Владимир Качан

Опять ягодка (сборник)

© Качан В., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Предисловие

Молодые авторы мне часто присылают свои рассказы, повести, стихи… Много приходится читать. К сожалению, нравится мало. Массу сегодняшних авторов, которые считают, что они литераторы, писатели и поэты, одолело дурновкусие. И вот когда совсем разочаровываешься и уже кажется, что достойных произведений литературы нет, то я, для того чтобы не наступила безнадёга, читаю то, что написал мой друг Володя Качан. Я считаю его сегодня одним из лучших писателей.

Владимира Качана большинство людей знают как артиста – да, он народный артист России. Но не стоит так однобоко судить о Владимире. Ведь он ещё пишет музыку на стихи тех поэтов, которых любит. У него вышло несколько книг.

Я считаю, что его книги необходимо читать тем, кому надоели сегодняшние литературные нечистоты, и тем, кто мечтает стать писателем, но не знает, кому подражать. Проза Качана – достойный пример для подражания.

Что касается меня, Владимир Качан – мой любимый писатель, несмотря на то, что друг.

Я считаю, что Володя – человек эпохи Возрождения. Всё, что он делает, он делает с одной целью: чтобы не угасло и когда-нибудь возродилось то, что сегодня обесценивается. И поэтому и музыку пишет по-честному, и литература его сердечная, и в театре и в кино играет не за рейтинг, а только те роли, которые ему нравятся.

Михаил Задорнов

Опять ягодка

Глава 1

«Гули, гули, гули!!» – одинокий женский вопль звучал по утрам в колодце двора. Таким голосом зовут на помощь, кричат «пожар» или «караул», а она звала голубей. Хотя, в определенном смысле, это, наверное, было правдой: она действительно звала на помощь, осатанев от одиночества, которое разбавлялось только лишь обществом птиц, ненадолго меняющих помойку на другую трапезную – ее подоконник. Она, может, и не звала бы голубей по нескольку раз в день, но хотелось быть нужной хоть кому-нибудь. Хоть кого-нибудь покормить. Жить одной, когда тебе за сорок, неуютно, а временами и больно. Когда было больно, Катя кричала «гули-гули» требовательно и гневно, осуждая птиц за то, что они не летят сразу, не ценят ее внимание, ее заботу, не понимают, что их хотят вместо гнилых отбросов покормить экологически чистыми крошками или семечками. Еще хуже было то, что, поев всего хорошего на Катином подоконнике, они неизменно возвращались обратно к помойке и там сыто и похабно курлыкали, приступая к своим брачным играм.

«Ну совсем как все почти мужчины, – думала Катя, сползая постепенно в своих умозаключениях к агрессивному феминизму. – Те вот тоже, сколько их ни корми, ни ласкай, сколько ни заботься – все равно хотят на помойку. Вот там им милее всего!»

Такие философские обобщения – от голубей до всего гнусного мужского племени – посещали Катю чуть ли не каждый день и приносили злорадное удовлетворение. Гнев и досада на голубей набирали обороты и превращались в гнев на весь несправедливый мир и на мужчин, которые проходят по жизни мимо и не желают замечать одинокую и все еще привлекательную женщину, которая могла бы их осчастливить. Но все равно каждое утро она кормила голубей.

Когда бессонная ночь на сиротской постели доставала Катю окончательно, она включала телевизор с утренними новостями, однако и там череда если не ужасов, то неприятностей во всех уголках земного шара настроения не прибавляла. Плюнув на сон, она шла на кухню и ставила на плиту чайник. Пока закипала вода, она крошила вчерашний хлеб, распахивала окно, и каменный мешок двора, обладавший великолепной акустикой, принимал в себя первый утренний Катин крик: «Гули-гули-гули!!!» И если учесть, что этот призывный клич, это, казалось бы, невинное приглашение к завтраку, звучало в шесть утра, то, конечно, соседи были в бешенстве. Ее выручало только то, что никто не хотел специально встать в шесть утра, одеться и пойти посмотреть, кто с такой вопиющей бесцеремонностью нарушает покой, кто будит, кто позволяет себе такое антиобщественное поведение. Естественная утренняя лень соседей пока спасала Катю от возмездия. Но долго так продолжаться не могло. Всякое терпение имеет предел, и не сегодня завтра у кого-нибудь из жильцов оно могло лопнуть.

Кате было сорок, и, несмотря на то, что была она на пять лет моложе, популярную поговорку «В сорок пять баба ягодка опять» заранее ненавидела. Уж кем-кем, а ягодкой она себя никак не ощущала. Уже давно, подходя к зеркалу, Катя заранее брезгливо морщилась. Узкое нервное лицо и непропорционально большие глаза, вечно наполненные тревогой. Глаза, которые все время ждут, что обидят или ударят.

«Что смотришь, тварь дрожащая? – говорила Катя каждое утро своему отражению в зеркале, выжимая пасту на зубную щетку. – Слишком низкая самооценка мешает нормально жить. Вот есть такие собачки, – продолжала она издеваться над собой, – которых и собачками-то называть трудно. Они меньше кошки. Ножки то-о-оненькие, как хрупкие веточки, и дрожат, когда их опускают на землю. По земле им ходить на трясущихся ножках трудно. Они панически озираются по сторонам и, едва успев справить нужду, снова прячутся за пазуху к своей хозяйке. Эти хозяйки обычно называют себя мамами. Приходит хозяйка такой собачки домой, предположим, с работы, но вернее – из косметического салона, и с порога кричит что-нибудь вроде «Жужа! Жуженька, иди встречать маму, мама пришла! Сейчас будет тебя кормить, мою маленькую! Иди скорей сюда, мамочка тебе гусиного паштетика принесла!» Тьфу, зараза! Хоть бы мне кто-нибудь принес гусиного паштетика…» Катя воображала себе эту картину и была не просто близка к истине – она ее знала, видела однажды в одном богатом доме. После кормления такую собачку наряжают в теплый тулупчик и выводят гулять. Точнее, выносят. И там, на улице, собачка на подламывающихся ножках идет под кустик писать или какать. И потом – быстро за пазуху к хозяйке. Мордочка и большие, черные, испуганные глаза таких собачек в сочетании с полной неспособностью нормально, уверенно ступать по земле – все последние годы намекали Кате на ее с ними внешнее и внутреннее сходство. Ей тоже очень хотелось к кому-нибудь за пазуху, в теплое безопасное место, подальше от жестокого мира, который мог легко растоптать и даже не заметить этого. Но не было человека, не было пазухи! Не бы-ло!!

Доходило подчас до смешного. Случился однажды зимой такой трагифарс. Катя поздно возвращалась домой. Спальный район Москвы, страшно… Большие шансы встретиться с хулиганами, подростками-отморозками. Возможен даже маньяк. Ну, чего ждешь, то обычно и бывает… Черная тень метнулась по снегу и спряталась за дерево. Катя остановилась. Потом осторожно двинулась дальше, не отрывая взгляда от этого дерева. Оттуда опять: фр-р-р! И черная тень оказалась за деревом поближе к Кате. Она оцепенела от ужаса, поняв, что за ней идет настоящая охота. Затем, оторвав от асфальта непослушные ноги, отбежала подальше от того дерева и спряталась за другое, а затем – еще дальше и притаилась за следующим. При всех своих перебежках Катя не упускала из виду дерева, за которым укрылся – она уже в этом не сомневалась – маньяк. Но тот тоже не дремал и короткими стремительными рывками приближался к своей жертве, догонял, настигал… Прятки эти длились минут пятнадцать. Вместе с возрастающим страхом, который грозил уже превратиться в панику. Остатки самообладания подсказали Кате разумное решение: добежать обратно до метро и попросить кого-нибудь из – хотя бы с виду – порядочных мужчин проводить ее до дома. Она осторожно выдвинулась из-за дерева и, пятясь на цыпочках и не отрывая взгляда от пространства перед собой, тронулась в путь. И тут он ее настиг… «Он» оказался большим черным полиэтиленовым пакетом. Это его ветер швырял от дерева к дереву. Эпизод этот еще больше укрепил в Кате сознание комнатной собачки, которая боится всего на свете и хочет спрятаться, хочет, чтобы ее кто-нибудь защитил.

Катя работала наборщицей в одном крупном издательстве. Но на вопрос «кем работаешь?» отвечать – «машинисткой» – было бы неточно и даже глупо, ведь это могло повлечь за собой следующий вполне логичный вопрос: «Машинисткой чего?» Можно же быть, например, машинисткой поезда (или женщинам нельзя? …ну, неважно) или, допустим, оператором машинного доения. Архаичность должности, сравнимой теперь с должностью писаря в XIX веке, Катю злила, и на такого рода вопросы она неизменно отвечала, что работает корректором в издательстве. Но, если по правде, Катя всю жизнь была именно машинисткой. Сколько себя помнила, она всегда печатала – сначала на разных машинках, затем на клавиатуре компьютера. По совместительству она была там и корректором и исправляла грамматические ошибки литераторов. А еще она работала с некоторыми писателями у них дома, и это был дополнительный заработок. Рукописи, написанные подчас совершенно безобразным и неразборчивым почерком, она превращала в печатный текст и была в этом роде литературной деятельности совершенно уникальна, ибо встречались в ее практике тексты, разобрать которые только она и могла. Конечно, все «продвинутые» писатели работали теперь на компьютерах, но, однако, находились и такие, кто продолжал упрямо долбить по клавишам своих «ундервудов»; более того, встречались и такие ретрограды, которые принципиально игнорировали прогресс и писали – вот именно писали – ручками. И уж совсем отдельно в этой немногочисленной группе стояли единицы-консерваторы, которые писали исключительно ручками перьевыми.

Один из них так и сказал однажды Кате: «С пером в руке все-таки хоть на миллиметр, но ближе к Пушкину, чем с компьютером». На что Катя, с присущей ей желчью, выработанной за долгие годы общения с литераторами, рискуя потерять заказ, мрачно заметила: «Ну, тогда вам нужен не «Паркер», а гусиное перо. Я вам подарю. В деревне, где я живу летом, полно гусей. Я вам понадергаю, хотите?» Писатель, как ни странно, не обиделся и даже рассмеялся.

А домашняя работа с писателями была очень важна для Кати, потому что официальная служба в издательстве денег приносила мало, и прожить на них было бы трудно, если не невозможно. Так что именно консерваторы, неразборчиво пишущие ручками на исчерканных вдоль и поперек листах бумаги, были основной ее клиентурой и основным источником ее скромного дохода.

А дополнительные деньги нужны были Кате для сына. Она всегда говорила: «Мне нужно сына на ноги поднимать». Вот так и жила – поднимала на ноги сына и работала машинисткой на нескольких работах. Сын Кати тяжело болел в детстве, и не обошлось без осложнений. Теперь он представлял собою интеллигентного, образованного и абсолютно чистого душой мальчишку, который был словно не от мира сего. В буквальном смысле этих слов, ибо в «сей мир» он не вписывался совершенно. Орхидея посреди чертополоха, скрипач, исполняющий Дебюсси посреди рэперской команды. Словом, юноша вместе со своей виолончелью (не самый, согласитесь, популярный инструмент в наше время, а он играл именно на нем) и со своими идеалами был бы уместен в каком-нибудь литературном или музыкальном салоне совсем в другое время, не такое жестокое и прагматичное. И ни в коем случае – в типичной молодежной тусовке, на дискотеке, или в ночном клубе. А представить себе его в армии было бы совершенно немыслимо. Там он погиб бы в первую же неделю службы. В военкомате его детский диагноз не послужил аргументом для освобождения от воинской повинности, от священного долга перед Родиной, несмотря на то, что его присутствие в армии ее, армию, просто опозорило бы. Значит, надо было платить. Поэтому Катя, носясь как угорелая по разным работам, собирала постепенно деньги на «белый билет» для сына.

Такая жизнь иссушала, озлобляла, и ее привлекательность, казавшаяся еще совсем недавно такой стабильной и надежной, постепенно тускнела и стиралась. К тому же одиночество убивало Катю и разрушало ее женский шарм. Мужчины с некоторых пор уже не с таким острым вниманием оглядывали ее лицо и фигуру. Еще бы! Когда человек со стройной и сексуальной фигурой худеет килограммов на 10–15, то что остается? Остается просто очень худая женщина с плоскими формами. Когда миловидное личико обретает впадины и морщины, а денег на пластическую операцию нет, то что остается? Одни глаза, которые, как известно, для большинства мужчин – не главное. Когда стройные ноги с тонкими аристократичными щиколотками сравниваются по объему с этими самими щиколотками, то что остается? Остаются прямые тонкие палочки, которые могут вызвать у мужчин только сочувствие. Сын все время говорил: «Мама, пожалуйста, не загоняй себя так, ведь случись с тобой что – с кем я тогда останусь», – пуская в ход некорректный аргумент, который заставлял Катю сразу расплакаться.

Но даже познакомиться с кем-нибудь она не имела никакой возможности, потому что все время было некогда. А знакомиться или флиртовать в какой-нибудь очереди в кассу продовольственного магазина – тут надо было либо вовсе не иметь гордости, либо быть откровенной дурой. А Катя дурой, к своему сожалению, не была, да и чувство юмора у нее было достаточно развито, чтобы понять: кокетство в такой очереди – диссонанс, несовпадение, неестественность. Такая же, как, допустим, поцелуй в морге или балет в бане, или показ весенней коллекции женской одежды – дефиле – на фоне городской мусорной свалки, или, наконец, выяснение отношений между артистами прямо на сцене.

У Кати был знакомый артист из Театра юного зрителя, друг детства, не более того. Так вот он однажды рассказал, как они с женой выясняли отношения во время спектакля. То, в каком месте, в какое время и при каких обстоятельствах – ну никак не предполагало выяснения отношений. Однако было, и если бы появилась возможность снять в кино этот трагикомический эпизод, он украсил бы собой любую самую смешную кинокомедию. Хотя на глазах участников были слезы, и сами они ситуацию смешной совсем не считали. Но спустя годы один из участников драмы посмотрел на себя будто со стороны, и тогда время и чувство юмора все расставили на свои места.

Они тогда с женой играли в детском спектакле «Зайка-зазнайка» двух коллег по лесному разбою – волка и лису. Их брак к тому времени уже не просто дал трещину, он агонизировал. И вот стоят они за кулисами за минуту до выхода на сцену и ругаются. Точнее, стоят они не перед выходом, а перед выпрыгом, так как должны сейчас именно выпрыгнуть на лесную поляну, на которой безмятежно спит обнаглевший вконец зайка-зазнайка, а рядом с ним заветное ружье. Его и должны стырить волк и лиса у неосмотрительно заснувшего зайца, который к тому времени уже хамски терроризировал своим ружьем всю лесную общественность – и травоядных, и хищных. Волк, стало быть, муж, лиса – жена. Не по пьесе, разумеется, ибо природа не может позволить себе такое смешение видов, а по жизни. Немаловажно то, что художник спектакля постарался максимально приблизить внешний облик актеров к изображаемым персонажам. Поэтому у волка серая куртка с клочьями свалявшейся шерсти; серая меховая кепка с остро торчащими пришитыми ушами; серые, разумеется, штаны, привязанный к спине длинный – надо ли говорить, что серый, – косматый хвост и (обязательный атрибут) серый поролоновый нос с черной круглой нашлепкой, который приклеивался к подлинному, природному носу актера. У лисы – зеркально все то же самое, только рыжее (хвост, нос и т. д.). И вот стоят они за кулисами и неистово, искренне выясняют отношения. И надо же еще, чтобы тихо, чтобы, не дай Бог, не услышали зрители. Яростным свистящим шепотом он выговаривает ей свои претензии, она перебивает, отвечает… И все это нос к носу. А если буквально – рыжий нос к серому носу. С нашлепками! Муж и жена тычутся друг в друга поролоновыми носами и серьезнейшим образом ругаются, позабыв о том, что у них сейчас носы и хвосты. Вроде бы семейная драма, но в каком необычном обрамлении… К тому же то был период для артистов тяжелый: переход от действующих лиц на роли отцов и матерей действующих лиц, так что нервы были – ни к черту.

Вот эту-то абсурдную сценку Катя и вспоминала всякий раз, когда кто-то из мужчин в очереди слишком уж пристально начинал ее разглядывать. Она никак не могла себе представить возможность флирта с вульгарным провиантом в руках. Катя была натурой возвышенной, а у таких все должно быть гармонично и красиво. В руке должны быть цветы, ну, в крайнем случае, зонтик, но уж никак не батон колбасы и пакет с лапшой. Ну и шляпка, конечно. Другие никогда бы не постеснялись, но Катя была упертым романтиком и не могла вот так – с лапшой. И надо еще учесть, что мужчины в таких очередях давно все ангажированы и совершают покупки скорее всего по поручению своих жен. Многие – по списку, который периодически вынимают из кармана и сверяют с ним содержимое своей корзины: не забыл ли чего? Холостяки могли бы встретиться в заведениях типа «чистка одежды» или «библиотека», но туда Катя не ходила. Стирала дома, сама, а что касается библиотеки, то даже делать там вид, что читаешь, к тому же после работы с рукописями в издательстве и вне его – было совершенно немыслимо. Так же как, допустим, вообразить балерину на дискотеке сразу после станка и четырехчасовой репетиции в театре.

И как могла она, обремененная такими принципами, такой гордостью дать в газету объявление о знакомстве – это поразительно! Видимо, одиночество вконец достало Катю, довело до такого беспринципного предела. Объявление было следующего содержания: «Познакомлюсь с добрым, неглупым, желательно образованным человеком 40–60 лет. О себе… (Далее следовали данные о ее физических параметрах и скромные автокомплименты). Катя долго думала, упоминать ли про сына, не отпугнет ли это потенциального жениха, но потом решила, что врать или умалчивать в этом вопросе стыдно и даже подло. И добавила, что есть сын, не утаив ничего: и что мальчик странноват, и что он часто болеет. В конце она приписала: «байдарки и палатки не предлагать». Этого она в юности наелась досыта.

Откликнулись двое. С первым не было никаких телефонных прелюдий, никаких визуальных контактов по фото, никакой переписки в Интернете, все по-быстрому. А жаль. Если бы она увидела его фотографию раньше, чем встретила, то самой бы встречи скорее всего и не было, что благоприятно отразилось бы на Катином здоровье и сберегло нервы, которые и так уже истаскались от ее собачей жизни. В «мужчине по объявлению» ложью было все: от внешнего вида до внутреннего содержания. Он назначил ей встречу на бульваре, у памятника Высоцкому. Катя и не помышляла ни о каком ресторане, но, по крайне мере, поговорить за чашкой кофе в скромном кафе можно было. И без особых затрат со стороны соискателя ее руки и сердца, поэтому предложение встретится на открытом воздухе несколько удивило (а вдруг дождь?), но она его приняла, резонно подумав, что пускай на бульваре, но зато, во всяком случае, обниматься не полезет, то есть прилюдное домогательство ей не грозит.

На свидание Катя не опоздала, а он опоздал. Она стояла у памятника Высоцкому уже пять минут, когда увидела мужчину в очевидном темно-каштановом парике. Мужчина приближался к ней, вытянув вперед руку с зажатыми в ней тремя гвоздиками. Цветы тоже были явно не первой свежести, как и сам претендент на семейное счастье. «Спасибо, не две гвоздики с кладбища», – успела подумать Катя прежде, чем он спросил:

– Катя?

Она кивнула, и тогда он тоже представился:

– Ромуальд.

«Полный шандец!» – подумала Катя. И первое впечатление о мужчине оказалось самым верным. Они присели на скамейку.

– Можно, я буду называть вас Рома? – робко попросила она.

– Что, сразу переходим к интиму? – пошутил жених. И заметив тень легкого ужаса в Катиных глазах, сказал: «Шучу, шучу», – подчеркнув тем самым, что у него есть юмор.

– Вообще-то вы угадали, по паспорту я как раз Роман. Роман Мутняк, – застенчиво добавил он, открывая выцветший портфель и вынимая из него бутылку отечественного вермута. – Но фамилия такая дурацкая, так мне не нравилась всегда, что я еле дождался шестнадцати лет, когда стало можно поменять. И теперь я Ромуальд Казанова, ну понимаете, да? С намеком на того…

Тень ужаса в Катиных глазах постепенно материализовывалась, но Ромуальд этого не заметил и увлеченно продолжал, при этом брызгая слюной:

– Я ведь, как и он, – большой любитель женщин. Ну, был, во всяком случае, – поправился он, внезапно вспомнив о цели их встречи. – Я ведь даже сборник своих стихов выпустил, – и вслед за вермутом на свет явилась тоненькая книжечка в яркой цветной обложке. Теперь можно за свой счет издать что хочешь, и Катя это прекрасно знала. Знал и Ромуальд. Штук триста книг и не так дорого. Вот он и издал свой сборник под смелым названием «Овладею любой». И Ромуальд протянул Кате свою похотливую книжицу со словами:

– Я уже тебе (он как-то непринужденно и сразу перешел на «ты». А чё тянуть-то?) ее заранее надписал. Стихами. Не-не, потом прочтешь, когда домой придешь. О, опять рифма! А сейчас я тебе самое главное из сборника прочту. Не бойсь! Оно короткое, всего четыре строчки. Но в целом оно знаковое для всей книжки. Такая, знаешь, песня сперматозоида.

И он наизусть (ну, четыре свои родные строчки и учить-то нечего) продекламировал, после чего показал Кате это место в книжке, снабженное убедительными знаками препинания:

Я не могу без секса жить,

Только ему хочу служить!

С ним единственным дружить,

Его лелеять и любить!!!

Ужас в Катиных глазах стал сменяться смехом. В лицо «суженому» она, конечно, не расхохоталась, чтобы не обидеть, хотя и тянуло, но, чтобы сдержать приступ смеха, некоторые усилия все же потребовались. Дальше выяснилось, что интерес может вызвать и такая человеческая особь. А может, именно такая чаще всего и вызывает. Кате интересно стало, как же дальше поведет себя наш русский певец половой жизни Казанова. А дальше было вот что: вслед за вермутом логично появились два мутноватых стакана, затем нарезка сыра и нарезка докторской колбасы.

– Давай-давай, – сказал Ромуальд, подавая Кате перочинный нож, – открывай сыр и колбасу, а я пока вино открою.

Бутылка оказалась с пробкой, а штопора Рома Мутняк не предусмотрел. Но был палец… И им жених, кряхтя и ругаясь, все же протолкнул пробку внутрь бутылки, и после этого, так сказать, праздника гигиены банкет на скамейке Страстного бульвара стартовал. Катя не уходила и продолжала терпеть общество нашего доморощенного Казановы исключительно из любопытства.

Ох, это женское любопытство! Сколько же раз оно заводило прекрасных дам в зону риска, но, к сожалению, широко известная поговорка «Любопытной Варваре нос оторвали» никого из них не предостерегала и не останавливала. Вот так и Катя чуть было не влипла в эпизод, впрямую ведущий к популярной уголовной статье. Но… об этом чуть позже.

Она мягко отказалась от дегустации отечественного вермута под предлогом гастрита, но кусочек сыра отведала. А дамский угодник тем временем, не смущаясь, наливал себе еще и еще, пока 0,75 л этого волшебного напитка не исчезли в недрах его организма. После чего он достал из портфеля бутылку молдавского рислинга с твердым намерением залакировать выпитое до этого крепкое. Очередной Катин отказ разделить с ним и сухое вино его нимало не огорчил.

– Нет так нет. На нет и суда нет и туда нет, – вновь пошутил он. А потом, похабно хихикая, налил себе полный стакан и добавил:

– Ну и хорошо. Мне больше достанется.

После чего, опростав стакан и уже заметно пьянея, как-то совсем уж по-свойски подмигнул Кате и предложил, вернее даже не предложил, а этак директивно повелел:

– Сейчас поедем ко мне в офис. Я тебе свой офис покажу.

При этом Ромуальд аккуратно убирал оставшийся провиант обратно в портфель. Не забыл и расстеленную на скамейке перед «банкетом» газетку «Комсомольская правда».

– Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым, – напевал он в начале знакомства, «сервируя стол» и игриво на Катю поглядывая. Когда же выяснилось, что он любитель женщин и Казанова, его образ стал цельным и вполне гармоничным. Все в нем было, что называется, в тему: и мелкие рыбьи глазки, и пиджачок с лоснящимися рукавами, и потрепанная маечка с выложенной люрексом надписью «Калифорния», и пухленькие щечки, густо обсыпанные красными прожилками, что намекало на хронический алкоголизм и вместе с тем придавало ему почти мультяшный вид озабоченного хомячка. Его довольно костлявое туловище венчала идеально круглая плешь, про которую он опять же пошутил, что, мол, спереди лысеют от дум, а сзади – от дам, и снова хихикнул так, что прямо мороз по коже.

Словом, персонаж впрямую ассоциировался у Кати с незабываемым образом продавца пиявок Дуремара, и все представлялось ей пока этакой забавной клоунадой, в которой ей была отведена роль простого зрителя. Поэтому она чувствовала себя в полной безопасности и уж, конечно, ни в коем случае не жертвой, незаметно, но мощно влекомой в темный омут сюжета. А что плохого-то? Все классно, смешно, комедийное такое приключеньице!..

Катя ошибалась, думая, что офис – всего лишь второй акт этой комедии. В офис приехали на троллейбусе. Да-а, совсем не шикарно ухаживал наш Казанова, в отличие от своего итальянского тезки. Сначала дешевый вермут на скамейке, а не ресторан или на худой конец кафе; затем троллейбус, а не такси, и, наконец, вполне логично, офис оказался вовсе не офисом, а гаражом, в котором стояло автотранспортное средство «Москвич». «Москвич» давно, видно, никуда не ездил, но сиденья в нем откидывались, превращая убогий салон в некое подобие спальни. Видимо, именно тут Ромуальд-Дуремар покорял женщин своим неотразимым обаянием, а также сексом, который воспел в своих стихах.

Не раздумывая, не тратя больше ни одной минуты на хотя бы подобие любовной прелюдии, он обхватил Катин торс длинными костлявыми руками, и поднес жадные толстенькие губы к Катиным. Она быстро увернулась, и тогда Ромуальд-Дуремар тут же изменил маршрут и впился в Катину шею. «Ну точно как пиявка», – подумала она и саданула соискателя ногой по голени. Тот завыл от боли, отлипнув от Катиной шеи, но все равно упорно продолжал тащить ее в машину, на заранее приготовленное откинутое ложе «Москвича». Катя жила в спальном районе, частенько возвращалась домой вечерами и всегда считала нужным знать некоторые способы самозащиты. Газовый баллончик в этот раз был недоступен, не могла она его из сумки достать в сложившихся обстоятельствах, поэтому пришлось припомнить что-то другое из имевшегося в ее распоряжении арсенала. Она вдруг ослабла в цепких объятиях Дуремара и стала оседать на пол, будто теряя сознание. Хватка насильника тоже чуть ослабла, и Катя во время медленного своего падения к его ногам успела четким и беспощадным движением правой руки снизу вверх сильно огорчить паховую область Ромуальда, то есть главное оружие Казановы против женского равноправия.

Надо ли говорить, что Ромуальд и его организм были неприятно удивлены такому страшному отпору со стороны потенциальной невесты. Сборнику секс-поэзии с заносчивым названием «Овладею тобой» с этой минуты следовало бы назваться скромнее: скажем, «Овладею, но не каждой». С закатившимися глазами певец плотской любви рухнул на колени, а из его гортани вырвался сиплый и отнюдь не сладострастный стон: «Су-ука! Мать твою! Cу-у-у – ука!»

Продолжения Катя не услышала, так как уже бежала что было сил прочь от «офиса», одновременно смеясь и плача.

Итак, первая попытка стандартным способом избавиться от одиночества окончилась полным провалом. Попытки – хотя бы познакомиться – со вторым кандидатом она делать не стала, и тогда же твердо дала себе слово не предпринимать ничего подобного: не посещать дискотеки, не ходить на вечера типа «Кому за 30» и не пользоваться клубом знакомств в Интернете на сайте «Одноклассники», в котором реальных одноклассников – процент ничтожный, а все остальные – единомышленники Ромуальда Казановы.

Некоторое время еще продолжались турпоходы, сплав на плотах по быстрым рекам, причалы на диких берегах, пение Визбора под гитару у костра и прочие радости бескомфортного туризма, а главное – специфическая бардовская романтика, которая изо всех сил поддерживалась стареющими исполнителями «авторских» песен (хотя, если уж на то пошло, у всякой песни, даже у самой гадкой, есть автор. Так что термин неточен). В идеалы юности грубо вмешивались комары и мошкара, а также невозможность отойти от костра и справить хотя бы малую нужду, так как комары с дикой отвагой камикадзе пикировали на обнаженную задницу и кусали, кусали… Будто девизом всей их своры были слова: «Погибну, но за жопу укушу!» Словом, отдых без удобств, к которым в определенном возрасте начинаешь все-таки привыкать. А поддерживать восторг в груди с помощью «выпьем за нас, ребята!» или «как здорово, что все мы здесь…» становится все труднее, и Катя ходила в походы все реже и реже. К тому же найти там себе пару – не на поход, а на жизнь – стало делом совсем безнадежным: все уже давно родные, друзья, все сто лет друг друга знают, и ждать, что из этого цемента вдруг пробьется нежный росток любви – совсем уж как-то глупо. Да к тому же Катя в последние годы всегда брала сына с собой, и не приведи господь, если он застукает маму в спальном мешке в обнимку с каким-нибудь бардом (ну, в том случае, конечно, если все-таки любовь прорвется через дружбу). Так что и эти двери в брачное сообщество для Кати были закрыты.

Глава 2

Я познакомился с ней тогда, когда однажды ранним утром решил все-таки выяснить – кто же так исступленно зовет голубей. Не для того чтобы поскандалить, а чтобы удовлетворить разгоревшуюся к тому времени любознательность, которая, в отличие от праздного любопытства, есть не что иное, как жажда нового знания. Я вышел во двор и пошел на крик. В окне я увидел молодую, как мне тогда показалось, женщину в нижнем белье, которое могла надеть только особа, не желающая принципиально никого соблазнять. Она, в свою очередь, заметила меня и страшно смутилась, смутилась до ярости, обращенной ко мне и в еще большей степени – к себе. А как иначе: увидеть ее без макияжа, да еще в таком, мягко говоря, простеньком белье, усыпанном красненькими сердечками! Ужас!

По окну я вычислил подъезд и квартиру и поднялся, чтобы выяснить наши зародившиеся отношения. Любознательность, повторяю, была главным мотивом моего поведения. Она открыла дверь сразу, будто ждала, что я обязательно поднимусь и в эту дверь позвоню. Вблизи я увидел уже не столь молодую женщину, а в ее глазах – трогательную смесь, казалось бы, несовместимых вещей: паники и отваги, беспомощности и готовности дать отпор, униженности и гордости. Передо мной стояла женщина с усталым лицом и помятыми губами, но все еще очень красивая. Мы помолчали. Секунд десять мы молчали, глядя друг на друга: я – на лестничной площадке, она – из-за двери, не пропуская меня в квартиру. И правильно, с какой стати? А потом…

Опуская все подробности прелюдии, скажу сразу: мы сошлись. Как это ни покажется безнравственным, сошлись в тот же день. И более того, как ни покажется кому-то еще безнравственнее – в тот же час… Страшно признаться, рискуя прослыть не только безнравственными, но даже где-то развратными людьми, все равно скажу – через пятнадцать примерно минут.

Итак, мы сошлись. Я – отчасти из жалости, Катя – отчасти от тоски. Но лишь отчасти, потому что мы все-таки друг другу понравились. И, наверное, несправедливо «опускать подробности», то, чем именно были наполнены те самые пятнадцать минут, ибо это необходимо для рассказа и подчеркивает целостность Катиной натуры, ее решительность и отвагу. И не только в экстремальных обстоятельствах, как, например, с насильником Казановой, но и в других, не менее интересных жизненных эпизодах, требующих от нее мгновенного решения. Катя, полагаясь лишь на свою особенную интуицию, совершала, казалось бы, абсурдный, совершенно ей не свойственный поступок, словно прыгала с парашютом, при этом смертельно боясь высоты.

«Как в омут с головой», – говаривала о таком народная молва, странным образом полагая, что существуют омуты, прыгнув в которые, можно лишь только замочить ножки. Вот и наша первая с Катей встреча как-то очень быстро привела нас к омуту, в который мы оба бросились, и, надо сказать, не без удовольствия.

Диалог наш у дверей и в квартире происходил как стремительная и неотвратимая цепная реакция, ведущая к сближению, взрыву, и предотвратить ее стало невозможно уже через пять минут общения. Вернемся чуть назад. Итак, Катя открыла дверь и, повторяю, будто ждала, надела поверх своей смешной ночной рубашонки миленький такой цветастый халатик, что в какой-то мере нивелировало угрюмое выражение лица и настороженность глаз. После недолгого взаимоизучающего молчания я начал диалог, который ну никак не предвещал постельной сцены через очень короткий промежуток времени.

– Вы так громко и настойчиво зовете голубей, – сказал я, улыбаясь, – а они, видимо, не летят, что мне захотелось как-нибудь компенсировать их отсутствие и самому слететь к вам на подоконник за крошками.

Катя, не меняя выражения лица, в упор смотрела на меня с немым вопросом: он хочет познакомиться или обидеть? Нотацию прочитать по поводу ее антиобщественного поведения или что? И правда, вместо щегольской остроумной тирады получился у меня громоздкий и пошлый словесный пассаж в манере дураков-гусар начала XIX века. Что-то вроде «сударыня, как бы я хотел быть ковриком возле ваших прелестных ножек». Тьфу! Легкое облако стыда за себя самого, промелькнувшее на моем лице, не прошло незамеченным для Кати, и я увидел, что она на этом этапе меня простила. Но с упорством одержимого навязчивой идеей остолопа я все-таки докрутил свою чугунную метафору до конца, сказав:

– Но за неимением крыльев, ибо «рожденный ползать летать не может», – проявил я некоторую литературную осведомленность о ранних произведениях А.М. Горького, – решил приземлиться у вашего порога.

Мое дурацкое бездарное упорство опять простили, я увидел это. К тому же Катя сказала:

– Входите же. И прекратите немедленно этот ваш древний гламур в спальном районе Москвы.

Я вошел, захлопнув за собой дверь.

– Вот тапки, – сказала Катя, – а хотите, идите так.

– Ну зачем же? Я надену, – забормотал я.

– Тапки сына, – предупредила она следующие возможные вопросы, тем самым расставляя все нужные акценты в разговоре. – Сыну четырнадцать лет. Он сейчас в гостях у бабушки в Таганроге. Других мужчин в доме нет. Чаю хотите?

То есть на все незаданные вопросы она уже ответила. Сразу! И мне, стало быть, с такой же исчерпывающей откровенностью теперь следовало признаться, что меня интересуют не голуби и не создаваемый ею шум по утрам, а она сама и, следовательно, чаю я очень хочу.

