не убийство, это была казнь. Или месть.

— То есть с ними поступили так же, как они с кем-то? — предположил Стас.

— Да! Но, пока мы не установим их личности и не выясним, что они сами натворили, нам преступников не найти. Вы думаете, я от нечего делать предложил участковым раскрыть их самый давний «висяк»? — усмехнулся Лев — Нет! Там, где были эти двое, обязательно что-то произошло! То, что их никто по фотографиям не узнал, меня не смущает: во-первых, слишком много лет прошло, во-вторых, на них тогда просто могли не подумать и в розыск не подавать, в-третьих, участковый мог прийти новый, который их не знал. Да и реконструкция лица по черепу не всегда будет соответствовать настоящей внешности. Все очень просто.

— Да-а-а, Лев Иванович! — переглянувшись с Фоминым, покачал головой Косарев. — Теперь понятно, почему вас вся Россия знает. Нам-то такое и в голову не пришло. Ну, тогда потерпевшие действительно жили где-то неподалеку. Но если они были в чем-то виноваты и их захватили, а они знали, что их ждет, тут хоть под пятью пистолетами их держи, но на трассе они обязательно постарались бы привлечь к себе внимание. Например, ручник бы рванули, когда мимо поста ГАИ проезжали, или еще что-нибудь сделали.

— Но федеральные трассы от нас в стороне проходят, все дороги только местного значения, хотя посты ГАИ там действительно есть, пусть и немного. Но их могли везти и проселочными дорогами, — начал рассуждать «следак».

— Которые прежде всего надо знать. Так что это уже по вашей части, — решительно заявил Гуров. — Берите карту района и смотрите, как можно выехать на ту вторую, теперь перекрытую дорогу, которая вела к дачам.

— Причем машина должна была быть или грузовая, или с высокой посадкой, потому что, по словам сторожа, на легковушке там не проехать, — добавил Стас.

— Я не исключаю того, что эти двое могли здесь от кого-то скрываться, и тогда они, естественно, старались не привлекать к себе внимания, но не в безвоздушном же пространстве они жили? Есть-пить надо, значит, в магазин ходили, ну, и все такое, так что я очень надеюсь на участковых, — сказал Лев. — Завтра, в понедельник, я позвоню генерал-майору Орлову и попрошу подать потерпевших в розыск — откуда-то ведь они приехали? Может, их родные разыскивали, вот концы с концами и сойдутся. Вы пока с дорогами определяйтесь, а мы пойдем — устал я чего-то, да и поесть надо.

— Лев Иванович, да мы сейчас… — вскинулся Косарев, но Лев в ответ только усмехнулся:

— Что? С меня уже снята опала? — Тот отвел взгляд, и он добавил: — Не обостряйте из-за меня отношения с властями, пусть и неофициально, но предержащими. Мы уж сами как-нибудь.

В гостинице Крячко приготовил все тот же незамысловатый обед — попало что-то в желудок, тот не взбунтовался, ну и слава богу! — и Гуров прилег, потому что действительно устал.

— Лева! А давай-ка я Петру прямо сейчас позвоню, — предложил Стас.

— Защитник ты мой! Думаешь, там уже громыхнуло? — не открывая глаза, спросил Гуров. — Вроде рано еще — выходные же были. Или ты в качестве превентивной меры?

— Я в плане разведки. Отрапортую о наших достижениях, озадачу, чтобы Петр завтра прямо с утра действовать начал, ну и предупрежу о возможных последствиях твоих боевых действий на местном фронте, — буркнул Крячко и вышел из номера.

Когда он вернулся, Лев уже спал. Стас с сожалением вздохнул, лишенный возможности живописать своему другу в красках все, что говорил Петр о несанкционированной самодеятельности Гурова, о нем самом, о том, что он с ним сделает, когда тот вернется в Москву, а также о том, где и в каком виде он видел их клятую службу. Но, выдохшись, Орлов пообещал, что, как только придет на работу, тут же подаст потерпевших в розыск, а взамен потребовал, чтобы Крячко лично и ежедневно докладывал ему обо всех их действиях, иначе отзовет он их из Фомичевска к чертовой матери и впредь будет держать в Москве на коротком поводке. Пообещав себе, что уж утром-то он отыграется на Леве за свое сегодняшнее разочарование, Стас тоже лег спать — действительно, не мальчики уже, чтобы так вкалывать.

Утро понедельника радужным не было. Мало того что погода оставалась все такой же скверной, завтрак безвкусным, так еще и кислые физиономии Косарева и Фомина энтузиазма не добавили.

— Ну что? Голяк? — безрадостно поинтересовался у них Крячко.

— Да мы тут вчера до позднего вечера головы ломали, и вышло, что если хорошо знать наши проселочные дороги, то до дачного поселка можно было добраться с любого конца района, — мрачно сообщил Фомин.

— Значит, ждем-с! — подытожил Стас.

Перспектива просто сидеть в кабинете Гурова тоже не прельщала, но все, что можно было сделать, было уже сделано.

— Лев Иванович! Может быть, вы пока свежим взглядом посмотрите у нас некоторые уголовные дела. Они как-то так зависли, а вы сможете что-нибудь подсказать, — вкрадчивым голосом попросил Косарев.

— Действительно, Лев Иванович, — поддержал его просьбу Фомин. — Пока новую информацию ждем, глянули бы вы хотя бы мельком.

— Тетенька! Дай попить, а то так есть хочется, аж переночевать негде! Народ! Вы край-то видите? — возмутился Стас. — Дай вам волю, так вы нас еще и пахать запряжете!

— Но посмотреть можно, — совсем уже просительно заканючил «следак».

— Ладно, давайте, пока время есть, — нехотя согласился Лев. На самом деле не так уж он был и против, потому что просто сидеть и пялиться в стену было просто невыносимо.

Обрадованные Фомин и Косарев мигом притащили уголовные дела, а сами уселись с блокнотами в руках, чтобы записывать указания. Крячко весело засмеялся и заявил:

— Бог тебе в помощь, Лев Иванович! Ну, мужики! Уж коль вы его работать уговорили, так хоть кормить не забывайте, а я пойду пройдусь, свежим воздухом подышу.

— А как же! — активно закивали те. — Обязательно покормим. Прямо сейчас обед сюда и закажем.

— Иди! Захребетник! — бросил вслед Стасу Лев, понимая, что тот не просто погулять пошел, а потолчется сейчас среди народа, поболтает вроде бы ни о чем с людьми и обязательно принесет обратно в клювике что-то новое и интересное.

Он начал смотреть уголовные дела и тут же покачал головой — бардак! И началось!

— Где акт экспертизы? Что значит, все и так ясно? Да вы это дело прокурору не пропихнете, даже если маслом обольете. Его же адвокат потом в процессе по стенке размажет. Почему не передопросили потерпевшего в свете вновь открывшихся обстоятельств? Ведь получается, что он уже и не потерпевший, а прямой соучастник! Почему повторный обыск не провели? Где протоколы допроса соседей? Ах, вы просто побеседовали? А что вы в дело подшивать будете? А если они у вас в суде показания изменить вздумают?

Этот «разбор полетов» продолжался до самого обеда, к которому Крячко, конечно же, успел — он запах еды чувствовал на таком расстоянии, что даже хорошей охотничьей собаке не снилось. Глядя на озадаченных Косарева и Фомина, Стас ехидно приговаривал:

— Так вам и надо! Будете знать, как с Гуровым связываться! Он, как бабка-угадка, на три метра под землю видит! От него и на том свете не спрячешься!

А вот сам Лев, глядя на веселящегося Стаса, понимал, что тот узнал нечто интересное, но при всех говорить, естественно, не будет. Думая, как бы им уединиться, он не заметил, как в кабинет вошел дежурный и остановился возле двери, не решаясь побеспокоить начальство. Косарев сам повернулся к нему и спросил:

— Что-то случилось?

— Товарищ майор! Из Сабуровки позвонили, там браслет узнали, — сообщил тот.

— Скажи, чтобы «УАЗ» подогнали, — приказал Андрей Федорович и истово перекрестился: — Господи! Не выдай! Дай бог, чтобы в цвет!

— Быстро доедаем, и по коням! — предложил Крячко. — Нет, мне, конечно, понравился ваш город, но очень хочется назад, в цивилизацию.

Кое-как доглотав обед, они вчетвером сели в машину и поехали, а по дороге Косарев рассказывал:

— Это поселок городского типа, прямо на границе с Владимирской областью, от нас километров тридцать. Населения там немного, промышленных предприятий нет, есть фермерское хозяйство, и все. Живут в основном старики, а те, кто помоложе, если совсем не сбежали, то ездят на работу к нам в Фомичевск или к соседям. Сама Сабуровка немного в стороне от основной дороги, до нее еще проехать надо.

— Все на месте увидим, — перебил его Гуров. — Там что-то произошло? Я имею в виду преступление, «бытовуха» не в счет.

— Да спокойный поселок, никогда проблем с ним не было. Единственное крупное происшествие — дом там сгорел. Его приезжие снимали, после пожара они исчезли, а на пепелище труп нашли, — начал Косарев, но тут Крячко застонал в голос:

— Андрей! Сколько было приезжих? Как их звали? Чей дом? Когда приехали? Чем занимались? В розыск подавали? Раскрыли дело или «висяк»?

— Стас! Это было почти десять лет назад! Я тогда еще и начальником-то управления не был! — начал оправдываться Косарев. — «Висяк», конечно!

— Ну так позвони туда прямо сейчас, и пусть дело из архива поднимут! Тех, кто им занимался, если на пенсию вышли, в отдел соберут! Если пожарных вызывали, их подтяни! Пусть свои документы поднимут! — неистовствовал Крячко. — Господи-и-и! Да за что же мне все это? Чем я тебя прогневил? Да что же вам все нужно на составляющие раскладывать!

Гуров сидел и молчал. А чего вмешиваться, если Стас уже взял бразды правления в свои руки и заставит в этой неведомой пока Сабуровке всех носиться как угорелых котов? Косарев начал названивать, и тут Стас нашел себе новую жертву:

— Леша! А ты что сидишь как неродной?

— Извини, Стас, но это до меня было — я тогда в другом районе служил, так что вообще не в курсе.

Крячко разочарованно вздохнул — ну не дали ему развернуться вовсю! Но зато как же он был доволен, когда оказалось, что к их приезду и документы все в наличии, и людей собрали, и сами сотрудники взбодрились так, что навытяжку стояли.

— Так, документы мне, — сказал, войдя и поздоровавшись, Гуров — отвлекаться на церемонии представления и так далее он не собирался. — А полковник Крячко…

— Я все понял, Лев Иванович, — заверил его Стас.

Все правильно, все, как обычно: Лев анализирует документы, а Стас проводит разведку боем, потом уже подключается владеющий некоторой информацией Гуров, и люди понимают, что напористость Крячко — это мелкие семечки по сравнению с тем, как Лев будет вынимать из них душу.

Итак, дом выстроен в 1995 году на законном основании неким Рыжовым, проживающим в Москве по адресу и так далее. В мае 2003-го при посредничестве риелторского агентства «Ваш дом» сдан в аренду супружеской чете Самойловых: Светлане Николаевне и Федору Васильевичу, паспортные данные имеются. Налог на строение и землю владельцем выплачивался регулярно, долгов по коммунальным платежам не было, само строение было застраховано от всех возможных бедствий. 5 ноября 2004 года в 4.58 на пульт пожарной охраны поступил вызов о сильном пожаре. Расчеты приехали довольно быстро, но, несмотря на их усилия, строение выгорело практически полностью. Возле дверей сгоревшего дома со стороны двора был обнаружен труп мужчины, погибшего еще до пожара насильственной смертью от проникающего колотого ранения заточкой прямо в сердце. Дактилоскопировать труп не представилось возможным, как и восстановить внешность. И тут начинаются чудеса, потому что предъявивший документы в страховое агентство Рыжов получил кукиш даже без масла в связи с тем, что Светланы Николаевны и Федора Васильевича Самойловых с такими паспортными данными в природе не существовало, а по указанному в их паспортах адресу жили совершенно другие люди. Номера принадлежащей якобы Самойлову Ф.В. белой «Газели», исчезнувшей после пожара, на самом деле принадлежали совершенно другой машине, хозяин которой проживает в Москве, адрес имеется, но заявил он о пропаже номеров еще зимой 2003 года, после чего ему были выданы новые. Была версия, что Самойловы по какой-то причине убили человека, подожгли дом, а сами скрылись на «Газели». Несмотря на то, что документы липовые, а фоторобот составить оказалось невозможным — не было в районе ни таких специалистов, ни оборудования, в розыск их все-таки подали, но успеха это не принесло. По документам, представленным пожарными, дом был так полит изнутри и снаружи 76-м бензином, что просто чудо великое, как он вообще смог устоять. Экспертиза установила факт умышленного поджога. В общем, откуда ушли, туда и пришли.

Закончив с документами, Лев повернулся к Крячко:

— Станислав Васильевич, что у вас?

— Присоединяйтесь, Лев Иванович, — предложил тот и, когда Гуров подошел и сел рядом с ним, попросил своего собеседника: — Повторите, пожалуйста, то, что вы мне сейчас рассказали.

— Да что я вам, попка, что ли? — возмутился тот.

Но тут из другого угла комнаты раздался начальственный рык:

— Ты мне еще повыпендривайся!

Мужик тут же прижух, поняв, что качать права он может не здесь и не сейчас, и покорно стал рассказывать:

— Ну, дом этот, кажись, в 1995-м построили. Поначалу хозяин туда со всем семейством заехал, строил из себя невесть что! Пальцы веером, и все такое! Никого в упор не видел! А по осени 2002-го съехали они. Дом пустой стоял. Ну, наши решили… — он замялся.

— Мы уже поняли! Из чистого любопытства посмотреть, что там внутри, — быстро сказал Стас. — Дальше!

— А он… Ну… На сигнализации оказался. Больше не совались. А весной 2003-го, уже совсем тепло было, эти заехали. Муж с женой и охранник при них. Держались обособленно, ни с кем не дружили, жили тихо, только жена уезжала куда-то с охранником время от времени на белой «Газели», а мужа ее мы и видели-то всего пару раз. Гости к ним приезжали. Не сказать, чтобы каждый день, но раз или два в неделю точно, чаще днем. Бывало, что несколько машин приезжало, бывало, что одна. И машины все такие, навороченные. На улице их не оставляли, во двор въезжали. Но не шумели, пьянок там, песен — этого не было. Да и не особо долго засиживались. Может, кто и ночевать оставался — я не знаю. А потом ночью полыхнуло! Да так занялось, что светлее, чем днем, стало. Все, естественно, из домов повыскакивали — глядим, а это тот дом горит. Пожарных-то мы вызвали, а самим соваться — нема дурных. Дом от нас далеко стоит, на нас огонь не перекинется — чего же рисковать? Пожарные приехали, так насилу с огнем справились. Потом труп этот нам показали. Мы посмотрели — от лица ничего и не осталось, а ростом он на охранника похож, потому что сам хозяин коротышка был, одного роста с женой, а та невысокая. Может, правда, это кто из гостей был, черт его знает. А больше мне сказать нечего.

— И никто из поселка после пожара в том доме не бывал? — с бо-о-ольшим сомнением в голосе спросил Стас. — А вдруг там еще что-то осталось, что можно в хозяйстве употребить?

— Пожара вы того не видели! Что могло сгореть, то сгорело, а остальное водой испоганили так, что ни на что не годно, — махнул рукой мужик.

— Так были или не были?! — не сдержавшись, рявкнул на него Гуров.

Это было так неожиданно, что все невольно замерли.

— Не были! — сказал мужик и, увидев, что Лев продолжает пристально на него смотреть, тоже не выдержал: — Ну, блин! Детьми клянусь, что не были! Да к нему и подходить-то страшно! Того и гляди рухнет!

Добившись того, чего хотел, Гуров отвернулся, а Стас принялся расспрашивать дальше:

— И что, они совсем ни с кем отношения не поддерживали? Ну, в магазин-то ходили.

— Это само собой, — успокоившись, ответил мужик. — Хлеб и все прочее у нас брали, а еще на ферму каждый день за молоком ездили — трехлитровую банку покупали. Сначала хозяйка туда с охранником съездила и договорилась, а потом уже он один. Матвеич — это фермер наш — говорил, что хозяин желудком маялся, вот для него и брали.

— Спасибо большое, вы нам очень помогли, — поблагодарил его Гуров, да вот только тон у него был совсем нерадостный. — Вы посидите пока в коридоре — вдруг еще что-нибудь уточнить придется.

Мужик вышел, а Лев повернулся к остальным:

— Ну, теперь я вас слушаю.

Пожилой уставший капитан кивнул в сторону лейтенанта:

— Вот он, герой наш! — И приказал тому: — Докладывай!

— Товарищ полковник! — начал тот, вытянувшись в струнку.

— Вольно! — сказал ему на это Лев. — И не напрягайтесь вы так! Ничего докладывать не надо. Просто расскажите своими словами, что вы узнали.

— Так точно, товарищ полковник! — отчеканил парнишка, но встал все-таки посвободнее. — Я так рассудил, что баба Дуся у нас в поселке все сплетни спокон веков знает…

— Это продавщица в нашем магазине, — пояснил капитан. — В то время он у нас один был, а остальные уже потом появились.

— Вот я к ней и пошел, — продолжил лейтенант. — Мужчину на фотографии она совсем не узнала, женщину поначалу — тоже, а вот как браслет увидела, так тут точно вспомнила, что видела такой на той женщине, которая в сгоревшем потом доме жила. Баба Дуся сказала, что он так весь огнями и сверкал. Тут я ей снова фотографию женщины показал, и она сказала, что вроде бы похожа. Я и доложил.

— Молодец, товарищ лейтенант! — кивнул ему Лев.

— Служу Отечеству! — дрогнувшим голосом ответил парень.

— Ты сядь, сынок, — устало попросил его Гуров.

Суммировав и обобщив то, что узнал раньше, и то, что услышал сейчас, он до конца убедился, что изначально был прав, но эта правда была настолько ужасна, что просто не укладывалась у него в голове, и он первый раз в жизни был бы счастлив ошибиться.

— Андрей Федорович, — повернулся Лев к Косареву. — Можно связаться с той пожарной частью, откуда на этот вызов приезжали машины, и узнать, находится ли в пределах досягаемости кто-нибудь, кто лично выезжал на этот пожар, причем тушил не снаружи дома, а был внутри? Если такой человек найдется, его нужно привезти сюда.

— Да не проблема, сейчас организуем, — ответил Косарев.

Он начал звонить, а Лев тем временем обратился к капитану:

— Мне надо побывать в этом доме.

— Товарищ полковник! — в ужасе воскликнул тот. — Да он же еле стоит! Не дай бог, вас завалит! Москва меня за это просто убьет!

— Чего Москве об тебя руки пачкать? — хмыкнул Стас. — Я тебя лично расстреляю. Но раз Лев Иванович сказал, что ему нужно там побывать, значит, нужно. И безопасность его ты обеспечишь! Хоть каску монтажную достанешь! Такая голова даже не на вес золота, а на вес бриллиантов ценится!

Стас балагурил по привычке. Он пока не до конца понимал, что происходит, но чувствовал, что Лева, как говорится, вышел в цвет, да вот, судя по его виду, как бы этот цвет не оказался черным. Поговорив с пожарными, Андрей Федорович доложил:

— Там есть один такой человек, как раз на смене сейчас. Я договорился, и его сюда привезут.

— Товарищ полковник, да как же вы в этот дом пойдете? — снова завел свою песню капитан.

Но Гуров на него так глянул и таким тоном сказал:

— Исполнять! — что тот мгновенно заткнулся. — Ну, ведите, — попросил Лев. — И фонари помощнее захватите, пожалуйста.

— Тогда уж лучше на машине, чтобы потом еще и фарами можно было посветить, — смирившись с неизбежным, предложил капитан.

Когда они стояли на улице, Косарев тихо спросил:

— Лев Иванович, зачем вам пожарный? Его, конечно, сейчас привезут, но зачем?

— Андрей Федорович, он — моя последняя надежда на то, что я ошибаюсь, — ответил Гуров таким тоном, что расспрашивать его дальше у Косарева пропало всякое желание.

Они подъехали к тому, что осталось от некогда вполне приличного особняка, на двух машинах. В свете включенных фар было видно, что большие двустворчатые двери при тушении пожара просто выломали, и вместо них зиял темный проем. Вооружившись двумя мощными, скрепленными вместе скотчем, чтобы было удобнее, фонарями, и в неведомо как, но оперативно добытой капитаном монтажной маске, Лев направился внутрь, а Крячко следом за ним.

— Ты куда? — удивился Лев.

— А ты думал, я тебя одного отпущу? — язвительно поинтересовался тот. — Вместе столько лет проработали, вместе и погибнуть будет веселее, да и на том свете вдвоем сподручнее от чертей отбиваться.

— Думаешь, на рай не потянем? — усмехнулся Гуров.

— А на хрен он нам сдался? После нашей службы здесь мы там в первый же день от тоски второй раз помрем. А в аду наши ребята. Представляешь, сколько мы там своих старых знакомых встретим? — Стас, как всегда, балагурил.

— Все правильно, только кто, в случае чего, будет руководить спасательными работами? Или ты на них надеешься? — поинтересовался Лев, кивнув в сторону остальных. — Так что прикрывай мне спину здесь.

Крячко смачно выматерился, а потом рыдающим голосом проговорил:

— Ладно! Иди! Только ты уж поосторожней!

Причина, по которой Лев оставил Стаса снаружи, была совершенно другая, но посвящать в это друга он не собирался — еще зазнается, чего доброго. Гуров вошел в проем и, светя себе под ноги, стал искать то, зачем пришел. И действительно нашел, хотя пришлось долго провозиться, да и вывозиться, не хуже, чем черт в преисподней. Когда он показался в проеме, Стас бросился к нему, крепко обнял и заорал:

— Сволочь ты, Гуров! Я тут чуть с ума не сошел!

— Все потом, Стас, — тусклым голосом произнес Гуров. — Пожарного привезли?

— Да вон он стоит, — озадаченный и даже разочарованный реакцией Льва, ответил Крячко.

Уставший почти до беспамятства, истощенный нравственно и физически, Гуров подошел к этому мужчине почти на подгибающихся ногах, представился и попросил:

— Расскажите мне, пожалуйста, что вы видели в доме во время тушения пожара.

— А вы сами когда-нибудь пожар тушили? — несколько высокомерно спросил в ответ тот. — Тут, знаете ли, не до того, чтобы по сторонам смотреть.

— Слышь, ты, огнеборец! — звенящим от ярости голосом выкрикнул Крячко. — Я тебе сейчас в пять секунд организую нападение на сотрудника полиции при исполнении, и ты, сволочь, сядешь на всю катушку. А я еще подсуечусь, чтобы сидел ты не ближе солнечного Магадана. А уж в том, что тебя там встретят тепло и ласково, можешь даже не сомневаться. Так что отвечай, когда тебя спрашивают, и не выделывайся, как вошь на гребешке.

Это было настолько неожиданно, что тишина обрушилась гробовая. Всегда улыбчивый и балагурящий Стас выглядел сейчас настолько страшно, что люди не верили своим глазам, а вот в то, что он за Гурова убьет без раздумий любого, разом поверили все.

— Меня интересует обстановка в комнатах, — как будто ничего и не произошло, пояснил Лев. — Столы, кресла, диваны, кровати и все прочее… Что это напоминало?

— Ну, обычный жилой дом, — довольно растерянно ответил пожарный, понявший, что со своим профессиональным самомнением он несколько переборщил.

— Хорошо, спрашиваю напрямую: в казино бывать приходилось? — бесконечно уставшим голосом продолжал спрашивать Лев.

— А-а-а! Вот вы о чем! — обрадовался пожарный. — Нет, не приходилось, но по телевизору и в кино видел. Ничего похожего. Столы были самые обычные, обеденный там, журнальные…

— Вы обязательно после таких выездов обсуждаете произошедшее — это же в человеческой натуре, потому что вы только что все вместе рисковали жизнью. Кто что говорил? Никому ничего не показалось странным? Может быть, спальных комнат было много? Еще что-то? Шкафы с книгами, посудой, одеждой… Картины всякие, игрушки, вазы.

— Спальни? — удивился пожарный. — Ну, так в таких домах их всегда несколько, а вот по поводу всего остального… Сам я ничего такого не видел, да и другие не говорили. Скромненький был вообще-то дом, только самое необходимое для жизни. Вазы, картины, игрушки, посуда… — задумчиво повторил он. — Да нет, ничего такого… По наружности, так должно было быть внутри побогаче.

— Спасибо, вы мне очень помогли, — кивнул ему Гуров и поплелся к их машине.

Но оказалось, что он ошибся, потому что Стас перехватил его по дороге и повел к другой, утешающе объясняя на ходу:

— Не обращай внимания, они все просто похожи.

Гуров залез на заднее сиденье, забился в угол и закрыл глаза. Следом за ним сели остальные, и Косарев осторожно поинтересовался:

— В Фомичевск, Лев Иванович?

Тот просто кивнул, и они поехали, но едва тронулись с места, как Лев спросил:

— Водки можно достать? Прямо сейчас!

— Да без вопросов, — обалдело ответил Фомин.

Но вытаращился он при этом не на Гурова, а на Крячко, словно молчаливо спрашивал, что делать. Стас на это сделал страшные глаза, «следак» вышел из машины и довольно быстро вернулся. Он протянул Крячко бутылку водки и на вопрошающий взгляд Стаса успокаивающе покивал головой, давая понять, что это не паленая. Крячко открыл бутылку и вложил ее в руку Гурова. Тот наконец открыл глаза и прямо из горлышка выпил половину, а остальное отдал Стасу.

— Меня пока не трогать, — сказал он и, сев боком, прислонился лбом к холодному стеклу окна.

По дороге все в машине молчали, но когда въехали в Фомичевск, Косарев спросил:

— Лев Иванович, вас в гостиницу?

— Нас всех в управление, — не меняя положения и ни на кого не глядя, ответил тот.

Когда они вошли внутрь, глаза у дежурного стали квадратные — ну, не было еще такого, чтобы начальство приехало в такое позднее время, а этот полковник Гуров, который успел вдрызг разругаться с самими Сидоркиными, выглядел так, словно собой печную трубу чистил, а уж водкой от него разило! Да и второй, Крячко, тоже в чем-то перепачкался и при этом вышагивал с полупустой бутылкой водки в руке! Но дежурный, как положено, вскочил и доложил, что за время его дежурства происшествий не было. Косарев махнул ему на это рукой, забрал ключ от кабинета, и они ушли.

В кабинете Косарева все подсели к столу для заседаний: Андрей Федорович и «следак» с одной стороны, а Гуров с Крячко — с другой. Местные полицейские выжидающе смотрели на Гурова, и тот, обведя их бесконечно усталым взглядом, тусклым голосом произнес:

— Господи! Как же я хотел ошибиться! Уже все понял, но сам себя обманывал и надеялся! До последнего надеялся, что это казино или бордель, а это…

— Лев Иванович! Ты нас не пугай! Мы уже и так на взводе! — попросил его Фомин, неожиданно для самого себя обратившись к Гурову на «ты». — Объясни толком, что это было?

Вместо ответа Лева полез в карман куртки, достал оттуда и положил на стол несколько маленьких металлических пуговиц с выпуклым изображением медвежонка.

— Вот, нашел в подвале.

— Что это? — настороженно спросил Фомин, уже понимая, что случилось что-то очень страшное.

— Лев Иванович! Ну не мотай же ты нам нервы! — взвился Косарев.

А вот Крячко уже все понял, но молчал, потому что сил говорить не было — челюсти свело от ярости, и в глазах потемнело.

— Это действительно был бордель, но только для педофилов, а детей держали в подвале, — наконец сказал Лев.

Косарев побледнел так, что казалось, его вот-вот удар хватит. Набрав в грудь воздух, он не смог нормально выдохнуть, а когда его отпустило, схватился руками за голову и прямо-таки завыл на одной ноте:

— А-а-а-а-а-а!

Фомин же матерился! Он просто тупо матерился во весь голос, изо всех сил стуча стиснутыми до белизны костяшек кулаками по столу. Перепуганный дежурный рванул к кабинету, но сразу ворваться туда не решился, а, приоткрыв дверь, посмотрел в щелку. Увидев такое, чего он себе даже в кошмарном сне представить не мог, он все-таки заглянул внутрь и дрожащим голосом спросил:

— Товарищ майор! Может, «Скорую»?

— Пошел вон! — очнувшись, заорал Фомин, а вот Косарев, придя в себя, остановил дежурного:

— Постой! — Он достал из бумажника тысячу рублей и приказал: — Две!.. Нет! Три бутылки водки, а на остальное закуску. И сигарет побольше купи! Мухой!

— А дверь? — тихо протянул дежурный.

— Иди, я за тобой закрою, а когда вернешься, позвонишь, — предложил Стас.

Косарев достал стаканы и разлил в них остатки водки, а Фомин принес из холодильника в своем кабинете нехитрую закусь: пару соленых огурцов, кусок домашнего соленого сала и краюху хлеба. Грубо покромсав все это на ломти, взял свой стакан и удрученно произнес:

— Господи! Да тут уже не знаешь, за что и пить-то!

— Чтобы отпустило, — сказал вернувшийся Стас, имея при этом в виду в первую очередь Гурова.

— Ну, если только за это, — согласился «следак».

Все выпили, не обременяя себя закуской, и Косарев попросил:

— Лев Иванович, объясни, как ты все это понял.

Гурову категорически ничего не хотелось сейчас говорить, у него было единственное желание: нажраться до провалов в биографии, чтобы наутро ничего не помнить, да вот только нельзя было — в этом деле еще разбираться и разбираться. Это потом, когда все закончится, можно будет расслабиться, съездить со Стасом к нему на дачу и отдохнуть душой. А сейчас нужно было работать, делать эту треклятую работу, которую за них никто не выполнит. И он начал:

— Первые подозрения, что здесь что-то нечисто, у меня появились, когда я узнал, как погибли потерпевшие.

— Да какие они, к черту, потерпевшие? — взревел Фомин. — Сам бы своими руками гадов на мелкие куски резал!

— Ну, для нас-то они все равно официально потерпевшие, — устало возразил Лев. — На мелкие клочки резать? Но они и так лютую смерть приняли — мы же не знаем, сколько времени они еще жили?

— Заслуженно приняли! — жестко заметил Андрей Федорович. — Я бы тому, кто это сделал, в ножки поклонился!

Гуров собрался рассказывать дальше, но тут раздался звонок — это вернулся дежурный, который обернулся действительно мухой. Он занес в кабинет два пакета с покупками, и когда стал выставлять их на стол, то увидел пуговички и воскликнул:

— О! У меня в детстве на рубашке такие же были!

— Уйди! — сдавленным голосом попросил его Косарев и, взглянув на растерявшегося дежурного, уже заорал: — Уйди, тебе сказали!

Тот пулей выскочил из кабинета и побежал к себе, но, посидев немного, решил все-таки узнать, в чем дело — а кто сказал, что любопытство сгубило только кошку? Оно, бывает, и мужикам боком выходит! Он на цыпочках пошел к кабинету, прилип ухом к двери и стал слушать. В кабинете же к тому моменту уже и закуска была нарезана и разложена, и водка была снова не только налита, но и выпита. Косарев с Фоминым закурили, и Фомин спросил:

— Ну а потом что?

— Когда я просматривал заявления о пропавших, меня насторожило то, что для ваших, уж простите, довольно глухих мест слишком много было заявлений о пропаже детей. Причем по всему району, — медленно рассказывал Лев. — Отложилось это как-то в памяти. Потом перечень драгоценностей, что были на женщине. Старинные серьги и ширпотреб, да еще и браслет с выпавшим камнем. А ведь вставить сейчас, ну, пусть не бриллиант, а что-то вроде него, чтобы пустого места не было, совсем несложно. Почему же она этого не сделала? Работа-то грошовая. Значит, побоялась соваться, то есть вещь явно краденая или с нехорошим прошлым, о котором женщина знала. А это говорит о том, что, по крайней мере, у нее самой прошлое не самое чистое. Тут тоже был повод кое о чем подумать.

— Потому-то ты и сказал, что они тут могут скрываться, — напомнил Стас.

— Была такая мысль, но по здравом размышлении я ее отбросил. Если бы они просто скрывались, а их нашли и убили за старые грехи, то не стали бы так заморачиваться. Да и не могли пришлые бандиты знать ни о даче Трофимыча, ни о всех проселочных дорогах в вашем районе. Здесь действовали явно местные. Значит, эта парочка и здесь успела что-то натворить. Что? За что их могли так жестоко казнить? Причем местные. А за нечто совершенно из ряда вон выходящее, что у нормального человека в голове не укладывается, за что любой нормальный человек убьет без малейших колебаний. Вот тут-то заявления о пропавших детях и были как раз к месту. Но я от себя эту мысль гнал, все надеялся, что ошибаюсь. Просто не хотел в это верить.

— А когда поверил? — осторожно спросил Косарев.

— Когда по дороге в Сабуровку вы сказали, что там сгорел дом, у меня еще теплилась надежда на то, что эти двое были управляющими в казино или борделе с девками, — словно и не слыша этого вопроса, продолжал Лев. — Но тот мужик рассказал, что гости чаще приезжали днем и надолго не задерживались, а ведь в казино порой на всю ночь зависают. Что оставалось? Публичный дом? Тащиться на навороченных машинах в такую даль, когда этого добра что в Москве, что в любом крупном райцентре навалом? Значит, это было нечто особенное, ради чего стоило такие концы давать. А уж когда этот мужик сказал про молоко, все встало на свои места. Но не мог я в это поверить! — не сдержавшись, выкрикнул Гуров.

— Но ведь молоко могло быть действительно для мужа, — тихо заметил Косарев.

Лев криво усмехнулся и ответил:

— Вам это, видимо, к счастью, незнакомо, и дай бог, чтобы так и оставалось, но вот только при заболеваниях желудка, поджелудочной и кишечника пресное молоко категорически противопоказано, уж вы мне поверьте. Так что не для мужа его покупали, а для детей.

— А пожарного ты велел позвать, потому что… — начал было «следак», но Лев перебил его:

— Потому что все еще надеялся. Потому и в дом этот пошел, причем именно в подвал! Раз этих сволочей в выгребную яму сбросили, значит, и детей держали в каком-то подобном месте.

— То есть преступники… — начал Косарев и тут же сорвался: — Какие они, к черту, преступники? Герои они! И хотели, чтобы эти сволочи на своей шкуре испытали то же, что и дети в подвале!

— Я там долго провозился, — продолжал Гуров. — Весь пол облазил, следы пребывания детей искал, а сам все надеялся, что ничего не найду! — дрогнувшим голосом сказал он. — Но нашел! Пуговки эти. Материя, наверное, натуральная была и от времени истлела или сгорела, а вот они остались! Так что с пожарным мне, в общем-то, уже не о чем было разговаривать.

Некоторое время все молчали, а потом Андрей Федорович предложил:

— Давайте выпьем, что ли? На душе до того погано, что выть хочется.

За время рассказа Гурова и он, и «следак» все подливали и подливали себе в стаканы, потому что слушать такое было невыносимо, а уж сигареты курили одну за другой. Крячко жестом, чтобы не мешать Льву, показал, что ему достаточно, а сам Гуров сидел, вертя в руках стакан, и, казалось, ничего вокруг не видел. Очнувшись наконец, он посмотрел на стакан и поддержал:

— Давайте! Господи! Как бы я хотел, чтобы ничего этого не было!

Они выпили, закусили, и Косарев спросил:

— Что делать будем, Лев Иванович?

— Работать! — просто сказал тот. — Эти двое были исполнителями, но есть тот, кто все это организовал, фальшивые документы этим сволочам сделал, снял этот дом, а потом на детских слезах немалые деньги заколачивал! И ведь как все придумано было! — сорвался он. — Приезжает какой-нибудь богатый извращенец и, ничего не боясь, оттягивается от души! А чего ему бояться? Это в Москве мало кто рискнет таким делом заниматься, потому что большую часть борделей полиция «крышует», а она, я надеюсь, с такой откровенной мерзостью все-таки связываться не стала бы. А тут и на «крышу» тратиться не надо! Дом в области, но недалеко от приличной дороги, стоит прямо на въезде, то есть соседи далеко. Забор высокий, на окнах стеклопакеты, которые звукоизоляцию обеспечивают, кондиционеры имеются, так что окна и открывать не приходится.

— Когда ж ты все это заметил? — удивился «следак».

— Он — Гуров! — как о само собой разумеющемся, объяснил Крячко.

— Давайте за Гурова! — тут же предложил Косарев. — Если бы не он, мы никогда в жизни ни о чем не догадались бы! А ведь такое страшное дело у нас, можно сказать, под самым носом творилось! Ведь почти полтора года эти сволочи над детьми измывались.

