Галина Гилевская

Обжигающая страсть

I

Прием в посольстве Соединенных Штатов по случаю празднования Дня независимости был в самом разгаре.

Большой зал, видимо, в силу местных традиций отделанный в «кремлевском стиле», утопал в потрясающе ярком свете множества хрустальных люстр и полнился гулом множества голосов. Желающих воспользоваться гостеприимством Чрезвычайного и Полномочного Посла США в Российской Федерации и вместе «скромно отметить», как указывалось в официальных приглашениях-пропусках, национальный праздник американского народа оказалось на удивление много…

Степан Николаевич Кравцов, заместитель председателя Комитета Государственной Думы по делам СНГ, устал. Только недавно избранный по территориальному округу одного из губернских городов, он еще не успел привыкнуть к столичным порядкам, которые укоренились в Москве в последние годы.

Нет, он не был новичком в политическом бомонде и по части опыта и связей мог дать фору почти любому из своих коллег-думцев; судьба первого секретаря областного комитета партии, с кресла которого он успел перескочить в руководители исполнительной власти в самый подходящий момент, неоднократно забрасывала его в столицу и неоднократно заставляла принимать участие в самых разных, порой довольно пикантных, мероприятиях. Но тогда все было иначе.

В принципе, хотя вся жизнь Степана Николаевича оказалась связана с партией, а чуть позже — с государственной службой, назвать его типичным номенклатурщиком язык не повернулся бы даже у его многочисленных врагов. Он отнюдь не злоупотреблял своим служебным положением, с гордостью мог признаться кому угодно, хоть самому себе, что ни разу не запятнал свою совесть получением взятки, и даже свой первый автомобиль, жигули-шестерку, купил только на сороковом году жизни, как раз накануне назначения первым секретарем обкома.

Конечно же, он не нарушал существовавшие правила игры и никогда не ставил под сомнение правомерность использования им самим той бесконечной вереницы разнообразных льгот и привилегий, которые давала ему партийная работа. Степан Николаевич считал абсолютно естественным и неоспоримым свое право лечиться в Четвертом главном управлении Минздрава и лечить там же своих жену и сына. Совершенно спокойно покупал он свою «Ладу», ни одного дня не отстояв в бесконечной очереди, а только сообщив о своем решении приобрести автомобиль директору областного АвтоВАЗцентра. Квартира в престижном доме с круглосуточным постом милиции в подъезде, учеба сына в английской спецшколе и продолжение образования на факультете журналистики МГУ с переводом после второго курса во МГИМО, отборные продукты из пригородного спецхозяйства, импортные товары с особой базы Управления делами обкома и множество других приятных мелочей были такой же неотъемлемой частью его работы, как необходимость каждое утро в костюме и при галстуке являться в рабочий кабинет, ласково здороваться с секретаршей и усаживаться во главе огромного стола черного дерева.

В то же время Степан Николаевич был человеком молодым, а потому очень хорошо вписывался в когорту «новых» партийцев, которые там и сям по стране шли на смену старой гвардии Леонида Ильича. И именно они, молодые, с таким азартом и удовлетворением восприняли приход Михаила Сергеевича. И именно они рьяно и честно взялись за великое дело — перестройку.

Степан Николаевич, правда, имел еще один большой плюс, который выгодно выделял его среди так называемой партноменклатуры — в свое время он успел получить великолепное образование в бывшей «Плехановке». Природная сообразительность и специальность экономиста, компанейская натура и кое-какие связи и опыт, приобретенные в Академии марксизма-ленинизма, позволили ему не только сделать великолепную партийную карьеру, но и быстро сориентироваться в новом времени, и еще задолго до тревожных и смутных лет Степан Николаевич сумел, естественно, по заданию партии, возглавить область, переехав из здания обкома в здание облисполкома.

Последние годы его жизнь катилась как по маслу — урезание партийных льгот с лихвой окупилось созданием нескольких коммерческих банков, определенная доля капитала, в которых оказалась оформленной на имя Степана Николаевича, а крах партии и ее идей и провал перестройки не помешали ему остаться во главе области. Зато определенный, скажем так, административный опыт и образ либерала-рыночника, который за ним укрепился, сыграли решающее значение при выборах в Российскую Думу.

С женой, Светланой Васильевной, они перебрались в Москву в отличную и уже меблированную квартиру (которую, как намекнули ему в ХОЗУ, очень даже не трудно со временем приватизировать), и жизнь, казалось, снова потекла своим чередом, заполняя пространство между утром и вечером работой и осознанием собственной значимости.

Вот только уставать стал Степан Николаевич в последнее время что-то уж слишком часто.

Да и то сказать — ритм Москвы был совсем иным.

Куда девалась чинная и немножко даже чопорная (на людях, конечно) «номенклатура», выражаясь языком газет времен перестройки! «Новые русские» — бизнесмены, политики, артисты — устанавливали новые порядки и новый стиль отношений, сломать который было невозможно, но и подчиниться которому не хватало сил. Степана Николаевича просто коробило от какой-то всеобщей амбициозности, когда окружающие его люди из кожи вон лезли, чтобы доказать всем, что они представляют из себя не только денежные мешки и ответственные посты, но и интереснейшие неординарные личности…

Вот и сегодняшний прием в посольстве, несмотря на раннее еще время (не было и одиннадцати), Степана Николаевича уже утомил. И, может, даже не своим бесконечным гулом, не шведским столом и беспрестанным раскланиванием, а скорее неотвязным присутствием господина Мокрицкого — одного из «новых».

Господин этот, пройдя в Думу по спискам ЛДПР, с помощью своей фракции заимел пост секретаря комитета по делам СНГ, а, значит, видел в Степане Николаевиче своего самого близкого соратника, друга и коллегу. По этой причине сегодня господин Мокрицкий не отпускал Степана Николаевича ни на шаг и, беспрестанно жуя бутерброды и запивая их водкой, целый вечер разглагольствовал про великое объединяющее начало, которое есть в новой России, и даже прочитал по этому поводу целую лекцию послу Беларуси, который имел несчастье подойти к ним поздороваться.

Сейчас Мокрицкий стоял у столика с закусками и, обводя довольно мутным взглядом зал, цепко держал Степана Николаевича за рукав.

— Ты знаешь, Степан Николаевич, я вот смотрю… — он громко икнул и покачнулся, — слышь, я вот смотрю и думаю — здесь же, наверное, никто по-русски и не говорит… А?

— Я, пожалуй, домой поеду. Да и вам бы, Сергей Леонидович, это не лишним было бы.

— Да, конечно, конечно, — с готовностью закивал Мокрицкий и на удивление ловко, не пролив ни капли, наполнил рюмки цитроновым «Абсолютом». — Вот только, Степан Николаевич, еще по одной… По-нашему — на дорожку, как говорится… Держи!

Степан Николаевич машинально взял рюмку, но выпить ее так и не успел — взгляд незнакомых зеленых лисьих глаз заставил его забыть и о водке, и о Мокрицком, и о приеме, и вообще обо всем на свете.

Напротив него стояла и с интересом его рассматривала девушка, красота которой сразу и бесповоротно поразила Степана Николаевича до самой глубины души.

Она улыбнулась ему, легкой походкой преодолела десяток шагов, которые их разделяли, затем спокойно и естественно протянула руку для приветствия:

— Здравствуйте! Вы — Степан Николаевич?

От звука ее голоса в душе Кравцова что-то натянулось, загудело жалобно и вдруг оглушительно, до звона в ушах, лопнуло, заставив его мгновенно покрыться холодной испариной…

Эта встреча и последовавшие за ней события не могли бы привидеться Лолите и в самом кошмарном сне, хотя кошмары были неотступными спутниками ее ночей на протяжении вот уже нескольких лет…

Накануне отец, вернувшись вечером из министерства и заметив у нее свет, постучал в дверь и вошел, загадочно улыбаясь.

— Дочка, мне придется на несколько дней слетать в Брюссель, там пройдут важные переговоры, а четвертого у американцев праздник, и господин Саммерфильд прислал, как обычно, мне приглашение на прием в посольство, — старый Паркс достал из внутреннего кармана конверт с тисненым гербом США и помахал им над головой. — Тебе, Лита, эта бумажка случайно не пригодится?

Его глаза смеялись — он знал, что дочь с удовольствием отправится на вечеринку и в награду поцелует сейчас папу.

И действительно, Лита тут же вскочила, коснувшись дистанционки «Панасоника», выключила музыку и захлопала в ладоши, закружившись вокруг отца.

— Папа, ты — чудо, — она чмокнула его в щеку. — Ты это очень здорово попался с Брюсселем. Конечно, я пойду вместо тебя… Только вот что я надену? — вдруг остановилась она напротив отца, поглядев на него своими хитрющими зелеными глазами. — Папа, у меня осталось только одно платье, в котором я еще не показывалась на люди, но под него нужны туфли…

— И ты их уже, небось, присмотрела? — пытаясь скрыть улыбку, пробормотал отец.

— Ну, папочка, всего сто двадцать долларов!

— Знаешь ведь, что не откажу! — Паркс раскрыл бумажник, порылся в нем и извлек две сотенные купюры. — Смотри, дочка, разоришь отца, — смеялся старик, протягивая новые, еще хрустящие бумажки…

Лолита Паркс и вправду любила ходить на приемы, презентации и прочие мероприятия, которые проводились периодически то какими-нибудь посольствами, то по линии МИДа. Помимо возможности провести замечательный вечер в обществе приятных и обходительных людей, каждая такая вечеринка давала Лолите шанс повстречаться с кем-нибудь из старых друзей, с именами которых неразрывно связаны самые приятные воспоминания ее детства.

Так, несколько месяцев назад, во время визита французской делегации, она вдруг столкнулась нос к носу с Кристиной, дочерью крупного чиновника МИДа Франции, с которой они так подружились в Париже, когда им обеим было по тринадцать лет. Они узнали друг друга с первого же взгляда, и маленькая темноволосая француженка с короткой стрижкой кинулась в объятия подруги. А немного успокоившись, девчонки взяли по бокалу шампанского и целый вечер провели в уединении, вспоминая те солнечные счастливые дни, когда дочь советского посла Отто Паркса целых три года постигала прелести парижской жизни.

Да, в детстве ей очень много довелось попутешествовать — отец работал и в Африке, в Анголе и Египте, и в Японии, и в США, не считая того, что им пришлось исколесить чуть ли не всю Европу. Лолита провела в Москве не более трех лет — в те периоды, когда отец жил здесь, ожидая нового назначения.

В принципе, даже сейчас Лолита не была уверена, что отец остановился в Москве надолго. Всего лишь год, как вернулись они из Швеции, и весь этот год Отто Паркс исполнял функции посла по особым поручениям. А любому понятно, что после такой работы следует ожидать или очередного назначения Чрезвычайным и Полномочным в какую-нибудь очень влиятельную страну, или приглашения на должность замминистра.

Правда, старый Паркс все чаще вспоминает Латвию и свою родную Ригу. Однажды он даже признался жене и дочери, что подготовил все необходимые документы и переговорил с нужными людьми, чтобы проблем с получением гражданства ни у кого из них не возникло.

В отличие от отца, Лолита не чувствовала особой любви ни к Москве, ни к Риге. Ригу сегодняшнюю она знала очень слабо, а Москва пугала и раздражала ее своей бестолковостью и беспорядочностью. Лолита никак не могла привыкнуть к какому-то явственному надрыву, с которым все делалось в Москве: зарабатывали ли люди деньги или транжирили их, совершали преступления или стояли на страже Конституции. Да Бог ты мой, даже водить машину по Москве казалось для нее сущим наказанием после того же Стокгольма!

И Лолита с радостью использовала любые и, прямо скажем, широкие возможности, чтобы почаще попадать на мероприятия, схожие с этим приемом в американском посольстве.

Приподнятое, по-настоящему праздничное настроение овладело Лолитой с той самой секунды, как она открыла глаза. Наскоро замешав «Нескафе-классик», она провозилась с утренней маской на лицо, а когда опомнилась, кофе уже безнадежно остыл. Маленький казус еще больше развеселил девушку. Натянув штаны со штрипками, блузку и накинув пиджак, Лолита схватила сумочку и хлопнула входной дверью.

Выбежав из подъезда, она сразу нажала кнопку дистанционного управления сигнализацией и центральным замком на брелке ключей зажигания, и машина, коротко мяукнув и сверкнув габаритами, приняла девушку в мягкие объятия велюрового салона.

Лолита гордилась своей машиной. «БМВ-318» ослепительной белизны ей на Новый год подарил дядя Карл, о лучшем подарке девушка не могла и мечтать.

С этим дядей, да и вообще со всем семейством, происходили странные вещи. До какого-то времени Лолита и не подозревала о его существовании, потому что он был гражданином Королевства Швеция.

В свое время дед Лолиты решил, что «товарищ Паркс» звучит куда лучше, чем «господин Паркс». И этот героический дед, капитан Гвардейского Александровского полка Его Величества, в семнадцатом стал командиром взвода, а затем и роты прославленных красных латышских стрелков. А его брат остался в Риге и, когда все более или менее утряслось, очень неплохо продолжил семейное дело, не только расширив их маленький заводик, но даже став компаньоном фирмы, которая занялась перед войной сборкой лицензионных «Фордов». Видимо, он был предприимчивым и мудрым человеком, так как сумел нажить неплохой капитал и вовремя перевести его в Швецию, удачно профинансировав некоторые коммерческие проекты. А в 39-м, продав государству свою долю в латышском «Форде», вместе с женой и детьми переселился в Стокгольм.

Дядя Карл — сын этого славного промышленника — унаследовал от отца самые лучшие черты, и многократно увеличенный за годы войны капитал Парксов в несколько раз возрос уже стараниями сына в послевоенное время.

Обретение Латвией независимости как раз совпало по времени с работой Отто Паркса в Швеции, и, видимо, что-то изменилось в отце Лолиты. Он разыскал своих родственников, рассказал обо всем дочери и жене, и Парксы-советские за два года успели очень даже близко сойтись с Парксами-шведами. Результатом дружбы и любви в воссоединившейся семье и явился этот замечательный автомобиль, хозяйкой которого стала Лолита.

Девушка была без ума от своей машины. Эмоциональная и импульсивная по натуре, не в пример большинству представительниц ее народа, Лолита испытывала чисто физическое удовольствие, ощущая легкое подрагивание и чуть слышное внутри салона урчание знаменитого баварского двигателя. Машина становилась ее продолжением, выразителем ее сущности. Юной госпоже Паркс частенько приходилось корить себя за излишнюю игривость: она любила так трогаться от светофора, что бортовой компьютер выдавал ужасающие цифры мгновенного расхода топлива. Но с другой стороны, «БМВ» позволял Лолите чувствовать себя более независимо и даже безопасно на беспокойных улицах Москвы середины девяностых годов…

Первым делом Лолита направилась к парикмахеру, который за два часа сумел сотворить умопомрачительный ниспадающий каскад из ее прекрасных волос цвета зрелой пшеницы. Потом девушка поспешила в «Колумбус», недавно открытый центр, в котором как раз накануне будто специально для нее выставили сногсшибательные туфельки.

Бросив на заднее сиденье коробку с обновкой, несколькими минутами спустя она уже подкатывала к Гоголевскому бульвару. Здесь в прекрасном старинном особняке располагалась редакция газеты, в которой работал Макар. Он был славный парень — красивый, высокий, талантливый — но, возможно, немного прямолинейный. Лолита любила его поддразнивать: нежным голоском называла его не иначе как «мой друг», а Макар злился и кричал:

— Я не друг! Я твой жених! Выходи за меня замуж немедленно!

В такие минуты Лолита звонко смеялась, бросалась ему на шею и дарила неповторимый нежный поцелуй, от которого у Макара слабели ноги и учащалось дыхание. А Лолита уже отскакивала в сторону и, сверкая глазами и белоснежными зубами, патетически восклицала:

— Не бывать этому, несчастный! Никогда я не буду твоею!

И оба покатывались со смеху, падали друг к другу в объятия и после этого могли не показываться из спальни два выходных подряд.

Приоткрыв дверь с надписью «Обозреватель М.С. Кравцов», Лолита заглянула в щелочку. Убедившись, что никого, кроме Макара, в кабинете нет, а сам «жених» слишком занят каким-то документом, выведенным на дисплей компьютера, девушка на цыпочках проскользнула в комнату и, подкравшись сзади к парню, поцеловала его в шею. От неожиданности Макар чуть не свалился со стула, а Лолита залилась звонким задорным смехом, крепко обняв молодого человека за шею.