Когда Катя предложила мне присесть и пошла на кухню, я посмотрел ей вслед и в который раз подумал: ну почему мне всегда нравились худенькие, грациозные, гибкие женщины; ну почему мне никогда не нравились пышные формы и большие груди, от которых многие мужчины прямо-таки балдеют? Очень большие колышущиеся при ходьбе груди обидно намекают, с моей точки зрения, на справедливость теории Дарвина о происхождении видов, указывают на прямое назначение этих грудей – вскармливанье детенышей, источник их питания, молочный резервуар, вымя. Аккуратный размер груди и спортивное телосложение неужели не привлекательнее? А мужики многие аж пританцовывают: ах, четвертый размер! Ах, пятый! И причмокивают при этом… Не иначе – глубоко скрытая память о своем младенчестве, когда они, вот так же чмокая, припадали к своему молочному источнику. «Сосульки!» Словом, натурщицы живописца Рубенса – не мой формат. А вот Катя была мой. Ну, может, для идеала ей и не хватало килограммов пяти, но это, в конце концов, дело наживное.

Пока я думал так и не спеша оглядывал ее скромное жилище, она уже вернулась и, словно отвечая на мой мысленный монолог относительно женских форм, поставила поднос на стол, сняла с него блюдечко с клубничным вареньем, печенье, вафли и сказала: «Угощайтесь, сама я этого не ем. Не толстею принципиально!» И посмотрела на меня так серьезно, что в воздухе будто повисло продолжение фразы: «Не нравится – уходите…» А я молчал и только смотрел на нее. И она, конечно, видела, что нравится. Я не притрагивался ни к чаю, ни к сладостям на подносе. Только смотрел. И так мы молчали, наверное, с минуту. И вдруг Катя резко, стремительно наклонилась ко мне и поцеловала в губы. Губы ее были мягкие и теплые. Она сейчас же отодвинула лицо и с немым требовательным вопросом посмотрела мне в глаза. Беспокойно глаза ее перебегали слева направо, всматриваясь по секунде то в один мой глаз, то в другой. И в обоих она прочла то, что и хотела: что я удивлен, но не возражаю. И тогда она медленно приблизила лицо к моим губам и поцеловала уже не бегло и пробно, а посущественнее. И мне это понравилось еще больше. А потом Катя сказала одно только слово, полувопросительно: пойдем? И я так же серьезно и едва заметно кивнул. И она повела меня в спальню. А там я увидел и почувствовал, как изголодалась Катя по любви, ласке и близости с мужчиной. Но навязчивой липкой страсти не было в ней. Она держала дистанцию и там. Без перебора. Излишняя страсть может не понравиться так же, как и излишняя холодность, а Катя, я видел это, желала нравиться мне. Когда все кончилось и она вскрикнула в этот момент, как подстреленный зайчик, мы лежали рядом, не прикасаясь друг к другу, глазели в потолок и соображали, что же с нами такое произошло. А потом я протянул Кате руку поверх одеяла и представился: «Миша». Катя не глядя пожала мне руку и сказала: «Катя». И тут мы оба расхохотались так, как будто ничего смешнее в жизни не видели и не испытывали. Именно в этот момент я почувствовал, что наш интим – не банальное соседское приключение, а нечто другое, то, что может быть надолго. К слишком глубоким и серьезным отношениям я не был готов, живя в другом подъезде с семьей, но с удовольствием принял такую форму общения, которую потом назвал «эротической дружбой». У нас оказалось так много общего, что дружбой это можно было назвать без преувеличения: и вкусы почти одинаковые, и чувство юмора, и писатели любимые одни и те же, и художники, и прочее, прочее. Да и Катя потом, узнав о семье в другом подъезде, как-то легко вздохнула и сказала: «Ну и что? Надо довольствоваться тем, что есть. И уметь радоваться тому, даже малому, что у тебя есть».

Вот мы и радовались. Около трех лет. Но три года – это какой-то фатальный срок для таких связей. Дальше любая женщина начинает осознавать, что будущего нет у этих отношений. Все одно и то же. Он приходит. Постель. Ласки. Разговоры. Потом: «Ого! Ну мне пора. Давай, в следующий четверг. У тебя что? И я где-то днем смогу освободиться, хорошо? А так на телефоне, хорошо? Ну пока…» И через три года так красиво и оригинально начавшийся роман вырождается именно в соседский банальный адюльтер из анекдотов. Он разводиться не собирается, ребенка от него не жди. А дальше-то что? Однако если посмотреть еще дальше, то что мы видим? Допустим, прорыв из тупика состоялся: он там развелся, вы тут женились, ребенок от любимого тоже появился… Ну? А теперь-то что? Где теперь интересное будущее? Или опять будет рутина, только новая, уже семейная? Проблема… Вопрос… Бывают, разумеется, женщины, которым чихать на это самое будущее. Они планов не строят, они живут сегодняшним днем, а в этом дне – с тем самым мужчиной, которого любят, хоть по четвергам, хоть по пятницам, неважно. Но таких женщин – единицы. Они – исключение из правил. Мужчин-любовников такое положение дел устраивает. Очень удобно. Но потом все же обижаются, когда их бросают. Как же так, они же привыкли, что их любят, что они – «свет в окошке», единственное сокровище, и вдруг – на тебе!

Вот такому анализу подверг я в свое время Катину любовь, вот так подытожил я наш роман, когда пришел срок. Но первое время было классно! Как нам было нескучно вдвоем, сколько нового узнала она! А сколько нового узнал я! Я ведь жил в определенной среде, в которой стеб и цинизм были делом настолько привычным, что какие-то вечные ценности позабылись и стерлись. Катя иногда возвращала меня к ним. Например, как-то раз она спросила, глядя куда-то в сторону: «Миш, а Миш, а у тебя есть мечта?»

Разговор происходил в одном маленьком московском кафе, не слишком популярном, так как находилось оно в одном из многочисленных переулков в районе Патриарших прудов. Оттого что кафе было непопулярным, сервис был там поставлен особенно тщательно. Для того, вероятно, чтобы популярность пришла. Во-первых, там встречали так, как будто всю жизнь только вас и ждали, и вы, наконец, осчастливили их своим появлением. При этом радостные и приветливые лица молоденьких официанток не давали повода заподозрить их в формальной дежурной вежливости, а совсем наоборот – они настолько светились радостью, что это повышало настроение и располагало к взаимности. Впрочем, в этом кафе я был не в первый раз и однажды не удержался и спросил одну из официанток: «Вы только мне так улыбаетесь или всем, кто сюда приходит?» На что, скромно потупившись и даже чуть-чуть покраснев, она ответила: «Всем… У нас с этим строго… Хозяйка не велит быть мрачными». Не смогла солгать почему-то – настроение, видно, было такое… Девушка звалась Кристиной, о чем свидетельствовал бейджик на ее почти впалой груди.

Вообще, в кафе этом работали одни Кристины и Анжелики. Самые распространенные имена в последней популяции молодых девушек. Встречаются и Джульетты, но реже. Этим, собственно, и ограничивается влияние Европы на наше отечество, в котором некогда, в нее, Европу, прорубили окно. Ходить через дверь, как все нормальные люди, мы не могли, и последствия этого до сих пор сказываются на наших взаимоотношениях с так называемым цивилизованным миром.

Так вот, официантка Кристина принесла нам с Катей кофе, причем на каждом блюдечке с одной стороны были красиво расположены несколько кофейных зернышек, а с другой стороны – свежий цветочек, маленькая такая розочка. И, видимо, такое внимание очень подкупило Катю, настроило на определенный лад и привело после непродолжительного молчания к очень личному вопросу:

– Миш, а у тебя есть мечта?

Я растерялся. Никто и никогда не задавал мне такого вопроса, и я даже не знал, что ответить. Я хотел бы ответить искренне, честно, но, ей-богу, не знал – что. Стал думать. И понял, что настоящей, конкретной мечты у меня нет, да и не было никогда. Более или менее сильные желания? Да, были. Но никогда я не называл их мечтой. А может, мечта – на то и мечта, что недостижима. И служит маяком, стремиться к которому можно всю жизнь, но так и не достичь. «Нет ничего хуже реализованной мечты», – сказал один остряк, и я, пожалуй, с ним соглашусь. Ведь если мечта важна и серьезна, а не какой-то там пустяк, типа новой машины, то по достижении ее неизбежно должна возникнуть пустота и унылое ощущение, что стремиться больше не к чему. Так что, после некоторого размышления, я признался Кате:

– Знаешь, пожалуй, нет у меня мечты. Желания есть, а мечты нет.

Я даже виновато как-то это сказал, как о тайном физическом недостатке. А Катя вдруг очень-очень серьезно посмотрела на меня и молвила со значением и не без гордости:

– А у меня есть…

Я молчал и ждал продолжения. Продолжение последовало, сопровождаемое более низким и тихим голосом с наклоном вперед над столиком в мою сторону. Потемневшие глаза Кати подчеркивали важность момента и придавали ее ответу прямо-таки сакральный смысл. Она сказала:

– Я вот в один прекрасный день задала себе этот вопрос. Подумала: вон мне сколько лет уже, а я все без мечты живу.

Тут она вспомнила, что и я без мечты, поэтому торопливо извинилась. И продолжила все тем же низким и значительным голосом.

– Я полчаса думала. Ходила по квартире и думала. Придумаю что-нибудь и через секунду – нет, не то. Про себя мечту придумывала, про сына – все не то, мелко как-то. Даже про сына. И знаешь, в конце концов я поняла, какая у меня мечта…

Катя замолчала и посмотрела на меня с некоторым опасением: отнесусь ли я с должным вниманием к ее мечте, не буду ли сомневаться в ее искренности или еще хуже – смеяться над ней. Не увидев в моих глазах ничего, предвещающего плохое, а только пристальное и заинтересованное участие, Катя повторила:

– Так знаешь, какая? Сказать?

Я кивнул. И она произнесла, как заклинание:

– Мир во всем мире.

Я поперхнулся глотком кофе. Смеяться было нельзя. Да и зачем? Радоваться надо, что на свете сохранились такие чистые и наивные люди. Без налипшего на них слоя бесстыдства и неверия, сопровождающего нас во всей нашей сегодняшней жизни. Будто явилась Катя на миг из середины прошлого века, из пионерских лагерей, из выцветших фотографий наших родителей и их родителей, «девушек с веслом», открыток «Привет из Сочи», из любви и веры в скорую победу коммунизма. Вместе со скучным словом «порядочность» и почти позорным нынче словом «сентиментальность». И остро почувствовал я в эту минуту, что когда совсем исчезнут такие, как Катя, вот именно тогда и должна наступить окончательная фаза апокалипсиса.

Сначала был короткий позыв хохотнуть. Но сразу вслед за этим – неожиданный спазм в горле и… потребность спрятать глаза.

– Ты что, что ты? – забеспокоилась Катя. – Ты чего, плачешь?

Я улыбнулся через силу, встал и обнял Катину голову, спрятав лицо в ее волосах. И какого черта стыдиться сентиментальности, если она не что иное, как драгоценнейшая на сегодня способность быть растроганным! Редчайшая – и потому дорогая.

Вот так прошли три года. Катя через какое-то время почувствовала, что она, конечно же, нужна мне, но все-таки не так, как хотелось бы молодой и привлекательной женщине, которая вправе рассчитывать на бо́льшее, на другое внимание и другую привязанность своего мужчины. Да и «свой» ли он, этот самый мужчина? Нет, видит Бог, я не хотел никакого расставания с нею, но когда все катится, словно по инерции, по заведенному распорядку, ситуация становится опасной, готовой к взрыву. Скучная обыденность наших встреч по всему давила на Катю, лишала свободного дыхания настоящей любви. Встречались утром или днем, когда у сына были занятия; изредка ходили в кафе, реже – в кино, и тоже днем, так как мне вечером непременно нужно было возвращаться домой. А ей предстояло оставаться одной…

В общем, наши слишком простые отношения, уже давно без тени романтики, мне были вполне удобны и приятны, а вот романтичную Катю они не устраивали. Как бы ни было хорошо, любовь к нам не заходила, прошла мимо. Я ее не любил, и она это знала. Катина цельная и вместе с тем наивная натура, ее старомодная порядочность не могли допустить долгого и нудного внебрачного сотрудничества. И она решила порвать. То лето стало летом нашего финала. Наивность Кати проявилась и в момент прощания. Она постаралась сделать его драматичным. А я, который и сам не знал, как закончить поделикатнее, должен был ей подло подыграть.

Она позвонила и голосом, сулившим неприятности, запинаясь и мучаясь, сказала, что нам надо серьезно поговорить. Когда кто-нибудь сообщает, что надо серьезно поговорить, у меня за пазухой возникает и растет тоска.

– Можешь ко мне прийти в 19 часов?

Она так и спросила – не вечером, не в семь, а именно в 19, что придавало вопросу какой-то дурацкий официальный тон, совершенно не принятый между нами. Я встревожился еще больше, но быстро догадался, о чем может пойти речь.

– Я купила вина, – продолжала Катя. – И испекла яблочный пирог.

«Торжественно, – подумал я. – В таких случаях сообщают либо о беременности, либо о разрыве». Я склонялся ко второму варианту, ибо такой серьезный человек, как Катя, никогда не опустилась бы до дешевого ультиматума – мол, либо твой развод, либо ребенка не будет. Но мне хотелось как-то облегчить ей предстоящее объяснение, скрасить его юмором, сделать расставание легким. Поэтому, попытавшись спародировать официоз, я ответил в том же ключе, придавая голосу чиновничью твердость:

– Я всенепременно буду у вас в 19 ноль-ноль, чтобы отведать вашего пирога. В парадной одежде.

Я хотел облегчить и упростить, а она не хотела категорически; она хотела, чтобы день этот стал знаменательным, важным, поэтому тут же пресекла мою вялую попытку пошутить:

– Миша, не надо хохмить, прошу тебя. Это очень и очень серьезно.

У меня снова тоскливо заныло в груди. Я ответил:

– Хорошо, договорились, – и отключил трубку.

Ровно в семь я стоял перед Катиной квартирой с букетом из четырех роз и одной розой отдельно. Она открыла дверь и удивилась, поглядев на цветы, но я пояснил, что одна роза – для нее, а четыре – на могилу нашей любви. Катя молча взяла цветы, присоединила один цветок к остальным, но когда я объяснял, почему четыре розы, мне показалось, что она меня сейчас ударит. Я вошел в комнату и увидел, что стол сервирован нижеследующим образом: посередине – бутылка французского вина «Божоле», два хрустальных бокала, две свечи перед каждой тарелкой (они были уже зажжены, и их пламя прощально покачивалось в такт моим шагам); рядом с бутылкой красовался пышный яблочный пирог. Катя часто его пекла для меня, зная, что это любимое мое блюдо. А получался он у Кати лучше всех яблочных пирогов, когда-либо мною испробованных. Все это, надо полагать, способно было подчеркнуть важность момента. Мы сели, я разлил вино.

– За что пьем? – спросил я с обреченной полуулыбкой, которая мне всегда отлично удавалась при расставаниях с женщинами.

– За разлуку, – как и следовало ожидать, ответила Катя.

Я пожал плечами. Мы выпили.

– Почему за разлуку? – спросил я.

– Потому что она заставляет острее чувствовать. А еще облагораживает отношения, – ответила Катя и, покрутив бокал в руке, посмотрела прямо и огласила приговор: – Мы расстаемся, Миша… Я решила тебя бросить.

Я чуть не рассмеялся, но быстро взял себя в руки и опустил глаза, якобы переживая свалившееся на меня горе.

Наивные и гордые девочки! Наивные и обидчивые мальчики! Сколько же их, всех тех, для которых крайне важно, кто первее бросит. Кто кого бросит первым! Вот и Катя, с ее одиночеством, нелепыми попытками выйти замуж, всем тем, что обостряло ее и без того болезненное самолюбие, просто не перенесла бы, наверное, если бы я первым объявил, что бросаю ее. Ее гордость понесла бы тяжелые, необратимые потери, что привело бы к скверному результату – совсем заниженной самооценке. Поэтому мне следовало казаться подавленным и расстроенным.

Пирог, впрочем, я решил доесть, хотя правильная драматургия происходящего диктовала совсем другое поведение: мне следовало сразу же после Катиного вердикта встать и, если и не с глухими рыданиями, то, во всяком случае, потускневшим голосом сказать что-то вроде: «Извини, я пойду. Мне сейчас надо побыть одному». Но тогда она, возможно, пожалела бы меня и, не дай Бог, взяла бы свои слова обратно. А вот молча допить вино и доесть пирог, чтобы она видела, как в самый что ни на есть высший момент любовной драмы человек жрет и пьет, как топчет все прожитое слоновьими своими толстокожими ногами; как лирику, поэзию чувств растворяет в своем желудочном соке, – это очень правильный ход, который только укрепит Катю в принятом решении и убедит в том, что мужчины, даже самые лучшие и умные, – все равно животные.

Итак, я доел и молча направился к выходу. В тот раз я даже тапки не надел. В дверях меня догнал всё тот же вскрик подстреленного зайчика, с которого у нас всё и началось. И это было символично.

– Но мы же останемся друзьями, Миша, разве нет?!

Я обернулся и, мягко улыбнувшись, ответил:

– Ну конечно, Катя. Живи спокойно. Мы даже можем изредка встречаться. Но… – я повел подбородком в сторону дивана, – без этого. То есть все то же самое минус секс. Хотя жаль.

Тут я позволил себе маленькую долю переживания, но в меру.

– Жаль… Ведь все было прекрасно, так ведь?

Катя кивнула, и по ее щекам обильно потекли слезы. «Самое время уйти», – подумал я и захлопнул за собой дверь…

Дружбы, во всяком случае, тесной дружбы у нас не получилось. Мы встречались все реже, главным образом в кафе, и рассказывали друг другу, какие перемены в жизни у нас произошли. Однажды я проснулся с чувством, что мне чего-то не хватает, чего-то очень привычного. «А-а-а-а, – догадался я через минуту, – она во дворе больше не кричит «гули-гули!» Наверное, это как-то было связано с тем, что последние недели три она мне не звонила, пропала куда-то. Может быть, кого-то себе нашла. Сообщила бы. А я бы порадовался за нее.

Прошел еще месяц, и Катя объявилась. Веселым таким голосом она поинтересовалась, могу ли я сегодня с ней встретиться. Мы встретились в «нашем» кафе, и она поведала мне интересную и поучительную историю, которая с ней два месяца назад произошла.

Ехала она на велосипеде по парку (Катя каждый вечер совершала такую велосипедную прогулку, если погода позволяла), нашла там какой-то декоративный мостик, прислонила к перилам велосипед и просто стояла, смотрела на скромную московскую природу.

– Вы одна? – раздался сзади голос с еле заметным кавказским акцентом.

– Одна, – неожиданно для самой себя вдруг ответила Катя, даже не обернувшись.

Человек, стоявший у нее за спиной, будто читал ее мысли и знал про нее все, как экстрасенс или ясновидящий.

– Совсем одна? – задал незнакомец вопрос, вполне актуальный для Кати в последнее время. Она почему-то даже не удивилась и так же, не оборачиваясь, просто ответила:

– Совсем.

Прошла минута, во время которой у Кати не было никакого нетерпения, она просто и спокойно ждала продолжения. Чего дергаться-то, чего спешить? Отсуетилась уже. Но чуда хотелось. Не верилось, но хотелось. Потом он тихо сказал:

– И я один. И тоже совсем один…

Еще минута.

– А живете вы одна? – спросил человек.

– Одна, – не солгала Катя, так как сын поступил в музыкальное училище в Петербурге и уехал туда в конце августа учиться.

– И я один, – продолжал незнакомец этот странный диалог.

Прошла еще минута, а они все еще даже не увидели друг друга.

– А давайте жить вместе, – вдруг предложил он, но для Кати это предложение отчего-то было вовсе не «вдруг». И она сказала:

– А давайте.

И только сейчас обернулась. Перед ней стоял молодой человек с желтым кленовым листом в руках и очень серьезными глазами. Порыв ветра вырвал лист из его рук, но он моментально нагнулся и поднял другой. Он держался за этот лист, как за спасательный круг и смотрел, смотрел на Катю. И ждал. В ту секунду, сама не зная почему, всем своим существом Катя почувствовала, что он не врет и что тоже ждет чуда, отчаявшись устроить свою жизнь по-другому, без чуда, практично.

– Пошли? – вполне буднично спросила Катя.

– Пошли, – так же буднично, без всякого мужского кокетства сказал он. И они пошли… Через пару дней он перевез к Кате весь свой небогатый скарб, и они начали жить вместе.

«Ты что, совсем опсихела, что ли? – возмущались подруги. – Совсем крыша съехала? Кого ты в дом привела? Может, он аферюга обыкновенный! Может, ему просто прописка нужна! Может, ему жить негде!»

– Ему негде, – резонно ответила Катя, – а мне не с кем…

Вся эта история никак не претендовала на занимательность и какой-то особый интерес, если бы не продолжение и финал.

– Ну и теперь живете вместе? – спросил я у Кати. – Он никуда не сбежал, не обворовал?

– Что ты?! – радостно возмутилась она, – все хорошо! Так хорошо, что даже страшно!

Прошел год. Все это время Катя вообще не звонила ни разу. Да и я стал потихоньку забывать мою бывшую подружку. И когда все-таки от нее раздался звонок, я напрягся, ожидая, что у Кати неприятности, что ее кинули и что ей нужна моя помощь. Не тут-то было. Катя не стала со мной даже встречаться. Она сообщила только, что произошло чудо для её возраста, что у них с Маратом недавно родился мальчик, что оба счастливы, и не соглашусь ли я прийти на годовщину их свадьбы. Под выдуманным тут же профессиональным предлогом я отказался. Катя была в прошлой жизни, а я никогда не любил оглядываться назад.

Еще через пять лет мы неожиданно встретились в одном подмосковном санатории. В столовой после обеда я увидел Катю вместе с карапузом, у которого на груди висел пластмассовый автомат. Катя была необыкновенно хороша. Она чуть располнела, и это ей шло. Лицо округлилось и обрело чудесный покой материнства и уверенности в завтрашнем дне.

– Иди, – говорила она малышу, – пойди, набери себе водички из титаника, там есть вода.

«Да, – отметил я про себя, – в «Титанике» действительно воды немало. Ну а что Катя путает название с «титаном», так это даже мило».

Она пошла вслед за сыном и, будто что-то почувствовав, обернулась и обвела глазами весь обеденный зал. Ее взгляд лишь слегка скользнул по мне и не задержался, поплыл дальше. Она не узнала меня. Она была счастлива…

Байкер Семен и старуха Федосеева

Глава 1

Байкер Семен не всегда был байкером. Сначала он был детдомовским мальчиком без имени, подкидышем. Его подкинули. Причем подкинули даже не к детдому, а оставили сверток с ним на скамейке у магазина. Он кричал. Все громче и надрывнее. Прохожие, и прежде всего женщины, стали беспокоиться. После непродолжительного совещания у скамейки одна из женщин вошла в магазин и стала выкрикивать довольно страшную, но в наше время и не такую уж удивительную фразу: «Внимание! Кто оставил ребенка возле выхода? Кто оставил ребенка в голубом одеяльце у магазина? Граждане! Кто забыл ребенка у выхода?» После того как крики и призывы остались без ответа, было решено вызвать милицию. Явился милиционер (все происходящее случилось задолго до переименования органов правопорядка в полицию), посмотрел на сверток и поморщился. В его биографии это был уже третий подобный случай, и все за последний месяц.

Именно он, этот представитель внутренних органов, первым заметил белый, но грязноватый листок бумаги, который высовывался из-под одеяльца. Он прочел три слова, написанные на листке, и сдвинул фуражку на затылок. У этого милиционера совсем не было чувства юмора, поэтому он только удивился, прочитав, надо полагать, имя, отчество и фамилию малыша: Семен Исаакович Бестужев. Очевидная эклектика в анкетных данных ребенка милиционера не смутила, он и не такое встречал в своем отделении. Чего стоил один только старший лейтенант Сранько. Судя по имени и отчеству, отец подкидыша, значит, еврей? Но, с другой стороны, маршала Буденного тоже звали Семеном. Хотя, с другой стороны, отчество Исаакович подтверждало версию о еврейском происхождении ребенка. А фамилия, наверное, матери? Или все-таки отца? Хотя словосочетание Исаак Бестужев вообще, по мнению образованного стража правопорядка, позорило русское дворянство, и, если бы он знал слово «дискредитировало», то наверняка остановился бы на нем. «Наверное, все-таки Бестужева – это мать», – решил милиционер. Бесстыжая Бестужева, подкинувшая ребенка, – родился под форменным головным убором изящный каламбур. Постояв в тяжелом раздумье еще несколько минут у входа в детдом, куда он явился, чтобы сдать находку, лейтенант решил:

– Да черт с ним в конце-то концов! Что мне, больше всех надо? Пусть они там, в детдоме, сами и разбираются!

Он позвонил в дверь, вышла нянечка, он отдал ребенка и, вытирая пот со лба после нелегкого мыслительного процесса, ушел в отделение с намерением рассказать ребятам, с каким диковинным именем попался ему сегодня ребенок. Вот так и начались для Семена Бестужева суровые детдомовские будни.

Глава 2

Старуха Федосеева далеко не всегда была старухой. Более того – и Федосеевой она тоже была не всегда. Как и Семен Бестужев, она с детства имела весьма занятную фамилию и веселое имя. В детстве старуху звали Кася Поросенкова. Кое-кто может предположить, что автор все эти имена и фамилии выдумал, чтобы развлечь потенциального читателя. И ошибется, потому что фамилии эти и имена просто списаны с реальных телевизионных титров. И всамделишная Кася Поросенкова, редактор одной из ТВ-программ, пусть не обижается, если узнает, что автор беспардонно наградил героиню своего рассказа ее прекрасным и благозвучным именем. Давно замечено, что жизнь лучше выдумки, хотя подчас ее повороты и кажутся невероятными. Иногда представляются даже скверной выдумкой. Так что Кася Поросенкова, дай бог ей здоровья, реально существует и, не ведая того, сдает автору в аренду свое невымышленное имя.

Итак, Кася Поросенкова. Я даже мысленно с удовольствием произношу эти два слова и недоумеваю, почему моя старуха в юности, едва дождавшись получения паспорта, поменяла это чудесное имя на обыкновенную Катю Федосееву. Потому что Кать Федосеевых – как собак, а Кась Поросенковых, мне кажется, нет вообще. Все в детстве звали ее Касей, а она не понимала – что это такое, что за Кася такая? Пока ей не объяснили тайну происхождения этого имени. Оказывается, ее продвинутые родители (вот тут опять могут подумать, что автор из фамилий стряпает этакие дешевые репризы, но это не так. Ведь назвала же одна семья своего новорожденного сына Презипутин, о чем радостно сообщили в ТВ-новостях. Наверное, в знак уважения к В.В. Но не думая о том, как мальчик потом натерпится и во дворе, и в школе, и что сокращенно его будут звать не иначе как Презик). Так вот, ее родители, а точнее отец, который был астрономом-любителем, назвали девочку Кассиопеей. Она же была не виновата, что душа ее папы рвалась в небо, хотя он был простым учителем физкультуры в средней школе с производственным обучением. Естественно, в другой, не в Касиной школе. Двое Поросенковых в одной школе – вот уж была бы соблазнительная тема для насмешек, из которых, вероятно, самой безобидной была бы – что, мол, у нас в школе своя свиноферма.

Папины друзья, знавшие о его несбыточной космической мечте, как-то подарили ему на день рождения телескоп, в качестве визуального хотя бы контакта с бескрайней Вселенной. Но семья жила на втором этаже коммунальной квартиры, окна выходили во двор, так что из обеих комнат не было видно неба. Совсем. Только стена дома напротив. Поэтому подарок был если не издевательством, то, во всяком случае, бестактностью. Папа иногда ночами брал телескоп и выходил во двор со складной маленькой табуреточкой. Он находил там какой-нибудь уголок, смотрел в узкий прямоугольник неба, затянутый облаками, ждал просвета, направлял туда жерло своего телескопа и мечтал: о других цивилизациях, о другом мироустройстве, более справедливом, чем то, в котором он жил. Логично, что он дал дочери имя своего любимого созвездия – Кассиопея. А ласкательно – Кася. Дочь, однако, имя свое возненавидела с детства. Она вообще с раннего детства мало что любила. И мало кого. Если бы ее спросили, кого любит, она бы затруднилась ответить. И имя ненавидела, а уж фамилию – еще больше. Она еле дождалась возраста, когда стало возможным поменять имя и фамилию, и осуществила это намерение – в надежде, что и жизнь ее, которую она считала серой и скучной, от этого переменится. Вот так она и стала по паспорту Екатериной Ивановной Федосеевой. Папа, Иван Поросенков, конечно, огорчился и даже обиделся. Но виду не показал, обиду свою перед дочерью не обнаружил, тщательно скрыл, потому что очень ее любил. Папа Иван вообще любил всех и всё: мир, жизнь, семью, работу свою и особенно – дочь. А маленький злобный ребенок Кася не любила никого, не унаследовав от отца ни капельки его доброты и поэтической наивности. И в раннем детстве и, что особенно неприятно, в школе, Кася была обречена оставаться Касей с идиотской кулинарно-мультяшной фамилией, и за все десять лет учебы так и не смогла научиться не краснеть всем лицом, когда слышала: «Поросенкова, к доске!» Ей казалось, что учительница еле сдерживает смех, произнося ее фамилию, а жестокие одноклассники просто откровенно ржали. Ржали все десять лет. И очень любили аж до восьмого класса дергать Касю за косички. «Косы у Каси», – шутили они. Этот незатейливый каламбур их забавлял. Было больно и гадко, тем более что косы стали длинными и красивыми, да и сама Кася к четырнадцати годам превратилась в довольно привлекательную особу. Многим мальчишкам хотелось поцеловать Касю, но вместо этого они дергали ее за косы. У мальчишек и мужчин такое встречается часто. Поэтому Кася простилась со своей роскошной ретропрической после летних каникул перед восьмым классом. Вполне оформившаяся фигура, миловидное лицо в обрамлении коротко и красиво постриженных волос окончательно прибили влюбленных одноклассников, и они не нашли ничего лучшего, чем с удвоенной силой отыгрываться на фамилии. И когда, например, к Новому году всем девочкам подарили скромные, но достойные сувениры, Кася получила кулек, в котором обнаружила три тюбика с хреном и открытку с грубой шуткой, что, мол, Поросенкова не может подаваться к столу без соответствующей приправы. Она так плакала в новогоднюю ночь, так плакала…

В общем, школьная жизнь озлобила ее до невозможности, и очень хотелось уехать – из школы, из семьи, из этого города и начать новую жизнь, с нуля, где-то подальше, поменяв имя, фамилию и порвав все прежние знакомства и связи. Ну разве что за исключением родителей, которых все-таки немножко было жаль, – и отца-неудачника, и мать – убогую, серую мышь. Город, в котором жила Кася, тоже носил гордое и звучное имя – Сызрань. «В слове «Сызрань» чудится секрет» – так написал один поэт, чью фамилию Кася не запомнила, но фраза эта отчего-то зарубцевалась в ее израненной душе. Поросенковы и должны жить в Сызрани, а не в каком-нибудь Париже. «Только там им место – в Сызрани, и нигде более», – не без горькой самоиронии и даже злорадства думала про себя Кася. Она не находила в слове «Сызрань» никакого секрета, а только какую-то гадость. Тем не менее, приняв решение уехать, нужно было принять и второе – куда именно, и еще – скопить денег на этот рывок, на первое время на новом месте. Поэтому в родном городе пришлось задержаться на пару лет и поработать.

Как у О. Бендера была мечта – Рио-де-Жанейро, так и у Каси тоже постепенно сформировалась мечта – Латвия, Рига, Юрмала. Она уже все знала про эту, как ей казалось, волшебную страну и город, абсолютно противоположный – она была в этом уверена – Сызрани. Город Рига, будто декорация к сказкам Андерсена, да к тому же рядом – Юрмала, а там – море, сосны и песчаный пляж. Какая на фиг Сызрань! Вот мечта! Вот где стоит жить! Почему именно этот регион, почему не похожая на то же самое Эстония – да Бог его знает! Увидела как-то по телевизору в клубе кинопутешествий и влюбилась.

Было начало 80-х годов прошлого столетия, и Кася Поросенкова, а к моменту переселения – Катя Федосеева, успела. Успела до всесоюзной смуты и отделения Латвии от СССР. Однако не стоит забегать вперед. Вначале все-таки нужен был стартовый капитал, и Кася начала работать в ресторане. Сначала – мойщицей посуды, а затем и официанткой.

Глава 3

Семен

Семена Исааковича Бестужева в детдомовской школе часто били и унижали одноклассники – в основном мальчишки, но встречались и злые девушки, которые после первой же переклички, узнав его полное имя и отчество, целенаправленно стали звать его не иначе как Исакыч. А еще «князь», это из-за фамилии. Детдомовские отморозки понятия не имели – был ли тот самый декабрист Бестужев князем или не был, но худо-бедно грамоте в школе все-таки учили, и училка, влюбленная в историю, интересно и упоенно рассказывала им про восстание 1825 года. А Семен по этому предмету успевал лучше всех, да и вообще он был отличником, что тоже вносило свою лепту в раздражение детдомовской шпаны. И когда училка, ласково глядя на Семена, произносила: «Сема Бестужев, расскажите-ка нам, что вы знаете о Вильгельме Карловиче Кюхельбекере», – с задних парт непременно неслось что-то вроде: «Давай, давай, Исакыч, топай на Сенатскую площадь». А другой голос подхватывал: «Да эполеты-то сними, пентюх! И не сутулься, князь, не позорь своей фигурой русское дворянство, светское наше общество».

Он и вправду был несколько рыхловат, мешковат и неуклюж, но зато знал больше всех и историю любил. Про декабристов он знал не только и не столько по учебникам, сколько из других источников, а Ю. Тынянов был у него самым любимым писателем. Семен выходил и начинал рассказывать, и одноклассники заслушивались. По причине умения складно и занимательно говорить Семен имел определенный успех у одноклассниц, и это подтверждало канонический принцип, сформулированный скорее всего импотентом, что женщины, мол, любят ушами. Хотя в случае с Семеном это было стопроцентной правдой: его ничем больше, кроме как ушами, любить было решительно невозможно. Внешний симбиоз Мавроди и суринамской жабы никак не предполагал тяги к нему противоположного пола. Но когда этот сладкоречивый субъект начинал говорить… о-о-о! Девушки цепенели и таяли, безвольно расплываясь под воздействием его речевого гипноза. Сеанс, да и только! Словом, Семен имел в их школе репутацию известного телевизионного рассказчика И. Андроникова. Свой такой, доморощенный школьный Андроников.