Лев даже возражать не стал — понимал, что действительно это заслужил. Все снова выпили, и тут оказалось, что водка почти кончилась.

— Может, еще дежурного сгонять? — предложил Фомин. — А то столько выпили, а трезвые как стеклышки.

— От таких новостей и захочешь, так не захмелеешь, — буркнул Косарев. — Ну, что? По домам?

— Э нет! Берите бумагу и пишите, что надо будет сделать, — распорядился Гуров.

Фомин безропотно взял лист бумаги, и Лев начал диктовать:

— Первое. Проработать все заявления о пропавших детях начиная с мая 2003-го по ноябрь 2004 года включительно! А то знаю я вас — заявление от родителей приняли и подальше убрали. Разыскное дело никто и не почесался завести. А если ребенок вдруг нашелся, так и дело с концом! Хорошо, если заявление не порвали и в мусорную корзину не выкинули — бардак же у вас здесь, и вы сами об этом знаете! Так что по всем деревням, поселкам, городкам пройтись самым частым гребнем и все случаи до единого выявить! Я должен знать о каждом ребенке все! Предупреждаю: я человек не злой, но, если узнаю, что вы напортачили, пеняйте на себя! Завтра же обо всем генерал-майору Орлову доложу, так что с живых с вас не слезут!

— А без этого никак? — робко спросил Косарев.

— Никак! — отрезал Лев. — Дети могли пропадать и в соседних районах, и даже в соседней области! Да вы можете себе представить, сколько детей через этот ад за почти полтора года прошло? — сорвался он на крик. — А сколько их погибло в этом аду? Поэтому второе: проверить всю территорию вокруг дома на предмет захоронений.

— Могли в лес вывозить, — осторожно предположил Фомин.

Гуров на это только головой помотал:

— Нет, потому что это риск. Грибники или еще кто-то мог бы увидеть и полиции сообщить. То, что взрослых находят, дело привычное, а вот детей? Нет, тут бы шум поднялся, стали бы по домам ходить, людей опрашивать. А далеко везти — опять-таки риск.

— Вдруг гаишники тормознут? — догадался Косарев.

— Вот именно! — кивнул Лев. — А у охранника — я думаю, что именно он этими делами занимался, — труп ребенка в «Газели». Так что на территории дома их закапывали.

— Так апрель же еще, — заметил Фомин. — Днем хоть и тепло, а земля-то еще не отошла. Да и как искать, если за столько лет она вообще слежалась?

— А вот для этого я в Москву и позвоню, приедут специалисты с аппаратурой и найдут, а вот лопатами уже вашим подчиненным придется поработать, раз головой не умеют.

— А тех, кто этих сволочей порешил, будем искать? — спросил Косарев.

— Будем! И найдем! — твердо заявил Гуров.

Косарев и Фомин переглянулись — по их мнению, те, кто освободил детей, заслуживали награды, а уж никак не срока, — но промолчали, решив для себя, что в этом деле они Льву не помощники.

— Но как люди узнали, что там дети? — удивился «следак». — Судя по тому, что охранника убили на месте, а этих сволочей вывезли и казнили, туда явно не грабить шли, а именно за тем, чтобы детей освободить.

— Может, кто-то из детей сумел сбежать, добрался до родственников и все рассказал, — предположил Косарев.

— Так что же они в полицию не пошли? — воскликнул Фомин. — Тут бы мы всю эту шайку-лейку мигом накрыли! А из этих сволочей душу бы вытрясли, но они нам и имя организатора, и клиентов своих назвали!

— А почему ты думаешь, что из них это кто-то другой не вытряс? Вспомни их выбитые зубы и сломанные пальцы с ребрами, — усмехнулся Крячко. — Их ведь не просто били, из них эти имена выбивали! И выбили! Потому что иначе в выгребную яму не бросили бы! Представь себе человека, который, зная наши законы, понимал, что сроки эти сволочи получат не очень большие, чтобы они никого не сдали, им самого лучшего из прожженных адвокатов наймут! А могут с этим и не затеваться, а заплатить кому надо, и придушат подушкой ночью в камере что его, что ее. Нет, этот человек очень хорошо знал, что делал! Лично я, не будь полицейским, его и искать не стал бы! А если бы случайно узнал, кто это, руку бы ему от всей души пожал!

— Лирические отступления кончились? — довольно сердито спросил Лев, потому что устал он до чертиков и мечтал только о том, чтобы упасть на кровать и вырубиться, и, когда все замолчали, продолжил: — Третье. Связаться со всеми медицинскими учреждениями района, вплоть до фельдшерских пунктов в деревнях. Нужно выяснить, не привозили ли им ночью, утром или днем 5 ноября 2004 года детей с характерными для изнасилования или другими травмами. Пусть ваши участковые хоть ужом извернутся, но все выяснят! Такой случай не мог не запомниться! А по соседним районам и ближайшим областям запрос из Москвы пойдет. На данный момент у меня все! А дальше — война план покажет! — И, поднявшись, повернулся к Крячко: — Пошли, Стас, а то я отключусь прямо здесь!

— Подождите, вас сейчас «дежурка» отвезет, — тоже вскочил Косарев.

— Не надо, мы лучше пройдемся, свежим воздухом подышим, а то вы тут так надымили, что голова разболелась, — возразил Лев.

Голова у него действительно отчаянно болела, но только ли от табачного дыма? От того, что он сегодня пережил, она заболела бы даже у деревянного Буратино. Простоявший все это время под дверью дежурный мигом долетел до своего места и успел сесть с самым невинным видом, да вот только уши у него, как факелы, пылали — еще бы! Такие дела в районе творятся!

Гуров и Крячко вышли из управления и медленно пошли к гостинице. Улица была совершенно пустынна, незагазованный воздух был прохладен и свеж, и Льву действительно стало немного лучше. В гостинице разбуженная дежурная попыталась было взъерепениться, но Стас так на нее цыкнул, что она испуганно замолчала. В номере Гуров сбросил с себя костюм и куртку прямо на пол — вешать такое в шкаф было бы преступлением — и рухнул на кровать. Стас же аккуратно все собрал, развесил по стульям, думая при этом, а есть ли в городе срочная химчистка, и только потом разделся сам и лег. Льву казалось, что, стоит ему коснуться головой подушки, как он провалится в сон, дай бог, чтобы без сновидений, но оказалось, что физическая усталость — одно, а нервное перенапряжение — совсем другое. Перед его глазами вставали такие картины мучений детей, что в голос рыдать хотелось — какой уж тут сон? Гуров считал идущих вереницей один за другим слонов, представлял себя на берегу моря, с его шуршащим звуком набегавших на берег волн, со Стасом на рыбалке, когда в ветвях деревьев поют птички, тихо плещется вода, а на ее поверхности подрагивает поплавок, — все напрасно! Он вертелся с боку на бок, пружины визжали, как перепуганные поросята, мешая спать Крячко, но ничего с собой поделать не мог. Забылся Лев только под утро.

Оставшись одни, Косарев и Фомин дружно вздохнули, и «следак» спросил:

— Что будем делать, Андрюша?

— А что мы с тобой можем сделать, Леша? — безрадостно ответил Косарев. — Только молиться о том, чтобы Гурова и Крячко в Москву не отозвали — концы-то, судя по всему, туда ведут. А то пришлют сюда вместо них таких волкодавов, что от нас и косточек не останется. Гуров, конечно, мужик с гонором, но не сволочь, которая нас прилюдно мордовать будет. И он, и Стас — мужики нормальные, жизнь знают и правильно понимают!

— Ты прав. А еще надо нам их из гостиницы куда-то переселить. Я, конечно, Егорыча уважаю, но своя рубашка ближе к телу! У него свой бизнес и деньги немереные, а у нас с тобой? Снимут с нас погоны за это дело, куда пойдем? К нему в охранники или сторожа? Я предлагаю их у моей матери поселить. Это и отсюда недалеко, и биотуалет с душевой кабиной я ей установил, и водонагреватель там есть, так что будут они жить со всеми удобствами. Объясню ей, что к чему, так она им и сготовит, и постирает! Я прямо сейчас зайду, она утром комнаты и приготовит.

Мать Фомина, когда сын обрисовал ей ситуацию, ни секунды не колебалась.

— Веди! И накормлю, и обстираю! А Егорычу, если чего, в глаза все выскажу! У меня не застрянет! И пусть попробует мне в ответ хоть слово пикнуть! Барин нашелся! — бушевала она.

— Мама, ну, ты не особо лютуй! Может, и обойдется! — успокаивал ее сын.

А вот дежурный, сменившись утром и вернувшись домой, вид имел до того таинственный и загадочный, что его жена Варвара, почуяв сенсацию, вцепилась в него руками, ногами, зубами и ногтями, и ластилась, и уговаривала, и обиженной притворялась, и выпытала-таки все! При этом клялась самыми страшными клятвами, что никогда, никому, даже под самым большим секретом, ни словечка не скажет! А он и притворялся-то, что ничего рассказать не имеет права, только для того, чтобы она его уговаривала, хотя прекрасно знал, что обещания своего любимая женушка не сдержит. Поев, дежурный лег спать, а вот Варвара отправилась к соседке, где под страшным секретом рассказала той, что, оказывается, в Сабуровке педофилы были! Соседка заверила ее, что никому и никогда… Короче, по мере распространения слухов по Фомичевску уже через пару часов все, от мала до велика, знали от совершенно верных людей, что в их родном городе бесчинствует банда педофилов, так что детей лучше совсем из дома не выпускать, а тех, что в школу ходят, встречать и провожать, и еще накрепко втолковать детям, чтобы с незнакомыми дядями и тетями ни за что не разговаривали, а сразу же кричали и звали на помощь. В общем, жизнь в городе превратилась в настоящий дурдом.

Стас же, проснувшись утром, умудрился бесшумно подняться со скрипучей кровати, наскоро оделся, кое-как умылся и побрился в туалете — не баре, без душа обойдемся! — и пошел к дежурной, чтобы узнать, есть ли в городе срочная химчистка: ходить в том, во что превратились костюм и куртка Гурова, было невозможно. Выяснив все в подробностях, он поел в буфете, захватив кое-что Льву, отнес все это в номер, где сначала написал ему обстоятельную записку, а потом собрал его вещи и отправился в химчистку. По дороге встретил Фомина, который рассказал ему о грядущих приятных переменах в их жизни, и в химчистку, а потом и в управление они пошли вместе.

Косарев уже был у себя и претворял в жизнь намеченный вчера Гуровым план, то есть матюкал всех по телефону беспощадно, дабы взбодрить и подвигнуть на трудовые свершения. Первым делом Крячко с телефона Косарева позвонил Орлову, отчитался перед ним самым подробным образом, на что Петр отреагировал совершенно адекватно, как и положено нормальному русскому мужику, узнавшему о творившихся в Сабуровке делах, то есть минут пять ругался без передыха, а затем поинтересовался, что они сами собираются делать и какая требуется помощь от него лично. Узнав, что конкретно ему надо сделать, Орлов пообещал тут же подключить все возможные службы, а потом сказал:

— Стас! Тут из посольства Таджикистана странная бумага пришла.

— Что значит «странная»? — насторожился Крячко. — Она плохая или хорошая?

— Она странная, — повторил Петр. — Что-то я уже ничего не понимаю!

— Вот и давай не будем себе этим голову забивать, — предложил Стас. — Потом разберемся, не до нее сейчас! Ты лучше проследи, чтобы эти фотографии якобы потерпевших и драгоценностей в Москве у каждого пэпээсника были, про районы я уже и не говорю! Ноги-то у этой истории из столицы растут!

Пока Крячко, Фомин и Косарев обсуждали дела насущные, Гуров проснулся, причем уже в одиннадцатом часу, что было вполне объяснимо, если учесть, во сколько он заснул. Не увидев в номере Стаса, он сначала обиделся, что тот его не разбудил, а потом нашел записку и обалдел. Нет, конечно, завтрак почти что в постель — это очень приятно, но вот то, что из гостиницы выйти не в чем — гораздо хуже. Спортивные брюки и футболка у него были, так что проблема туалета и душа остро не стояла, но в управление же в этом не пойдешь! Поев и приведя себя в порядок, он позвонил Стасу и в категоричной форме потребовал вернуть ему одежду, но голос Крячко был едва слышен из-за раздававшихся вокруг него криков, и единственное, что Лев разобрал, было «после обеда». Решив, что грех не воспользоваться возможностью немного отдохнуть, потому что самое главное он вчера уже сделал, а уж воплощать в жизнь его замыслы Стас умел, как никто другой, Лев решил прилечь и снова уснул.

А объяснение крикам было самое простое — дурдом из города переместился в кабинет Косарева. Все началось с того, что дежурный, сменивший вчерашнего, позвонил ему и сказал, что возле него жутко скандалит Марыся и рвется лицезреть начальство, он ее пока сдерживает, но надолго его не хватит, так что требуется подкрепление. Бабка Матрена, которую кто-то в незапамятные времена назвал Марысей, и прозвище это приклеилось к ней намертво, была женщиной хорошо за шестьдесят, вес имела если не десятипудовый, то очень близкий к нему, а уж своим буйным характером была известна на весь город.

— Пропусти, пока она все управление не разнесла, — устало разрешил Косарев и объяснил Крячко: — Проще сдаться.

Бабка Матрена ворвалась в его кабинет, как ураган Катрина в беззащитный Новый Орлеан, и с порога начала скандалить:

— Скажи мне, Федорыч, ты какого лешего в это кресло сидеть поставлен? Почему я, старая, одинокая, беззащитная женщина, не могу на помощь родной милиции рассчитывать? Вчера Васька Рябой опять дружков собрал, опять они до поздней ночи свои уголовные песни горланили! Я чуть с ума не сошла! У меня же давление! Стенокардия! Гипертония! Этот… Поясничный радикулит! И… — Она на секунду замолчала, а потом махнула рукой: — Впрочем, неважно! Я на телефоне чуть не повесилась, а у вас тут все занято и занято! Может, этот придурошный у тебя тут сексом по телефону занимается за счет… э-э-э… налогоплательщиков!

— Марыся! — начал было Косарев, но тут же поправился: — Тьфу! Матрена! Так ведь ты же можешь и Ваську, и всех его дружков одной левой за Урал закинуть! Уж я-то тебя знаю!

— Могу! Но не обязана! А вот ты меня защищать обязан! И детей моих! И весь город наш! — стояла она на своем.

— Матрена! Давай начнем с того, что у тебя детей нет, — попытался как-то образумить ее Андрей Федорович.

— Ну и что, что у меня нет? — Она уперла руки в бока, и зрелище оказалось очень впечатляющим. — А у других-то есть! А ты до чего город довел? Люди детей боятся из дома выпускать! В городе банда этих… Пеки… пети… в общем, филов каких-то бесчинствует! А ты куда смотришь?

Косарев и Фомин переглянулись и синхронно вздохнули. Не обращая больше внимания на вопли Матрены, Андрей Федорович по громкой связи связался с дежурным и сказал:

— Немедленно привезите сюда Новикова.

— Так он же только сменился, — удивился тот.

— Вот вытащите его из постели и привезите сюда! Немедленно! — Косарев повернулся к Матрене и спросил: — Ну и кто же тебе про педофилов сказал?

Та тут же поджала губы и заявила:

— Обещала не говорить, и не скажу!

Косарев опять связался по громкой связи с дежурным и приказал:

— Давай ко мне всех, кто в управлении! Будем Марысю в «обезьянник» сажать! Авось все вместе справимся.

— Товарищ майор! Она же его вдребезги разнесет! — испуганно ответил дежурный.

— А вот тогда мы ее в тюрьму посадим! Не только за распространение злостных, не соответствующих действительности слухов, но и за нападение на сотрудников при исполнении, и за нанесение ущерба нашему управлению. В общем, лет на пятнадцать потянет! Кстати, ты за Новиковым машину отправил?

— Отправил, — пролепетал тот.

— Ну вот! Сейчас все соберутся, и отконвоируем мы все вместе гражданку Матрену в «обезьянник». Пусть она там посидит, подумает о жизни, а бушевать начнет, так мы психбригаду вызовем. Вколят ей что-нибудь успокоительное, а там и увезут в психушку, где в смирительной рубашке она не больно-то побуянит!

— Прав не имеете, — без прежней уверенности в голосе проговорила Марыся.

Тут подключился Крячко и официально сказал:

— Я — полковник полиции из Москвы, вот мое удостоверение. — Он развернул его и поднес к ее лицу. — Так вот, я вам разъясняю, что такое право они имеют!

— Да за что же это? — растерялась она. — Я же не для себя! Я же для других стараюсь! Детишек больно жалко!

— Я вам ответственно заявляю, что никаких педофилов в Фомичевске нет, не было и не будет! — четко и раздельно произнес Крячко. — Зная ваш характер и стремление всегда добиваться справедливости, кто-то злонамеренно ввел вас в заблуждение, чтобы спровоцировать на такой решительный, но необдуманный поступок, который мог быть чреват для вас очень тяжелыми последствиями!

Бабка Матрена слушала его очень внимательно, вряд ли поняв из его слов хоть половину, суть она все-таки уловила:

— Так, значит, Дашка с Песчаной мне соврала?

— Да, — твердо заявил Стас. — Я не знаю, почему она на вас так зла, но она вас подставила.

— Подлянку, значит, мне кинула, — по-своему расшифровала его слова Марыся. — Ну-ну! — добавила не предвещавшим ничего хорошего тоном и заторопилась: — Ты, Федорыч, извини, если что не так, а сейчас мне некогда. Пойду я!

Она развернулась, как броненосец в бассейне, и направилась к двери. В этот момент она открылась, и в дверном проеме показались человек пять полицейских.

— Ну, что? Будем сажать Марысю? — без особого энтузиазма в голосе поинтересовался тот, что стоял впереди.

— Инцидент исчерпан, гражданка Матрена идет по своим делам, — объяснил им Косарев — ответом ему был вздох величайшего облегчения.

Когда они остались втроем, Фомин, посмеиваясь, спросил:

— Стас, ты хоть понимаешь, что к вечеру половина баб этого города будет ходить с расцарапанными лицами и выдранными волосами?

— Чем меньше волос, тем больше доступа кислорода к мозгу, авось поумнеют, — хмыкнул Крячко.

— Леша, а ведь Песчаная — это другой конец города, — заметил Косарев.

— Так скорость-то сверхзвуковая! — развел руками тот.

— Я так понимаю, что дежурный вчера под дверью кабинета подслушивал? — спросил Стас, хотя и так был уверен в ответе.

— Вот именно! Ладно бы только сам подслушивал, он же потом все своей жене пересказывает, а уж Варька мастерица трепать языком во все стороны. Он нас уже не раз так подставлял, — вздохнул Фомин.

— А пинка под зад не пробовали? — поинтересовался Крячко.

— Он Егорычу дальняя родня, — мрачно объяснил Косарев, — потому и терпим.

Они стали обсуждать дальше свои дела, когда позвонил дежурный:

— Товарищ майор! Тут Илья Егорович приехал.

— Так, пропускай! — обреченно сказал Косарев. — Если Женька прочухал, что его не на пряники зовут, то вполне мог Егорычу позвонить и защиты попросить. Ну, и как его теперь пинком под зад? — это сказал он уже Крячко.

Вошедший Егорыч был не в костюме, а в джинсах, что в столь почтенном возрасте могло бы показаться странным на другом человеке, а вот на нем смотрелось совершенно естественно, и толстом пушистом пуловере явно домашней вязки. Стас видел его только сидящим, а теперь оказалось, что ростом он оказался даже повыше Гурова. Поздоровавшись со всеми, Егорыч сел и, не чинясь, спросил:

— Федорыч, какая тебе помощь нужна?

— Илья Егорович, о чем вы? — удивился тот.

— Брось! — поморщился старик. — Меня ваши тайны следствия не волнуют, но тут Настя с базара прибежала, перепуганная насмерть, говорит, что в Фомичевске банда педофилов орудует и детей нужно как можно скорее из города увозить. Надюша в рев, а ей нервничать нельзя — она же у нас опять беременная. Сына дома нет — по делам уехал, вот я к вам и пришел, чтобы узнать, что это за напасть такая новая в нашем городе объявилась.

Косарев закрыл лицо руками, и его плечи затряслись, а Фомин просто отвернулся. Тогда Егорыч повернулся к Стасу и потребовал:

— Полковник! Ну, хоть ты мне объясни, что случилось!

— А это ты, Егорыч, у своего родственника поинтересуйся, его как раз скоро привезти должны, — скромно ответил Стас.

— Опять! — раненым медведем взревел старик. — Ну, не твою ли мать! Послал Бог родственничка! — И уже Крячко стал рассказывать: — Ядовитые змеи с удавами у нас по городу уже ползали — это когда из живого уголка в школе уж исчез! Собаки-людоеды у нас тут тоже уже были — это когда мальчишки в чужой сад за яблоками полезли и одного из них собака за задницу цапнула! А теперь, значит, педофилы! — Он хлопнул себя по коленям. — И ведь понимаю я, откуда ноги растут! Сам-то он парень недалекий, но безобидный, а вот жена его! Он как мне сказал, что на Варьке жениться собирается, я его прямо спросил: «Ты что, не видишь, что она дура набитая? Или глаза у тебя на другом месте выросли?» А он мне: «Я ее люблю». Я ему втолковываю: «Да залюбитесь вы хоть до смерти, но жить-то тебе не с мохнаткой, а с человеком!» А он мне опять: «Я ее люблю». Плюнул я и сказал, чтобы поступал как хочет, но ко мне жаловаться не ходил. Сюда его пристроил, думал, что тут от него вреда никакого никому не будет, сидит человек на телефоне и на звонки отвечает, так нет же! Ну, узнал ты что-то на работе, так зачем все тут же своей жене разболтал?

— Так он не узнал, он специально подслушал, — возразил Стас и рассказал, как дело было.

— Господи! Да как же вы его терпите? Гнать его надо в три шеи! — возмутился Егорыч.

— Мы терпим?! — взвились Косарев и Фомин.

— Понял, из-за меня его держали, — вздохнул старик. — Ну, так больше не держите, пусть на все четыре стороны катится! Увольняйте по любой статье, по какой захотите. Это же надо было опять так город взбаламутить!

— Ничего, — мстительно заметил Косарев. — Когда бабы до первоисточника все-таки доберутся, кое-кому очень сильно не поздоровится! Матрена очень грозно настроена.

— Да видел я, когда сюда ехал, как она на всех парах куда-то мчалась. Если бы у моей машины на пути оказалась, сшибла бы нас и не заметила, — хмыкнул Егорыч и вернулся к делу: — Значит, как я понял, что-то такое все-таки было.

— Да, но не у нас, а десять лет назад и в Сабуровке, — ответил Фомин. — Почти полтора года над детишками измывались. Завтра приедут специалисты и будут обследовать территорию вокруг дома в поисках захоронений — вряд ли они детей лечили.

Егорыч побледнел и схватился за сердце, Фомин тут же бросился за водой, а старик свободной рукой достал из кармана тюбик с нитроглицерином и протянул его Стасу, потому что тот стоял ближе всех, прошептав:

— Парочку.

Крячко высыпал себе на ладонь две таблетки и сам вложил их в рот старика. Егорыч отдышался, попил воды и слабым голосом проговорил:

— Позвоните и скажите, куда людей прислать, я таджиков дам. Нечего вашим ломами да лопатами махать — другая у них работа. Если деньги нужны будут на экспертизы какие-нибудь, я тоже дам. Родители-то столько лет живут и не знают, что с их детишками приключилось, а хуже неизвестности ничего на свете нет. А так хоть могилка будет, куда можно прийти и поплакать. Ну, и молебен за упокой души невинно убиенных я закажу. Батюшка у нас хороший, душевно отслужит.

— Илья Егорович, может быть, врача вызвать? Или «Скорую»? — спросил Фомин.

— Нет, я сейчас Женьку дождусь и домой поеду — Наталья мои болячки лучше любого врача знает, — отказался старик. — Да и отпустило уже. А поганца этого я сейчас уму-разуму поучу!

— Лучше бы он Варьку свою уму-разуму поучил, — сжал пальцы в увесистый кулак капитан.

— Не то ты, Леша, сказал! Не то! — покачал головой Егорыч. — Да разве же можно женщину бить? Она и так Богом наказана — ей же рожать приходится. Нам-то, мужикам, одно удовольствие, а им? Вот Мишку моего врачиха как-то уговорила при родах присутствовать — мол, сейчас так принято, Надюше от этого легче будет. Ну, и кого нашатырем откачивали? Ее? Не-е-ет! Его! Это Надюшка наша еще легко рожает, а другие бабы по суткам мучаются. А вот Мишка после этого неделю как пришибленный ходил, а потом поклялся, что больше не допустит, чтобы его жена так страдала. Хорошо, она сама его на третьего уговорила, а потом уже и остальные пошли. А ты говоришь — бить. Не можешь ты с женой жить, так уйди! Потому что бить ее, по большому счету, и не за что — сам же дурак, что не разглядел вовремя, на ком женился. — Он тяжко вздохнул, посмотрел на часы и возмутился: — Да скоро, что ли, Женьку привезут?

Косарев позвонил дежурному, и тут на весь кабинет раздался его взволнованный голос:

— Товарищ майор! У входа толпа собралась. Люди кричат о каких-то педофилах и вас требуют.

Косарев стал подниматься, но Егорыч остановил его:

— Сиди! Сам к народу выйду! — и направился к дверям, приговаривая на ходу: — Господи! Это же надо было такое натворить! Вот дурак-то! Ну, ничего, сейчас он у меня за все свои художества сполна получит!

Андрей Федорович, Фомин и Стас пошли за ним следом, и Крячко шепотом спросил у Косарева:

— Думаешь, он сумеет народ утихомирить?

— Раньше получалось, — ответил тот.

Старик вышел на высокое крыльцо, встал на краю верхней ступеньки и молчал, а ждавшие его на улице охранники тут же оказались рядом с ним, бдительно посматривая по сторонам. Толпа состояла в основном из женщин, причем лица некоторых из них были уже действительно расцарапаны, а волосы пребывали в отнюдь не художественном беспорядке, но попадались и старики. Из нее раздавались разные выкрики, порой и угрожающие, но при виде Сидоркина все стали потихоньку успокаиваться, а потом и совсем смолкли. Выглядел сейчас Егорыч как могучий, старый, мудрый дуб над мелкой, неразумной порослью. Дождавшись абсолютной тишины, он начал говорить:

— Люди добрые! Вы меня хорошо знаете. И о том, как я душой за детишек болею, тоже. На детский дом деньги даю? — Ответом ему был нестройный хор голосов. — На церковь жертвую, чтобы воскресная школа там работала? — В ответ все одобрительно загудели. — Вот и сейчас я, слухи эти поганые узнав, сюда пришел. Разговаривал и с Косаревым, и с полковником московским. Так вот! Истинный вам святой крест, — он размашисто перекрестился, — нет у нас в городе никаких педофилов!

— Люди зря говорить не будут! — выкрикнула из толпы какая-то женщина.

— Смотря какие люди, — возразил Сидоркин. — Бывают и такие, что услышат звон, да не знают, где он. Или мне вам про ядовитых змей с собаками-людоедами напомнить? Вон герой стоит! — показал он на Новикова. — Мало того что разговор начальства подслушал, так еще и Варьке все растрепал, а у той ума меньше, чем у курицы, вот и пошла языком чесать!

— Значит, разговор-то был, — не унималась все та же женщина.

— Был! — честно ответил старик. — Только говорили о делах давних и не у нас произошедших! Дайте-ка мне сюда Женьку! — Разглядев в толпе старика с клюкой, он обратился к нему: — Митрич! Дай-ка мне свой подожок на время!

Перепуганного Новикова толпа пинками и толчками прямо-таки вынесла к ногам Сидоркина:

— Дядя Илья! — заскулил тот.

Егорыч, нагнувшись, уцепил его за ухо и заставил подняться, а потом, опять же за ухо нагнув его вниз, начал охаживать палкой по спине, приговаривая:

— Это тебе, чтобы пост свой не бросал! Это, чтобы под дверью не подслушивал! Это тебе, чтобы языком направо-налево не трепал! А это за то, что меня вовремя не послушался и на дуре женился! — Выдохшись, он отпустил ухо парня и устало проговорил: — А теперь пошел прочь! И пусть все знают, что не родня ты мне больше! Из полиции тебя, считай, уже выгнали, а я тебя к себе на работу не возьму — мне дураки не нужны! — Парень рванул сквозь толпу, получая по дороге новые пинки и оплеухи. — Ну, все! Расходитесь по домам! А то у баб небось еще и обед не сварен, и полы не метены! И живите спокойно — никаких педофилов в городе нет!

Бурно обсуждая произошедшее, толпа начала расходиться. Наблюдавшие за происходившим из дверей Стас, Косарев и Фомин вышли на крыльцо.

— Ну, Егорыч, ты и сила! — восхитился Крячко.

— Дай вам Бог здоровья, Илья Егорович, — благодарно сказал Андрей Федорович. — Меня бы они и слушать не стали.

— Угробите вы меня раньше времени, — покачал головой старик. — Кому от этого лучше будет? Ладно, поеду я домой — своих-то мне надо успокоить.

— Подожок-то мой отдай, — подсунулся к нему Митрич. — Рано тебе еще с ним ходить, хоть ты и старше меня. Эк ты им размахивал! Как Илья Муромец дубинкой! Хорошо, что не сломал!

Сидоркин уехал, площадь перед управлением опустела, и Косарев подозвал к себе стоявшего в стороне пэпээсника:

— Где вас черти носили?

— Так подъехать — подъехали, а через толпу пробиться не смогли, — объяснил тот. — Ну, не дубинкой же мне было людей разгонять? Вот и стояли, ждали, чем дело кончится.

Тут Крячко, глянув на часы, спохватился:

— Мне же в химчистку надо, а то у меня Гуров из номера выйти не может. Он же меня с башмаками слопает!

Отказавшись от машины, Стас быстро пошел в химчистку, но, поскольку в первый раз он шел туда с Фоминым и за увлекательным разговором о грядущих бытовых удобствах и перспективах домашнего питания как-то не очень запомнил дорогу, теперь ему пришлось внимательно смотреть по сторонам. Он уже прошел мимо какого-то учреждения, когда до него дошел смысл висевшей возле дверей вывески. Крячко резко развернулся и вошел внутрь — это было районо. Предъявив удостоверение и попутно обаяв всех женщин, независимо от возраста — а уж это Стас умел, он уже через пятнадцать минут сидел и смотрел личное дело бывшего директора детдома Зотова Олега Павловича. Выписав оттуда все, что ему было надо, и мило распрощавшись с женщинами, Крячко уже с улицы позвонил Орлову и попросил:

— Петр! А подними-ка ты свои армейские связи и выясни, где служил капитан Зотов Олег Павлович, уж очень он меня интересует! И информацию передай лично мне, потому что Лева сейчас основной версией занят, так что нечего его отвлекать — вдруг моя пустышкой окажется? — и продиктовал тому все необходимое.

Дело в том, что Крячко вспомнил рассказ кастелянши о побеге из детдома восьми мальчишек, не выдержавших установленной там Зотовым военной дисциплины. Они сбежали в конце сентября, а, проболтавшись неизвестно где побольше месяца, вернулись в ноябре, больные и несчастные. Вот у Стаса и возникла мысль, а не были ли они в том доме? То, что директор детдома обязательно подавал заявление в милицию — несомненно, но раз они все вернулись, то разыскное дело закрыли. Значит, нужно немедленно поднять его из архива и попытаться найти их, подумал он, но по здравом размышлении решил, что делать это ни в коем случае нельзя, потому что одно дело — Зотов и совсем другое — дети. Размышляя на эту тему, Стас в автоматическом режиме дошел до химчистки, забрал оттуда вещи Гурова и понес их в гостиницу. Лев встретил его отнюдь не с распростертыми объятиями.

— Ну ты бы хоть меня предупреждал о том, что делать собираешься, — ворчал он, одеваясь.

— А ты думаешь, я не знаю, что ты только под утро заснул? — огрызнулся Крячко. — Вот и делай после этого людям добро! Сам же виноват окажешься! В следующий раз пальцем о палец не ударю, будешь ходить, как чушка, изгвазданный!

— Значит, ты тоже не спал, — виновато вздохнул Гуров.

— А это, Лева, как в том анекдоте, когда на исповеди поп у бабы спрашивает: «С чужими мужиками спала?» А она ему мечтательно так отвечает: «Эх, батюшка! Да разве же с ними уснешь?» Ну, ничего, зато, начиная с этой ночи, будем спать в разных комнатах — мы к матери Фомина переезжаем. Там и все удобства есть, и кормить она нас будет.

— С чего это вдруг он так осмелел? — язвительно поинтересовался Лев.

— Брось! — поморщился Крячко. — В каждой избушке свои игрушки! Ну, правит здесь бал Егорыч, и что? Нечего было с его сыном собачиться! Причем на пустом месте! Они нормальные мужики! Надеюсь, что ты из-за своей всегдашней фанаберии не собираешься отказываться от переезда? Не взбрыкивай ты, хотя бы из жалости ко мне!

— Согласен, но единственно из сострадания к тебе, — ответил Гуров. — Что нового произошло, пока я спал?

Крячко добросовестно перечислил ему все, что уже успел сделать, о реакции Орлова на местные дела, о странном письме из посольства Таджикистана, на что Лев просто отмахнулся — не до него сейчас, и в красках описал выход Егорыча к народу.

— А что такого интересного ты узнал, когда пройтись пошел? — спросил Гуров. — У тебя, когда ты вернулся, такой вид загадочный был.

— Да просто в церковь я забрел, потолкался там среди стариков и узнал, что Егорыч, оказывается, местный церковный староста. А на день своего ангела, то есть мученика Ильи Персидского, что 10 апреля отмечают, деньги на новую ограду для церкви пожертвовал!

— А-а-а! Ну, это к делу не относится, — сказал Лев. — Знаешь, Стас, я тут вспомнил, как ты говорил о побеге из детдома восьми мальчишек. Найти бы их надо.

— А что это нам даст? Прошло десять лет, дети давно уже покинули детдом, кто-то из них, может, и остался в городе, но вот захочет ли он с тобой разговаривать? Ты представляешь, что им там пришлось пережить? А теперь приходит незнакомый человек, сверкает корочками и начинает копаться в его прошлом, о котором он изо всех сил старается забыть. Ты бы в такой ситуации стал перед кем-нибудь душу наизнанку выворачивать? — задумчиво произнес Стас, потому что именно эта мысль остановила его, когда он сам подумал о том, что нужно найти тех восьмерых мальчишек. — Да и что ты хочешь конкретно узнать? Как их туда заманили? Что там с ними делали?

— Я хочу выяснить, кто и как их освободил, — объяснил Гуров.

— Зачем?

— Эти люди были в том доме, убили охранника, допрашивали якобы Самойловых, а потом казнили их… — начал было Лев, но Стас, вскочив, заорал на него, что позволял себе за все годы только несколько раз:

— С меня хватит! Люди, которым впору при жизни памятник ставить за то, что детишек из сексуального рабства вырвали, для тебя преступники? Которые совершенно заслуженно и справедливо покарали этих сволочей, для тебя преступники? А теперь представь себе, что было бы, если бы детей освободила милиция! Их, и так замордованных, чужие люди стали бы расспрашивать, а что это с ними такое делали чужие дяди? — язвительно произнес он. — Показания бы с них снимали! На экспертизы водили! Просили словесный портрет насильника составить! Заставляли бы детей снова и снова переживать то, что с ними случилось! От такого ведь и свихнуться можно! А город маленький, как чего ни скрывай, все равно слухи поползут — я в этом сегодня наглядно убедился! Родители, которые и так до времени поседели от переживаний, не знали бы, куда от стыда глаза девать! И продолжалось бы это не месяц, не два и не три! Пока бы еще всех насильников нашли! Если бы нашли! — подчеркнул он. — А потом суд! И каким бы он ни был закрытым, а слухи все равно просочились бы! И людям, которые понимали, что их детям в родном городе нормальной жизни уже никогда не будет, пришлось бы с насиженного места сниматься и перебираться куда-нибудь подальше, где их никто не знает, и заново жизнь начинать. А вдруг кого-то из насильников уже после суда бы нашли? И что тогда? Все заново переживать? Мы не знаем, сколько детишек тогда пострадало, но у всех у них жизнь сейчас более-менее наладилась, старые раны зарубцевались, а теперь ты со своими сапожищами к ним в душу полезешь? А за те десять лет, что прошли, эти сволочи, что над ними измывались, скорее всего, уже на свободу бы вышли — у нас же по отношению к преступникам самый гуманный суд в мире! А есть вещи, которые прощать нельзя! Знаешь, Лева! Я вот сейчас на тебя смотрю, и мне страшно становится! Ты, поборник закона, Новоленск вспомни! Значит, за то, что тебе и сибирякам позволено, другим нужно в тюрьму идти? Ну и как? Удобно тебе по двойным стандартам жить? Совесть нигде не жмет? Только кто ты после всего этого? А просто сволочь законченная!