— Ты скучал?

— Ты спрашиваешь…

— Над чем работаешь?

— Да, так… Тебе вряд ли будет это интересно.

— Ты что, думаешь, я глупее тебя? — она попыталась заглянуть ему в глаза, но во тьме ее зрачков прыгали такие зеленые черти, что ответа от парня и не требовалось. Да она и сама тут же рассмеялась и еще теснее прижалась к нему, поцеловав его в ухо.

— Макарушка! А что я сегодня купила!

— Что?

— Туфли — обалдеть!..

Парень попытался высвободиться, чтобы глянуть на ее ноги, но она только плотнее сдавила ему шею.

— Лита, задушишь! — захрипел он и тут же, не выдержав, подколол девчонку: — А тебе что, милая, ходить не в чем было? Выходи за меня замуж — не будешь босиком бегать!

— Куда же я денусь — выйду, так и быть.

— А где же твои туфли? Похвались хоть…

— В машине. Ты же сегодня будешь в посольстве вечером? Там и увидишь.

— Ты имеешь в виду прием у американцев?

— Ну да, а что? У тебя нет приглашения?

— Приглашение-то есть… — Макар помрачнел на глазах. — Но, понимаешь, у меня на вечер назначена такая важная встреча — ты и представить себе не можешь! Мне передадут документы из Чечни, за которыми я охочусь уже полгода!

Лолита отстранилась, надула губки и разочарованно протянула:

— Так ты что, точно не пойдешь?

— Ну никак… А завтра вечером мы с тобой встретимся и обязательно поужинаем вместе. Хорошо?

— Завтра, завтра…

Девушка снова приблизилась к Макару, потрепала его по волосам и чмокнула прямо в нос:

— Ладно, бумажная ты моя душонка, если тебе документы важнее вечера с любимой и единственной девушкой, — занимайся своей Чечней! Но если ты и завтра не найдешь времени взглянуть в мои глаза и на мои туфельки — пеняй на себя!.. — И, крутнувшись напоследок перед зеркалом у двери, исчезла в коридоре, оставив после себя едва уловимый аромат духов.

На вечеринке в посольстве Лолита чувствовала себя, как обычно, легко и свободно, с удовольствием окунаясь в атмосферу высшего света. Она весь вечер проговорила по-английски и по-французски, веселясь с друзьями отца и своими подругами. В какой-то момент, столкнувшись нос к носу со вторым секретарем посольства Швеции, с которым отец познакомил ее еще в Стокгольме, попробовала выдавить из себя даже несколько фраз на шведском, хотя никогда не любила и не стремилась изучить этот ужасный язык.

Она пила «Фрешенет» и иногда закусывала миниатюрными канапе, делая это с изяществом, достойным истой француженки: еще в Париже она поняла, что цивилизованная женщина на таких раутах не ест, а делает вид, что ест, и не пьет, а делает вид, что пьет.

Лолита порхала по залу, переходя от одной группки к другой, изредка задерживаясь у великолепно сервированных столиков, как вдруг остановилась, почувствовав, что пропустила что-то необычайно важное.

Она обернулась и сразу поняла, что же именно. Нет, это не могло быть ошибкой — у столика с водками стоял ее Макар! Но Макар, враз постаревший лет эдак на двадцать, — седой, спокойный, солидный, но все же остающийся в прекрасной физической форме. Он стоял, согревая в одной руке рюмку, а другой поддерживая товарища, который мужественно пытался сохранить равновесие, балансируя на нетвердых ногах.

«Кравцов-старший!» — мелькнуло в голове девушки. И когда Лолита заметила, что их взгляды встретились, ни минуты не колеблясь направилась ему навстречу. Она чувствовала, будто что-то холодное появилось в груди и нарастало с каждым ее шагом. Она чувствовала, что какая-то страшная пропасть разверзается у нее под ногами. Она чувствовала, как медленно тает под взглядом этих красивых, серьезных и немного суровых серых глаз. Но Лолита сумела справиться с собой, и ни единой неестественной нотки не промелькнуло в ее голосе, когда, подавая мужчине руку для приветствия, она произнесла:

— Здравствуйте! Вы — Степан Николаевич?

Кравцов постарался быстро справиться с волнением.

— Здравствуйте. А мы разве знакомы?

— Вы — отец Макара? — заметив в его глазах подтверждение своей догадки, девушка продолжила. — Я — Лолита Паркс.

— О, да-да, Макар рассказывал мне о вас. И неоднократно…

— Я решила сама познакомиться с вами…

— Вы уже давно встречаетесь?

— Не очень. Да и смотря какой промежуток времени может попасть под определение «давно», — ее улыбка оказалась потрясающей: ровный ряд белоснежных зубов и ямочки на щеках озарили ее лицо тем волшебным сиянием, против которого мужчины устоять практически не в состоянии. Таких женщин никогда не штрафуют гаишники на перекрестках даже при самом грубом нарушении. Их с особым вниманием обслуживают продавцы в магазинах. Им рады помочь сослуживцы, даже если придется проделать неимоверное количество работы.

— Понятно, — Степан Николаевич признался себе, что ее улыбка совершенно очаровала его. Он с ужасом обнаружил, что не находит слов для продолжения разговора со своей будущей невесткой.

— Мы близки с ним всего несколько месяцев…

— Да-да… Я… Я… — Он не знал, что ей ответить! — Я… Я… слышал о вас.

Они стояли, молча разглядывая друг друга и чувствуя, что как-то все происходит не так, что все смешалось и перепуталось, что стоять так глупо, но еще глупее было бы разыгрывать положенные им в этой ситуации роли.

Неловкую паузу, к счастью, нарушил Мокрицкий, который успел уже принять дозу на посошок, занюхать канапе и теперь удивленно взирал на Кравцова, застывшего с водкой в руках перед этой нерусской.

— Слышь, Степан Николаевич, мы же домой собирались?..

— Да, сейчас идем.

— Нет, ну подожди, раз ты не выпил, я тебе еще разок компанию составлю… — Мокрицкий плеснул себе водки и, не рассчитав, теперь уже перелил через край. — О, черт… Девушка, вам шампанского долить? — еле ворочая языком, обратился он к Лолите.

— Нет, спасибо, — она даже не взглянула в его сторону, не отрывая глаз от Кравцова. — Степан Николаевич, я подумала… Если вам или Светлане Васильевне вдруг понадобится связаться со мной, вот вам моя визитка…

Кравцов взял бумажку, и, не читая, сунул в нагрудный карман пиджака.

— Мне очень было приятно с вами познакомиться. Макар удивительно похож на вас…

— И мне… Я не ожидал…

— До свидания, — она снова улыбнулась и, решительно повернувшись, пошла к эстраде, где под звуки блюза медленно кружились пары.

— Степан Николаевич, — дернул Мокрицкий Кравцова за рукав. — Да выпьешь ты, наконец, или нет?

— Да отстаньте же вы от меня со своей водкой! — вспышка внезапной ярости удивила даже самого Кравцова, и он тут же попытался исправить положение. — А впрочем… Давайте! За хороший вечер, который мы с вами здесь провели!..

Странно, но ворочаясь без сна всю ночь в постели, Лолита так до самого утра про Макара ни разу и не вспомнила…

II

Лолита знала, что когда-нибудь так должно было случиться, но когда это произошло на самом деле, испугалась не на шутку.

Да и действительно — шутка ли для любой девушки идти знакомиться с родителями жениха, даже если знакомство это облекается во внешне совершенно невинную форму совместного воскресного обеда! Будем откровенны — смотрины на «вражеской» территории всегда выбрасывают в кровь дополнительную порцию адреналина.

Разные чувства испытывают женщины по отношению к родителям жениха. Кто-то страстно желает понравиться с первого раза, особенно будущей свекрови, постараться приглянуться и стать полноправным и любимым членом новой семьи. Есть немало примеров очень удачного «вхождения» молодых. В таких случаях свекровь и невестка становятся «не-разлей-вода» и лучшими подругами, особенно на почве воспитания и наставления на путь истинный сына-мужа.

Другие пытаются сохранить нейтралитет и самостоятельность, демонстрируя полную независимость от любви или нелюбви новых родственников, и такая ситуация приводит или к полному разрыву отношений, или заставляет в конце концов научиться искать необходимые компромиссы и подходящий тон.

Самый худший вариант — сознательно видеть в свекрови будущего врага, который не желает делиться своим единственным сокровищем — сыном — с кем бы то ни было, а тем более с какой-то другой женщиной. Такие девушки читают на лицах матерей своих женихов всегда только одно выражение и только один упрек — разве сумеет, мол, эта молодая да неопытная дать ему необходимый запас внимания, любви и ласки, нужное количество комфорта и уюта! А потому и воспринимают в штыки само существование свекрови.

Правда, во всех этих формулах неизменно присутствует и сам «виновник» их возникновения — жених-муж. От характера мужчины, от его уверенности и самостоятельности зависит, безусловно, очень многое. Но…

Женщины знают тысячу и один способ справляться с самыми самостоятельными и ретивыми мужчинами, а отношения между двумя женщинами складываются с первого же мгновения на уровне подсознательной симпатии или антипатий. Первая улыбка, первый взгляд или слово определяют все. И, видит Бог, после многих и многих лет совместной и счастливой жизни, слыша вопрос «Как невестка?», свекровь может вспомнить именно этот первый взгляд и первое слово и, недовольно поджав губы, произнести: «Да вроде и ничего, но уж больно чванливая какая-то попалась!»

Стоит признать, конечно же, что бывают случаи и абсолютно патологические, когда мило улыбающиеся друг другу женщины, называющие одна другую самыми ласковыми словами, готовы, тем не менее, всыпать друг другу яда в бокал при первом удобном случае. Но в данной ситуации психологические нюансы уже не важны — такие отношения складываются на том мистическом таинственном уровне сознания, которым обладают исключительно женщины и за который в средневековье многие из них поплатились жизнью, закончив ее на костре.

Впрочем Лолита мучилась отнюдь не перспективами будущих удачных или неудачных отношений со свекровью. Она была девушкой выдержанной, обходительной, тактичной и самостоятельной, и уж во всяком случае не собиралась устраивать глупые демарши, доказывая неизвестно что.

Более всего она боялась свекра.

Странно, но чем больше отдалялся день их первой встречи, тем более мучительно и чаще вспоминала она Степана Николаевича. Иногда, глядя в глаза Макару, она вдруг ловила себя на мысли, что хотела бы видеть больше мужественности и суровости в его серых глазах, что она хотела бы той прекрасной серебристой седины в густой тяжелой шевелюре.

Она не боялась сознаться себе в том, что, если бы Макар обладал опытом, мощью и осознанием мощи, какими обладал Кравцов-старший, — цены бы Макарушке не было.

Ведь и без того младший Кравцов в свои годы достиг очень и очень многого — он был не только талантливым журналистом, стабильно имеющим своего читателя. Макар Кравцов пользовался определенным влиянием в политических кругах, и его благосклонный взгляд, а то и прямая поддержка со страниц газеты, помогали в решении многих проблем у определенных кругов и политических сил. Кроме того, руководство газеты, в которой работал Макар еще со студенчества, очень хорошо чувствовало его силу и перспективность, а потому всячески способствовало его успешному продвижению по служебной лестнице. Начиная с репортерской работы на «пятьдесят строк в номер», Макар Кравцов за считанные годы прошел должности корреспондента отдела политики, парламентского корреспондента, обозревателя отдела журналистских расследований и, наконец, обозревателя при главном редакторе.

Макар Кравцов получил с помощью газеты однокомнатную квартиру в Кунцево, позволял себе передвигаться по Москве на «Джипе-Гранд-Чероки» и в принципе никогда не испытывал особых осложнений с наличностью в портмоне.

Лолита все это понимала, видела и чувствовала, как видела, понимала и чувствовала его любовь к ней. Он неудержимо рвался к ней каждую секунду, если только… не задерживался на работе.

И все же было в отношениях Лолиты и Макара что-то неуловимо досадное.

Она, привыкшая видеть в своем отце надежду и опору семьи, фундамент всей их крепости, в которую чужому хода нет, автоматически перекосила этот образ и на своего будущего мужа и не находила в Макаре необходимого спокойствия и ощущения надежности.

Она не могла, да и не пыталась ничего анализировать, но она твердо знала — молодой Кравцов не умеет так смотреть, как это умеет ее отец и… Кравцов-старший.

Собираясь в гости к Кравцовым, она думала почему-то только о Степане Николаевиче, переживала и проигрывала в голове сценарий своей встречи именно с ним. Что сказать? Как подать руку? Признаться ли, что они уже так внезапно познакомились там, на приеме в посольстве (почему-то она не сказала Макару о той их встрече)? В конце концов, что надеть?!

Переворошив целую кучу платьев, костюмов, блузок, пиджаков и тому подобных нужнейших всякой женщине вещей, перемеряв пятую часть своих нарядов перед зеркалом с десятком вариантов прически, вконец обессиленная Лолита приняла-таки единственно правильное решение — черное облегающее платье со слегка открытыми плечами и свободно ниспадающие на эти плечи волосы. Она знала, как струятся, переливаясь в свете ламп, ее чудесные локоны, и знала, какой эффект производит их чудесный блеск на мужчин.

Так что к моменту, когда Макар позвонил из машины, сообщая, что он в трех минутах езды от ее дома, Лолита была полностью готова. Придирчиво оглядев себя в очередной раз и захватив миниатюрную сумочку с косметикой, девушка поспешила во двор, где у подъезда уже переливался никелем и синим перламутром джип Кравцова-младшего.

Дверь им открыла Светлана Васильевна и сразу же широко и приветливо, по-русски, гостеприимно улыбнулась:

— Здравствуйте, здравствуйте, заходите, пожалуйста!.. Привет, пропажа! — чмокнула она сына в щеку. — Скоро совсем дорогу к родителям забудешь…

Она повернулась к Лолите:

— Здравствуйте, очень рада вас видеть. Лолита?..

— Лолита Паркс, — почему-то на западный манер и с усиленным акцентом ответила девушка.

— Мне сын о вас рассказывал…

— Надеюсь, только хорошее? — улыбнулась Лолита, и снова ямочки заиграли на ее щеках.

— Еще бы! Он, по-моему, совсем из-за вас потерял голову, даже про родителей забыл… — Светлана Васильевна улыбнулась в ответ, и обе тут же поняли, что ничего в принципе пока что не имеют одна против другой. — Да что же это мы в коридоре!.. Проходите, садитесь… Степан Николаевич сейчас на какой-то презентации, но с минуты на минуту обещал приехать.

Они прошли в зал, посреди которого стоял великолепно сервированный стол, и расположились в глубоких мягких креслах.

— Макар, ну будь хозяином, пока отца нет. Приготовь нам с Лолитой по коктейлю, — распорядилась мать.

Макар подошел к бару-холодильнику, встроенному в стенку, взял два бокала и занялся коктейлем на основе «Чинзано». Светлана Васильевна, извинившись, отлучилась на кухню, а Лолита, пользуясь моментом, решила осмотреться.

Беглого взгляда на квартиру Кравцовых хватило бы, чтобы с уверенностью сказать, что материальных затруднений семья не испытывает. Итальянская мебель, немецкие обои, панельный потолок, чешский сервиз и хрусталь на столе, хороших фирм видео- и аудиоаппаратура, факс на журнальном столике и роскошные светильники… Лолита была приятно удивлена множеством книг, заполнявших огромные блоки секции, доходящей до потолка. Она умела ценить книгу и с уважением относилась к людям, которые разделяли с ней эту любовь.

— Привет! — раздалось с порога, и Лолита увидела невысокую девчонку лет тринадцати-четырнадцати, запакованную в крутой джинсовый костюм.

— Привет! — ответила девушка, а Макар, отвлекшись от приготовления коктейлей, прокомментировал явление коротко:

— Это моя ужасная младшая сестра Наташка.

— Ладно тебе, ужасный старший братик, — скорчила недовольную рожицу девчонка, ни на секунду не отрывая глаз от прекрасных волос Лолиты. — Я сейчас… И присоединюсь к вам.

Вместо Наташки на пороге комнаты тут же возникла Светлана Васильевна, и Макар, который справился, наконец, со своими коктейлями, протянул их женщинам.

— А не выпить ли и мне чего-нибудь с вами?

Но осуществить замысел ему не удалось — хлопнула входная дверь, и в комнату вошел Степан Николаевич. Видимо, он расслышал реплику сына, потому что с ходу проговорил:

— Ты или с отцом поздоровайся, или приглашай меня в свою компанию.