Кое-кто из ребят такого успеха у девчонок Семену простить не мог. Исакыч их бесил и интеллектом, и влиянием на девочек, которым он к тому же не пользовался никак. Ну никак! Ни с одной! Они на него смотрят, как мартышки на удава, а он – ни в какую! Скала, мать твою!!! И было в классе двое парней, которые били Сему каждый день. У них это избиение носило, можно сказать, ритуальный характер, обрядовый. Не побить в какой-то день Семена – считай, день прошел зря, чего-то в этом дне, значит, было недоделано, забыто, не исполнено. Взбучка Исакычу была даже не факультативом каким-нибудь: типа захотел – пошел, не захотел – не пришел, а ежедневной привычкой двух изуверов, которая входила в распорядок дня. Осуществлять побои можно было на большой перемене, но тогда время ограничено, поэтому лучше всего после уроков, когда можно было всласть потешиться над безвольным и рыхлым интеллектуалом Исакычем. Он был, мягко говоря, неспортивен, и сам признавался, что главная его беда – собственная лень. До такой степени, что даже любимое занятие, чтение, давалось с усилием. Он говорил девушке Ане Рафельсон, единственной, с кем удалось по-настоящему подружиться: «Ну что я за тип! Представляешь, читать – лень, умываться надо идти – лень, даже спать – ужас! – тоже лень!» Аня смеялась, а Семен продолжал лениться. И, вероятно, справедливо, что ежедневно его вялое, изнеженное тело получало изрядную долю тумаков от одноклассников Вали и Жени, которые, наоборот, ходили в секцию бокса, и Семен для них был своего рода боксерской тренировочной грушей. По лицу они его не били, опасаясь, что синяки повлекут за собой двойки по поведению и, возможно, отчисление из школы. Хотя Семен никогда не жаловался, никогда никому не стучал и безропотно сносил все побои, полагая, что они – фатальное возмездие за его пренебрежение к культуре тела, то есть к физической культуре. Если парень сам по себе является глумлением над спортом, то спорт (в лице Вальки и Женьки) жестоко отомстит.

И все-таки эту практику и этот образ жизни настало время поменять. Как-то, ворочаясь на постели своим избитым телом и стараясь принять позу, при которой не больно, Семен подумал: «Вот если, например, пожилой человек любит лежать, то он таким образом себя тренирует, готовит к длинному – а точнее, вечному – лежанию на кладбище. А если любит двигаться, то у него больше шансов жить дольше. А что говорить тогда о человеке молодом, который уже с ранних лет лежит и готовится к вечному покою? А?» И Семен решил в ту ночь поменять образ жизни. Во-первых, надо попробовать, пусть неумело, но решительно давать сдачи. Во-вторых, надо примкнуть к какой-нибудь стае, группе, членство в которой обеспечит ему необходимую защиту.

Глава 4

Кася

Столовая, кафе, а вечером ресторан, в котором Кася – теперь уже Катя – работала официанткой, назывался «Василек». Заглянув в недалекое, обозримое будущее, мы увидим, что столовая-ресторан с таким милым и невинным названием «Василек», по мере стремительного движения перестройки в сторону неограниченной свободы, претерпевала радикальные изменения, в первую очередь – в названии.

После отъезда Каси Поросенковой в Ригу мы, естественно, в Сызрань – город ее детства – с нею уже не вернемся, и поэтому трудно удержаться от соблазна подсмотреть, что станет с городом в конце 80-х и начале 90-х годов, хотя бы на примере ресторана «Василек» – весьма типичном для охватившей Сызрань перестройки и резкого – а для многих внезапного, – перехода от развитого социализма к слаборазвитому капитализму. Святой памяти «Василек» был тогда переименован в ресторан-бар «Чикаго» и стал самым популярным и дорогим рестораном города Сызрани. И где ж, как не в Сызрани, должен был быть ресторан «Чикаго», и самым дорогим фирменным блюдом в нем был стейк «Аль Капоне». А? Каково?! Знай наших! Всепроникающие идеалы бандитизма владели тогда бритыми головами сызранских гангстеров. Внутреннее убранство ресторана подверглось сильным изменениям, продиктованным видеокассетами с американскими фильмами. Столы и стулья ушли в советское общепитовское прошлое, а вместо них появились низкие столики, мягкие диваны и кабинеты для приватных встреч. В центре зала располагалась крохотная сценка с шестом посередине, ибо – какой же крутой ресторан без стриптиза. И, наконец, в углу у стены – огромный аквариум, в котором плавали настоящие пираньи. Провинившийся в чем-нибудь братан беспощадно сбрасывался туда голым. Остальные засекали время и заключали пари: сколько понадобится рыбкам для превращения Толяна или Коляна в скелет. Очень при этом смеялись. А обреченный с вылупленными глазами метался от стенки к стенке и вылезти не мог, так как аквариум на время пираньего обеда был прикрыт металлической крышкой, запертой на засовы. Жертва металась, пока не застывала в потоках собственной крови. Рыбки доедали оставшееся, а пацаны от души веселились. Ресторан в это время закрывался на «спецобслуживание». Прощай, «Василек», в котором когда-то днем ели дети, и здравствуй, «Чикаго»! Настоящему Аль Капоне такой трюк с пираньями и в страшном сне не мог бы присниться. Он, конечно, был намного гуманнее, чем наши, я бы сказал – человеколюбивее.

Но – все это в будущем, а пока… Пока Кася работает в столовой-ресторане «Василек» мойщицей посуды. Недолго. Сообразительную и смазливую девчонку вскоре переводят в официантки для бо́льшего привлечения посетителей и, соответственно, повышают зарплату. Но Кася попросила директора не отнимать у нее работу посудомойки, чтобы днем мыть посуду, а вечером – быть официанткой. Она, таким образом, получала две скромные, но все же зарплаты, а вечерние чаевые, которые, кстати, щедро на нее сыпались, могла спокойно откладывать на мечту, то есть – на Ригу. Две свои зарплаты Кася тратила подчистую на еду, одежду и фитнес-клуб, в который начала ходить целенаправленно, подготавливая себя к европейской жизни. Там, в Прибалтике, думала она, нельзя ходить толстой, непривлекательной бабищей, так и замуж не выйдешь. За латыша. Другие национальности в Касином воображении вообще не котировались. А латыши в ее представлении и не могли быть иными, чем, допустим, Раймонд Паулс или, скажем, Банионис. Что Банионис – литовец, она даже не предполагала. Просто все красавцы, полагала Кася, – именно латыши. Потом она разочаруется, но это неважно.

А пока в столовой после дневной смены сидит на стуле уставшая Кася, сжимая между ног швабру с мокрой тряпкой. Ей еще надо в перерыве пол протереть и столы тоже. Рядом официантка уговаривает задержавшегося мальчишку (остальные уже на улице, идут на гулянье, на дворе весна, праздник, 1-е Мая) – взять воздушные шарики и выйти на улицу к остальным. С потолка свисает большущая гирлянда из воздушных разноцветных шаров.

– На, – говорит официантка, – отрежь один себе и иди. – Мальчик стоит, смотрит. – Или возьми все. – Она отрезает бечевку и отдает мальчику всё шариковое богатство.

Мальчик держит веревочку и завороженно глядит на немыслимую связку воздушных шаров, какой в руках никогда не держал. В лучшем случае – два-три шарика.

– Бери-бери, – улыбается полненькая официантка с круглым и добрым лицом, – да только поделись там с ребятами, ладно?

Мальчик в восторженном трансе идет к дверям, не отрывая взгляда от шариков. Официантка, обращаясь к Касе и горестно вздохнув, говорит:

– Да… Мой бы продал… Точно. – Вероятно, имея в виду своего сына.

А Кася уже с этого времени, и даже раньше, детей терпеть не может. Она со школы еще считает детей самыми жестокими, коварными и злобными тварями. И еще противно то, что почти каждый из них считает себя центром вселенной, думает, что весь мир вертится вокруг него. Эгоизм детей безграничен, а Кася считает, что любить должны и ее тоже. И такая недолюбленность, обделенность – любовью, вниманием и добротой – со стороны всех, кроме отца, озлобляла еще больше. А отец… что отец?.. Ведь с ним не будешь проводить целые дни, на дискотеку с ним не пойдешь, и вообще с ним нельзя ничего интересного замутить, да и времени нет: Кася работает, ей заработать надо. Заработать – и уехать отсюда подальше.

Глава 5

Семен

На другой день после принятого ночью намерения изменить жизнь Семен пришел в школу с бледным, но решительным лицом. Перемену в нем его мучители не заметили и, как всегда самоуверенно, дождавшись даже не окончания уроков, а большой перемены, затолкали Семена в туалет и, вопреки своим же традициям, не приступили сразу к трепке, а начали унижать и оскорблять словами, которые они уверенно принимали за острый юмор и злую сатиру.

– Ну что, князь, – зловеще начал Валя. – Носовой платок у тебя есть?

– Есть, – тихо промолвила жертва.

– Я вас очень прошу, ваше сиятельство, – протрите, если вас не затруднит, платком вашим вот этот унитаз.

– Да, – подхватил второй, – действительно. Не соблаговолите ли, князь?.. – Слово далось ему с трудом, поэтому ничем не оправданная злость на Сему возросла.

– Да не тяни, Исакыч, – продолжал первый, – протрешь чисто вот этот нужник нашего дворянского собрания, и мы сегодня, так и быть, тебя не тронем, бить не будем… может быть, – добавил он, ухмыльнувшись и плюнув на недавно выданные детдомом Семену новые ботинки. Попал. Оба радостно заржали.

– Давайте, князь, за работу, – понукал особо жестокий, Женька, – покажите всем, что вы рядом с простыми людьми, что вы с народом, что вы нами не брезгуете. А то ведь мы и обидеться можем и тогда, как обычно, сожжем ваше имение на хрен, вникаете? (О том, что случилось с поместьем поэта Александра Блока после Февральской революции вчера рассказали на уроке литературы, так что объяснять их речь наличием эрудиции было бы по крайней мере наивно.)

– Ну же, приступай, Исакыч, перемена кончается, – торопил первый, Валентин.

Все молчали. И другие ребята, зашедшие в туалет, тоже молчали и ждали. Что-то непривычное было в этой сценке. Не было в Исакыче знакомой всем рабской покорности, которую, между прочим, сам он считал лишь вынужденным компромиссом. До сих пор честно назвать себя трусом он никак не желал. Затянувшуюся паузу прервал злобный Женька:

– Давай, сука, три унитаз, ну? – Семен молчал, не трогаясь с места. – Ну! – повторил Женька и добавил: – Стоп, погоди чуток, князь. Сначала я туда поссу, понял? – Он сопроводил свои слова соответствующими действиями, расстегивая брюки… И не расстегнул до конца, так как услышал сквозь крепко сжатые губы Семена вполне явственное: «Нет!» И все это услышали.

– Что, что-о-о?! Ну-ка, повтори, – протяжно будто пропели оба садиста, надвигаясь на бедного Сему с двух сторон.

– Я сказал «нет», – повторил Семен твердо и прочел в глазах Женьки и Вальки ожидаемый приговор.

Женька, приблизившись к нему вплотную, коротко взмахнул правой рукой и врезал кулаком в живот неожиданно восставшего раба. Семен согнулся. Не в первый раз он получал от них боксерский свинг в солнечное сплетение, но согнулся в этот раз по-особому. Превозмогая жуткую боль в животе и начиная сгибаться, он изо всех сил, вложив в этот удар всю обиду и все оскорбления, полученные им за годы обучения в школе, вмазал лбом прямо в наглый нос ненавистного обидчика. Из Женькиного носа мгновенно и обильно полилась кровь – так сильно, что ему стало временно не до Семена. О мести можно было подумать попозже. Отходчивый Семен испугался, потом быстро сориентировался и, движимый исключительно желанием помочь и еще надеждой, что его не убьют сразу после уроков, протянул Женьке свой платок, еще минуту назад предназначенный для протирки унитаза. Женька вырвал платок из руки Семы и приложил его к носу, запрокинув голову. Вальку кровь друга приостановить от моментальной мести не смогла. Нанесший другу тяжелую травму носа, а быть может и перелом, этот ягненок удивил, но не более. Не испугал же! Так что Валя был взбешен и свиреп. Пока Женька пытался справиться с кровотечением, Валя яростно мутузил Семена, уже не соображая – куда бьет и останутся ли следы. Прозвенел звонок, перемена кончилась, все, кроме пары школьных палачей, которые остались в туалете заниматься Женькиным носом, пошли в классы, оживленно обсуждая только что увиденное.

Ну а Семен, с явными следами побоев на лице и чувствуя себя если и не героем, то уж точно – человеком, выполнившим наконец свой гражданский долг и спасшим свою честь, тоже побрел на очередной урок, не без удовольствия ловя на себе в коридоре – да-да – уже уважительные взгляды соучеников. Тем не менее к законной гордости собой у начитанного Семена примешивался горький вывод, что настоящего авторитета можно добиться не умом или талантом, особенно в школе, а простой безыскусной способностью дать в морду другому человеку. «Что за кретин, – думал Семен, – придумал фразу «Знание – сила». Неправда это! Сама сила – и есть сила, решающий аргумент в любом споре». И дальше, продолжая сидеть на уроке и будучи не в состоянии вникнуть на этот раз в предмет, он подумал, что и в его конкретном случае сила возобладает над разумом и его беспощадно будут бить эти двое, пока не устанут или пока он чего-нибудь не придумает. К концу урока Семен не придумал ничего, выход по-прежнему виделся только в одном: надо присоединиться к какой-нибудь группе, чтобы его смогли защитить. Но что у него есть? Чем он обладает для того, чтобы его приняли хотя бы в самую завалящую кодлу? «Думай, Сема, думай, – твердил он себе, – иначе ты закончишь эту школу несчастным инвалидом».

Глава 6

Кася

Кася надрывалась на двух работах, собирая средства для будущей европейской жизни. Откладывала деньги по чуть-чуть, но не жалела их на то, чтобы держать себя в форме. И еще – пришлось брать отгулы, чтобы регулярно посещать занятия по аэробике: задолго до фитнес-центров было такое популярное направление, изобретенное известной американской киноактрисой Джейн Фондой. В Советском Союзе аэробика быстро набирала силу и становилась повсеместным увлечением. Естественно, то, что было изобретено в Голливуде или, допустим, в Париже, миновать Сызрань никак не могло. Поэтому здесь, при желании, можно было и духи достать, и на аэробику записаться. Впереди маячила высокая цель: уехать в Ригу. Это желание крепло еще больше, так как отовсюду – по мелочи, но все же – приходили подтверждения, намеки на то, что решение правильное, выполнимое и единственно возможное. Например, духи. В Сызрани можно было достать и «Шанель», и «Клима», но за дикие деньги у бессовестных спекулянтов. А вот продукция Рижской парфюмерной фабрики «Дзинтарс» была куда дешевле и доступнее. Время от времени все эти кремы, лосьоны и духи продавались в их городе и пользовались большим успехом не только у сызранских дам, но и у мужчин. Например, директор кафе «Василек» Ашот душился исключительно одеколоном «Рижанин», чем заслужил скрытое, но глубокое уважение своей официантки Каси.

В секции аэробики было два инструктора – он и она. Девушка проводила занятия спортивно, педантично, но скучно. А вот с мужчиной было куда веселее. Впрочем, инструктора можно было причислить к мужскому племени с большой натяжкой. Он был настолько голубеньким, что все занимающиеся девушки считали его подругой и хихикали над тем, как он проводит занятия. Три стены в зале, где проходила тренировка, были с зеркалами. У одной из них – то лицом, то спиной к девушкам – стоял инструктор, который просил называть себя Павликом, и показывал упражнения. Все должны были повторять его движения. Чаще всего он располагался спиной к дамам и девушкам, шлифующим свою внешность, а лицом – к зеркалу. Потому что просто не мог отвести от себя взгляда, когда показывал упражнения, ну никак не мог на себя наглядеться. Звучала музыка, движения были ритмичны и более всего походили на танец. Инструктор упоенно танцевал, глядя на себя. Надо отметить, хорошо танцевал, наверняка в прошлом получив хореографическую подготовку в каком-нибудь балетном училище. Но что было совсем забавно, так это то, что его женственная пластика, изгибы, пируэты и наклоны носили настолько эротический характер, что, по всему, чрезвычайно возбуждали самого инструктора. Он любовался собой в зеркале и заводил сам себя. Все это, при наличии полутора десятков молодых женщин и девушек, из которых по крайней мере половина были привлекательны, создавало довольно странную композицию, объясняющую, почему впоследствии многие женщины испытывали недостаток в мужском внимании, а целая сеть секс-шопов опутала всю страну. Девальвация мужчин стала очевидной, а половая принадлежность инструктора по аэробике Павлика и других, ему подобных, стала не только популярной, но даже заманчивой для многих мужчин и юношей, желающих постичь неизвестное, нетрадиционное, познать что-то новенькое и в недавнем прошлом – запретненькое.

Но – что бы там ни было, какой бы инструктор ни инструктировал, все же занятия эти пользу приносили. Несомненную. Катя Федосеева, которую многие, да и мы в том числе, по привычке продолжали называть Касей, сформировалась в стройную спортивную девушку с великолепной фигурой, пропорциональными формами и миловидным лицом, которое лишь слегка портили слишком тонкие губы. Кася сама по себе обеспечивала доход заведению, то есть кафе «Василек», и многие мужчины и юноши Сызрани только из-за нее и приходили. Да и директор все чаще обволакивал Касю запахом одеколона «Рижанин», разрывая дистанцию и временами подходя совсем близко и как бы дружески (или отечески) обнимая ее за талию. Посетители «Василька» и директор клеились со всей очевидностью, но Кася пока держалась. Неприступно – как скала!

Она уже давно решила, что невинность свою по дешевке не продаст и случайную связь допустит только с миллионером. Но быть миллионером (пусть даже в рублевом эквиваленте) в СССР было если не невозможно, то во всяком случае неприлично. Поэтому они в кафе-ресторан «Василек» не заглядывали. Однако известно, что удача чаще всего приходит к людям подготовленным, достойным, и поэтому Кася неустанно продолжала совершенствоваться. В намеченную программу входило обязательное обучение танцу, поэтому она усидчиво искала, где можно в ее городе научиться танцевать, недорого, а еще лучше – бесплатно. Ничего удобнее и бесплатнее, чем вечеринки в клубе знакомств «Кому за 30», не нашлось, но, скрыв как-нибудь свой юный возраст, развивать пластику и ритмику можно было и там. «Ничего, потерпим, – думала Кася, – зато в Риге, возможно, очень даже пригодится».

Вечера, на которые она ходила, назывались «В омут танца с головой», и в названии крылось обещание страсти. От приставаний в кафе Касю защищал директор Ашот, который сам имел на нее виды, разумеется, после достижения ею совершеннолетия, а вот на улицах, да еще после танцев, от похотливых мужиков ее спасала придуманная маскировка. Даже в жару она надевала мужской плащ не по размеру и широкополую шляпу. Перед каждым выходом она грубыми мазками ярко-красной помадой чудовищно, аляповато красила губы, а потом румянила щеки. С глазами она вытворяла нечто такое, что поразило бы даже самую дешевую проститутку Амстердама. Старые галоши на босых ногах дополняли картину. Все это вместе – и плащ, и шляпа, и дикий макияж, и косматый черный парик должны были, по замыслу Каси, отпугнуть навязчивых мужчин. Вот точно так же некоторые совершенно безобидные ящерицы пытаются напугать своей боевой раскраской всех, кто намеревается их съесть. Кася, пожалуй, тоже пугала, – общей придурковатостью внешнего облика и внушением подозрения, что перед вами городская сумасшедшая, от которой можно ожидать черт знает чего, и даже припадка агрессии. Но если и находился кто-то, кто не верил в Касины хитрости, или еще кто-то из бухих недоумков, кому было вообще все равно, кого подцепить, пусть даже и эту грязную психопатку, и они, эти редкие любители, все-таки подходили и кадрились, то немедленно получали такой отпор, что было страшно не только им, но даже случайным свидетелям.

Посещение Касей танцплощадки изменения облика не требовало. Она только скидывала с себя плащ и шляпу и меняла галоши на пенсионные старые сандалеты. В галошах ведь, согласитесь, не натанцуешься. Макияж отпетой шлюхи не позволял угадать подлинный ее возраст, и потому в клубе «Кому за 30» никто и не спрашивал, сколько ей лет. Партнер за 30 находился всегда, потому что уже на третье посещение у нее создалась репутация почти профессиональной танцовщицы. Кася быстро стала звездой в этом клубе одиноких людей, и мужчины даже занимали очередь, чтобы потанцевать с ней. Выражаясь по-старинному, Касю постоянно ангажировали то на вальс, то на танго, то на фокстрот. Энергия Каси рвалась наружу, и ей было жаль, что, например, рок-н-ролл в их клубе не практиковался, все хотели чего-то поспокойнее. На индейскую раскраску ее физиономии, растрепанный черный парик и дурацкие сандалеты мужчины очень скоро перестали обращать внимание. А штатный учитель танцев – единственный, кто был в курсе, кто знал, что девушка по-настоящему хочет научиться танцевать, – только посмеивался, глядя на ее выкрутасы. Впоследствии такое стали называть коротким, но емким словом – «прикол», и это, в ту пору почти хулиганское, качество Кася сохраняла в себе долго, почти до старости.

Оно в полной мере проявилось однажды в драмкружке сызранского Дома культуры железнодорожников. Кася записалась и туда. А вскоре прошла строгий отбор в студию городского Дворца культуры, которая к тому времени обрела солидный статус Народного театра. Поставив себе задачу получить всестороннее воспитание, причем своими силами, Кася еще в школе решила, что ей непременно надо при первом же удобном случае обзавестись актерскими навыками, получить где-нибудь хотя бы начальные, базовые уроки актерского мастерства. Если актрисой и не станет, то некоторые актерские приемы в жизни очень даже могут пригодиться. Так что она нашла время и для народного театра, которым руководил заслуженный артист Башкирской ССР Леонид Соломонович Ривкин. Он был очень строгим и трезвым на репетиции не приходил никогда. Трезвым его не видел никто из студийцев. Впрочем, и совсем пьяным его тоже никто не видел. Немногочисленная труппа городского ДК (а это и был народный театр), состоящая всего лишь из восемнадцати человек, Ривкина очень уважала. Все-таки он был профессионалом и даже играл некогда в Уфимском ТЮЗе главные роли, причем некоторые – на башкирском языке, что требовало особого прилежания от тихого, застенчивого еврея, который и к ивриту-то боялся подступиться. Там был детский музыкальный спектакль, можно даже сказать мюзикл, «Репка» с шикарной ролью и роскошной вокальной партией Дедки, и это было настоящей коронкой Леонида Соломоновича. Козырная роль, пусть и на башкирском языке, но роль! Все там, в Уфе, ходили смотреть на Ривкина в роли Дедки, и все жалели, что он эмигрировал из Уфы в Сызрань, возглавив там свой народный театр.

При поступлении все было по-настоящему – как на экзаменах в театральный институт. Кася, как полагается, читала стихи, басню и прозу, и, кажется, выбор репертуара тоже помог: Леонид Соломонович не мог не удивиться и не порадоваться тому, что юная комсомолка читает стихи не Евтушенко, а Мандельштама и басню – не Михалкова, а Лафонтена, не говоря уже о прозе Юрия Олеши и Набокова, которого непонятно где достала. Да, Кася уже была в эту пору весьма продвинутой девушкой. Ну, сами посудите – и начитанной, и с милым личиком, и хорошей фигуркой – чудесное и редкое сочетание неоценимых качеств! Но Ривкин оценил и взял ее в свой театр и сразу на главную роль в пьесу А.П. Чехова «Чайка». Где только не ставили по всему миру чеховскую «Чайку», – ну, может быть, в Зимбабве не ставили или у эскимосов, хотя тоже не факт. Такое безумное количество постановок самой популярной в мире пьесы режиссеров, однако, не останавливало: все они думали, что их трактовка новая, что такой еще не было и что тайна, зашифрованная Чеховым в этой пьесе, ими – и только ими – будет разгадана. Вот и здесь, в Сызрани, Леонид Соломонович поставил принципиально новую, как ему казалось, версию «Чайки», в которой, например, между Тригориным и Ниной Заречной никакой любви не было. Нина просто хотела через постель знаменитого писателя проникнуть в большое искусство, а Тригорин не испытывал ничего, кроме типичного плотского влечения, банальной тяги стареющих мужчин к юным и хорошеньким, которые подчас умеют внушить выбранному для охоты объекту веру в то, что их любят. Любят, и только, без всякой задней мысли. Вот таким и был Тригорин в трактовке режиссера Ривкина, который часто задавал на репетициях риторический вопрос: отчего, мол, в таких случаях говорят «бес в ребро»? Это неправильно, бес действует совершенно в другом направлении, и вовсе не в ребро, а в другое место, несколько пониже.

Старейший артист народного театра Сергей Николаевич Клюев, главный бухгалтер местного универмага, репетировавший роль Тригорина, возомнил, как и следовало ожидать, что Кася к нему неравнодушна не только по роли, но и по жизни. И стал к ней приставать, особенно беспардонно пользуясь одним моментом в пьесе, когда Тригорин, уезжая, целует Нину и лопочет всякую любовную ерунду, тем самым себя стимулируя и заводя. Пользуясь случаем, Сергей Николаевич всякий раз, дождавшись этого момента в сцене, лапал Касю за грудь. Касе это быстро надоело, но ни скандалить, ни объясняться с режиссером она не хотела и однажды попробовала перевести сексуальные притязания Сергея Николаевича в злую шутку. В тот день перед репетицией она нацепила себе на грудь пластиковые чашки. Получилась такая пластмассовая грудь, очень твердая, и когда Сергей Николаевич уже привычно во время репетиции цапнул ее за грудь, на лице его отразились сначала удивление, затем горькое разочарование и, наконец, обида на партнершу. Любовный лепет по роли превратился в гневное бормотание, и «встреча с прекрасным», так же, как и надежды на возможное, уже не театральное, развитие отношений с молодой партнершей растворились в ее грубом и безжалостном юморе. Сергей Николаевич счел эпизод издевательством и в дальнейшем, сохраняя лицо обиженной домработницы, играл все сцены с Ниной, глядя мимо нее, мимо глаз. Зрителям этого было не видно, а партнерше, надеялся Сергей Николаевич, будет неприятно.

Работа в «Васильке» была тяжелой, деньги на Ригу собирались с трудом. И если бы не танцы, аэробика и народный театр – была бы совсем тоска. А так – рутинная жизнь продолжалась. Все-таки она подпитывалась мечтой. Мечта согревала, мечта звала, и трудности благодаря ей преодолевались легко и даже весело. И Кася, даже когда мыла посуду и протирала столы, напевала песни Лаймы Вайкуле. «Ах, вернисаж, ах, вернисаж», – тихонько пела про себя Кася, ведомая своим латвийским маяком.

Глава 7

Семен

И все-таки Сема нашел себе защитника, точнее защитник, как волшебник, появился сам. Шел уже третий день после особенного избиения Семена. Особенного потому, что, с одной стороны, это было акцией возмездия за травму Женькиного носа, а с другой – оживление действию придавало то, что теперь Семен сопротивлялся. Раз решив, что он больше не будет просто мальчиком для битья, он пытался всякий раз, хоть и безуспешно, давать сдачи. Но где ему было состязаться с двумя разрядниками по боксу, одному из которых новичок, дилетант, лох случайно сломал нос. Да-да, именно сломал, и свирепый Женька ходил теперь с наклейкой на переносице. Не обидно было бы получить опять же от разрядника, но тут… от этой рыхлой жабы – ну, куда это годится! На теле Семена уже живого места не было, а попытки дать сдачи ни к чему не приводили: такого же успеха, как в первый раз, достичь не удалось.

И вот уже третий день невдалеке от школы Валька и Женька после уроков метелили прямо на улице своего слабого спарринг-партнера. Метелили молча и старательно. Как вдруг возле живописной группы, выступающей под девизом «Олимпийский спорт не только для олимпийцев», тормознул пыльный и красивый мотоцикл и с него, как ковбой с лошади, легко спрыгнул Вениамин Юрьевич Знаменский, их же учитель физкультуры и чемпион города в тройном прыжке. В темных очках, кожаной куртке и бандане спаситель подошел к разминающимся юношам и воззвал к справедливости. Куртки-косухи, инкрустированные металлом, и банданы вошли в моду уже давно, но именно Вениамин Юрьевич был своего рода первопроходцем, предвестником униформы рокеров и мотоциклистов в их вполне замшелом, консервативном городе. В школе он выглядел совсем по-другому, и обыкновенный спортивный костюм словно сливался с образом учителя. А тут стереотип был нарушен, учитель удивил. Удивил до того, что пацаны даже не сразу его узнали, после того как Знаменский, подойдя ближе, негромко, но как рефери на ринге, сказал: «Стоп! Брек!» Валька и Женька перестали махать кулаками и обернулись к подошедшему. Тогда Вениамин Юрьевич поцокал укоризненно языком и сказал: «Некрасиво-то как, а… Двое не слабых – на одного слабого, да? Неравный бой, ребята…»

– А тебе, дед, чего?.. Че ты лезешь? Тарахти дальше на своем железном коне, – пролаял неуловимый мститель Женька, а Валька поддержал: «А то щас тебе по очкам настучим и мотоцикл сломаем, понял?..»

– Попытайтесь, – улыбнулся Вениамин Юрьевич и снял очки. И тут оба драчуна его узнали.

– Ой, Вениамин Юрьевич, извините, – мгновенно сменил образ нахальный Женька.

– Да, простите, Вениамин Юрьевич, – вторил ему грубый Валька, – не узнали. Не сердитесь, пожалуйста.

Мимикрировали ребята мгновенно. В их детдоме все были такие, во всяком случае – мальчишки. В зависимости от обстоятельств могли предстать кем угодно – хоть волком, хоть овечкой. Можно даже с интервалом в пять секунд, как в данном случае. Знаменский не в первый раз с этим сталкивался и сейчас только усмехнулся невесело. Потом взял за руку спасенного Семена и убрал его себе за спину. После чего сказал непедагогично: «Ну вот что, засранцы, чтоб я этого больше никогда не видел. Первое – это подло и не по-мужски, и второе – из вас потом не выйдет ничего, так и останетесь подлыми, злобными тварями. Если сейчас не поймете, то будущего у вас нет – будет либо зона, либо алкоголизм».

Так сказал Вениамин Юрьевич Знаменский, благородный и красивый учитель физкультуры, рыцарь. Ах, как ошибался он! Ведь все случится совсем наоборот: перестройка закончится, именно подлые, злые твари окончательно займут в обществе доминирующее положение, добавив к своим главным качествам еще хитрость и жадность. Но теперь, как ни странно, в середине 90-х годов, еще кто-то на что-то надеялся: например на то, что справедливость – извиняюсь за пафос – восторжествует. И одним из этих немногих был Вениамин Знаменский, который, обращаясь к боксерам, продолжил:

– Ты, Хряков, и ты, Беленький, завтра после уроков – ко мне в учительскую. А ты, – повернулся он к Семену, – больше ничего не бойся, тебя никто не тронет. А если тронете, – вновь обратился он к Вальке с Женькой, – я уж постараюсь сделать так, чтобы из школы вас обоих выперли. Останется у вас в перспективе только ПТУ, да и то, если примут. Все ясно? – Боксеры понуро и синхронно кивнули. – А ты, – опять повернулся Вениамин Юрьевич к Семену, – поднимай свой портфель и иди за мной». Он посадил Семена на мотоцикл, к себе за спину, мотоцикл взревел и умчался. Вот так у Семена Бестужева и появилась «крыша».

Глава 8

Кася

Скопить денег на Ригу все никак не удавалось, но Кася не сдавалась и не унывала. Она продолжала зарабатывать и понемногу откладывать, но однажды, посчитав, сколько же удалось скопить за год, Кася поняла, что с такими темпами она попадет в город своей мечты лет в пятьдесят, а тогда – не все ли равно, где помирать, в Сызрани или в Латвии. А теперь – все откладывала да откладывала, развивалась умственно и физически, чтобы быть достойной жительницей Восточной, но все-таки – Европы. Радостей никаких, времени нет даже на то, чтобы познакомиться и закрутить любовь с каким-нибудь мальчиком, а молодость незаметно, но быстро проходит. Впрочем, насчет любви с каким-нибудь сызранским пареньком у амбициозной Каси даже мысли не было. Нет, не то чтобы она традиционно ждала принца на белом «мерине» (то есть «Мерседесе»), но все же достойной ее внимания кандидатуры она ни разу не увидела. Если даже предположить невозможное, что отыскался бы, пусть даже прыщавый, но не окончательно противный юноша и раздобыл бы где-нибудь белого «мерина», то этот конь минут за пять превратился бы в пятнистую клячу, забрызганную вековой грязью сызранских автомагистралей. А с алыми парусами было еще хуже: моря-то не было. Река и резиновая надувная лодка и все-о-о! И вместо капитана Грея – полубухой подросток в периоде полового созревания. Так что шансов на красивую потерю девичьей чести – ноль! А поводов для пессимизма – навалом. Мечта таяла в серой пыли родного города, и однажды Кася подумала: «А чего я, собственно, так упираюсь! Юность уже ушла, молодость тоже того и гляди пройдет, а я вообще еще ничего толком не увидела и не испытала!» И она решила бросить все на произвол судьбы: один раз взять и поплыть по течению. Посмотреть – куда судьба вывезет.

Скромные свои накопления Кася вознамерилась истратить на поездку в Москву, на Олимпиаду 1980 года. Ну, покамест если не Европа, то хотя бы Москва, тем более Олимпиада. К тому же в Москве жила мамина двоюродная сестра, которую Кася никогда не видела, но о ней знала. Та тоже знала о племяннице. И Кася послала двоюродной тетке Юлии Николаевне письмо, в котором, можно сказать, возобновляла заочное знакомство и просила разрешения остановиться на недельку у нее, на улице Миклухо-Маклая, известного путешественника, которого объединяло с Касей неистовое желание уехать куда-нибудь. Тетка с радостью согласилась, и Кася через две недели получила ответное письмо с искренним и теплым приглашением посетить столицу и пожить в комнате, которую их семья с удовольствием предоставит в ее распоряжение.

Жребий брошен, надо ехать, а то будет, как в старом анекдоте, в котором жители глухого сибирского села, откуда никто и никогда не выезжал дальше райцентра, собрали денег своему односельчанину, чтобы он посетил Москву, а потом по приезде им обо всем, что увидел, рассказал. Тот поехал и вернулся с квадратными глазами. А вечером все собрались в самой просторной избе, и он рассказал, что никакие достопримечательности столицы его не поразили так, как зоопарк. Там он увидел огромное серое существо величиной с избу, с огромным толстым хвостом и хваталкой на его конце, а перед этим хвостом лежала огромная куча сена. И животное, мол, берет этим своим необычным хвостом большую охапку сена и – себе его в жопу, и еще берет, и – в жопу, и опять… «Стой, Иван, а голова-то у него где?» – перебивают рассказ потрясенные односельчане. А Иван, выражая своим импульсивным ответом традиционные чаяния русского народа, восклицает: «Да и не надо!!» Действительно – на кой черт она, голова, нужна, когда есть сено и прямо в жопу.