Стас выскочил из номера, так шарахнув дверью, что штукатурка посыпалась. Гуров сидел, уставившись в пол. Он знал, что людям с ним трудно, да ему порой с самим собой было не легче, но он ничего с этим поделать не мог — что выросло, то выросло! Но Стас! Его верный друг Стас сейчас даже не захотел его дослушать до конца, поэтому понял все совершенно неправильно. Высказал все, что накипело у него на душе за многие годы, и ушел. Значит, действительно наступил предел его терпению, на что он, в общем-то, уже намекал. И винить за это Льву было некого, кроме себя самого. А ведь он, начиная разговор, имел в виду совсем другое, потому что про Новоленск никогда не забывал, но никакого раскаянья и угрызений совести при этом не испытывал. И Лев страшно обиделся на Стаса, причем не за то, что тот ему наговорил, а за то, что домыслил то, чего у него и на уме-то не было. Горестно вздохнув, Лев разложил по карманам вещи и документы, надел куртку и пошел в управление.

К его удивлению, Стаса там не оказалось. Решив, что он пошел пройтись, чтобы остудить буйну головушку, Лев попросил принести из архива разыскное дело о побеге из детдома восьми мальчишек и стал его изучать. А Стас тем временем, дождавшись в буфете, когда Лев уйдет из гостиницы, снял себе другой номер и перенес туда свои вещи, хочет Гуров жить с полным комфортом — пожалуйста, а ему, Крячко, и здесь не дует! И вообще он решил впредь держаться с Гуровым строго официально. А что? Все в жизни бывает — был друг, да протух! Не держать же при себе эту гниль! Выбросить, и вся недолга!

Устроившись на новом месте, Стас тоже пошел в управление. Заглянув к Фомину, он предупредил его, что из гостиницы никуда перебираться не собирается, а вот Гуров как хочет. «Следак» озадаченно на него посмотрел, а потом махнул рукой — разбирайтесь, мол, сами. Заявившись в отведенный им с Гуровым для работы кабинет, Стас только что каблуками не щелкнул у порога и заявил:

— Полковник Крячко прибыл для получения дальнейших указаний.

— Прошу вас пойти в детдом и выяснить, когда и куда выбыли вот эти его воспитанники, — сухо сказал Гуров и протянул Крячко отксерокопированный список из восьми фамилий.

— Разрешите выполнять? — по-военному спросил Стас.

— Идите, — кивнул Лев.

Крячко четко развернулся и ушел, а Гуров стал изучать материалы дальше. Он читал и не верил ни слову из того, как мальчишки объясняли, где они были все это время. По их версии, они болтались по Подмосковью, ночевали в заброшенных домах по деревням, воровали оставшиеся на дачах овощи и фрукты, и все в этом духе. О том доме в Сабуровке там не было ни слова, а поскольку никто о нем ничего не знал, то их об этом и не спрашивали. А вот если бы знали и спросили, то мальчишки, глядишь, и раскололись бы, потому что младшему из них было всего восемь лет, а старшему — четырнадцать. Правда, все разговоры велись в присутствии Зотова, так что нажать на мальчишек при любом раскладе не было никакой возможности. Потом Гуров уже с позиции новых знаний пересмотрел разыскные дела, по которым другие дети после отсутствия от нескольких дней до месяца вернулись домой, и нашел в объяснениях то же вранье. Оставалось только ждать результатов работы участковых, которые должны были найти тех выросших детей, кто находился в пределах досягаемости.

Стас же проторенной дорогой шел в детдом к кастелянше — вся ее жизнь прошла в этих стенах, она тут каждого ребенка не только по имени, фамилии и прозвищу помнит, но и кто чем отличался. Но та при виде него перепугалась и зашептала:

— Нельзя мне с тобой разговаривать. Как Зойка узнала, что я тут с тобой откровенничала, так меня костерила, что вспомнить стыдно. И строго-настрого запретила сор из избы выносить!

— Как бы я ее саму отсюда не вынес, — буркнул Крячко, еще не отошедший после скандала с Гуровым. — Да мне много и не надо. Вы вот список посмотрите — это те восемь, что тогда сбежали. Они уже давно здесь не живут, так что никакого секрета в этом нет. Расскажите мне, кто и что собой представлял.

— Ох, выгонит она меня, куда я на старости лет пойду? Я же тут и живу при детдоме, а пенсия-то у меня с гулькин нос! — сопротивлялась кастелянша.

— А вы мне все быстренько расскажите, вот никто ничего и не узнает, — уговаривал ее Стас.

— Ну, смотри! А бумажка твоя мне не нужна, и так все помню. Заводилой у них был Димка Ломакин, настоящий бандит, прости господи! Ничьей власти над собой не признавал! И учился кое-как, а уж хулиганил! Палыч с ним как рыба об лед бился, а все без толку. Димка его за глаза «сапогом» и «костяной ногой» крыл! А остальные-то семеро — мелюзга, что Димке в рот смотрела, он для них героем был. Он же, как отсюда в город сбежит, так обязательно что-нибудь там стырит. Вот и приносил им то конфет, то семечек, то еще чего. А сам возвращался, бывало, что и пьяный, а уж курил, никого не стесняясь.

— То есть на побег их подбил именно Ломакин? — уточнил Крячко.

— И не сомневайся! Мелюзга за ним в огонь и в воду готова была. Одно меня смущает, и тогда покоя не давало: а чего они по осени в бега подались? Если бы в мае, когда все лето впереди и гуляй — не хочу! Под каждым кустом переночевать можно, а уж с дач чего наворовать — и того легче. Ладно, Димка один бы сбежал — этот нигде не пропадет, но чтобы мелюзгу за собой тащить? Младшему-то, Игоречку, его здесь еще все Малышом звали, потому что фамилия Малышев, тогда только-только восемь лет исполнилось. Да он действительно малыш был, маленький да худенький. Нет, не понимаю!

— Зато, кажется, я понимаю, — процедил сквозь зубы Стас. — Как вашу директрису зовут?

— Зоя Леонтьевна. Ох, поостерегся бы ты ее! С виду-то она как мед, а в душе — змея подколодная! Палыч, тот прямой был, что думал, то и говорил, а эта все исподтишка норовит! Когда бывший-то наш, что до Палыча был, ушел, ее исполнять обязанности поставили, ох, тут она себя и показала! Да рано обрадовалась! Палыча совсем со стороны назначили, потому что, мол, мужская рука в детдоме нужна. Как уж она перед ним лисой стелилась, а за спиной только что ядом не плевалась. А вот как ушел, тут ее и назначили.

— Его из-за того побега заставили заявление написать? — уточнил Крячко.

— Бог с тобой! — замахала она руками. — Как мальчишки сбежали, Палыч тут же в милицию заявление отнес. Потом комиссия из РОНО приезжала, и учителя ей все, как есть, про Ломакина рассказали, так что Палыча никто ни в чем не винил и уйти не заставлял! Сам ушел.

— Ладно, пойду я к Зое Леонтьевне вашей и узнаю, где мне теперь этих восьмерых искать, — сказал Крячко и собрался уже было поблагодарить кастеляншу за помощь и распрощаться, как вдруг услышал:

— А ей-то откуда знать? Она же, как директоршей стала, тут же всех восьмерых куда-то отправила. Сказала еще: чтобы впредь другим наука была, как сбегать, не нравилось им здесь жить, так пусть теперь на новом месте попробуют так же хорошо устроиться. А личные дела в таких случаях вместе с детьми отправляют.

— Но ведь все равно в ваших бумагах должны быть какие-то сведения о том, куда их отправили, — настаивал Стас.

— Так она в январе царствовать начала, а по весне у нас трубу в подвале прорвало, где весь архив лежал, и залило все, только и оставалось, что скопом выкинуть, — объяснила кастелянша.

— Что-то рановато она эти бумаги в архив отправила, — покачал головой Крячко. — Но я все равно к ней зайду, а мы с вами сегодня ни о чем не разговаривали, и вы меня вообще не видели. Договорились?

Старушка на это покивала ему с самым заговорщицким видом, и Стас отправился к директрисе. Это оказалась молодящаяся дамочка средних лет, обвешанная золотыми цацками и одетая с претензией на изыск. После всего, что Крячко узнал от кастелянши, он сразу же почувствовал к ней то, что на юридическом языке обычно именуется личными неприязненными отношениями, причем у него они были очень сильными. Но начал он довольно вежливо, то есть представился, предъявил удостоверение и объяснил цель визита. Дамочка сначала попыталась с ним кокетничать, но, поняв тщету своих усилий, приняла до того официальный вид, что хоть по стойке «смирно» вставай.

— Видите ли, Станислав Васильевич, эти восемь человек, когда окончательно оправились от болезни, были переведены в другой детдом, и их личные дела соответственно были отправлены вместе с ними, поэтому в этом вопросе я ничем не могу быть вам полезной. Я считала и считаю, что поступила правильно. Прежний директор создал здесь невыносимые для детей условия: постоянные занятия физподготовкой, военная дисциплина, изучение стрелкового оружия и все прочее. Поскольку дети не сочли возможным для себя здесь оставаться и предпочли сбежать, я решила, что для них будет лучше сменить обстановку.

— А о том, что они здесь провели много лет, что у них здесь остались друзья, с которыми они выросли, вы не подумали? А о том, как им, новичкам, придется на новом месте, где они никого не знают? — сдавленным от ярости голосом спросил Стас, который и так был разозлен до предела, а тут на него свалилась новая информация, причем такая, что ему хватило даже не искры, а намека на нее, чтобы взорваться. — Я не собираюсь обсуждать с вами методы воспитания Зотова, но думаю, что подготовка мальчиков к военной службе была совсем не лишней — в армии их не чай с плюшками ждет. А вы выжидали момент, чтобы подставить ему ножку, сместить и занять вожделенное кресло.

— Как вы смее… — гневно начала директриса, но Стас шарахнул кулаком по столу, и этот его выразительный жест заставил женщину замолчать.

— В этом списке восемь фамилий, — продолжал он. — Самому старшему, Дмитрию Ломакину, было тогда четырнадцать, а остальные — мелюзга от восьми до десяти. Что представлял собой Ломакин?

— Сильный, умный, гордый мальчик, который не выдержал диктата Зотова, — высокомерно ответила директриса.

— И этот прекрасный мальчик не только сам подался в бега, но еще и увлек за собой семь несмышленых мальчишек? Да-а-а, здесь есть, чем гордиться! — язвительно произнес Стас. — А когда они через месяц вернулись, больные и несчастные, он все еще продолжал гордиться своим подвигом?

— Я не понимаю, что вы от меня хотите! — взвизгнула она.

— В какой детдом были отправлены дети? И не лепите мне горбатого, что архив залило водой, а вы теперь ничего не помните! Кстати, пора и вам осваивать блатной язык, на зоне вам это очень пригодится. И не заставляйте меня вызывать людей и устраивать обыск у вас в кабинете и на квартире.

— Вы все равно ничего не найдете, — зло бросила директриса. — Все забрал Зотов. Он приехал сюда в феврале, а когда узнал, что их здесь уже нет…

— Вы поняли, что гораздо безопаснее будет все ему рассказать, — понятливо покивал головой Крячко.

— Я думала, он меня просто убьет…

— А следовало! — с ненавистью крикнул Стас. — Вы это вполне заслужили! Счастье ваше, что он офицер и о такую падаль, как вы, руки пачкать не стал. Другой бы на его месте вас, как гниду, раздавил! Только не гоните мне туфту, что вы все забыли! Где дети? Я это все равно узнаю, только времени мне для этого потребуется больше. В районо и облоно следы обязательно остались! Ну!

— В Воскресенский детдом перевели, в Рязанской области, — уже рыдая, ответила она.

Стас вышел, изо всех сил хлопнув дверью, чтобы дать хоть такой выход бушевавшей у него в груди ярости, и пошел, но не в управление, не в гостиницу, а к Егорычу. Знакомый охранник в этот раз даже обыскивать его не стал, а сразу провел в дом. Отец и сын Сидоркины сидели и что-то обсуждали, но, когда вошел Крячко, тут же замолчали и уставились на него.

— Мир дому сему, — поздоровался Стас и тут же поинтересовался: — Егорыч, ты нитроглицерин, часом, далеко не убрал? А то ведь пригодиться может.

— Смотрю, с хорошими новостями ты, полковник, пришел, — хмыкнул старик. — Ужинал?

— Какие есть, — развел руками Стас. — Да не затевайся ты, в гостинице поем.

— Ну, там только язву себе наесть можно, — отмахнулся Егорыч. — Миша, скажи Насте, чтобы собрала чего, да возвращайся.

Михаил вышел, а старик закурил, но спрашивать пока ни о чем не стал — ждал сына.

— Егорыч, ты бы не смолил при таком-то сердце, — посоветовал Крячко.

— Все едино помирать, а так — хоть с удовольствием, — ответил тот.

— Смотри, тебе жить, — пожал плечами Стас.

Тут вернулся Михаил, сел рядом с отцом, и Сидоркин-старший обратился к Стасу со словами:

— Ну, рассказывай, что приключилось. Сразу говорю, пока не забыл, Андрей мне сказал, куда людей отвезти, так что таджики завтра там будут и все что нужно раскопают. А теперь давай ты.

— Егорыч, ты кого в кресло директора детдома посадил? — ласково спросил Стас.

— Давай без этих штучек, — поморщился старик.

— Ты вот сегодня людям сказал, что деньги на детдом даешь, так ты бы хоть поинтересовался, куда они идут. На какие шиши Зоя Леонтьевна при своей грошовой зарплате вся золотом обвешана? Обручального кольца я на ней не заметил, насчет богатого любовника тоже сильно сомневаюсь — уж больно у нее глаза голодные, даже со мной от великой нужды кокетничать пыталась. Да и не полезла бы замужняя женщина, у которой семья, дети, внуки, в такой хомут.

— Вот ты о чем, — помрачнел Егорыч. — Хорошо, проверю. Это все?

— Да стал бы я из-за одного этого ноги бить, — усмехнулся Крячко. — Ты помнишь, как в 2004-м восемь мальчишек из детдома сбежали?

— Как же такое забудешь? А что?

— Проболтались они где-то побольше месяца и вернулись в детдом в начале ноября, а пожар-то был 5-го числа, это тебе ни о чем не говорит?

Старик откинулся на спинку стула и рявкнул:

— Настя! Долго тебя ждать?

— Да бегу уже! — раздалось из-за двери.

Женщина вошла и, видя, что хозяин не в духе, быстро все расставила на столе и выскользнула из комнаты как тень. Старик налил себе водки, выпил, закусил дымом и спросил:

— Намекаешь, что они там были?

— Доказательств нет, но чутье старого сыскаря говорит, что были, — ответил Стас.

— У нас по-простому: наливай и пей, да закусывать не забывай! — предложил Егорыч. Стас последовал его совету, а старик между тем сказал: — Ну, чутье старого сыскаря со счетов не сбросишь, только Зойка здесь при чем?

— Сейчас объясню. Она давно на место директора зарилась, а поставили Зотова. Что он за человек, говорить не буду — незнаком, но то, что Зойка своих намерений не оставила, это точно. Просто удобного момента ждала и дождалась. Был там такой отъявленный хулиган — Дмитрий Ломакин, который Зотова ненавидел. Чем уж она его прельстила, не знаю, но то, что он на ее уговоры поддался, — факт. Вот скажи мне, Егорыч, ты мужик жизнью битый, — какой уголовник пойдет в побег по осени?

— Только самоубийца, — уверенно заявил старик.

— Вот! А Ломакина, как я выяснил, жизнь тоже хорошо во все зубы пожевала. Так чего же он в побег сорвался в конце сентября, да еще семь мальчишек несмышленых с собой прихватил? Они ведь ему не подмогой, а только обузой были.

— Понял я, о чем ты, — покивал Егорович. — Они ему для количества нужны были, чтобы скандал погромче получился. Зотова бы тогда с треском сняли, а Зойка на его место села.

— Только скандала не получилось, потому что цену Ломакину все хорошо знали. Зотов сам понял, что не его это — с детьми работать, и ушел, а Зойка не без твоей помощи до власти дорвалась.

— Ты на больной мозоли не прыгай, — огрызнулся старик.

— Так ведь и это еще не все! — выразительно проговорил Крячко. — Как только Зойка директрисой стала, она тут же всех восьмерых в другой детдом перевела. Вот представь себе, Егорыч, что ты полсрока в одном лагере отмотал, где всех и все знаешь, связи налажены и никакие неожиданности тебе не грозят. А тут тебя — раз! И в другой лагерь переводят, где ты за новенького, никого и ничего не знаешь и каждая «шестерка» тебя гнобить пытается. Каково тебе будет?

— Сука она! — процедил Егорыч сквозь зубы.

— А ты знаешь, зачем она это сделала?

— Чтобы Ломакин не проболтался, а остальных — просто за компанию, чтобы подозрений не вызывать, — тихо произнес Сидоркин-младший.

— Правильно, Михаил Ильич! — кивнул Стас. — Она их в Воскресенский детдом, что в Рязанской области, сплавила, документы якобы в архиве водой залило, а то, что у нее оставалось, приехавший навестить детей Зотов забрал! Он, как узнал, что она натворила, так чуть не убил ее.

— Ты насчет Зойки не волнуйся, я с ней по-свойски потолкую! — успокоил его старик, пристукнув кулаком по столу.

— Егорыч, а ты не помнишь, кто говорил, что женщин бить нельзя? — насмешливо заметил Крячко.

— Ты, полковник, хрен с пальцем не путай! Есть женщины, а есть суки рваные! А про них речи не было! Ты ешь давай! Зря, что ли, Настя старалась! Да и мы с сыном тоже повечеряем.

Стас вышел от Сидоркиных сытый и успокоившийся насчет детдома — Зойка там явно долго не задержится. Посмотрев на часы, он понял, что идти в управление уже поздно, и отправился в гостиницу. О том, что он вдрызг разругался с Гуровым и перебрался в другой номер, он не жалел — в конце концов, должен же был хоть кто-то сказать ему правду в глаза. А если Лева так ничего и не поймет, значит, так тому и быть! В гостинице он вошел в уже свой номер, разделся и лег спать — прошлой ночью практически ведь и не спал.

А вот у отца и сына Сидоркиных, когда он ушел, разговор еще не закончился.

— Папа, я Зотова хорошо помню и ничего не забыл, — сказал Михаил. — И не простил! Но на фоне Зойки он выглядит человеком порядочным. Он-то, по крайней мере, не врал, не подличал, не воровал и детей действительно любил.

— Да найдем мы на место Зойки хорошего человека, — успокоил его отец. — Поищем и найдем.

— Папа, ты этому полковнику веришь?

— Не абсолютно, но да, — кивнул старик. — Он, конечно, хитрит, но у него ведь служба такая. Да и какой настоящий русский мужик без хитрецы? Без нее и черта в дурачка не обыграешь, и сам можешь в дураках остаться.

— А что ты о Гурове думаешь?

— Не знаю пока, я же его не видел. Справки я о нем навел — тот еще волчара, но мужик вроде бы порядочный, подлостей никому не делает да и начальству не кланяется. Слава о нем, во всяком случае, именно такая идет. Но гонору, все говорят, как у сучки блох, аж впереди него бежит. Ошибки свои признать для него — нож острый. Вот Крячко, например, сначала человек, а уже только потом мент, а Гуров — наоборот: он по сути своей мент, может, даже родился таким, а уже только потом — человек. Несчастный он! Жизнь свою не прожил, а прослужил! Он ее, по сути, и не видел.

— Знаешь, у меня парнишка есть один, из новеньких… Ну, тот, что мне насчет останков позвонил. Так он Гурова тоже несчастным назвал.

— Так это только слепой не увидит, — отмахнулся Егорыч и раздраженно спросил: — Ты мне все-таки скажи, почему не приказал те останки закопать?

— Папа! Если бы был один, я бы так и сделал, собственными руками. Но там были таджики, которые со временем выучат русский язык и обязательно кому-нибудь об этом расскажут, да и охрана моя. Сегодня они мне служат, а завтра — другому, ему и доложат. Зачем же кому-то козыри против себя давать? — объяснил Михаил. — Я безусловно верю только тебе, маме и жене.

— Трудно тебе, сынок, — вздохнул Егорыч. — Мне-то было на кого опереться — время было другое, да и люди моего поколения более честными были, а вот тебе все приходится одному тащить.

— Ничего, папа, я справлюсь, — улыбнулся ему Михаил. — Когда ты рядом, мне ничего не страшно.

Он, как в детстве, прижался головой к плечу отца, и лицо у него сейчас было совсем не властное и жесткое, а «домашнее» и даже детское, но таким он позволял себе быть только среди своих.

Гуров же после ухода Крячко окончательно зарылся в документах, которые все подтаскивали и подтаскивали. Он просмотрел их все, но они ему ничего не дали, милиция тогда никого не нашла. Дети либо исчезали с концами, либо появлялись возле своих домов, словно сами собой, и родители забирали свои заявления. Поговорить со своими детьми они никому не позволили, и Лев их прекрасно понимал. И все семьи уже давно уехали из района. Да «домашние» дети Гурову были и не нужны — запуганные насмерть, они и тогда мало что могли бы рассказать, а уж через столько лет… Ему нужны были те, что постарше, кто вырос в неблагополучных семьях, состоял на учете в детской комнате милиции, практически беспризорничал, за кем водились кое-какие грехи. Они на улице рано повзрослели, так что как раз и могли хоть что-то запомнить. Номер стоявшей во дворе машины, хоть какую-нибудь особую примету того, кто над ними измывался: татуировку, шрам, характерное слово… Тут любая мелочь была важна. Гуров хотел найти хоть что-то, от чего можно было бы оттолкнуться и начать разматывать этот клубок. Он знал, что, если сможет добраться хоть до одного клиента того притона, дальше будет легче. Он вытрясет из него имена других клиентов, потому что тот мужик из Сабуровки говорил, что, бывало, и на нескольких машинах приезжали. А там и до организатора всего этого мерзкого бизнеса добрался бы. Самая главная цель для Гурова была — именно он, организатор! Ведь когда у него здесь все сорвалось, нет никакой гарантии, что он не создал что-то подобное в другом месте. И, может быть, сейчас где-то в другом районе области работает такой же притон, где снова издеваются над детьми. Конечно, Лев помнил, как Стас сказал, что кто-то уже выбивал всю эту информацию из якобы Самойловых. А если это было не так? Если мстители… — да, вот правильное определение — именно мстители! — если они просто вымещали на Самойловых свою ярость? Но, предположим, они получили эту информацию, а что дальше? В том, что детей освободили местные, у Гурова никаких сомнений не было, но как они смогли бы добраться до тех, кто приезжал в тот притон на дорогих машинах и явно с охраной? Не по зубам им такое!

Гуров выписал на отдельный листок данные пропавших тогда проблемных подростков, хотя и понимал, что надежды найти кого-нибудь из них мало, потому что из этой среды редко кто выходил в люди. Одни спивались, другие становились наркоманами, а у них век короткий, третьи попадали на зону, хотя он был готов в любую поехать, если это будет надо. Потом он отправился к Косареву, где застал и Фомина.

— Как успехи, Лев Иванович? — спросил «следак».

— Никаких, так что я сейчас буду вас озадачивать, — ответил Гуров и протянул Косареву свой список: — Вот, как хотите, так и выясняйте, что с кем стало, где живет, чем занимается! Мне это надо очень срочно!

— Сделаем! — пообещал тот. — Что еще от нас требуется?

— Объясняю! Меня не интересуют мстители! — начал Гуров.

— А что? — воскликнул Фомин. — Правильно ты их назвал! Именно мстители!

— Так вот! Мне не нужны их фамилии, адреса и так далее! — продолжил Лев. — Сам готов им в ноги поклониться! Но они были в этом доме, золото с якобы Самойловых взять побрезговали, а это говорит о том, что люди они порядочные. Но вдруг кто-то из них взял мобильные телефоны, документы какие-то, настоящие паспорта тех сволочей или что-то еще? Не для собственной выгоды, а именно для того, чтобы попытаться самим найти тех, кто измывался над детьми. Слухи у вас в городе распространяются с космической скоростью, вот и подумайте, как сделать так, чтобы люди поняли: мы не интересуемся теми, кто убил этих сволочей, а только тем, что может вывести на след организатора или клиентов. А уж подбросить или еще как-то сообщить необходимые мне сведения они смогут. Оптимальный вариант, чтобы слухи пошли не только по городу, но и по району. Думайте, как реально это сделать!

— А чего тут думать? Если завтра в Сабуровке мы действительно найдем захоронения, то тут и делать ничего не надо — слухи сами собой пойдут, а уж направить их в нужном направлении мы сумеем, — заверил его Косарев.

— Ну, что, Лев Иванович? Пошли в гостиницу за вещами, и провожу я вас к своей маме — там уже все приготовлено, — поднялся Фомин.

— А Крячко уже перебрался? — поинтересовался Гуров.

— Он сказал, что ему и в гостинице неплохо, — объяснил «следак».

— Тогда пошли, — согласился Лев.

Услышав это, Косарев с Фоминым удивленно переглянулись — они же собственными глазами видели, какими закадычными друзьями были Гуров и Крячко, как переживали друг за друга, а тут такое! Но никто из них даже звука не издал — сами разберутся, какая кошка между ними пробежала. Гуров и Фомин пошли в гостиницу, где Лев узнал, что Крячко, оказывается, перебрался от него в другой номер. Стараясь не показать, как же ему горько и обидно, он побросал свои вещи в сумку, а потом «следак» отвел его к своей матери. Она оказалась женщиной простой и душевной, комната небольшой, но уютной, кровать мягкой, а ужин восхитительным. Принять настоящий полноценный душ после его жалкого подобия в гостинице было вообще настоящим блаженством. Но когда Гуров остался один в комнате и лег в постель, на душе стало тоскливо. И как ни утешал себя Лев, что Стас сам виноват в их ссоре, потому что даже не захотел дослушать его, легче от этого не становилось. В том, что все равно они со Стасом помирятся — не в первый раз вот так чуть ли не насмерть ругались, он не сомневался, но все равно было так погано, что он опять довольно долго ворочался, прежде чем уснул.

Недаром говорят, что утро вечера мудренее, потому что, проведя ночь в удобной постели, проснулся Лев бодрым и по-настоящему отдохнувшим. Приводить себя в порядок в человеческих условиях было сплошным удовольствием, а идти после сытного и вкусного завтрака в управление, где его ждали пусть и не самые радостные дела, было куда приятнее, чем после невразумительного месива в пластиковой банке в гостинице. Главное же, что период самобичевания у Льва прошел, и теперь он уже не собирался так просто мириться со Стасом, он еще очень хорошо над этим подумает!

Первым, кого Гуров увидел в управлении, был Крячко, и вид он при этом имел до того жалкий, что впору было погладить его по голове и дать конфетку. И ничего удивительного в этом не было, потому что пришел Стас в управление довольно рано — что ему одному в гостинице делать, а среди своих вроде бы повеселее, — но уже застал там Косарева и Фомина, которые активно что-то обсуждали. Стас тут же подключился, стал выяснять, что произошло, и тогда они объяснили ему, чем озадачил их Гуров. То, что почувствовал, выслушав их, Крячко, он не пожелал бы своему самому заклятому врагу! Ну почему он не дослушал Гурова?! Какой черт и под какое ребро его толкнул? Кто тянул его за язык? Вылив на Леву ушат совершенно незаслуженной им грязи, он совершил самую страшную на свете ошибку! И Гуров ему этого не простит!

Стрельнув у мужиков сигарету, давно бросивший курить Стас стоял возле дверей и судорожно думал, как и какой найти выход из положения, когда мимо него прошел сухо кивнувший ему, как малознакомому человеку, Лев. Стас продолжал измышлять самые невероятные планы примирения и неизвестно до чего додумался бы, если бы из Москвы не прибыл автобус с экспертами.

— Ну, Крячко! — шутили они, выходя из автобуса, чтобы размять ноги. — Тебя с Гуровым даже в рай опасно пускать, вы и там чего-нибудь нароете! Какие-нибудь незаконные захоронения или трупы в кущах, а то и воровство с небесной кухни манны небесной или яблок обнаружите.

Эксперты и криминалисты не меньше, чем судмедэксперты, становятся со временем циниками — работа такая, иначе с ума можно сойти. Тут из управления вышел Гуров и с ходу заявил:

— Если шуточки-прибауточки кончились, пора бы и ехать!

То, что с Гуровым особо не пошутишь, знали все, так что молча пошли опять в автобус. Увидев, что Стас тоже собирается туда зайти, Лев остановил его до того холодным тоном, что Крячко было впору инеем покрыться:

— Станислав Васильевич, попрошу вас остаться в управлении — мало ли какая новая информация может поступить.

Автобус ушел, и Стас, не зная, чем себя занять, стал снова думать, что бы ему такое сделать, чтобы помириться со Львом. И тут его озарило: он просмотрел составленный Гуровым список и понял, что Лев ищет побывавшего в том притоне бойкого, воспитанного улицей подростка, а Ломакин — самое то! Ему тогда было четырнадцать лет, так что уж такой пройдоха, как он, точно должен был не только что-то заметить, но наверняка и способы побега обдумывал, а значит, вертел головой во все стороны. Кроме того, раз он из своих походов в город приносил малышам семечки, конфеты и так далее, то какая-то привязанность у него к ним была. И он, поняв, что из-за него они все в такую беду попали, просто обязан сейчас помочь найти тех, кто издевался над детьми. Влетев в управление, а потом в кабинет Косарева, Крячко потребовал:

— Андрей! Мне нужно позвонить в Воскресенский детдом в Рязанской области! Номера я не знаю, как у вас тут что делается?

— Сейчас закажем, — пообещал тот.

В ожидании звонка Стас сидел, как на иголках, и, когда телефон зазвонил, аж подскочил на месте.

— Это детдом, который находится в городе Воскресенске Рязанской области? — уточнил он и, получив подтверждение, представился и попросил: — Пригласите, пожалуйста, к телефону директора.

— А вы со мной и разговариваете, — ответил ему немолодой женский голос. — Зовут меня Елена Владимировна. Что вас интересует?

— В январе 2005 года к вам из Фомичевского детдома, что в Московской области, были переведены восемь мальчиков. Мне остро необходимо знать, где они. Может быть, кто-то из них, выйдя из детдома, остался жить в вашем городе.

— Во-первых, это было почти десять лет назад, а во-вторых, неужели вы думаете, что я дам вам эту информацию по телефону, когда не вижу ни вас, ни вашего удостоверения, ни даже какого-то официального запроса? — холодно ответила директриса.

Ожидавший чего-то подобного, Крячко стал ее уговаривать:

— Елена Владимировна! Но ведь телефонистка сказала вам, откуда этот звонок.

— Это еще ничего не значит, — упиралась та.

— Хорошо, в вашем городе в районном управлении полиции обязательно есть телефонный справочник для служебного пользования. Позвоните туда и попросите, чтобы вам дали номер телефона начальника Фомического райуправления. Тогда вы сами сможете позвонить сюда и убедиться в том, что вас никто не обманывает. — Стас прямо-таки ужом извивался. — Поймите, ну нет у нас времени, чтобы приехать к вам, а дело очень срочное и важное.

— И как я буду объяснять проверяющим потом этот междугородний разговор? — язвительно поинтересовалась директриса.

— Елена Владимировна! Да он же продлится только одну минуту, — уговаривал ее Крячко. — Вы просто убедитесь, что я действительно тот, за кого себя выдаю, а телефон установлен именно в полиции, а потом я вам снова перезвоню.

— Хорошо, — сдалась она. — Что конкретно вам надо?

— Меня интересует старший из детей Дмитрий Ломакин. Где его сейчас можно найти?

— Полагаю, что в какой-нибудь колонии, — вздохнула она. — Совершенно неуправляемый был мальчик. Единственное его достоинство — он прямо-таки трепетно относился к остальным семи, защищал их, во всем помогал, а в остальном!.. — судя по тону, она безнадежно махнула рукой.

— Так, может, они и сейчас поддерживают отношения?

— Представления не имею. Те семь малышей пробыли у нас только до лета, а потом выбыли.

— Как выбыли? Куда? — воскликнул Стас. — Их опять куда-то перевели?

— Понимаете, их здесь постоянно навещал один отставной военный с женой, не знаю, как у него это получилось, но все семеро были зачислены в Суворовское училище, и он их увез.

— А Ломакин? Он-то куда делся?

— Вскоре после того, как они уехали, он ушел. Дети с ним с таким трудом расстались, навзрыд плакали, да и он был очень расстроен. С неделю после этого ходил смурной, а потом пришел ко мне, прямо сказал, что хочет уйти, и попросил отдать его документы по-хорошему, — подчеркнула она, — а то он просто сбежит. Что мне оставалось делать? Это же был такой человек, что, если бы я отказала ему, он вполне мог бы ночью взломать мой кабинет и сам все забрать из так называемого сейфа, который на самом деле просто большой железный ящик. Я подумала и отдала, потому что ему ведь уже пятнадцать лет было, восемь классов закончил, паспорт имел. Поэтому я и сказала вам, что с его задатками и неукротимым характером он может быть только в колонии.

— Спасибо большое, — пробормотал Стас. — Попробую найти его по нашим базам.

Чтобы не мешать Косареву, Крячко ушел в их с Гуровым кабинет и позвонил Орлову.

— Петр, пробей по нашим базам некоего Ломакина, — попросил он и продиктовал на того все установочные данные. — Судя по всему, наш клиент. Если вдруг действительно сидит, то сообщи мне, где именно.

— Слушай! Когда вы прекратите использовать меня как справочное бюро! — возмутился Орлов. — То одно вам узнай, то другое!

— Петр! Очень надо! — с нажимом произнес Стас.

— Ладно, сделаю! И вот еще что — тут тебя какой-то Пантелеев ищет, говорит, что это очень важно.

— Пантелеев? — напрягся Крячко. — Что-то знакомое. А-а-а! Вспомнил! Пересекались мы с ним, а что ему надо?

— Вот сам у него и спроси — он номер телефона оставил, — недовольным голосом сказал Орлов. — Даже до меня добрался, такой настырный!

— Не преувеличивай! Скорее всего, он, не дозвонившись в наш кабинет, позвонил твоей секретарше, которая доложила тебе, — предположил Стас и попросил: — Диктуй номер!

Записав его, он тут же перезвонил Пантелееву, одновременно пытаясь вспомнить, как того зовут, но так и не вспомнил. Неудобно, конечно, а что делать?

— Пантелеев? Крячко моя фамилия, — сказал Стас, когда тот ответил. — Что у тебя стряслось? Помощь нужна?

— Скорее тебе, Василич, чем мне, — рассмеялся тот, и Стас сразу вспомнил, что все обычно звали его собеседника Пантелеичем.

Страшно этому обрадовавшись, он в ответ тоже рассмеялся:

— Ну, если безвозмездная, то всегда готов принять.

— «Фунфырик» поставишь, и считай, что квиты, — хмыкнул Пантелеев. — Я ведь девку с той фотки узнал, а инициаторами розыска ты и Гуров заявлены. Ну к тому не сунешься — барин он, а ты мужик свойский.

— Пантелеич! Я тебя люблю! — радостно заорал Крячко.

— Вот только давай без этого, а то мало ли кто что подумать может, — остудил его пыл тот. — Имени-фамилии я ее не помню, но это и посмотреть недолго, потому что задерживали мы ее не раз за проституцию, а вот человека, который о ней многое знать может, я тебе дам.

— Слушай, я сейчас в области, но немедленно срываюсь в Москву! — воскликнул Крячко. — Когда буду подъезжать, позвоню тебе, и договоримся, где пересечемся.

Пантелеев согласился, и Стас тут же позвонил Орлову:

— Петр! Пантелеев, которого ты так ругал за настырность, девку опознал! Я, с твоего позволения, возвращаюсь в Москву, потому что здесь мне делать больше нечего, а вот там от меня намного больше пользы будет. Да и к Ломакину, если тот действительно сидит, из столицы будет всяко ближе добираться, чем из области.

— Тебе там, на месте, виднее, — согласился Петр.

Крячко бодрым шагом отправился к Косареву и сообщил ему, что в свете вновь полученной информации делать ему в Фомичевске больше нечего и он возвращается в Москву, с полного согласия непосредственного начальства. Наотрез отказавшись поделиться новостями — уж преподносить Леве подарок, так самому, а не через посредников, Стас метнулся в гостиницу, кое-как попихал вещи в сумку и выехал в Москву.