— Привет, папа, — засмеялся сын, наливая в два стакана виски и бросая туда кубики льда. — Тебе, как обычно, с содовой?

— Конечно.

Степан Николаевич остановился напротив Лолиты, которая при его появлении вежливо поднялась с кресла и сделала шаг вперед.

— Это Лолита — мой отец, — представил их друг другу Макар, в то время как они пожимали друг другу руки.

— Ну, давайте выпьем да сядем обедать. Мы с Наташкой сейчас будем подавать на стол, — сказала Светлана Васильевна, и все с видимым удовольствием пригубили напитки.

— Что там за презентация? — Макар спрашивал отца явно без особого интереса, желая лишь переключить его внимание от созерцания гостьи и создать тем самым естественную, «домашнюю» обстановку.

Степан Николаевич понял сына и безропотно принял правила игры:

— Презентация как презентация, все как обычно — речи, пьянка. А вот сам проект интересный — создание единого информационного пространства стран СНГ с постепенным включением в Европу. Масса нюансов, масса фирм-участниц, масса заинтересованности со всех сторон и грандиозные перспективы. Правда, на все это потребуются огромные средства, но на удивление много нашлось желающих инвестировать в это дело капиталы. В общем, интересная вещь, но в двух словах не расскажешь…

— Ну и не надо пока рассказывать, давайте садиться за стол, — Светлана Васильевна с Наташкой успели за это время сотворить чудо, перенеся из кухни множество разнообразных блюд, и стол тут же превратился в выставку кулинарного искусства госпожи Кравцовой.

Во время обеда Лолита слушала болтовню Макара, сдержанные реплики Степана Николаевича и всячески старалась выглядеть естественной. Но, видимо, удавалось ей это не слишком хорошо, потому что спустя время она услышала громкий шепот Наташки брату на ухо:

— Макар, а почему она все время молчит?

— Отстань, ради Бога! — отреагировал Макар, и Лолита благодарно наступила ему под столом на ногу, отчего младший Кравцов так воодушевился, что тут же ущипнул Наташку за бок.

Но самым мучительным Лолите показался десерт.

Съеденное и выпитое оказало на всех расслабляющий эффект, и когда «серьезные» блюда уступили место кофе, ликерам и сладостям, а мужчины с удовольствием закурили, у девушки более не оставалось возможности изображать увлечение едой и волей-неволей пришлось вступать в разговоры. Слабым утешением было то, что оба Кравцова — профессионалы-политики — не могли не говорить о работе: подразумевалось, что она, дочь дипломата, все прекрасно понимает и живо интересуется как работой Макара, так и проблемами Комитета по делам СНГ. Лолите было невыносимо тяжело. Она не могла понять почему, но никакая сила не заставила бы ее в тот момент прямо и смело, как на вечере в посольстве, посмотреть в глаза Степану Николаевичу. Лолита великолепно чувствовала на себе неотрывный взгляд Кравцова-старшего и, не находя в себе силы поднять глаза, мучилась и корила себя за безрассудное согласие явиться на этот проклятый обед.

Выждав паузу приличия, она попросила Макара вызвать такси, пожаловавшись на головную боль и поблагодарив хозяйку дома за потрясающее гостеприимство, поспешила уйти в сопровождении будущего жениха.

— Нам было очень, очень приятно с вами познакомиться, Лолита, — сказал на прощание Степан Николаевич, провожая гостью на лестничную площадку.

Лолита совершенно запуталась.

Да, она знала, что ей крайне необходим Макар.

Макар — это избавление от тяжелых воспоминаний. Макара она, несомненно, очень любит. Макар отличный парень, и лучшего даже в самых прекрасных снах вряд ли можно было увидеть.

Она вспоминала, как представляли их друг другу в престижном клубе «Желтый какаду», куда она любила захаживать с подругой и куда однажды чисто случайно забрел с приятелем Макар.

Девушку весьма поразили тогда открытость парня, прямота и деловитость, сквозившие в его облике. Она как будто заново чувствовала его широкую ладонь на талии во время танца и плечи, за которыми было так удобно прятаться от назойливого мерцающего света.

В тот вечер он совсем-совсем не пил, оправдываясь тем, что никогда не нарушает принципа «ни грамма за рулем», и Лолита почему-то подумала тогда, что у такого ковбойского, в лучшем смысле слова, парня и машина должна быть какая-нибудь ковбойская. Она усмехнулась, вспоминая, что совершенно не удивилась, когда Макар попросил ее разрешения подвезти ее до дома, и на площадке перед клубом действительно оказалась машина, олицетворяющая грубую силу и мощь в исключительно элегантных формах, — «Джип-Гранд-Чероки».

Она помнила, как, подъехав к ее подъезду, Макар выключил фары, и они долго сидели, разговаривая и слушая музыку из Си-Ди-комплекса. Квадрозвук был таким чистым, ночь так темна, Макар так мил и обходителен, что Лолита совсем не удивилась, когда он обнял ее за плечи, наклонился к ней и тихо произнес, глядя прямо в глаза:

— Лолита, я знаю, что поступаю не по правилам, я знаю, что не имею на это права и не должен себе этого позволять… Но сегодня я сумасшедший, и сейчас я вас поцелую…

Она помнила, как горячая волна прокатилась по ее телу откуда-то снизу, и как сами собой приоткрылись ее губы, когда он наклонился еще ближе…

Она хорошо помнила все их встречи.

Обычно он заезжал за ней вечером, после работы, уже успевший переодеться и освежиться, и они отправлялись в клуб или ресторан, садились за самые дальние, укромные столики и, не замечая никого вокруг, смотрели в глаза друг другу и улыбались.

Она помнила, как однажды вечером обидела, — ей тогда так показалось, — Макара своим отказом от традиционной ночной прогулки в какое-нибудь заведение, сославшись на недомогание и важную встречу назавтра в ее рекламном агентстве. И как удивилась и была безумно счастлива, выбежав в половине девятого следующего утра из подъезда и увидев рядом со своей БМВ знакомый джип. Кравцова нигде не было видно, и вдруг чья-то сильная огромная рука мягко обняла ее сзади за плечи и развернула. И Лолита чуть не утонула в огромном букете роз, внезапно возникших перед ее лицом. А за розами весело искрились серые глаза Макара.

А потом они неслись по Москве — машина Кравцова впереди, как будто пробивая дорогу в сером потоке транспорта, а БМВ сзади, как лайнер за ледоколом, чувствуя себя спокойно и уверенно под прикрытием мощных бамперов и крыльев джипа.

Она помнила, как однажды ночью, покинув клуб, они шли к машине, и вдруг Макар резко остановился, повернулся к ней и, глядя прямо в глаза, твердо сказал:

— Милая моя, а ведь я тебя домой сегодня не отпущу!

— Ты что?.. — испугалась она в первый момент, но Макар обеими руками взял ее за плечи, прижал к себе и прошептал:

— Мы сейчас едем ко мне…

И Лолита вдруг помимо своей воли теснее прижалась к его груди.

Какая фантастическая ночь ждала их!

Макар был неугомонным и ласковым, сильным и сладким, бешеным и совершенно кротким. И она буквально купалась в его теплоте и страсти, теряя голову, а иногда и сознание.

Как здорово было утром проснуться на его груди и почувствовать его взгляд, полный нежности и ласки…

Да, да, да!

Она помнила все, и все воспоминания были только самыми лучшими, самыми прекрасными и потрясающими.

Но…

Во всем этом было что-то не то. Как будто тень стояла все время между ними, и иногда Лолита ощущала эту тень почти физически, в испуге теснее прижимаясь к спящему Макару в темноте его квартиры.

Она боялась этой тени.

Она чувствовала: сил Макара не хватит, чтобы справиться с этой страшной черной фигурой, немым укором и зловещим предупреждением появлявшейся в самые лучшие, самые счастливые мгновения ее жизни.

И тогда Лолита признавалась себе, что Макар — не для нее. Он не может защитить ее. Она не может спрятаться за ним и чувствовать себя в безопасности.

Ей нужен другой.

Девушка сама пугалась своих мыслей и с яростью загоняла их в самые отдаленные уголки сознания, стараясь вычеркнуть, стереть их.

Но они неотступно появлялись вновь и вновь, пугая и смущая ее своей настойчивостью.

И теперь, после знакомства со Степаном Николаевичем, она вдруг отчетливо поняла, что другого выхода у нее нет.

Видит Бог, она не хотела этого. Она боролась с собой, как могла.

Но теперь она твердо знала, что только Кравцов-старший сможет победить эту страшную тень. И победит ее именно потому, что в жизни ее есть еще и Кравцов-младший.

Она не могла поверить самой себе, и в ужасе ворочалась в горячих простынях всю ночь, проверяя и перепроверяя свои чувства. А когда окончательно поняла, что молодые серые глаза сменились в ее памяти и в ее мечтах другой парой серых глаз, более твердых и решительных, когда она убедилась, что образ Кравцова-отца окончательно и бесповоротно вытеснил из ее души фигуру Макара, Лолита встала, взглянула в темноте зашторенной комнаты на часы и, удостоверившись, что рабочий день уже наступил, пошла к телефону…

— Алло, приемная… Степана Николаевича? А кто его спрашивает?.. Сейчас, подождите, я проверю, на месте ли он и смогу ли я вас соединить…

Маша, секретарь Кравцова, была старательной и исполнительной девушкой. Она четко усвоила функции помощника, опекуна и сторожевой собаки и никому, кроме самых высоких особ, не позволяла беспокоить Степана Николаевича напрямую. Впрочем, для высоких особ имелась и специальная прямая связь.

Твердо зная, что Кравцов у себя в кабинете и изучает только что присланный пакет документов, выносимых на заседание Думы на следующей неделе, Маша включила внутреннюю связь и произнесла:

— Степан Николаевич, вам звонят…

— Да? Кто?

— Какая-то Лолита Паркс. Говорит, что ваша знакомая…

Кравцов почувствовал вдруг, что сердце у него прыгнуло высоко-высоко, а в горле появился комок, мешающий произнести хоть что-либо.

Удивленная молчанием, Маша попыталась помочь шефу вспомнить знакомую и добавила:

— У нее такой легкий акцент, но по-русски говорит совершенно свободно…

Руки Кравцова заметались по столу, складывая разложенные бумаги, а потом вдруг потянулись к голове, пытаясь поправить прическу.

Озадаченная Маша не знала, что и подумать:

— Степан Николаевич, сказать, что вас нет?

— Нет-нет, что вы! — наконец справился с волнением Кравцов. — Соедините нас.

Кравцов взял трубку городского телефона, там что-то щелкнуло, и знакомый голос немного нараспев произнес:

— Алло?

— Да.

— Это Лолита… — девушка замолчала, не зная толком, что дальше и сказать-то.

Кравцов взял ручку и как будто одеревеневшим языком с трудом выговорил:

— Лолита, назовите свой адрес… Я буду у вас через час…

Только повесив трубку, Лолита поняла, что все уже свершилось. Будто в трансе оглядев комнату и поправив покрывало на кровати, она прошла на кухню, приготовила кофе с гренками и позавтракала, затем убедилась, что родители ушли на работу, позвонила в свое агентство, предупредила, чтобы там управлялись сегодня без нее, открыла замок на входной двери, снова вернулась в свою комнату и, как завороженная, погрузилась в кресло, напряженно глядя в одну точку на стене напротив.

Она ждала и боялась смотреть на часы, она раздражалась их неторопливостью…

— Вот здесь, Володя, притормози… — Кравцов попросил остановить машину за несколько кварталов от дома Парксов. — Я немного погуляю, зайду в магазины. А ты приезжай, — Степан Николаевич секунду помолчал, — часа через три на это же место. Съезди, пообедай…

Володя, шофер Кравцова, удивленно смотрел несколько минут в спину своему шефу, который медленно побрел по тротуару, раскуривая на ходу сигарету. Честно говоря, раньше особой любви к пешим прогулкам Володя за Степаном Николаевичем не наблюдал.

«А в принципе, мне какое дело? — поразмыслив, пришел к выводу парень. — Я же не телохранитель. Что хочет, пусть то и делает».

И, включив левый поворот, ловко вписался в поток машин; заполнивших узкую старую улочку центра Москвы.

Кравцов ни разу не оглянулся на свою машину, как-то сразу ощутив себя разведчиком на вражеской территории, который ни одним жестом и взглядом не может выдать себя. Теперь он понял, что значит выражение «спиной чувствовать». Он действительно чувствовал, не оглядываясь, что его «Волга» постояла пару минут у тротуара, а затем двинулась дальше по улице. И только когда машина со знакомыми номерами прошла мимо и Володя в приветствии оторвал руку от руля, Степан Николаевич немного расслабился. Черная «Волга» с номерами Госдумы скрылась среди автомобилей, и Степан Николаевич, наконец, оказался один на один с мыслями о предстоящей встрече.

«Что же я делаю?» — на какое-то мгновение мелькнуло в его голове. Но образ Лолиты, ее волосы, ее глаза, ее голос вдруг представились ему так явственно, так осязаемо, так живо, что в ту же секунду изгнали остатки сомнений и колебаний. Степан Николаевич помимо воли ускорял и ускорял шаги, и лишь у самого подъезда дома, где жили Парксы, он понял, что почти бежит. Запрыгнув в лифт, постарался успокоить дыхание и сердце, рвавшееся из груди горячими толчками…

Лолита ждала этого мгновения, и ей казалось, уже целая вечность прошла с того момента, как она повесила телефонную трубку и упала в кресло, смиренно покорившись судьбе. И все же звонок в дверь прозвучал слишком резко и слишком неожиданно. Девушка вся встрепенулась, вскочила, но, не найдя в себе сил сделать хотя бы шаг, снова опустилась в кресло, вцепившись в подлокотники и напряженно всматриваясь в глубину неосвещенной прихожей.

Снова раздался звонок, продолжительный, требовательный, но даже голос, казалось, перестал ее слушаться, и она не смогла издать ни звука, застыв в нетерпеливо-обреченном ожидании.

Глухо щелкнула защелка дверной ручки, с чуть слышным шелестом уплотнителей открылась и тут же закрылась входная дверь.

В прихожей скрипнул паркет.

— Лолита!.. — услышала она нерешительный голос Кравцова. — Лолита, ты где?

Снова скрипнул тихонько паркет, и вдруг в дверном проеме возник он — высокий, стройный, седой, в потрясающе элегантном костюме и с удивительно серьезными глазами. Такой, каким и представляла его себе Лолита все эти бесконечно медленно ползущие часы.

Он стоял и молча смотрел на нее, любуясь ею.

Девушка вдруг почувствовала, как он смотрел на нее. Она почувствовала огонь, горевший в нем. Она поняла, как потрясающе поднимают черный бархат халата ее острые груди, как натягивают они ткань, открывая в глубоком вырезе нежную ложбинку. Она физически ощутила его взгляд, который пробежал по открытым голеням. Ее буквально обожгла задержка, которая произошла, когда глаза Кравцова попали на ее колено, розовое, бархатное, выгодно оттеняемое цветом халата.

Их глаза встретились, и он сделал шаг к ней.

Горячая волна захлестнула Лолиту с головы до ног. Девушка судорожно вздохнула, заметно приподняв высокую грудь, и не могла выдохнуть, завороженно глядя, как он приближается к ней.

Кравцов опустился перед ней на колени и молча стоял, устремив взгляд ей в лицо. Она видела, как дрожат его губы, как потемнели его серые глаза.

Он обнял ее колени, и девушку поразило тепло его ладоней. Кравцов разъединил ноги Лолиты, и его большие ладони заскользили по ее бедрам выше, под мягкую невесомую ткань халата. Они плыли по наружным поверхностям бедер и вдруг остановились, не встретив сопротивления нижнего белья. Дрожь, катившаяся по ее ногам вслед за прикосновением его рук, буквально сотрясла ее, когда его пальцы обхватили нежные прохладные полушария ягодиц девушки и слегка пожали их. Из груди ее вырвался глухой стон.

Кравцов, прерывисто дыша, потянул ее из кресла на себя, не выпуская из рук, и Лолита обвила руками его шею, чувствуя восставшую плоть мужчины, немного смягченную тканью костюма, прямо у своего лона.

Он прикоснулся губами к ее губам сначала нерешительно, пугливо, будто не веря в счастье испить из этого источника. И тогда она сама поцеловала его, жадно и страстно, чуть не укусив в полураскрытые губы.

Она больше не могла сдерживаться, застонала, задвигалась на нем, извиваясь всем телом и судорожно пытаясь содрать с его плеч пиджак. Потом она рванула галстук, расстегнула ворот рубашки и припала губами к его груди, чувствуя жар своего дыхания, отраженного от его кожи.