И Касино внезапное решение изменить жизнь, если и не радикально, то хотя бы частично, диктовалось не какой-то там девичьей блажью, а острым и даже болезненным нежеланием скиснуть в своей такой же дыре, как у героя анекдота. Хоть что-нибудь увидеть, хотя бы слона, хоть что-нибудь испытать бы… И уж совсем потаенное: совершить там, в Москве, что-нибудь запретное, может быть, даже (страшно, но сладко подумать) какой-нибудь грех.

Но, надо сказать, моральный облик москвичей и гостей столицы в год Олимпиады оберегался властями особенно тщательно. Все сомнительные граждане, особенно в центре города, были выловлены и отправлены подальше. Центр города был почти безлюден и стерилен до отвращения. В Елисеевском магазине почти не было покупателей и продавцы за прилавками улыбались изо всех сил каждому посетителю. То есть согрешить в олимпийской Москве было тяжело, но Касе удалось.

Именно в Елисеевском магазине, куда она приехала, как в музей, наряду с другими туристическими объектами, она и познакомилась с гражданином братской Болгарии – Стефаном Джубриловым, веселым черноволосым парнем с улыбкой, зовущей к взаимности. Стефан очень сносно говорил по-русски с милым и забавным акцентом. Он представился болгарским спортивным журналистом и сразу обрушил на Касю лавину своих возможностей и связей, пригласив ее в Лужники на полуфинальные схватки борцов во Дворце спорта, а затем и на соревнования пловцов. Провинциальная девочка – и тут сразу и Москва, и возможность побывать на Олимпийских соревнованиях, и очаровательный болгарин Стефан – какие там слоны, что вы!! Вот впечатления, вот шок-то где!! А кроме того – бесценная возможность себя показать. Кому?

Но ведь наверняка Стефан познакомит ее с какими-то влиятельными людьми, и тогда Рига состоится чуть попозже, а сначала можно будет завоевать Москву. Ну, не совсем, конечно, завоевать, а немножко. Может, даже покорить или просто понравиться богатому мужчине, который потом и подарит денег на латвийский вояж. А и правда – что ему стоит?! Мелочь, ей и нужно всего-то рублей тыщу на первое время, а там уж она и сама устроится.

И вот, полная таких радужных надежд, Кася, надев все свое самое нарядное, что привезла из Сызрани, а именно – бежевое платье со стоячим воротом, украшенное кружевами и золоченым люрексом, с искусственной хризантемой в области левой ключицы; затем ажурные колготки с узорчатыми червяками, а поверх всего коричневый воздушный шарфик. Ну, словом, красота невозможная! Интимные места (так, на всякий случай, а вдруг потом дойдет и до этого) были прикрыты тоже сумасшедшей красотой в виде чрезвычайно ярких синих трусов и бюстгальтера. Если дойдет до интима, то Стефана ярко-синее белье должно сразить наповал, тем более что ядовито-синий фон был деликатно усыпан желтыми звездочками. – Ну, если это не возбуждает, – думала неискушенная в таких делах провинциалка, – то что же тогда возбуждает?!

И вот, экипировавшись таким ослепительным образом, Кася пошла на свидание к Стефану. Точнее, Стефан заехал за ней на улицу Миклухо-Маклая на своей машине. И это была не какая-то там тривиальная «Волга» или того хуже – «Жигули», а вполне пристойная иномарка. «Вольво», – прочла она, подходя к машине сзади. Но никакого восторга, конечно, не показала, а показала всем своим видом, что она на таких тачках у себя в Сызрани даже в магазин ездит. Она не заметила едва сдерживаемой иронической ухмылки болгарского друга, когда вышла из подъезда. Он делал вид, что ее наряд и макияж привели его в восхищение, а Кася делала вид, что таких Стефанов с их машинами она пучками употребляла у себя на малой родине. Словом, оба делали вид, но все же понятно, что Стефан в данной ситуации был хозяином положения.

И поехали они на соревнования борцов, где на ковре полуголые мужики стискивали друг друга в страстных объятиях. Это была греко-римская борьба, но тонкостей и различий в видах борьбы Кася не знала, так как никогда этим не интересовалась. Да и как могла обыкновенная девушка интересоваться таким видом спорта, в котором здоровенные мужики кряхтят друг на друге, попеременно меняя позиции! С какого перепугу! Это же надо было иметь особые специфические вкусы в выборе любимого вида спорта. Вот, например, как у девушек, которые посещают боксерские бои. У них глаза горят, они азартно визжат, кричат: «Врежь ему! Мочи его»! А их красивые, ухоженные лица искажаются такой жаждой крови и яростью, что перестают быть красивыми, а напротив, становятся хищными, безобразными и в сексуальном смысле – совершенно непривлекательными. А на поединках борцов девушек в зале поменьше, но и ведут они себя попристойнее. Касе же через полчаса стало попросту скучно, и она робко попросила: «Стефан, а можем мы немного пораньше уйти? Я во всем этом совершенно ничего не понимаю!» Стефан с готовностью согласился, прибавив, что и сам хотел предложить ей то же самое, когда понял, глядя на нее, что ему следует извиниться за свое глупое приглашение на весь этот малодинамичный аттракцион.

– Пошли, – он взял Катю за руку, – тут рядом хороший ресторан с кавказской кухней.

Кася, надо сказать, была порядочно голодна к этому времени, но считала, что показывать свой аппетит нельзя и неприлично. А то Стефан будет еще смеяться над ней. А ей хотелось нравиться ему, и как можно дольше. И значит, поведение ее должно быть аристократичным, с безусловным соблюдением хороших манер и правил хорошего тона, насколько она их знала, конечно. Она ни в коем случае не желала повторить неверный путь своей школьной подружки Маринки Сайчак, которая мало того что обладала лицом сытой пираньи, но еще имела обыкновение чавкать во время еды и хлюпать во время чаепития. Маринка все-таки дочавкалась до того, что ее бросил мальчик, которого она любила, и он ее тоже любил, да и как не любить, когда она была настоящей красавицей; и все шло красиво и страстно ровно до того часа, когда они вместе пообедали. Юноша потом жаловался Касе в припадке горестного откровения:

– Понимаешь, Катюха, я с ней целоваться не могу.

– Почему? – искренне удивилась Кася, полагавшая, что не хотеть поцеловать такую хорошенькую девушку, как Маринка, – противоестественно. Ответ ее не то что поразил, но изрядно озадачил.

– Она чавкает, – смущенно отвернув лицо, будто признаваясь не в чьей-то постыдной привычке, а именно в своей, ответил внезапно разлюбивший паренек.

– Как чавкает? Что значит «чавкает», – опешила Кася.

– Просто… чавкает. Я ее поцеловал перед кафе, первый и последний раз, а она во время поцелуя все время чавкала. Звук был кошмарный… Ну, думаю, случайность, первый поцелуй, темперамент, все такое. Но потом, во время обеда, все встало на свои места. Просто ТВ программа «В мире животных». Меня чуть не стошнило. Все, понимаешь, срослось. Как ест, так и целуется. Слишком жадно. Аппетит, видите ли, у нее на всё. Слишком хороший. Потому и чавкает. Я как представил себе, что будет, если дойдет до постели, – даже испугался. Опять будет чавкать, что ли…

Так паренек прокомментировал свою капризную любовь, которая, как известно, часто рушится по совершенно нелепой причине. Кася смеялась, но урок из рассказа извлекла, и если ела в обществе, следила за собой и своими манерами. Тем актуальнее это было сегодня, во время свидания со Стефаном. «Ни в коем случае! – приказала она себе. – Шашлык-машлык, все самое даже вкусное в кавказском ресторане, куда пригласил болгарин, – не доедать! Нож – в правой, вилка – в левой. Про салфетки не забывать. Словом, всю свою физиологию спрятать, и подальше».

И, зарядив себя правилами хорошего тона, точнее – припомнив все, что уже знала или успела выучить, Кася грациозно вспорхнула со своего места, взяла под руку балканского кавалера, и они отправились в расположенный на сопредельной территории кавказский ресторан с аналогичным названием «Кавказ». Касе вскоре предстояло узнать, что сегодня этикет и хорошие манеры были так же уместны, как белая крахмальная салфетка поверх ватника бухого сантехника во время его трапезы, состоящей из соленого огурца, полубатона колбасы «Чайной», куска черного хлеба и бутылки дремучего портвейна все с тем же манящим названием «Кавказ».

Глава 9

Семен

В середине 90-х годов Семен заканчивал ненавистную школу, где его столько лет постоянно били и унижали. Страну трясло от перемен. Резкие перепады погоды действуют на сосуды и делают организм ослабленным. Так и состояние общего организма страны при переходе в кратчайшие сроки от социализма с почти, понимаете, человеческим лицом, к оскаленной, так сказать, морде капитализма, к жестокой его, позвольте так выразиться, звериной харе, было совсем нестабильным. Крутой поворот, посильный далеко не для всех. И для Семена тоже настало время радикальных перемен. К концу школы он всем своим существом осознал, что проживает не слишком хорошую, серую, скучную, рутинную жизнь, к тому же полную унижений и в недавнем прошлом – даже побоев. Надо было все поменять. В общем, и у Каси в ее юности были те же проблемы, и они оба стремились вырваться из этого порочно-тупого круга, беличьего колеса. Такой робкий лучик надежды, направление к выходу было Семе подсказано встречей и защитой со стороны мужественного мотоциклиста Вениамина Юрьевича Знаменского, которому хотелось подражать. Во всем. А уж мотоцикл представлялся с тех пор Семену пропуском в совершенно иной мир, мир настоящих, храбрых и сильных мужчин в куртках с заклепками и банданах. Необходимо было, во-первых – накопить денег, сначала хотя бы на мотороллер, а затем и на мотоцикл. К тому времени, когда, по расчетам Семена, по возрасту ему уже можно будет получать права и покупать мотоцикл. А для мотороллера права не нужны. И к тому же мотороллер – это что-то вроде роты Дезессара перед поступлением в мушкетеры, подготовительные курсы. «Вот так, – думал Семен, верный фанат романа Дюма-отца, – будет и у меня мотороллер перед мотоциклом». Но второе обстоятельство было еще важнее: необходимость примкнуть к какой-нибудь байкерской стае. Сложно, почти невыполнимо. С какой это стати серьезные байкеры примут в свой круг какого-то рыхлого охламона в немодных очках, да к тому же без мотоцикла, без самого непосредственно байка? Одна была хилая такая надежда, что они, байкеры, сжалятся над ним и примут его к себе на воспитание; что он у них будет как бы сын полка.

И, как ни странно, какой бы призрачной цель ни казалась, – она была достигнута. И помог в этом, послужил проводником в волшебный мир моторов и курток-косух, разумеется, все тот же учитель физкультуры Вениамин Юрьевич Знаменский, который был в означенной стае далеко не последним человеком, и, поскольку все в их среде носили клички, то и у Вениамина Юрьевича она тоже была. Его звали Бандана. Многие из них украшали головы банданами, но Вениамин Юрьевич был первым, кто обмотал голову черным с белыми пятнами платком, обзавелся большими крупными черными очками и облачился в черную кожаную куртку с металлическими заклепками, черные же кожаные штаны и толстые черные ботинки. Знаменский в этом плане был в их городе первопроходцем и имел, конечно, полное, безоговорочное право носить кликуху Бандана. Она даже ему шла, в самом слове содержалась какая-то агрессивная энергия. Его в городе уважали и побаивались. И если он почему-то решил взять под свое крыло и опекать недотепу Семена, то значит, Семену несказанно повезло. У Банданы была уже давно сложившаяся компания байкеров, и однажды он привел туда Семена – без всяких на то оснований, без соответствующего возраста и даже без намека на автотранспортное средство, на которое еще предстояло накопить денег.

И Семен начал искать бизнес. Сначала таскал на себе рекламные щиты, например – «Ликвидация», что само по себе пугало. Чего ликвидация? И людей тоже?!. Но он дал себе установку – не вникать, и щиты эти носил. Чего только не носил за мелкие деньги! А когда становилось противно, сразу вспоминал о мотороллере и смирялся. Носил даже рекламу собачьего корма «Педигри» с милым пояснением на том же щите: «Корм для настоящих собак». Начитанность и интеллект Семена, конечно же, не позволяли ему не задавать самому себе риторические вопросы: мол, значит, существуют и другие собаки, ненастоящие? Но… мопед, мопед, мотороллер… И вопросы отступали. Довелось даже однажды оповестить уличную общественность о существовании магазина «Обувные галлюцинации». (Наверное, речь тут шла о миражах, каких-то особенных видениях туфель и сапог.) Они, мол, в этом магазине только кажутся, а вообще их нет. Или лекарство для повышения тонуса и иммунитета с чудесным психиатрическим названием «Шизандра». Но, пожалуй, венцом рекламно-щитовой деятельности Семена был щит с рекламой какой-то риелторской фирмы с весьма двусмысленным слоганом: «Превращаем вашу мечту в недвижимость». Семен как только представил себе такую окостеневшую, омертвевшую мечту, которая уже никогда никуда не двинется, так в тот же день и решил – нет, не с рекламой, тут еще попытки были, но во всяком случае с щитовой деятельностью – завязать.

Не хотелось больше шляться по улице с рекламными щитами на груди и спине (хуже этого было только внутри поролонового кошмара, внутри уличных зверей и птиц, особенно летом, в жару), а захотелось вдруг проявить творческую инициативу, попытаться самому сочинять рекламные слоганы и стишки в честь различных товаров и лекарств. Он пытался убедить хозяев, что тот, кто сочинил обнадеживающие строки «раз, два, три, кашлю не место в груди» или «в животе шум и гам, принимай эспумизан» – даже не подозревает, что «три – груди» и «гам – эспумизан» – это не рифмы, а безобразие, что такое обращение со стишками, пусть даже рекламными, – это полное и безоговорочное бесстыдство и пренебрежение всеми нормами стихосложения. А ведь за это платят деньги и, наверное, не маленькие. Семен справедливо решил, что он сможет сочинять не только не хуже, но гораздо лучше, и, приведя хозяину вышеназванные примеры, снабдив свою речь предельной иронией, рассчитывал на ответное чувство юмора и предоставление ему возможности попробовать себя в этом жанре. То есть рассчитывал, что ему дадут шанс, и он, наконец, начнет зарабатывать, но оказалось, что это – жуткий, совершенно не предусмотренный прокол: он опрометчиво процитировал фрагменты поэтических опытов самого хозяина, который изменился в лице и выгнал соискателя вон из кабинета. Только потом Семен узнал, в чем дело. Он попытался пробиться к другому хозяину, у которого был несколько иной профиль, другая ниша, не лекарственная, и с тем, предыдущим, они не конкурировали, не мешали друг другу, были даже приятелями, разделив по-братски сегменты своего рекламного рынка.

Этот, с помощниками, сочинял прозаические призывы, но не менее омерзительные, чем стишки его приятеля. Например, «В мире волос власть захватила перхоть», а также «Перхоть встает на твоем пути» или «Пора показать прыщам, кто здесь хозяин», что было похоже на довольно жутковатый триллер, ибо даже просто «Мир волос» – уже страшно. Или еще – «Сногсшибательные волосы». Как только представишь себе эти волосы и перхоть, встающую на твоем пути… У-у! Жуть берет! Семену тем не менее удалось убедить Виталия Костного – так звали хозяина, – что он способен принести ему пользу своими творческими изысканиями. Он предложил одной широко известной, но плохо продаваемой зубной пасте придать настолько целебный смысл, что наш лоховский электорат должен был немедленно кинуться в ближайшие аптеки, чтобы срочно спасать зубы и десны. Костный поверил в потенциал парнишки и взял его на испытательный срок.

Семен, как вполне сложившийся филолог, относился к своей нынешней трудовой деятельности с понятной брезгливостью, но… деньги, деньги. Как только затошнит от сочиненного собою же призыва купить очередную гадость и чепуху, так сразу усилием воли он вызывал в воображении мотороллер или вообще недосягаемую пока вещь – фирменный байк, – и художественная совесть отступала, пряталась в черную тень людоедского нашего бизнеса и антисанитарного рынка. Мечта, цель – вот что согревало, помогало жить и преодолевать. Он ведь ни в коем случае не хотел, чтобы его сокровенная мечта превратилась в недвижимость, как в той идиотской рекламе на картонном щите. И, стиснув зубы, продолжал работать и собирать средства на вожделенное двухколесное средство передвижения.

Глава 10

Кася

Старательность, с которой Кася в ресторане пыталась казаться искушенной и светской, очень веселила Стефана, хотя он во время обеда главным образом был озабочен решением проблемы, куда ее отвезти потом, чтобы без помех отлюбить эту провинциальную барышню, потом полегче расстаться и забыть. И чтобы все осталось без последствий. По этой причине у него в кармане на всякий случай лежала пара фирменных презервативов. Почему фирменных? Да потому что наше отечественное резиновое изделие было сделано топорно и мерзко, резина была толстой, лишала орган напрочь необходимой чувствительности, будто целоваться через лист бумаги. Пользоваться такой гадостью можно было только в том случае, если организм мужчины переполнен тестостероном, или молодежное желание сильнее любых досадных мелочей, или при долгом воздержании – тогда недостатки нашего изделия можно было преодолеть. Во всех остальных случаях оно нередко вело к постельному позору мужчины. Стефан же доставал и имел зарубежную продукцию, настолько тонкую и изысканную, что она снабжалась даже запахами – клубники там или малины. Хотя – на кой черт запах? Где нюхать-то? Или специально для орального секса?

Ну ладно, так или иначе Стефан твердо был намерен сегодня же использовать образцы западной интимной промышленности по назначению. Вот он, объект, сидящий напротив и прилежно изучающий десертную карту, а потом совершенно по-детски спрашивающий: «Ой, а можно мне мороженого?» Стефан догадывался, что она попросту незнакома с названиями некоторых пирожных, а мороженое все-таки верняк, тут не ошибешься. И он заказывал для нее и сливочное, и шоколадное, она ведь так хотела, только стеснялась попросить.

«Нет, никуда ты от меня сегодня не денешься, – думал Стефан, плотоядно наблюдая за тем, как она тщательно вытирает рот бумажной салфеткой, которую вслед за тем складывает вчетверо и аккуратно кладет рядом с тарелкой. – Уж как же я тебя сегодня оттрахаю!» – заводил он себя заранее. Уже глагол «отлюбить» на повестке дня не стоял, весь этот Версаль был совсем ни к чему в той акции, которую он планировал. Нет! Только грубое, животное, почти насилие, самец и самка – только так!

Кася, будучи девушкой чуткой, уловила в его глазах нечто новое, а именно – растущее желание. Женская интуиция подсказывала ей перспективы грядущего вечера, но это ее почему-то не пугало, а напротив – заманивало, разжигало, возбуждало. А перспектива была вполне определенная, подсказанная интуицией еще в родимой Сызрани. Решение зрело. Оно было подспудным, скрытным, но вполне допускалось, что в Москве ее ожидает потеря девичьей чести, то есть переход в статус женщины. Потерять девичью честь хотелось уже давно, это дело, прямо скажем, затянулось, а уже было пора, и Стефан для первого опыта очень даже подходил. Кася надеялась, что все будет небольно, красиво и нежно, и последующая память о первом контакте ничем не будет оскорблена. А Стефан к моменту выхода из ресторана уже сообразил, – куда они могут поехать. Был у него приятель, Леха Набоков, веселый такой прохвост, который даже внешне походил на клоуна Олега Попова или на гоголевского Ноздрева, как мы его себе представляем. Леха жил на Арбате и имел там две комнаты в коммунальной квартире с одним соседом, который его побаивался и вел себя тихо, не мешал. Леха был личностью довольно мутной и таинственной. А врать умел настолько убедительно, энергично и талантливо, с такой фантазией и яркими деталями, что его собеседникам даже в голову не приходило заподозрить в Лехе обыкновенного болтуна, потому что он был как раз трепачом необыкновенным, виртуозом в своем роде, и его хотелось слушать. И слушатель только намного позднее понимал, что каким-то образом поддался гипнозу его красноречия и сам себе удивлялся: как он мог поверить в тот бред, который Леха преподнес ему как сенсационную правду. Например, что он был пятикратным чемпионом СССР по парусному спорту. На эту туфту и Стефан однажды попался во время совместного обеда, когда в ход пошла вторая бутылка водки. Тогда Леха небрежно, вскользь, якобы не придавая сказанному никакого значения, открыл Стефану малоизвестный факт своей биографии.

– То есть?! – протрезвел на мгновение потрясенный Стефан. – Как это пятикратный? Ты что же, пять лет выигрывал чемпионат страны? Да ты что? Я бы и в Болгарии об этом знал. И все бы знали. В какие годы? Врешь, наверное… – сомневался болгарин, проживший наибольшую часть жизни не у себя на родине, а в Москве.

– Не веришь, дурачок, так я тебе объясню. В парусном спорте несколько классов яхт, чтоб ты знал. «Торнадо», «Финн» и так далее. Вот три года на разных яхтах я и ходил, понял! Или, как сказали бы вы, сухопутные крысы, – «плавал». У нас говорят – «ходил». У нас, яхтсменов! Теперь усвоил?

Стефан усвоил, но ненадолго. Все рассказанное о своем спортивном прошлом, однако, не помешало мнимому чемпиону опозорить себя перед Стефаном и его подругой и перед членами Рижского яхт-клуба. Леха в прошлом году приезжал на отдых в Латвию. Тогда же, когда туда приехал и Стефан с очередной «невестой».

Рига в нашем рассказе играет важную роль и для Каси, и, как мы увидим впоследствии, для Семена. Что же касается второстепенных персонажей, то и они каким-то образом в нужное время оказывались в этой географической точке, тем самым облегчая рассказчику задачу искать другое подходящее место действия. «Зачем далеко ходить, возьмем Китай», – говорил подчиненным один номенклатурный работник, когда хотел привести какой-нибудь живой пример. Так и здесь – к чему искать что-то другое, если есть Латвия, тем более что именно там все и происходило и является в основном чистой правдой.

Поэтому представьте себе довольно узкий канал, вдоль забетонированных бортов которого расположились красавицы яхты. Именно парусные, без всяких моторов. Из вспомогательных средств – только весла. А так – парус, только парус, с которым, естественно, надо уметь управляться. Но у нас же есть пятикратный чемпион, к нему сюда на пару дней приехал его старый друг Стефан с подругой. Стефану был забронирован номер в той же гостинице, где жил Леха. В программу двух-трехдневного пребывания Стефана в Юрмале была включена обязательная прогулка на яхте. И вот осуществление этого пункта программы началось. Литр армянского коньяка в придачу к словесным уверениям Лехи в яхтсменском прошлом и в том, что он бывалый моряк и просоленный и просмоленный морской волк, должны были убедить дежурного по яхт-клубу, что яхту на пару часов этим людям доверить можно. Правда, Леха в предварительной беседе с дежурным почему-то не упомянул о своем многократном чемпионстве, и Стефан удивился – почему это он не использует в разговоре такой козырь. Потом только станет досадно, что ничто его не насторожило тогда – уж больно хороший, ясный и теплый день выдался. Прогулка на яхте обещала быть приятной и оздоровительной. Потом Стефан со смехом будет вспоминать, что дежурный в тот день просто очень хотел выпить, и если бы не это обстоятельство, то, по причине своей осведомленности обо всем, что касалось парусного спорта, он нипочем не поверил бы в то, что Леха – бывший чемпион, яхту дать воздержался бы. А Леха, в свою очередь, благоразумно умолчал о своем феноменальном спортивном прошлом.

Словом, яхту получили, взошли на нее – и не без труда, но отчалили. Все дело в том, что надо было пройти по довольно узкому каналу – шириной метров в двадцать – вперед несколько сот метров, чтобы попасть в главную латвийскую водную артерию – реку Даугаву, которая, в свою очередь, вскоре уже впадает в Рижский залив, то есть в Балтийское море. Позор выразился в том, что даже канал преодолеть не удалось, река Даугава так и не смогла принять в свои объятия «чемпиона» и его пассажиров. Яхта билась в цементные борта канала с отчаянием заключенного, который, сойдя с ума, бьется головой о стены своей одиночной камеры. Когда тронулись и подняли парус, яхта направилась не вперед, к реке, а ринулась поперек, к противоположной стороне канала. Ткнувшись в нее носом, но, по счастью, ничего не повредив, она остановилась и как-то сама развернулась в нужную сторону.

– Меняем галс! – исступленно завопил капитан. Пассажиры в морской терминологии были не то что не сильны, а можно сказать – вообще никак и никаким боком. Тогда, профессионально, как пират, ругаясь, «чемпион» сам поменял галс, что, как выяснилось, было сменой положения паруса. Этого оказалось достаточно для строптивой яхты, которая тут же бросилась наискосок к исходной точке плавания. С ополовиненной бутылкой коньяка в руке из деревянной будки вышел дежурный, который, исполняя профессиональную обязанность, наблюдал, как группа отчаливает. Но при второй смене галса, когда яхта снова устремилась поперек канала и ее движение стало окончательно зигзагообразным – понаблюдать за этим необычайным аттракционом вышли на берег буквально все, имевшие к яхт-клубу хоть малейшее отношение, в том числе и настоящие яхтсмены. Их хохот сотрясал водную гладь канала и должен был привести хотя бы в минимальное смущение морского волка Леху. Ничуть не бывало! Внушительным басом он орал на собравшуюся аудиторию: «Что вы ржете, крысы! Какую яхту вы мне подсунули?! Какого черта! – орал он, уже совершенно не стесняясь подруги Стефана. – Что за подстава, суки!» В ответ с берега раздался дружный свист. «Чемпиона» освистали. В ответ он виртуозно отматерил их всех, их матерей, сестер и жен, и это, пожалуй, было единственным доказательством принадлежности Лехи, по крайней мере, к пьяному портовому сброду. Он не боялся, что его на берегу встретят дракой, так как сам умел драться непревзойденно, эффектно и даже артистично. Дежурный скомандовал с берега: «Все! Завязывай! Давай причаливай! Хватит!»

Леха хотел было отобрать хотя бы вторую бутылку коньяка, но Стефан отговорил. С трудом, но пришвартовались с помощью весел. Леха шел через группу мужчин, задетых его матом, с таким видом, что те предпочли расступиться. «Капитан» с экипажем после облома с яхтой решили не портить день окончательно и просто поехали на море, в дюны, прихватив с собой еще выпивки и еды. Об инциденте в яхт-клубе деликатно не вспоминали.

А что касается того, как Леха дрался, то это требует отдельного рассказа. В целом было похоже на технику Стивена Сигала в его фильмах, которые мы увидели несколько позже. Стефан однажды в кафе на повышенных тонах поспорил с кем-то из посетителей. А тот оказался с компанией мужчин весьма внушительного вида. Но Стефану повезло: с ним в тот вечер сидел Леха, иначе плохо бы ему пришлось, совсем плохо. Мужики попросили его на выход. Ну, что было делать, он пошел, хотя положение было безнадежным, однако нельзя было терять лицо перед спутницей. Суровых мужчин было трое, что сводило шансы Стефана практически к нулю. Но следом за ними вышел, шатаясь, совершенно пьяный Леха. «Отдохни», – через головы мужиков бросил он Стефану, который уже обернулся, готовый геройски принять свое предстоящее избиение. Ну а дальше произошло нечто совсем непонятное. Мужчины через секунд десять лежали на тротуаре. Кто-то из них стонал, а кто-то вообще молчал и даже не шевелился. Леха, не вдаваясь в подробности, однажды объяснил Стефану общую концепцию драки: ты должен иметь абсолютную уверенность в том, что тебя побить невозможно, что в тебя не попадет ни один удар. Это как игра, как в кино, это психологическое превосходство, понимаешь. А в ответ – несколько простейших движений, и нападающему плохо. Я тебе покажу. Тем не менее урок впрок не пошел, Стефана с тех пор били неоднократно, в основном из-за баб. Тут, наверно, тоже нужен особенный талант. Или же многолетняя подготовка, профессиональный навык. Тем более что Леха иногда туманно намекал, что имеет некоторое отношение к силовым структурам. Постоянное наличие денег, в том числе и валюты, владение особыми приемами в драке, зарубежный лоск в одежде, капитанская фуражка с белым верхом задолго до Н. Михалкова, американские сигареты и прочее – все это делало его фигурой загадочной и притягательной для определенной категории женщин, которые внешнее предпочитают внутреннему. Намеки же на принадлежность к КГБ могли быть и правдой: уж больно многое ему позволялось – и формальное тунеядство, и валюта. А между тем дисциплина в Москве была суровой, особенно во время Олимпиады.

И вот к этому своему загадочному другу Стефан и задумал привезти Касю, чтобы овладеть ее прекрасным телом и насладиться ее беспорочной невинностью. Хотя все эти мажорные слова сводились у него к короткой и емкой формуле – скотски трахнуть. Почему именно Касе так повезло – непонятно. Обычно Стефан с женщинами был нежен и внимателен. И почему именно сегодня его потянуло на скотство – трудно сказать. Или в нем проснулась его вторая, дремавшая до того сущность? Или в девушке он увидел нечто такое, что располагало к чему-то грубому и даже зверскому? Может, ему чутье подсказывало, что такой стиль ей понравится, что она заведется, будет визжать, стонать, извиваться, дрожать и принимать позы похотливой кошки.

Они позвонили в дверь. Леха в фиолетовом шелковом халате, в фиолетовом же шейном платке и с сигарой во рту открыл, оценил Касю и показал Стефану незаметно большой палец, одобрив таким образом выбор друга. В головах обоих одновременно мелькнула мысль о возможном групповом сексе. Выхлопные газы разврата сгущались над квартирой. Но если вновь вернуться к простоте изложения и отказаться от жутковатой смеси мелодрамы и эротического триллера, то, сочувствуя нашей героине, следует закончить главу посерьезнее: тем, что провинциальная барышня Кася, хоть и имела первоначальную цель – попробовать в Москве незнакомой, другой, яркой жизни, резко сломать девичьи иллюзии и стать взрослой, полноценной женщиной, но никак не предполагала, что все будет до такой степени экстремально. Все вдруг стало для нее опасным, но, к сожалению, уже бесповоротным. Короче, Кася вляпалась.

Глава 11

Семен

Итак, Семен Бестужев оказался внутри рекламного бизнеса и, преодолевая интеллигентскую брезгливость, сочинял слоганы и даже прямые призывы купить очередную дрянь. Из всего уже существующего он больше других ненавидел слово «сникерсни» и от души надеялся, что это слово вскоре исчезнет из русского языка, как исчезнет и сам шоколадный батончик – скопище холестерина и чрезмерной сладости. Однако не исчезали ни батончик, ни сопутствующий ему премерзкий глагол. Да стоит ли удивляться, что в нашей отчизне народ больше всего любит самое вредное – водку, сигареты, чипсы и «сникерсы» (список можно продолжить, но незачем).

Зато каждую свободную минуту Семен проводил в байкерской компании. Он по-настоящему наслаждался пребыванием в их, такой далекой от кривляний свободного рынка, команде. Он понимал, что его взяли из милости, подчиняясь авторитету Знаменского-Банданы, но все равно хорошо: ведь это был свежий воздух, наполненный запахами бензина и толстой кожи, пропитанной по́том. А «свежим» этот воздух был хотя бы потому, что в нем ощущалось здоровье. А там – на улице, в офисах, в тусовках, был запах только один – денег, слегка опрысканных французской парфюмерией, отчего они пахли еще гаже. И, растворяясь в своем обретенном ковбойском сообществе, в котором только одежда была не ковбойская и вместо лошадей – мотоциклы, а по сути то же самое, преданный Семен готов был к любой черной работе: он протирал, полировал мотоциклы, мыл полы, убирал помещение, по первой же просьбе бежал в магазин за водкой и закуской, и в какой-то степени стал для байкеров человеком незаменимым, нужным и верным.

Накопленных денег на приличный скутер все равно не хватало. Зная о его мечте и проявляя мужскую солидарность и великодушие, байкеры тайком от него скинулись и купили классную машину, настоящую «Ямаху». И когда настал день рождения – точную дату которого Семен и сам не знал, так как был подкидышем, и дата эта была условно определена в детдоме и занесена в метрику – его как следует отпраздновали. Семен, мальчик на побегушках, совершенно не ожидал, что его день рождения так будет отмечен. Не ожидал, что накроют стол, что Бандана произнесет тост за него, что все улыбнутся ему и чокнутся, и выпьют водки за его здоровье. Он стоял со своим бокалом шампанского и не замечал, что по щекам у него ручьем текут слезы. Он обрел друзей. Настоящих. Ничего подобного в его короткой жизни еще не было, никто, совсем никто не любил его, и сейчас проявление такой любви и дружбы было настолько неожиданным, что полоснуло прямо по сердцу, и у него в первый момент даже брызнуло из глаз, как иногда в репризах клоунов в цирке. Благодарные слезы и дальше все текли и текли, он шмыгал носом и еле-еле смог произнести в ответ на традиционное чье-то предложение выпить за родителей, что, мол, он детдомовец и родителей своих не знает. Для многих это явилось новостью. Чуть подробнее знал его скромную биографию один только Вениамин Юрьевич, который к тому моменту куда-то исчез.

– Ну ничего, не переживай, Сэм, – окружили его ребята, – это ведь уже давно проехали, верно? Тема закрыта.

Сема ужасно гордился тем, что некоторое время тому назад тоже обрел здесь кличку – Сэм.

– Внимание! – раздался звучный голос от дверей.

Все обернулись. Там стоял Бандана, придерживая за руль новенький мотороллер. В наступившей тишине уже вполголоса Бандана задушевно произнес:

– Сема, Семен, Сэм, это тебе. Ты теперь полноценный член нашего мотообщества. Катайся на здоровье.