А вот у Гурова новости тоже были, только совсем нерадостные. По дороге эксперты хоть и тихо, но хохмили и рассказывали анекдоты, да и в Сабуровку они приехали в самом развеселом настроении. Высадившись из автобуса возле сгоревшего дома, рядом с которым уже стоял кунг с таджиками, они начали выгружать аппаратуру. Из полицейского «уазика» при виде Гурова вышел начальник местного отделения, подойдя к Льву, откозырял и доложил, что понятые приглашены.

— Вы их пока не морозьте — эти поиски могут надолго затянуться, — попросил Гуров. — Пусть где-нибудь в тепле посидят, а потом мы их пригласим.

— Да они и так у меня в машине находятся, — сообщил тот и тихо спросил: — Товарищ полковник, неужели действительно трупы могут быть?

— Эх, капитан! — вздохнул Лев. — Вы даже представить себе не можете, как я буду счастлив, если мы ничего не найдем!

— Ну, Лев Иванович! Объясни народу, что да как, — сказал подошедший к ним старший из экспертов.

— Да вы и сами знаете, что делать. Раз перед домом все заасфальтировано, то искать надо за ним.

Они все вместе прошли туда, и оказалось, что некогда там было разбито нечто вроде сада, но за многие годы буйно разрослись сорняки, чьи высохшие стволы высотой намного больше метра сейчас качал неслабый весенний ветер. Гуров застегнул куртку доверху и даже капюшон надел, но все равно ему было холодно — или это была внутренняя дрожь? Эксперты, шепотом ругаясь в его адрес за то, что приходится действовать в таких нечеловеческих условиях, принялись за работу, а Лев стоял в стороне, на самом краю заасфальтированного участка, и наблюдал за ними. Шло время, но эксперты ничего не находили. Вдруг один из них воскликнул:

— Люди, у меня пустота!

Гуров тут же сказал капитану, чтобы тот позвал таджиков и понятых, а сам пошел на голос. Эксперт стоял, крайне озадаченный, и водил прибором над землей, где колосились не такие уже мощные и высокие сорняки.

— Внизу пустота, и сигнал в наушниках такой, словно не земля подо мной, а…

Он потопал ногой, и вдруг раздался звук ломающегося дерева. Схватив эксперта за куртку, Гуров быстро оттащил его в сторону. Тут к ним прибежали все, в том числе и капитан с таджиками и понятыми — двумя средних лет женщинами. Забрав у стоявшего ближе всех к нему таджика лопату, Гуров стал стучать по тому участку, где только что стоял эксперт, и нашел место, где кончалось дерево и начиналась земля.

— Скорее всего, это деревянный щит, который закрывает яму. Надо его поднять, — сказал он.

— Ну, Гуров, если хозяева так старый туалет замаскировали, то будут у тебя бедствия с последствиями! — пригрозил старший эксперт и скомандовал своим: — Разоружайте иностранный пролетариат и давайте посмотрим, что там, а то они нам такого натворят, что потом вовек не разберемся.

Отобрав у удивленных таджиков лопаты с ломами, эксперты стали определять границы деревянного щита, а Гуров нетерпеливо подсказал:

— Да что вы колдуете? Там, где трава пониже и пожиже, он и лежит.

— И что ж ты нас вызывал, если сам такой умный, — буркнул кто-то.

Но вот границы деревянного щита, оказавшегося довольно большим, были определены, и эксперты, поддев ломами край, чуть отодвинули его в сторону — внизу оказалась яма. Посветив фонариком вниз, эксперт удивленно протянул:

— Не пойму я, что там такое, что-то белое лежит.

Повернувшись к таджикам, Гуров показал им, что щит нужно поднять и оттащить в сторону совсем. Те дружно взялись за дело, а потом отошли в сторону в ожидании новых указаний. Сгрудившись по краям ямы, все посмотрели вниз и увидели, что на дне лежит толстая полиэтиленовая пленка.

— Ну-с, полюбопытствуем, — сказал кто-то из экспертов.

Улегшись животом на землю, он перегнулся вниз, а за ноги его, чтобы не свалился, держали двое коллег, подцепил пленку и потянул на себя. Увидев то, что оказалось под ней, все трое чуть в яму не рухнули, а вот остальные невольно отшатнулись — там лежали наваленные друг на друга детские скелеты. То есть умерших детей никто даже не трудился хоронить по отдельности. Видимо, когда замученный извращенцами первый ребенок умер, охранник решил, что не стоит заморачиваться, а надо сразу выкопать одну, но глубокую яму, куда он и бросил труп и закрыл яму щитом. Потом и остальных поверх него сбрасывал, а пленкой сверху закрывал так тщательно, чтобы вонь уж очень сильной не была.

Гуров отошел в сторону и отвернулся, уставившись взглядом в небо. Он глубоко дышал, чтобы хоть так немного прийти в себя, потому что первый раз в жизни почувствовал, что может потерять сознание.

— Ну, Гуров! Всякого в жизни насмотрелся, но чтобы такое?! И носит же земля таких сволочей! — раздался возле него глухой голос кого-то из экспертов. — Ты прости, что не поверили тебе.

— Уже не носит, — поправил его Лев, повернулся к эксперту, и тот ахнул:

— Лев Иванович! Да на тебе же лица нет! Может, примешь? — достал он из внутреннего кармана плоскую фляжку.

— Нет, — покачал головой Гуров. — Мне еще работать.

— Ну, как знаешь, а я выпью. — Эксперт сделал хороший глоток, а потом, подумав, повторил.

— До вечера управьтесь, пожалуйста, и дно у ямы хорошенько осмотрите — мало ли, что там может найтись? — попросил Лев. — Да и остальную территорию проверьте — вдруг это захоронение не одно, а было более старое, которое, когда оно заполнилось, просто засыпали землей?

— Сделаем! Все сделаем! — заверил его эксперт.

Гуров осмотрелся по сторонам: две женщины-понятые сидели на земле с совершенно невменяемым видом — видимо, только-только от обморока очнулись, ничего не понимающие перепуганные таджики сбились в кучу и что-то горячо обсуждали, эксперты уже занялись своей прямой работой, а капитан стоял до того потерянный, что Лев подошел к нему и начал успокаивать:

— Да не казнитесь вы так! Они очень осторожно действовали. Если бы у вас в поселке пропал хоть один ребенок, то вы, конечно, были бы виноваты, но они привозили детей из других мест, потому что точно следовали старому правилу: не греши там, где живешь и работаешь.

Но капитан только бормотал себе под нос что-то бессвязное, и тогда Лев рявкнул:

— Товарищ капитан!

Тот мигом вышел из ступора и уже человеческим голосом ответил:

— Слушаюсь, товарищ полковник!

— Понятых немедленно отпустите по домам — они документы потом подпишут. Главное они видели, и хватит с них! Пожалейте женщин! А нас с вами работа ждет!

— Таджиков тоже отпустить?

— Нет, пусть подождут в машине. Я очень надеюсь на то, что они нам не понадобятся, но на всякий случай пусть будут здесь.

— Слушаюсь, товарищ полковник! Что делать надо?

— Для начала мы с вами поедем в отделение и выпьем горячего крепкого чаю, подождем часок, а потом начнем действовать, — сказал Лев.

— Товарищ полковник, может, чего покрепче чая? — спросил капитан. — А то после такого, — он мотнул головой в сторону ямы, — выть хочется.

— Очень хорошо вас понимаю, но пока нельзя, а вот как дело сделаем, тогда пейте сколько душа примет.

Они приехали в отделение, капитан занялся чаем, а Гуров сидел, расслабившись и закрыв глаза, и уже намечал для себя план дальнейших действий. Когда они пили чай с пирожками, капитан не выдержал и спросил:

— Товарищ полковник, а почему вы сказали, что нужно час подождать? Чего мы ждем?

— Вы женщин домой отпустили? — поинтересовался Лев, и тот кивнул. — Как думаете, чем они сейчас заняты?

— По соседкам побежали! Или те к ним сами пришли, для баб же языком чесать — любимое дело!

— Вот мы с вами и ждем, когда все в этом поселке, от мала до велика, будут знать все в подробностях, тогда мы с вами и пойдем с людьми разговаривать об охраннике — очень он меня интересует, — объяснил Гуров.

— Из-за того, что это он детишек так хоронил?

— Нет, капитан! Вот, рассудите сами. Приехали в ваш поселок трое: якобы муж с женой и охранник. Чем они здесь занимались, понятно. Может, охранник был совсем посторонним человеком?

— Нет, он в деле, — уверенно ответил капитан.

— Правильно! Скажу больше, он — доверенное лицо настоящего хозяина, его цепной пес. Эта парочка была кем-то вроде администраторов, так что приглядывал охранник не только за домом, чтобы чужие не сунулись, но и за ними. А ну как они «крысятничать» вздумают или, почуяв неладное, приберут денежки и подорвут? Паспорт у него, конечно, был липовый, но его данные мне все равно нужны, так что вы поищите, что на него есть, а то в тех документах, что я раньше смотрел, на него ничего не было.

— Понимаете, товарищ полковник, все трое регистрацию в Москве имели, мы все данные на мужа с женой только из договора Рыжова с ними и узнали. А охранник же — нанятый работник, кто ж им интересовался? — виновато проговорил капитан.

— Сколько лет ему на вид было?

— По виду, где-то 40–45.

— Вы хотите мне сказать, что одинокий, молодой, здоровый мужик в вашем поселке, где, как и по всей России, мужчин меньше, чем женщин, не привлек женского внимания? Да они его со всех сторон рассмотрели и оценили, как помидор на базаре! От их глаз ничего не укрылось! А может, он и сам с кем-то шашни завел? К фермеру вашему он за молоком ездил? В магазин ходил? Да его люди постоянно видели, а теперь нам с вами нужно помочь им вспомнить все, что они о нем знают.

— Так ведь времени-то сколько прошло, — засомневался капитан.

— Вспомнят! — уверенно заявил Лев.

И это было действительно так, потому что он, как никто другой, умел шаг за шагом, слово за словом выуживать из свидетеля нужную информацию, и равных ему в этом деле не было. Так что уверенность Гурова основывалась совсем не на пустом месте. Но вот уже и чай был допит, да и время подошло, и Лев поднялся:

— Пойдемте, капитан. И начнем мы с вами с магазина, где продавщицей работает баба Дуся. Думаю, она уже полностью в курсе произошедшего, так что нам останется только ее выслушать.

И он оказался прав! В магазине, этом средоточии поселковых сплетен, гул стоял такой, что стекла дрожали. Сбежавшиеся туда бабы живо обсуждали последние события, что обычно неизбежно сопровождается воспоминаниями о самых разных подробностях, так что теперь оставалось только направить этот поток информации в нужное русло. Первым делом бабы, естественно, набросились на капитана, а пока тот отбивался и отбрехивался от них, Гуров подошел к продавщице, пожилой, но изо всех сил молодившейся женщине, предъявил ей удостоверение и тихо сказал:

— Евдокия?..

— Андреевна я, — важно сообщила она. — Только уж и вы зовите меня просто Дусей, как и все здесь.

— Как же можно? Вы здесь такой уважаемый человек, и вдруг просто по имени, — запротестовал Лев и продолжил: — Евдокия Андреевна, я полагаю, что вы уже все знаете?

— А то! — подбоченилась она. — Как Нюркин старший за водкой прибежал, я сразу же поняла, что неладное случилось. Мужика-то у нее нет, сыновья, слава тебе господи, не пьют, сама она даже по большим праздникам больше рюмки не принимает, а тут целая бутылка! Сказал он мне только, что скелеты детские возле сгоревшего дома нашли, и убежал! Да разве ж от него подробностей добьешься?

— Потом, как я понимаю, еще кто-то пришел?

— Так зять Веркин! Сказал, что тещу ни валерьянка, ни корвалол не берут, вот они и решили водкой попробовать ее в чувство привести. Но это он врет! Сам не дурак выпить! А уж как бабы пошли, так я все и узнала! Кто же детишек-то так? — рыдающим голосом спросила она.

Гуров сделал вид, что замялся, решая говорить или нет, а потом сказал:

— Евдокия Андреевна! Я уже понял, что вы человек очень наблюдательный и в людях хорошо разбираетесь, вот и хочу поинтересоваться вашим мнением по поводу охранника, что в сгоревшем доме жил.

— Так это Мишка! — воскликнула продавщица так громко, что все сразу замолчали и повернулись в их сторону. — Нечего подслушивать! — грозно проговорила она. — Освободите помещение! Мне с товарищами полицейскими поговорить надо! Идите-идите!

Женщины повозмущались, но вышли — видимо, авторитет у бабы Дуси здесь был непререкаемый, а к Гурову присоединился красный и потный капитан, которому они наговорили много чего.

— Значит, Мишка это! — удрученно покачала головой баба Дуся.

— На самом деле его могли и по-другому звать, — заметил Лев.

— Как же! И наколку он себе на пальцах просто так сделал! — язвительно сказала она, помахав левой рукой. — Я сиделых влет определяю!

— А внешность вы его можете описать? — попросил Гуров.

— Ну, ростом он был с тебя, в плечах, правда, пошире, — начала сосредоточенно вспоминать баба Дуся. — Волосы русые, густые, на висках уже с сединой. Глаза голубые, наглые до невозможности, а иногда, бывало, так глянет, что аж мороз по коже продерет. Помнится, я магазин уже закрыла и домой шла, а он меня догнал и попросил вернуться, водку ему продать. Я, конечно, отказалась — не девочка уже, чтобы туда-сюда бегать, так он мне ничего не сказал, глянул только и ушел. Так я до самого дома бегом бежала, до того страшно стало.

— А водку он часто брал?

— Через день по бутылке, говорил, что норма у него — 250 граммов в день. Врачи, мол, для сердца рекомендуют.

— Ну а что еще по внешности сказать можете?

— Брови у него были светлые, ничем не примечательные, — продолжила она. — Нос, видать, перебитый, потому что по роже его горбинка ему не полагалась. Губы вот у него красивые были, очерченные такие, крупные, словно вырезанные — женщине такие впору. Только он все больше кривил их в ухмылочках разных.

— А зубы? Может быть, не было какого-то или коронка золотая, например, — продолжал допытываться Гуров.

— Нет, зубы как зубы, прокуренные только — он же «Беломор» смолил! Сказала я ему как-то, чего он нормальные с фильтром не берет, а он мне в ответ, что мать его такие курила. Он в детстве у нее папиросы таскал, вот и пристрастился, с тех пор другие не курит.

— А других татуировок у него не было?

— На груди-то точно была, но я только часть ее видела — вроде волны какие-то. Да и на руках, наверное, были, но он прятал их — даже в самую сильную жару рубашку с длинным рукавом носил.

— А якоря у него не было? — спросил Лев.

Тут продавщица зависла, уставившись взглядом на полки с коробками и что-то соображая, а потом заявила:

— Может, и был. У него вот тут, — она похлопала себя по тыльной стороне правой ладони, — как я сейчас думаю, что-то было наколото, да он свел, шрамы там были. А так-то руки у него красивые были, не мужицкие, а вроде твоих.

— Он сюда один приходил или с хозяйкой?

— По-разному было. Когда много покупок делали, то, бывало, и на «Газели» своей приезжали.

— А что они обычно покупали?

— Крупы и консервы в основном, — подумав, ответила баба Дуся. — Муж у нее желудком маялся, так она манку помногу брала, гречку, рис опять же, сахар, конфеты иногда… Шоколадные, но самые дешевые, те, что на развес идут… — Она замолчала и вдруг воскликнула: — Ой, вспомнила! Они же консервы разные прямо коробками брали, вот он и потянулся как-то за одной такой наверх, рукав левый у него и сполз вниз, а там цифры были, вроде тех, что на памятнике, — год рождения и год смерти, через черточку. Разглядеть-то я их толком не могла, но они были.

— Ну и память у вас, Евдокия Андреевна! Цены вам нет! — восхитился Гуров, и продавщица довольно улыбнулась. — А уж перед хозяйкой-то он, наверное, лебезил?

— Щас! — усмехнулась она. — Та как-то раз бананы хотела взять, а он ей запретил. Она ему: «Так я же для себя», а он прямо отрезал: «Обойдешься!»

— Ну, значит, он служил не ей, а ее мужу, а тому какие фрукты при больном желудке? — понятливо покивал Гуров. — Евдокия Андреевна, ну, у вас-то глаз наметанный, все видите! У него, случаем, с хозяйкой ничего не было?

Продавщица на него даже руками замахала:

— И не думай! И близко не было — уж я бы заметила! Разве же такое скроешь?

— А с кем было? — как бы невзначай спросил Лев. — Ну, чтобы молодой, здоровый, одинокий мужчина прожил здесь столько времени, и ни с кем ничего? Я не поверю!

— А вот так и было! — выразительно сказала она. — Тут из баб многие пытались с ним закрутить, а он ни в какую! Может, снаружи он был из себя весь такой молодец, а внутри, выходит, гнилой!

— Евдокия Андреевна, очень прошу вас, подумайте и не торопитесь отвечать, кто тут в вашем городке мог его татуировки видеть? Они для знающего человека как открытая книга, по ним всю биографию уголовника узнать можно.

Баба Дуся надолго задумалась, а Лев терпеливо ждал. Наконец она как-то неуверенно ответила:

— Ну, если только мальчишки, что летом на речке целыми днями пропадают — Мишка-то туда тоже купаться ходил. Но уж вспомнят они чего или нет, я не знаю.

— Евдокия Андреевна! Сказать, что я вам благодарен, значит, просто промолчать! — проникновенно произнес Гуров. — Вы даже не представляете, как вы нам помогли! Женщины, что сейчас на улице окончания нашего разговора дожидаются, сейчас вовсю уже Мишку этого вспоминают, а после нашего ухода опять же к вам придут, правда?

— Где же им еще поговорить-то по душам, как не здесь? — важно подтвердила баба Дуся.

— Так вот! — продолжил Лев. — Очень вас прошу, если они что-нибудь новое вам скажут или вы сами вдруг что-то вспомните, сообщите об этом немедленно товарищу капитану, а уж он передаст мне. Помогите нам, пожалуйста, Евдокия Андреевна!

— Да чего там! — засмущалась продавщица. — Чего ж не помочь хорошим людям, если для дела надо. Мне нетрудно, а вам польза.

— Пойдемте, товарищ капитан, а то у нас с вами еще дел много, — сказал Гуров.

Они вышли из магазина, а бабы, проводив их возмущенными взглядами, тут же бросились к бабе Дусе за подробностями.

— Где тут у вас ферма? — спросил Лев.

— К Матвеичу вас сейчас наш «уазик» отвезет, а я пока попробую найти кого-нибудь из тех парней, что тогда на речке ошивались, — предложил капитан. — Время-то, правда, рабочее еще, те, кто не в поселке трудится, только вечером дома будут, но вдруг кто-нибудь приболел, например, или еще чего? В общем, я в любом случае в отделении буду.

Тому, что фермер с семейством уже полностью в курсе событий, Лев ничуть не удивился — он же на это и рассчитывал. Матвеич встретил его прямым вопросом:

— Про Мишку поговорить пришли?

— Да, про него. Вспомните, пожалуйста, все, что он когда-либо о себе говорил, да и ваши впечатления о нем мне тоже очень интересны.

— Да мы тут уже себе голову сломали, вспоминая, — вздохнул фермер. — Пошли в дом. Молочка парного не хотите?

— И рад бы, да нельзя, — отказался Лев.

— Бывает, — философски заметил Матвеич. — Но уж от чая-то не отказывайтесь, жена моя как раз пироги спроворила, так что и перекусите заодно, а то, я так понял, вы с утра на ногах.

Они сели к столу, самовар, хоть и электрический, радовал глаз, а пироги пахли совершенно одурманивающе. Пока Лев отдавал дань угощению, фермер начал рассказывать:

— Ну, помню, приехал он с бабой этой. Насчет цены за молоко они не торговались, сразу согласились. Потом насчет мяса поинтересовались. А у нас же тут не только коровы, но и свиньи есть, и птица всякая. Бью я не так, чтобы часто, но регулярно, так что желающие всегда купить могут. Яйцами они не интересовались, а все больше говядиной, да не какой-нибудь, а вырезкой и краями, ну, и птицей.

— Недешевые у них запросы, — заметил Лев.

— Вот и я о том же! Ну, поскольку они мою цену за молоко приняли, так я им и за мясо цену назвал предельную, но они и тут согласились. Правда, потом и гуся на Рождество брали, и поросят, но это я так, к слову. Поначалу-то они вдвоем приезжали, а потом уже один Мишка. Неприятный мужик! Глаза наглые! Весь такой вечно ухмыляющийся! А у меня дочка! Я его сразу предупредил, что, если он к ней только сунется, как кабанчика прирежу! У него глаза тут же такие злые стали, колючие, и процедил он сквозь зубы: «Мне она без интереса!» Ну, на том разговор у нас и кончился! Один раз, помню, приехал он за молоком, довольный весь, а уж чем именно, не знаю, и сказал, что говядина у меня хорошая, не хуже аргентинской. Обиделся я здорово — тогда и в газетах писали, и по телевизору говорили, что она мало того что просроченная, так еще и с химикатами там какими-то, а он эту дрянь с моим мясом сравнил. Мишка в ответ только рассмеялся: я, мол, про настоящую говорил. Еще вот был случай, приехал и сказал, что они поросенка молочного хотят купить. А мне их закалывать, между прочим, без интереса, но цену он настоящую предложил, и я согласился, спросил только, когда он нужен, чтобы я загодя его приготовил. А Мишка вдруг заявил, что сам забьет. Но это же уметь надо! Тут я его и предупредил, чтобы деньги мне вперед отдал, а если у него ничего не получится, то пусть забирает уже оплаченного, а нового я ему не продам ни за какие деньги. Отдал он мне всю сумму, вынес я ему поросенка, нож дал… А! — махнул вдруг рукой фермер.

— Ничего у него не получилось, — догадался Гуров.

— Вот говорят, работает, как мясник, а ведь работа эта филигранная, если уметь, конечно. Настоящий мясник тебе крутое яйцо на полированном столе своим топором разрубит так, что и царапинки не останется! А он! Да голодный волк с меньшей яростью овцу задирает! Он этого несчастного поросенка раскромсал так, что… — помотал головой фермер. — Ну, приготовить его еще можно было, в тесте запечь, например, но уже не целиком. И какой же он довольный при этом был! Посмотрел я на него и подумал, что с мозгами у него что-то не то!

— Еще что-нибудь можете вспомнить? — поинтересовался Гуров.

— Да нет вроде, — пожал плечами Матвеич. — Таких случаев и было-то всего несколько, а обычно он приезжал, забирал молоко или еще что-нибудь и уезжал.

Поблагодарив фермера за информацию и угощение, Лев поехал в отделение, а там его уже ждали не только начальник, но и два очень недовольных парня. Как оказалось, это были братья, которые на этот день как раз взяли отгул, чтобы вскопать матери огород, а их неожиданно оторвали от работы.

— Ребята, поймите, дело действительно очень важное, — примирительно сказал Гуров. — Сами же, наверное, уже все слышали?

— Да, поселок гудит, — вынужден был согласиться с ним старший из братьев. — Только мы же не знаем ничего.

— А вот это вам только кажется, — уверенно заявил Лев. — И вы сейчас сами в этом убедитесь! Скажите, вы видели, как этот Михаил ходил купаться на реку?

— Да сколько раз, ну и что?

— А татуировки вы у него рассмотрели?

— Как бы не так! — усмехнулся младший. — Он, когда первый раз пришел, так нас оттуда шуганул, что мы в поселок бегом бежали, не оглядываясь. А потом, только его завидим, так тут же по кустам прячемся.

— Но оттуда-то вы могли что-то разглядеть, — настаивал Лев.

— Плавал он хорошо, красиво очень, — начал вспоминать старший. — На груди у него корабль был, это точно, на правом предплечье еще что-то, но что именно, не знаю. Просто видел синее что-то, и все.

— На левом предплечье у него тоже что-то было, а еще пониже локтя, — добавил младший.

— Ребята! Ребятушки! Это очень важно! — уговаривал их Лев. — Ну, вспомните, что еще было! Может, шрамы какие-нибудь от пуль, от ножа, от операции. Ожоги. Ну хоть что-нибудь!

Парни переглянулись, словно совещаясь, говорить или нет, а потом старший неуверенно начал:

— Вы нас тоже поймите — мы же тогда малые были, может, чего неправильно поняли…

— Родной, ты говори, а мы уж разберемся, — попросил его капитан.

Парни снова переглянулись, и старший продолжил:

— Может, это нам только тогда так казалось… В общем, плавки на нем, как на девчонке, сидели.

Тут настала очередь переглянуться капитану с Гуровым, и Лев спросил:

— Что, совсем как на девчонке?

— Да нет, только… Ну, у него впереди ничего не было. Но я опять-таки повторяю, что это нам, может, только показалось.

— Но вы же его не один раз видели? — настойчиво спросил капитан.

— Не один, но странно это как-то! Ненормально же, — пожал плечами парень. — Так же не бывает.

— Ребята! Спасибо вам огромное, — искренне поблагодарил их Лев. — Вы нам очень помогли, а теперь идите работать дальше — мать-то, наверное, заждалась. — А когда парни ушли, сказал капитану: — Ну, вот и вся разгадка, почему он ни с кем из женщин здесь не закрутил, да и Матвеичу объяснил, что его дочка ему без интереса. И ребят он по этой же причине с речки гонял, чтобы они ничего не видели.

— Да уж, наказала жизнь мужика. Может, поэтому так и озлобился?

— Думаю, что это не жизнь, это люди его наказали, — возразил Лев. — И, видимо, за дело. Так чем его там убили, заточкой? — Капитан кивнул. — Ну, вы ее, конечно, за давностью лет по акту списали?

— Списали, — с готовностью подтвердил тот.

Гуров посмотрел на него и вздохнул:

— А почему мне кажется, что фактически она у вас в наличии?

Капитан поерзал на стуле, покряхтел, но полез в стол и достал ее.

— Да больно уж она затейливо сделана, вот жалко и стало. Пальчиков на ней никаких не нашли — да и какие могли быть после такого пожара? Вот и решил оставить.

— А заберу-ка я ее у вас, вдруг в деле может сгодиться? — сказал Лев. — Вещь-то необычная, как знать, кто ее в руках держал.

— Да берите, мне она все равно без надобности, — согласился капитан.

— Что там возле дома? Не интересовались?

— Да работают еще. Другого захоронения, слава богу, не нашли, так они и с этим еще не скоро закончат.

— Ну, тогда оставляю их на вас. Протокол составите, подписи соберете и все остальное. Таджики-то уехали?

— Нет, вы же сами сказали, чтобы я их задержал, — удивился капитан.

— Тьфу, ты! — не сдержался Лев. — Если второго захоронения не нашли и раскапывать нечего, чего ж вы их не отпустили? — Капитан смущенно пожал плечами. — Ясно, приказа не было. Ну, да это сейчас и к лучшему — я с ними в Фомичевск вернусь, чего вашу машину зря гонять?

Когда они подъехали к сгоревшему дому, то увидели, что эксперты работают уже в свете фар автобуса и фонарей. Хотя не так уж было темно на улице, но работа ведь у них практически ювелирная. Гуров не стал их отвлекать и что-то говорить, а сел в кабину кунга, благо водитель был русским, и, показав пальцем себе за спину, спросил:

— Все там?

— А куда же они денутся? Они до того перепугались, что как забились туда, так только по нужде до ближайших кустов добегали и тут же обратно.

— Тогда давай в Фомичевск, и очень тебя прошу, не включай радио, как собака устал, хоть подремлю по дороге.

И Гуров действительно уснул, но перед этим еще успел подумать: «Для кого же эта сволочь дешевые шоколадные конфеты покупала? Неужели все-таки для детей?»

Водитель разбудил его, когда машина была уже не только в Фомичевске, но и стояла возле райуправления, все окна которого светились. Лев вылез, потянулся, размял затекшие ноги и пошел к Косареву. А там уже были все: и Косарев с Фоминым, и прокурор с экспертом, не было только Стаса.

— Куда Крячко делся? — поинтересовался Лев.

— Да он, с полного согласия вашего начальства, в Москву сорвался — там какая-то новая информация появилась, — объяснил ему Андрей Федорович.

— Понятно, — кивнул Гуров. — О том, знаете ли вы, что произошло в Сабуровке, спрашивать бессмысленно — иначе бы вы здесь в полном составе не собрались.

— Капитан отзвонился, — объяснил Фомин.

— Это не только мы знаем, — печально вздохнул Косарев. — Это уже и в Москве знают — криминалисты сообщили. Мне оттуда звонили, сказали, что следственную бригаду создают по этому уголовному делу и сюда ее направят. Шуму будет! Дай бог, погоны хоть какие-то на плечах останутся, чтобы до пенсии дослужить.

— Господи! Ну почему Ильич не приказал тогда просто забросать эти трупы землей?! — чуть не взвыл «следак».

— Тогда мы никогда бы не нашли останки детей, — возразил ему на это Лев. — По поводу охранника у меня появилась кое-какая ясность, завтра свяжусь с Москвой, и пусть его пробивают по всем возможным базам. А сейчас я пойду спать, потому что меня ноги не держат.

— Погоди, Лев Иванович, — остановил его Фомин. — Тут из Москвы для тебя информация пришла. Читаю…

— Пожалуйста, давай своими словами, — попросил его Лев, — а то мне этот канцелярский язык — поперек горла.

— Как скажешь, — согласился «следак». — 5 ноября 2004 года около 7 часов утра в приемное отделение ЦРБ Петушков, что во Владимирской области, позвонил неизвестный мужчина и сказал, что у них возле дверей стоит белая «Газель», а в ее кабине — девочка, которой требуется экстренная медпомощь. Врачи выскочили — есть такая машина, а там девочка лет пяти-шести, без сознания, еле живая, вся в крови, со следами изнасилования, в том числе и в извращенной форме. Стали смотреть, а у нее разрывы внутренних органов. Девочку срочно на операцию, и в милицию сообщили. Наши приехали, стали разбираться: «Газель» без номерных знаков, на руле и рычаге переключения скоростей отпечатков никаких — все бензином протерто. Звонок пробили — звонили из автомата, что напротив приемного отделения, трубка тоже протерта бензином. Девочку, слава богу, спасти удалось — ее потом во Владимир в больницу переправили долечиваться. По фотографии опознали ее как Марину Соколову, пяти лет восьми месяцев от роду, которую 2 ноября украли из детсада в Рассказово. Сообщили родителям, ну, дальше по схеме. «Газель» была угнана из Москвы весной 2003-го у частного предпринимателя, о чем есть соответствующее заявление.

— Слава богу, что девочка выжила, а не разделила судьбу тех, кого в общей могиле нашли. Но теперь-то хоть все? — с надеждой спросил Лев.

— Ладно, иди отдыхай, — слегка усмехнувшись, кивнул Косарев. — Завтра поговорим.

— Значит, не все, — вздохнул Гуров. — Ну, добивайте!

— Да пробили мы тебе весь список, — сказал Фомин, протягивая ему бумагу. — А ты уж сам разбирайся, кто тебе нужен, а кто — нет.

Лев внимательно просмотрел список, и оказалось, что кандидатур было несколько, и все не в Фомичевском районе.

— Какого черта Крячко уехал в Москву? — взорвался он. — Мне что, разорваться? Что там за новая информация такая появилась? — Вытащив телефон, он позвонил Орлову и напустился на него: — Ты меня скоро вообще в автономное плаванье отправлять будешь? Что там такого в Москве случилось, что Крячко туда сорвался?

— Лева! Угомонись! — устало попросил его Орлов. — Здесь нашелся человек, который опознал ту женщину с фотографии, и Стас работал по ней. Короче, выяснили мы личности убитых. Я понимаю, что пережить тебе сегодня пришлось немало, но ты уж до утра-то продержись! Приедет бригада, и тебе останется только руководить, так что полегче будет.

Гуров посмотрел на сидевших вокруг него понурившихся мужиков, которых ждали немалые неприятности, и спросил:

— Чьим приказом следственная группа создается?

— Моим, чьим же еще? — ответил Петр.

— Слушай, не надо никакую бригаду сюда присылать — ей здесь уже нечего делать. Да и мне тоже — завтра вот только кое-что подчищу, заберу все документы с собой в Москву и там все оформлю.

— Все ясно! Ты, как всегда, ни одной бумажки на месте не написал! А теперь еще и местных мужиков выгораживаешь! — возмутился Орлов. — Они хоть того стоят?

— Все мы чего-нибудь стоим, — философски заметил Лев. — Ну, раз мы с тобой уже разговариваем, то не буду я до завтра откладывать. Записывай, что я на охранника нарыл, и оперативно пробей его по всем нашим базам, потому что он точно наш клиент. Итак, зовут его Михаил, год рождения, приблизительно, 1960 — 1965-й, с очень большой вероятностью, уроженец Ленинграда: во-первых, мать его папиросы курила, а там у женщин это тогда было в моде, а во-вторых, он когда-то был водоплавающим и ходил в загранку. Рост 180–190 сантиметров, волосы русые, глаза голубые, нос с горбинкой, скорее всего, был сломан, губы, по словам свидетеля, красивые, крупные, резко очерченные, руки интеллигентные. Особые приметы: имеет на пальцах левой руки наколку «Миша», на груди татуировку в виде корабля на волнах, а также неустановленные татуировки на правом и левом предплечье и на левой руке ниже локтя — там какие-то цифры через черточку. На тыльной стороне правой кисти татуировка сведена. Ну, и отсутствует половой член.

— Лева! С этого надо было начинать, — возмутился Орлов. — Уж по этой-то примете мы его на раз вычислим.

— Ты не прав, это могли и в колонии покуражиться, если он за изнасилование сидел, да и там умудрился чем-то отличиться. А если он потом не попадался? Тогда мы о ней и знать не можем, — возразил Гуров. — Как ты там? Держишься?

— Ой, Лева! Тут такой шум поднялся — аж стены дрожат. Не дай бог, журналисты пронюхают! Не отмоемся, не отпишемся, не отбрешемся! — тоскливо произнес Петр.

Отключив телефон, Гуров обвел всех усталым взглядом и предупредил:

— Если еще кто-то попытается меня остановить, стреляю на звук.

Но разве могли эти понявшие, что грозу пронесет стороной, и поэтому разом оживившиеся мужики так просто отпустить своего спасителя, и Косарев радостно предложил:

— Лев Иванович! Может, с устатку по маленькой?

— Сопьюсь я тут с вами, — пробормотал он, с трудом поднимаясь. — Я лучше спать пойду. Да и вы не особо увлекайтесь, а подготовьте мне все документы, чтобы я их с собой забрать мог.

— Пойдем, Лев Иванович, я тебя провожу, — предложил Фомин.

Как оказалось, это было нелишним, потому что Гуров отправился к себе в автоматическом режиме. Когда он наконец добрался до своего временного жилья, то вынужден был все-таки поесть — Фомин с матерью его так уговаривали! А вот для душа у него сил уже не осталось. Да и как разделся и лег в постель, Гуров тоже не помнил.

А приехавший в Москву Крячко был полон сил и энергии, энтузиазм бил в нем ключом. Подъехав к месту встречи в одном из переулков старой Москвы, где его возле отделения Сбербанка уже ждал Пантелеич, Стас усмехнулся:

— Странное место ты выбрал.

— Зато тебе потом далеко ходить не придется, — объяснил тот, сев к нему в машину, и показал на находившийся на другой стороне массажный салон.

Пантелеев, несмотря на солидный возраст, был все еще капитаном. Будучи человеком старой закваски, он многого в современной жизни, и в частности в работе полиции, не одобрял, чего не находил нужным скрывать, так что повышение ему не светило. Но это его нимало не расстраивало — у обоих его сыновей был собственный бизнес, и своими заботами они отца с матерью не оставляли. Мечта у Пантелеева была только одна — дослужить до пенсии, а потом с внуками заниматься, а то у их отцов из-за вечной занятости до них руки не доходили.

— Ну, повествуй, — попросил Стас.

— Держи, — сказал Пантелеев, протягивая ему листки. — Пока ты ехал, я кое-что в архиве посмотрел и отксерокопировал.

Крячко начал читать: «Светлана Николаевна Суховей, 1980 года рождения, приехала покорять столицу из провинции, в частности, из Воронежской области в 1997 году…» Куда уж она там собиралась поступать, неизвестно, но, скорее всего, в театральный, потому что была довольно смазливая. Ну а дальше история известная: в институт провалилась, возвращаться домой не захотела и, в конце концов, оказалась в проститутках.

— Мы ее три раза задерживали, — сказал Пантелеев, увидев, что Крячко все прочитал. — Ее землячка, которая давно уже путанила, Светку тоже в этот бизнес пристроила. Ну, ты сам знаешь, как тогда делалось — снималась квартира, превращалась в бордель, куда девочки на работу ходили. Сообщат соседи, у которых этот бардак уже в печенках сидит, в милицию, накрывали их, а через некоторое время они уже в другом месте обосновывались. Причем почему-то очень наш район любили и сейчас любят. Тебе это ни о чем не говорит?