Лолита надавила на его плечи, и он опустился на спину так, что девушка оказалась сидящей на нем. Она сжала его бедрами, когда он дернул за конец пояса и халат ее распахнулся, представив глазам мужчины идеально сложенное, стройное, великолепное девичье тело.

Он притянул ее к себе, взял губами сосок ее левой груди и стал слегка покусывать и посасывать эту самую страстную в природе земляничку, потом завладел ее правой грудью, поцеловал нежно и долго, а затем пощекотал языком заветную ложбинку между ними.

Лолита стояла над ним теперь на коленях, опираясь на руки, и чувствовала, как он нервно возится с чем-то там, внизу, видимо, пытаясь стянуть брюки. И вот наконец он снова взял ее за бедра и, нежно поглаживая и пожимая, потянул к себе. И что-то горячее, страстное, ласковое вдруг ворвалось в нее, легко проскользнув в такую раскрытую, ожидающую плоть, и заполнило ее всю, до конца, не оставив ни малейшей надежды на спасение.

И Лолита закричала, упав на его грудь лицом и понимая, что может потерять сознание от жуткого удовольствия, захлестнувшего тело и душу…

В эту ночь сон к Лолите пришел быстро и неожиданно. Едва дотронувшись головой до подушки, девушка провалилась в пропасть сладких мечтаний и переживаний.

Ей показалось, что она снова и заново пережила те два часа, проведенных со Степаном. Ее Степаном…

Они почти не разговаривали на протяжении всего свидания. Они не могли разговаривать. Они только шептали имена друг друга. Стена разницы в возрасте и какой-то неопределенной смущенности, которая возникала, видимо, из-за Макара, во время их первых двух встреч, рухнула в ту самую секунду, когда Степан обнял ее за бедра.

Они не могли насытиться друг другом. У них не нашлось ни сил, ни времени, чтобы перебраться с пола хотя бы на диван. Степан был с ней молод, силен и неутомим, и Лолита таяла и снова разгоралась в его объятиях. Это были сумасшедшие два часа, пожалуй, самые счастливые в их жизни!

И сейчас, купаясь в сладких грезах прекрасного сна и заново переживая всю гамму чувств и ощущений их утренней встречи, Лолита вдруг с радостью заметила, что в этот день ее не тревожила та страшная черная тень, которая появлялась рядом, стоило только ей остаться один на один с мужчиной. Таинственная фигура, появлявшаяся всякий раз у ее ложа, разделенного с Макаром, куда-то исчезла. Она оставила Лолиту в покое! Она смирилась с желаниями и влечениями девушки и как будто позволила Лолите не сдерживать себя, не бояться и не терзаться угрызениями совести.

В эту ночь Лолита поняла, что она победила эту загадочную тень. Она победила ее только благодаря Степану…

III

Совещание в кабинете Кравцова, посвященное обсуждению нового законопроекта о квотировании поставок нефти и газа в страны СНГ, было в самом разгаре.

Члены комитета Госдумы по делам Содружества уже успели познакомиться с проектом, который будет вынесен на ближайшее заседание, отшлифовали его как с юридической, так и с филологической точек зрения, и теперь шло обсуждение возможных возражений и контраргументов, которые можно было ожидать и от правительства, и от лоббированных «Газпромом» депутатов. Задача членов комитета заключалась теперь только в том, чтобы определить, на какие рычаги будет эффективнее всего нажать, какие фракции Думы и чем именно заинтересовать для безусловного принятия законопроекта.

Кравцов основательно подготовился к этому заседанию, просчитав, как ему казалось, довольно тщательно политические интересы самых различных сил в Думе. Успех в который раз должна была принести политика «кнута и пряника» — декларирование стремления на укрепление экономического союза и братского сотрудничества вкупе с некоторым, прямо скажем, энергетическим шантажом государств-партнеров.

— Что ж, я думаю, законопроект великолепно подготовлен, мы неплохо тут все просчитали, и особых затруднений с его принятием у нас, пожалуй, не возникнет, — выслушав коллег, начал Кравцов. — Единственное, что нам остается сделать, это уточнить некоторые акценты, которые обязательно должны прозвучать в речи докладчика при представлении проекта…

Телефон внутренней связи прервал его на полуслове. Маша всегда, когда у Кравцова в кабинете были посторонние, пользовалась не селекторной связью, а телефоном, твердо усвоив, что никто не должен знать, о чем сообщает шефу секретарь.

— Ну, что, Маша, случилось? Я же просил не беспокоить, пока у нас заседание!.. — проворчал Кравцов, снимая трубку.

— Степан Николаевич, я все понимаю, но тут к вам. Макар пришел. Он только на одну минутку, и у него что-то очень важное…

— Хорошо, сейчас выйду. Попроси обождать, Маша, — Кравцов положил трубку и обратился к коллегам: — Господа, я покину вас на пять минут. Пока отдохните, покурите, я сейчас попрошу Машу сварить кофе и принести минералки.

Макар бросился к отцу, как только тот вышел из кабинета, и по той безмерной радости, какой светилось лицо сына, Степан Николаевич понял, что потревожил его, видимо, не зря.

— Привет, папа!

— Привет, привет!..

Они обменялись рукопожатием, и Кравцов пригласил сына присесть на одно из шикарных кресел, установленных в приемной.

— Машенька, — попросил Степан Николаевич, — будьте добры, приготовьте для них, — он кивнул в сторону дверей своего кабинета, — кофе и достаньте из холодильника минералку. А мы тут немного побеседуем. Хорошо?

— Да, Степан Николаевич.

Маша закрыла на ключ дверь приемной изнутри и тут же исчезла в кабинете Кравцова, оставив шефа наедине с сыном. Когда дверь за ней закрылась, Степан Николаевич с улыбкой повернулся к Макару:

— Редкое, знаешь ли, удовольствие видеть тебя здесь… Что тебя привело?

— Я хотел поговорить. Можно?

— Да, конечно, — Кравцов-старший видел, что сыну не терпится что-то рассказать и в то же время его останавливает некое смущение.

— У меня теперь новая работа… — начал Макар.

— В каком смысле? Ты что, ушел из газеты?

— Нет, совсем нет. Просто теперь я… — Макар снова замялся, но вдруг рассмеялся. — Я получил новое назначение, пап.

— И какое же?

— Теперь я заместитель редактора отдела политики, — с гордостью и как-то даже слишком официально произнес сын. Кравцов почувствовал, с каким удовольствием выговаривает Макар наименование новой должности, и не смог сдержать улыбку.

— Ну да?.. Ну так, Макар, это же замечательно! Уже в замах?!

— Да…

— Но ты же еще так молод!

— Я знаю, знаю… Но при чем тут молодость, пап?!

— Не сердись, я все понимаю. Вы теперь все такие молодые да ранние. Ну, не все, скажем, — улыбнулся отец, потрепав сына по плечу, — а, допустим, только самые толковые из вас… Как бы то ни было, сынок, я очень рад за тебя. Справишься? Не боишься? Это ведь, знаешь, ответственность…

— Да знаю я, папа, что ты, на самом деле… Между прочим, я буду курировать президентские структуры и Думу…

— Вот как?

— Да, и, может быть, мне придется писать о тебе…

— Не сомневаюсь. Вы, журналисты, любите про нас писать, — Кравцов-старший рассмеялся и добавил подчеркнуто умоляюще: — Только постарайся быть добрым. Хорошо?

— Я буду объективным, — как-то уж слишком серьезно ответил Макар и гордо вскинул голову, будто готовясь к тяжелой борьбе с невидимыми врагами. На какой-то миг повисла напряженная тишина, и Макар тут же, почувствовав нелепость своего дурацкого пафоса, постарался исправить положение: — Это мама заставила приехать к тебе. Я ей позвонил, хотел рассказать, а она тут же порекомендовала заехать к тебе…

— Ну, конечно, она права. Кто еще знает о твоем назначении? Отметить еще не успел? — намекнул Степан Николаевич, уже хорошо познакомившийся с привычкой журналистской братии «отмечать» любое мало-мальски заметное событие. Макар, кстати, никогда не был пьяницей, и отец очень гордился этим. Те годы, что провел Кравцов-младший в Москве без надзора со стороны старших, могли ведь окончиться для него довольно плачевно. Студенты журфака, работавшие в газетах еще во время учебы, всегда имели в карманах изрядные суммы денег, позволявшие жить припеваючи. В свое время Макар очень охотно принимал участие в посиделках и застольях, которые посвящались чему угодно: от дня работника сельского хозяйства до дня танкиста или окончания засухи в Эфиопии. К счастью, парень смог вовремя остановиться, по-настоящему увлекся своей работой, и времени напиваться «до отключки» у него просто не оставалось. А теперь, купив машину и не вылезая из-за руля, Макар вообще стал почти полным трезвенником.

— Нет, папа. Пока знает только мой шеф, мама, ты и Лолита. Хотя поставить, — он рассмеялся, — конечно же, придется…

— Ну что ж, это прекрасные новости, сын. Мы должны и сами отпраздновать.

— Ты думаешь?

— Конечно должны! Должны обязательно… Вот что, давай договоримся: в субботу, в четыре, у меня на даче все и соберемся. Бери Лолиту и приезжайте, мы все будем вас там ждать. Идет?

— Еще бы!..

— Ну все, сын, тогда по рукам и до субботы. А то, если честно, у меня еще много работы…

На этот раз Лолита не боялась ехать к Кравцовым на празднование нового назначения Макара. Во-первых, она уже давно не видела Степана, хотя снился он ей почти каждую ночь, а по утрам и вечерам, облачаясь в свой черный бархатный халат, она как будто чувствовала в складках ткани его запах, и у нее от этого буквально кружилась голова. Во-вторых, она была действительно рада за Макара. Они виделись почти каждый день, и Лолита с удивлением обнаружила в себе интересные перемены — она стала как будто больше любить Кравцова-младшего! Ей было потрясающе приятно проводить с ним время, танцевать в клубе «Желтый какаду», целоваться в машине и даже заниматься любовью у него дома. Тень, преследовавшая ее многие месяцы, исчезла, отступила, растворилась уже, видимо, навсегда, потому что ни разу не потревожила их счастливое уединение.

Чувства к обоим Кравцовым сочетались в Лолите удивительным образом: она любила их обоих одинаково сильно, только немного по-разному. Макар — полностью свой, ровесник, друг и, видимо, будущий муж — был мил и… привычен. Она как будто была знакома с ним всю свою жизнь, знала его до мелочей и ничего необычного от него не ждала. Она предугадывала каждый его шаг и каждое желание, и это помогало ей великолепно с ним управляться. С Макаром она чувствовала себя хозяйкой, сильной женщиной, победившей и подчинившей себе мужчину.

Степана она любила иначе. С ним она была маленькой девочкой, может быть, дочкой, любовницей, проституткой, в конце концов, которую берут, не спрашивая. Но в награду она получала необычайное ощущение защищенности, уверенности в мужчине, в его силе, в его воле и в его возможностях. Более того, с ним она испытывала такие чувства, такую страсть, о существовании которых даже не подозревала ранее.

Оба они великолепно дополняли друг друга в душе Лолиты. И она воспринимала теперь их обоих в своей жизни как нечто само собой разумеющееся и неотъемлемое.

Да, возможно, она слишком много нафантазировала, опираясь на воспоминания исключительно одного утра. Но прожив неделю-другую с образом Степана, еженощно ее навещавшим, она в конце концов была уже практически убеждена в том, что знает Кравцова-старшего давно и хорошо.

Лолита даже не противопоставляла их более друг другу. Она не думала о том, что это отец и сын. Она не задумывалась о том, порядочно ли это иметь двоих мужчин сразу. Она не видела препятствия в том, что один из ее мужчин был женат, и жена его для нее была без пяти минут свекровь. Честное слово, собираясь к Кравцовым, она даже не думала о том, что встретит там не только своих мужчин, но и Светлану Васильевну! Она просто представить себе не могла, что ее можно ревновать к Кравцовым! Ведь они оба были ее…

И сейчас, сидя в «Чероки» Макара и прижимаясь к крепкому плечу парня, она глядела на стремительно несущееся навстречу Рублевское шоссе и думала про Степана, которого увидит всего через несколько десятков минут.

Машина мягко скатилась с асфальтового шоссе на узкую, но ровненькую и ухоженную дорогу, что вилась между корабельными соснами чудесного бора, в котором спрятался дачный поселок. Миновав охраняемый милицией КПП, они въехали на территорию поселка, и Лолита, которая здесь еще никогда не бывала, с интересом разглядывала дома, мелькавшие то тут то там среди деревьев.

Государственные дачные поселки были ей не в диковинку. Слава Богу, положение отца просто обязывало их семью отдыхать по субботам-воскресеньям в чудесных уголках Подмосковья, если только, конечно, они не были за границей. И поселок депутатов (или, лучше будет сказать, руководства) Государственной Думы интересовал ее исключительно со сравнительной точки зрения — хуже или лучше, чем то, что она видела до сих пор.

А вот Макар не любил дачу отца. Молодые журналисты поголовно все выросли за годы перестройки в демократов, и Кравцов-младший вечно испытывал раздвоение личности, попадая сюда: с одной стороны, было неимоверно приятно отдыхать в лесу, жить в великолепном доме, встречаться с интересными и нужными для работы людьми, и все это под охраной милиции, но с другой стороны, демократ в душе Макара что-то настойчиво нашептывал о привилегиях, о барстве, о шиковании за счет налогоплательщиков и нес прочую тому подобную чепуху. И именно поэтому Макар старался появляться здесь как можно реже.

Но сегодняшний случай был особым: в конце концов, теперь он, Макар Кравцов, тоже почти что номенклатура. А главное — у него праздник, и с ним рядом любимая девушка. Так почему бы не насладиться хоть раз этой толикой радости, которую изредка дарит нам жизнь?!

Джип подрулил к крыльцу отличного трехэтажного коттеджа, выстроенного то ли по немецкому, то ли по прибалтийскому проекту — с острыми, готическими башенками, высокой односкатной крышей, стилизованными под бойницы окнами и витражами во входных дверях.

Макар взял с заднего сиденья сумку и по привычке тут же поставил машину на сигнализацию.

— Ну вот, Лита, домик моих предков… Пошли?

Дверь им открыл незнакомый Лолите старик, возраст которого она ни за что бы не согласилась определить. Лицо его изрезали глубокие морщины, но глаза смотрели ясно и весело. Весь высохший, он, тем не менее, великолепно сохранил осанку, и, как она убедилась чуть позже, передвигался с легкостью, не свойственной его летам.

Увидев Макара и девушку, старик просиял и крикнул в глубь дома:

— Вот и они!.. Добро пожаловать, герой! — посторонился старик, пропуская в дом Макара и его спутницу.

— Здравствуй, дедушка!

Кравцов и Лолита вошли в просторную прихожую, и Макар, опустив сумку на пол, тут же представил друг другу старика и гостью:

— Василий Александрович — Лолита… Василий Александрович — мой дедушка. По материнской линии.

— Это — твоя новая подружка? — хитро прищурился дед, пожимая девушке руку.

— Я — Лолита. Я очень много о вас слышала от Макара… — поспешила ответить та, но Василий Александрович постарался избавиться от лишних церемоний:

— Ай, что там!.. Мало ли чего Макарушка мог наболтать! У нас ведь кто в семье главный? Правильно — Степан Николаевич! Это он большой человек, занимается политикой. А мы — так, доживающее поколение… Ну, проходите, проходите…

Они поднялись по небольшой лесенке — в четыре ступеньки — и оказались в просторном холле. Посреди него стоял огромный стол, уже сервированный и уставленный разнообразными холодными закусками. На маленьком столике у мягкого уголка, прямо напротив камина, стояло множество бутылок самых разных фирм, форм и содержания, и Василий Александрович жестом предложил молодежи проследовать именно туда:

— Вы садитесь, располагайтесь… Сейчас женщины накроют на стол, а Степан Николаевич спустится из кабинета. Натали уже побежала звать его… Ну, что будете пить?

— Да ты садись, дедушка, я сам, — проявил инициативу Макар и взял из ведерка со льдом бутылочку «Кодорниу». — Шампанское?

— Спасибо, — кивнула Лолита в ответ.

Не успел Макар наполнить бокалы, как сверху по лестнице сбежал Кравцов-старший.

— Привет, молодежь! — воскликнул он, быстро пожал сыну руку и легонько чмокнул Лолиту в щеку. — Спасибо, что согласились к нам приехать. Повод, по-моему, у нас есть, не так ли?