Все посмотрели на новоиспеченного байкера, который снова лишился дара речи и стоял с выпученными глазами и ртом, откуда пытался извлечь какие-нибудь звуки, но не получалось, и поэтому рот то закрывался, то открывался, как у пойманной рыбы, оказавшейся на суше. Несколько секунд молчания, полной тишины в постоянно шумном и полупьяном байкерском гараже, расположенном (очевидно, для природного равновесия) на окраине города, рядом с заброшенным яблоневым садом. И в этой чудесной, полной человеческого смысла тишине грубые байкеры в толстой коже стояли и улыбались. И слышно было только, как падают яблоки. Перезревшие яблоки, которые никто не собирал. А потом прорезался первый звук. То был второй приступ рыданий, потрясший тщедушное тело юного байкера Семена. Он был благодарен. Очень, очень благодарен. И был готов для новых друзей на всё. Ради них жизнь отдать, если потребуется. Его утешили. Каждый подходил, хлопал по плечу. Молча. И отходил. Настоящая мужская дружба. Без лишних слов. Да просто без слов! Последним подошел лихач (даже среди них, нехилых и совсем нетрусливых пацанов) по кличке Тайсон. Почему у него было такое прозвище – можно было только догадываться. Никто и не спрашивал, так как за бестактность можно было и схлопотать в бубен. Тайсон был такой, мог и врезать без предисловий и без замаха. Так вот он, последним подойдя к Семе, снял с себя шикарную косуху с десятками металлических заклепок и так же молча протянул ее совсем оторопевшему детдомовцу. Вялая попытка протеста была в корне пресечена Тайсоном, который внушительно сказал:

– Не возьмешь – обидишь.

Всё! Теперь и скутер есть, и косуха, а главное – настоящие друзья, которых никогда не было у обделенного вниманием Семена. Теперь можно было жить, не чувствуя себя каким-то ущербным, неполноценным. Все у него теперь есть. И нравится всё. Буквально всё! И их манера одеваться, и запах, и у большинства – хронический алкоголизм, и их мат, и их невежество (в смысле – необразованность), и их женщины, девушки, «дочери полка», сопутствующий моторам пестрый антураж – словом, все абсолютно. Особенно – как они общались между собой. Кратко, но выразительно. Семен иногда с завистливым восхищением прислушивался к их диалогам. В сопровождении пива. Пиво, кстати, покупалось не классическое, от 4 до 5 градусов, а крепкое – 9 – 11 градусов. Поэтому и диалоги некоторые были энергичны и безапелляционны.

– Подожди, кто был первым князем всея Руси?

– А мне по́ фигу!

Между прочим, слово «Россия» употреблялось чаще других, особенно когда к разговору присоединялся кто-то третий, четвертый. Только и звучало за столом, заставленным бутылками крепкой «Балтики»: «Россия, Россия…» Тогда же возникали исторические споры.

– Это произошло тогда, когда Батый завоевал Русь!

– А хазары?

– Да хрен с ними, с хазарами!

– А Чингисхан?

– Да, сука, дались тебе эти татаро-монголы!

– Элементарный наркоман, обугленный в корягу, твой Чингисхан!

«Какая прелесть! – думал Семен, прислушиваясь к неповторимым словообразованиям русской речи. – Ну кто, какой филолог может родить такое: «обугленный в корягу», а? Да никто!»

А их обращение с бабами?! Вот у кого надо учиться. Вот кому подражать! Даже представить себе, что кто-нибудь из байкеров может впоследствии жениться и стать подкаблучником – было решительно невозможно. Место любой бабы на мотоцикле и в жизни – позади мотоциклиста. Нежно обхватив его за корпус руками, чтобы не упасть. Их место сзади, и никогда – спереди! Исключено!

Семен и рад был бы соответствовать мотоциклетным стандартам, но у него пока не получалось. Трудно было с его внешностью, несмотря на косуху, которая должна была внушать если не почтение, то хотя бы уважение. Семен очень рано облысел и, если снимал шлем, вызывал своим обликом почти сочувствие. Его пушистые уши и рябая лысина женщин не пугали, но очень смешили. Да еще очки… И было чрезвычайно трудно обрести при такой внешности авторитетный тон. Поэтому у Сэма-Семы с девушками не все ладилось. Были проблемы. Надо было брать не брутальностью, а умом, но он пока не знал – как это правильно и органично применить, но потом научился и впоследствии не раз говорил с грустью и иронией по отношению к себе:

– Меня любили многие женщины. Большинство из них лишь думали, что любят, а на самом деле – просто жалели. Женщины часто путают или смешивают эти два понятия. Некоторые даже думают, что жалеть – это и значит любить. Трое из них обещали любить меня вечно… Именно они первыми меня и бросили. Но сейчас я живу с женщиной, которая не обещала ничего. Однако живем – и уже долго.

Так говорил потом изрядно повзрослевший Семен. А тогда, когда ему подарили скутер, у него с девушками не шло никак. Не следовало ему корчить из себя мачо и даже курить, если это ему не нравилось, и почти каждая затяжка вызывала кашель. Но в то время его рекламный бизнес, можно сказать, процветал, и он уже начал получать приличные деньги. Следовало что-то приобрести в комплект к кожаной куртке с заклепками. Штаны и ботинки – это уж обязательно. А штаны лучше тоже черные и кожаные. И ботинки должны быть грубые, на толстой подошве, высокие и на шнурках.

И пошел Сэм на рынок. Пошел с крашеной подругой, которую обрел буквально на днях. Подруга звалась Нелли Ширинкина, и подцепил ее Сэм, к собственному удивлению, вечером на улице, возле ресторана, из которого она вышла одна и покачиваясь. На дерзкое предложение Семы подвезти она, к его неожиданной радости, ответила согласием. И села, как полагается, сзади, обхватив маломощный торс Семена руками с темно-вишневыми ногтями. Она была первой и единственной девушкой, которую Семен сам склеил на улице. Семен тогда еще не знал, что порядочных девушек, а также красивых, и даже красивых и порядочных в одном лице следует искать не в ресторанах и не возле них, а под землей – нет, нет, не пугайтесь, – в метро (в больших городах), а еще в библиотеках и прачечных. Таким образом, этот любовный опыт мог бы обернуться для Семена горьким разочарованием, но, по счастью, обошлось. Девушка была старше нашего байкера лет на шесть, многое уже испытала, была не очень хороша собой, но зато совсем неглупа. И весьма ловко пользовалась расхожим представлением почти всех мужчин о блондинках за рулем и просто блондинках. На смену анекдотам про Чапаева и чукчу пришли анекдоты про блондинок, которые свидетельствовали об их непроходимой глупости и гламурном легкомыслии. Но тут следует заметить, что большинство блондинок, по крайней мере в России, не натуральные, а крашеные. Настоящие блондинки все больше в Литве, Латвии и на Скандинавском полуострове. Бывшим шатенкам смена окраса приносит несомненную пользу, так как дает им возможность косить под дурочку, когда того требуют обстоятельства. Вот и Нелли, первая физическая, а если еще прямее – плотская любовь Семена, была такой блондинкой, в недавнем прошлом – шатенкой. Она очень удачно морочила голову самодовольным мужикам, выдавая себя за дуру из анекдотов и подчеркивая тем самым высокий якобы ум своих партнеров, большинство из которых были богатыми и тупыми ублюдками. Им общение с Нелли Ширинкиной льстило. С нею они чувствовали себя философами и остряками, тем более что их дремучие шутки вызывали у девушки звучный, одобрительный хохот. Словом, Нелли к своим двадцати пяти годам уже вкусила и алкоголя, и травки, и беспорядочных половых связей.

Из ресторана она вышла полупьяной, потому что все там надоели, стало тошно и скучно и захотелось спать. Не сомневаясь ни в чем, она присела на Семин байк и доверчиво склонила белую головку на тыльную сторону черной косухи. Семен спросил – «куда», и она неконкретно ответила – «домой». Но потом все же они оказались у нее дома, и там все произошло: состоялось первое знакомство девственника Сэма с радостями случайного, но пылкого секса. Девушка сильно удивилась, застав утром у себя в постели не последнего своего любовника Мурада и не экс-любовника Ваську, торгующего на рынке женским бельем, а тщедушного паренька с синеватым цветом кожи и глуповатой, словно навсегда застывшей, улыбкой на счастливом лице. Еще бы! Ведь этой ночью байкер Семен стал мужчиной с помощью многоопытной Нелли. После бесполезной попытки вспомнить – кто с ней рядом и как его зовут, она решила познакомиться вновь. «Давай начнем все сначала», – предложила она, и когда Семен с простодушной откровенностью ребенка не стал скрывать, что она у него первая, ее разобрал такой хохот, что она потом, отсмеявшись, решила его пожалеть. Так состоялся второй акт их постельной комедии. Больше того, Нелли, которую Сэм вскоре стал по-свойски звать Нелькой, так осточертели ее богатые и сплошь невежественные партнеры со своим более чем скромным запасом слов, половину из которых составлял обычный, тупой мат, что обнаруженная ею у Семы приятная эрудиция и острый ум оказались настолько привлекательными для неизбалованной в этом смысле неглупой девушки, что она решила отношения с новеньким продолжить и более того – пригласила его пожить у себя. Мечта Семы стать настоящим байкером и брутальным мужчиной пленила Нельку своей непосредственностью и скромностью. Казалось бы, такой умный, интеллигентный парень – и такие простые, даже примитивные, идеалы. Ну, чего нет в жизни, но хочется – даже если ты умный и хороший – то из этого идеалы и формируются. Стать Бердяевым или Кантом Семе было неинтересно, а вот крутым байкером – хотелось до дрожи. И ничего удивительного, что он в сопровождении своей подруги Нельки пошел на вещевой рынок искать недостающие детали для байкерского прикида. Нелька упиралась и отказывалась идти с ним на рынок, и вскоре выяснилось – почему, но Семен настоял, проявив себя при этом напористым, волевым, решительным мужчиной, настоящим байкером, одним словом. Его, мол, женщина должна непременно идти с ним. Как жена! К слову, именно такие виды на подругу Семен и имел; он собирался при первом же удобном случае сделать ей предложение и был почему-то уверен, что оно будет принято.

На рынке первым делом надо было найти черные кожаные брюки с заклепками, что вместе с косухой составило бы правильный, настоящий ансамбль. Но не вышло. Они обошли полрынка, но попадались либо кожаные штаны без заклепок, либо простые черные джинсы, на которых было совсем недостаточное количество заклепок. В одном киоске уроженец Кавказа настойчиво впаривал им свой товар, состоявший сплошь из одних светлых брюк и светло-голубых джинсов белорусского пошива.

– Подожди, – устало отмахивался Семен, – мне нужны только темные.

– На! – в скандальной манере закричал торговец, выпучив свои «очи черные» и протягивая Семену брезентовые штаны цвета хаки. – На тебе! То, что тебе надо! Лучше не найдешь, клянусь мамой! Отвечаю! Ну, бери! Вот же! Эти!

– Так они же светлые, – мягко, но решительно возразил Семен и получил убедительный по форме, но совершенно невозможный по содержанию ответ:

– Нэт, брат, ты не прав! Смотри лучше, внимательно смотри! Они не светлые, понимаешь? Они темно-светлые!

Отвязаться от торговца было нелегко из-за паршивой интеллигентской боязни обидеть человека, но обидеть в конце концов пришлось, иначе его бы заставили все-таки купить совершенно ему не нужные штаны.

– Не возьму! – отчаянно крикнул в лицо кавказца Семен и, еще повысив голос: – Они мне не нужны! Не нужны, понял!

И только тогда торговец, с лицом провалившейся на экзамене в театральный институт абитуриентки, отошел в сторону. Разочарование и обида стелились за ним, как шлейф его неудавшейся на этот раз рекламной акции. Сема и Нелли, убежав от торговца штанами, решили попытать счастья на обувном поле. Необходимо было все же разыскать настоящие крутые байкерские ботинки. И снова не нашли.

– Не мой день, – пожаловался Семен порядком уже уставшей подруге.

– А зачем тебе именно такие? – спросила Нелли, полагая, что все эти вздорные правила в байкерской одежде – не более чем условность, чей-то там в далеком прошлом вкус, какого-то мотоциклиста, который первым предложил всю эту кожаную униформу. А вообще-то можно ведь ездить в обычных джинсах и нормальной обуви, мотоцикл не обидится, ему только легче будет, если летом его не будут пришпоривать этими толстенными двухкилограммовыми ботинками на измученных от жары, уставших ногах байкера, слепо подчиняющегося укоренившемуся шаблону.

Сема, мгновенно превратившись в Сэма, прочитал ей краткую лекцию о том, что байкерство – это не только стиль в одежде, но и стиль жизни, и что всему их сообществу надо следовать не какому-то своему, личному вкусу, а только общему байкерскому и соблюдать раз и навсегда установленные для одежды правила.

– Может, пойдем поменяем вкус, а? – с робкой надеждой спросила Нелли, у которой ноги уже невыносимо ныли от долгой ходьбы по рынку.

– Я те поменяю! – грубо, воистину по-мужски ответил Сэм, внутренне гордясь тем, что способен на такой бескомпромиссный тон со своей женщиной – своей, как говорили индейцы Фенимора Купера, скво. Скво должна знать свое место и не возникать!

– Ой, кого я вижу, что я слышу! – раздался сбоку фальшиво радостный, глумливый голос. – Тут какой-то семейный, кажется, скандал! – И вслед за голосом тут же нарисовался его владелец, продавец женского белья и экс-любовник Нелли Ширинкиной Вася. Вот почему Нелли не хотела идти на этот рынок с Семеном, вот почему возражала. Она ведь могла тут встретить кого угодно. Черт знает кого могла тут встретить! Опасалась она не напрасно. Неприятная встреча с прошлым все-таки произошла.

Глава 12

Кася

Мы расстались с Касей в тот момент, когда она переступила порог холостяцкой квартиры приятеля Стефана Лехи, совсем даже не подозревая, что угодила в логово порока, разврата, насилия и презрения к женщинам как таковым. Во всяком случае, хозяин «логова», облаченный в фиолетовый халат, был конкретным, упертым женоненавистником. Еще в хрупкой, неокрепшей юности, не способной противостоять женскому коварству, он был соблазнен, а затем попал в настоящее рабство к богатой стерве, которая выдумывала для отрока все новые и новые пытки. Его жизнь стояла тогда на перепутье: он писал стихи и мог бы стать поэтом, романтиком, но мог – подлецом и циником, а еще – алкоголиком. Витязь у трех дорог: направо – коня потеряешь, налево – смерть свою найдешь, прямо пойдешь – назад не вернешься. Все три варианта, прямо скажем, не очаровывали. И надо же было такому случиться, что Леша Набоков освоил все три непривлекательные дороги, еще до перекрестка выбросив на свалку своей биографии все романтические идеалы. Мосты были сожжены. И все благодаря этой жуткой бабе с именем, которое поначалу казалось Леше загадочным и обворожительным – Марианна. Она истерзала бедного Леху своими постоянными изменами, истериками и слезами в качестве типичного средства для удержания юноши возле себя, несмотря на свои мерзопакостные поступки и наилегчайшее поведение. Особенно любила она проявлять «наилегчайшее поведение» в самолете, в туалете со случайным попутчиком. Или, например, в лифте с незнакомым сантехником, вызванным для ремонта в какую-то квартиру их дома. Поэтому она частенько по пьянке садилась в лифт в плаще или шубе на голое тело и ездила вверх-вниз в ожидании добычи. Леха, бывало, искал ее и вытаскивал из жутких притонов, в которые она попадала специально в поисках острых ощущений. Роскошная квартира в центре Москвы ей осточертела. Грязи хотелось ей, грязи, вонищи – это ее, видите ли, возбуждало! Мальчик Леха поначалу глубоко и сильно страдал, но постепенно душа его тоже стала обрастать густым мхом цинизма и неверия. Однако он продолжал писать стихи, но уже совсем другие. И однажды на одной из вечеринок, в тот раз у нее дома, он, обратившись к своей доморощенной Кармен, сымпровизировал. Но не на ровном месте, без повода, ни с того ни с сего. Она попросила, желая в своем пьяном кураже показать гостям, какой у нее под боком живет поэт, исполняющий все ее прихоти: «Лешенька, зайка, давай, сочини про меня экспромт, вот сразу! Можешь?» Леха, недолго думая, выдал то, что накипело: «Сердце невольно тает в огне. Сделай мне больно – трахнись при мне». И нежная Марианна в розовом пеньюаре, в котором бесстыдно встречала гостей, без улыбки ответила: «Легко». И тут же на ковре исполнила это с Лехиным другом, просто завалив его на себя. Несколько минут гости сидели, оцепенев, завороженные зрелищем, а потом Марианна со смехом крикнула всем: «Что сидите, окаменев, как полинезийские истуканы?! Присоединяйтесь!»

И вскоре вечеринка естественно переросла в свальный грех, оргию, которую Марианна наутро вспоминала с гаденьким удовольствием. Он и тогда ее не бросил, так привязался. Бросила она. Леха тогда впервые подумал, что женщины – вообще другой мир, другая планета. В самом начале она тебя пламенно любит, все время говорит об этом: жить, говорит, без тебя не могу, сокровище, говорит, мое; буду, говорит, любить тебя вечно. (Тут ты уже не совсем веришь, ибо слово «вечно» тебя пугает.) Потом что-то у них, у очень многих, – щелк! И всё! Будто кто-то взял и нажал выключатель. Выключатель любви! И с этого момента тебя нет. Просто нет совсем, вообще! Ты не входишь в ее круг внимания. И дальше, если даже ты помрешь, – она и не вздохнет, воспримет известие об этом, как информацию о дорожной катастрофе, допустим, где-то в Боливии. Марианна как раз была из таких.

Вот эти прозрения и даже, не побоюсь этого слова, озарения посещают часто очень многих мужчин, которые пытаются проанализировать личный опыт и трагический путь своих любовных взаимоотношений с женщинами, совершенно не подходящими ни для отношений, ни тем более для их анализа.

Вот и Сему Бестужева, Сэма, под старость посещали такие откровения, а второстепенный персонаж Леха Набоков открыл их для себя гораздо раньше, когда бросила его отпетая шлюха Марианна, которую он поначалу принял за Лорелею. И Леха потом начал беспощадно мстить. Он заметил, что многие состоявшиеся дамы полагают, что купить можно любого. Таких Леха знал и ненавидел. Главный кайф его жизни был в том, чтобы соблазнить такую «толстосумку», пожить с ней недолго в качестве альфонса, а потом резко, без объяснений, бросить. Объявить ей о расставании неожиданно и насладиться ее слезами. Впрочем, и других женщин и девушек он тоже если не ненавидел, то презирал и считал их не более чем мясом для альковных утех. Касю он из этого общего ряда не выделил, с какой стати! Да и намерение Стефана было яснее ясного, так что Касе предстояло быть всего лишь использованной и употребленной, чем-то вроде основного блюда за обедом. То есть первое в жизни соитие обещало быть отнюдь не поэтичным и даже не красивым.

Преамбула была обычной и короткой. Еще несколько бокалов вина сумели внушить Касе мысль, что жизнь легка и прекрасна. И что ей, в сущности, для полного ощущения радости не хватает только одного – близости с мужчиной. И когда Стефан «невзначай» положил теплую, почти горячую руку на ее бедро, она взволновалась и слегка раздвинула ноги. А многоопытный Стефан, почувствовав, что возражений не последует, стал своей нахальной и горячей рукой массировать слегка внутреннюю поверхность нежного Касиного бедра, поглаживать. И в этом не было вроде ничего опасного, только то самое, желаемое удовольствие, на которое она и рассчитывала. А с другой стороны, она ведь и сама собиралась идти сегодня до конца в поисках еще не познанной радости. Она ведь собиралась обрести ее и узнать, наконец, – что такое настоящий оргазм, а не жалкий его эрзац в виде самоудовлетворения. А Стефан тем временем уже по-настоящему завелся. Подметив в Касином состоянии животворные перемены в виде неровного дыхания и полузакрытых от наслаждения глаз, он приступил к разведке Касиных эрогенных зон, но это скорее была экспресс-разведка, время предварительных ласк можно было сокращать, учитывая то, что девушка оказалась не только не фригидной, а очень даже легковозбудимой. Места женских эрогенных зон Стефан знал не понаслышке, и поэтому Кася через несколько минут была уже готова к опытам постельной любви. Теперь только на лопату и в печь – как всегда поступала Баба-яга с любознательными детьми. И, аккуратно приобняв Касю за образцовую талию, Стефан повел ее в соседнюю комнату, служившую Лехе спальней. Слегка подталкивая ослабевшее тело Каси к двуспальной кровати, которую Леха стандартно называл сексодромом, Стефан обернулся и подмигнул Лехе, давая тем самым понять, что тот скоро тоже вступит в действие. Всю винно-кокетливую часть Леха молчал, сидел напротив и только посмеивался, глядя на развертываемый Стефаном сценарий порнофильма, который он уже неоднократно смотрел.

Ну а дальше, конечно, – вялые и формальные попытки остановить локомотив страсти, безвольно дергая стоп-кран слабеющей рукой в сопровождении задыхающегося шепота: «Не надо, прошу тебя, не надо, что ты со мной делаешь, только не здесь, зачем тебе это, я ведь еще девушка…»

Вот тут Стефан привстал. Он услышал, и этот последний девичий всхлип его обескуражил, несмотря на то, что он стоял над ней практически голый, и дело (то есть тело) близилось к завершению.

– То есть как? – с интонацией обиженного ребенка, которому купили любимую игрушку, но тут же отняли, спросил Стефан. – Ты это что? Хочешь сказать, что у тебя никого еще не было?!

– Да, дурачок! Но это не имеет значения! Да! Да! Иди ко мне сейчас же! Хочу, чтобы ты у меня был первым! – Кася посмотрела на испугавшегося Стефана помутневшими глазами из-под полуприкрытых век, затем резко поднялась, обхватила его за шею и с силой бросила на себя. Ну-у, тут уже – девушка не девушка, струсил не струсил, инстинкт взял свое.

Через полчаса Леха с изумлением увидел, как в комнату, где он ждал и пил, пошатываясь, вошел его друг, прикрыл дверь в спальню, зажал себе рот двумя руками и захохотал.

– Э-э! Ты че? Ты че? – перейдя на шепот, спросил Леха.

– Ниче. Ты только не смейся. Она была целка.

– Да ты что? – потрясенно пробормотал Леха.

– Правда. Давай другую простыню. Я сейчас вернусь, потом тебя позову.

– Когда? – вожделенно ерзая, спросил Леха.

– Скоро. Я с ней сейчас второй раз, а потом позову тебя во время акта, понял? Ты потихоньку войдешь, обстановку оценишь и пристроишься третьим.

– А если она заорет?

– Не заорет. Она согласится, вот увидишь. Она заводная, ей понравится. Сначала, конечно, поломается для понту, а потом вдохновенно отдастся процессу, увидишь.

Стефан любил иногда в разговоре перейти с уличного языка на язык филологического семинара. Друзьям это нравилось.

В общих чертах так и получилось. Когда Стефан вернулся в спальню, он увидел прекрасную юную женщину с блаженным выражением лица, на котором блестели восторженные глаза. Рыжеватые волосы разметались по подушке, руки потянулись к своему первому мужчине. Мужчина незамедлительно лег рядом, не забыв подложить под их распаленные тела новую простыню, чтобы прикрыть следы Касиного грехопадения.

Ей все нравилось. Она еще раз, уже в статусе женщины, испытала, как говорил генсек Л.И. Брежнев, чувство глубокого удовлетворения, а проще говоря – оргазм. А потом… Потом, после знака, поданного Стефаном нетерпеливому Лехе, последовал сеанс группового секса малых форм, то есть втроем. Кася, увидев распахнутый фиолетовый халат и обнажившийся из-под него внушительных размеров грозный член того же, что и халат, оттенка, испугалась, возмутилась, но быстро поняла, что протестовать и кричать – бесполезно, все равно ведь изнасилуют. И последовала совету одной многоопытной тетки, который звучал так: «Если вас насилуют, не сопротивляйтесь, а расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие». Кася в себе такое не подозревала. Она от этой любви втроем испытала острейшее наслаждение, которое ее даже испугало слегка: что же теперь, она всю дальнейшую жизнь будет искать вот такой экстрим, чтобы достигать «глубокого удовлетворения»? Неужели она настолько порочна, неужели она – такая бесстыжая развратница? Ну да ладно, процесс продолжается, и она подумает об этом позже. А сейчас чудовищный в ее представлении половой механизм Лехи, чуть-чуть не дотягивающий по размеру до такого же органа среднеазиатского ишака, ритмично вонзался в нее, совершая поршневые движения, от которых Кася просто сатанела, теряла остатки разума, и когда Стефан в то же самое время принудил ее к оральному сексу с ним, она с энтузиазмом взялась и за это. Оргазмов, таким образом, было много, она даже не считала. Наконец, все закончилось, все устали, переместились в другую комнату, еще выпили, посмеялись, и тут Стефан стал собираться.

– Ой, – неожиданно воскликнул он, взглянув на часы. – Я дико опаздываю.

– А я? – встревожилась новоявленная женщина Кася.

– Ты? А что ты? – улыбнулся ее первый мужчина. – Хочешь, идем со мной, а хочешь оставайся. Леха не против. Ты ведь не против, Леха?

Леха был не против. Он вывел Стефана в коридор и там предложил страстным шепотом:

– Слушай, отдай ее мне, а?

– Так она, по-моему, и так не против.

– Нет, против, смотри… – Они заглянули в комнату. – Смотри, она уже одевается…

– Ну-у, не знаю, – Стефан уже прикидывал, какую выгоду он мог бы извлечь из ситуации. – Она вроде как влюбилась в меня.

– Да окстись, какая на хрен любовь! Ей секс нужен. В большом объеме. Иди, поговори с ней.

– Не-е, я не пойду, – возражал Стефан, – истерик мне только не хватало. Сейчас отвезу ее, куда скажет, пообещаю встретиться завтра и все – финита ля комедиа. В общем, все как всегда. А тебе-то она на что?

Стефан предчувствовал, что сейчас последует предложение, «от которого он не сможет отказаться», и более того – не захочет. Он ждал. И дождался.

– Да какое тебе дело – на что она мне! Понравилась! Живая девка такая… Ну, хочешь я тебе заплачу?

Стефан посмотрел на друга с фальшивой укоризной. И смотрели они – глаза в глаза, молча – секунд десять. И все поняли. А все друг про друга они знали уже давно. Поэтому без лишних слов Стефан спросил:

– Сколько?

– Штуку, – ответил друг.

– Давай, – согласился Стефан.

Деньги, как ни странно, были уже в кармане фиолетового халата. Друзья вернулись в комнату, и Стефан сказал Касе, что ему надо по делам, и он ее взять с собой не может, но очень просит, чтобы она осталась здесь, чтобы была здесь, когда он вернется. А он, мол, непременно приедет вечером.

– В ресторан потом сходим, – врал он, нежно поглаживая Касю по щеке. А Леха, в свою очередь, пообещал все это время за ней красиво ухаживать.

Аргументы вроде бы были разумными, и Кася после недолгих колебаний согласилась. Все ведь хорошо, ее мужчина приедет вечером и заберет ее. Все нормально. И этот симпатичный Леха с улыбкой клоуна Олега Попова вовсе не страшный, а очень даже ничего. Она не знала, что Стефана больше не увидит никогда, а симпатичный Леха три дня будет держать ее взаперти и сношать с утра до вечера своим огромным членовредителем с небольшими перерывами на еду и выпивку. Когда он выходил в магазин за водкой, вином и провиантом, он запирал Касю на ключ. А через три дня он ее выпустил и дал денег. Последствия этих соитий действительно оказались травматичными для девушки, искавшей в Москве приключений на свою голову, задницу и вагину: началось кровотечение, «Скорая», несколько швов, еле спасли. Не спасли только от одного. Через месяц на родине, в Сызрани, выяснилось, что Кася залетела, понесла, забеременела. И было совершенно неясно – кто из тех двоих «счастливый отец», кто же все-таки «обрюхатил». Фирменные контрацептивы свои Стефан ведь так и не использовал, не успел. Но тут и она сама отчасти была виновата, когда после признания в девственности первая же бросила его на себя. До предохранения ли тут было? Это как высморкаться перед первым поцелуем – несовместимо и неорганично.

Перед исполнением мечты – поехать в Ригу и остаться там – у Каси было намерение, даже задача – стать женщиной. Но вот матерью – в планы не входило. Совсем! Однако после всего случившегося в Москве, после обследования врачи очень не советовали прерывать беременность. Спасибо еще, что бойкие мальчики (бедовые парубки) ничем не заразили ее. Короче, не вдаваясь в медицинские подробности, было настоятельно рекомендовано врачами для сохранения здоровья – все-таки рожать. А как жить с этим? В одиночку. С нежеланным ребенком на руках? Случайных отцов она искать не собиралась, да и при всем желании не нашла бы. Ту самую квартиру, ее месторасположение, она совершенно не помнила. А уж этих двух самцов она постаралась забыть сразу, как только уехала из Москвы. Ей было стыдно. И мерзкое ощущение грязи, которую хотелось смыть, долго не покидало ее.

Это омерзение усугублялось еще и тем, что она не могла забыть, с каким жадным, плотским удовольствием она в этой грязи барахталась в тот вечер. Так что – хочешь не хочешь – Касе предстояло вынести еще и это, заплатить за тот свой грех моральным ущербом.

Однако Касе повезло на этот раз. Она не осталась одна, лицом к лицу со своей тяжелой проблемой. Ей помогли. Не только ведь такие паразиты, как Леха и Стефан, населяют нашу грешную землю! Есть все-таки люди! Есть! И поэтому не умирает надежда на лучшее.

Глава 13

Семен

Семен был не очень готов достойно противостоять наглой бандитской морде – Васе. Вася же был достаточно пьян, чтобы не бояться вообще никого. Так он, по крайней мере, думал весь последний час, после того как распил на двоих с Колей-Гондоном литр вискаря практически без закуски.

А Семен, Сэм, новоявленный байкер в старой косухе, подаренной ему бывалым байкером и драчуном Тайсоном, вообразивший себя почти уже совсем крутым, стоял и фальшиво улыбался, не зная – что делать, что предпринять, чтобы ко всему еще и не потерять лицо перед своей девушкой Нелькой, которая прижималась к нему испуганно и будто прося защиты. А просила напрасно, защитить он не мог, его самого надо было защищать. Его благоприобретенная «крутизна» таяла, рушилась прямо на глазах у возлюбленной Нелли, которую он вскоре намеревался сделать своей женой. Их отношения крепли с каждым днем, а пьяный ублюдок Вася мог все разрушить в одно мгновение.

Многие мужчины хоть раз в жизни побывали в такой щекотливой ситуации, когда в бескомпромиссной схватке сходились честь и трусость. И предстоял нелегкий выбор. Семен уже обожал свою первую женщину. И в океане нерастраченной нежности детдомовского паренька с наслаждением тонула Нелли Ширинкина, тусовщица и содержанка, вдруг оценившая жизнь и любовь по-другому, не так, как было до встречи с наивным и искренним Семой. Она чувствовала, что так, как он, больше никто ее любить не будет, никто не будет с таким умилением слушать ее глупую болтовню, никто не будет так ласково, как он, и любовно называть ее «бубнилкой». И она безоговорочно примет предложение Семы, которое он еще не сделал, но оно вот-вот готово сорваться с его губ.

«Мальчик, мой милый мальчик», – с материнским чувством повторяла она в ответ на любую грубость, которую позволял себе Семен, чтобы поддерживать в себе, как он по-дурацки предполагал, обязательную мужскую брутальность. Но – не сочеталось, не катило. Перефразируя известную песню поп-звезды, которого одна газета назвала «романтическим странником в вечном поиске настоящей любви», что, в какой-то мере, давало ему право продолжать «вечные поиски», всякий раз сокрушенно вздыхая о том, что «дельфин и русалка – не пара», – относительно Семена можно было спеть так: «Очки и косуха, бандана и Сема – не пара, не пара, не пара».

Однако честь и трусость, долг и испуг, желание не дать в обиду любимую и полное отсутствие средств для этого – продолжали свою жестокую борьбу в уме и душе Семена.

Вася же стоял и ждал, покачиваясь и поигрывая ножиком-бабочкой в руке, на предплечье которой красовалась синяя татуировка: «750 дней без женской ласки», что могло означать либо скрытую угрозу, либо обещание каких-то невероятных, особенных любовных утех. Перегар из приемного пункта левого вискаря, то есть рта торговца женским бельем, убивал всех насекомых в радиусе пяти метров от группы, члены которой находились во взаимном противоречии.

Все трое хотели разного: Вася – просто развлечься, повеселиться; Семен – достойно выйти из создавшегося положения, по возможности без драки, в которой он наверняка потерпит поражение, а Нелли – чтобы Вася отстал без оскорблений и грязных намеков на ее прежние связи. И вот именно Неллино желание оказалось невыполнимым, несбыточным и привело к критической точке, после которой и без того слабая надежда на бескровное и мирное разрешение назревающего конфликта обрушилась и сгинула в облаках рыночной пыли и Васиного перегара. Вася ведь молчать не стал. А что он вообще мог сказать без грязи? Да ничего! Вот он и разразился небольшим, но выразительным монологом в адрес Нелли, не обращая ни малейшего внимания на стоящего рядом какого-никакого, но все-таки – мужчину. Будто его вообще не было, будто он – пустое место, что было для Семы-Сэма особенно обидно.

– Ну чё, Нелька, – задиристо произнес Вася, будто приглашая ее к диалогу, в котором он, однако, совершенно не нуждался. Монолога ему хотелось, сольной партии перед рыночной аудиторией. – Ну чё, Ширинкина?! Ты чё нас бросила? Всю компанию нашу, а? А ведь мы, плеть, тоскуем по тебе, скучаем, плеть, понимаешь ты это? Вспоминаем, сука, как ты, Ширинкина, знакома была со всеми нашими ширинками. – Вася хрипло заржал, очень довольный своей пошлой игрой слов, тем более что собирающаяся базарная публика явно одобряла его поведение, ожидая динамичного продолжения начавшегося шоу посреди обычной дневной скуки.

– Он врет, врет, скотина! Не слушай его! – забилась в истерике бедная Нелли, адресуя этот вопль погибающей любви своему спутнику и избраннику.

А тот стоял, белея всем лицом и понимая, что он должен, обязан защитить сейчас свою Нельку, чего бы ему это ни стоило, потому что иначе потом всю оставшуюся жизнь будет себя презирать. А торговец бельем все продолжал. Он решил, что если его чудесная реприза насчет ширинки имела успех у собравшихся коллег и покупателей, то ее необходимо закрепить и продолжить.

– Ширинкина, не вой! Не базарь, – посоветовал он рыдающей на плече Сэма девушке. – Не базарь! – повторил он. – Ведь мы же и так на базаре! – в полном восторге от себя, как шоумена, выкрикнул Вася, родивший вот прямо сейчас на глазах у всех второй подряд искрометный каламбур. Ему такое никогда не удавалось, и поэтому он прямо-таки цвел и готов был даже раскланяться под аплодисменты базарного (опять-таки) электората. – Смотри, Нелька, – все более наглея, куражился Вася, – вот моя ширинка, – он показал рукой с ножичком место, – узнаешь? Али забыла уже?!

– Вася, кончай, – последнюю попытку урезонить гада сделала Нелли сквозь слезы.