— Мы с тобой это положение изменить не в силах, так что давай не будем себе нервы жечь, — поморщился Стас. — Лучше дальше рассказывай!

— Девка наглая была до невозможности, хамка первостатейная. Я потому ее так хорошо и запомнил, что она мне как-то раз трусами своими в лицо запустила, да еще и смеялась при этом. У других-то хоть какой-то стыд остался, а этой — хоть бы что! Последний раз я ее видел в 2003-м, где-то зимой, точнее не вспомню.

— А человек, который о ней много рассказать может, кто? — поинтересовался Стас.

— Это мамка их, Татьяна. Они ведь так всем скопом по квартирам и кочевали. Кто-то из девок уходил, кто-то приходил, но основной состав не менялся. А сейчас Танька администратор в массажном салоне, возле которого мы и стоим.

— То есть тот же бордель, — кивнул Крячко. — А твои же его и «крышуют». Ладно, пойду я и поговорю с этой Татьяной.

— Ну а я тебя здесь подожду, музыку послушаю.

— Спину мне прикрываешь? — напрямую спросил Крячко и получил такой же прямой ответ:

— Ты, Василич, давно уже высоко сидишь, от земли оторвался. Эти сопляки, оборзевшие и обнаглевшие, думают, что раз у них корочки и пистолет, так они уже цари природы! Не сталкивался ты еще с ними, видать!

— Как сказал тигр, глядя на нового дрессировщика: «Пожуем — увидим!» — усмехнулся Крячко.

В якобы массажном салоне звучала негромкая, приятная музыка, да и обстановка была обволакивающе-располагающая, но впечатление портил громила в форме охранника. Увидев Стаса, который, судя по одежде, никак не походил на клиента заведения и мог попасть туда только по ошибке, громила направился к нему и был встречен раскрытым удостоверением, которое Крячко только что не сунул ему под нос.

— Татьяну позови, — приказал он.

— Да вон она стоит, — показал охранник на стройную, довольно молодую и привлекательную женщину. — А чего надо?

— А что мне надо, я ей и скажу, — отрезал Крячко.

Привлеченная их разговором, женщина подошла к ним, и Стас, показав ей удостоверение, объяснил:

— Поговорить надо.

— Я на работе, — настороженно ответила она.

— Предпочитаете на Петровке? Поехали.

— О чем разговор хоть?

— Не бойтесь, о временах давних, — успокоил ее Крячко. — Так что давайте сядем рядком да поговорим ладком.

— Хорошо, проходите вот туда, — показала на стоявшие вокруг журнального столика кресла женщина. — Но у меня не очень много времени.

— А вот продолжительность нашего разговора будет зависеть исключительно от вас: он может закончиться здесь, а может — и в другом месте, но в этом случае я не гарантирую, что вы вернетесь как на работу, так и домой. Выбирайте! — жестко произнес Стас.

Вместо ответа она прошла к столику и села в кресло, а вот Крячко подвинул свое так, чтобы видеть весь холл, в том числе и охранника, а за спиной у него была стена — отнюдь не лишняя предосторожность в подобного рода заведениях. Он положил перед Татьяной фотографию женщины и спросил:

— Никого не напоминает? — И, пока та разглядывала снимок, предупредил охранника: — За телефон не хватайся, не поможет.

— Странное какое-то лицо, — пожала плечами Татьяна, долго рассматривавшая фотографию. — Словно она не живая и не мертвая. Нет, не знаю.

— Тогда, может, из вот этого что-то покажется знакомым? — Крячко разложил перед ней фотографии драгоценностей, и та, только мельком глянув на них, изменилась в лице. — Хватит Ваньку валять! Ведь узнали же!

— Что с ней? — спросила женщина, кивая на снимок.

— Внешность воссоздана по черепу, — объяснил Стас.

— Доигралась, значит, сучка драная! — с ненавистью бросила Татьяна. — А я-то все гадала, кто браслет мой увел.

— А вот теперь ты мне все подробно расскажешь, — резко перешел на «ты» Стас. — И учти, что натворила эта мразь такие дела, что тебе для собственного же блага нужно быть предельно откровенной. Ее анкетные данные я уже знаю, так что это мне неинтересно.

— Людка ее привела — они из одного города, — начала рассказывать Татьяна. — Светка мне сразу не понравилась — мутная девка, сука, каких мало. Но в работе была безотказная, да и от клиентов у нее отбоя не было. Были у нас девки и покрасивее, но вот что-то такое в ней мужики находили. Она сначала где-то в пригороде ошивалась, а потом они с Галькой квартиру на двоих сняли. Галька девка серьезная была. Отец у нее алкаш был, вот мать всю семью на себе и тащила. А как умерла, отец тут же бабу привел, стали на пару бухать. Галька в Москву и сбежала. Она во всем себе отказывала, каждую копейку на книжку несла — копила на то, чтобы потом как-то в жизни устроиться и сестренку младшую, которая в Твери осталась, к себе забрать. Серьги вот эти, — постучала ногтем по снимку Татьяна, — Галькины, единственная ее память о родной матери. Она их никогда на работу не надевала, дома держала. И пропали они в тот день, когда Светка исчезла, а вместе с ней не только они, но и те деньги, что Галька не успела на книжку положить. Светка тогда больной сказалась и на работу не вышла. Галька домой вернулась, а там!.. — Татьяна развела руками. — Насчет денег Галька тогда не очень расстроились — их-то заработать можно, а вот из-за сережек убивалась так, что от слез не просыхала.

— Когда это случилось? — уточнил Стас.

— Где-то в мае 2003-го, но уже после праздников, а точнее не скажу, — подумав, ответила Татьяна.

— А браслет как она у тебя увела?

— Девок тогда всех скопом знакомые клиенты в сауну заказали. Знай я об этом заранее, браслет надевать не стала бы, дома оставила. До сих пор проклинаю себя, что тогда с ними поехала — попариться мне, дурище, захотелось. Только куда с браслетом в парную? Я его сняла и в сумку положила, а как собираться начали, смотрю, браслета нет. На мужиков даже не подумала — не те люди, а вот из девок чуть душу не вытрясла, но ни одна не призналась. А это, оказывается, Светка была!

— В нем одного камня нет, ты потеряла?

— Нет, он ко мне таким уже попал. Мне этот браслет человек один подарил. Любили мы с ним друг друга. Очень любили. Только и он вам уже ничего не расскажет — убили его давно. Вот тогда-то друзья его в память о нем меня к делу и приставили.

— Что же ты на пустое место какой-нибудь камень не вставила?

— Да сказал он мне, чтобы я браслет особо не светила, — буркнула она, а потом неожиданно разозлилась: — Знаю я, что вы сейчас подумали — бандит он был. Пусть так! Но я любила его и до сих пор забыть не могу! И помнить буду, пока жива.

— Татьяна! Это лирика, а я сюда по делу пришел, — поморщился Крячко. — Давай к Светке вернемся. У нее постоянные клиенты были?

— Да полно, — успокоившись, ответила она.

— Посмотри, вот такого среди них не было? — Он протянул ей фотографию мужчины.

— Ну, вы спросили! — хмыкнула она. — Сколько человек передо мной за эти годы прошло! Разве я могу всех запомнить?

Но снимок взяла и стала рассматривать. Тут у Стаса зазвонил сотовый — это оказался Пантелеич, который сказал:

— Гости к тебе, Василич.

Разговаривая с Татьяной, Крячко краем глаза наблюдал за охранником и видел, что по телефону тот никому не звонил, значит, оставалась…

— КТСку нажал? — ласково спросил он у охранника. — Да хозяин тебя за такое, самое малое, живым в асфальт закатает. Ну и где эти доблестные блюстители закона?

Крячко достал из наплечной кобуры пистолет и демонстративно снял его с предохранителя, а потом положил на столик свое раскрытое служебное удостоверение. Тут и они появились, двое тех самых оборзевших сопляков, о которых говорил Пантелеич. Они, конечно, были на побегушках, основные деньги шли начальству, но и парни внакладе не оставались. Увидев Крячко с пистолетом в руке, они на мгновение растерялись, чем Стас и воспользовался:

— Ручками не сучим! Медленно подходим, читаем, что вот тут написано, — показал он пистолетом на свое удостоверение, — разворачиваемся и валим отсюда к чертовой матери!

Парни были молодыми, на зрение явно не жаловались, так что им даже близко подходить не надо было, чтобы увидеть, что написано в удостоверении и кто там на фотографии.

— Простите, товарищ полковник, но был вызов, вот мы и приехали, — попытался выкрутиться один из них.

— Во-первых, я тебе не товарищ! — сорвался на крик Стас. — А, во-вторых, я этому придурку, — кивнул он в сторону охранника, — свое удостоверение, едва вошел, предъявил! Пошли вон отсюда! А объяснения для службы собственной безопасности приберегите! — Полицейские рванули к выходу, а он, не сдержавшись, выкрикнул им вслед: — Учтите, я вас запомнил!

Когда те исчезли, Крячко вернул на место пистолет и удостоверение и обратился к Татьяне:

— Ну, никого не напоминает? — Она только покачала головой. — Тогда рассказывай про ее постоянных клиентов. Меня интересуют те, что были у нее в последнее время.

— Так они у всех были в основном постоянные. К нам же со стороны никто прийти не мог, только по рекомендации.

— Тогда я поставлю вопрос иначе: кто из ее постоянных клиентов исчез одновременно с ней? Не те, кто пришел и, не найдя ее, расстроился, а тот, кто к ней больше не приходил.

— Пятнадцать лет ведь прошло, — пожала плечами Татьяна.

— Вспоминай! — приказал Стас. — Пока не вспомнишь, не уйду!

Горестно вздохнув, она принялась усиленно размышлять, а потом отрицательно покачала головой:

— Не помню, но вот вспомнила другое. Уже после того, как Светка исчезла, Галька сказала, что у нее мужик постоянный был, из наших бывших клиентов. Только Светка очень просила Гальку никому об этом не говорить. Она его Федюнчиком звала, а за глаза — Простофиля, Простачок и все в этом духе. Галька сказала, что ничего особенного — невысокий, лысоватый, немолодой и на лицо не красавец. А еще Светка по пьяни проболталась, что он был врачом и сидел.

— Раз он раньше был ее постоянным клиентом, то попасть к вам мог только по рекомендации. Отсюда вопрос — чьей? Кто его к вам привел?

— Не мой уровень. Я такие дела никогда сама не решала, этим хозяин занимался.

— И кто это? — тут же спросил Стас.

— Полковник, за ответы на такие вопросы язык отрывают вместе с головой, — отрезала Татьяна.

— Ладно, сам выясню, не проблема, — буркнул Крячко. — Галина еще работает?

— Нет, давно уже ушла. Она же соседям постоянно звонила, интересовалась, как там сестра. А тут они ей сами сообщили, что ее отец с мачехой паленой водкой отравились и умерли, вот она домой и вернулась.

— Фамилию помнишь?

— Потапова.

— Ты, Татьяна, не расслабляйся, вспоминай! Может, еще чего на ум придет?

— Мне вам врать, что ли? — возмутилась она. — Не помню я больше ничего!

— Хорошо, зайдем с другой стороны. Вот ты много лет в этом бизнесе, знаешь все от и до. Вот скажи мне, когда-нибудь кто-то из клиентов интересовался детьми? Может, кто-то предлагал такой бизнес организовать?

— Нет, — уверенно ответила Татьяна. — Не наш профиль — тут статьи уже серьезные, штрафом не отделаешься. И несовершеннолетних девчонок у нас никогда не было по той же причине. И вообще никто никого у нас силой не держит. Хочет девка именно так себе на жизнь зарабатывать, причем в комфортных условиях, — флаг ей в руки! У нас же тут и студентки подрабатывают, и другие тоже.

— Что-нибудь еще сказать можешь?

Татьяна в ответ пожала плечами, и тут в холле появился вальяжный, хорошо одетый солидный мужчина, который с самой располагающей улыбкой направился к столику. Судя по тому, как при виде его Татьяна вскочила и собралась было оправдываться, это был управляющий заведением — для хозяина он был слишком слащав.

— Сиди, Танечка! Только что же ты господина полковника в холле держишь? Могли бы для серьезного разговора в одну из комнат пройти, чай бы заказала и к нему что-нибудь, — укоризненно произнес управляющий, а потом обратился уже к Крячко: — Господин полковник! Вы уж простите болвана этого, — кивнул он на охранника. — Как говорится, заставь дурака богу молиться, так он и лоб расшибет. Пройдите, пожалуйста, в кабинет, там и стол уже накрыт, а то что ж вы здесь?

— Во-первых, мы разговор с Татьяной уже закончили, а, во-вторых, мне в вашем бардаке даже свой кусок в горло не полезет, — неприязненно ответил Стас.

— Господин полковник, мне бы очень не хотелось, чтобы произошедший здесь прискорбный инцидент имел далеко идущие последствия.

— Ты мне еще взятку предложи, чтобы окончательно себя утопить, — зло бросил Крячко. — Я понимаю, что, пока есть спрос, будет и предложение, и с проституцией бороться бесполезно, но все равно с души воротит, так что ты меня лучше не зли. Вот тебе мой номер телефона, — он быстро написал его на листке из блокнота и протянул управляющему, — отдашь его хозяину и скажешь, чтобы он мне позвонил. Это не наезд, и «крышевать» я вас не собираюсь, мне от него нужен четкий ответ на один вопрос. Но если он мне не позвонит или вздумает крутить, от вашего бизнеса не останется даже воспоминаний. И никакие «крыши» вас не спасут. Это я вам гарантирую на тысячу процентов.

— Его сейчас нет в Москве и даже в России, — быстро ответил управляющий.

— Ваши проблемы, — бросил Крячко. — Крайний срок — послезавтра.

Собрав фотографии, он вышел на улицу и сел в машину.

— Ну как? С пользой сходил? — спросил его Пантелеич.

— Спасибо, что предупредил, а то эти оборзевшие сопляки еще врукопашную бы полезли, — проворчал Стас, заводя машину. — Узнал я кое-что, но мне ведь опять твоя помощь нужна, так что я тебе уже два «фунфырика» должен.

— Я столько не выпью — здоровье берегу, оно мне для внуков еще потребуется, — рассмеялся Пантелеич. — А в чем у тебя нужда?

— В этой теплой компании была некая Галина Потапова из Твери, она еще вместе со Светкой квартиру снимала, а та ее перед побегом обчистила. Галина эта давно домой вернулась, вот ее-то адресок мне и нужен. В Москве она наверняка без регистрации жила, так что в протоколе задержания именно он и должен быть указан.

— Ну, это дело несложное — документы еще у меня в сейфе, так что подожди где-нибудь немного.

Получив от Пантелеева адрес Галины Потаповой, Стас позвонил Орлову, который, несмотря на то, что рабочий день уже закончился, оказался в управлении, и поехал к нему. О своей ссоре с Гуровым он решил умолчать — кому же охота в собственной глупости расписываться, а вот насчет остального выложил все от начала до конца.

— Значит, что мы имеем, — подытожил Петр. — Данные на эту стерву есть, но они нам ничего не дают. Ну, установили мы ее, что дальше? Бывшей проститутке, да еще такой молодой на тот момент, никто серьезное дело не доверит. Хахаль ее, он же якобы муж… Что мы о нем знаем? Приблизительный год рождения, то, что он по профессии врач и сидел… Не знаю…

— Ты его по нашим базам пробивал? — спросил Стас.

— Отдал я его портрет, возятся еще — сам посуди, какой объем данных нужно перелопатить… — Орлов вдруг замолчал, а потом воскликнул: — Черт! Его же по пропавшим пробивают, а не по нашим!

— Слушай, Петр, у меня тут мысль возникла. Если этой стерве ее родное имя с отчеством оставили, так, может, и с мужиком то же самое? Может, его настоящее имя-отчество и есть Федор Васильевич?

— Ну, круг поисков это несколько сузит, — согласился Орлов. — Фамилию бы нам! Как, ты говоришь, его Светка за глаза звала? Простофиля… Простачок… Почему не дурачок? Или, скажем, болванчик?

— Думаешь, это она от фамилии? — с сомнением спросил Крячко. — Простаков, например?

— А чем мы рискуем? Попробовать-то можно. — Орлов потянулся к телефону.

— Петр! На часы посмотри! — остановил его Стас. — Все уже давно ушли.

— После того, что нашли в Сабуровке…

— А что нашли в Сабуровке? — насторожился Стас. — Я же ничего не знаю.

— Захоронение, а там детские скелеты, — скрипнув зубами, объяснил Орлов. — Так вот, после этого все на месте! Я уже имел беседу там, — он потыкал пальцем в сторону потолка. — Полномочия, как ты понимаешь, широчайшие, но и ответственность будет жесточайшей!

— Значит, Лева, как всегда, не ошибся, — пробормотал Крячко.

Орлов позвонил компьютерщикам и объяснил, что у неизвестного появились не только профессия и уголовное прошлое, но и имя-отчество, а также часть фамилии, так что пусть как хотят, так и вертятся, но информацию ему вынь да положь! Когда надо, генерал мог быть таким убедительным, что ему не то что возражать, а даже объяснять, что за пять минут такие дела не делаются, никто не решался. Положив трубку, Петр спохватился и сказал:

— Да! Совсем забыл! Не проходит по нашим базам Ломакин.

— Вот это да! — присвистнул Стас. — Ошиблась, выходит, директриса его детского дома. Она ему такое черное будущее напророчила, а оно не сбылось!

— А про Зотова я тебе сейчас ничего сказать не могу — человек в санатории отдыхает, но днями должен вернуться. Ты телефон запиши и сам с ним свяжись от моего имени, а то ведь я и забыть могу, — сказал Орлов.

Говорить о том, что эти данные ему, в общем-то, уже и не нужны, Крячко не стал, а самым тщательным образом записал в блокнот номер и спросил:

— Слушай, у тебя в холодильнике куска чего-нибудь съедобного не завалялось? А то есть хочется так, что сил нет!

— Ну и езжай домой, — предложил Петр.

— А ты тогда здесь чего торчишь? — удивился Стас.

— Да вот сижу, жду — вдруг какая-нибудь новая информация появится. Лева, я чувствую, вполне может что-нибудь новое откопать. Так чего же я буду из дома командовать, когда мне здесь сподручнее?

— И ты хочешь, чтобы я тебя оставил одного? — возмутился Стас. — Да и вдвоем вроде бы не так обидно сидеть. Ну, так я покопаюсь в холодильнике?

— Хозяйничай! — разрешил Орлов. — Может, чего и найдешь.

Ну, хозяйничать Крячко было не привыкать — он вообще в этой троице всегда был за каптенармуса, так что вскоре на столе появился не только чай, но и бутерброды.

— Теперь и работаться будет веселее, — довольным сытым голосом проговорил Стас, когда на тарелке не осталось даже крошек.

Он собирал грязную посуду, когда в дверь постучали — секретарши, естественно, на работе уже не было, и в кабинет зашел парнишка из компьютерной группы.

— Петр Николаевич! Вот, — положил он на стол для совещаний распечатку, — меня отправили вам отнести. Там дел-то оказалось на пару минут.

Орлов махнул ему рукой, что, мол, можешь идти, а Крячко, схватив бумагу и прочитав первые же строки, не выдержал и расхохотался.

— Имей совесть! Не тебе принесли! — недовольно пробурчал Орлов.

— Петр! Ты знаешь, как фамилия этого гада? — никак не мог успокоиться Крячко. — Прост! Его фамилия Прост!

— Дай сюда, — потребовал Орлов и, взяв распечатку, прочитал все от начала до конца. — Ну вот! И этого установили! А родом-то он из Воронежа — видно, на этой почве поначалу со Светкой общий язык и нашел. И осудили его там же по нынешней 105-й, части 2-й, пункт «м». Отбывал в Иркутской области и освободиться должен был осенью 2002-го.

— Ни хрена себе! — Крячко обрушился на стул. — Значит, он людей ради их органов убивал? И сколько ему дали?

— Двадцатку, хотя я бы за такое дал даже не пожизненное, а собственноручно расстрелял, — мрачно сказал Орлов. — Да, такому зверю вполне могли доверить притон для педофилов — в нем же ничего человеческого нет. Слушай! А может, детей ради органов и похищали?

— И что? Здоровому мужику детскую почку пересаживали? — возразил Стас. — И потом, по утверждению эксперта, у Проста был застарелый перелом обеих рук, а с ним не больно пооперируешь. И вообще для этого операционная нужна, медсестры, анестезиолог… черт его знает, что еще — я же не специалист. Не бывшая же проститутка ему ассистировала? Хотя… — Крячко, вскочив, заметался по кабинету. — Может, в тех машинах, что туда приезжали, этих людей и привозили? А органы потом в контейнерах увозили? А вдруг там операционная была? Или что-то вроде нее? Может, просто комната, которую можно было быстро в операционную переоборудовать? Дом-то никто толком не осматривал! Лева же только в подвал спускался!

— Час от часу не легче! — взорвался Орлов. — Но пожарные-то должны были ее увидеть! Они же внутри тоже пожар тушили! И потом, что значит «быстро переоборудовать»? От кого этим сволочам было таиться? Если уж она там была, то чего ее собирать-разбирать? — Поднявшись, он тоже начал расхаживать по кабинету, рассуждая на ходу: — Хотя, если честно, такая версия имеет право на существование — органы не только взрослым, но и детям бывают нужны. А пошлю-ка я завтра туда людей, пусть они этот дом именно с данной точки зрения обследуют.

— Дом еле стоит, — предупредил его Крячко.

— Ничего! Они аккуратно, со страховкой, — успокоил его Петр. — Завтра в Фомичевск следственная бригада выезжает, вот они с ней и отправятся. Как я понимаю, скальпели и прочие хирургические инструменты в огне вряд ли пострадали бы, вот пусть их и поищут или что-нибудь другое, что к медицине относится.

— А может, там и то и другое совмещали? — предположил Крячко. — Натешится какой-нибудь извращенец с ребенком так, что тот еле жив, тут его и под нож!

— Помолчи! — гаркнул на него Орлов. — И так уже выть хочется, а тут ты еще страсти нагнетаешь! И вообще шел бы ты домой, а то… — Тут зазвонил телефон, и Петр рявкнул в трубку: — Да!

Это оказался Гуров, который был ни в чем не виноват, так что срываться на него причин не было, и Орлов разговаривал с ним нормальным голосом. Когда речь зашла о Крячко, тот стал руками показывать Петру, что его здесь нет. Тот удивленно пожал плечами, а потом стал что-то записывать.

— Ну, вот и Лева отличился, — сказал Петр, положив одну трубку и берясь за другую. — Охранника определил. Сейчас я кое-кого озадачу. Кстати, он просил следственную бригаду в Фомичевск не отправлять — делать им там якобы больше нечего. Что, хорошие мужики там, что он за них так заступается?

— Нормальные мужики, — подтвердил Крячко. — А в Фомичевске действительно делать нечего, если уж и копаться, то в Сабуровке, где дом был, но в основном в Москве. А что там Лева нарыл?

— Сейчас услышишь, — пообещал Орлов и, позвонив компьютерщикам, стал диктовать приметы охранника. — И информация мне нужна срочно! — добавил генерал.

— Это кто же охранника без мужского достоинства оставил? — удивился Стас.

— Разберемся со временем, — пообещал Орлов. — А пока ты мне скажи, что у тебя с Левой произошло.

— Петр, мы с ним сами разберемся, — смутился Крячко.

— С каких это пор у вас от меня тайны появились? Я что, уже лишний? — нехорошо сощурился на него Орлов.

— Я сам во всем виноват, — честно признался Стас и вздохнул: — Чего с дурака возьмешь?

— Ты тут сироту казанскую из себя не строй! — цыкнул на него Петр. — И дураком не прикидывайся! Иначе ты у меня в друзьях не был бы и не работал бы здесь! Говори толком, что произошло!

Охая, ахая, стеная и только что не посыпая голову пеплом, Крячко рассказал ему, как напрасно обидел Леву и теперь не знает, что делать.

— Это какая же шлея и куда тебе попала? — удивился Орлов. — Ты хоть выслушать-то его до конца мог? Или решил, что он из ума выжил и нечего на него время терять? То, что Леву надо время от времени с заоблачных высот на грешную землю спускать, чтобы он окончательно не зазнался, я и без тебя знаю, но ведь за дело же, а не на пустом месте!

— Ну давай! Давай! — обиделся уже Крячко. — Размажь меня по столу тонким слоем! Тебе от этого легче будет?

— Иди к компьютерщикам и стой у них над душой до тех пор, пока они этого Михаила не найдут, — пробурчал Орлов. — А то они там, может, в «Тетрис» играют!

— Петр, это мы в молодости в него играли, а нынешняя молодежь все больше стрелялками-догонялками увлекается. А вот я бы в «Тетрис» поиграл, только где его взять? — вздохнул Стас.

Появление Крячко у компьютерщиков было встречено сдавленным стоном, издавна считавшимся на Руси песней бурлаков:

— Товарищ полковник, оттого, что вы пришли, машина быстрее работать не будет.

— Зато я могу сидеть рядом с ней, смотреть на мелькающие на мониторе рожи и мысленно представлять себе, что это «Тетрис», — объяснил Стас.

— При чем тут «Тетрис»? — несколько зависли парни.

— А я знаю? Привязался вот, — пожал он плечами, уселся рядом и уставился на экран.

Такого издевательства над собой компьютер не выдержал, минут через пять Стасу выдали несколько распечаток и объяснили:

— Все, что нашли.

— Отправьте их еще и в Фомичевск Косареву для Гурова, — попросил Стас.

Схватив распечатки, он почти бегом бросился к Орлову и, влетев в кабинет, разложил их у него на столе. Склонившись над ними, оба принялись читать и рассматривать фотографии.

— Я сказал, чтобы Гурову их тоже отправили, — сообщил Стас и, ткнув пальцем в один из листков, сказал: — Я думаю, вот этот. Тихонов Михаил Иванович!

— Почему именно он?

— У остальных статьи не тяжкие, и сроки были небольшие, они, освободившись, не стали бы связываться с таким уж мерзким делом. А у него же не просто 105-я, часть 2-я, а пункты «г», «д», «к»! Он же беременную женщину не просто изнасиловал, а потом еще и убил с особой жестокостью. Так что работа охранником в притоне для педофилов как раз для него — у него же ничего святого в жизни нет. Да и по приметам подходит, вот он — корабль на груди и наколка на левом предплечье, что себе выпускники Питерской «мореходки» делают. Правильно все Лева просчитал.

— Но осудили-то его в Москве по месту совершения преступления! Странно, что ему за все это только пятнадцать лет дали — за такое и пожизненное не жалко, да и отбывал он в Псковской области, — удивился Орлов.

— Значит, адвокат был хороший, а то, что к черту в зубы не загнали, так у нас сейчас за деньги еще и не такие чудеса творятся, — вздохнул Крячко. — Но если он с эдаким букетом в колонию прибыл, да еще не ко двору там пришелся, за такое дело ему вполне могли кое-что и укоротить под корень. А освободился он, смотри, в январе 2003-го! Но в Питер почему-то не вернулся, а остался здесь.

— Ну, этого мы знать не можем, — возразил Орлов. — Вдруг поехал, понял, что ему там ловить нечего, вот сюда и вернулся.

— А к кому? — тут же спросил Стас. — На пустое место? Уж, если он в своем родном городе не смог устроиться, то тут-то тем более! К бабе, что по переписке завел? Так он, ущербный, ей и не нужен совсем.

— Ну, Прост тоже в Воронеж не вернулся, а в столицу к кому-то приперся, и раз у него деньги на баб были, то не бедствовал, — заметил Петр.

— Вот как хозяин борделя мне отзвонится, так мы и будем знать, кто тут Проста с распростертыми объятиями ждал. Надо с колониями связаться и дела их уголовные запросить, — предложил Стас. — С Тихоновым сложностей не будет, его здесь судили, а вот из Воронежа — когда еще дождемся!

— С колониями ты правильно решил — кто-то же им писал, на свидания приезжал, передачки присылал, с кем-то они там скорешились, и все такое. А дела? Что ж, можно посмотреть, но раз они оба в родные края не вернулись, то многое мы там вряд ли нароем, — с сомнением покачал головой Петр. — Здесь надо концы искать, в Москве!

— Тогда я завтра запросы составлю, в Воронеж, Иркутск и Псков позвоню — пусть они там пыль с папок стряхнут, да в затылках почешут и вспомнят, кто и чем отличился. А еще с Тверью свяжусь, чтобы Галину Потапову нашли и сюда направили. Она мухой прилетит — сережки-то вернуть точно захочет! А какие-нибудь фотографии матери с этими серьгами у нее обязательно остались! Так что дело это будет хоть и не скорое, но верное! А Галина многое от Светки знать может — ведь они в одной квартире жили. Раз уж Светка ей проболталась про Проста, то и еще кое-что рассказать могла.

Орлов на это ничего не ответил, да и не мог — он душераздирающе зевал, а потом решительно заявил:

— Все! Разъезжаемся по домам!

Утром Крячко проснулся рано и, быстро собравшись, отправился на работу. Разница во времени с Иркутском позволяла ему начать теребить тамошних коллег прямо сейчас. Но предварительно он связался с Тверью и озадачил местных оперов поисками Галины Потаповой, некогда проживавшей по определенному адресу, с просьбой сообщить ей, что при желании она может получить назад украденные у нее серьги своей матери, нужно только незамедлительно приехать в Москву на Петровку. Это было делом недолгим, а вот с Иркутском и Псковом пришлось повозиться. Нет, нужные телефоны были, и люди не отказывались оказать всяческое содействие, да вот только поиски нужных документов, давно пылившихся в архиве, должны были занять некоторое время. А пока Стас составил запросы на уголовные дела Проста и Тихонова, отдал их секретарше Орлова и стал размышлять, что еще можно сделать. Мысли его прервал телефонный звонок.

— Господин Крячко? — поинтересовался резковатый мужской голос.

— Да! Я оставлял свой номер управляющему массажным… — начал Стас.

— Значит, я по адресу. Что вы хотели у меня узнать?

— Как мне сказали, без рекомендации к вам попасть невозможно. Но дело прошлое, человека давно нет в живых, так что хуже ему уже не будет. Меня интересует, кто привел в ваше заведение Федора Васильевича Проста. Я понимаю, что прошло много лет, и если вам нужны подробности об этом человеке…

— Не нужны, — прервал его мужчина. — Я его помню. Его привел Хрящ, который тоже уже умер.

— Вообще-то это достаточно распространенная среди уголовников кличка. Лично я знаю нескольких, — ответил Крячко.

— Его звали Антон, — подсказал мужчина.

— Это не Коновалов Антон Григорьевич?

— Он самый. Хрящ был обязан Просту — тот его вылечил, когда он в лагере заболел.

— Не слышал, чтобы он умер, — удивился Крячко. — А что с ним случилось?

— Пневмония. Я ответил на ваш вопрос?

— Да, но очень хочется узнать, почему вам так запомнился Прост — времени-то прошло много.

— Я встречал в своей жизни самых разных людей, но они все-таки были людьми, а Прост — не человек. У него из всех эмоций была только одна — жажда денег, чем больше, тем лучше, и неважно, каким образом. Все остальное ему было безразлично.

— А вы не интересовались, куда исчез Прост, чем стал заниматься? — не унимался Крячко.

— Я вам на это отвечу так: я был рад, что он исчез из поля моего зрения, и не испытывал ни малейшего желания интересоваться его судьбой. Я человек достаточно терпимый к людским недостаткам, но Прост вызывал у меня омерзение. Я могу считать конфликт исчерпанным?

— Да, вполне, — вынужден был ответить Стас.

— Тогда всего доброго.

В трубке раздались короткие гудки, и Крячко задумчиво положил ее на место: уж если Прост вызывал омерзение даже у хозяина публичных домов — вряд ли тот массажный салон был у него единственным, — то это говорило об очень многом! Потом мысли Стаса переключились на Хряща — мог ли он быть тем человеком, к которому приехал Прост? Очень даже возможно! Хрящ был рядовой уголовник-рецидивист, но он баб любил и в педофилии никогда замечен не был. Хрящ мог подкинуть Просту деньжат, помочь с квартирой, свести с какими-то людьми, но связей среди педофилов, причем такого высокого уровня, чтобы они могли по-крупному вложиться в этот мерзкий бизнес, у него не было и быть не могло. Да узнай Хрящ о том, чем занялся Прост, он бы ему, несмотря на благодарность, самое малое — морду набил. Значит, Хрящ отпадает. К кому же в Москву приехал этот подонок Прост? И от кого? Ведь рекомендации, чтобы ему поверили, должны были быть очень солидными. Ох, как бы ни пришлось в Иркутск лететь! А пока Стас решил позвонить в Воронеж, благо бывать ему там приходилось и знакомые в органах у него были, а если они и ушли на пенсию, то все равно могли подсказать, к кому обратиться. Покопавшись в своей записной книжке, Стас нашел нужный телефон и позвонил.

А Гуров, придя утром в управление, распечатал полученные Косаревым для него данные, с которыми опер отправился в Сабуровку, чтобы там показали фотографии бабе Дусе и остальным — не самому же с такой ерундой ездить, и в данный момент разговаривал с позвонившим ему Орловым.

— Лева, тут вот какое дело, — начал Петр. — Якобы Самойлов, а на самом деле его фамилия Прост, был хирургом, и осудили его по 105-й, часть 2-я, пункт «м».

— Час от часу не легче! — хрипло воскликнул Лев, потому что от таких новостей у него горло перехватило.

— Мы со Стасом, в общем-то, так же отреагировали. И возникла у нас мысль, а не продолжил ли Прост там, в Сабуровке, это гнусное дело? У него, правда, как сказал Стас со слов тамошнего эксперта, обе руки были сломаны, но черт его знает, мог он оперировать или нет? Я в тот дом людей отправил, чтобы посмотрели там все хорошенько — вдруг какие-то следы операционной найдут или чего-то вроде нее. Я тебе все это говорю, чтобы, если они что-то найдут, это шоком для тебя не стало — как я понял, ты там только на нервах и держишься.

— Знаешь, Петр, мне разные дела приходилось вести, но такого грязного я не помню. С души воротит! — честно признался Лев. — У тебя есть что-нибудь новенькое?

— Да вот мы по твоему описанию нашли несколько кандидатур, похожих на охранника…

— Знаю, получил и уже человека с распечатками в Сабуровку отправил, чтобы там опознание провели и протокол составили, — подтвердил Гуров.

— Так вот, Стас решил, что это Тихонов. У него тоже 105-я, часть 2-я, а вот пунктов аж три: «г», «д» и «м». Он сейчас им и Простом занимается.

— Так, Петр-миротворец! Судя по тому, как ты постоянно повторяешь: Стас то, Стас се, ты уже в курсе того, что произошло, — раздраженно проговорил Лев.

— Лева! Остынь! — попросил Орлов. — Да он сам себе не рад! Мучается так, что смотреть больно! Ну, наговорил он сгоряча лишнего! С кем не бывает? А ты что, ангел небесный? Тебя, бывает, заносит так, что мы потом все втроем расхлебать не можем! Причем заносит не в нашей узкой компании, а на людях! Тебе ничего не напомнить? — Лев счел за лучшее промолчать, потому что за ним-то грехи числились и покрупнее. — Вот и я об этом, — все поняв, заметил Петр. — Ты сегодня в Фомичевске все заканчивай и давай в Москву. Тут дел невпроворот, Стас один не справится, твоя голова нужна, — подсластил пилюлю Орлов.

У Гурова было время проанализировать ту информацию, которую нашел для него Фомин по его списку, и он понял, что есть только один человек, с которым имеет смысл поговорить. Остальные двое успели отметиться на зоне и не признались бы в том, что были в притоне для педофилов, даже под страхом смерти. Этим третьим был парень по имени Геннадий, который в то время жил со своей бабушкой в Ивантеевке, поселке городского типа. Бабушка его заявление в милицию 3 ноября утром и принесла, потому что внук домой ночевать не пришел. Но там на это особо внимания не обратили, потому что был он еще та оторва. А 5-го вечером парнишка домой вернулся, вот она заявление и забрала. А в 2007 году бабушка продала дом и уехала с внуком к дочери в Шатуру. В настоящее время Геннадий жил там и работал механиком на СТО, адрес, как домашний, так и рабочий, имелся. К нему-то Гуров и собрался. Конечно, получалось, что Геннадий если и был там, то всего несколько дней, но время его возвращения домой — вечер 5 ноября — давало надежду на то, что поездка может быть небесполезной.