— О, конечно, с удовольствием! Я очень рада за Макара!

— Ну вот и отлично!.. Макар, что ты собираешься нам наливать? Оставь в покое шампанское, — и Степан Николаевич ловко выудил из пирамиды бутылок «Джим Бим». Плеснув в стаканы, он протянул их мужчинам, а Лолите с элегантным поклоном подал бокал шампанского. — Ну, давайте выпьем за нашу встречу! А за твое назначение еще успеем…

Да, умения готовить Светлане Васильевне было не занимать! Стол получился просто шикарный, напитки выставлены великолепные, ну а компания для Лолиты была просто прекрасная. Сидя рядом с Макаром и периодически чувствуя под столом его руку на своем колене, она в то же время ощущала и то, что практически неотрывно ее разглядывает Степан. Иногда ей становилось даже несколько неудобно, но все же это было ужасно приятно!

Их с Макаром уговорили остаться на ночь, она позвонила домой и предупредила своих родителей, а Макар теперь уже безбоязненно причащался к продукции лучших виноделов мира, предварительно загнав машину в подземный гараж.

Почти весь вечер Лолита молчала, но затем наступил момент, когда она просто обязана была рассказать немного о себе.

— Я росла за границей. Мой отец, как вы знаете, наверное, профессиональный дипломат, и мы здесь почти не жили… Моя мать… Ну, она слишком латышка… Как и отец впрочем. Очень строгие, очень серьезные люди. Они, видимо, и меня научили смотреть на мир рационально и трезво. Отец вот уже больше года работает здесь, в России… У нас квартира на Остоженке, ближе к Садовому кольцу… А вообще отец мечтает вернуться в Латвию.

— Было веселое детство? — Светлана Васильевна смотрела на Лолиту с легкой завистью, но одновременно и мягко, ласково, как на дочку. Почему-то Лолите был неприятен этот взгляд, хотя раньше жена Степана не вызывала в ней ни отрицательных эмоций, ни каких-нибудь негативных мыслей. А сейчас ей даже стало приятно от возможности немного подразнить Кравцову:

— Да, мы много переезжали — Париж, Стокгольм… Раньше, когда я была помоложе, отец работал в Алжире, Эфиопии. Ненадолго попадали в США, Японию… Мне самой удалось объездить всю Европу…

Она помолчала и через минуту продолжила:

— Когда мы вернулись в Россию, очень удивились — тут все сильно переменилось за последнее время. Стало как-то интереснее жить… Я ведь по специальности искусствовед, училась в Сорбонне.

— Но ведь это не очень дешево? Простите за бестактный вопрос, — не удержалась Кравцова.

— Да, конечно… У меня отец всегда неплохо получал. Иногда читал лекции в университетах, печатался на Западе… Он ведь не только практик, но и неплохой теоретик в вопросах международных отношений и, особенно, международного права. А теперь, — Лолита широко улыбнулась, — у меня отыскался и дядюшка, настоящий шведский миллионер…

Лолита отпила глоток «Куантро Кэпиринха» и продолжила:

— В общем, осмотревшись здесь, я поняла, что надо и самой подумать о своем деле. Сейчас у меня есть рекламное агентство со своей фотостудией и даже — могу похвастать! — со своими фотомоделями! Конечно, фирма моя только раскручивается, но перспективы, по-моему, — тьфу, тьфу! — постучала девушка по деревянной ручке кресла, — неплохие.

— Вы живете с родителями? — спросил Степан Николаевич.

— Да, — она не смогла заставить себя посмотреть на него, вдруг испугавшись, что глаза смогут выдать что-нибудь.

— А есть ли у вас братья, сестры? И кто у вас мама? — Светлана Васильевна не унималась, и Макару пришлось прийти на выручку:

— Ма, ну что это за допрос с пристрастием?!

— Макар, перестань! Просто мы с Лолитой хотим поговорить. Правда, Лолита?

— У меня был брат, — сухо ответила девушка.

— Брат Лолиты умер, — Макар стремился всячески разрядить обстановку. Он знал, как не любила Лолита этих воспоминаний.

А Лолита вдруг сделала очередное неожиданное для нее открытие — воспоминание про смерть брата больше не мучило ее. Оно, очень острое и болезненное, тревожившее ее на протяжении многих лет, за эти сумасшедшие недели вдруг притупилось, ослабело, как будто отступило в тень… А может, растворилось вместе с той страшной тенью? А может, эта черная страшная фигура и была фигурой брата?

Она сама поразилась неожиданно возникшей мысли, но тут же отогнала ее прочь.

— Да, он действительно умер. Больше года назад. Он покончил с собой… Слава Богу, это было в Москве, когда отец уже вернулся из Стокгольма, а я — из университета в Париже. Ральф приехал тогда со мной на каникулы… Страшно подумать, если бы все это произошло во Франции, вдали от отца и матери…

— Мне очень жаль, — голос Кравцовой выражал самое глубокое сочувствие.

— А сколько ему было лет? — вдруг спросила Наташка, впервые подав голос за весь вечер.

— Восемнадцать.

— Ты видела его труп?

— Наташа!.. — Кравцова попыталась остановить дочь, но Лолита отвечала очень спокойно.

— Да.

— И как это было?

Лолита вдруг с интересом взглянула на девчонку. Ужас, застывший в глазах Наташи, почему-то вызывал глухое раздражение, и Лолита постаралась поскорее закончить разговор на эту тему:

— Тяжело.

— А почему он покончил с собой?

— Наташа! — мать прикрикнула уже более грозно. Но Лолита чувствовала, как жадно женщина ловит каждое слово, мысленно подталкивая дочку продолжать расспросы.

— Из-за любви, Наташа. Это грустная история, я расскажу ее тебе как-нибудь позже…

— Я ей не доверяю, — говорила шепотом Светлана Васильевна Кравцову, прижимаясь к нему ночью под одеялом.

— Не волнуйся, нормальная девчонка, — Степан Николаевич повернулся к жене спиной и слишком ненатурально, протяжно зевнул. — Давай спать!

— Лита, у тебя такая спина… — Макар жарко дышал в спину девушки, тыкаясь губами в ткань ее ночной рубашки. — Я от прикосновения к тебе просто теряю голову. А тебе приятно?

— Да, Макар, да… Давай спать, мы изрядно выпили сегодня…

— Не могу, — он склонился над ее ухом и, чуть не потеряв равновесие, дохнул на нее убийственным «амбре». — Слышишь, малышка… Ну я хочу тебя…

— Макар! — Лолита пыталась мягко оттолкнуть его, забиться поглубже под одеяло, но рука его настойчиво протискивалась между ее прижатыми к груди ладонями, пытаясь отыскать вырез сорочки.

— Макар, черт возьми! Отстань, спи…

От ее крика он как будто опомнился, отодвинулся и упал на спину, закинув руки за голову.

— Чего ты злишься? — проворчал он в темноте. Неужели ты подумала, что я буду тебя насиловать или еще что-то… Просто ты такая красивая… Я тебя очень люблю… Весь день на тебя смотрел — вот и насмотрелся… Уж и погладить нельзя.

— Макар, ну чего ты, как маленький? — Лолита не выдержала плаксивого укора, который прозвучал в его голосе, и повернулась, привстав на локте и пытаясь разглядеть в темноте его лицо. — Ты просто устал сегодня, отдохни, завтра утром…

— Да не буду я ничего с тобой делать! Но хоть ночнушку эту ты можешь сбросить? Думаешь, мне бы неприятно было тебя всю ночь обнимать голую?!

— Да ты мне жизни не дашь, если я ее сброшу…

— Лолита! — его голос звучал так заискивающе, так умоляюще, что девушка не выдержала. Сев, она через голову стянула рубашку и бросила ее куда-то в темноту, в сторону стула.

— Ну, доволен?

— Еще бы, — он сразу обхватил ее за талию двумя руками, пытаясь завалить на спину.

— Макар, но ты же обещал…

— А что я?.. Я только в грудь тебя поцелую, и все. Смотри, — бормоча, он налег на нее сверху, ловя губами ее соски, целуя в шею, в плечи, в грудь. Лолита сдалась, даже не пытаясь сопротивляться. Макар коленом раздвинул ее ноги и устроился сверху, навалившись всем телом.

Девушка молчала, отвернувшись и раскинув руки в стороны. Боже, как она не хотела сейчас этого! Она чувствовала, как все внутри сжалось, похолодело, задеревенело. Он был тяжелым. Его объятия грубыми. Его поцелуи в соски болезненной дрожью отдавались где-то глубоко в груди. Она всячески уворачивалась, не давая губы для поцелуя.

— Ну что же ты? Разве тебе не приятно?

— Не очень!

— Ну обними меня за плечи… Смотри, какой я стал! — и он сильно и очень больно надавил ей своим телом на низ живота.

«Господи, — взмолилась про себя Лолита. — Ну, почему мужчины такие скоты?! Ну, почему они никогда не хотят ни понять, ни почувствовать, стремясь лишь к одному?! Почему они слепы, в конце-то концов! Неужто он не видел, как смотрел на меня Степан! Неужели ему все равно, что с меня весь вечер не сводил глаз его же собственный отец!»

А Макар, не встречая сопротивления и ощутив на плечах руки Лолиты, когда она машинально обняла его в ответ на его просьбу, вдруг осмелел и, просунув руку куда-то вниз, между ногами, с трудом помогая себе, кое-как овладел ею. Он не почувствовал ни ее боли, ни неприкрытой враждебности, когда она отвернулась к нему спиной, как только он отпустил ее. Макар вряд ли чувствовал что-нибудь вообще: удовлетворенно откинувшись на спину, он из чувства долга чмокнул ее в спину и тут же пьяно захрапел, провалившись в тяжелый сон без сновидений.

Лолита встала, нащупала в темноте на полу сорочку, надела ее и, с силой дернув на себя одеяло, закуталась, отвернувшись к стене.

Еще несколько часов лежала она молча, без сна, слушая его храп. Слезы текли у нее из глаз, мягко скатываясь в подушку.

Во сне Макар, неудачно заворочавшись, сильно толкнул ее ногой, и что-то лопнуло наконец внутри Лолиты. Ей стало жаль себя до безумия. Она почувствовала себя такой несчастной, такой одинокой, такой обманутой и разочарованной, что не смогла сдерживаться, зарыдав в полный голос и спрятавшись с головой под одеяло. Но предосторожность эта была явно лишней — никто не слышал ее в ночной тишине дачи Кравцовых.

Лишь под утро, наплакавшись вволю, девушка задремала. Во сне к Лолите снова явилась черная тень и склонилась над ней в позе немого укора…

IV

Все же не зря люди говорят, что понедельник — день тяжелый!

Так медленно, как в этот день, у Степана Николаевича время не ползло никогда. Он встал рано, еще не было шести, и, бесцельно побродив по квартире, устроился с сигаретами в кресле, пытаясь вникнуть в скороговорку дикторов Си-Эн-Эн, ведущих программу новостей. Он неплохо знал английский, и обычно, включая спутниковое телевидение, переходил на режим телетекста, чтобы с большей степенью достоверности понять, о чем говорится в передаче. Но сегодня он не понимал ничего и не пытался понять. Кравцов переключился на «Спорт», но занудная теннисная партия тут же нагнала на него еще большую тоску. Попробовал смотреть MTV, но мелькание бритых и волосатых негров, выкрикивающих под бешеный ритм какие-то рэповские частушки, окончательно испортило настроение. Выключив систему, он ушел на кухню.

Жена еще не вставала, и кухня хранила тот первозданный опрятный вид, который Светлана Васильевна, хорошая хозяйка, придавала этому помещению перед отходом ко сну.

Кравцов открыл холодильник, собираясь что-нибудь пожевать, но взгляд его упал на начатую бутылку «Лучезарного», и Степан Николаевич тут же довольно справедливо решил, что лучшая поддержка в течение дня все же не «Марс» или «Сникерс», а пятьдесят граммов хорошего коньяка.

Плеснув себе в стакан, он включил кофеварку и тостер, положил перед собой пачку «Честерфильда» и битый час просидел на кухне, уставившись в утреннее голубое небо за окном.

Со стороны могло бы показаться, что Кравцов о чем-то напряженно думает, но на самом деле в голове у Степана Николаевича медленно, как минутная стрелка его «Роллекса», кружила только одна мысль: быстрее пережить всю текучку утра!

Он знал, что было причиной его бессонницы, его раздраженности и мрачного настроения, не покидавшего его с воскресенья, с той самой минуты, когда, мелькая за соснами, исчез джип Макара, увозивший Лолиту в город. Все было элементарно просто — он хотел к ней, он скучал без нее, без этой стройной светловолосой девчонки, годившейся ему в дочери. Он хотел быть с ней ежесекундно, видеть, слышать, чувствовать ее, наслаждаться ею.

Кравцов понимал, что с самого утра у него ничего не получится — заседания фракций, комиссий и комитетов были обязательным атрибутом начала понедельника в Госдуме и в Кабинете министров. Он понимал также, что Лолиту вообще будет нелегко найти — Паркс, как владелица рекламного агентства, также, по-видимому, пожелает подвести в понедельник какие-нибудь итоги и прикинуть планы на предстоящую неделю.

Он все это понимал, но твердо знал, что найдет сегодня Лолиту и увидит, чего бы ему это ни стоило.

Услышав, как завозилась в спальне жена, убирая постель, Степан Николаевич проскользнул в ванную, и, приняв душ и побрившись, уставился в зеркало, разглядывая собственное изображение.

На него смотрело старое и усталое лицо, правда, не утратившее определенного лоска благородства и благополучия. Еще бы! Брился он исключительно с помощью ментоловой пены «Жилет» и станка одноименной фирмы, привезенного из Германии, а не произведенного в славном городе Санкт-Петербурге. Специальные кремы от «Уилкинсон» и его любимая туалетная вода «Хоризон» от Ги Лярош помогали полностью устранять раздражение, сухость и желтизну кожи. Однако напряжение и бессонницы последних дней все же сделали свое дело — под глазами появились какие-то синие мешки, а лоб и щеки возле носа и губ прорезали глубокие морщины.

Он ума не мог приложить, что в нем, старом козле, могла отыскать такая чудесная девушка, как Лолита, к тому же полностью обеспеченная материально. Он не понимал, как он сам мог позволить себе влюбиться, идиотски втюриться, не спать по ночам, а главное — в кого! — в невесту собственного сына!

Кравцов вздохнул, покрутил своему изображению в зеркале пальцем у виска и направился в кабинет, чтобы облачиться в темно-синий двубортный костюм, который любил больше всего.

Светлана Васильевна неожиданно возникла на пороге, с удивлением рассматривая мужа.

— Ты чего это сегодня в такую рань?

— Дела, мать, дела…

— Подожди, не так, — она подошла к нему, чтобы перевязать галстук. — Ты хоть позавтракал?

— Да. Гренки, кофе… Кстати, ты подала неплохую идею…

Кравцов скользнул мимо жены на кухню, на ходу засовывая руки в рукава пиджака. Жена поспешила за ним.

Степан Николаевич открыл холодильник, снова достал коньяк и вытащил зубами пробку из бутылки, плеснул в стакан и залпом выпил.

— Господи, Степа, что с тобой? Закуси хоть чем-нибудь, — засуетилась Кравцова, видя, что муж снова устремился в свой кабинет.

— Коньяк, Света, не закусывают — его только смакуют, или пьют для бодрости, как тонизирующий напиток… Впрочем принеси мне кусочек лимона, — крикнул он уже из кабинета, сгребая в кейс необходимые документы со стола.

В прихожей его уже ждала жена с лимоном, и когда он, на ходу прожевывая ломтик, устремился к двери, она не выдержала:

— Степа, но ведь машина за тобой подойдет только через пятнадцать минут! Куда ты? Подожди…

— Ладно, все. Покурю там внизу, подышу воздухом, — он чмокнул ее в щеку и решительно бросился из квартиры, то ли спасаясь от чего-то, то ли спеша чему-то навстречу…

Он еле дождался, пока окончится заседание фракции. С трудом сдерживая нетерпение, отсидел на совещании в кабинете председателя комитета. И, наконец, освободившись, поспешил в свои апартаменты.

— Машенька, у меня сейчас будут очень важные разговоры по телефону, поэтому постарайся, чтобы меня никто не нашел. Хорошо?

Секретарша кивнула и демонстративно нажала кнопку, переводившую все внутренние телефоны на ее пульт.

— Кофе, Степан Николаевич?