– Пока нет, – наметился у того третий каламбур, чего пропустить было нельзя. – Пошли в мой ларек, я тебе напо…

Он не успел договорить, ибо Семен, успев предварительно снять очки и спрятать их в карман косухи, врезался головой (ибо другого приема он и не знал) прямо в скалящийся рот подлого отморозка. В борьбе с интеллигентской робостью, и даже трусостью, честь на этот раз триумфально победила. Толпа ахнула. Василий упал, но тут же поднялся, сплюнув в ладонь выбитый зуб.

– Ах же ты, падла! – сказал он удивленно и спокойно, и нож-бабочка опасно засверкал в его руке. Он медленно двинулся к Семе, поигрывая своим ножиком и все больше свирепея. – Ты, тля, на кого руку, то есть башку свою тупую поднял? Ты, сука, хоть понимаешь, что жить тебе осталось минуты две?

И он сделал первый пробный замах рукой. Бабочка взлетела, затрепетало лезвие. Однако вот тут-то руку осатаневшего ублюдка кто-то остановил, перехватил железной хваткой, от которой Вася аж завизжал от боли. Хватка была – чья надо хватка! Простившийся уже с жизнью Семен разглядел сквозь близорукий туман фигуру Тайсона, а чуть позади, уже надев очки, он увидел своего улыбающегося ангела-хранителя Бандану – то есть Вениамина Юрьевича Знаменского. Но не все еще было кончено. Так просто тот злополучный эпизод завершиться не мог. Вася свистнул своим разбитым ртом два раза. И как-то очень быстро вокруг них сгруппировалось человек десять с угрожающими физиономиями и с руками в карманах, в которых явно содержалось до поры что-то очень грозное и уголовно наказуемое.

– Нас обидели, – сказал Вася, пришепетывая дыркой в линии улыбки, отчего у него получилось: – Наш обидели и ошкорбили! – При этом он показал соратникам поднятой вверх рукой свой выбитый зуб. Показал, как флаг, зовущий к борьбе, к защите своей рыночной территории. – Вот этот шибздик, – он ткнул пальцем в сторону Семена, – неожиданно, внежапно ткнул швоей тупой башкой мне в жубы, – он опять показал выбитое, – я хотел его накажать, а вот эти дяди, – он кивнул в сторону Тайсона и Банданы, – жа него жаштупаютца. Нешправедливо. Он нашу бабу увел. Нельку.

– Никакая я не ваша, – вступила в полемику камень преткновения Нелли. – И никогда я не была ваша! Что ты несешь, паскуда!

– Жаткнищ! – возразил Вася. – Ш тобой ражговор будет пожже. Надо, пашаны, ражбиратьшя ш этими. – Он опять повел головой в сторону байкеров.

Пацаны были солидарны. Бандана и Тайсон встали в центре образовавшегося круга спина к спине, а рядом топтался Семен, затолкав Нелю себе за спину и собираясь оказать товарищам посильную помощь в драке. Круг сужался. По суровому лицу Тайсона скользнула странная слабая улыбка, предвкушающая интересную и приятную для него драку. Но беда была в том, что его бойцовские навыки могли тут оказаться бесполезными: вся шпана была вооружена кастетами и ножами. Ну, вырубит Тайсон пару-тройку игроков, но дальше-то все равно пырнут, их ведь вон сколько. Пока он будет сражаться фасадом, с тыла подойдут те, кто уже одолеет или зарежет Бандану, и тогда больница в лучшем случае. А уж что будет с подопечным мальчишкой и с его барышней – даже думать не хочется. Их просто изнасилуют. Хором и обоих! И никто не поможет, потому что никто не узнает!

Такие нерадостные мысли роились в голове Тайсона в оставшиеся до побоища секунды.

И вдруг позади всех действующих лиц раздался нарастающий рев моторов. И на предполагаемую арену битвы выкатилась весьма впечатляющая группа моторизированных всадников в шлемах и черных очках.

– Ура! – чуть не закричал Семен, близкий к обмороку за минуту до этого. Он не закричал, но и не заметил, как прошептал это свое «ура» сквозь стиснутые зубы.

– Еще бы не «ура», – ответил Тайсон, услышавший слабый возглас «сына полка». – Но ничего удивительного. Мы стараемся за своими присматривать.

– Байкеры в принципе против шпаны, – добавил учитель Знаменский, изящно поправляя свою замечательную бандану, которая слегка сползла. Лоб Вениамина Юрьевича все же вспотел, все-таки волнение было – они ведь не супермены какие-нибудь, нормальные люди, и ничто человеческое им не чуждо, правильно?

Шпана тем временем как-то незаметно рассосалась, растворилась по закоулкам рынка. И теперь будет сидеть там, притаившись в ожидании новой подлой охоты, когда можно будет кого-нибудь по-тихому ограбить, избить, пырнуть… Ну а байкеры – те брезговали со шпаной даже в одном помещении находиться. Да и как это возможно: что может быть общего у подлинных аристократов и плебеев, нищих духом, лишенных чувства и ума особей, которым остались только ощущения и инстинкты. А вот байкеры – совсем другое дело. Они и книги читают, и в случае чего могут постоять и за себя, и за друзей. Так что не зря Семен к ним примкнул. К этому прекрасному братству. К кому надо он примкнул. Повезло. Он понял потом, что его не оставляли без внимания, или – как говорят в фильмах-боевиках – без прикрытия. Его опекали, заботились о нем, и это переполняло любвеобильное сердце Семена такой благодарностью, что он даже дышать не мог, когда накатывало, накрывало внезапно и в очередной раз острое ощущение, что он теперь не один, что к нему тепло относятся и, может быть, даже любят. И к тому же у него появилась женщина, которая так же хорошо относится, и даже можно надеяться, что тоже любит, как и он ее. Семену было совершенно наплевать на какие-то там темные штрихи ее биографии. Главное – что сегодня, сейчас, в этот день, в эту минуту он видел ее доверчивые, преданные глаза и верил в то, что она его не обманет. Поэтому, когда мотоциклетное товарищество, исчерпав инцидент на базаре, решило поехать на базу и там это дело отметить, Семен тоже решил кое-что сделать в этот день, в этот вечер. Он сделает своей Нельке официальное предложение, и если она согласится, а он уверен, что согласится, то вместе с друзьями они отметят еще и их помолвку.

Глава 14

Кася

Итак, Кася вернулась из Москвы в отчий дом, как говорится – «в положении», и отец не выпорол ее только потому, что опасался бить беременную женщину. Перспектива встречи с внуком через положенный срок не радовала ни его, ни Касину маму Екатерину Федоровну, чье имя Кася взяла себе, когда получила паспорт.

– Неизвестно от кого! – возмущался папа. – Что это за дела! Съездила доченька в столицу! Погуляла! И нагуляла, засранка! Знаешь, – кричал он в гневе, – как таких нагулянных детей называют? Не знаешь! Так я тебе скажу – выблядками их называют! А почему, не знаешь? Так я тебе скажу, родимая! Выблядок – потому что получился от блядок, а не от разумной семейной любви.

«Где это он видел «разумную любовь» – родилось в этот момент в голове унижаемой, провинившейся девушки. Но словесные эскапады отца были ни при чем. А при чем было то, что родители ребенка не примут, скорее всего. Однако гнев отца через пару дней поутих, он стал иначе разговаривать и поглядывал на дочь теперь уже с жалостью, а не со злостью. Кася вскоре поняла, что плохо знала своих родителей. Иван Сергеевич Поросенков был мечтателем и астрономом-любителем, о чем и было сказано в начале повествования. Жизнь не сложилась в гармонии с мечтой, и папа преподавал физкультуру в средней сызранской школе. Но в душе он оставался всегда астрономом и интеллигентом, звезды манили его по ночам, и как же мог такой человек быть сторонником «разумной любви», лишенной даже намека на романтику. Никак невозможно! Решительно! И, конечно же, он, хоть и защищал банальные, мещанские правила, но внешне, только внешне, во многом только ради жены Кати, которая как раз в мещанские истины и «жизненность» бразильских сериалов верила свято. Мечтатель жил с мещанкой – так бывает очень часто в супружеских союзах. Но, чтобы никто не обижался на слово «мещанка», заменим его на совсем необидное – практичная женщина.

Глаза Ивана Поросенкова были устремлены к звездам, и в душе яростно пылал огонь безнадежного романтизма. И естественно, он вскоре спросил у Каси, переходя на доверительный шепот:

– А ты хоть любила его?

– Кого? – удивилась дочь.

– Ну, этого, – засмущался папа, – который ребенка… от которого, ну, ты понимаешь… Влюбилась ты, да?

– Ой, влюбилась, папа! – без задержки соврала Кася, так как почувствовала, что барометр их отношений показал потепление. – Да так, папа, влюбилась, что голову совсем потеряла. Без памяти! Погибла сразу. С первого взгляда! – продолжала она вдохновенно врать.

– А кто, кто он?! – допытывался подробностей идеалист, который только что получил подтверждение того, что страстная любовь с первого взгляда существует. Он всегда в нее верил, в такую любовь, только жизнь постоянно гасила идеалы. А тут – вот оно! Родная дочь! Родная кровь!!

– Да не стоит о нем, – отмахнулась Кася. – Болгарин. Красив, как Ален Делон… Уехал сразу в свою Болгарию. Обещал потом найти, написать. Но… не будет он писать, не приедет. Бросил он меня, понимаешь, пап, броси-и-л!

Тут Кася, добираясь до апофеоза драматической сцены, дико завыла и бросилась на грудь отцу, который тоже сразу заплакал и принялся гладить дочь по удалой, бесшабашной голове. Дебют остался за Касей. Можно было теперь не опасаться, что ее выгонят из дому и что она не найдет поддержки родителей, хотя бы на то время, пока будет вынашивать ребенка.

Первые шесть месяцев, целых полгода, Кася продолжала работать в кафе «Василек», но только официанткой, мойщицей посуды она больше не была. Ее нынешнее положение было ей к лицу, да и вообще в ней после визита в Москву появилось нечто… нечто очень заманчивое для мужчин, посещавших «Василек». Вполне возможно, что развратный вечер с двумя молодыми людьми вскрыл в ней такие потаённые резервы порочности и женского животного магнетизма, что белый передничек и вообще весь скромненький прикид официантки ничего не могли скрыть, и целомудренный облик Каси не мог обмануть никого из мужской клиентуры «Василька». Скрытое беспредельное распутство, обещавшее, если достичь желаемого, невыразимые постельные утехи, подозревалось мужчинами в окончательно сформировавшейся женщине Касе. Она в этих самых подозрениях была совершенно не виновата, как-то само получалось. Несмотря на то, что она после Москвы возненавидела и мужиков всех, и прежде всего себя за свои бесстыдные животные проявления, и решила с тех пор вести добропорядочный и даже аскетичный образ жизни и, быть может, даже совсем отказаться от половой жизни – так вот, несмотря на все эти благие намерения, сексуальность из нее прямо-таки лезла наружу, нагло и победительно.

Не прикрытую ничем мужскую похоть гостей директор Ашот сдерживал и оберегал Касю, однако и сам смотрел на нее изредка глазами голодного щенка, который ждет, что его, наконец, покормят. Кася, разумеется, это видела, и однажды у нее даже мелькнула хулиганская и подлая мыслишка – и это было еще в первый месяц возобновления ее работы в кафе – окончательно влюбить в себя бедного Ашота, дать ему то, чего он так давно и сильно хочет, а уж после гибельного для него, якобы с последствиями, интима анонсировать его как отца будущего ребенка. Но все-таки у Каси хватило совести или, может быть, жалости к нему – не делать этого, и она отказалась от такой подленькой и гадкой идеи. Стыдно ей стало, когда в недрах порочного сознания только-только зародилась эта дьявольская мысль.

«Все-таки нельзя, – подумала Кася, – все-таки Ашот очень хороший… и добрый. За что же его так?» То есть интим-то, конечно, состоялся, но без роковых для директора последствий. Но полюбил он ее после этого пылко и преданно и был готов на все, лишь бы сделать любимой что-нибудь приятное. Через несколько месяцев случай осчастливить любимую представился.

Кася открыла своему покровителю всю жестокую правду о своей внезапной беременности. Но поскольку чистая правда никому не интересна, Кася украсила ее детективно-художественными аксессуарами, не забыв вычеркнуть из рассказа собственное малопривлекательное поведение мартовской кошки. Очищенный от лишних деталей, рассказ приобретал, таким образом, мелодраматическое обаяние. Краткий конспект был таков: вначале, как и для отца, – неотвратимая любовь с первого взгляда, затем – полное и всецелое доверие к любимому, который в итоге оказался подлецом и сутенером, потом – визит в гости к другу (Кася придерживалась правды, когда можно было не врать), и там – коварство любимого; и, наконец, финиш – зверское изнасилование с особым цинизмом двумя негодяями по очереди и одновременно. Сладкое воспоминание в финале рассказа загорелось в глазах Каси компрометирующим блеском, но она вовремя его погасила, а Ашот, ослепленный драматизмом повествования, ничего не заметил.

– Кто он? Кто он?! – рычал Ашот, совсем как тот из романа Дюма убийца герцога Бекингэма после страшного рассказа миледи о том, как ее заклеймили лилией на плече. Ашот даже хотел поехать в Москву и отомстить, но Кася сквозь навернувшиеся от жалости к себе слезы умоляла его не делать этого. Скрежеща зубами и сверкая черными глазами, Ашот позволил себя уговорить.

А ребенок?.. Даже непонятно было, от кого он, кто «счастливый отец»: ее первая любовь или же его друг. Зачатие в данном случае произошло не двойни, а, можно сказать, двойней, дуплетом, парой подонков! Гадко, конечно, но это так.

С того дня сердобольный Ашот стал относиться к Касе больше по-отечески, чем по-мужски. Он стал помогать. Помогал и прежде, но с того дня – с утроенной силой. Она оказалась целиком на его попечении, ведь из родительского дома она ушла на седьмом месяце. Живот стал уже заметен, и признание в грехе Ашоту было очень своевременным. Родители были совсем не против внука, или внучки, или даже двойни, но Кася, упрямая и злая на весь несправедливый мир, не захотела терпеть навязчивую родительскую опеку и бороться с трудностями решила сама. Поэтому она, почти на сносях, гордо покинула отчий кров и сняла квартиру, разумеется, не без помощи мужчины, из разряда тех, кого в скором времени назовут спонсорами. Спонсор Ашот в этот непростой период Касиной жизни узнал и о ее заветной мечте – уехать в Латвию, в Ригу, и там пожить. Кася не призналась ему, чтобы не расстраивать, что намеревается уехать туда навсегда, поэтому и сказала, мол, «уехать на некоторое время и пожить там».

– Почему там?

– Да бог его знает, там, и всё. И твой волшебный запах одеколона «Рижанин», – добавила она с чудесным лукавством, – тоже сыграл свою роль. Не последнюю, между прочим.

Ашот таял и смотрел на нее своими черными маслинами, которые начинали блестеть от навернувшейся влаги. А у Каси в то же время теплилась надежда, что покровитель, может быть, даст деньги и на Ригу. А вдруг… Все может быть. Просить прямо у него денег было бы совсем нагло, это был бы явный перебор. Но надеяться, что сам предложит, – можно, тем более что надежда имела под собой крепкие основания: любовь Ашота и его природная доброта. И в свой день рождения она услышала от него заветные слова: «Я дам тебе деньги на Ригу твою». После чего Ашот вынул и подарил ей сберкнижку с внушительным счетом на предъявителя. Кася кинулась ему на шею, но помешал подросший живот, который тут же напомнил о проблеме. «А как ехать? С ребенком на руках или без него? А куда его деть? С ребенком, конечно, хуже. Труднее будет устроиться», – так думала и прикидывала Кася.

Поедет она вдвоем или одна, так или иначе, она поступит, как всегда – по-своему.

И вот, ровно через полгода после описываемых событий Кася, только теперь уже не Кася, а Екатерина Ивановна Федосеева, в поезде. На свободу, как говорится, с чистым паспортом! И без ребенка, которого она, как ей казалось, удачно пристроила.

В четырехместном купе ехали всего лишь вдвоем с одним очень веселым мужиком. Что вдвоем – повезло, поезд был полупустой, не сезон. Но мужик один заменял собой недостающий комплект. Первым делом он выставил на столик бутылку водки, хлеб, сало и чеснок. И в Европу, оказывается, можно ехать со своими укоренившимися привычками. Касе это было странно, она уже настроилась на другое. Даже в тамбуре их вагона красовалась табличка с отпечатанным, между прочим, текстом, а не от руки, как бы в Сызрани намалевали: «Дорогие граждане пассажиры! Убедительная просьба – не скапливать слюнную жидкость во рту и не сбрасывать ее на пол тамбура». Во как! А у нас бы просто и грубо написали бы: «Не плевать!» А тут вежливо, по-латвийски, словом, Европа все же, не Сызрань какая-то забубенная!

Мужик в купе, однако, всеми силами старался вернуть Касю на землю. Хлопнув полстакана и закусив салом и чесноком, отчего наполнил купе крепким запахом русского здоровья, он весело обратился к молодой женщине:

– Ну, рассказывай.

– Что рассказывать-то, – смутилась Кася.

– А всё, – сказал мужик, наливая себе еще полстакана, – ты будешь? – соблюдая светские приличия, он предложил Касе водки.

– Не-е! Я не хочу, не могу, – попыталась она как-то оправдать свое некомпанейское поведение.

– Ну, как хочешь, – почему-то засмеялся мужик, – это даже хорошо, потому что мне одной бутылки мало, – сказал он, тем самым испугав Касю, которую страшила перспектива остаться в купе наедине с пьяным мужиком. Он выпил, крякнул, вновь закусил, усилив тем самым стойкий уже аромат их купе, и представился: – Олег… Паршивлец. Замглавы администрации райцентра Большая Ляля, – счел нужным добавить он.

– А что? Есть и малая? – не сдержав природного своего ехидства, спросила Кася.

– Е-э-сть! У нас на Урале все есть! – сказал он и снова плеснул в стакан. Снова хряпнул, снова крякнул и снова откусил половину дольки чеснока.

Брезгливо глядя на него, Кася подумала: «Надо же. Паршивлец. Одну букву «л» из фамилии убрать, и будет полная картина. Замглавы администрации… Наверняка взяточник. «Паршивец», – Кася улыбнулась своим мыслям.

– Ну, чего застыла? – опять воспарил веселый попутчик. – Приободрись! Рассказывай.

– Да нечего мне рассказывать, – почти возмутилась Кася.

– Как это нечего? – искренне удивился он, а потом наставительно ткнув палец в сторону Каси, разродился афоризмом, который следовало бы написать на всех железнодорожных билетах: «Поезд существует для того, чтобы рассказать о себе всё!»

«Всё» он особо выделил таким образом, что получилось: «Фы-ссе-о-о!» Еще через полстакана ему захотелось петь, и несколько раз он затягивал одну и ту же песню со словами «О, если б знала ты – как дороги и любы твои сухие розовые губы», многозначительно поглядывая при этом именно на Касины губы и намекая тем самым, что он в любую секунду может осчастливить ее «сухие розовые губы» прикосновением своих – мокрых и красных. Ты, мол, только дай знать, намекни как-то, и я сразу… пересяду на твою полку напротив. Призывного знака Паршивлец так и не дождался, водка все же сморила его, победила мужской азарт и готовность целоваться; он, слава богу, заснул, даже без храпа, и проспал до самого утра, когда состав уже приближался к Риге.

Ничто и никто не мешал Касе всю ночь наслаждаться близостью детской мечты и строить планы на дальнейшую жизнь.

«Необходимо как можно быстрее натурализоваться», – думала Кася под перестук колес поезда № 1 с соответствующим названием «Латвия». Она улыбалась своим не совсем безгрешным мыслям по этому поводу.

«А как натурализоваться? Надо при первой же возможности покорить какого-нибудь латыша и выйти за него замуж! Ну, это совсем нетрудно. Выучить латышский язык будет посложнее», – легко парила в купе Касина мечта, оформляясь в конкретный план на фоне занимающегося утра уже над латвийской территорией. Заработало поездное радио. Зазвучали латышские песни, а между ними – латышская речь, которая для очарованной Каси казалась волшебной музыкой, хотя, прямо скажем, эта речь – на любителя: в ней нет безусловной музыкальности, допустим, итальянской или там испанской, но… на любителя, а в данном случае – Каси – была как раз вполне. И волшебной, и родной…

Поезд еще только замедлял ход, а она уже стояла в тамбуре со своим нехитрым скарбом, со своим неевропейским потертым чемоданом и всматривалась в очертания города, в готические строения вдалеке, перрон, и вот, наконец, она делает первый шаг на латвийской земле. Грезы становятся явью. Кася останавливается на перроне, видит громадные часы на высокой прямоугольной башне. Накрапывает мелкий дождик, но это не мешает, а наоборот, придает пейзажу такой приятный, меланхолический флер, что Касе хочется плакать от счастья. Она хотела, она мечтала, она готовилась, она наконец приехала. Ура!

Глава 15

Семен

Тем вечером после знаменательного похода на рынок байкерская стая устроила вечеринку на своей базе, на той самой, где Семен был посвящен в члены их мотоциклетной ложи. Вечеринка быстро переросла в празднество по поводу помолвки Семена и Нелли. В зарубежных фильмах предложение всегда сопровождается коробочкой с кольцом; у нас же все по-простому, никаких этих понтов, как то: вручение коробочки, стоя на одном колене; никаких там «руки и сердца» и тем более разрешения у родителей – «прошу руки вашей дочери», ибо кто теперь у родителей разрешения спрашивает – никакого этого рыцарского пафоса, ничего не надо, только вопрос и согласие, так как, если потенциальный жених не уверен в согласии, то он и вопроса задавать не станет.

Один мой знакомый артист был слегка влюблен в артистку того же театра, в котором работал. Она тоже, наверное, испытывала по отношению к нему что-то, похожее на интерес или любопытство, по крайней мере. И вот однажды, стоя в полутемной кулисе перед своим выходом, они осуществили, по-моему, самый короткий, но полный значения и глубокого смысла диалог.

Он сделал шаг к объекту своей растущей симпатии, секунд пять смотрел на нее в упор, и она не отводила взгляд, а затем произнес только одно слово, задал кратчайший из всех возможных вопрос: «Да?» И она, все-все понимая и предвидя, глаза в глаза, без тени кокетства, будто размышляла и на что-то решалась, – ответила: «Наверное…» Всё! Достаточно! Все между ними было ясно и, главное – честно.

Рассказанный им эпизод был настолько кинематографичен и выразителен, что заслужил на этих страницах также и портретного наброска его избранницы, беглого такого эскиза, начертанного легкой рукой самого артиста: «Молодая женщина с глазами испуганной лани и тонкой, беззащитной шейкой, на которую красиво падали длинные светлые волосы… Из еды, – добавил он, – моя нежная лань больше всего любила плохо прожаренное мясо с кровью и ела его с аппетитом голодной тигрицы, что как-то не соответствовало ее воздушному облику». В артисте, судя по всему, пропадал писатель. Он еще рассказывал, что более веселого, легкого, ни к чему не обязывающего, хотя и короткого романа у него никогда не было.

Вот и у нас, у Семена и Нелли, преамбула была короткой и простой, пускай даже без налета романтизма и актерского шарма. Семен снял очки и, не глядя на подругу, а куда-то в пол, промычал:

– Нелька, выйдешь за меня, а?

– Чего-чего? Не слышу, – отозвалась девушка, хотя все отчетливо слышала. – Меня бубнилкой называешь, а сам… Чего ты там пробубнил? Ты громко скажи, чтобы все твои друзья слышали.

Семен хотел обидеться, но все же воздержался, момент был серьезнее мелких обид, тем более – он это видел – невеста его просто подначивала.

– Нелька, кончай, не выделывайся, – для приличия повозмущался он.

– Нет, скажи! Скажи громко, я прошу! – настаивала подруга.

– Ну, черт с тобой! – нарочито грубо и неуместно по отношению к обстоятельствам выразился Семен.

– Фи, Сема, – отреагировала Нелли, справедливо ожидающая приличного предложения руки и сердца.

Но Семен, не обращая внимания уже ни на что, решительно выпалил:

– Нелька! Выходи за меня замуж!

Все ребята вокруг зааплодировали и потянулись к бутылкам, не дожидаясь ответа другой стороны. Но ее глаза выразительно блестели, и в них явно читалось согласие.

– Выйдешь? – посреди всеобщего шума наклонился Сема к своей невесте.

– Ну конечно, дурачок, ты же сам знаешь, что я об этом только мечтала.

Союз двух сердец был скреплен горячим поцелуем и тостом Банданы, который, как всегда, нашел слова и поздравил счастливую пару тепло и сердечно.

На следующий день Семен попросил опытную Нельку хоть что-нибудь показать ему («в хорошем смысле этого слова»). Он ведь не знает ничего, нигде не был.

– На свадебное путешествие куда-то за рубеж денег пока нет. Тогда, – предложил Семен, – давай съездим в Москву. Ты была в Москве?

– Еще бы, – усмехнулась Нелька, – много раз.

– И знаешь там всякие злачные места, чтобы погулять интересно?

Нелли пришлось признаться, что да, знает. Ее прошлая жизнь с разными мужчинами, с которыми она путешествовала в мегаполисы разных стран, естественно, сопровождалась посещением злачных мест.

– Ну, – с придыханием и возрастающим интересом все настаивал Сема, – ты мне покажешь?

– Да покажу, конечно, – не без досады отвечала искушенная Нелли.

И чего это молодых провинциалов так тянет именно в Москву, чтобы познать там что-то запретное и необычное?

«Однако придется», – вздохнула Нелли про себя. Она ведь хотела бы забыть навсегда ту свою взбалмошную и разгульную жизнь с ее беспорядочными связями. «Ну ладно, в последний раз», – подумала она, от всей души надеясь, что эта самая ночная московская жизнь ее интеллигентному Семе не понравится. Она не ошиблась.

Приехали в Москву, устроились в гостинице подальше от центра, чтобы подешевле, потому что в центре цены были совершенно дикие. Не зря говорили друзья-байкеры, что Москва стала одним из самых дорогих городов мира. Распаковались, приняли душ и поехали в центр, где предстояло посетить что-то из злачных мест, известных Нелли и – беспричинно заманчивых для Сэма-Семы. Жизнь совершенно никого не учит, все надо испытать, видите ли, на собственной шкуре. Самому испытать! Испытать отвращение, но – самому! И никто не доверяет собственному организму: ведь первая сигарета чаще всего вызывает жуткий кашель и зелень на лице, а первый стакан водки так же влечет за собой изматывающую рвоту и премерзкое состояние на весь следующий день! Так нет же! Редкие люди отказываются после первого опыта от «взрослых» гадостей. Но все же такие встречаются. Точно так же другие редкие люди, посетив один раз ночной клуб или казино, или стриптиз-шоу, на этом ознакомление заканчивают, а увиденное и испытанное не вызывает в них ровным счетом ничего. Не вставляет, не колбасит и не плющит!

Таким, к счастью для себя, оказался и наш персонаж Семен Бестужев. Первое же заведение, которое посетил любознательный Сема, вызвало у него почти брезгливость. Нелли привела его в явно злачное место, полуподвал, перед входом в который висела афишка-зазывалка, заставившая Сему поморщиться, а Нелли сказала:

– Ты не морщись, любимый. Ты ведь этого хотел, да? Ну так получи, пойдем.

И она потащила его вниз по ступенькам, а он все оглядывался на афишу, упирался, так как не все еще дочитал. А то, что успел прочесть, врезалось в его книжный мозг навсегда, как пусть гадкое, но все же некое литературное потрясение: «Самые загадочные госпожи ночной Москвы Дуся Танкер и Карина Швец в травести-шоу с участием мужского стриптиза». До однополых браков было еще далековато, но и этого для начала следующего тысячелетия было достаточно. Во всяком случае, намечалась вполне определенная тенденция развития в культурных программах и всяческих шоу, призванных в перекормленной зрелищами Москве завлечь зрителя любой ценой, любыми средствами.

Когда влюбленные вошли в полутемный зал и уселись за свободный столик, им подали меню, которое вызвало в девственном воображении Семена почти животный ужас – как это вообще возможно, – но потом все же включилось чувство юмора, и он продолжал читать наименования блюд и напитков уже со смехом. Смех ведь часто оберегает нервную систему и мозг от сумасшествия, является единственным, что удерживает крышу от безвозвратного скольжения к темной пропасти безумия.

«Не может этого быть!» – вопит рассудок. «Да расслабься ты, – советует чувство юмора, – ни в коем случае не принимай все это всерьез». И надо сказать – помогало!

Семен читал меню вслух, себе и Нелли, а она удивлялась, как могла в прежние визиты не обращать внимания на весь этот бред.

Меню, вероятно, представляло собой творческие фантазии владельца бара. Там были вполне обычные коктейли, но с диковинными названиями: «Белый русский», «Голубой дьявол», «Последствие любви», а также совсем неаппетитное – «Опухоль мозга». А уж в названиях блюд фантазию ресторатора понесло вразнос: «Блуждающие креветки в розовом море», «Грустный лосось у зеленого причала», «Заблудшая осетрина на берегу Красного моря», что свидетельствовало, однако, о наличии поэзии в закоулках его коммерческого сознания. Хотя можно было бы сказать, и «сумеречного сознания». В числе десертов было мороженое «Бодрая корова».

Москва пугала, подавляла и все время испытывала на прочность некоторые, уже устоявшиеся, принципы Семена. Система ценностей в стране радикально поменялась. Все эти архаичные понятия, типа – любовь, дружба, верность и ряд других рудиментов прошлого, например, смешное нынче слово «честь» – уступили место жестокому тупосердию и практицизму. С уважением относясь к родному русскому языку, он не мог равнодушно смотреть даже на названия магазинов и кафе, на все вывески с чудовищным смешением слов и понятий. «Котлета-хаус» или «Мос-шуз» было еще терпимо, хотя все равно непонятно, зачем рядом английское слово? Для усиления впечатления что ли? Но апофеоз этого смешения он увидел на рекламной растяжке над одной из центральных улиц – «Пельмень-хаус». Дальше пошли разные магазинные миры, которые даже представить себе страшно: «Мир водки», «Мир дверей», «Остров обоев». Жить в таком мире если и возможно, то очень страшно и очень недолго. Семен с удивлением обнаружил, что одним из любимых слов в Москве является слово «беспредел», которое стали употреблять не только в адрес беззакония и криминала. И когда на витрине магазина увидел «Беспредел скидок», то порадовался, конечно, и удивился, а когда узнал, какова скидка, то удивился еще больше. «Сколько же тогда было до скидок?» – потрясенно думал он. На такие деньги в его родном городе можно было бы жить целый месяц. Семен, проработавший в рекламном бизнесе несколько лет, должен был уже привыкнуть, но тем не менее не переставал поражаться глупостям рекламщиков. Неужели они, дурачье, не понимают, что обещание «головокружительных блюд» может отвратить клиента от посещения такого заведения просто потому, что ему совсем не нравится головокружение, то есть люди с несовершенным вестибулярным аппаратом отпадают сразу. Вероятно, умение Семена ловко оперировать словами без невежества и глупости сделало его очень ценным работником в рекламном агентстве его города. А тут – призывы «отдаться шопингу», будто в Москве больше нечему и некому отдаться. Да что там рассуждать, если даже на вокзальной площади, когда приехали, стоял мордастый мужик возле «Мерседеса» с табличкой: «Куплю всё!» Семен не удержался и спросил: «Вообще всё?!» Мужик презрительно оглядел провинциала с убогим чемоданом и лениво отозвался: «Угу. Вообще…»

Таким образом, Семен, можно сказать, был предупрежден о том, что делается в столице его Родины. Но предупреждение о том, что в Москве господствуют не какие-то там любовь, дружба и прочее, а товарно-денежные отношения, не остановило Сему, любопытство оказалось сильнее.

И всего за одну неделю Семен наелся Москвой досыта. Некоторые, не самые лучшие, московские веяния долетали и до провинции, пускали там корни и стремительно развивались, но тут, в эпицентре бизнеса, а значит, как считал Семен, мирового зла, все было настолько рельефно и нагло, что он чувствовал себя жалким, растерянным и беспомощным. Опереться было не на что, психика страдала. Банданы, который мог бы что-то посоветовать, рядом не было, а Семен сформировался еще не настолько, чтобы уметь противостоять атаке мегаполиса на его хрупкие идеалы.

По счастью, рядом была Нелли, его Нелька, которая, как всегда, непостижимым женским чутьем угадала в любимом и оберегаемом Семе надвигающийся кризис. И вечером, после памятного знакомства с удивительным творчеством Дуси Танкер и Карины Швец, она подметила в глазах Семена не только выражение брошенной хозяевами собаки, но и признаки безумия, к которому она сама, да и большинство жителей страны уже адаптировались и считали окружающее безумие нормой. И, почуяв опасность, она следующим же утром, пока любимый еще спал, поехала на вокзал и обменяла их билеты на сегодняшнее число.

– Мы уезжаем вечером, – сказала она проснувшемуся Семену.

– Куда? – часто моргая и ища очки, спросил он.

– Домой, Сема, домой, нечего нам тут больше делать. Ведь так? Нечего?

– Нечего, – согласился Семен, и, как знак того, что он вновь обретает себя, на нос плотно водрузились найденные очки.

И они уехали. Спасибо, вернулись без особых потерь.

Через неделю судьба подбросила Семену некоторую компенсацию за экстремальное для его нравственных устоев путешествие в Москву. В одном зарубежном городе намечался Международный фестиваль байкеров, который было бы справедливо назвать словом «съезд». Съезд байкеров, в прямом смысле… Они же съезжались все-таки, а не сходились. И можно было с семьями, так было указано в программе. Этот пункт имел особую привлекательность для Семы и Нелли, так как у них не было традиционного свадебного путешествия. Да и свадьбы никакой тоже не было, они по-быстрому расписались, заплатив кому надо за быстрое оформление, как только узнали о перспективе другого путешествия, которое обещало быть поприятнее, чем московское. Вся их компания, естественно, отправлялась на своих мотоциклах, а кто-то, у кого были дети, – на квадрациклах и специально оборудованных мотоциклах с люльками. Семен с удовольствием предвкушал поездку со своей Нелькой, которая, как и подобает женщине, скво, будет сидеть сзади, всю дорогу обнимая его за корпус. А он будет мчаться, мчаться вперед, с хорошей скоростью, и будет улыбаться солнцу, ветру и проплывающим мимо пейзажам и домам. Надо было скорее получать визы, ведь если не успеют, ребята ждать не смогут, ведь съезд, фестиваль открывается 24 июня, как раз в день национального праздника Латвии – «Лиго». У нас это день Ивана Купалы, а у них – Лиго. Сейчас как раз самое время сказать, что Семен поедет в Ригу, точнее в Юрмалу, в гостиницу «Лиелупе». Давно, больше двадцати лет назад, туда же отправилась Кася на ПМЖ. В конце-то концов надо же будет нашим героям когда-нибудь встретиться. Ведь не случайно, наверное, они живут в одном рассказе. Они же не какие-то там параллельные линии, которые не пересекаются никогда. Они просто обязаны рано или поздно пересечься. И в таком случае – почему бы не в Латвии, которая у Каси была мечтой, а Семену представлялась очень привлекательным местом для свадебного путешествия с любимой женщиной, в компании близких друзей и к тому же – у моря. На мотоцикле! В Ригу… Навстречу судьбе…

Глава 16

Кася, она же – Екатерина Федосеева

На берегу моря в Юрмале вдоль кромки воды по пляжу медленно двигалась пожилая женщина, опустив голову вниз, словно что-то потерянное высматривая на песке. Она искала красивые ракушки и камень «куриный бог» с дыркой, потому что, как говорят, такой камень приносит счастье. Счастья не было, как не было, впрочем, на этом берегу и «куриного бога». Она жила здесь уже больше двадцати лет, и до сих пор никто не объяснил ей, что в Юрмале таких камней не бывает. Как не бывает и красивых ракушек. Раньше попадались маленькие кусочки янтаря, но теперь и они исчезли.