Понимая, что на откровенность Геннадия можно рассчитывать только в том случае, если он будет полностью уверен в том, что дальше Гурова информация не уйдет и его имени никто никогда не узнает, Лев решил ехать на своей машине. И, как ни уговаривали его Косарев с Фоминым взять полицейский «уазик», настоял на своем. По дороге Лев размышлял о том, что хоть Стас и совершенно напрасно на него тогда окрысился, но мириться все равно надо, потому что если хочешь иметь друзей без недостатков, то не будешь иметь друзей совсем. А уж когда и сам не святой, то обижаться на других по меньшей мере глупо.

В Шатуре Гуров довольно быстро нашел станцию техобслуживания, где работал Геннадий. Услышав звук подъехавшего автомобиля, из гаража вышел солидный дядька, который при виде старой машины Гурова только тяжело вздохнул, вероятно, предположив, что сейчас эту рухлядь попросят починить. А когда Лев протянул удостоверение, ничуть не растерялся, и сыщик подумал, что крупных грехов за этой СТО не водится. А вот узнав, кто ему нужен, хозяин насторожился:

— Он что-то натворил?

— Нет, мне с ним нужно только поговорить. Речь пойдет о временах давних, когда он еще у бабушки в Ивантеевке жил. Просто дело одно старое всплыло, а Геннадий может о нем что-то знать.

— Ну, если так… — Хозяин пожал плечами и скрылся внутри.

Через несколько минут к Гурову вышел молодой парень, и, судя по его спокойному лицу, ему тоже нечего было бояться. Они отошли к стоявшей возле стены скамейке, присели, парень закурил и выжидательно посмотрел на Льва, а тот никак не мог придумать, как начать.

— У меня вообще-то работа стоит, — заметил Геннадий.

— Давай я тебе вкратце ситуацию обрисую, — приступил наконец Лев. — Были найдены останки двух человек: мужчины и женщины, мы выяснили, что они снимали в Сабуровке дом, где был организован притон для педофилов. Кто-то освободил детей, убил этих двоих и охранника, а дом поджег так, что от него практически ничего не осталось. А в саду мы нашли яму, полную детских скелетов. И есть подозрение, что над детьми там не только издевались, но еще и убивали ради органов. Я тебе все это говорю потому, что это уже ни для кого не секрет, Фомичевский район гудит, да и до вас, наверное, слухи дошли. Я знаю, что 2 ноября 2004 года ты и двое твоих друзей куда-то исчезли и вернулись домой только 5-го вечером. То, как ты и остальные объяснили свое отсутствие, я читал. А теперь прошу тебя: ради тех замученных до смерти детей, которые уже никогда не увидят родителей, солнца над головой, не вырастут, не заведут своих собственных детей, скажи мне правду — ты был в этом доме? Даю тебе слово офицера, да я тебе своей жизнью клянусь, что никогда и никому не назову твоего имени.

— Зачем вам это? — Парень смотрел на него с неприкрытой враждебностью. — Из любопытства?

— Нет, Гена! Для того, чтобы это никогда не повторилось. Те, кого убили, были простыми исполнителями, но где-то есть организатор. И нельзя исключать, что сейчас в каком-то из районов области работает такой же притон. Я хочу найти этого организатора для того, чтобы он ничью жизнь больше не погубил.

— И что вы с ним сделаете? В тюрьму посадите? А он потом выйдет и примется за старое! — насмешливо произнес парень.

Гуров достал удостоверение и, раскрыв, показал ему.

— Я — полковник, занимаюсь особо важными делами, причем дольше, чем ты живешь на свете. Я из практически вымершего племени честных ментов — поверь, они еще остались! — и никогда в жизни ни у кого не взял денег, а предлагали очень многие. Именно поэтому я в авторитете по обе стороны закона: и среди своих, и среди уголовников, причем не мелкой шантрапы. И даю тебе слово, что, когда найду этого организатора, он не то что до суда не доживет, его даже задерживать никто не будет. Он умрет, но не просто, а смертью страшной и мучительной. И будет при этом жутко завидовать тем своим подручным, которых бросили умирать в выгребную яму! Я ответил на твой вопрос?

Гуров говорил все это тихо и вроде бы спокойно, но таким сдавленным от ярости голосом, что парня даже дрожь пробила. Он закурил новую сигарету, помолчал, а потом, глядя себе под ноги, сказал:

— Мы там были, но с нами просто ничего не успели сделать. Про операции ничего не знаю, нас, во всяком случае, никакой врач не смотрел, и анализы не брали. Хотя, как я понял, врач там был, потому что лечил некоторых.

— Давай все с самого начала, — попросил Лев.

— Ну, как отец от нас ушел — мать сама виновата, не хрена было хвостом вертеть, — она принялась личную жизнь устраивать, мужики каждую неделю менялись, а потом она меня, чтобы не мешал, к матери своей в Ивантеевку отправила. А я уже на весь мир озлобленный, школу прогуливал, компания такая же. Бабуля пыталась меня как-то воспитывать, а я, бывало, ее и матом посылал. В общем, намаялась она со мной. Все случилось 2 ноября, мы с пацанами, как обычно, возле автостанции тусовались. Врать не буду: и подворовывали мы, и хулиганили всячески. Сидели мы на скамейке в скверике, и тут мимо нас бабенка молоденькая катит, пьяная в хлам. Остановилась возле нас и пригорюнилась — какие мы, дескать, несчастные. А мы ей в ответ: «Купи нам пива, и мы счастливые станем!» Она головой помотала и чуть не грохнулась при этом, денег, говорит, нет, а потом полезла в сумку, долго там ковырялась и пакет с конфетами достала. Вот, говорит, берите, они очень вкусные. Мы, кретины, блин, — не сдержался он, — и взяли! Сожрали кто одну, кто две. Конфеты как конфеты! Но на халяву и уксус сладкий! А она стоит и все допытывается: «Вкусно же? Правда, вкусно?» И тут я чувствую, что ведет меня, голова закружилась, на других смотрю, а Юрка, который две конфеты слопал, уже в отключке. Встать хотел — да не смог! Крикнуть — голоса нет! Смотрю, а баба эта, оказывается, совсем не пьяная, глядит на меня зло так и язвительно говорит: «Я же предупреждала, что будет вкусно». Ну, тут и меня срубило!

— Ну, теперь мне понятно, куда она с охранником ездила и для чего конфеты покупала, а дома в них, скорее всего, наркотик вводила, — скривился Гуров. — Извини, Гена, что перебил, ты продолжай.

— Очнулся я уже в подвале. Стены бетонные, на полу какая-то рвань валяется, под потолком лампочка тусклая, и вонь такая ядреная, что глаза режет. Осмотрелся я, а там еще ребята были.

— Сколько вас было всего? А девочки были? — не удержавшись, спросил Лев.

— С нами двенадцать человек, десять ребят и две девчонки, такая же босота, как мы. Я сел кое-как, башка гудит, тяжелая, ничего не соображаю. Друзья мои тоже ворочаются, в себя приходят. — Геннадий рассказывал все это тусклым, безжизненным голосом, уставившись в землю. — Спрашиваю: «Куда я попал?», а парень там один, самый старший среди нас, усмехнулся и сказал: «Вот как с тебя штаны снимут и оттрахают, тогда и узнаешь». Как же мне тогда стало страшно! Никогда в жизни так не было! Подполз я к нему и говорю: «Бежать отсюда можно?» Он чуть в голос не заржал: «Ты думаешь, мы здесь сидим, потому что нам нравится?» Тут дверь открылась, а там здоровый такой мужик, а перед ним кастрюля большая, как в столовой. «Лом, хавку принимай!» — говорит. Парень поднялся и кастрюлю внутрь занес, а мужик добавил: «Как пожрете, ведра с дерьмом вашим вынесешь, а то даже на первом этаже уже воняет».

— И чем кормили?

— Да консервы из банок в кастрюлю выбросили, на плите разогрели, и все. Хоть бы разогрели как следует, а то часть так холодной и осталась. И из этого месива ложки алюминиевые торчали. Попробовал я — есть же невозможно, а остальные уплетают за обе щеки. Лом увидел, как я скривился, и сказал: «Ешь и не выделывайся! Другого не будет». Ну, поел я — куда деваться? В общем, кастрюлю до дна вычистили, аж ложками скребли. Для воды бидон молочный стоял, и на нем кружка, а под туалет — две ведра в углу. Пришел тот мужик, пустую кастрюлю забрал, а Лом ведра эти подхватил и к двери пошел, а мужик ему вслед: «Если только разольешь опять, я тебя, сучонка, больше бить не буду! Я тебя заставлю языком все вылизать!» Потом Лом с пустыми уже ведрами вернулся, а вторым заходом ведро воды принес и в бидон вылил. Запер мужик за ним дверь, а Лом сказал: «Кажется, сегодня все будет тихо, я ни одной машины во дворе не видел. Давайте спать!» В общем, понял я, что попали мы в самый настоящий ад. Лежал, а сна ни в одном глазу. Тут услышал, как в том углу, где Лом со своими друзьями лежал, перешептываться начали.

— А сколько их было?

— Шесть мальчишек, мелюзга.

— И о чем они шептались?

— Да я не все расслышал, но понял, что Лом в тот раз специально ведро разлил, чтобы суматоху вызвать, а под шумок какой-то мальчишка сбежал, он должен был куда-то дойти и привести помощь. А на следующий день… Хотя черт его знает, сколько было времени! Рисовую молочную кашу принесли. А мне молоко нельзя, у меня тут же понос начинается, так что я вообще голодный остался, а Лом специально не ел, чтобы своим побольше досталось, еще и приговаривал: «Шустрее ложками работайте, наедайтесь впрок!» И опять ничего! Разошлись все по своим углам и сидим. Сколько времени прошло, не знаю, там же не поймешь, только дверь открылась, и мужик девочку внес, без сознания. Положил ее возле порога и сказал: «Принимайте новенькую! Полюбуйтесь на куклу, а то она у нас надолго не задержится — это же спецзаказ!» Закрыл он дверь, а Лом к девочке этой, как коршун, бросился, на руки ее взял, в их угол отнес, а сам в голос орет: «Будь ты проклят, господи! Будь прокляты все идиоты, кто в тебя верит! Нет тебя, и не было никогда! Только и умеешь, что с крашеной доски на людей таращиться!» Я подошел, посмотрел на девочку, а она действительно красивая, как кукла! Глаз не оторвать! Я тогда у Лома спросил: «А что такое спецзаказ?» Тут он на меня вызверился, как будто я был в чем-то виноват: «Есть одна сволочь! Затрахает ребенка до смерти! Ему только таких подавай! Она же не первая уже!»

— И что с ней стало?

— Очнулась она, глазами похлопала, а потом в рев ударилась, маму звала. Лом ее как-то утешить пытался, а сам еле-еле сдерживался. В общем, душу мне в клочья тогда разорвало! А потом та баба появилась, разнаряженная, вся в золоте, и сюсюкать начала: «Где тут моя маленькая? Где тут моя хорошая?» А малышка эта… Ну, понятно, что к женщине она с большим доверием отнесется, чем к ребятам, тем более таким затрепанным, как мы, да еще в подвале этом. Она так доверчиво этой бабе: «Я к маме хочу!» А та ей: «Сейчас, моя хорошая! Сейчас пойдем! Только мы с тобой сначала искупаемся, платьице красивое наденем, чтобы мама тебя такой грязнулей не увидела, и к ней пойдем!» Лом вскочил, малышку собой загородил и заорал: «Сука! Ну хоть что-то святое у тебя в жизни есть?» А она ему в ответ: «Баксы, мой мальчик! Только баксы! И радуйся, что на тебя пока любителя не нашлось, а то ходил бы, как и все остальные, с рваной задницей! Мы тебя вообще зря кормим!» Лом ей в ответ: «Я тебе эту кроху не отдам!» Тут она позвала: «Миша! Займись!» Появился тот мужик, посмотрел на Лома и сказал: «Наверное, мне тебя лучше просто убить! Надоел ты мне!» А Лом ему: «Будешь сам ведра таскать!» Мужик расхохотался и на меня показал: «Вот она, твоя смена!» Пока они препирались, малышка эта из-за Лома вышла и к бабе той пошла — та же обещала ее к маме отвести. В общем, ушли они, а Лом начал по подвалу метаться, только что о стены головой не бился, а уж что он при этом говорил! Мы все прижухли, потому что в таком состоянии он и убить мог. Не знаю, сколько времени прошло, но дверь открылась, Мишка девочку эту на пол положил, усмехнулся и сказал: «Странно! Живая еще! То ли сдает старик, и силы уже не те! То ли такая живучая оказалась! Может, еще и оклемается! По второму заходу пойдет!» Лом ее на руки взял, а она как кукла поломанная, платье разорванное, сама вся в крови. Он ее в их угол отнес, кто-то из его мальчишек воды принес, а я сказал: «Не трогал бы ты ее, она сейчас, по крайней мере, боли не чувствует». Он все равно ее напоить пытался, а она же без сознания — как ее напоишь? Он ее на руках укачивает, плечи ходуном ходят, губы дрожат, а из глаз слезы катятся. Да крупные такие, как горох, честное слово. Умирать буду, а эта картина перед глазами будет стоять, — произнес Геннадий таким голосом, что Лев ему поверил. — Тут опять кастрюлю принесли, а Лом и не пошевелился, как сидел с ней на руках, так и продолжал, я кастрюлю занес, а он и не ел даже. И отложить не во что — не было там ни тарелок, ни чашек. А Мишка, когда кастрюлю забирал, сказал, улыбаясь: «Ну-с, завтра большой день! Гостей ждем! Будем проводить смотр личного состава. Так что утром пойдете мыться и переодеваться. Готовьте задницы и передницы!»

— Сигарету дай и помолчи немного, а то я сейчас с ума сойду! — попросил Гуров.

Слушать он был больше не в силах, это было настолько ужасно, что казалось, мозги закипят, сердце билось где-то в горле и в висках, словно два кузнечных молота стучали. Он сидел, курил в долгий затяг, изо всех сил стараясь успокоиться, а потом спросил:

— Как я понимаю, до этого не дошло? Вас же в эту ночь освободили?

— Да просто дверь открылась, когда мы все, кроме Лома, уже спали — он так с малышкой на руках и сидел. Но это был не Мишка и не баба, а какой-то совершенно посторонний мужик, и на голове у него был обыкновенный черный чулок. Мы перепугались, а он сказал: «Вставайте и выходите во двор, вы свободны». Это было так неожиданно, что мы в первую минуту не поверили. А он добавил: «Время не тяните, нам же вас еще по домам развозить». Тут Лом первым к нему бросился и стал умолять: «Ее в больницу надо! Может быть, еще удастся спасти!» Мужик, как на малышку ту посмотрел, выматерился — ей-богу, я таких слов никогда в жизни не слышал, и кому-то там рядом сказал: «Бери «Газель» и дуй в Петушки — это ближайшая больница. Только номера на подъезде сними. Машину там бросишь, и обратно своим ходом. — И еще спросил: — Может, кому-то еще в больницу надо?» Какая нам была в тот момент, на хрен, больница? До дома бы добраться! Малышку у Лома забрали, ну, тут уж мы все к выходу рванули. А как Мишкин труп увидели, так никто не сдержался и хоть раз его, да пнул.

— Это были военные? Или просто в камуфляжке? В форме какой-нибудь? В спецовках?

— Нет, обычные мужики, кто в чем, только у всех чулки на головах были. Вышли мы все во двор, а мужик, что всеми командовал, спросил: «Кто сам до дома добраться сможет? Деньги я дам». Ну, почти все сказали, что смогут, только там два пацаненка были, такие запуганные, они к мужику этому прижались и начали просить, чтобы их отвезли. Они были… Черт! Забыл! Да неважно, откуда они были! А еще мужик этот нам сказал: «Ребята, хорошенько запомните! Вы нас никогда не видели! О том, где вы были и что с вами делали, вы должны рассказать только своим родителям, и никому больше! Это ваша тайна, и только ваша, вот и храните ее. Сегодняшний друг может завтра оказаться вашим врагом и разболтает ее, чтобы вам досадить, потому что для вас это позор на всю жизнь. А кто-то другой просто проболтается по глупости! Так что врите что хотите, но правду никому, кроме родителей, не говорите!» И так он это сказал, что проняло нас. В общем, деньги нам раздали, сели мы в машину…

— Какая машина была?

— Да обычная, бортовая. До станции нас довезли, мы вылезли и разъехались потом кто куда. Пацанят тех, наверное, на машине отвезли. А с малышкой я не знаю, что потом было.

— Ее отвезли в больницу, и врачи сумели ее спасти. И родители ее нашлись.

— Ну, и слава богу, хотя… После всего, что произошло, как-то плохо мне в него верится.

— А мужики по большей части там остались?

— Когда мы отъезжали, да, а потом, наверное, тоже уехали — там же еще две машины стояли. Вернулся я тогда домой, а соседка на меня с кулаками набросилась за то, что я бабулю до больницы довел своими выходками. Она, оказывается, когда я пропал, заявление в милицию подала, а потом по нескольку раз в день туда ходила узнавать, не нашелся ли я. Бросился я в больничку нашу, она, увидев меня, как начала рыдать! А сама все приговаривает: «Слава богу, нашелся! Слава богу, живой!» И почувствовал я себя тогда самой распоследней сволочью! Она же единственный в мире человек, у которого обо мне сердце болит, а я ее матом! Это я ее сейчас бабуля называю, а тогда «бабка» или «карга старая». В общем, взялся я за ум, и зажили мы с ней душа в душу! Потом у матери рак нашли — догулялась! Бабуля дом свой продала, и приехали мы сюда мамашу мою спасать. Я-то после всего этого никакой особой любви к ней не чувствовал, а для бабули она же дочка родная. Ну а как похоронили ее, мы так в Шатуре и остались. Вот и все.

— Ты номера машин не запомнил?

Парень всем телом повернулся к Гурову, напрягся, и глаза его очень нехорошо заблестели.

— Значит, вот для чего вы меня расспрашивали! Вы этих людей хотите найти! Вы меня за кого держите? За суку, которая сдаст тех, кто ей жизнь спас?

— Не то! Не то ты подумал! — поморщился Лев. — Я этим людям дурного слова не скажу, не говоря уж о большем! Но они были в доме — это же они залили его бензином так, что он, как факел, горел. Они могли увидеть там что-то, что выведет меня на организатора.

— Так ноябрь же, машины были заляпаны грязью так, что даже в кузове была, какие тут номера? — немного успокоившись, ответил парень, а потом добавил: — Значит, мужики эти не только Мишку убили, но суку с врачом порешили. Эх, знать бы, кто это, я бы им в ноги поклонился!

— Ну, спасибо тебе, Геннадий! До сих пор я мог только представлять себе, что там творилось, но после твоего рассказа… Счастье твое великое, что ты провел там только несколько дней, а вот остальные нахлебались там лиха, кто до смерти, а кто так, что по гроб жизни этот ад не забудет.

— Думаете, я забуду? — криво усмехнулся парень. — Да мне этот подвал до сих пор иногда снится, а поначалу я чуть ли не каждую ночь с криком просыпался!

Гуров сел в машину и поехал обратно в Фомичевск. Рассказ Геннадия произвел на него такое жуткое впечатление, что казалось, он сам побывал в этом вонючем подвале и пропитался запахами пота, испражнений, а также ужаса, горьких слез, пережитых детьми нечеловеческих страданий и их страшной смерти. Льву хотелось сначала отдраить себя самой жесткой мочалкой, только чтобы избавиться от этого запаха, а потом напиться так, чтобы наутро ничего начисто не помнить. Но если первое желание еще было осуществимо, то второе — никак, ему предстояло возвращаться в Москву, а завтра с ясной головой приступить к работе.

В том, что он найдет организатора, Гуров не сомневался, он всю свою агентуру на уши поставит, всех должников напряжет, пойдет на любые переговоры с уголовниками, как бывшими, которые теперь превратились в бизнесменов, так и настоящими, он с самим дьяволом договор подпишет, но найдет того, кто все это придумал, сколько бы времени это ни потребовало! Душившая его ненависть к этому подонку была тем более мучительна, что пока не находила выхода, и Лев изо всех сил старался успокоиться, чтобы перевести это состояние в холодную, рассудочную ярость. С огромным трудом ему это удалось, и в результате в Фомичевск он приехал в состоянии более-менее адекватном.

— Какие новости? — спросил он, зайдя к Косареву.

— В Сабуровке охранника опознали — Тихонов это, в Москву по этому поводу я уже Стасу позвонил, протокол опознания привезли, — сказал Андрей Федорович. — В сгоревшем доме все еще работают, только не пойму, что они там ищут.

— Да нечего там искать, — отмахнулся Лев и тут же позвонил Орлову, мысленно ругнувшись про себя на себя же, что не сделал это раньше, еще из машины. — Петр Николаевич, отзывайте людей из Сабуровки — не проводили там операций.

— Все равно пусть покопаются — вдруг чего-нибудь полезное найдут? — ответил тот. — Ну ты там все дела закончил?

— Да, сейчас соберусь и в Москву! — Лев отключил телефон и спросил у Косарева: — Вы слух пустили?

— А как же? — удивился тот. — Как ты велел, так и сделали, только результатов пока никаких. Но как только что-то появится, мы тебе тут же сообщим. А ты, значит, уезжаешь. Так, может, посидим на дорожку?

— Спасибо, Андрей Федорович, только до Москвы путь неблизкий, — отказался Гуров. — Ну, счастливо оставаться! И всем остальным от меня привет передай и благодарность за помощь.

Из управления Лев отправился к матери Фомина, где плотно пообедал, собрал свои вещи и, несмотря на ее бурные протесты, оставил ей деньги за проживание и питание — он не привык быть кому-то чем-то обязанным. Бросив сумку в машину, он поехал не сразу в Москву, а в другое место, потому что было у него одно дело, которое он обязан был сделать, чтобы сохранить уважение к самому себе и по-прежнему считать себя не святым, конечно, но хотя бы среднепорядочным человеком. И он его сделал!

А в Москве у Крячко к этому времени уже ухо распухло и покраснело от постоянных телефонных разговоров. Найдя через старого знакомого в Воронеже следователя, который вел дело Проста, Стас позвонил ему домой — тот уже был на пенсии, но, как оказалось, прекрасно все помнил, потому что дело было громкое.

— Вот представь себе гениального робота, и это будет Прост. Четырех человек на тот свет отправил — это только доказанные эпизоды, а подозревался он в восьми, и ни малейших угрызений совести! — говорил «следак». — Он из семьи потомственных врачей. Эту семью, они, кстати, из немцев, весь город уважал. А тут такое! Отец его еще во время следствия умер — позора не вынес, мать почти следом за ним ушла, а сестра старшая на суде заявила, что отказывается от брата. Правда, им все равно пришлось из города уехать — сам подумай, она врач, муж ее тоже, так кто же к ним после такого лечиться пойдет? А детям каково? На них же пальцем показывали!

— Это эмоции, ты мне скажи, вы тогда всех взяли? — спросил Стас.

— Не сомневайся, всех! Короче, все началось с того, что был у нас тут один торгаш, очень богатый мужик, но и очень больной — почки у него отказывали. Ну, тогда — это не сейчас, даже с деньгами не было возможности слетать за границу и прооперироваться. Начал он думать, как ему спастись, и вычитал где-то, что почки пересаживать можно, но в Союзе это делалось только в одном месте, причем от родственников. А родня торгаша как-то не горела желанием ему жизнь спасать. И тогда этот торгаш обратился к Просту. А тот, хоть и сволочь последняя, был хирургом от Бога, руки золотые. Понял он, что на этом можно хорошо заработать, стал все доступные материалы изучать, в Москву, кажется, ездил, а потом собрал вокруг себя несколько таких же, как он, отмороженных, но талантливых врачей, в том числе и патологоанатома больницы. Короче, он специально зарезал на операции молодого здорового парня, который торгашу по всем параметрам подходил, и почку ему пересадил! А слава-то у Проста была, что он хирург первоклассный, его никто ни в чем и не заподозрил. С этого все и началось! И неизвестно, сколько продолжалось бы, если бы жена одного из умерших не подняла скандал. Заключению патологоанатома больницы она не поверила, обратилась в милицию, тут уж труп мы эксгумировали, а там одной почки нет! Мы завели дело, стали проверять все истории болезни больных, которые после проведенной Простом операции умерли. Ну а дальше — по схеме. Ему, как организатору, и влепили двадцатку, хотя прокурор просил смертную казнь. А те, кто у него на подхвате был, получили поменьше, но ненамного, тоже сроки солидные. И ведь не постеснялись, сволочи, потом домой вернуться!

— А Прост приезжал?

— Конечно нет! Его же здесь просто убили бы! — удивился «следак». — Его и так в СИЗО в одиночке держали, чтобы сокамерники не прикончили, а в суд потом возили под усиленным конвоем. Ты не представляешь себе, как город бурлил! А когда объявили, что ему все-таки жизнь оставили, мы думали, что толпа суд по кирпичику разнесет!

— А он был женат? Может, друзья остались?

— А зачем роботу жена и друзья? — ехидно поинтересовался «следак». — Но вот деньги он любил! Мы при обыске его кубышку нашли, так пересчитывать замучились!

— Ты мне скажи, привязок к Москве в деле никаких не было? — поинтересовался Стас.

— Проверяли мы это — нет! — уверенно ответил «следак».

Пока Крячко разговаривал с Воронежем, ему принесли из архива суда дело Тихонова, но он решил отложить его на потом, а сам позвонил в Иркутскую колонию.

— Креста на вас нет, мужики! У вас уже скоро рабочий день закончится, а вы все не звоните! — возмутился он.

— Так, Станислав Васильевич, то, что в документах, мы вам хоть сейчас прочитаем, только что вам это даст? На свидания к нему никто не приезжал, писем он не получал, посылок тоже. Режим не нарушал, работал как все, а после того, как обе руки себе сломал, его в медпункт определили санитаром — врач же. Так он там до конца срока и проработал.

— А руки он как себе сломал? — тут же спросил Крячко.

— С его слов записано, что неудачно упал.

— Брехня! — уверенно заявил Стас.

— Мы тут бывшего начальника оперчасти нашли, который в то время работал, он вам гораздо больше рассказать сможет. Мы его уже предупредили, так что пишите номер телефона, а зовут его Семен Степанович.

Крячко записал и тут же позвонил. Ответивший ему голос был неожиданно бодрым и оживленным. Стас представился и начал было излагать суть проблемы, но тот перебил его:

— Да знаю я уже! Ребята мне позвонили и все объяснили. Приятно сознавать, что даже от такой старой перечницы, как я, еще может быть какая-то польза. Так что там с Рыбой-то случилось? Это мы так между собой Проста звали, потому что глаза у него были пустые и совершенно равнодушные, а так-то он лицом больше на крысу смахивал.

— Согласен, на крысу он действительно похож, а вот насчет глаз не скажу — они на фотографиях у всех не очень-то выразительные. А случилось с ним то, что убили его, причем совершенно заслуженно и за очень мерзкое дело, — объяснил Крячко. — А больше сказать ничего не могу, уж извините.

— Да что я, не понимаю, что ли? — хмыкнул тот. — А что убили его… Так я еще тогда понял, что он рано или поздно этим кончит. Я столько уродов на своем веку повидал, что теперь не хуже ясновидящего могу человеку будущее предсказать. Ну и чего ты у меня узнать хотел?

— Семен Степанович, он тут в Подмосковье дело одно мерзкое затеял, но без солидной поддержки и первоначального капитала один такое не потянул бы, так что не хозяин он был, а просто исполнитель. Вот я и хотел у вас спросить, с кем он на зоне настолько близко сошелся, что этот человек мог бы его серьезным людям в Москве рекомендовать.

— Ну, друзей у него в колонии не было, — задумчиво ответил тот. — Когда он прибыл, у нас зону не то чтобы держал, а типа «смотрящего» был Рябой. Он наш, сибирский, в Центральной России никогда не отмечался, так что ты его вряд ли знаешь. Мужик он был в возрасте, уважали его за то, что твердо старых законов держался, хотя коронован и не был. Плохо он Проста встретил.

— Я уже все понял. Это по его приказу Просту обе руки сломали, — практически уверенный в ответе, проговорил Крячко.

— По чьему же еще? — хмыкнул Семен Степанович. — Я-то точно это выяснил, а вот Прост, когда я его опрашивал, упорно утверждал, что это он сам неудачно упал. Говорил, а в глазах ни проблеска эмоций! Вот мы после этого его Рыбой и прозвали. Отлежался он в больничке, а куда его потом с такими руками? Стал в медпункте работать вроде как санитаром, а на самом деле врачом, потому что наш был дурак дураком. А врач-то он, кстати, толковый был, Хряща, можно сказать, с того света вытащил. Да и не его одного вылечил. Авторитет у него на зоне после этого, конечно, появился серьезный, но его все равно не любили. Задевать его никому и в голову не приходило, потому что все под Богом ходим, вдруг обратиться придется, но друзей, как я уже говорил, не было. Он вообще особняком держался, все книжки библиотечные читал.

— Хрящ, это который Коновалов? — уточнил Крячко.

— Он самый. А вот Рябому его принципы боком вышли. Прихватило его крепко, а наш дурак разобраться не мог, что с ним. А Прост к нему даже близко не подошел — я, дескать, санитар, мое дело — полы мыть. В общем, помер Рябой в году… Дай бог памяти… Точно, в 1997-м. Потом уже выяснили, что аппендицит у него гнойный был, прорвало его, начался перитонит, и кранты. А вот если бы Прост его посмотрел и диагноз правильный поставил, то пожил бы еще. Ну а на место Рябого Ленька Ухо встал, он как раз незадолго до этого прибыл, двадцать лет ему дали. Вот он-то как раз был из Москвы.

— Ухо? — переспросил Стас.

— Ну да! У него уши разные. Правое было больше левого, да еще и оттопыривалось. Полный отморозок! Бандит, на котором пробу негде ставить. Да в 90-е такими все колонии были забиты.

— Это случайно не Круглов Леонид Михайлович? — уточнил Крячко.

— Да! — подтвердил Семен Степанович. — Ну и память у тебя!

— Так мы же его и брали, — объяснил Стас. — Только почему он вдруг Ухо стал? У него же «погоняло» Кругляш было? Ладно, черт с ним! Ну и что там дальше было?

— Не знаю, чем уж Прост ему приглянулся, но он его под свою опеку взял.

— Так оба на голову отмороженные, — буркнул Крячко. — И вся разница между ними только в том, что один врач гениальный, а второй бандит законченный. Я дело Круглова очень хорошо помню, у него руки по локоть в крови! Та еще мразь! Кстати, он наркотой баловался. И вот у меня какая мысль возникла: а не мог Прост в медпункте что-то такое для него готовить?

— Не знаю, — задумчиво произнес Семен Степанович. — Как-то даже не думал об этом, потому что там вроде не из чего было.

— Такой умелец, как Прост, мог что-то придумать, — предположил Стас.

— Но даже если так, то Прост вышел осенью 2002-го, не мог же он наготовить для Уха много этой отравы впрок? У того бы ломка началась, а уж это я бы точно узнал. Ну вот вроде и все, что могу сказать.

— Черт! — воскликнул Стас. — Нужно будет сейчас в колонию позвонить и узнать, как там Круглов поживает — кажется, мне есть о чем его расспросить. Только там уже, наверное, рабочий день кончился.

— Да я тебе и без них могу сказать, что не живет он больше — свои же его кончили, потому что зарвался и беспредельничать начал. Заточку в бок, и вся недолга!

— Все равно придется еще и его дела поднимать, и ваше, и наше, — вздохнул Крячко. — Круглов же к моменту смерти уже семь лет отбыл, вот и надо выяснить, кто к нему приезжал, писал, посылки присылал.

— Только мать ему писала и посылки отправляла, а вот приезжать — никто не приезжал, старая она у него уже была, не осилила бы такую дорогу.

Поблагодарив Семена Степановича за помощь, Стас с тяжким вздохом написал запрос в архив суда на уголовное дело еще и Круглова Леонида Михайловича. Его деятельная натура категорически не переносила длительное копание в бумагах, вот он и затосковал, предчувствуя неизбежное. Отнеся запрос в приемную Орлова, Стас вернулся и позвонил в Псковскую область начальнику оперчасти.

— Народ! Вы чего резину тянете? Неужели так далеко дело Тихонова заныкали, что до сих пор найти не можете?

— Станислав Васильевич, нашли мы его, но вам же запросить свое из архива суда еще проще было, — попытались урезонить его.

— Да вон оно лежит, дожидается, когда я до него доберусь. Но своими-то словами можно сказать, что собой Тихонов представлял? — спросил Стас и тут же получил в ответ:

— Сволочь он!

— Ну, это я и сам знаю! Ты меня, друг сердечный, подробностями обремени! Мужского достоинства он у вас там лишился?

— А то где же еще? — рассмеялся тот. — Понимаете, он тут своими подвигами решил похвалиться, а был у нас один мужик из самых простых работяг, и отбывал он как раз за то, что убил парня, который его дочь изнасиловал. Послушал он Тихонова, а потом с другими мужиками подловил его, ну и… Сами понимаете! Да еще и пригрозили, что если хоть одной живой душе расскажет, кто его так, то его просто убьют. Ну, я-то правду знал, но никому ни гу-гу, потому что по заслугам этот гад получил. Кстати, его после этого Мерином стали звать, да и опустили потом. Так что он в полной мере получил за то, что с той девушкой сделал! Что такое расстрел по сравнению с таким уродством? По мне, так намного хуже!

— Ему кто-то писал, посылки присылал, на свидания приезжал? — спросил Стас.

— Только мать. По документам она еще довольно молодая женщина была, а с виду — старуха старухой. Как я понял, после того как Мерина посадили, от нее муж ушел, так что вся ее жизнь под откос пошла. У меня вот тут записано, что последний раз она к нему приезжала в 2001-м, а потом… Слушайте, а потом от нее и писем-то не было. Может, умерла? Но сюда ничего не сообщали. Вы документы-то посмотрите, этот гад из очень непростой семьи был, видать, с детства забалованный, вот и решил, что ему все позволено. Он и здесь себя поначалу попытался барином вести, за что и поплатился. Документы на УДО подавал, но получил отказ, так что отбыл свой срок полностью и освободился в январе 2003-го.

— Ладно, спасибо за информацию, буду дело изучать.

С тяжким вздохом Крячко взял дело и стал читать. Что-то он действительно читал очень внимательно, что-то пробегал глазами, а акты экспертиз просто пролистывал — ему это было не надо. Не так уж много времени он затратил на то, чтобы понять суть произошедшего, а потом закрыл дело и отложил его в сторону. Теперь предстояло самое для него трудное — свести воедино всю полученную информацию. То, что для Гурова было делом нескольких минут, заняло у Стаса гораздо больше времени, и хотя картина получилась, в общем-то, целостная, но на ней еще было немало белых пятен. Самое главное, что так и не нашлось ответа на вопрос: к кому же все-таки приехал в Москву Прост? Даже если предположить, что Круглов, с которым он на зоне некоторым образом скорешился, дал ему к кому-то рекомендацию, то к кому? И самое поганое, что у Круглова уже не спросишь!

Стас складывал все составляющие этой мозаики и так и эдак, но пустые места все равно оставались. Из-за своих телефонных разговоров он не успел вовремя пообедать, так что есть хотелось немилосердно, и он решил отправиться в столовую, но тут зазвонил телефон.

— Ох, помру я здесь голодной смертью, — пробормотал Крячко, с тоской глядя на аппарат, и решил сначала не брать трубку, но потом вздохнул и все-таки взял.

Оказалось, что ему звонили из бюро пропусков, где какая-то Хорькова рвалась его увидеть.

— Какая Хорькова? Я ее не вызывал!

— А она утверждает, что вызывали, она к вам специально из Твери приехала. Вот, она говорит, что у нее девичья фамилия — Потапова.

— Пропускай ее немедленно! — заорал Крячко. — Я ее с самого утра жду! — И, положив трубку, решительно заявил: — Сегодня же скажу жене, чтобы она мне впредь с собой хоть бутерброды собирала, а то ведь действительно помру!

Потапова оказалась самой обычной, заурядной, просто одетой женщиной, и ничто в ее внешности не выдавало ее бывшей профессии. Она вошла немного испуганно, прижимая к себе сумочку, и на предложение Стаса присесть, несмело опустилась на краешек стула. «Да та ли это Потапова?» — удивленно подумал Крячко, глядя на нее.

— Скажите, а мамины сережки действительно можно вернуть? — робко спросила она, и ее взгляд светился такой надеждой, что Крячко стало даже неудобно.

— Можно! — уверенно ответил он. — Дело это нескорое, хлопотное, но можно. — Он разложил перед ней фотографии Суховей, Проста и тех драгоценностей, что были при них найдены, и предложил: — Посмотрите и скажите, что вам здесь знакомо.