— Нет, спасибо.

— Документы, письма…

— Позже, Маша, позже… Я тебя позову, — и Кравцов поспешил укрыться в кабинете.

Усевшись на свое место, он открыл нижний ящик стола, достал оттуда маленький блокнот-держатель, распухший от визиток тех, с кем доводилось ему иметь встречи на неофициальном уровне, и открыл на последней странице. В специальном гнезде была вставлена черная матовая карточка, на которой золотым тиснением сверкало: Лолита О. Паркс, рекламное агентство «СтарЛат». Несколько раз прочитав номер и выучив его наизусть, Кравцов бросил блокнотик обратно в ящик и снял трубку с телефона, который напрямую, без местных АТС и секретарши, выходил в город…

Начиная с той ужасной ночи на даче Кравцовых, все у Лолиты пошло наперекосяк.

Встав поутру с сильнейшей головной болью и ощущением разбитости во всем теле, девушка попыталась привести себя в порядок. Но ее любимая, только что приобретенная в «Золотой розе» на Охотном ряде ланкомовская помада выскользнула из рук в тот самый момент, когда Лолита выдвинула ее из футляра. Естественно, красота ланкома с этой самой секунды годилась разве что в мусорное ведро.

Буквально через полчаса, устраиваясь в кресле в гостиной с чашечкой кофе в руках, девушка зацепила подлокотник, рука дрогнула — и чашка великолепного черного «Нескафе» оказалась на ее не менее великолепных белых джинсах из «Бергхаус-ОЛБИ».

Позже, отъезжая в Москву, она неудачно вписалась в проем дверей джипа и сильно ударилась головой о стойку. Дома, на Остоженке, вдруг выяснилось, что забарахлил автоответчик в телефоне и почему-то отключили горячую воду.

Вечером она попыталась работать, разрабатывая планы рекламной кампании одного из инвестиционных фондов, но, промучавшись до трех ночи, ничего лучше перепевов известных дебильных штампов изобрести не смогла.

А утро понедельника окончательно доконало Лолиту.

Решив взбодриться, она с восходом солнца отправилась в парк Горького, посчитав, что пара километров легкого бега лучше любого тоника освежат тело и помогут собраться с мыслями.

Пройдя быстрым шагом для разминки по Пушкинской набережной, Лолита свернула на дорожки Нескучного сада. Солнце чуть золотило верхушки деревьев, прорываясь иногда сквозь густую листву косыми и почти объемными лучами. Утренняя прохлада позволяла дышать легко и спокойно, и шум еще толком непроснувшегося города не долетал сюда, в этот прекрасный уголок Москвы.

Сильным ногам девушки неплохо помогали подошвы «Найка», ее любимых кроссовок, с гелиевыми подушечками-пружинками на носках и пятках. Лолита бежала легко и с удовольствием, и под мягкий, почти неслышный мерный стук кроссовок об асфальт, она почувствовала, как усталость, тревога и раздражение покидают ее. Она даже улыбнулась, когда пробегавший навстречу парень вдруг остановился и поприветствовал ее, присев шутливо в реверансе.

Выбравшись на совершенно безлюдную аллею, девушка решила дать ускорение, пробежаться на полную мощь, чтобы почувствовать в мышцах приятную усталость. Она глубоко вздохнула и припустила что было мочи, энергично работая руками. Но вдруг толчок в спину сбил ее с ног.

Толчок был настолько сильным, что Лолита ударилась об асфальт, больно, до крови, разодрав коленку, перекувыркнулась через неловко подставленную левую руку и вылетела с дорожки на траву. Инстинктивно обернувшись всем телом, она увидела широко открытые глаза и обнаженные клыки молодого, здоровущего пса, вроде бы боксера, который и ударил ее лапами в спину. Собака тоже не удержалась на ногах, но, вскочив, снова бросилась на девушку.

Лолита успела подставить ногу, больно ударив собаку в грудь. Но пес не успокоился. Он впился в ее голень, молча и с остервенением вгрызаясь зубами в плоть. Лолита закричала, скорее не от боли, а от страха. Упав на спину и стараясь ногами отбиться от чудовищной собаки, она дрожащими руками вытащила из наплечной кобуры газовый револьвер «Ума-Леди», с трудом нащупала предохранитель, переключила его и нажала на курок раз, другой, третий.

Газ вряд ли подействовал на собаку, но звук выстрелов в тишине парка был настолько громкий и неожиданный, что боксер наконец-то подал голос, отпустил Лолиту и бросился наутек.

Лолита почувствовала, как в воздухе запахло черемухой, и нашла в себе силы, чтобы отбежать на десяток метров в сторону: было бы глупо прослезиться от газа из собственного пистолета. Но силы тут же оставили ее, и девушка, упав в траву лицом, громко и протяжно заревела.

Это было уж слишком! За что на ее голову столько испытаний сразу!

Она плакала минут десять, не в силах сдержать рыдания. Постепенно всхлипывания становились все реже, наконец она более-менее успокоилась и, привалившись спиной к стволу дерева, осмотрелась.

Лолита сидела в каких-нибудь пяти метрах от дорожки и заметить ее не составляло никакого труда. Но, естественно, ни милиции, ни прохожих, ни хозяина проклятой собаки не было и в помине.

Девушка вдруг осознала, что до сих пор сжимает свой верный револьвер, который подарил ей папа, как только в России разрешили легально хранить и использовать газовое оружие. Поставив револьвер на предохранитель, она снова засунула его в кобуру, возблагодарив Бога за свою привычку всегда брать с собой это маленькое, удобное и очень действенное оружие. Потом девушка попыталась осмотреть себя.

Белый спортивный найковский костюм был в ужасном состоянии. Левая штанина порвана и окровавлена, а от правой остались одни лохмотья. На куртку было ужасно смотреть — грязь и зелень от травы великолепно пропечатались на белой ткани.

Лолита стащила с себя куртку, фланелевой подкладкой вытерла слезы с лица. Никого вокруг, а до дома не очень-то и близко! Отчаяние охватило девушку, и слезы снова навернулись на глаза. Но она справилась с собой, встала и, накинув куртку на плечи, чтобы не привлекать внимания к оружию, побрела к дому.

Какие-то два парня помогли ей добраться до квартиры, а сердобольная старушка-соседка, заметившая неладное через глазок, долго еще топталась в коридоре квартиры Парксов, поминутно спрашивая Лолиту, не нужно ли вызвать «скорую».

Выпроводив старушку, девушка сбросила всю одежду, вошла в душ и, сдерживая стоны, тщательно промыла все раны и царапины. А затем, разрисовав ноги йодом и закутавшись в длинный зеленый махровый халат, в полном бессилии упала на кровать и провалилась в тяжелый и тревожный сон.

Ей снилось, будто страшная огромная собака, в три раза больше той, в парке, терзает, грызет и кусает ее тело, вырывая целые куски мяса из ее ног. Лолита кричала, плакала, умоляла не трогать ее, она звала на помощь, но не появлялся никто — ни отец, ни мать, ни Макар, ни Степан. Она была одна, совсем одна в своем сне. Страшная черная тень вдруг появилась позади ужасной собаки и истерически захохотала, увидев мучения девушки.

И вдруг тень взмахнула руками и собака тут же куда-то исчезла, будто провалившись сквозь землю. Тень перевоплотилась в фигуру мужчины, у которой почему-то не было лица. Он наклонился над ней, помолчал и вдруг поднял руку, указательным пальцем тыча ей прямо в лицо. Он выговорил на удивление знакомым голосом:

— Это тебе наказание. За все.

Лолита закричала от ужаса и проснулась.

На столике у изголовья мелодичной трелью заливался радиотелефон.

Она сняла трубку и слабым голосом произнесла:

— Да?

— Лолита?

— Да.

— Простите, это Вероника, ваш секретарь…

— Да-да, Ника, я узнала. Что-нибудь случилось?

— Нет, просто… Сегодня понедельник, у вас назначено совещание…

— Меня сегодня не будет. Отложим пока…

— Лолита, извините, у вас такой голос… Вы заболели?

— Да, немного нездоровится… Я позже перезвоню, Вероника, — и Лолита с облегчением нажала кнопку отбоя.

Но не успела она положить трубку, как телефон ожил вновь. Девушка вдруг услышала голос Кравцова-старшего:

— Лолита?

— Да, Степан…

Он не забыл ее! Он первый пришел к ней на помощь! Он позвонил к ней тогда, когда она больше всего в нем нуждалась!

От неожиданно нахлынувших чувств она расплакалась.

— Ты плачешь?

— Нет, Степан, все нормально… Все хорошо…

— Правда?..

— Да, милый.

— У тебя голос… Странный какой-то.

— Меня покусала собака.

— Какая собака? О чем ты говоришь? Лолита, алло!..

— Обыкновенная собака. В парке. Приезжай поскорее, я все расскажу.

— Я тебе, собственно говоря, чего и звоню… — Степан Николаевич явно замялся, не решаясь произнести что-то.

— Да?

— Лолита, я не могу больше… Я люблю тебя… Я хочу тебя видеть, слышать. Я хочу наслаждаться тобой и с тобой. Я тебя хочу. Я к тебе сейчас приеду. Понимаешь?

— Конечно, милый! Я жду тебя. Я очень сильно жду. Ты тоже мне нужен…

На этот раз она сама открыла ему дверь.

Он стоял на пороге, большой, сильный, строгий, и глаза его, обычно такие строгие и холодные, излучали сейчас мягкий свет теплоты, ласки и нежности. Лолита не выдержала и, втащив Кравцова в прихожую и захлопнув дверь, бросилась к нему на шею, сильно и страстно целуя его в губы.

Он тут же обхватил ее талию и так сладко, так ласково прижал к себе, что у девушки подкосились ноги.

Степан, как пушинку, взял Лолиту на руки и понес ее прямо в комнату. Он осторожно опустил ее на кровать и выпрямился, расстегивая и снимая пиджак, развязывая галстук.

Они смотрели в глаза друг другу, и их взгляды говорили больше любых слов.

Лолита ждала его.

Он осторожно опустился рядом с ней на колени, взял ее голову в свои ладони и начал целовать. Глаза. Виски. Нос. Губы. Щеки. Мочки ушей. Шею. Грудь. Один сосок. Другой…

Она стонала и судорожно вздрагивала всем телом от его поцелуев. Жар волнами катился по ее телу, пронизывая бедра мелкой сладкой дрожью.

Лолита скрестила руки у него на затылке и прижимала его голову к себе.

Он распалялся все больше, и она чувствовала его жар. Этот жар передавался ей, двигал ее телом, ее руками.

Халат давно распахнулся, и девушка была вся в его власти.

Кравцова, как и в прошлый раз, буквально потрясла ее беззащитная обнаженность.

Но теперь он действовал нежно и осторожно.

Буквально осыпав все ее тело, каждую складочку, ложбинку поцелуями, он медленно вошел в нее.

Качаясь, как на волнах волшебной реки, они капля за каплей пили бесконечное наслаждение…

Лолита попыталась встать, чтобы пройти в душ, но, неудачно зацепив покусанной ногой за Степана, не смогла сдержать стон. Боль нахлынула с новой силой.

Кравцов был рядом, и она упала ему на грудь, теперь уж откровенно не сдерживая рыданий.

Степан вскочил, глянул на ее ноги и сразу же все понял.

— О, Господи!.. Как же это тебя угораздило… Ну, не плачь, перестань… Ну!.. Вот так, молодец… Так, сейчас посмотрим, — он осторожно положил Лолиту на спину и склонился над ее ногами. — Ну, ничего страшного… Если только тот пес не бешеный. А так — сейчас все залечим. Есть у тебя спирт, йод, фурапласт и вата?

— Да, я сейчас…

— Лежи-лежи, — мягко остановил он ее движением руки. — Я сам все найду, ты мне только скажи где.

Лолита показала, и он, голый и немного смешной в таком виде, бросился на кухню, к аптечке, и вскоре вернулся со всем необходимым.

Кравцов имел неплохие навыки оказания первой медицинской помощи. Аккуратно протерев раны спиртом, кое-где он залил их фурапластом, который создает защитные заживляющие пленки на царапинах, кое-где воспользовался йодом. Потом он ощупал ее суставы, и Лолита вдруг почувствовала, что у нее сильно болят ушибленный локоть и левая кисть. Степан Николаевич определил легкое растяжение в запястье и наложил тугую повязку. Он сделал это, на взгляд девушки, весьма профессионально.

Ей вообще было чрезвычайно приятно выступать в роли не то пациентки такого замечательного врача, не то дочки такого отличного папы. Ей доставляло невероятное удовольствие ощущать его заботу, его осторожные и умелые прикосновения. Боль исчезала под его чудодейственными пальцами, и даже промывание ран спиртом Лолита выдержала без единого стона.

— Степан, где ты всему этому научился?

— Господи, Лита!.. Будут у тебя дети — научишься еще и не этому. Особенно, если они будут такими сорванцами, как Макар…

Кравцов вдруг осекся на полуслове, вздрогнул и как-то довольно испуганно взглянул на Лолиту:

— Прости, зря я…

— Степан, пойдем пить кофе. Я хочу тебя угостить, — как могла, постаралась сгладить неловкость девушка.

Они сидели на кухне, друг напротив друга, и пили кофе, приготовленный Лолитой.

Она рассказывала о всех своих злоключениях. Теперь, когда все осталось позади, а Степан был рядом, происшедшее уже не казалось ужасным, а скорее, смешным, и девушка искренне смеялась, рассказывая и про испорченную помаду, и про ушибленную голову, и про излишне агрессивную собаку.

Они вспомнили вечер на даче, одновременно посетовав на то, что проводили его не наедине. Как вдруг, вернувшись к тому дачному разговору, Кравцов спросил:

— Лолита, а что же было с Ральфом? Почему он умер?

Девушка помолчала, опустив голову.

— Ты имеешь в виду моего брата?

— Да… Его разве не так зовут?.. Звали…

— Так, — она вздохнула. — Это долгая история, как я уже и говорила. Понимаешь, мы всегда были вместе… Мы переезжали из одной страны в другую, нужно было все время учить новые языки, ходить в новые школы… Когда отец был послом во Франции, я после колледжа поступила в Сорбонну. Ну, а Ральф остался со мной, когда уехал отец… Мы, конечно, снимали одну квартирку на двоих. Он учился в колледже, потом тоже пошел в университет… Словом, мы с ним становились все ближе и ближе друг к другу.

Голос девушки звучал чуть слышно. Она как будто через силу, как будто преодолевая неимоверное сопротивление, рассказывала о своем прошлом.

— Понимаешь, по большому счету, у нас больше ничего и не было, кроме себя… Кроме друг друга… Я любила его! — ее голос вдруг окреп и зазвучал решительно и даже немного жестко. — Он никак не мог смириться с тем, что мне суждено было расти, взрослеть, превращаться в девушку и женщину. Он не мог, не хотел отпускать меня. Он хотел, чтобы я целиком принадлежала ему.

Она встала, прошла в комнату и вернулась с сигаретой в руках, хотя раньше Степан Николаевич не замечал, чтобы Лолита курила.

— У тебя есть огонь?

— Да-да, — он извлек из кармана пиджака пьезозажигалку, и столбик пламени метнулся к кончику ментолового «Салема».

— Меня всегда пугало это собственничество в отношении меня, — продолжила девушка, выпустив изо рта струйку ароматного дымка. — Понимаешь, если ты можешь себе представить… Самое страшное, что может случиться с тобой в твоей жизни… В общем, со мной это, наверное, случилось…

Она снова замолчала, отпила несколько глотков кофе, не отрывая взгляда от поверхности стола. Степан тоже замер, чувствуя, насколько важно то, что она сейчас рассказывает. Он чувствовал, что никто никогда не слышал эту историю из уст Лолиты до него.

Кравцову вдруг тоже страшно захотелось курить, и он вынул из кармана «Честерфильд», щелкнул зажигалкой. Его движение, видимо, вывело девушку из оцепенения, и она, еще раз глубоко затянувшись, продолжила:

— Мой брат покончил с собой из-за меня.

На долю секунды она запнулась, но тут же заговорила вновь медленно и очень тихо:

— Я должна была принять решение. И я решила. Я могла скрыть свое решение от него, но не захотела…

Вдруг она взглянула прямо в глаза Кравцову и внятно, спокойно произнесла:

— Степан, если ты этого не знаешь, то запомни на всю жизнь: люди, которым нанесен ущерб, — самые опасные и безжалостные. Они могут убить кого угодно, лишь бы доказать что-то. Ты меня понял?