Кася Поросенкова, она же Катя Федосеева (ибо это, как вы несомненно догадались, была она) в свои сорок с небольшим, конечно, была совсем еще не старухой, но выглядела значительно старше. Возраста ей прибавляла еще и манера одеваться, а точнее – полное отсутствие какой бы то ни было манеры. Она, похоже, надевала на себя что попало, что под руку попадется. Вот и сейчас: на голове какая-то бесформенная панама, на ногах стоптанные тапочки, на плечах грязноватая вязаная кофта. Совсем перестала следить за собой бывшая красавица Кася. Видно, не считала нужным, да и стимула не было никакого. Теперь она, с горькой усмешкой глядя на себя в зеркало, вспоминала, как тщательно заботилась о своей внешности, когда только приехала. Смешно, конечно, как в Юрмале тогда покупала гель для душа. Устроиться на первое время помог приятель и партнер Ашота Мераб, который привозил в Сызрань продукцию Рижской парфюмерной фабрики «Дзинтарс». Советское время, официальная торговля, но они как-то ухитрялись реализовывать и левый товар, все тот же популярный одеколон «Рижанин» по шесть рублей за флакон. И этот самый Мераб по-дружески помог, причем – без претензий на женскую благодарность со стороны Каси, так как уважал своего друга и партнера Ашота. Она – девушка Ашота. Все, табу, разговор окончен!.. Мераб и квартиру в Юрмале нашел недорогую, и работу подыскал: она ведь там, в Сызрани, была официанткой?.. вот и тут будет ею же, причем в хорошем ресторане и с хорошими чаевыми. Так Кася стала работать в престижном ресторане «Юрас Перле», что в переводе – морская жемчужина. У Мераба были хорошие связи, и место в «Юрас Перле» ей нашли. Потом этот ресторан сгорит или его сожгут конкуренты – до сих пор никто не разобрался, но тогда Кася устроилась очень хорошо и тщательно за собой следила, потому что одной из главных задач своей эмиграции считала брак с латышом. Выйти замуж за латыша и таким образом совсем натурализоваться, получить прописку и осесть тут навсегда. Эта идея у Каси была настолько навязчивой, что стала для нее смыслом жизни. И она старалась изо всех сил быть в полном порядке – быть красивой и желанной для всех встречных мужчин – и в ресторане, и везде.

Как она в первый раз покупала там, в Юрмале, гель для душа – это вообще отдельная комедия. Кассирша делала вид, что ни звука не понимает по-русски. У некоторых коренных жителей национализм и обида на русских оккупантов выражались тогда в такой скрытой форме протеста. Поэтому, что ей нужно, пришлось как-то объяснять. Выглядело это весьма своеобычно, и кассирша, видимо, испытывала подлинное наслаждение от того, как приходится изворачиваться «оккупантке». Кася ожесточенно обеими руками терла себе голову и при этом повторяла: «Шампунь – ноу». Работница торговли, надеялась Кася, поймет, что шампунь ей не нужен. Она рукой показывала жест крайнего отрицания, то есть – в какой степени «шампунь ноу». Затем нужно было показать, что нужно другое. И Кася злобно терла рукой по телу, по куртке и по юбке, дико досадуя на тупую торговку, не понимающую (а она объясняет вполне ясно и наглядно), что ей нужен не шампунь, а типа шампунь для тела, то есть гель.

Да, давно это было… В прошлое Кася не оглядывалась никогда. В то прошлое, в Сызрани, в другую жизнь. Если она что-то и вспоминала, то исключительно латвийский период. А Сызрань… Что Сызрань? Что короткий и мерзкий вояж в Москву?.. Что там было ей искать, кроме молодости, ушедшей в небытие? Такие экскурсы в прошлое у других людей она называла словами «ностальгический смрад». Поэтому – что там говорить – она никогда не оглядывалась назад. На кой черт! Чтобы посыпать себе соль на рану и еще раз прийти к выводу, что жизнь сложилась неправильно, и в какой-то момент надо было повернуть в другую сторону? Так, что ли? Нет, лучше уж гулять по пляжу и читать книги. Злость и одиночество только добавляли возраста Касе.

Злость на жизнь и на людей угнездилась в ней давно, а одиночество – сравнительно недавно, после смерти Мариса, того самого искомого латыша, которого она выбрала некогда себе в мужья. Он был и состоятелен, и по-своему красив той самой нордической красотой, которой отличался впоследствии герой боевиков среднего уровня Дольф Лундгрен. После первого же обмена взглядами с Касей в ресторане он понял, что влюблен и другой женщины ему не нужно. Обрел свое счастье. Он приходил в «Перле» всякий раз, когда была ее смена, и оставлял чаевые, намекающие на особое расположение.

Когда они поженились и Кася стала жить в Риге на улице Свердлова (что теперь, через двадцать лет, казалось смешным) в приличной трехкомнатной квартире, быстро выяснилось, что Касин муж – нестерпимо скучен, что у него все по порядку, без тени импровизации и романтики.

А секс с ним не шел ни в какое сравнение с тем, что было у нее со Стефаном и Лехой. Да и вообще, остроту тех ощущений она с тех пор не испытала ни разу. Хотя пыталась. Один раз с музыкантом из их ресторана. Но оказалось настолько пьяно, грязно и гадко, что попыток она больше не делала. Спокойный и скучный Марис умер от сердечного приступа прогрессирующей стенокардии, о которой он молчал, не лечился и все пытался соответствовать своей молодой и красивой жене, которая больше всего на свете любила танцевать. Танцевальные навыки, приобретенные Касей в Сызрани, требовали хоть какого-то выхода. Муж таскался с ней на все дискотеки и, с гримасой боли на лице, которую та попросту не замечала, пытался то танцевать, то выпивать и сидеть в прокуренном зале, если танцы были в ресторане.

Да, он был всегда спокоен, ничего не говорил, чаще всего молчал, но понимал и знал, что Кася его не любит. Перед тем как его повезли на операцию, окончившуюся, мягко говоря, неудачей с переходом в мир иной, он попросил у сестры бумагу и ручку и написал Касе несколько слов: «Моя милая Катя! Я так любил тебя, хотя и не смог сделать твою жизнь веселой и праздничной. Но я старался. А ты подарила мне несколько лет счастья. Спасибо тебе. И прощай. На всякий случай». Он будто знал, чем у него все закончится, и этот «всякий случай» все-таки случился. Он написал свое прощальное письмо по-латышски, так как русским языком свободно не владел. Но попросил медсестру, в случае плохого исхода, перевести жене его слова. Она и перевела потом, и Кася впервые за много лет заплакала. И не оттого, что было так уж жалко Мариса (хотя и от этого, конечно), а оттого в первую очередь, что стало совсем одиноко.

«Что-то со мной не так, – подумала она тогда. – Что-то я не так делаю, не так живу». Однако слезы быстро высохли, и жизнь, какая бы она ни была, – продолжалась. Марис оставил ей очень серьезную сумму на счете в сбербанке и, предвидя радикальные перемены в стране и в своей судьбе, посоветовал перевести все деньги в валюту, что Кася и сделала еще до его операции. Кроме того, оставалась шикарная квартира в центре Риги, а наследников у Мариса не оказалось: родители его давно умерли, а детей и других родственников не было. Так Кася и оказалась единственной хозяйкой квартиры. Она больше не работала в ресторане и жила теперь на ренту со своего капитала. Да и квартиру уже можно было продать, купить себе поменьше и жить безбедно. Но Кася, имея солидные деньги, все же ездила на автобусах и питалась в столовых или дешевых кафе.

А еще, и это было всего обиднее, детские грезы о Латвии – о перемене в жизни, о том, что есть прекрасные места, где все по-другому, все красиво, аккуратно, не бестолково, как в России, а сказочно и мило, – оказались идеализмом и глупой блажью. Разочарование в идеалах было еще болезненнее, чем одиночество, с которым она все-таки худо-бедно свыклась. Запад, свобода, демократия – все это тоже оказалось мифом.

Вдруг в Касе проснулся, казалось бы, заснувший вечным сном патриотизм, когда она узнала, что в латвийском сейме был поставлен вопрос о равенстве в правах ветеранов ВОВ с ветеранами СС, так как последние, оказывается, имели финансовые льготы, а те, кто был на другой стороне – не имели ничего. Кто-то наивно предположил, что не только ветераны СС имеют право на льготы, но и антифашисты. И этот вопрос, это предложение отклонили. Касю это возмущало. Что же? Значит, в стране мечты, в ее сказке – фашизм?! Что они – с ума посходили? Вон в Германии фашистские демонстрации и даже склонность к этому преследуются законом, а в стране детских грез – нет? Или же это совсем уже тупая озлобленность против бывшего СССР?!

И Кася дошла до того, что по ночам писала на заборах мелом «Слава КПСС», как некий нелегальный лозунг, андерграунд. В свободной демократической стране, разумеется, такое поведение Каси было актом вопиющего диссидентства. Еще недавно – порочить КПСС было диссидентством. Сегодня – наоборот. «Рокировочка», – как говаривал наш первый российский президент. На заборах и столбах, несмотря на европейскую территорию, все равно красовались матерные слова, а также «Цой жив», «Спартак – чемпион», но вместе с ними гордо выделялась надпись, сделанная Касиной правой (во всех отношениях) рукой «Слава КПСС». И она чувствовала себя партизанкой в логове врага, наклеивающей враждебные существующему режиму листовки. Ехидно ухмыляясь, Кася на всякий случай уходила дворами, проверяя – нет ли за ней «хвоста».

В тот раз партизанская вылазка Каси была ею предпринята не ночью, а совсем наоборот – еще даже не поздним вечером. После прогулки вдоль моря и оставленных белым маркером на нескольких скамейках лозунгов «Да здравствует Советский Союз, оплот мира во всем мире», Кася, как обычно, пришла на остановку маршрутки, чтобы ехать домой в Ригу. Она всегда садилась на одной и той же остановке и почти всегда в одно и то же время. У нее там было всякий раз свидание с одной знакомой вороной. Как-то она покормила ворону хлебными крошками. Ворона съела, но без удовольствия, после чего посмотрела на кормилицу искоса и, как показалось Касе, – с укоризной. Кася никак не рассчитывала на повторную встречу, а зря. На следующий день она сидела на той же остановке, а в сумке у нее был пакет с жареными куриными крылышками, которые она купила себе на ужин в местном магазине. В тот момент, когда ворона подошла, она доедала сладкую булку. Ворона подошла, встала и посмотрела. Потом сказала «кар-р» и опять посмотрела. Кася поняла, что с ней здороваются и бросила вороне несколько крупных кусков булки. Та степенно подошла, набрала в клюв три куска, затем отошла на траву и… закопала.

«На черный день, наверное, – подумала Кася, – но в принципе ей хлеб, кажется, не по вкусу». Тут она вспомнила про куриные крылышки и решила сделать попытку угостить ворону ими. Достала одно и бросила в траву, чтобы оно не пачкалось на асфальте. Ворона опять посмотрела и сказала «карр», что означало скорее всего – «спасибо». Она интеллигентно вела себя. Не набросилась на угощение, как большинство журналистов на брифингах и презентациях, а через вежливую паузу взяла крылышко в клюв и улетела.

Дружба продолжалась. Ворона все следующие дни приходила в одно и то же время. Она твердо знала, что придет ее новая подруга и принесет что-нибудь вкусное. Одинокой Касе захотелось даже как-то назвать свою ворону, дать ей имя, чтобы общаться уже вполне полноценно. Она и сама, обладая необычным, забавным, мультяшным именем, решила и для вороны придумать что-нибудь в этом роде. Учитывая несомненное знание вороной этикета и правил хорошего тона, Кася, недолго думая, назвала свою ворону «мадам» и, что удивительно, та сразу начала реагировать на свое новое имя. Теперь Кася с ней иногда разговаривала, советовалась по разным житейским вопросам.

Часто к ним присоединялся один пьяный старик. Он был очень смешной, потому что хотел казаться опасным. К тому же все пытался также вступить в диалог с вороной, чем вызывал в Касе даже некоторую ревность. Примкнуть к беседе, к уже сложившимся взаимоотношениям у нахального, но, видно, тоже одинокого старика – не получилось. Мадам никак не отзывалась на его попытки, и он ей начинал хамить. Как существо воспитанное и не чуждое светских приличий, Мадам просто отворачивалась и отходила в сторону. И как-то раз случилось, что она отошла с тротуара на трассу, подальше от дурного старика, а Кася двинулась за ней, чтобы покормить ее без помех и, таким образом, тоже оказалась на трассе, на проезжей части.

Было это поздним вечером, уже стемнело. Был вечер праздничного дня. Этот большой праздник в Латвии, как мы уже упоминали, называется «Лиго» и празднуется шумно, весело и с соответствующими аксессуарами – кострами, венками, пивом и прочим. Касе, впрочем, праздник, еще не набравший силу тем вечером на пляжах Юрмалы, никак не помешал оставить ряд своих «правозащитных» отметин на ряде скамеек, расположенных вдоль моря.

Осуществив свою смелую акцию, в состоянии глубокого патриотического удовлетворения она пришла на автобусную остановку поздним вечером. И, как ни странно, ворона тоже явилась в неурочное время. Да и старик оказался здесь. Все, как говорится, срослось. Вероятно, в честь праздника.

Итак, Кася ступила с тротуара на шоссе. Она не заметила, просто не обратила внимания на скутер, который двигался по ближней к тротуару полосе с нормальной, допустимой скоростью, не больше 40 км в час. Скутер не сумел увернуться, а Кася даже не пыталась. Он ее сшиб. Кася, она же старуха Федосеева, упала. Девушка, сидевшая позади мотоциклиста, завизжала. Байкер остановился через 10 метров и побежал назад к потерпевшей старухе. Байкера звали Семен Исаакович Бестужев. Вот так травматично и нелепо произошла судьбоносная встреча наших героев. Ворона повернула голову в сторону Семена и каркнула осуждающе.

Глава 17

Семен и Кася

После того как независимая Россия делегировала независимых байкеров в независимую Латвию, Семену пришлось остро почувствовать, насколько, например, независимая Юрмала зависит от погоды. Климату Латвии политический климат – до лампочки. А то ведь даже у кошек здесь в глазах чудится злобное ожидание переворота или новой оккупации со стороны восточного соседа. Семен здесь даже кошек ухитрялся подозревать в национализме. Лишь в первый день пребывания здесь было тепло, солнечно и приветливо. Семен, никогда не видевший моря, полюбил его с первого взгляда. Все было по вкусу – и чистый белый песок, и ни на что другое не похожий смешанный запах моря и сосен, и мелкая вода с тремя мелями вперед, пока не дойдешь до настоящей глубины. Но изумрудная чистота этой воды, прозрачная свежесть, мелкие рыбки, шныряющие под ногами, – все вызывало в Семе блаженное ощущение гармонии и единения с природой. Своим чудесным самочувствием он все пытался поделиться с Нелькой, которая никак не могла принять его восторга, ибо Прибалтику и, в частности, Юрмалу, где уже бывала пару раз с прежними тусовочными друзьями, она не любила как раз за прохладную воду и переменчивую погоду. А когда там шел дождь, то вообще – тоска. Но она, чтобы не обижать своего Сему и не портить ему первого впечатления, поддакивала и тоже делала вид, что ей все нравится.

Делать вид было нелегко, особенно когда погода испортилась, а случилось это уже на следующий день, и по пляжу можно было только гулять, да и то недолго, так как с неба сыпал противный мелкий дождь. Она давно уже утеряла способность по-детски радоваться простым, обыденным вещам, но ради Семы, ради семьи можно было и потерпеть. Особенно этого бухого кавказца в бассейне.

В их отеле был бассейн с массажными струями, очень хороший, большой, но только ведь в него набивалось много народу, так как пляж под дождем мало кого привлекал. А этот кавказец, у которого шерсть покрывала все туловище и прическа начиналась прямо от бровей, полчаса учил плавать своего ребенка, который этого не хотел и истошно орал. Но мужик упрямо заставлял малыша и кричал ему с чудовищным акцентом по-русски: «Греби, Рафаэль, греби, не бойся! Греби передними руками!»

С этим контингентом Нелька была знакома не понаслышке, пришлось когда-то и от них натерпеться. О господи! Сколько же было дерьма в прошедшей юности, с ума сойти! И «передние руки» ее не забавляли, а только раздражали. Вида Нелька не показывала, она и вправду настолько стала любить Семена, настолько надеялась на их будущую спокойную, хорошую семейную жизнь, что готова была терпеть все, что угодно. Даже всю эту кодлу байкеров, приехавших на свой фестиваль. Лишь бы Семену нравилось, а она как-нибудь подстроится. Хотя… объективно если… да что тут может нравиться! Съехались фанаты мотоциклов, квадрациклов, байков, скутеров и ведут себя так, будто они – некая элитарная прослойка общества. С одной стороны – быть может, так оно и есть, а с другой…

Вот, например, наши – еще куда ни шло, а вот латвийская местная команда байкеров просто просилась на пародию. Состав участников преимущественно был представлен латышами, немцами и русскими. Немцев и латышей было больше всех. Все, конечно, в коже с заклепками и толстых ботинках. Все, конечно, в банданах и темных очках, даже если пасмурно.

А в латышской команде была еще одна особенность. У всех на всех частях одежды была надпись – «Харлей-Дэвидсон». Для усиления общего единения, консолидации членов. Все они ведь приехали на соответствующих средствах доставки всемирно известной фирмы «Харлей-Дэвидсон». Но дальше начинался перебор. Жены байкеров носили лэйбл «Харлея» буквально на всем, что на них было надето, дети, разумеется, тоже. Когда они большой компанией явились в бассейн, и отцы в плавках (естественно, с надписью «Харлей-Дэвидсон») расположились за парой круглых столиков с бутылками и банками пива в руках, появились их дети, у которых на плавках тоже обнаружилась все та же крылатая эмблема «Харлей-Дэвидсон». Тут даже Семен не смог сдержать улыбки. При всем уважении к собратьям по моторам и выхлопным трубам. Но что ж… Надо было сохранять уважение вместе с пониманием того, что у собратьев это все – даже не образ жизни, а гораздо больше – смысл жизни! Что это действительно братство, секта своего рода, но она все же значительно лучше, чем любая реальная секта, любое национал-патриотическое движение, даже любая ангажированная властью партия, во всяком случае – значительно безобиднее. Более того, в этой трогательной верности «Харлей-Дэвидсону», в этой наивной манере одинаково одеваться, пить, курить и говорить было так много детскости и обаяния, что сердиться на них было бы глупо и неинтересно. Когда взрослые – а некоторые и седые, и толстопузые – мужики играют в свою любимую байкерскую игру… ну что тут плохого? Болельщики футбольных команд значительно наглее и опаснее. Ну разве не вызывают сочувствия эти животы, нахально вылезающие из кожаных брюк, несмотря на то, что их насилуют толстыми ремнями с многочисленными заклепками и неизменным знаком на пряжке «Харлей-Дэвидсон». Тем более что животы эти бедные наполняются за бесплатным завтраком всем, что есть на шведском столе, и сразу. Входит ведь в стоимость проживания, так почему бы и не воспользоваться? Но всем буквально! Без разбора! Чрезвычайно вредно для пищеварения, но кто будет обращать на него внимание! Неполный перечень продуктов шведского стола позволяет заподозрить хозяев в целенаправленном, зловредном воздействии на туристов, и особенно – русских. И, чтобы хоть десяток русских в сезон (а их каждое лето тут собирается довольно много) окончили свою жизнь раньше отмеренного срока, их кормят на завтрак маринованной селедкой, очень жирным беконом, омлетом из яичного порошка, копченой колбасой, сыром, сладкой овсяной кашей, маринованными огурцами, эрзацем кофе, жареными сосисками и хлебо-булочными изделиями.

Думая так, Семен, конечно же, был не прав. Тут не было злого умысла, скорее всего – элементарное незнание основных принципов правильного питания. К тому же зачем так принимать все на свой счет, не надо так уж себя выделять, даже в плане предполагаемой желудочно-кишечной диверсии в адрес русских. Ведь тут были и немцы, и сами латыши, и многие другие. Но аппетит байкеров был уникален. Желать им «приятного аппетита» было бы чрезвычайно глупо, ведь это предполагало существование какого-то «неприятного аппетита». Их же аппетит был отменным, непревзойденным, неимоверным. Старые, толстые байкеры, совершенно не заботясь о холестерине, атеросклерозе, бляшках, кислотно-щелочном балансе, диабетическом риске и прочих неприятностях, сметали все на полках шведского стола, а затем поглощали без остатка. Однако байки-мотоциклы нивелировали у них недостаток стройности и вообще полное отсутствие физической культуры: они, как только садились на своих боевых моторизированных коней, начинали представлять собой единое с ними целое, и животам, обтянутым черными харлеевскими майками, было, грубо говоря, пускать выхлопные газы на любую критику.

Все прибыли 21-го, а к вечеру и в ночь с 23-го на 24-е все отправились в центр Юрмалы, в Дзинтари и Майори, на праздник «Лиго», чтобы насладиться зрелищем народно-языческих латышских традиций, как то: прыжками через костры, венками из дубовых листьев на головах участников праздника, морем пива и любовными играми наяд и дриад с соответствующими сатирами и фавнами в прилегающих кустах.

Семен с Нелли, однако, довольно быстро устали и решили поехать в гостиницу раньше всех. Как-то всё оказалось вне их интересов. Венок Нельке купили, она его уже два часа как не снимала; на прыжки через костер не отважились, но полюбовались, любовь по кустам уже не для них, у них для этого и гостиница есть, а пиво – лучше не надо, ведь ехать же на скутере обратно.

Они поехали, когда уже давно стемнело. Видимо, это обстоятельство помешало разглядеть у обочины бабку, кормившую ворону. Ужасный, скребущий по нервам Семена удар отбросил бабку в сторону тротуара, Нелька страшно взвизгнула, скутер остановился чуть поодаль, и незадачливый драйвер, белый от испуга, побежал смотреть – не убил ли он старуху, не покалечил ли. Бабка была в сознании, но очень злая. Она лежала на асфальте неподвижно, в своих старых сандалетах с черными носками и в бесформенной панаме, которая даже не свалилась с ее головы, дополняя собой смешную и жалкую картину. Нелька тоже подбежала и встала рядом.

Кася – а вам уже понятно, что это была она, – сделала попытку встать и все-таки встала, отряхиваясь.

– «Скорую», давайте вызовем «Скорую», – панически залепетал Семен.

– Не надо никакой «Скорой», твою мать! – ответствовала Кася. – Такси лови, каз-з-зел! (Потом, правда, выяснится, что «твою мать» обернется своего рода черным юмором. Но это – потом.)

Нелька подняла руку и стала ловить машину, что в Юрмале было проблематично, так как все пользовались в основном услугами такси. Но на сей раз повезло. Частник на «Шевроле», скорее всего тоже возвращающийся с праздника, остановился и согласился за двадцать лат, тут же предложенных провинившимся Семеном.

– Подождите, – вновь обратился он к старухе, не зная, что еще предпринять, – дайте ваш телефон, я заплачу, я хочу заплатить.

– Пшшел вон! – прошипела Кася и, закрывая дверцу, опять с выражением произнесла: – Каз-з-зелл!

Машина умчалась в сторону Риги, но Семен, сам не зная почему, – так, автоматически, на всякий случай – запомнил ее номер.

Глава 18

Кася+Сема=?

Бывшая Кася Поросенкова, и нынешняя старуха Екатерина Ивановна Федосеева, все последние годы не общалась практически ни с кем. Контакт поддерживала только с одной соседкой – Галиной Владимировной, живущей в двухкомнатной квартире на той же лестничной площадке, да и то только потому, что та никогда не навязывалась и не доставала. Общались они только по инициативе Каси, то есть когда Касе вздумается. Галя тоже жила одна, тоже потеряла мужа несколько лет тому назад и тоже любила поэзию Серебряного века и портвейн.

Кася после ухода Мариса отчего-то страстно полюбила поэзию, отрастила себе челку, как у Марины Цветаевой, курила сигареты с длинным мундштуком и готова была порвать любого, кто скажет хоть слово против И. Бродского. Теперь ей казалось, что важнее литературы ничего нет на свете – ну, разве что еще прогулки у моря.

В общем, совсем недурно – море, литература и одиночество. Челка, желтоватое лицо, язвительные высказывания в адрес телепрограмм – вслух, самой себе. И чтобы смыть позор после очередного просмотра – выключить телевизор в сопровождении изысканного мата и быстро схватить книгу стихов Бродского. Он был для нее богом. И всякого мужчину, кто встречался на ее пути, с которым что-то интересное намечалось, завязывалось, она начинала сравнивать (по интеллекту, уму и таланту) с Бродским. Она полагала, что если мужчина будет хотя бы чуть-чуть приближаться к ее кумиру, то лишь тогда с ним можно попробовать и постель. Надо ли говорить, что каждый мужчина такое заочное соревнование проигрывал. Ну а простой секс животного происхождения, только для здоровья, Кася теперь презирала. И… оставалась одна. Вот Бродскому она бы сегодня отдалась. Со всей накопленной страстью. Но сам Бродский давно спит вечным сном в Венеции, а аналогов, хотя бы приблизительно равных, нет и не будет. И Кася уже смирилась с мыслью о том, что свои дни она кончит в одинокой квартире с томиком любимых стихов, выпадающим из ее слабеющих рук.

Дорожно-транспортное происшествие на несколько дней прервало размеренное, обычное течение жизни. Водитель доставил ее к дому, но заметил, что она не может вылезти из машины от боли. Тогда он помог ей и довел до квартиры. На шум вышла Галя, заохала, подхватила Касю за талию и помогла доковылять до постели.

– Врача вызвать? – спросила Галя, узнав, что произошло.

– Не надо, само пройдет, – самонадеянно простонала Кася и попросила только дать ей что-нибудь болеутоляющее.

Но на следующее утро боль не прошла, а только усилилась. Дышать было очень больно. Пришлось позвонить соседке и попросить довезти до больницы. Там выяснилось, что у Каси небольшое сотрясение мозга и перелом двух ребер, от того-то и было больно дышать. И тогда на несколько дней ее оставили в больнице.

А вечером того же дня в больницу заявились Семен с Нелькой и с цветами для пострадавшей. Он по номеру машины разыскал водителя, тот указал адрес, Семен приехал туда, дома никого не застал, догадался позвонить в соседнюю дверь, и Галина Владимировна сообщила – в какой больнице и в каком отделении лежит сбитая гражданка. Все, как видите, очень просто. И при известном желании, усидчивости и деньгах для водителя – все можно узнать.

Когда Семен, оставив Нельку в коридоре, вошел в палату, Кася скривилась и отвернулась.

– Здравствуйте, – сказал Семен и некстати спросил. – Вы меня узнаете?

– Чего тебе? – пробурчала Кася и неинтеллигентно добавила, – мотогонщик хренов.

Семен внутренне не согласился с таким определением, ведь он не один был виноват, она ведь сама вышла на проезжую часть. Но возражать не стал, решив, что это сейчас не продуктивно.

– Чего ты явился? – злобно спросила Кася, повернув к нему лицо.

– Извиниться, – робко промямлил Сема и протянул цветы. Бабка не взяла.

– Не извиняю я тебя. Вот теперь лечиться должна. А на кой мне черт! У меня дела стоят! – гневно говорила Кася, хотя в последний раз у нее были дела лет пять назад, да и то – в ресторане.

– Я заплачу, – предложил Семен.

– Да на кой хрен мне твои деньги! – сразу и бесповоротно отвергла его попытку Кася. – В суде будешь извиняться. Я на тебя в суд подам! Давай свои данные, запиши, тебя вызовут.

Она его пугала от злости, хотя подлинных намерений судиться у нее и не было вовсе. И, надо сказать, Семен испугался. Испугался, что его, гражданина чужой страны, тут затаскают по судам, а доказать, что он не виноват в ДТП, он не сможет, свидетелей-то не было. Старик – не в счет, его не найдешь. Ворона – тем более. И денег таких, чтобы судиться, на адвоката и т. д. – у него тоже не было. А был только конверт с тысячей евро, который он заранее приготовил, чтобы как-то уладить это дело.

Словом, испуганный Семен, сказав на прощание: «Зря вы так» – и быстро положив на тумбочку конверт, попятился и, глядя в торжествующую улыбку на лице старухи Федосеевой, зачем-то сказал: «До свидания».

– Вот именно, милый! – услышал он крик вслед за собой, – именно что до свидания! В суде! Тебя найдут, слышишь, казз-ел! Тебя все равно найдут! Не убежишь! – летели уже ему в спину из-под чёлки угрозы желтолицей тетки.

Прошло несколько месяцев. Происшествие забылось. Жизнь Семена потекла по-прежнему. Только лучше. Ему с Нелькой было очень хорошо. И ей с ним тоже. И вдруг Семен получил вызов в Москву. Он давно уже забыл и думать о том, что отправил в ТВ-передачу «Найти человека» запрос. Он, ни на что, впрочем, не надеясь, попросил в письме попробовать отыскать его родителей. Он детдомовец, но ведь родители были! И вдруг получится. О письме своем он уже успел позабыть, а тут вот на тебе, вызов. Тогда-то, такого-то числа приехать, чтобы участвовать в программе «Найти человека».

«Неужели?» – подумал Семен, и сердце его затрепыхалось в грудной клетке и стало биться часто-часто.

Нелька сказала:

– Я поеду с тобой. Вдруг тебе там плохо станет.

И чем ближе была назначенная встреча, тем сильнее он волновался. Уже начал даже пить успокоительное: ну как же, вдруг он, сирота без роду и племени, обретет родителей! Заволнуешься тут!

И вот студия, софиты, жара, сострадательные лица. Перед эфиром Семену не сказали ничего – хоть он и пытался узнать – из того, что его ждет. Наконец дошла очередь и до него. И ведущий торжественно произнес:

– По вашему письму, Семен Исаакович, мы нашли вашу маму. И сегодня она здесь, она приехала к нам в студию. – Ведущий показал рукой в сторону и возвысил голос. Получилось, как объявление антре шпрехшталмейстером в цирке: – Екатерина Ивановна Федосеева!

И вошла она. Та, которую он сшиб на скутере в Юрмале. Для них обоих это был настоящий шок. На передаче небось ждали, что они кинутся друг другу в объятия и оросят слезами весь эфир. Не тут-то было! Они долго молчали, глядя друг на друга. И все в студии замерли в ожидании развязки.

– Ах, это ты, мотогонщик, – вполголоса, словно про себя, произнесла Федосеева и вновь замолчала.

Ну, так уж получилось, что историческая родина наших двух героев оказалась общей. Они не должны были встретиться никогда. Но судьба, хочешь не хочешь, распоряжается по-своему и подчас – очень неожиданно. Кася подкинула ребенка в голубом одеяльце к магазину, а на бумажке, засунутой в сверток, написала: Семен Исаакович Бестужев. Как ей казалось – для прикола, для смеха выдумала ребенку несочетаемые имя, отчество и фамилию. И постаралась, чтобы выглядело смешно. Ну, для прикола, вы ж понимаете… Она, как ей казалось в тот момент, простилась с нежеланным ребенком навсегда. Однако он рос и вырос в той же Сызрани, в которой они не встретились ни разу, да и не могли встретиться, потому что она сразу уехала в Ригу. Но рок через годы вновь свел их на приморском шоссе. Рок или кое-что повыше и поважнее… Скорее всего так… Судьба или, того хуже – случайность, – это слишком мелко для такого поворота. А вот Божий промысел, – это больше похоже на правду, даже если встреча кончится плачевно. Даже если так, значит, так надо. Или по-другому – «так им и надо».

Итак, они продолжали смотреть друг на друга. Семен медленно встал. Студия затаила дыхание. Потом Кася сказала, прямо и враждебно глядя в запотевшие от волнения очки Семена:

– Я тебя сейчас во второй раз брошу…

– Мама, – задыхаясь, произнес Семен.

– Сыно-о-ок, – ответила старуха Федосеева, наполнив это слово максимальным сарказмом. И кинулась вон из зала.

Спасибо, был не прямой эфир, а запись, а то этот эпизод дезавуировал бы весь смысл передачи, которая строилась на трогательности встреч, на долгожданных воссоединениях любящих людей. Собравшейся публике тем не менее показалось, что драматическое свидание матери с сыном – еще не конец. Они в течение эпизода видели: что-то идет не так, не по сценарию, но все равно всем показалось, что эта встреча у них – не последняя.

Народ наш предпочитает оптимизм всему другому, не любит наш народ плохих финалов. Уж и не знаю, печален ли конец моей истории или все же внушает надежду – каждый поймет согласно своему темпераменту и характеру.

Был конец мая. Везде цвела сирень, и ее едва уловимый запах долетал даже до телецентра. У многих присутствующих на этой программе и конкретно – на этой не слишком удачной встрече матери и сына – в руках тоже были как раз букеты сирени. Вероятно, планировалось поздравление воссоединившейся семьи с цветами, улыбками и пожеланиями счастья, но сегодня не вышло – и букеты остались в руках людей, которые сегодня готовились быть растроганными и сидели в ожидании слез, а потом – всеобщей радости. Запах сирени летал над студией. Семен протирал очки и беспомощно, словно извиняясь за что-то, близоруко вглядывался в зрителей, ища там, среди них, Нельку, верную свою опору. А старуха Федосеева тихо плакала в гримерной телецентра и при этом по-детски улыбалась. Совсем как тогда, когда она была Касей Поросенковой и шла домой с танцплощадки.