Галина тут же схватилась за фотографию сережек и воскликнула:

— Так вот же они!

— Что еще узнаете? Или кого? — продолжал Крячко.

— Ну, Светка это, Федюнчик ее, браслет тоже видела у… У женщины одной.

Стас положил перед ней лист бумаги.

— Я вам сейчас буду диктовать, а вы пишите. — И, когда та послушно взяла ручку, продиктовал ей «шапку», а потом остальное: — На предъявленных мне фотографиях я опознала Светлану Николаевну Суховей, с которой вместе снимала квартиру по адресу… Сами укажите и адрес, и с какого по какой год… Когда работала в Москве…

— Станислав Васильевич, мой муж ничего не знает, — испуганно прошептала Галина.

— И не узнает! — заверил он ее и продолжил: — Официанткой. Так же мной опознан ее любовник по имени Федор… Его отчество и фамилию знаете? — спросил Стас, на что она помотала головой. — Значит, так и пишите: отчество и фамилия которого мне неизвестны. Так же мной опознаны принадлежащие мне серьги из желтого металла с камнями красного цвета, которые были украдены у меня Суховей… Число, когда это произошло, поставите сами. Теперь подпись и сегодняшнее число.

— А про браслет? — удивилась она, отдавая ему листок.

— С ним не все ясно, так что нечего его сюда припутывать, — отмахнулся Крячко. — Теперь вот вам другой листок, и пишите заявление о том, при каких обстоятельствах и кем были украдены у вас эти серьги. — Увидев, как она растерянно застыла, глядя на бумагу, Стас сжалился и снова ей все продиктовал.

Галина старательно писала, а когда закончила, он взял у нее заявление и продолжил:

— Нужно будет еще предъявить доказательства того, что серьги действительно принадлежали вам или вашей маме, фотографии какие-нибудь сохранились?

— Да! Я вообще на всякий случай все-все документы привезла, — заверила его Потапова и торопливо полезла в сумочку. — Вот! — положила она перед ним старый, потрескавшийся по краям снимок. — Мне здесь пять лет, и я у мамы на руках сижу, а вот сережки эти у нее в ушах. Снимок, наверное, вам оставить надо? — спросила она и объяснила: — Я просто очень боюсь, что он пропадет, понимаете? Он последний, другого нет.

— Ничего оставлять не надо, — решительно сказал Стас и поднялся. — Мы с вами сейчас пойдем, отсканируем его, распечатаем и его, и отдельно крупно серьги, а оригинал вы заберете с собой. Пойдемте!

Они вышли в коридор, и, пока шли в компьютерную группу, Галина суетливо объясняла:

— Понимаете, мамина семья… То есть ее предки… Они очень хорошо жили до революции. А потом все продавалось и продавалось… остались только эти серьги. Мама очень боялась, что отец и их пропьет. Она подарила их мне на шестнадцать лет и велела носить, не снимая. А однажды ночью я проснулась от того, что этот алкаш пытался их у меня из ушей вынуть. Ну а потом мама умерла, появилась эта баба…

— Не расстраивайтесь, Галина, не бередите душу, — попросил ее Крячко. — Мне Татьяна все рассказала — от кого бы я еще мог узнать о том, что это ваши серьги? Кстати, из старых соседей, которые вашу маму помнят, кто-нибудь остался?

— Да, те, кому я тогда постоянно из Москвы звонила, до сих пор так рядом и живут, они с мамой моей дружили, жалели ее.

— Нужно будет от них письменные свидетельства того, что эти серьги действительно принадлежали вашей маме, а потом она их подарила вам. Двух вполне хватит.

— Они обязательно напишут, — горячо заверила она, и в ее голосе послышались слезы.

— Не надо, Галина, все уже в прошлом, — постарался успокоить ее Стас. — Как я понял, у вас сейчас все хорошо?

— Да! Я же деньги почти не тратила, все откладывала, чтобы потом сестренку к себе забрать и зажить по-человечески. А как только узнала, что отец и баба та умерли, сразу же домой вернулась, а там… — Галина со всхлипом вздохнула. — Ну, я квартиру отремонтировала, сестренку одела, а то она в таком рванье ходила. Потом на работу устроилась, замуж вышла, дочку родила. Если я смогу серьги вернуть, то потом их ей передам, чтобы традиция не прерывалась, — произнесла она дрогнувшим голосом.

— Вернете вы себе серьги, — заверил ее Стас.

В компьютерной они пробыли всего несколько минут, и, когда вышли, Галина, бережно убирая снимок в сумку, спросила:

— Это все? Я могу идти?

— Нет! Галина, мне нужна ваша помощь, — сказал Стас.

— Ой, конечно! Все, что угодно! — с готовностью заверила она его.

— Тогда пойдемте обратно и кое о чем поговорим, — предложил он.

Есть хотелось все сильнее, и Крячко решил, что в животе не будет так предательски громко урчать, если в него попадет хотя бы чай. Он его сделал, поставил по бокалу перед собой и Галиной и начал:

— Вы жили в одной квартире со Светланой Суховей. Я знаю, что в последнее время у нее появился мужчина, которого она звала Федюнчиком, Простачком, Простофилей и так далее. Расскажите мне, пожалуйста, все, что вы знаете о нем, о его знакомых, об их планах и так далее. Только очень вас прошу: с одной стороны, не упускайте ни одной мелочи, какой бы незначительной она вам ни показалась, а с другой стороны, не надо ничего выдумывать или домысливать. Мне нужны только факты!

— Я поняла, — кивнула она. — В общем, Федор этот появился у нас… — она запнулась.

— На работе, — подсказал ей Стас.

— Да-да! На работе где-то в ноябре — декабре 2002-го. Люди к нам приходили состоятельные, одетые соответствующе, а этот был… Задрипанный какой-то! Очень неприятный тип, особенно глаза, да и вообще весь какой-то безразличный. Знаете, привередничать не приходилось, но я была рада, что он не меня выбрал.

— А сразу выбрал Светлану?

— Да! — кивнула она. — И дальше только к ней ходил, где-то раз в неделю. Но это недолго продолжалось, с месяц где-то, а потом он исчез. А вот Светка, наоборот, стала в свои выходные дни где-то пропадать. Новый год мы обычно все вместе отмечали, а тут она отказалась, сказала, что землячку встретила, к ней в гости пойдет. Ну, мы-то сразу поняли, что мужик у нее завелся.

— У нее появились новые вещи? Он ей что-то дарил?

— Да нет! Ну, вы не поймете! Как же это объяснить? — задумалась Галина. — У нее поведение другое стало, взгляд другой… Ну, словом, женщина при мужчине! Это всегда видно!

— Я понял, что вы хотите сказать, — покивал ей Крячко.

— Мы еще гадали, кого она подцепила. А узнала я об этом совершенно случайно. Дело было в марте 2003-го. В тот день Светка работать не могла… Ну, вы понимаете! Она дома осталась, а у меня на работе… Ой, как неудобно! — засмущалась она.

— Галина! Здесь удобно все, — заверил ее Стас. — Я тут еще и не такое выслушивал. Так что у вас приключилось? Желудок расстроился?

— Цистит. Он у меня хронический! С чего он обострился, не знаю, но какая уж работа, когда каждую минуту в туалет тянет? Татьяна меня отпустила, хотя и ругалась — ведь двух человек на месте не будет. Купила я по дороге домой стрептоцид — он самый дешевый, еле-еле добралась, ключ в замок вставляю, и тут на меня из квартиры Светка выскакивает. Одета во все свое самое лучшее, причесана, накрашена, ну, как на работе. И только что с кулаками на меня не бросается — типа, что ты тут делаешь? Ну а я ей в ответ, что с мужиком своим она пусть у него встречается, а я здесь вообще-то живу. Тут она только что на колени передо мной не упала и стала слезно умолять, чтобы я где-нибудь немного подождала, пока все уйдут. А мне уже интересно стало, кто это там у нас, и я решила действительно подождать. А жили мы в «хрущевке» на третьем этаже, вход в подвал прямо из подъезда, так я туда в туалет и сбегала, а потом на пролет вверх поднялась, сижу и жду. Тут меня опять прихватило, но не уходить же? И дождалась я. Слышу, наша дверь открылась, и мужские голоса послышались. Я осторожно выглянула, смотрю, а это Федор! А с рядом с ним такой мужик, что я обалдела! Холеный до невозможности, дубленка сказочная, да и сам из себя настоящий барин! Седой, как лунь, волосы густые, стрижка отличная, симпатичный! Ну, думаю, неужели Светка такого мужика смогла захомутать?

Стас смотрел на нее и удивлялся — вот сейчас она и по манере разговора, и по жестам, и по поведению действительно была похожа на девку из борделя, но никак не на скромную мать семейства — видно, прошлое никуда не уходит, а притаится где-нибудь в глубине, а потом раз — и вырвется наружу. А Галина продолжала:

— Они вниз пошли, а по дороге разговаривали, я, естественно, подслушивала — интересно же. Федор говорит: «Михаил Юрьевич! Я так и не понял, мое предложение вас заинтересовало или нет?» А тот ему: «Да, это интересно! Но я должен все обдумать, взвесить и проверить». Тут Федор: «Вы считаете рекомендацию Леонида Михайловича недостаточной?» А седой ему: «Я привык все перепроверять! Я свяжусь с вами сам, и сам назначу место встречи, чтобы не получилось как сейчас». Федор ему: «Что может быть естественнее визита мужчины к проститутке?» А седой: «Моими знакомыми эта новость была бы воспринята с большим недоумением». Тут-то я и поняла, что не седого Светка подцепила, а Федора!

— Галина, вы так хорошо запомнили имена? — с сомнением спросил Крячко.

— А чего тут странного? — удивилась она. — Михаилом Юрьевичем Лермонтова звали, а Леонидом Михайловичем — моего отца.

— Ну да, тогда вам действительно было несложно это запомнить, — согласился Стас. — Ну а что дальше?

— Когда они из подъезда вышли, а я наконец попала в квартиру, первым делом побежала куда надо, а потом уже осмотрелась и обалдела: у нас такой чистоты сроду не было, а на столе чего только нет. А Светка уже хорошо хваченная, сидит с бокалом, нога на ногу, и от счастья светится. Показала она мне эдаким небрежным жестом на стол и предложила: «Угощайся! Это Федюнчик мой ради Лорда расщедрился! А тот, скотина, даже кусочка не съел, даже рюмки не выпил, так что праздник у нас с тобой сегодня!» Ну, я согласилась, что мужик был солидный и на лорда действительно похож, а она расхохоталась: «Это кликуха у него такая Лорд!» А мне-то что? — пожала плечами Галина. — Хотя, на мой взгляд, она собачья какая-то. Я, конечно, на еду набросилась — когда и где еще такое попробовала бы? А Светка все себе подливает и подливает! Развезло ее тогда здорово, и начала она расписывать, как они с Федюнчиком жить будут, какие деньги заработают и все такое. Я спросила, кто ж он такой, если большие деньги сможет заработать? Она сказала, что еще дома о нем от родителей слышала, что хирург он и руки у него золотые! Я удивилась, чего же он так задрипанно одет при его-то золотых руках? Тут она и проболталась, что сидел он и только недавно вышел. А потом вообще вырубилась. А наутро, когда протрезвела, стала умолять меня, чтобы я никому ничего про нее с Федюнчиком не рассказывала, и я пообещала. И рассказала я обо всем девчонкам уже после того, как Светка меня обокрала и сбежала. Ну, вот и все!

— Спасибо, Галина, вы мне очень помогли, — искренне произнес Крячко. — Но вы твердо уверены, что ничего не придумали и не домыслили? Ведь столько лет прошло, а вы все так хорошо помните?

— Станислав Васильевич! Тогда, — выделила Галина, — я обо всем этом забыть просто не успела, а потом, когда Светка с моими деньгами и сережками сбежала, уже не захотела — все надеялась, вдруг этого Михаила Юрьевича встречу и попробую у него узнать, куда эта стерва делась.

— Понятно. Галина, если возникнет необходимость, вы сможете все это повторить под протокол? Без указания того, чем вы занимались, мы с вами об этом уже договорились.

— Конечно, — ответила она, снова превращаясь в обычную женщину. — Скажите, а когда сережки мне могут вернуть?

— Как только закончится следствие, — твердо пообещал Стас. — Вы мне свой номер телефона оставьте, и я с вами при необходимости свяжусь. Тогда и письменные показания соседей привезете.

Рассыпаясь в благодарностях, Галина ушла, а Стас почти бегом побежал в столовую. Набрав себе полный поднос всего, он сел за столик и начал есть, но только вкуса никакого не чувствовал, потому что в голове прокручивал рассказ Галины, примеряя его к тем пустым местам, что еще оставались в составленной им картине. Все вроде бы сходилось, но кто такой Лорд? И Крячко из столовой пошел не к себе, не к Орлову, а опять в компьютерную.

— Люди, найдите мне всех, кто в Москве имеет кличку Лорд, — попросил он.

— Знаете, Станислав Васильевич, нам почему-то начинает казаться, что мы работаем исключительно на вас и Гурова, — забухтел парень, но покорно защелкал по клавишам.

Лордов оказалось всего три, но ни один из них не подходил ни по внешности, ни по возрасту: вор в законе Лордадзе, с характерной внешностью, аферист Лысов, но ему сейчас 45 лет, так что иметь седые волосы больше десяти лет назад он не мог, да и симпатичным его назвать никак нельзя, а третьим был довольно молодой хакер. Так что к разгадке личности Лорда Стас не приблизился ни на шаг. И он пошел к Орлову.

— Я вижу, что не свойственная тебе умственная деятельность нанесла непоправимый ущерб твоему здоровью, — насмешливо приветствовал его Петр. — Экий у тебя вид задумчивый!

— А я тебе не Гуров, чтобы такие загадки как семечки щелкать, — огрызнулся Крячко. — Вот куда-нибудь внедриться, информацию выцепить, договориться с кем-нибудь, пострелять — это ко мне, а со всем остальным пожалуйте ко Льву Ивановичу!

— Ты не прибедняйся, у тебя голова ничуть не хуже, — утешил его Петр. — Только ты просто реже ею пользуешься, вот она у тебя и нетренированная.

— Спасибо на добром слове, — буркнул Стас.

— Ладно, шутки в сторону, — уже серьезно сказал Орлов. — Рассказывай, что выяснил.

Доложив Петру о Просте и Круглове, Крячко перешел к Тихонову.

— Ну, и мразь был этот Михаил, — сквозь зубы процедил он. — Отец у него в Ленинградском морском пароходстве не то чтобы шишкой был, но на приличной должности обретался, мать — экскурсовод в Эрмитаже. Он был единственный ребенок в семье, забалованный, естественно, до предела. Вот папаша после мореходки сына на загранку и определил — пусть ребенок свет посмотрит. Девушка у него была, он ей несколько лет голову морочил, но не женился, а потом ей ждать надоело, и, когда он ушел в рейс, вышла она замуж за человека, который ее давно любил, и уехала с ним в Москву. Тихонов из рейса вернулся, а игрушка-то не просто сбежала, а еще и замуж вышла! И родители ее не собирались ему говорить, где она! Ну как такое можно было стерпеть? Его, такого единственного и неповторимого, так кинули, — ерническим тоном сказал Стас. — Подловил он ее младшего брата, избил, но выпытал, где теперь его сестра живет, а потом в самолет, и в Москву. То ли для храбрости, то ли для того, чтобы еще больше ненависть в себе разжечь, но выпил он крепко и подкараулил ее возле дома, где она жила, а она к тому моменту уже беременная была, и срок такой, что не заметить этого он не мог. Так этот подонок ее прямо в подъезде сначала оглушил, а потом стал зверски насиловать! Она в себя пришла, кричать начала, на помощь звать, тут он ее ножом! Да не один раз! Десять ударов насчитали, причем все в живот! Люди не побоялись, вышли на ее крики, а он во двор выскочил, сам, естественно, весь в ее крови. Нож выбросил и бежать! Там-то во дворе местные мужики его и скрутили. Это с женщиной он справиться мог, а против нескольких мужик да пьяный? Наваляли они ему тогда, конечно, от души! Только девушке-то от этого легче не стало, не спасли ее!

— И за это только пятнадцать лет? — удивился Орлов. — К тому же он был пьяный, а это отягчающее!

— Так его Камолов защищал, — усмехнулся Крячко. — Вот уж сволочь так сволочь! Заплатили ему родители Тихонова, конечно, неслабо, а он и рад стараться! Только гаду этому на зоне все равно по полной программе ответить пришлось — это же ему там под самый корень все обрезали, да и опустили потом! Как мне сказали, отец от его матери ушел, а она вроде бы умерла, когда Михаил еще сидел, вот и получается, что в Питер ему возвращаться было не к кому — вряд ли папаша с новой женой его принял бы после того, как он его так опозорил.

— Что еще нового? — поинтересовался Петр.

— Галина из Твери приезжала, теперь по ее виду и не скажешь, что она раньше проституткой была. Такая скромница!

— Все они к старости становятся очень богомольны, — хмыкнув, заметил Петр. — Рассказала-то чего?

Крячко очень подробно передал ему все, о чем говорила Галина, и в заключение добавил:

— Вот и получается у нас, что идея с притоном для педофилов принадлежит Просту. Он приехал в Москву к какому-то Лорду с рекомендацией от Круглова и выложил ее. А поскольку встретились они в марте 2003-го, а в мае был уже дом снят, то организатор всего этого дела явно Лорд. Конечно, нельзя исключать, что у Проста были еще рекомендации, но от кого, если на зоне за двадцать лет он более-менее сблизился только с Кругловым? Хрящ, насколько я его помню, с таким грязным делом связываться бы не стал — не его фасончик, да и столько денег, чтобы этот бизнес организовать, у него не было. Я так думаю, Прост встретился с Суховей в ноябре — декабре 2002-го, а с Лордом — только в марте. Это время потребовалось ему, чтобы получше узнать ее, понять, чем она дышит, на что способна и все остальное. Когда он убедился в том, что она ему подходит, он и вышел на Лорда с готовой идеей и готовой подельницей. Дело в другом — мы же тогда Круглова долго разрабатывали, а потом всю его банду с поличным взяли, но никого с кличкой Лорд в его окружении не было. Это точно! Я по картотеке пробил, но никто из уголовников с такой кличкой нам не подходит. — Стас положил на стол распечатки. — Вот, сам посмотри. И теперь надо думать, как его устанавливать.

— Он не уголовник, — вздохнул Орлов. — Знал я, что он сволочь, но чтобы до такой степени! — Он даже головой помотал. — Это Камолов, Стас! Это у него среди уголовников была кличка Лорд.

— Адвокат? — невольно воскликнул Крячко. — А ты откуда знаешь?

— Живу дольше, чем ты, — тусклым голосом ответил Петр. — Только мы у него ничего уже не узнаем — убили, причем давно. Когда точно, не скажу, но это в коллегии адвокатов можно узнать. Дело вел район, так что за подробностями — туда.

— Я дело Круглова в архиве суда запросил, — сказал Стас. — Если Камолов и его защищал, то круг замкнулся. С одной стороны к нему пришли Прост с Суховей, а с другой — Тихонов, которому некуда было податься. Вот так этот притон и появился. Но если организатор и непосредственные исполнители мертвы, как мы имена клиентов вычислим?

— Будем ждать Леву — он завтра утром обещал на работе появиться, авось что-то придумает, — с надеждой проговорил Орлов.

Крячко посмотрел на часы и вздохнул:

— Ну, сегодня мы уже сделать ничего не сможем — восьмой час пошел, нигде никого нет, а завтра утром встречаемся у тебя и обмениваемся информацией. Потом я поеду в коллегию адвокатов и узнаю, когда убили Камолова и какое райуправление следствие вело — их же там наверняка опрашивали, не связана ли его смерть с профессиональной деятельностью. Оттуда в район, а Лева пусть думу думает, — предложил он.

Орлов не возражал, и они разъехались по домам — ну не каждый же день до глубокой ночи на работе засиживаться, надо же когда-нибудь и о семьях вспомнить.

А вот Гурову предстояло еще до родного дома добраться. И хотя водитель он был отличный, но ехал сейчас не очень быстро — не дорогой была голова занята, а тем, что случилось с детьми в том страшном подвале. Так что домой он добрался уже почти ночью. У встретившей его жены Марии при виде него в глазах ужас заплескался — настолько изможденным он выглядел. Предвидя ее вопросы и возгласы, он бросил сумку на пол и быстро сказал:

— Маша! Не трогай меня сейчас! И ни о чем не спрашивай! У меня на разговоры сил нет. Есть я не буду, просто не хочу. Ты постели мне на диване, а я пока душ приму и лягу спать.

Наученная горьким опытом, Мария и не думала возражать и расспрашивать мужа, зная, что, когда он в таком состоянии, к нему лучше не соваться. Она просто сделала то, что он просил, и ушла в спальню.

Гуров долго стоял под душем и яростно тер себя мочалкой, словно надеялся, что вода смоет с него все услышанные им трагические рассказы и увиденные им ужасы, которые нормальным современным людям даже в самом кошмарном сне не могли бы привидеться, и пережитые им самим по собственной же вине неприятности. То ли он себя убедил в целительной пользе воды, то ли это было на самом деле, но ему вроде бы стало легче. Он лег на диван и постарался заснуть, да не тут-то было — в его ушах все еще продолжал звучать безжизненный, монотонный голос Геннадия. Какой уж тут сон? Промаявшись с полчаса, Лев все-таки встал и пошел на кухню, чтобы выпить корвалол — средство, как он считал, дамское, но не пить же снотворное, потому что завтра утром — за руль, а движение в Москве то еще, да и голова свежая нужна.

Включив в кухне свет, он тут же увидел на столе самый обычный почтовый конверт без марки, штемпелей и адресов. На нем было просто написано «Полковнику полиции Гурову Л.И.» и все. Сам над собой посмеиваясь за подобные предосторожности, Гуров надел резиновые перчатки, в которых Мария убирала квартиру, а на лицо, закрыв нос, надел медицинскую маску — жена купила такие, когда бушевала эпидемия гриппа и их всячески пропагандировали. В их семье никто никогда маски не надевал, и они просто валялись в коробке вместе с лекарствами. Лев осторожно вскрыл конверт, но ничего опасного для жизни и здоровья там не оказалось, а лежал обычный листок бумаги для принтера, на котором был напечатан в столбик список из пятнадцати фамилий с именами и отчествами, а в шестнадцатой строке было написано: «Может быть, здесь не все». Гуров обессиленно рухнул на стул и, сдернув с лица маску, облегченно вздохнул — все-таки сработало! Освободившие детей мужики действительно выбили из тех сволочей имена организатора и клиентов! А уж кто есть кто, он сам разберется! Мужики сделали свое дело, теперь его очередь! Главное, что распространенные Косаревым и Фоминым слухи сыграли свою роль, люди поверили, что Гуров не причинит им вреда, и нашли возможность сообщить ему то, что скрывали столько лет, потому что сами были не в силах добраться до этих уродов. А вот он, Гуров, до них доберется! Он отомстит им за всех погибших детей! И они ответят за все! Забыв о корвалоле, Лев бросился в спальню и разбудил сладко спавшую жену:

— Маша! Откуда ты взяла то письмо, что лежит на столе в кухне?

— Сегодня вечером из почтового ящика вынула, а что?

— Ничего! Извини, что разбудил, спи дальше.

Гуров вернулся на кухню и заварил себе чай — ему было уже не до сна. Он сидел и намечал план действий: пробить всех по адресной базе, навести о них справки — ну, тут он агентуру и всех, кого только можно, подключит, но вычислит тех, кто мог бывать в том доме, а потом… Вот с «потом» было сложнее. Гуров хорошо стрелял, были на его счету и убитые им в перестрелках преступники, но вот чтобы казнить этих извращенцев так, как они того заслуживали… Сможет ли он? Именно он, потому что о том, чтобы привлечь к этому Стаса с Петром, и речи быть не могло. Лев знал человека, который, не колеблясь ни секунды, приведет все приговоры в исполнение так, что ад содрогнется. И сделает это не потому, что он садист, а потому, что сам когда-то подвергся таким изощренным пыткам, что на всю оставшуюся жизнь остался во многих отношениях инвалидом. Уж он-то поймет Гурова, как никто другой! И в память о невинных погибших детях и тех, кого до сих пор мучают по ночам кошмары о пережитых ими в детстве страданиях, отомстит извращенцам. Но вправе ли Лев вешать на него такую ношу? Доказать вину этих подонков невозможно, но и оставлять их безнаказанными нельзя! Что делать? И Гуров решил, что для начала нужно их просто найти, а потом видно будет. Но вот Орлову с Крячко он об этом списке ничего говорить не будет. Пока не будет. А, может быть, и совсем. Лев лег спать и, как ни странно, мгновенно уснул.

На следующий день, когда они втроем собрались в кабинете Орлова, Крячко, потупя взгляд, виноватым голосом сказал:

— Лева! Ты меня прости, сам не знаю, что на меня тогда нашло.

— Проехали, Стас! Чего между друзьями не бывает? — мирно ответил Гуров. Господи! Какими же мелочными на фоне того, что он узнал и пережил, показались ему сейчас все наезды Крячко и собственные обиды.

Стас искренне обрадовался, разулыбался и хотя обниматься не полез — не любил Лев подобные нежности, — но видно было, что счастлив и невыносимой тяжести груз упал с его плеч. Глядя на них, Петр только усмехнулся и головой помотал — честное слово, ну как дети!

— Раз обстановка из боевой перешла в мирную, можно начинать. Для начала хочу сообщить, что никаких следов операционной или чего-то подобного в доме не нашли, а вот во вмонтированном в стену сейфе были деньги, причем довольно много, и доллары, и рубли! Огонь их не коснулся, и на них сейчас отпечатки ищут. А теперь пусть Лева расскажет нам обо всем, что он узнал, потом Стас доложит, ну а затем выработаем план действий.

Гуров начал докладывать, но, как и собирался, ничего не сказал им о Геннадии — раз дал слово офицера, то держи его, не сказал и о списке. Затем настал черед Крячко. Лев слушал его и поражался. Он всегда считал Стаса отличным оперативником, который кое в чем превосходил и его, но вот насчет его аналитических способностей был не самого высокого мнения, хотя старательно это скрывал. А теперь оказалось, что Крячко практически в одиночку разобрался с большей частью этого дела! Хотя кое в чем ему просто повезло, но везение тоже просто так не приходит, его еще заслужить надо!

— Стас! Ты герой! — совершенно серьезно похвалил он друга.

— А я еще и на машинке могу! И вышивать! — голосом кота Матроскина ответил на это Крячко и попросил: — Только ты не перебивай! Это еще не все!

Он стал рассказывать дальше, и Гуров, услышав фамилию Камолова, внутренне напрягся — она стояла в полученном им списке первой, и имя-отчество совпадало.

— Ну, все, — сказал, закончив, Крячко. — Теперь, когда все вернулось на круги своя, распределение ролей прежнее: я ногами работаю, а Лева — головой. Я сейчас смотаюсь в коллегию адвокатов, оттуда — в район, а Гуров будет расклад анализировать.

— Нечего пока анализировать, — поправил его Лев, — так что мы с тобой вместе и туда, и туда съездим. Только ты подожди меня минутку, мне один вопрос решить надо.

Обрадованный, что они с Левой помирились, Стас и не думал возражать, а Гуров, который, услышав об убийстве Камолова, тут же почувствовал неладное, — а интуиция его еще никогда не подводила, — быстро отксерокопировав у секретарши Петра список, поднялся с копией к компьютерщикам и попросил:

— Ребята, пробейте мне по адресному всех вот по этому списку, независимо от возраста, а я потом уже сам разберусь, кто мне нужен, причем ищите и среди живых, и среди покойников. Я попозже к вам зайду.

Гуров и Крячко на машине Стаса — Лев свою не успел помыть, и появляться на ней у районников было просто стыдно — сначала заехали в городскую коллегию адвокатов, где узнали, что Камолов был убит в январе 2005-го, а поскольку жил он постоянно в своем загородном доме, то ехать им пришлось черт-те куда.

В райуправлении, узнав, что их интересует, только удивленно пожали плечами — дела давно минувших дней. Но вот самого дела как раз в архиве и не было — его еще тогда затребовали наверх, а вот кто именно, новый начальник просто не знал, потому что никаких следов в документах не осталось — значит, распоряжение было устным. Затребованные для личной беседы сотрудники, которые вели это дело, были не меньше начальства удивлены, что тем убийством вдруг кто-то заинтересовался, но спорить с двумя полковниками-важняками не стали — себе дороже выйдет, и рассказали что помнили.

— Дело было так! Сестра Камолова, обеспокоенная тем, что ее брат не отвечает на звонки, приехала к нему домой, а ключ у нее был, вошла и обнаружила его, но уже в виде трупа. Полежала в обмороке, слава богу, ничего не трогала, а, придя в себя, вызвала нас. Мы приехали, сидит потерпевший в голом виде на унитазе, руки связаны за спиной так, что веревка под смывным бачком проходит, а ноги к унитазу скотчем примотаны, рот опять же скотчем заклеен. Все наше мужское хозяйство у него начисто отрезано и в унитазе плавает, а он сам полон крови.

— Короче, Камолов истек кровью? — уточнил Стас.

— Ну да! Замок не взломан, а очень аккуратно открыт отмычкой, в доме ничего не взято, а было там всего о-го-го сколько, следов борьбы нет, на теле потерпевшего тоже ничего, только на сгибе левого локтя след от укола наш эксперт разглядел, а в крови нашел следы… Этого… Пента… тала натрия. Преступление носило ярко выраженный сексуальный характер, тем более что Камолов был «голубой». Был у него «нежный друг», но у того на время смерти потерпевшего железное алиби. Мы на всякий случай проверили дела Камолова — вдруг кто-то из бывших подзащитных посчитал себя обиженным и, зная о его нетрадиционной ориентации, когда освободился, решил вот так его убить, чтобы следы замести. Проверили всех, кто за год до этого вышел, но ничего не нашли, а потом дело у нас забрали.

Гуров с Крячко переглянулись, поблагодарили районников и поехали в Москву. Первым не выдержал Стас:

— Лева, тебе не кажется, что это ему расплата за притон?

— Ну и откуда у фомичевских мужиков пентатал натрия? — спросил в ответ Лев. — И никаких следов они не оставили, и замок вскрыли до того аккуратно, что сестра Камолова потом его своим ключом смогла открыть.

— То, что это не фомичевские мужики, ежику понятно, но кто? Я вот что думаю, надо посмотреть, не было ли аналогичных убийств после января 2005-го. Если Камолову «сыворотку правды» вкололи, значит, хотели что-то узнать, не имена ли клиентов того притона? Сейчас приедем, и я запрос отправлю, — решительно заявил Стас, но тут же передумал: — Чего мелочиться? Пойду к компьютерщикам, и пусть они при мне в своих базах шарят! Так быстрее будет!

— Стас, если бы это была серия, она бы мимо нас не прошла, — возразил ему Гуров. — Даже если бы не мы ею занимались, то все равно услышали бы хоть краем уха, а ведь этого не было.

— Все равно проверить надо, — уперся Крячко.

И действительно, когда они вернулись в управление, Стас прямиком направился к компьютерщикам, и Гуров с ним. Едва Лев вошел в зал, как парень, которому он отдавал список, протянул ему распечатки:

— Вот, Лев Иванович, как вы просили.

Как ни быстро Гуров сложил листки пополам, но Крячко все-таки успел сунуть туда нос и, наверное, увидел фамилию Камолова, потому что лицо его окаменело, а глаза гневно сверкнули. Но при посторонних он и звука не издал, а просто попросил ребят посмотреть произошедшие после января 2005 года убийства, где у жертв-мужчин были начисто отделены половые органы.

— По-научному это называется полная кастрация, — подсказал Лев, но Стас в его сторону даже не посмотрел.

— Мы, когда найдем, принесем, — пообещал парень, но, увидев их лица, особенно Стаса, решил, что лучше не выпендриваться, а побыстрее сделать то, за чем пришли эти двое, от которых все управление в голос стонет.

Гуров и Крячко сидели рядом молча и ждали. Лев видел, что у Стаса наружу рвется такое, по сравнению с чем тот его всплеск в Фомичевске покажется милой перебранкой двух любящих сердец, и не решался заговорить. Когда распечатки были готовы, Крячко так же молча забрал их и, выведя Гурова под руку в коридор, приказным тоном сказал:

— А теперь мы пойдем к Петру! — Гуров возмущенно дернулся, на что Стас жестко заявил: — Иначе ты навсегда забудешь, что у тебя был друг по фамилии Крячко! Да и Петр, я уверен, тоже вряд ли захочет тебя после этого знать!

В полном молчании они прошли по коридорам, вошли в приемную Орлова, где много лет знавшая их секретарша даже вдруг съежилась за своим компьютером, явственно ощутив окружавший Стаса ореол неудержимой ярости.

— Один? — спросил Крячко, показав на дверь Орлова, и та испуганно кивнула. — Только после вас, — преувеличенно вежливо пригласил он Гурова, и оба вошли в кабинет.

Орлов был не просто другом, знавшим их не один десяток лет, он еще и генеральские погоны на плечах не просто так носил, поэтому понял все с первого взгляда и как-то безрадостно поинтересовался:

— Ну что в этот раз Гуров натворил?

Стас кратко рассказал ему, что они узнали по поводу смерти Камолова, потом выложил на стол только что полученные распечатки и потребовал:

— А теперь ты, Лева, достань то, что у тебя в кармане!

— Да бога ради! — буркнул Гуров и, бросив листки на стол так, что один из них упал на пол, подошел к окну и уставился на улицу.

— Мы не гордые! Мы не гении! Мы и поднять можем! — металлическим голосом проговорил Крячко, поднимая их и отдавая Орлову. — Петр, я не видел, что в моих распечатках и что в распечатках Гурова, но одна общая фамилия там точно есть. Камолов! — почти крикнул он. — А теперь ты посмотри и, как говорится, найди десять отличий! Если я ошибся и совпадение будет единственным, я готов у Левы прощение на коленях вымаливать. Но если окажется, что фамилии практически все совпадут, то это придется делать кому-то другому! Не будем показывать пальцем, кому именно!

Орлов напялил на нос очки и принялся просматривать, а когда закончил, спросил:

— Стас, ты обе двери за собой закрыл?

Крячко не поленился пойти и проверить.

— Все в порядке! Обе закрыты!

Орлов тяжело вздохнул, со стуком бросил очки на стол и загремел:

— Это что за партизанщина? Лева! Ты думаешь, я не понял, почему ты от нас свой список скрыл? Решил в Робин Гуда поиграть? Благородным мстителем заделаться? И все сам! Один! Эдакий одинокий ковбой с Дикого Запада! Защитник униженных и оскорбленных! У тебя «кольт» случайно нигде не припрятан? Может, еще и лошадь в гараже стоит? Ты собрался со всеми этими уродами собственноручно разделаться? Интересно, и как ты хотел это сделать? Отстреливать по одному? А смог бы? Это тебе ведь не преступника при задержании застрелить!

Тут Гуров не выдержал. Он повернулся к Петру и заорал в ответ:

— А ты детские трупы, один на другой наваленные, когда-нибудь видел? И не в кино про фашистские концлагеря, а здесь и сейчас! Ты разговаривал с человеком, который в том подвале всего пару дней провел, и его не успели тронуть только потому, что их всех раньше освободили? Он до сих пор об этом вспоминать не может! Ему до сих пор кошмары снятся! Он ту девочку, что потом во Владимирскую область привезли, до изнасилования видел и сказал, что она была красивая, как кукла. А потом ее, как куклу изломанную, всю в крови обратно принесли и еще удивлялись, что она такой живучей оказалась! Ты бы видел его глаза! Ты бы голос его слышал! Ему там всю душу выжгло! Те двое сволочей за свои преступления ответили! Но я считаю, что им все равно мало досталось! Ведь эта сука детей шоколадными конфетами угощала, только начинка там была из наркотика! Так они в тот подвал и попадали! Охранник вообще легко отделался! Подумаешь — заточка прямо в сердце! Да его живым надо было сжечь! А те, ради кого все это и затевалось? Эти педофилы богатенькие должны были безнаказанными остаться? А ведь они детей насиловали! А доказательств у нас никаких! Ни единого!

— Я не о том говорю! — взорвался Петр. — Они достойны самой лютой смерти! Но почему ты решил единолично этим заняться? Почему от нас это скрыл? Ты перестал нам верить?

— Я не хотел вас в это дело впутывать, — отвернулся Гуров. — У вас семьи, дети, внуки… А мне, по большому счету, терять нечего. Родители только. Но отец бы меня понял.

— Лева, тебе просто духу на это не хватило бы, воспитание не то, наследственность не та, — устало произнес Орлов. — Одно дело — вооруженный преступник, с которым ты, в общем-то, на равных, и совсем другое — безоружный человек, который у тебя в ногах ползать будет, ботинки лизать и о пощаде умолять. Как ты в такого выстрелишь, не говоря уж о большем?