Кравцов, честно говоря, ничего не понял, но, чувствуя, что выяснять подробности не стоит, молча кивнул головой…

Стоя в прихожей и уже собираясь уходить, Кравцов вдруг решился сделать Лолите предложение, которое уже несколько дней обдумывал и смаковал:

— На выходные я лечу в Минск. Там на следующей неделе будут проходить некоторые консультации и переговоры… Словом, если хочешь, поехали со мной?

Девушка внимательно посмотрела ему в глаза, подошла ближе. Поцеловала в щеку, прижалась к нему и тихо ответила:

— Нет. Выходные мы с Макаром решили провести в Таллинне.

Она отстранилась от него, не выпуская из рук его плеч, и горячо прошептала:

— Степан, ты же знаешь, я сделаю все, что угодно… Только, пожалуйста, не нужно пока ничего менять, не нужно торопить…

V

Светлана Васильевна была исключительной хозяйкой. Кравцов даже не услышал, когда она успела встать. Проснувшись от настойчивого трезвона будильника в субботу без пятнадцати шесть, он жену с собой рядом уже не обнаружил.

Когда Степан Николаевич привел себя в порядок и выбрался на кухню, жена и, что удивительно, дочка уже вовсю там хозяйничали.

Кофе в кофеварке был горячий, на столе его ждали приготовленные Наташкой бутерброды, а Светлана при его появлении тут же взялась за яичницу с ветчиной.

— Доброе утро, женщины!

— Привет, папа!

— Доброе утро, Степа. Садись…

— Света, ну зачем такой завтрак? Ты же знаешь, мне утром нужна лишь чашка кофе да сигарета… — Кравцов с наигранным неудовольствием кивнул в сторону бутербродов.

— Степа, тебе лететь через два часа. Когда вас там, в Минске, покормят — одному Богу известно. Так что садить и не ворчи, тем более, что яичницу ты любишь… И не трогай сигареты, покуришь после еды!

Кравцов послушался и спрятал «Честерфильд» в карман…

В эту ночь он снова долго не спал, слушая, как тихо посапывает рядом жена и думая совсем о другой женщине — молодой и запретной. Женщине, в которую он влюбился, как мальчишка, — не только глупо и безнадежно, но и по-мальчишески горячо, страстно, до сумасшествия. Как только Кравцов оставался с собой наедине, как только ослабевала жесткая хватка парламентских дел, мысли его и душа вновь и вновь устремлялись к ней — к Лолите.

И этой ночью в голове важного государственного человека накануне важных государственных встреч и переговоров прокручивались не страницы бесконечно серьезных экспертиз и проектов договоров, а сами собой оживали минуты наисчастливейших любовных встреч, голос Лолиты, ее руки, ее тело.

Внезапно, часам к двум ночи, Степан Николаевич очень отчетливо понял, что избавиться от образа Лолиты не сможет. Он понял, что она всегда будет с ним, потому что навсегда вошла в его сердце, сумев потеснить куда-то даже детей, не говоря уже о жене. И вдруг ему стало спокойнее, растворилось и исчезло чувство досадного раздвоения, с которым он жил последнее время: он честно и откровенно признался себе, что любит Лолиту до беспамятства. Сопротивление этому чувству было бы бесполезным.

И как только Кравцов понял это, тут же с чистой и успокоенной совестью уснул, уткнувшись носом в теплое и мягкое плечо жены, а утром проснулся свежий, бодрый и счастливый.

Он весело поглядывал на женщин, которые, пока жарилась яичница, занялись укомплектованием «сухпайка», обязательного атрибута любого командированного мужчины, и заодно приказал:

— Вот что, мать! По старому, не нами заведенному обычаю — на дорожку и для бодрости! Тебе, Наташка, еще рано, а ты, Света, брось льда в два бокала. Я сейчас…

Он поспешил в кабинет, извлек из бара самую симпатичную бутылку, какую только смог обнаружить, и тут же вернулся на кухню.

— Так, что тут у нас… «Чайвэс Регал», шотландское виски, двенадцать лет выдержки, — он продемонстрировал находку жене. — Как считаешь, пойдет?

— Степа, может, не надо, на дорогу-то?

— Надо-надо! На посошок, как говорил господин Мокрицкий, — Кравцов налил в стаканы и протянул один Светлане Васильевне. — Ну, мать, давай!..

Они выпили, и под взглядами жены и дочери Степан Николаевич принялся за завтрак.

— Ну что, девушки, как вы тут без меня справитесь? У вас будет все в порядке?

— Не волнуйся, папа.

— Ты все собрал? Ничего не забыл? — вопрос Светланы Васильевны никак нельзя было отнести к разряду дежурных. Женщины, действительно, не могут выпустить мужчину из дому (любимого мужчину, разумеется!) не убедившись, что он готов к существованию вне их негосударственной опеки. А, к несчастью для Кравцовой, Степан был для нее любимым и единственным.

— Не волнуйся, все взял.

— Не забудь этот пакет. Здесь колбаса в вакуумной упаковке, так что не бойся, не испортится. Конфеты, печенье… Хлеба тебе положила на всякий случай, кусочек свининки запекла. Ешь, чтобы там не бегал голодный. Обещаешь?

— Не волнуйся!

— Во сколько за тобой Володя должен заехать?

— К семи подъедет.

— Тогда одевайся, уже пора…

— Слушайте, девушки! А позвоните вы Макару — пусть поживет неделю с вами. И вам веселее, и ему. — Кравцов улыбнулся. — Да и бояться ничего не будете, когда мужчина в доме.

— А я разве тебе не сказала? — вдруг удивилась Светлана Васильевна. — Макара ведь на этих выходных тоже в Москве не будет. Они с Лолитой вчера вечером на поезде укатили в Таллинн…

— В Таллинн? — Кравцов будто споткнулся обо что-то и замер на пороге квартиры. Тень пробежала по лицу, когда он вспомнил об их поездке.

— Ну, да, в Таллинн… Я же тебе говорила, что это у них серьезно! — Светлана Васильевна, заметив перемену в настроении мужа, истолковала ее по-своему.

— По-моему, люди ездят в подобные вояжи только с одной целью, — язвительно начала дочка, но мать не позволила ей продолжать.

— Спасибо, Наташа, догадываемся.

— Сказать тебе, с какой? — не унималась дочь.

— Нам не нужно этого знать, — изменившимся внезапно голосом отрезал Кравцов. Он взялся за ручки дверей, но обиженный возглас дочки заставил его обернуться:

— Ты что, уже убегаешь?

— Да, машина, наверное, уже ждет.

— Не поцеловав меня на прощание?

— Обязательно поцелую!

Кравцов чмокнул дочь несколько раз в щечки, приобнял за плечи жену и решительно направился к двери:

— Пока! Через неделю вернусь. Звонить обязуюсь каждый божий день.

Минск встретил делегацию из России потрясающе приветливо.

Кравцов уже забыл, когда последний раз так, с воем сирен и миганием проблесковых маячков на патрульных «Фордах», проезжал по городским улицам, не снижая скорости на светофорах.

Дорога из аэропорта в двадцати километрах от города до гостиницы «Беларусь» в самом центре столицы заняла у кортежа из девяти автомобилей всего-то двадцать минут. И на каждом более-менее крупном перекрестке зеленый свет их кавалькаде обеспечивали патрульные машины ГАИ, возле которых с достоинством прогуливались милиционеры в необычной, болотно-зеленой форме с белыми ремнями и портупеями.

Из номера «люкс» на одиннадцатом этаже Кравцову открывался великолепный вид на реку и город. Этот участок столицы Беларуси как нельзя лучше олицетворял облик Минска: города древнего и молодого. Левый берег, так называемое Троицкое предместье, тщательно и с любовью отреставрированный, как будто сошедший со средневековой гравюры, радовал глаз островерхими черепичными крышами. Правый, застроенный многоэтажками и зданиями самой современной архитектуры, тоже был несомненно европейским. Но этот город был из Европы современной, нынешней.

Отель, конечно же, уступал «Хилтону» или «Мариотту», но для гостиницы постсоветской эпохи был совсем неплох — уютный номер, несколько баров, рестораны на первом и последнем этажах, конференц-зал и великое множество магазинчиков, преимущественно валютных.

Чиновник из аппарата штаб-квартиры СНГ сообщил им еще в аэропорту, что их делегация прибыла второй, на час позже узбекской. Остальные участники должны прилететь к вечеру и на следующее утро, в воскресенье. Возможно также, отметил парень, во встрече примут участие делегации стран Балтии. Предварительная договоренность уже есть, и в штаб-квартире с минуты на минуту ждут официального подтверждения.

— А пока, уважаемые господа, — добавил он уже в холле гостиницы, после оформления всех формальностей с заселением россиян, — у вас масса свободного времени до понедельника. Начало встречи, как вы знаете, в одиннадцать часов, к гостинице будет подан транспорт в десять тридцать. На завтра у нас запланирована экскурсионная поездка по городу, и будет автобус для желающих посетить Хатынь и Курган Славы. Отправление — в одиннадцать часов. Я вас буду ждать у автобуса… Желаю вам, господа, приятно провести время в нашем городе! Да, кстати, пункты обмена валюты есть и здесь, и в отеле, и в городе, через каждые пятьдесят метров.

С этими словами он оставил их, и члены российской делегации разбрелись по своим номерам распаковывать вещи.

Степан Николаевич поднялся в номер, включил телевизор и тупо уставился в экран, пытаясь вникнуть в смысл какой-то очень уж публицистической программы «Останкино».

Вернее, вникать в ее смысл он и не пытался. Из головы у Кравцова ни на секунду не исчезал образ Лолиты.

Еще в самолете он ловил себя на мысли, что злится и раздражается из-за каждой мелочи: ему до смерти надоел болтливый сосед из комитета по культуре, ему ужасно не понравился надменный тон стюардессы, предлагавшей напитки, его почему-то совершенно завел тот паренек из органов СНГ, который встречал их в аэропорту.

И именно сейчас Кравцов понял, что виной всему был Макар. Макар, его сын, который позволил себе уехать в Таллинн с Лолитой. С собственной невестой. И со сказкой его, Кравцова-старшего.

Это была ревность. Элементарная пошлая ревность. Она родилась вдруг там, в прихожей его квартиры, и больше не оставляла его ни на секунду. Она не давала Кравцову сосредоточиться. Она не позволяла ему думать ни о чем другом, кроме как о Лолите. Об этом светловолосом чуде, которое сейчас, возможно, лежит в объятиях другого. Его сына.

Он не мог об этом думать спокойно.

Он не мог допустить этого даже в мыслях.

Степан Николаевич не на шутку разволновался. Он выключил телевизор, набросил пиджак и спустился вниз, в бар.

— О, Степан Николаевич, — окликнул его из-за стойки Галашев, тот господин из комитета по культуре, с которым они сидели в креслах самолета. Он уже устроился на высокой банкетке, судя по парочке пустых рюмок, довольно основательно и успел почувствовать себя здесь, как рыба в воде. — Я уж подумал, что вы где-нибудь в городе. Наши почти все подались побродить по Минску… Кстати, рекомендую попросить коньячку — здесь у них он совершенно настоящий, как до перестройки…

— Правда?

— А я когда-нибудь врал? — пьяно попробовал возмутиться Галашев и тут же обратился к бармену: — Любезный, для моего друга пятьдесят граммов, пожалуйста!

Кравцов вскарабкался на соседнюю банкетку и с удовольствием опрокинул в себя рюмку солнечной жидкости. Коньяк приятным завораживающим теплом разлился по телу, буквально на глазах прибавляя бодрости и решительности.

— Закусывай, Степан Николаевич, — протянул ему Галашев тарелочку с нарезанным лимоном.

— Спасибо… Давно вы тут сидите, Александр Григорьевич?

— А почти сразу, как устроились, я — сюда. Знаете ли, плоховато я эти самолеты переношу, обязательно надо подкрепиться после полета, — засмеялся тот, кивнув на пустую рюмку перед собой.

— Что ж, коньяк, видимо, действительно великолепное лекарство, — Степан Николаевич попросил бармена снова наполнить рюмку и взял кусочек лимона. — Ой, подождите, я же еще не поменял рубли…

— Степан Николаевич, дорогой! Чувствуй себя, как в Москве. Он с удовольствием берет любые тугрики. Не знаю, правда, по какому курсу, но получается, вроде, по-человечески!

Кравцов все же вытянул на всякий случай пару десятитысячных бумажек, и бармен моментально отреагировал, выставив прямо на стойку чуть початую бутылочку «Лучезарного».

Они пили, раз за разом чокаясь за успехи в великих делах, и Степан Николаевич постепенно расслаблялся, наслаждаясь приглушенным освещением, тихой музыкой и волшебным напитком. Иногда он как будто спохватывался и мрачнел, пытаясь уловить какую-то мысль, которая ворочалась в совершенно ватной голове, но удалось это ему лишь однажды, и тогда Кравцов строгим голосом спросил:

— А почему это мы пьем какое-то молдавское кодру?

— И правда, почему — возмущенно подхватил Галашев. — Что это за неуважение такое? У вас что, лучших напитков нет?

— Нет, послушайте, я вас спрашиваю, — приставал Кравцов к бармену, — есть ли у вас настоящий, французский коньяк?

Он извлек из портмоне, долго шелестя купюрами, двадцатидолларовую бумажку и бросил ее на стойку.

— Правильно! — взревел Галашев и тут же раскололся ровно на такую же сумму. — Мартель!

Когда они начинали пить уже третью бутылку, Кравцов вдруг понял, какая мысль не давала ему покоя все это время. Он вспомнил лишь одно слово, но слово это, как сигнал тревоги, вмиг отрезвило и разозлило его — Лолита!

— Жди меня здесь, — бросил он Галашеву и поспешил в холл, к столикам администрации.

— Девушка, мне срочно нужно в Таллинн.

— Вам?.. Сейчас?.. — в голосе девушки слышалось явное сомнение. Она, безусловно, запомнила этого высокого и стройного седого мужчину из российской правительственной делегации и никак не хотела поверить, что ему так срочно куда-то понадобилось отправиться.

— Да-да! И как можно скорее!.. Нет, погодите, — Кравцов взял себя в руки и постарался успокоиться. — Я вас попрошу узнать, можно ли попасть в Таллинн и к утру понедельника снова вернуться в Минск. Проверьте, пожалуйста, все возможности, хорошо?

— Да, конечно! — девушка поборола удивление. — Обождите несколько минут.

Через некоторое время Кравцов уже знал, что если через два часа попасть на поезд, то к утру он будет уже в Таллинне. А в ночь с воскресенья на понедельник из Таллинна до Минска есть самолет, так что к утру он уж точно будет в Беларуси. А еще через несколько мгновений Степан Николаевич уже твердо знал, что он отправляется на север, к Балтийскому морю, и бросился в номер собирать дипломат.

Через пятнадцать минут от гостиницы «Беларусь» отъехало такси, унося Кравцова в сторону вокзала.

В пять утра Степан Николаевич уже стоял на перроне таллиннского Балтийского вокзала, ежась от сырости и прохлады — первейшего признака близости Балтийского моря. Пройдя через зал ожидания и выбравшись на привокзальную площадь, Кравцов в нерешительности замер, созерцая Старый Город и укрытые парками холмы.

Где, как найти в этом чужом городе, в этой чужой стране нужного тебе человека, который совершенно не ждет тебя и даже приблизительные координаты места пребывания которого ты не знаешь?!

Но… Кто не рискует, тот не пьет шампанского, как говорили гусары, и Кравцов уверенно направился к стоянке такси и забрался на заднее сиденье новенького «Опеля-омеги».

— Зе бест хотел, плииз, — почему-то по-английски попросил он водителя, и машина мягко и неслышно тронулась с места.

Они ехали по Раннамяэ теа, через парковую зону, и по бульвару Мере, огибая Старый Город, и Степан Николаевич с интересом крутил головой по сторонам, присматриваясь к незнакомому, но удивительно очаровательному Таллинну.

К сожалению, а может, и к счастью, путь их оказался недалеким, и, расплатившись с водителем долларами, через десять минут Кравцов вышел из машины на площади Виру, у входа в лучшую таллиннскую гостиницу.

— Простите, можно ли получить справку? — вежливо осведомился он у администратора, тощего благообразного эстонца лет пятидесяти пяти, приветливо поднявшегося ему навстречу.

— Да, конечно, — нараспев и округляя гласные ответил тот.

— Подскажите, пожалуйста, останавливалась ли в вашем отеле вчера или позавчера госпожа Паркс?