Джульетта и неверный Ромео

История влюбленной овчарки

У нас в доме жили собака Реми и кот Сёма. Реми была немецкой овчаркой с пугающей родословной, которая должна была вызывать по меньшей мере большое уважение. Порода незаменимая, как известно, во всех концлагерях, но это, знаете ли, как воспитать это грозное животное. Овчарка однажды серьёзно заболела, да так, что потребовалась операция. Перед операцией собака старательно делала вид, что она абсолютно здорова, – совсем как некоторые люди, у которых перед кабинетом стоматолога неожиданно перестаёт болеть зуб. Реми вообще имела характер комнатной болонки: она была нежна, пуглива и ласкова. Многие собаки любят, как известно, целоваться, то есть по-собачьи – лизаться. Нашу – в области поцелуев мог победить разве что Леонид Ильич Брежнев. Ещё она очень любила воду – купаться и плавать, а ещё мою жену Люду, которая чаще всех её выводила гулять. Но всё-таки на первом месте в любви у неё был… кот Сёма! Это была не просто любовь, а что-то вроде «не могу жить без»!

О Сёме нужно сказать особо. Первое время, когда он у нас появился, его долго принимали за кошечку, так как он был трёхцветным. Всё продолжалось до тех пор, пока у лежащей на кухне кошечки не обнаружилось кое-что! Она (как мы были уверены и потому звали Мусей) в тот день лежала на кухне, на диванчике, растопырив лапы. А между ними вдруг выступило то, чего у кошечки Муси не могло быть по определению. Жена повезла её – или уже можно сказать его – в ветеринарную клинику, поскольку не могла в эту новую правду поверить.

Вся очередь ржала. Вы, говорят, чего без очереди? Жена отвечает: «Мы только на минуту. У нас ничего не болит. Нам только – определить пол!» Вот тут-то все и стали ржать, мол, да вы что? С ума спятили? Она же трёхцветная!

Все оказались не правы!

Ветеринар долго не мог понять, в чём дело, пока не обнаружил у кота дефект: яички у него были не снаружи, а как-то запрятаны внутрь, за брюшину. Таким образом пол был установлен, и кот, который уже привык и отзывался на кличку Муся, был переименован в Сёму. Кстати, один приятель, пришедший к нам как-то в гости, еврей по национальности, заподозрил нас в антисемитизме. «Конечно – сказал обидчиво – Сёмой назвали! Кота! По-другому не могли!» Он считал, что кот Васька, начиная с басен Крылова, это нормально, а вот Сёма – это уже антисемитизм.

Ну ладно, Сёма и Сёма… А его половой дефект оказался привлекательнейшим свойством, когда мы его вывозили на дачу. Его и собаку Реми мы возили каждое лето на дачу. И они там вместе, значит, жили. Вот там-то пикантная особенность Сёмы и проявилась. Оказалось, что он из-за неё был… лишён репродуктивной функции! То есть котята от него не рождались. Вообще и никогда! И это очень полезное для дачной демографической системы свойство делало его желанным гостем на всех грядках округи, во всех дворах. Хозяева чуть ли не в очередь выстраивались, чтобы его скрестить со своими озабоченными кошками, потому что котят не принесут, и их, мол, топить уже не надо. И пристраивать куда-нибудь другим хозяевам. И поэтому кот исправно исполнял без всякого риска мужские обязанности.

Ну, не знаю, как насчёт умственной энергии у Сёмы, но, во всяком случае, он был умён настолько, что котята от него не рождались, хотя кошки к нему тянулись всей душой и телом. Их любовные призывы, их страстный вой по ночам не смущали Сёму. Он был царственно невозмутим и доступен лишь избранным.

Однако вернёмся к любви – к отношениям собаки и кота. Она, наша Реми, нежная овчарка, пугливое антилагерное существо, любила его совершенно невозможной любовью. Например, когда у неё родились щенки, ей было на них… не то чтобы наплевать, но они были для неё гораздо менее важны, чем любимец Сёма. Когда щенки в количестве семи штук вываливались из комнаты, которая в тот момент была для них определена у нас в квартире, топая своими толстыми ногами… А щенки немецкой овчарки, они очень хорошенькие… Они устремлялись в коридор, где делали лужи, а потом должны были найти мамку, чтобы припасть к её кормящей груди. В это время Реми, игнорируя совершенно своих законных детей, по всей квартире искала Сёму, чтобы его вылизать, поздороваться, то есть пожелать ему доброго утра. А щенки, они – как-то так, между прочим… То есть они были абсолютно лишены материнской ласки.

Эта любовь, она выражалась во всём… Мы Сёму первое время наказывали, если он нагадит в коридоре… Он метил углы, он не был кастрированным котом, поэтому метил всё подряд. Я его жестоко наказывал. Ну, как жестоко? Вышвыривал за дверь, а до этого тыкал лицом в испражнения и лужи и говорил: «Не надо!» – а потом показывал на унитаз и говорил: «Вот здесь, вот здесь!» А потом вышвыривал за дверь.

За дверью Сёма устраивал целый цирк. За дверью у него начиналась древнегреческая трагедия. Он принимался гулко низким человеческим голосом орать. Орать, как… – я даже не знаю, с чем сравнить, – как роженица, таким голосом, что соседи иногда выбегали в коридор и спрашивали, кто мучает животное.

Реми всё это видела, и вскоре при ней его уже нельзя было наказывать, потому что она за него заступалась, визжала – не могла перенести то, что Сёму вышвыривают за дверь. В один прекрасный день случилось вот что… Сёма сделал свои поганые дела, и Люда мне говорит: «Ты его накажи сейчас, вышвырни, после того как я поведу Реми гулять, чтобы она ничего не видела».

И вот смотрите, что получилось. Какие там собачьи команды? «Лежать», «Сидеть», «Апорт»… Она понимала речь! Услышав эту тираду о том, что ждёт её любимого, она заскулила, бросилась его искать, нашла, взяла за шиворот и стала прятать, запихивать под кровать, чтобы никто из нас его не нашёл, чтобы не смогли наказать. И тем трагичнее для неё была история, которая потом случилась на даче.

Однажды, встав утром, Реми увидела на грядке чудовищную картину предательства Сёмы – его прелюбодейства с какой-то кошкой. Для Сёмы это был рутинный акт, но она такого никогда не видела. Она оцепенела и пошла на эту грядку. Даже не побежала гнать эту кошку лёгкого поведения. Она стала медленно приближаться к совокупляющейся паре. Кошка, увидев приближающуюся к ней немецкую овчарку, животное, с её точки зрения, опасное, быстро, взвизгнув от страха, убежала в кусты. А Сёма остался лежать, как омерзительный, уверенный в себе самец, который считает своё предательство и свою измену закономерной и нормальной. Он продолжал лежать на грядке. Реми медленно подошла к нему и стукнула его лапой, но стукнула как-то вяло, словно говоря: «Ну что же ты, дрянь такая, сделал?» Вот так стукнула лапой и отошла, после чего Сёма встал и отошёл в сторону, видимо, заподозрив, что сделал гадость, которую ему, может быть, уже не простят. Реми так же спокойно вернулась в дом. После этого она не ела три дня. Только пила воду. Для неё это было что-то… не просто шок, а настоящая измена, которую она восприняла, как глубоко оскорблённая в своих чувствах женщина. И потом они вроде как помирились, но прежнего накала чувств между ними уже не было. Сёма подлизывался, как только мог. Он подходил к ней, тёрся об её ногу, она вроде бы равнодушно смотрела на него, и уже никогда не было такого, чтобы она за ним бегала. Она отворачивалась, она ему не простила.

Но, как бывает у людей, у супружеских пар, которые не могут друг без друга и умирают один за другим, – так произошло и с Реми и Сёмой. Наши животные умерли от старости, а, слава Богу, не от каких-то тяжелых болезней. Каждый из них прожил свой отмеренный срок. Но Сёма, надо сказать, был очень одиноким котом. Сын Глеб в это время уже вырос, так что бумажку коту уже никто не кидал. Сёма сам иногда игрался с чем-то: найдёт какую-нибудь бумажку и катает по полу. А с ним никто не играл, никто им не занимался. В общем, он был одиноким котом и привык к тому, что если он никого не тревожит, оставляет всех в покое, то и с ним будет всё хорошо. Поэтому поел и спать, поел и спать. Единственным развлечением для него была собака Реми, которая с ним ещё как-то играла. Но после измены и это прекратилось. Сёма обрёл уже полное, так сказать, одиночество.

Сначала умерла от старости собака. Они, наши животные, умирали по-своему. Реми умирала… Я в это время был на гастролях, а мне рассказали, что она умирала, лежа на полу в прихожей. И в последнюю свою минуту она вдруг ожила и лежа начала быстро-быстро сучить лапами, как будто побежала куда-то за мячиком или палкой, которую ей кинули на бульваре. Собаки, особенно молодые, очень любят бегать за палкой или за мячиком. И вот так она бежала, бежала, как будто в свой смертный час снова вернулась в своё детство и юность. Она бежала, бежала, бежала и затихла.

Вскоре и Сёма умер. Он умер, как джентльмен. Было видно, что ему плохо. Он ходил, ходил, жалобно мяукал, а потом тихо ушёл в угол, лёг там, и мы даже не заметили того момента, как он ушёл из жизни, потому что он лёг в этот угол и затих. И только потом, утром, мы обнаружили, что его больше нет.

А дальше приехали спокойные люди, которые занимаются, как они сами говорят, утилизацией. Получили свои деньги, положили кота в пластиковый мешок так же, как раньше собаку, и увезли.

Вот такая история любви, которую я бы назвал «Джульетта и Ромео», а не наоборот, так как центральным персонажем в ней все-таки была Реми.

Добро побеждает зло

Cлепень Аркадий прилетел на пляж с целью – поесть. Сделав несколько разведывательных кругов над песчаной полосой, Аркадий определил самый привлекательный объект для своей непритязательной трапезы, для скромного своего, так сказать, ланча. Им оказался мощный мужчина на белом пластиковом лежаке, поставленном прямо у кромки воды, очевидно, для удобства купания, чтобы свое грузное тело окунать в воду почти сразу, как только захотел, чтобы не ходить далеко. Аркадий с заведомой неприязнью думал об этом человеке, так как по своей гуманистической, интеллигентной природе просто не представлял себе, как можно впиваться в тело какого-нибудь симпатичного человека. Нет-нет, только так – выбранная жертва должна была внушать антипатию. И такой подход к тому же служил Аркадию неким подобием оправдания его антивегетарианского способа питания.

– Да, я насекомое, – иногда с горечью думал про себя Аркадий. – Но что делать, если природа создала меня таким? Может, мне тоже хотелось бы опылять цветы или собирать нектар и делать мед… Но я – мясоед, и что поделаешь, если жить по-другому я не приспособлен. Да я-то что! Вы вот на воробьев, например, посмотрите, – мысленно спорил Аркадий с воображаемым оппонентом. – Воробьи ведь совсем одурели! Таких воробьев раньше вообще не было. Мясо стали клевать.

На рынке он сам с изумлением наблюдал, как воробьи клевали куриные окорочка, а также целые ощипанные тушки куриц. – Уму непостижимо! Мясо стали жрать! Воробьи!! Будто они грифы какие-нибудь, слетающиеся на падаль. Раньше хлебных крошек и зерен было им вполне довольно, а сейчас – с ума сойти! – куриные трупы! Нет, что-то в природе сместилось, стало не так, – думал Аркадий. – Не только глобальное потепление, но и многое другое. Число природных аномалий пугающе растет. Однако я не изменился, – вернулся он к генеральной линии своего пребывания на пляже, – каким меня Бог сотворил, таким я и остался. Листья, цветы, траву – не ел и не ем. Но, хочешь не хочешь, необходимо поддерживать жизненные силы белковой пищей. Вот, в данном случае, в виде этого мужика на лежаке, у которого уже пузо его толстое покрылось багровым цветом от полуденного солнца.

Тактика и стратегия нападения на врага (а образ врага сформировался уже окончательно) были заранее выработаны холодным и расчетливым мозгом слепня Аркадия, вопреки примитивному представлению людей о том, что у насекомых мозга нет вообще. Аркадий решил действовать, как японские камикадзе при нападении на Пёрл-Харбор, то есть молниеносная атака на врага, но с одним существенным отличием от японских самоубийц – он был намерен выжить после этого налета и даже благополучно улететь. Для этого Аркадий предполагал впиться врагу в нос, нанести точечный удар именно по этой цели. Расчет был прост: не будет же мужик хлопать себя по носу, чтобы убить слепня. Можно, конечно, в запальчивости прихлопнуть его своей мясистой лапищей, но тогда не исключено, что из носа хлынет кровь. То есть шансы уцелеть были, и немалые… Ну а если все-таки прихлопнет – что ж… тогда Аркадий умрет героем, и память о нем сохранится в последующих поколениях бесстрашных насекомых, будет служить примером для многих молодых слепней, оводов и шершней.

Определив угол для атаки и изготовившись, Аркадий выжидал, когда его враг перевернется на спину и откроет ему свой вожделенный нос, похожий на небольшой баклажан. И тут Аркадий внезапно и некстати обратил внимание на татуировку, расположенную на округлом – и потому удобном для рисунка – плече неприятеля. Надпись гласила: «Любите всех, и все полюбят вас». А поверх нее – неуклюже выполненный облик Христа. «Ну и что, что неуклюже, главное ведь намерение», – размышлял Аркадий, кружа над жертвой и дожидаясь благоприятного момента для нападения. Эта татуировка, ее содержание да к тому же и облик Христа, однако, несколько смутили Аркадия. Смутили настолько, что даже поколебали его непреклонную решимость – повредить нос врага. Да и враг ли он, с такой идеологией, с таким девизом у себя на плече?.. Возникшее сомнение коварно подтачивало даже общую концепцию отношения слепня Аркадия к людям как таковым, к этой безобразной, с его точки зрения, популяции животного мира, к этой явной ошибке Создателя. Аркадий в принципе людей презирал и считал их всего лишь источником питания. Но тут что-то остановило его, и червь сомнения продолжал неприятно шевелиться в закостенелой и заросшей принципами душе Аркадия. К тому же объект перевернулся, наконец, на спину, посмотрел в небо и улыбнулся. И глаза у него оказались под цвет неба, и улыбка появилась какая-то слишком уж добрая и обаятельная.

– Нет, не буду его атаковать, – решил Аркадий, – во всяком случае сегодня. А то ведь что может получиться? Любая нерешительность может сыграть со мной злую шутку. Промахнусь позорно в последний момент, и этот мужик, обманувший меня, быть может, своей татуировкой и улыбкой, запросто прихлопнет меня, дурака, на секунду поверившего в людскую доброту.

Короче говоря, сомнение породило в Аркадии нерешительность, и он сделал вывод, что сегодня он не готов к атаке.

«Подожду до завтра, – сделал вывод Аркадий, – этот лучезарный мужчина никуда не денется. Наверняка будет завтра в то же время и на том же месте. Он же отдыхающий, в конце концов. Лишь бы погода не подвела. А завтра посмотрим. Что же касается неосуществленного ланча, то вон там, неподалеку, лежит крашеная толстуха, которой даже руку будет лень поднять, чтобы прогнать севшего на ее тушу слепня».

И с этими мыслями Аркадий передислоцировался в район кустика, под которым лежала крашенная тетка и ела вареное яйцо с помидором. «У нас с тобой совместный будет завтрак, – улыбнулся про себя Аркадий. – И даже смахнуть меня у тебя не получится: руки ведь заняты, одна – яйцом, другая – помидором». Все удалось, и слепень Аркадий улетел с пляжа, глубоко удовлетворенный физически, но со смутным ощущением того, что чего-то он не доделал, что-то важное осталось позади. Скорее всего тот самый татуированный. Ну ничего, ничего, завтра он с ним разберется, завтра все с ним будет ясно.

* * *

Назавтра Аркадий снова появился на пляже. Теперь в качестве исследователя-натуралиста, можно даже сказать – философа, желающего понаблюдать за необычными проявлениями еды, то есть уже знакомой ему человеческой особи. Присесть для осуществления этой научно-исследовательской цели слепню было некуда, да и незачем. Он всегда руководствовался незыблемым постулатом, справедливым законом здоровья, указывающим, что «движение – это жизнь», и поэтому, по возможности неспешно, кружил над знакомым топчаном и лежащим на нем вчерашним знакомцем, обладателем странноватой – для обычной еды – татуировки. Ждать пришлось недолго, ибо на песчаной арене разыгралась сцена с весьма динамичным сюжетом и веселым содержанием. На арене появились другие действующие лица, второстепенные, но, однако, имеющие немаловажное значение для познания слепнем психологии наблюдаемого и даже некоего философского обобщения на его счет. Персонажи были вполне обычной группой бухих или обдолбанных молодых людей и тоже – с татуировками, намекающими на их вроде бы богатое уголовное прошлое. Повели они себя развязно, нагло и неопрятно, короче – плохо они себя вели. Орали, матерились, бросали свои пивные бутылки в песок. Пивом они скорее всего лакировали выпитое до этого крепкое – возможно, чудовищную местную водку левого происхождения с манящим названием «Ну что?..» Название провоцировало на такое дремучее забытье, что оно непременно кончалось либо беспричинной дракой, либо тяжелым многодневным запоем, либо тем и другим вместе. Аркадий еще и за это людей презирал и не любил. Как-то здесь, на рынке, один эстонец продавал ликер «Вана Таллин» и всякие национальные поделки. К нему подошел такой вот бухой мужчина с вопросом: «Сколько стоит ликер?» Эстонец почти брезгливо назвал цену и добавил с милым, знакомым из анекдотов, акцентом: «Зачем вам? Вы ведь все равно не купите. А водка вон там, за углом в магазине».

– А чёй-то я не куплю? – пьяно возмутился мужчина. – Чё у меня, денег нет, что ли? – И он вытащил из кармана мятый ком сторублевок.

– Иди, иди своей дорогой, – отмахнулся эстонец с явным пренебрежением к возможному покупателю, которому очень хотелось подраться, но в одиночку он не рискнул. Вот если бы пацаны были здесь, они бы этому инородцу показали советскую власть.

Выступить соло такие мужики и порожденные ими подростки не могут. Они предпочитают кодлой кого-нибудь искалечить. Кодлой как-то дружнее, веселее, что ли… И чувство коллективизма опять же… И тогда пьяный, намереваясь все же добиться взаимопонимания, спросил эстонского торговца:

– И чего вы нас, русских, так не любите?

И дождался ответа:

– А как же вас любить-то, когда вы даже сами себя не любите…

Ответ был правдивым и безжалостным. Действительно, надо очень не любить себя, чтобы насиловать организм такой водкой, потом специально разбивать бутылки, а осколки бросать в прибрежный песок, чтобы кто-нибудь, идущий к воде, порезался. Но ведь ты же опять придешь сюда, и сам можешь порезаться?.. Нет, азарт тупой беспричинной агрессии побеждает всё. И за эти дела Аркадий относился к людям, как тот эстонец. И только тот наблюдаемый мужчина, похоже, не вписывался в общую картину людского безобразия, а потому вызывал любопытство. И любопытство – в положительном смысле – вскоре было удовлетворено. Неподалеку от объекта мирно загорала юная девушка на постеленном махровом полотенце синих и розовых оттенков прекрасного. «Привет из Сочи», – можно было разглядеть на краешке полотенца.

Девушка читала. Она читала любовный роман. Когда она пошла купаться и перевернула книгу, Аркадий прочел название: «Внезапная любовь» и еще раз подивился массовому спросу на эту дамскую беллетристику, продиктованному, вероятно, острым дефицитом мужской ласки и внимания. Все усугублялось еще и тем, что сама девушка была далеко не мисс Россия и даже не мисс, допустим, Мытищи, она была чарующе некрасива: с лицом Б. Пастернака, что для девушки – не лучший вариант, но вместе с тем обладала безупречной фигурой. Видимо, фигура и привлекла внимание пьяных отморозков, которые начали приставать к ней сразу же, как только она вышла из воды.

Слепень Аркадий, проникшийся непривычной для себя симпатией и отблеском жалости к этой девушке, забеспокоился о ее дальнейшей судьбе. За нее надо бы заступиться, но кто это сделает?.. Кто?! Те уже начали ее лапать.

И тут заступился вдруг именно тот объект наблюдения, враг, о котором именно так думал Аркадий еще сутки назад. Он крикнул резко троим «конкретным пацанам»:

– Эй! Ну-ка отстаньте по-быстрому от нее и отойдите подальше, пока я не разозлился!

– Что-о-о?! – Все трое обернулись, и самый прыщавый из них, покрытый густой сетью татуировок, как у всем известного рэпера Самбоди, но только с уголовным уклоном, решил сразу же опустить отдыхающего мужчину и напугать его своим крутым лагерным сленгом.

– Ты щас подавишься словами своими, – заорал он. – Петух ты зоопарковый! Щас я шкуру с тебя спущу и ноги об нее вытру! Я еще один срок потяну, – заходился он в блатной истерике, – но я тебя порешу щас. – И он подкрепил угрозу ножом, вытащенным из дырявых джинсов, так и не снятых еще, несмотря на пляж и жаркую погоду. – Уйди от греха, – визжал паренек, крутя ножом перед своим костлявым корпусом, – уйди, шестерка цирковая! Хромай отсюда в цирк, велосипед крутить, падло косолапое! Ну!!

Избраннику слепня, по всему, было смешно, но он, наверное, желал быть адекватным вышесказанному и, кроме того, надеялся все же избежать драки, крови, так как в принципе предпочитал мир во всем мире. Приблатнённую лексику он, видимо, знал в совершенстве: может быть, трудное детство или что-то ещё. Вот и ответил соответственно, думая, что до трио хулиганов что-то дойдет и они успокоятся. Его речь прозвучала музыкой для Аркадия, который тут, на пляже, повидал всякого, но такого ему слышать не доводилось.

– Котяра ты облезлый, – интеллигентно возразил наш заступник, – воротник ты трепаный! Топи сам с пляжа, падаль, пока я тобой ботинки не почистил!

– По-моему, он нас обидел, – вступил в диалог второй парубок и тоже вытащил складной нож.

– Да я вас сейчас без всяких ножей мочить буду, дворняги вы драные! – в той же лингвистической стилистике пообещал благородный мужчина. – Ща моргалки ваши тусклые на уши вам натяну, чтобы вы лучше видели – кто перед вами стоит! А ну, канай отсюда, слякоть серая!

Ну, такого уже те простить не могли. Они не пожелали разглядеть – кто перед ними стоит и, тем более – испугаться. И, бросив девушку, переставшую сразу быть интересной, они двинулись навстречу ее рыцарю. Рыцарь, невзирая на холодное оружие в руках хулиганов, как-то очень быстро и триумфально победил. Он продемонстрировал прекрасное владение техникой рукопашного боя, почерпнутой скорее всего из его, можно предположить, десантного прошлого, о чем, кстати, свидетельствовала еще одна татуировка на другом плече. Все было сделано красиво и эффектно. Хулиганы, дико матерясь и утирая кровь с разбитых лиц, побрели с пляжа, обещая, как всегда, «с тобой, падло, еще встретимся, еще не вечер, тварь» и так далее. А слепень Аркадий получил еще один повод воздержаться от нападения на своего предполагаемого недруга. Сомнения все больше овладевали душой Аркадия, и он снова решил посмотреть, что будет дальше.

* * *

А через день эти сомнения окончательно окрепли, а затем и вовсе разрушили его прежние агрессивные намерения относительно врага, который проявлял себя все больше никаким не врагом, а практически единомышленником и соратником по борьбе за чистоту рядов. И не только рядов, но и за чистоту вообще.

Дело в том, что место действия нашего рассказа – небольшой песчаный пляж на берегу большого озера – было, как правило, сильно загажено. Само озеро и все вокруг него могло бы стать своего рода курортной жемчужиной. Но не стало, а все потому, что это никому не было нужно. Никому не понадобилось делать из этого места уголок Швейцарии. Долгосрочные проекты мало кому интересны. Нашим простым – во всех смыслах – предпринимателям необходимо здесь и сейчас, именно сейчас, по-быстрому. А какие деньги можно быстро срубить с какого-то там пляжа? Да никаких! А вот если неподалеку построить шашлычную, а возле нее – магазин, в ассортименте которого будут ликеро-водочные изделия, а также все известные и неизвестные сорта пива, – то такие две торговые точки принесут быстрый доход и глубокое удовлетворение владельцу. Так что неудивительно, что и здесь, на арене описываемых событий, или, точнее, театральном пространстве, были соответствующие декорации и подходящие действующие лица. Был герой, в виде потенциальной жертвы Аркадия, который чуть позднее стал приобретать черты не только героя положительного, но даже романтического. Романтический герой – практически исчезающий вид, что вызывает сегодня горькое и тайное сожаление многих представительниц прекрасного пола и некоторых представителей пола не столь прекрасного. Тайное потому, что сегодня признаться в романтическом душевном настрое – почти то же самое, что публично расписаться в том, что ты – безнадежный лох, простак, не вписавшийся в нашу суровую и подчас беспощадную действительность. Термин «последний романтик» сформулировал в XIX веке автор известных романсов Аполлон Григорьев. И с тех пор этот загадочный и заманчивый титул присвоили себе некоторые эстрадные персонажи. Но если им хочется хоть на мгновение почувствовать себя рыцарями – да бог с ними, в конце-то концов, это ведь неплохо. Рыцарь на пару часов или даже минут – все же лучше, чем ничего. Они ведь своими рыцарскими импульсами хоть немного разбавляют общую атмосферу неблагородной жадности и пошлости.

Так думал о пляжном рыцаре не только Аркадий, но и автор, в целом солидарный с мнением слепня. Продолжим, однако, описание действующих лиц нашей рыцарской мелодрамы. Пляжная шпана – персонажи второстепенные, но необходимые для характеристики рыцаря-заступника, которую пытался определить для себя слепень Аркадий. Шпана совершенно необходима для контраста, чтобы оттенить добро на фоне банального, тупого зла. Действующие лица-женщины тоже нужны, потому что – а как же без них! Толстая тетка, поедавшая яйца с помидорами, это так… просто, чтобы не оставить нашего слепня голодным и дать ему возможность сконцентрироваться на мыслительном процессе. А вот некрасивая девушка, абсолютно беззащитная перед наглостью «реальных пацанов» – прекрасный персонаж, вызывающий острое сочувствие и потому – не менее острое желание отомстить, наказать обидчиков, ибо повсеместное хамство уже всем надоело.

Однако эта категория людей распространилась повсюду, как эпидемия, и совершенно неудивительно, что именно они ежедневно превращали живописное озеро и красивый пляж в привычную для себя помойку, в которой они чувствовали себя хорошо.

Риторический вопрос мучает время от времени пытливый мозг автора: и отчего это люди испытывают странное удовольствие от того, что сами гадят себе на голову? Почему надо осколки разбитых бутылок бросать в прибрежный песок? Почему арбузные корки им нужно разбросать по всему пляжу? Что это им дает? Для чего им это нужно? Почему все их полиэтиленовые пакеты должны быть непременно брошены в воду? Почему рыбные кости им тоже нужно бросить в песок и даже не закопать? А-а! Ну это как раз понятно… Чтобы кто-то напоролся на них, когда будет здесь идти босиком, чтобы кровь пошла, чтобы отдыхающий, этот дачник сволочной, заорал и схватился за ногу, а потом плюхнулся на песок и заорал еще раз, напоровшись задницей еще на одну рыбью кость – то-то будет ржачка! То-то будет кайф! И никому из них не приходит в чумную от бухого азарта голову, что, быть может, завтра вернется сюда и сам напорется на рыбью кость. Неважно! Главное – сейчас, сегодня получить большое удовольствие скромными средствами. Ну и конечно, пищевые отходы, объедки – тоже разбросанные по всему пляжу. Особенно гадко было тут после выходных дней, когда контингент оттягивался за все бесцельно прожитые дни. «О, люди! Жалкий род, достойный слез и смеха!» – вспомнил слепень Аркадий строку из любимого своего поэта – Пушкина. – Допрыгались тут уже до того, что обширный кусок песчаного пляжа оказался оккупированным земляными осами и потому усеян дырками, ведущими в их норы. Ну а как же! Если для осы «под каждым ей листом был готов и стол, и дом», – призвал на помощь еще одну цитату, теперь уже из басни Крылова, высокообразованный слепень. «Гадить себе на голову» – очень типично для нашего народонаселения, но еще острее и злее пошутил кто-то из соотечественников, сказав, что одна из любимейших забав нашего человека – это насрать в вазу, то есть испоганить красивое. Говорят, в этой жутковатой шутке есть доля правды, что после взятия Зимнего дворца в 1917 году революционные матросы и солдаты так и сделали.

И вот представьте себе, что следующим днем оказался как раз понедельник, и пляж утром представлял собой не такую уж ужасную – но все-таки мусорную – свалку. И что еще интересно: на нем – то тут, то там, находя для себя более-менее чистые островки – загорали люди, дачники или местные – неважно, но они лежали, и интерьер, по всему, их вовсе не смущал. Но посреди мусорных кучек, отбросов и объедков бродил недавний знакомец Аркадия с пластиковым мешком и… собирал в него оставленный мусор. Затем он отходил к контейнеру, стоявшему здесь же, невдалеке, опорожнял пакет и шел собирать дальше. Интересно было еще и то, что мусорный контейнер стоял действительно недалеко, метрах в двадцати в сторону от пляжа, но был совершенно пуст. Народ предпочитал свой мусор раскладывать вокруг себя! Так что отношение Аркадия ко всему человеческому роду было вполне объяснимо. Еще удивительнее было то, что лежащие на пляже люди спокойно лежали между отбросами, и никто из них даже не обернулся, никто даже не заметил скромного, будничного такого подвига пляжного рыцаря. Никто! Никто, кроме Аркадия, который оценил еще и то, что этот странный мужик собирал мусор без гнева, без раздражения, без злости на всех нерях, напакостивших на пляже. Больше того, он… улыбался! Опять беззаботно и благостно лыбился, совершенно не вписываясь в стандартную схему людского поведения, которое Аркадию было слишком хорошо известно. И Аркадий, увидев эту сцену, передумал окончательно и бесповоротно. Он уже твердо знал, что эта человеческая особь ему не враг, не неприятель, а очень даже симпатичный субъект всей этой федерации, добрый и достойный уважения. Казалось бы – родовое, на генетическом уровне, неприятие, непримиримая вражда видов, – и вот, на тебе! Исключение из правил, да еще какое! И Аркадий решил как-то, по возможности красиво, попрощаться с человеком. И пусть человек этого даже не заметит, но так, для души, для внутренней гармонии, для сердечного спокойствия Аркадий собрался исполнить свой прощальный долг. Пусть это будет его личная благодарность за то, что человек показал ему: мол, не все человечество так безнадежно; за то, что он разрушил его слепневый пессимизм, да и просто, если уж на то пошло – улучшил настроение. Ведь Аркадий небезосновательно считал себя частью природы, пусть маленькой, но все же ее частичкой, крохотным, но необходимым звеном в длинной цепи отряда насекомых, и даже фрагментом, если угодно, мироздания. А человека Аркадий представлял себе только ошибкой природы, случайным сбоем в программе Создателя. Более того, за все последние десятилетия человек стал не просто ошибкой, а насильником природы, грубо попирающим ее простые и мудрые законы. Но пляжный знакомец всем своим поведением заставил Аркадия думать, что при наличии и распространении таких людей апокалипсиса можно будет избежать. И он решил напоследок послать человеку привет из мира насекомых. Как теперь говорят, месседж. Послание человечеству. У НЛО не получилось, так, может, у него получится, хотя бы на уровне своего микрокосма.

Аркадий покружил вокруг человека, демонстрируя ему фигуры высшего слепневого пилотажа в надежде, что тот заметит, оценит и поймет. А человек стоял как вкопанный, не отмахивался, как все другие люди, а следил глазами за полетом Аркадия и… улыбался, будто вступая со слепнем в какой-то совершенно невозможный диалог. Он все смотрел и смотрел на фантастические выкрутасы Аркадия возле своего лица, на котором красовалась совершенно, казалось бы, неуместная улыбка. А Аркадий, почувствовав одобрение и нарастающее вдохновение, совсем как артист на сцене, вытворял немыслимое: он зависал в воздухе над головой человека, а потом бросался вниз, обрушивался в крутое пике с угрозой врезаться в песок всем своим тельцем, но в миллиметре от песка вновь взмывал вверх и делал три круга над головой человека. Именно три, так как проделал этот трюк ровно три раза и делал всякий раз ровно три круга, чтобы человек успел прочитать это цифровое сообщение и, может быть, даже понять, что оно адресовано и ему, и неумелому изображению Христа на его плече. Триединство, все ведь знают: Бог Отец, Бог Сын и Дух Святой. Послание, как полагал Аркадий, должно было намекнуть человеку, что все едино, что все мы – части одной Природы и одной Вселенной, что нельзя убивать и обижать. Но, похоже, человек об этом и сам знал и потому вел себя так, а не иначе, и рисунок на плече был тому подтверждением. Аркадий, в последний раз сделав свою фирменную мертвую петлю, стремительно полетел с пляжа, но на прощанье решил сделать еще один кружок и заодно посмотреть на своего, теперь уже бывшего, врага. И вдруг увидел, как он смотрит ему вслед, смеется и… машет, да-да, Аркадию показалось, но он был в этом почти уверен, что человек именно ему помахал рукой на прощание. И тогда Аркадий вновь взлетел в небо, как ракета или фейерверк, и опять провалился в штопор к земле, к ногам странного человека, у земли выправился и улетел уже окончательно. Чем же еще он мог выразить свою внезапную симпатию к тому, кого еще совсем недавно считал всего лишь белковым соединением, безмозглой протоплазмой. В прощальные секунды Аркадий думал: «И все же… Он мне помахал или не мне… Может, просто увидел кого-то знакомого на пляже… Значит, показалось… Нет, определенно мне! Но ведь это же невозможно!.. И все-таки…»

Аркадию окончательно захотелось убедиться в том – прав он или не прав в своих умозаключениях. Поэтому, уже метрах в двадцати, он сделал еще круг и увидел: да, конечно, теперь уже все было окончательно ясно – человек смотрел ему вслед и именно ему, ему и никому другому, махал рукой изо всех сил. И… улыбался… Махал и улыбался… и улыбался…

Content

Владимир Качан
Опять ягодка (сборник)

Предисловие

Опять ягодка

Глава 1

Глава 2

Байкер Семен и старуха Федосеева

Глава 1

Глава 2

Глава 3 Семен

Глава 4 Кася

Глава 5 Семен

Глава 6 Кася

Глава 7 Семен

Глава 8 Кася

Глава 9 Семен

Глава 10 Кася

Глава 11 Семен

Глава 12 Кася

Глава 13 Семен

Глава 14 Кася

Глава 15 Семен

Глава 16 Кася, она же – Екатерина Федосеева

Глава 17 Семен и Кася

Глава 18 Кася+Сема=?

Джульетта и неверный Ромео История влюбленной овчарки

Добро побеждает зло