— Между прочим, дети, я уверен, их тоже о пощаде умоляли, плакали, кричали! Что же этих извращенцев это не остановило? — не менее устало спросил Гуров. — И не надо мне говорить, что они психически ненормальны. Они от вседозволенности пьянели, от сознания своей власти над маленьким ребенком. Убить такого — даже не грех!

— Я разговаривал с теми, кто раньше смертные приговоры в исполнение приводил. У них и оклады были хорошие, и отпуска подлиннее, и прочие льготы, и не безвинные жертвы перед ними сидели, а матерые преступники — они же материалы дела перед расстрелом читали, но все равно для них это бесследно не проходило. Не смог бы ты, Лева! Но вот если бы их всех не порешили уже…

Гуров резко повернулся к нему и спросил:

— Всех? Но там же приписка, что список может быть неполным.

— Разберемся, Лева! Разберемся! — успокоил его Петр. — Не об этом сейчас! Так вот, если бы ты все нам рассказал, то мы втроем уж нашли бы выход из положения — или у нас должников мало? Неужели среди них нет таких людей, которым подобные извращения западло? И покарали бы они этих уродов так, как никто из нас не смог бы! И предлагаю эту тему закрыть! А теперь забирайте свои списки и работайте по ним! И придумайте, как нам это дело закрыть в связи с невозможностью за давностью лет обнаружить виновных, то есть тех, кто убил охранника, Проста и Суховей. Прост у нас пойдет организатором, а остальные — сообщниками. Убитые педофилы давно в «висяках» числятся, так что нечего в этом направлении копать, по скелетам детским вовсю эксперты работают, и это дело нужно выделять в отдельное производство. И вообще пошли отсюда — у меня из-за вас давление подскочило! И не вздумайте опять собачиться! Нас всего трое!

Забрав свои бумаги, пристыженные Стас и Лев направились к двери, но Гуров приостановился и спросил:

— Петр! Узнай, почему эти убийства в одно уголовное дело не объединили — ведь серия же просматривалась.

— А ты посмотри внимательно, кто был кем, тогда и поймешь, почему шум не стали поднимать — серию-то, как ни старайся, в кармане не спрячешь! — буркнул Орлов.

Лев пошел в их кабинет, а Крячко отправился в буфет за плюшками к чаю. Пока его не было, Гуров просмотрел полученные Стасом распечатки и пришел в такой ужас, что волосы на всем теле встали дыбом — а он-то наивно полагал, что после всего, что узнал, увидел и услышал, поразить его больше нечем. И оказался не прав! В его списке были только фамилии, имена и отчества, а вот у Стаса были еще и должности, которые эти извращенцы занимали при жизни. Теперь ему стало ясно, почему и дело Камолова бесследно исчезло где-то наверху и почему все остальные дела по убийствам этих уродов в одно не объединили — скандал разразился бы такой, что небу стало бы жарко. А так, по отдельности, их тоже затребовали наверх, и сгинули они бесследно. И родственники этих извращенцев даже пикнуть не посмели, потому что кому же хочется, чтобы на него пальцем показывали? А ведь позор был бы несмываемый, причем не только для них, но и для детей с внуками. Вернувшийся Стас увидел перекосившееся лицо Гурова и озадаченно уставился на него, но Лев просто кивком показал ему на его распечатки и ничего объяснять не стал. Пока закипал чайник, Крячко быстро их просмотрел, зеленея просто на глазах, и растерянно проговорил:

— Лева! У меня это в голове не укладывается, я даже выругаться не могу — слов подходящих нет.

Потом они молча пили чай, стараясь преодолеть только что пережитый ими шок. Но разве Стас умел долго молчать?

— Лева! Они получили то, что заслужили, и давно сгнили в земле. Думаю, им и в аду несладко придется. Плюнули и забыли! Скажи лучше, ты можешь честно ответить мне на один вопрос?

— Не доставай меня, пожалуйста, — поморщился Гуров, но, поняв, что Крячко не отвяжется, согласился: — Но только на один.

— Ты тогда пошел в подвал, а меня снаружи оставил, потому что не хотел еще и моей жизнью рисковать?

— Умный ты, Стас, как знаю кто, — пробурчал в ответ Гуров.

— Дурак ты, Лева! — только и сказал на это Крячко, но голос его предательски дрогнул.

— Давай без сантиментов, — попросил Лев. — Я понимаю, что нервы у нас взвинчены, но нюни-то распускать зачем?

Неизвестно, что бы ответил на это Крячко, но тут зазвонил телефон, он снял трубку, послушал и сказал:

— Сейчас буду! — И в ответ на недоуменный взгляд Гурова пояснил: — Документик один взять забыли!

Вернулся Стас очень быстро и протянул Льву официальный документ с печатью и солидной шапкой наверху, украшенный гербом какой-то страны.

— Интересные дела заворачиваются, Лев Иванович, — ехидно заметил он. — Я тут на ходу просмотрел и очень удивился. Посольство Республики Таджикистан чуть ли не благодарность тебе выражает за то, что ты в отличие от своих коллег действовал в строгом соответствии с законом Российской Федерации по отношению к временно находящимся на территории нашей страны иностранцам. Тебе не кажется, что ты тому мужику из посольства очень сильно должен?

— Джафар постарался, — улыбнулся Лев.

— Кто такой, почему не знаю? — возмутился Стас.

— Я тогда один в командировку ездил, там с ним и познакомился, — объяснил Гуров.

Он нашел телефон посольства, позвонил и спросил, как можно связаться с господином Мусангалиевым. Потом перезвонил по этому номеру и, услышав ответ, сказал:

— Это Гуров. Спасибо тебе, Джафар.

— Старый долг возвращаю, — засмеялся тот.

— Какой долг? — удивился Лев.

— Ты помнишь, что бандитов, которые на инкассаторов напали, четверо было?

— Конечно! Двоих мы в пригороде взяли, а другие двое с деньгами на машине уйти пытались. Ты еще тогда им колесо прострелил, и они вынуждены были остановиться. Потом была перестрелка, одного мы ранили, второй был убит. А что?

— Эх, Гуров! Все ты помнишь, а главное забыл. Когда я из-за нашей машины высунулся, чтобы в бандита выстрелить — он у меня прямо на мушке был, ты меня оттолкнул и выстрелил сам. И убил его! Я тогда здорово на тебя обиделся, что ты мне самому выстрелить не дал, хотел героем себя чувствовать, а ты мне ничего не сказал, усмехнулся только. А когда я пистолет свой посмотрел, то увидел, что там уже ни одного патрона не было. Вот и получилось бы, что я безоружный перед бандитом оказался, а у него автомат инкассатора был. Ты мне жизнь спас. Помнишь это?

— Прости, Джафар, не помню, — виновато ответил Лев.

— Я тогда домой пришел, отцу все рассказал, матери. Обрадовались они, отец сказал, что вот у нас еще один сын появился. Приглашай его к нам, мы стол накроем, посидим. Я пришел к тебе в гостиницу, благодарить начал, думал, обнимемся мы, как братья, ты к нам в гости пойдешь, праздник наш разделишь. А ты мне лекцию прочитал о том, что мало хорошо стрелять, нужно еще и выстрелы считать, и идти к нам отказался, сказал, что некогда тебе. Расстроились тогда мои родители, что дорогого гостя, который их сыну жизнь спас, не смогли поблагодарить. И в этом ты весь, Гуров. Для тебя подвиги — дело обычное. Ты человеку жизнь спас и дальше пошел, а ему даже возможности не дал тебя поблагодарить.

— Но ты же сам сказал, что характер у меня дерьмовый, — смущенно пробормотал Лев.

— Там один мальчишка из наших сказал, что ты…

— Я знаю, мне перевели. Он сказал, что я несчастный человек.

— Прости, Гуров, но я сейчас тоже так думаю. Нельзя так жить. Прости, если обидел, но я тебе правду сказал.

— Проехали, Джафар! И спасибо тебе большое за то, что выручил! Удачи тебе!

Гуров положил трубку и уперся взглядом в стол. Крячко тут же всполошился:

— Лева, что случилось? Почему ты несчастный человек?

Гуров передал ему свой разговор с Джафаром и растерянно добавил:

— Понимаешь, Стас, я действительно этого не помню. Я вспомнил его имя, фамилию, звание, помнил подробности той операции, но начисто забыл то, что действительно, зная, что у него патронов не осталось, оттолкнул его и выстрелил сам. И всего остального я тоже не помню.

— Лева! — вздохнул Крячко. — Ты такой, какой ты есть, и другим уже никогда не будешь. Тебя нужно или принимать, или не принимать, потому что изменить нельзя. И кончай заниматься самобичеванием! Давай лучше о деле! Значит, как я понимаю, твоя затея удалась, и фомичевские мужики тебе этот список подкинули.

— Да, причем в Москве, в мой почтовый ящик, — подтвердил Гуров. — Маша вчера вечером оттуда письмо вынула. Давай списки сверять и отделять зерна от плевел.

— Ничего мы отделять не будем! — решительно заявил Крячко. — Если все, кто есть в твоем списке, числятся среди убитых, то и нечего копаться! Слава богу, что мужики действительно имена организатора и клиентов из тех сволочей выбили. Но вот кто их казнил? Причем довольно оперативно!

— Они получили по заслугам, и разбираться в этом я не буду! — жестко сказал Лев. — А судя по тому, что они Камолову «сыворотку правды» вкололи, они тоже знали, что список неполный, и хотели узнать у него имена остальных. Скорее всего, некоторые назывались вымышленными именами, вот Прост с Суховей их настоящих и не знали. А Камолов, как хозяин этого бизнеса, не мог их не знать, у него и выясняли.

— Ну, давай подводить научную базу под закрытие этого дела — тут тебе и карты в руки! Поскольку дело на контроле наверху, надо все оформить так, чтобы придраться было не к чему.

И началась скучная, монотонная работа. Отправлялись запросы в колонии с просьбой выслать характеристики на Проста и Тихонова, допрашивались владельцы риелторской фирмы «Ваш дом», превращенного в притон дома в Сабуровке, машины, с которой сняли номера, и угнанной «Газели», была допрошена под протокол Галина Потапова, словом, следственная группа трудилась вовсю. Дело пухло на глазах — а как же иначе? Нужно же было не только показать, но и доказать, что, несмотря на весь титанический труд, найти виновных в смерти Проста, Тихонова и Суховей за давностью лет не представилось возможным. Когда все было закончено, Орлов отправился докладывать начальству и, вернувшись, вызвал к себе друзей.

— Руководство осталось довольно и заявило между прочим… Привожу дословно: «Ну, уж если Гуров ничего не смог найти, значит, действительно невозможно», — усмехаясь, сказал он. — Дело закрыто.

Майские праздники по традиции две супружеские пары, Лев с Марией и Стас с женой, отмечали на даче Крячко. Погода стояла сказочная! Почти летняя! Женщины были заняты своими делами, смотрели телевизор, Мария даже загорала, а вот мужчины отправились на рыбалку, чтобы посидеть по вечерней зорьке на берегу. Стас действительно рыбачил, хотя и безуспешно, да и кого, по большому счету, интересовал его улов? Он и Лев после этого страшного, вымотавшего душу дела просто наслаждались покоем. Опустились сумерки, Гуров развел костер, но не затем, чтобы на нем что-то готовить, а просто так, для настроения. Он сидел, прислонившись спиной к дереву, смотрел на огонь и отдыхал душой.

— Благодать-то какая! Всех нервнобольных нужно в принудительном порядке отвозить на природу, чтобы просто сидели, смотрели на воду, на закат, птичек слушали, а не таблетками пичкать.

— Это не в мой ли огород камень? — тут же встрепенулся Стас. — Никак не можешь забыть, что я на тебя тогда наорал?

— Брось! Неужели ты думаешь, я не понял, чего ты на меня так взъелся? — усмехнулся Гуров. — Ты же Егорыча защищал! Боялся, что я его к этому делу привяжу.

— Да, я думал, что ты его подозреваешь, — признался Крячко.

— Так и было, я его с самого начала подозревал — он же практически хозяин района, и без его ведома там ничего не делалось. А когда мы с тобой в Сабуровку приехали, я окончательно убедился, что это он со своими мужиками и дом спалил, и детей освободил.

— Почему? — Забыв о танцующем на воде поплавке, Крячко встал и подошел ко Льву.

— Стас, родной! Ну, рассуди сам. Стоит дом, люди в нем занимаются таким делом, что чужих туда ни под каким видом не пустят. К кому мог обозленный на весь белый свет Тихонов безбоязненно выйти? К тому, кто не вызывал у него никаких подозрений. А что может быть обычнее для такого поселка, чем ассенизаторская машина? Это же не навороченный автомобиль, который привлекает внимание. Представь себе, что подъезжает она вечером к воротам, человек стучит или звонит, Тихонов, предположим, не открывая, спрашивает, какого черта ему надо, а тот, размахивая бумажкой, объясняет, что по вызову приехал и у него наряд. Тихонов, допустим, отвечает, что они никого не вызывали, и тот начинает скандалить, опять размахивает бумажкой, говорит, что пусть тогда он на наряде распишется, что они, мол, никого не вызывали, чтобы к нему претензий не было. А если этот человек к тому же старик, то никакого опасения у Тихонова он вызвать не мог. Он вышел, чтобы расписаться, и получил заточку в сердце. Старик открыл ворота, заехал во двор, остальные машины, которые поблизости были, — за ним, ну а дальше и так понятно.

— Нет, Лева! Не стал бы он прятать тела на принадлежащем ему участке, — возразил Крячко.

— Значит, произошла какая-то накладка, — стоял на своем Гуров. — Но это был он! Я его глаза видел, и мы с ним друг друга поняли.

— Когда это ты успел? — удивился Стас.

— Перед отъездом зашел познакомиться, — объяснил Лев и попросил: — Давай не будем об этом!

Крячко обиделся и вернулся к своей удочке, а Гуров вспоминал ту короткую встречу. Перед тем как возвращаться в Москву, он действительно заезжал к Сидоркиным и довольно быстро был допущен к хозяину. Тот вместе с сыном сидел, судя по компьютеру, в кабинете и даже оказал Льву честь, поднявшись ему навстречу.

— Присаживайся, полковник, — предложил старик. — Рассказывай, что случилось.

— Я на минутку, Илья Егорович, — отказался Гуров. — Попрощаться зашел и сувенир на память оставить — может, в хозяйстве сгодится. — Он положил на стол большой почтовый конверт, в котором было что-то объемное. — И еще! — Лев поклонился Сидоркину до земли, а, разогнувшись, сказал: — Это вам от всех и за все! Дай вам бог здоровья крепкого и долгих лет жизни!

— Загадками говоришь, полковник, — посмотрел Гурову прямо в глаза старик.

— Как умею, — развел руками Лев. — А теперь извините, но мне пора.

Лев вышел из дома, сел в машину и поехал в Москву. И не знал он, что в это время в кабинете Сидоркина Михаил, разорвав конверт, вынул оттуда заточку.

— Папа, это же твоя, я же ее с детства помню, — удивился он. — Ты еще говорил, что она где-то затерялась. Как же она к Гурову попала?

Старик молча курил, и тут до Михаила дошло.

— Папа! Так это в Сабуровке был ты? — потрясенно спросил он.

— Ну, не один был, а с мужиками моими, потому что такого паскудства ни одна крещеная душа принять не может, — просто ответил отец.

— Почему же ты меня с собой не взял?

— Так ты же в это время возле Надюши в роддоме был, — объяснил старик.

Михаил ненадолго задумался и все понял.

— Так вот почему врачиха тогда уговорила меня при родах присутствовать! — воскликнул он. — Это же ты ее попросил! Алиби мне создавал! — Отец ничего не ответил, но все и так было ясно. — А если бы ее тогда в роддом не отвезли, что тогда?

— Отправил бы тебя куда-нибудь по делам с ночевкой, — сказал Егорыч. — Сам подумай, как я мог тебя с собой взять? А вдруг что-нибудь не так бы пошло? Кому бы тогда бизнес достался? Матери? Она бы справилась, да только лет-то ей сколько? Когда еще внуки в разум бы вошли, чтобы дело подхватить? Надюше? Она в этом ничего не смыслит. Отцу ее? Так ты и сам знаешь ему цену. Все прахом бы пошло! Для кого ж я тогда все создавал? Нет, не мог я тобой рисковать!

— Ладно! Пусть! Но как же эти тела могли на нашем участке оказаться? — не унимался Михаил.

— Моя вина, не проконтролировал, — вздохнул Егорыч. — У меня, как я все там увидел да с тварями этими поговорил, сердце прихватило. Первый раз в жизни — я же до этого даже и не знал, где оно находится, а тут еле-еле до дома добрался. Ваське с Гришкой велел тварей этих подальше вывезти и сделать так, чтобы не сразу сдохли, а помучились еще. О том, что Трофимыч яму очистил, Васька знал — сам же ездил, о том, что вдова Трофимыча дачу продала, — тоже, а вот о том, что мне, — нет! Они мне тогда сказали, что все сделали, а в подробности я не вникал. Знай я об этом раньше, уж придумал бы что-нибудь! А тут как гром среди ясного неба — нате вам! И морды я им теперь смогу набить, только когда вместе с ними там, — показал он на потолок, — окажусь!

— Но почему же мама мне ничего не рассказала? — обиженно спросил Михаил.

— Потому что мама наша — жена настоящая! Она молчать умеет! Дай бог, чтобы Надюша со временем такой же стала! И хватит об этом! Раз Гуров сюда пришел и заточку мою вернул, значит, все для себя решил, и нам ничего не грозит!

— Но как он узнал? Через столько лет! — удивился сын.

— Так правду о нем говорят, что волчара!

Стас сидел, смотрел на еле видимый в сгущающейся темноте поплавок и думал: рассказать или не рассказать Леве о том, что он узнал. Когда выяснилось, что все извращенцы были казнены, причем людьми очень подготовленными, Стас не выдержал и позвонил по тому номеру, который дал ему Орлов. Сославшись на Петра, он договорился о встрече и приехал в гости к давнему другу Орлова. Слово за слово, и уже через полчаса пройдоха Крячко знал о Зотове все, потому что, как оказалось, дед Олега, генерал-полковник Зотов, который умер два года назад, был другом человека, с которым Стас и разговаривал, так что информация была самая достоверная.

Оказалось, что Зотов происходил из семьи потомственных кадровых офицеров. Его отец погиб в Анголе, где был военным советником, когда Олег был еще совсем мальчишкой и учился в Суворовском. Потом он поступил в Рязанское училище, а оттуда пошел в спецназ. В Чечне в 1996-м их группа попала в засаду, и его ранило в ногу. И тогда он, чтобы не быть обузой для остальных, вызвался прикрывать их отход. Его еще два раза ранило, и не быть бы ему в живых, если бы подмога не подоспела. Его отправили в госпиталь, но, как врачи ни бились, спасти ногу не смогли, и ее ампутировали. И наград у Зотова действительно было немало! А сейчас он жил вместе с женой, матерью, бабушкой и сыном в Москве и работал в Фонде воинов-интернационалистов, потому что и за границей успел отметиться.

Записав адрес Зотова, Крячко, не сказав никому ни слова, отправился к нему. Он не очень представлял себе, как сложится их разговор, но понадеялся, что его врожденная способность договориться хоть с чертом не подведет его и на этот раз.

Дверь ему открыл высокий симпатичный парень, который, узнав, что Крячко пришел к Олегу Павловичу, крикнул в глубину квартиры:

— Папа, это к тебе! — А потом пригласил Стаса: — Проходите вот туда!

Квартира была большая, потолки высоченные — «сталинка», одним словом, и этим все сказано. Крячко прошел в кабинет и понял, что квартира эта принадлежала еще деду Зотова — мебель была массивная, основательная, воистину генеральская, а полки с книгами вдоль стен шли до самого потолка. Олег Павлович оказался человеком довольно симпатичным, стройным, и, когда он шел навстречу Стасу, тот отметил, что отсутствие у него ноги совсем не было заметно — видимо, протез был хороший. Крячко представился, предъявил удостоверение, чему Зотов очень удивился. И только!

— Что-то случилось? — недоуменно спросил он, делая приглашающий жест в сторону кресел, и они сели.

— Видите ли, мы расследуем давнее дело, которое произошло когда-то в Фомичевском районе, — начал Крячко, внимательно наблюдая за его реакцией, но ни малейших следов беспокойства не заметил. — В ходе расследования нам попутно стали известны некоторые факты, которые, я думаю, могут вас заинтересовать. Вы помните побег восьми мальчиков из детского дома?

— Такое забыть невозможно, — просто ответил тот.

— А вы знаете, почему они сбежали? — Ноль эмоций в ответ. — Многие тогда считали, что это вызвано установленной вами строгой дисциплиной, а причина-то была в другом. Некая Зоя…

— Я в курсе, — перебил его Олег Павлович. — Дмитрий мне все рассказал еще тогда, когда они вернулись.

— Так почему же вы никому ничего не сообщили? — возмутился Стас. — Она бы ни за что не стала после вас директором детдома!

— А кто бы поверил Дмитрию, с его-то репутацией? — спросил в ответ Зотов. — Это посчитали бы наговором, стремлением снять с себя вину. А сам я не воюю с женщинами.

— Но она же после этого и Дмитрия, и остальных в Рязанскую область отправила! — не унимался Крячко.

— Когда я об этом узнал, то пригрозил ей, что, если она совершит еще раз нечто подобное, я даже до министра дойду, но ее снимут с должности.

— Вообще-то вопрос мог бы решиться намного проще, для этого надо было всего лишь поставить в известность Илью Егоровича Сидоркина, — заметил Стас.

— У нас были не те отношения, чтобы я мог обратиться к нему по какому-либо поводу, — объяснил Зотов. — Этот человек отличается суровым характером, и его сын, кстати, тоже. Я очень виноват перед ними, но надеюсь, что за давностью лет они не держат на меня зла.

— Ну, то, что не сделали вы, сделал я, и она на этом посту не задержится, — сообщил ему Стас. — Полагаю, что она вообще больше не найдет работу в этом районе. Скажите, как сумели сразу семь мальчиков в Суворовское определить?

— Я никогда ни о чем не просил своего деда для себя лично, но сделал это для других, — объяснил Олег Павлович.

Крячко, избравший для себя на этот случай роль неотесанного солдафона, встал с кресла и, подойдя к полке, на которой стояли фотографии, стал их внимательно рассматривать, а потом показал на одну из них:

— В день ВДВ в Парке Горького снимались?

— Да, они все пошли по моим стопам и после Суворовского училища поступили в Рязанское, — сказал Зотов, тоже встав и подойдя к нему.

— А? — Стас повернулся к двери и показал на нее.

— Игорь не прошел в Суворовское по состоянию здоровья, и мы его усыновили. Он окончил школу и решил стать врачом, как мама, но военным врачом.

— А что стало с Дмитрием? — поинтересовался Крячко. — Директриса детдома в Воскресенске напророчила ему самое безрадостное будущее.

— Когда я увозил мальчишек из Воскресенска, то оставил ему свой адрес и предложил обращаться, если потребуется помощь.

— Значит, это к вам он так рвался, что даже побегом пригрозил, — понял Крячко.

— Да, он тогда приехал ко мне и сказал, что не может без мальчишек. Я устроил его в московский детдом, потом он отслужил в армии, окончил Рязанское и сейчас уже служит.

— А это, наверное, вы сами в молодости? — спросил Крячко, показывая на фотографию, где стояли, обнявшись за плечи, восемь офицеров.

— Да, это мои друзья, — подтвердил Зотов. — Станислав Васильевич, мне не хочется быть невежливым, но у меня дела. Не могли бы вы до конца изложить суть вашей проблемы?

— Да я, собственно, приходил только для того, чтобы вам о Зое Леонтьевне рассказать — я же не знал, что вы уже в курсе.

Стас спускался по лестнице и думал о том, что этот визит ни на шаг не приблизил его к разгадке позорной смерти извращенцев. Конечно, это могли быть боевые друзья Зотова, но с таким же успехом это мог быть и кто-то другой, потому что вряд ли Егорыч после того случая даже просто поздоровался бы с Зотовым.

А вот Олег Павлович, вернувшись в кабинет, сел в кресло, закрыл глаза, и посетившие его воспоминания были невыносимо тягостными. Он до сих пор отчетливо помнил тот день, когда утром обнаружилось, что восьми мальчишек нет на месте. Он тут же бросился в милицию, написал заявление, приложил фотографии, потом каждый день ходил туда утром и вечером, но дни шли за днями, а новостей не было. Он не находил себе места, винил во всем себя, свой характер, методы воспитания… И выводы комиссии, не нашедшей в его действиях ничего предосудительного, явились для него слабым утешением. Да просто никаким! Он чуть с ума не сошел! Потерял сон, а если засыпал со снотворным, то ему снилось такое, что лучше уж бессонница! Лиза утешала его как могла, но это не помогало. Он снова начал курить, хотя давно бросил. Вот и в ту ночь, мучаясь от бессонницы, Зотов стоял во дворе и курил, когда вдруг услышал, как кто-то пытается открыть калитку. Он грубо спросил:

— Кого там черти несут? — и вдруг услышал в ответ дрожащий детский голос:

— Олег Павлович! Это я, Малышев.

Он не помнил, как добежал до калитки, как открыл ее, как подхватил мальчика на руки и занес в дом. Из этого состояния его вывел голос Лизы:

— Олег! Отпусти его! Он же замерз, ему согреться надо! Он, наверное, кушать хочет!

И только тут Зотов увидел то, что осталось от всеобщего любимца, веселого мальчишки Игорька — это был маленький, испуганный, исхудавший, загнанный в угол зверек с больными глазами. Пока Лиза ставила разогреть ужин и греть воду, чтобы искупать Игоря, он допытывался:

— Малыш! Где остальные?

— Спасите их, Олег Павлович! Они там, в подвале! — захлебывался словами мальчик. — Нас там мучили! Там было очень страшно и очень больно! И кормили плохо! И многие умерли!

— Где этот подвал? Что ты о нем помнишь? — настаивал Зотов.

— Олег! Оставь его! — возмутилась Лиза. — Разве ты не видишь, что ему плохо, у него температура!

— Не лезь! — оборвал он ее, потому что в этот миг уже не был директором детдома, а снова спецназовцем, добывающим необходимую информацию. — Игорь, где этот подвал?

— Лом велел вам передать, что это Сабуровка, там на въезде дом двухэтажный, нас в подвале держали, а выпускали только тогда, когда гости приезжали, — наконец сказал мальчик. — Там не только наши, там и другие! И девочки есть!

— Я немедленно иду в милицию! — решительно заявил тогда Зотов.

— Нет! — закричал Игорь. — Лом сказал, туда нельзя! На всю жизнь позор будет! Нужно как-то по-другому!

И тут, поняв страшную правду, он осел на пол, как будто его обухом по голове ударили. Да, в милицию нельзя, и так сполна хлебнувших лиха детей потом просто замучают расспросами, допросами, экспертизами и так далее. Нужно действительно иначе. Он начал звонить своим боевым друзьям, но они были в очередной командировке. У него оставался только один выход, но ради детей он был готов на все. И, едва дождавшись утра, Зотов пошел к тому человеку, которого жестоко обидел и унизил на глазах у сына. Сидоркин сидел в своей конторе, вокруг него толпились люди, в том числе и Михаил. Увидев Зотова, Егорыч удивился:

— А по телефону заявку нельзя было сделать? Да и не вы вроде этим занимаетесь, вам по чину не положено.

— Илья Егорович, мне надо с вами поговорить наедине, — объяснил он.

— Если извиняться пришли, так поздновато вроде — столько лет прошло, — усмехнулся Сидоркин.

— Я очень виноват перед вами и вашим сыном и понимаю это. Тому, что я тогда сделал по глупости и горячности, прощения нет. Лично я такого человека никогда не простил бы, как бы он ни извинялся.

— Тогда чего ж пришли?

— За помощью, потому что, кроме вас, это никто больше сделать не сможет.

— Офицер-орденоносец к дерьмочисту за помощью пришел — это что-то новенькое, — рассмеялся Илья Егорович, а за ним и все остальные.

Стыд тогда жег его щеки, уши пылали, его растаптывали на глазах у других, но он понимал, что заслужил это, и терпел. Но наконец не выдержал:

— Чего вы хотите от меня? Чтобы я на колени перед вами встал? Встану! Руки целовал? Буду! Застрелился у вас на глазах? Застрелюсь! Только помогите!

Смех как обрезало. Сидоркин мигом стал предельно серьезным и скомандовал:

— А ну пошли все отсюда! — И добавил решившему задержаться сыну: — К тебе это тоже относится! — А когда они остались вдвоем, спросил: — Ну, раз уж вы на такие унижения и даже смерть готовы, значит, дело нешуточное. Что случилось?

И он рассказал ему все, а Егорыч слушал, закрыв глаза и поигрывая желваками, и временами матерился сквозь намертво стиснутые зубы. Когда он замолчал, Сидоркин сказал:

— Детей мы тебе вернем…

— Там не только мои, — поправил его Зотов.

— Всех выручим, но у меня будет одно условие: как только они вернутся в детдом, чтобы духу твоего там не было, — гневно произнес Егорыч, переходя на «ты». — Они же из-за тебя сбежали! Устроил там казарму! А это же дети!

— Согласен. Слово офицера, — с готовностью ответил он. — Когда выступаем?

— А чем ты, инвалид, нам помочь сможешь? — пренебрежительно заметил Сидоркин.

— Тех, кто держит детей в том подвале, нужно допросить. Пусть назовут имена тех, кто над детьми надругался, кто все это организовал.

— Без тебя допросим и все выясним, а вот что ты дальше с этим делать будешь?

— А вот дальше уже мое дело, — ответил он таким тоном, что Сидоркин лишь удивленно на него посмотрел, а потом сказал:

— Договорились. Иди и жди!

Когда он вернулся домой, Игорек метался в жару, а Лиза сидела рядом, обтирая его исхудавшее тельце водой с уксусом, и плакала. Увидев его, она заплакала еще горше и сказала:

— Олег! Его там насиловали! И остальных, наверное, тоже! Его в больницу надо!

— Нельзя! — отрезал он. — На них же тут же все, как падальщики, налетят и будут расспрашивать, кто их, как, где и так далее, слухи пойдут, другие мальчишки над ними смеяться будут, а им здесь еще жить! Придется тебе самой их лечить, как умеешь. В Интернете посмотри, книги почитай, придумай что-нибудь! А вот мы с тобой, Лизонька, скоро в Москву вернемся.

— Почему? К тебе же никаких претензий нет!

— Я слово офицера дал, что уеду отсюда, — объяснил он.

— Кому? — воскликнула Лиза.

— Кому бы ни дал, а сдержать обязан.

Сидоркин выполнил свое обещание, и на следующий день вечером Ломакин и остальные шесть мальчиков появились в детдоме, но в каком состоянии! Других детей пришлось уплотнять, чтобы освободить под изолятор маленькую палату, куда их всех и поместили, но Лизе было не разорваться, и Игорька пришлось перевезти в детдом, да и она сама туда перебралась, потому что не хотела даже на минуту оставить детей одних. Все расспрашивали Игорька, как он сумел добраться до Палыча. А он рассказывал, как скрывался до вечера в кустах в саду, как потом ночью перелез через ограду, как бежал к дороге, как тормозил там машины и просил довезти его до Фомичевска. И добрые люди его подбирали и довозили до какого-то места, а потом высаживали, потому что им нужно было сворачивать в сторону, и тогда он снова махал на дороге руками, чтобы какая-нибудь машина остановилась и отвезла его хоть чуть-чуть ближе к дому. Слушая его, Лиза плакала навзрыд, а у Зотова душа рвалась в клочья.

Когда к нему пришел Сидоркин, то первым делом достал из кармана листок бумаги и начал диктовать фамилии с именами и отчествами — получилось пятнадцать человек, а потом добавил:

— А настоящие имена остальных эти сволочи не знают.

— Но те, что вы продиктовали, точно настоящие? — спросил он.

— Да, девка призналась, что, пока эти душегубы детей мучили, она в их документах копалась — может, хотела потом кого-нибудь шантажировать? — пожал плечами Егорыч. — Чемоданы пакуешь?

— Давайте я вам сейчас покажу, в каком состоянии дети, а вы решите, можно их оставлять без врача или нет, — предложил Зотов. — Надеюсь, вы понимаете, что в больницу их везти ни в коем случае нельзя, потому что знаете, что после этого начнется. А я этим ни в чем не повинным детям такого будущего не желаю, иначе пошел бы не к вам, а в милицию.

— Хорошо, оставайтесь до тех пор, пока они все не выздоровеют, — согласился Егорыч. — Если лекарства какие-нибудь нужны, пусть твоя жена список напишет, все привезем. Но потом!..

— Я помню, что обещал, — твердо ответил Зотов.

Лиза написала список, и Сидоркин действительно привез нужные лекарства. Дети постепенно поправлялись, потому что ей помогали ухаживать за детьми все, кто мог, а Ломакин просто спал на полу в их палате и вскакивал, едва заслышав какой-то звук. Дмитрий пришел к нему в тот первый вечер и все честно рассказал, а потом также честно предупредил, что сбежит, потому что у него нет сил смотреть в глаза остальным — ведь они же пострадали из-за него. А он ему на это ответил:

— Запомни, быть и казаться — две разные вещи. Ты хотел казаться для мальчишек героем, сильным, мужественным человеком, а теперь тебе придется доказывать, что ты такой на самом деле. Ты совершил подлость, причем не по отношению ко мне, а по отношению к ним, потому что они за нее страшно поплатились, а сам ты остался в стороне. Сбежать и постараться обо всем забыть — легко, а вот набраться мужества и искупить свою вину, исправить свою ошибку — трудно! Вот и выбирай, кто ты: настоящий мужчина или слизняк! Хочешь бежать? Беги! Но тогда я буду знать, что ты предатель! Конечно, тебе плевать на мое мнение, но ведь ты тоже будешь это о себе знать.

И Ломакин остался. Господи, как же дети плакали, когда выздоровели и узнали, что они с Лизой уезжают. Игорек просто рыдал. И, как ни уверяли они их, что скоро приедут, детей это не утешало. А он, приехав в Москву, стал обивать пороги, чтобы мальчишек приняли в Суворовское и они были к ним поближе — Лиза так по ним скучала. Пришлось даже подключать деда, чтобы тот помог. И когда наконец все было собрано, оказалось, что эта тварь отправила детей в Рязанскую область, и все пришлось начинать сначала. Но он добился своего.

Когда выяснилось, что Игорька не возьмут в Суворовское по состоянию здоровья, обычно кроткая Лиза впервые за все годы их семейной жизни проявила такой характер, какого он в ней и не подозревал, и твердо заявила:

— Я без Игорька уже не могу! Он мой! Родной! Мы должны его усыновить! Если ты этого не хочешь, то давай разводиться, и тогда я его усыновлю одна.

И они подали документы на усыновление. Остальные мальчишки сначала обиделись, но он объяснил им, что иначе Игоря вернут обратно в детдом, и они, которых он, в общем-то, спас от смерти, могут уже больше никогда с ним не встретиться. Мальчишки все поняли — в детдоме дети взрослеют рано. Тем более что они все равно все выходные проводили вместе, а в летние каникулы все жили на дедовской даче. И пусть из этих восьми только один Игорь носит его фамилию, остальные все равно называют его «папой» (Дмитрий, правда, «батей»), а вот Лиза для них всех «мамочка».

И ради этого стоило через все пройти! В том числе и через казнь тех извращенцев, что глумились над детьми. Вернувшись в Москву, он снова позвонил друзьям и, когда они к нему приехали, обо всем им рассказал. Все дружно решили, что эти подонки не имеют права жить, вместе вынесли им смертный приговор и вместе привели его в исполнение. И только после этого у него в груди начал таять тот комок льда, в который превратилось сердце, когда он узнал, что случилось с детьми, только после этого он смог вдохнуть полной грудью. И не жалел ни о чем.

Стас уже изъерзался на месте и, не сдержавшись, все-таки спросил:

— Лева, а ты знаешь, где служил Зотов? Ну, тот, что был директором детдома, когда оттуда мальчишки сбежали?

— Знаю, — спокойно ответил Гуров. — В спецназе, и биографией его я тоже поинтересовался — позвонил одному из друзей отца. Так что они, Сидоркин и Зотов, сработали на пару.

— Не думаю, чтобы это был Зотов, — с сомнением произнес Стас. — Чтобы Егорыч ему такое простил? Да никогда!

— При чем тут это? — удивился Лев. — Простил — не простил! Это такая мелочь перед лицом общей беды! Просто они оба очень любят детей!

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Лига правосудия