— Э-э-э? — нерешительно протянул эстонец, не совсем уверенный, что желает помочь этому русскому.

Кравцов извлек из портмоне десятидолларовую купюру и подвинул по стойке поближе к этому непонятливому служителю.

Тот спокойно взял бумажку и, покопавшись в книге, сообщил, что госпожа Пааркс (именно Пааркс!) действительно прибыла позавчера вместе с господином Кравцовым, и они сняли люкс на двоих — номер 818.

— Подскажите, пожалуйста, номер телефона в этих апартаментах?

— Э-э-э? — снова задумчиво промычал эстонец, но после очередных десяти долларов протянул Кравцову листок с телефонным номером.

Телефонная трель прозвучала резко и неожиданно, так, что Лолита даже вздрогнула. Макар заворчал во сне и перевернулся на бок, натянув одеяло на голову.

Телефон не умолкал, и Лолита, вытянув руку из-под одеяла, взяла трубку.

— Да? Алло? — она даже сама не узнала своего голоса, глухого и надтреснувшего после сна.

— Госпожа Пааркс?

— Она самая, — в голосе, каким заговорила трубка, слышались какие-то до боли знакомые нотки, но кто это, Лолита понять не могла.

— Выйдешь из отеля, поверни направо, на бульвар Эстония. Иди по нему до перекрестка, до театра. Я буду за театром.

— Да, спасибо! — голос Лолиты дрогнул от радости и неожиданности. — Конечно!

Повесив трубку, Лолита полежала несколько минут неподвижно и, убедившись, что Макара в такую рань и с пушкой не добудиться, тихонечко встала и прокралась в ванную, захватив по дороге из кресла одежду.

Взглянув в зеркало, она ужаснулась, но времени у нее не было, и, наспех умывшись, через несколько минут она уже торопливо цокала каблучками по бульвару Эстония.

Он стоял за углом, слегка небритый, но какой-то свежий и счастливый. Счастливый оттого, что вот она, рядом, он видит ее. А это и есть счастье, величайшее, огромное счастье.

Лолита в одно мгновение прочитала все это в его глазах и в ту же секунду бросилась к нему на шею, оказавшись в кольце крепких и нежных рук.

— Лолита… — прошептал Кравцов.

— Милый…

— Прости, Лолита…

— Это просто фантастика…

— Я знаю, что не вовремя…

— Ты чудо…

— Но я не мог поступить иначе…

— У меня еще никогда не было такого свидания…

Они говорили и говорили, не слушая друг друга, не понимая один одного. Да и зачем им нужны были слова, эта оболочка тех реальных, живых, сильных чувств, переполнявших сердца? Гораздо больше они говорили глазами. Гораздо лучше они понимали руками. Гораздо сильнее чувства прорывались в интонациях, в предательском дрожании голоса и в сбивчивом, трепетном дыхании!

И вдруг они разом умолкли, на долю секунды отстранились друг от друга, как будто желая более пристально вглядеться в любимые глаза, и нежно прильнули друг к другу в долгом, бесконечно страстном поцелуе.

Лолита целовала его жадно, почти кусала в губы. Она хотела поглотить его, забрать в себя, растворить в себе без остатка, сделать его частью себя и удержать навечно. Она прильнула к нему всем телом, до умопомрачения желая отдать себя всю, забрав его всего взамен. И она почувствовала, как напряглись его мышцы, как содрогнулось его тело, как горячо пальцы его рук захватывали ее тело, сминая одежду.

— Я хочу тебя, — прошептал Кравцов.

— Я знаю…

Они наконец оторвались друг от друга и побрели, под удивленными взглядами редких утренних прохожих, по улице, держась за руки. Они шли наугад, не разбирая дороги и даже не пытаясь понять, куда идут, потому что взгляды их были прикованы друг к другу. Те чувства, которые они испытывали в тот момент, нормальный человек может назвать только одним словом — сумасшествие.

Говорят, влюбленным бог помогает, — когда они опомнились, то обнаружили, что подсознательно забрались куда-то к центру города, и теперь брели по улице, окруженной со всех сторон старыми парками, под самыми стенами древнего замка. Они свернули в парк и пошли по тенистой аллее, совершенно темной в слабых еще лучах утреннего солнца. Вокруг царила удивительная тишина, и только щебетание птиц и шуршание гравия под ногами нарушали ее.

Они, не сговариваясь, свернули с дорожки и, на всякий случай спрятавшись от постороннего взгляда за огромным кустом сирени, поцеловались снова, на этот раз еще более жарко и страстно, почти теряя самоконтроль от сильнейшего желания близости.

А когда оторвались наконец друг от друга, то поспешили в глубь парка, туда, где в тени старых деревьев можно было бы остаться совершенно одним…

Степан обнял Лолиту снова, но на этот раз движения его были куда более уверенными и откровенными. Он прижал девушку спиной к стволу старого тополя, и Лита внезапно почувствовала, как нужна ей была эта поддержка. Она ослабела и не могла унять дрожь в коленках, когда Степан, нежно целуя ее в шею, расстегнул ей блузку, оголив маленькие упругие груди. Он целовал их, и Лолита кожей чувствовала судорожный трепет его губ, его рук, которые гладили ее бедра, пытаясь справиться с ее шелковой юбкой.

Она обняла его за шею крепко-крепко и закинула ноги на его талию, уже более не желая сдерживать себя. Легкие спазмы внизу живота разгоняли по всему телу непередаваемую сладость и теплоту, и она всхлипнула невольно, почувствовав его в себе. Лита чуть не задушила Степана, пытаясь прижаться к нему как можно теснее.

Они брали друг друга страстно и смело, забыв обо всем на свете и чувствуя только любовь. Этот прекрасный, самый сладкий и радостный миг обладания и дарения, миг полного единения с самым любимым человеком…

Они рычали, стонали и вскрикивали, целовались до умопомрачения, и когда наконец свершилось самое великое чудо, какое только может возникнуть между двумя любящими друг друга людьми, сил у Лолиты не осталось совершенно, и, вскрикнув в последний раз и вцепившись в волосы на его затылке, она бессильно повисла на его плечах, не чувствуя уже ни рук, ни ног, а только его горячую плоть, которая билась внутри нее, разгоняя по телу последние, самые нежные судороги сладострастия.

Степан прижал ее к себе и долго держал так, на руках, не отпуская. Он замер, не желая ничего ни изменять, ни нарушать.

У них не было ни сил, ни стремления расстаться, и они прижимались друг к другу, и лишь их горячее неровное дыхание нарушало тишину этого уединенного старого парка…

Когда Лолита вернулась в «Виру», Макар еще спал, с головой закутавшись в одеяло, спасаясь от утреннего шума большой площади, долетавшего на восьмой этаж через открытую балконную дверь.

Лолита пошла в ванную на цыпочках, стараясь не разбудить его.

Она включила воду, разделась, и когда почувствовала, как живительные струйки воды побежали по ее телу, снова наполняя его бодростью и свежестью, не удержалась и что-то запела, испытывая огромное, неподдельное удовольствие.

Нет, она, наверное, действительно, самая счастливая женщина на свете! Как она любит! И как любят ее!..

Она не верила самой себе, что такое счастье возможно.

Лолита перебирала в памяти все их встречи, с самого первого знакомства. Она вспомнила чуть ли не каждую минуту, которую провели они наедине, наслаждаясь друг другом, как вдруг сделала удивительное открытие — оказывается, в ее привязанности к Степану, ее необъяснимой страсти к нему и непреодолимой тяге был еще один, и весьма существенный, момент. Обычно женщины не признаются в этом даже сами себе, пытаясь убедить всех вокруг и даже свою природу в незыблемости созданной веками модели восприятия мужчины женщиной: мол, женщина ценит в мужчине верность, силу разума и тела, мощь духа и чувство справедливости, нежность и чуткость и т. д. и т. п. Да, все это было в ее отношениях со Степаном! Все эти качества настоящего, зрелого мужчины выгодно оттеняли Кравцова-старшего от Кравцова-младшего, и подметила это девушка уже давным-давно.

Но было, оказывается, еще кое-что!

И Лолита вдруг поняла, что же именно: никогда ни с кем она не была так счастлива в моменты физической близости. Никогда ни с кем не испытывала она такой бури чувств и такого шквала наслаждения, как со Степаном. Ничьи прикосновения не заставляли так трепетать каждую струнку ее тела, вызывая самые бурные, самые бравурные мелодии в душе.

Степан Николаевич был просто супермужчиной по сравнению со всеми, с кем ей довелось встречаться!

Девушка даже рассмеялась от удовольствия, сделав такое неожиданное для самой себя открытие.

Кравцов-старший, казалось, чувствовал партнершу лучше ее самой, верно и безошибочно угадывая ее самые заветные, самые неосознанные желания. Он ухитрялся делать все так, будто читал даже не мысли ее, а угадывал инстинкты, темные, животные устремления подкорки, естества природы…

Он никогда не «брал» ее напролом, быстро и резко. Он никогда не входил в нее грубо и неожиданно. Удивительно, но когда это случалось, Лолита всегда оказывалась готовой к этому, с радостью и желанием раскрываясь навстречу. И он терпеливо, нежно и старательно, внешне незаметно, но на самом деле очень чутко и бережно подводил ее к самому взрыву, всплеску эмоций и страстей. Да, он действительно никогда не испытывал вершины чувственности раньше ее!

Впрочем, сам Кравцов не находил в своих действиях ничего особенного, считая абсолютно нормальным правом мужчины сделать любую женщину максимально счастливой.

Было бы нечестным сказать, что такие взгляды вырабатывались у него сами собой. Просто когда-то, на самой заре перестройки, Степан Николаевич, в то время зрелый сорокалетний мужчина, неожиданно для самого себя сделал небольшое открытие — он неправильно обращается с собственной женой!

А дело было так.

В составе полуправительственно-полупартийной делегации Кравцов попал в Китай. Почти две недели колесили они по этой стране, нащупывая и восстанавливая связи, прерванные много лет назад. Тогда он очень поразился самобытности китайской культуры, стереть которую не смогли ни время, ни строители «коммунизма с китайским лицом». По мере возможности и прихваченных с собой средств Кравцов пытался покупать книги и альбомы, тексты в которых давались если не на русском, то хотя бы на английском языках.

Но наиболее повезло ему в этом смысле в Гонконге и на Тайване, куда их делегация направилась в самом конце путешествия. Капитализированный, урбанистичный Китай, конечно же, утратил свою самобытность в гораздо большей степени, чем патриархальный, особенно в деревне, и голодный Китай народный. Но чего было не отнять у магазинов Тайваня или Гонконга — так это обилия литературы.

Именно здесь ему попались на глаза несколько книжек с интригующими названиями типа «Путь к долголетию» или «Познание бессмертия». Не смог он пройти и мимо нескольких практов по даоизму, изданных по-английски.

По возвращении на родину дела и перемены захватили Кравцова с головой, но по ночам он старательно копался в привезенных из далекой страны книжках, с помощью словаря и интуиции познавая великую культуру древнего края.

И в один прекрасный вечер Степан Николаевич дошел-таки до «Познания долголетия».

С трудом разобравшись в субстанциях ян и инь, слияние которых ставит человека на истинный путь — путь дао, Кравцов с удивлением обнаружил, что накупил чуть ли не пособия по технике секса. Притом секс этот был удивительный. Это был секс борьбы и непримиримой вражды между мужчиной и женщиной, между природой, которая создала два различных пола.

Задача полов заключались в том — испить, забрать энергию у партнера, выжать из него жизненные силы, буквально завоевать субстанцию противника и, соединив обе субстанции в своей телесной оболочке, достичь высшего состояния духа.

Незаметно для себя самого он увлекся не только идейной стороной вопроса, но и чисто практическими рекомендациями.

Безусловно, современному европейцу было странно вникать в наставления и каноны какой-нибудь Чистой Девы по поводу «восемь раз мелко, один раз глубоко и так девять раз» или советы Учителя испить слюну и момлозиво из грудей женщины. Но Кравцов научился интерпретировать эти поучения, понимать их в современном смысле, реальном, и постепенно приходил к новому восприятию секса. Он уже не понимал, как можно соединиться с женщиной, не расцеловав ее, не поласкав, не распалив в ее теле и душе огонь страсти. Он уже не представлял, как можно наслаждаться близостью в одиночку, сосредоточиваясь лишь на своих чувствах и желании быстрее достичь пика удовольствия.

Незаметно для самого себя он стал мастером, настоящим плей-боем, испытать любовь которого мечтали бы многие замученные российские женщины.

И уж совершенно неожиданно он попал в ловушку, которую сам себе уготовил.

Его мастерство опоздало.

Светлана Васильевна к этому времени, к сожалению, превратилась в эту самую замученную бытом и мужем российскую женщину. Нет, она была конечно же страстной и отзывчивой, и иногда очень даже неплохо испытывала миг счастья физического единения. Но… жена оказалась отравленной атмосферой безрадостного секса. Моменты высшего полета физического тела не вызывали у нее полета души. Она любила Кравцова, но любила только по-бабьи, без страсти и трепета: за то, что он есть, за то, что он такой умный и хороший, за то, что он много зарабатывает и заботится о детях. Но не за то, что он мог подарить ей ночью.

И когда в конце концов Степан Николаевич встретил Лолиту и нашел в ее лице «благодарного» партнера, капкан захлопнулся — он оказался заложником собственного умения. Он ведь часто задумывался про то, зачем ему эта девушка. Чем она лучше его жены? Молодостью? Красотой? Да, конечно! Но и отзывчивостью, той взаимнообогащающей, всепроникающей страстью, которая заметавшись между двумя телами, вдруг многократно усиливается, обостряется и обрушивается на влюблённых, как лавина, как оползень, как смерч или ураган, сметая все на своем пути — барьеры нравственности, семейных уз, родственных чувств.

Шутки шутками, но может быть именно китайские книжечки Кравцова и предопределили в немалой степени всю их дальнейшую судьбу, перевернув их жизни с ног на голову или с головы на ноги и внеся ту сумятицу и те приключения, которые может придумать только сама жизнь.

Но про все это не догадывался даже сам Степан Николаевич, который не воспринимал свой талант как нечто необычное.

И уж во всяком случае ни о чем этом не догадывалась и Лолита, весело плескаясь под душем в номере таллиннской гостиницы. Она просто была счастлива — Степан оказался настоящим мужчиной ее жизни…

Выбравшись из ванной, она скользнула к Макару под одеяло, и прикосновение ее влажной прохладной кожи разбудило парня.

— Лолита, куда это ты ни свет, ни заря бегала? — сонно пробормотал он, еле приоткрыв глаза.

— Какое утро, ты бы видел! — девушка мечтательно потянулась и закинула руки за голову. — Гуляла в парке, что через дорогу. Как здорово!.. А ты, соня несчастный, тебя разве добудишься?!

— Ладно тебе… Сама вчера не захотела раньше спать лечь… Из дискотеки еле вытянул, — Макар перевернулся на другой бок, показав Лолите спину, и буркнул даже как бы просяще и примиряюще: — Лолита, сегодня воскресенье, мы отдыхаем и никуда не торопимся. Давай еще поспим.

Очень скоро он действительно засопел, досматривая последние утренние сны, а Лолита так и пролежала все утро, невидящим взглядом рассматривая потолок и радостно улыбаясь чему-то своему, тайному и фантастически чудесному…

Кравцов первый раз был в Таллинне, а потому справедливо решил, что грехом будет не использовать несколько свободных часов для знакомства с этим удивительным городом.

Купив в киоске англоязычную схему города, Степан Николаевич долго в нерешительности топтался у киоска, не зная, чему отдать предпочтение: парку Кадриорг или еще более древнему Старому городу. Победила, как обычно, его необъяснимая любовь к камням. Старинная кладка, казалось, как губка, впитывает каждую прожитую минуту, и прикосновение к стенам «выжимает» всю историю города, оживляет ее и переносит любого приобщившегося куда-то в глубь столетий.

Он вошел в Нижний город через ворота Вирувярав и медленно побрел вверх, на площадь Раэкоя. У здания ратуши он остановился, закинув голову, и долго рассматривал Старого Тоомаса, который так успешно и непоколебимо отстаивал веками красоту и уникальность родного города. Внезапно Степану Николаевичу показалось, что Тоомас взирает на него, иностранца, немного пренебрежительно и высокомерно. От этого Кравцову вдруг стало грустно, и он поспешил прочь, устремляясь к церкви Нигулисте. Но и здесь он не задержался и по Люхике Ялг вступил в Тоомпеа, или Вышгород, как называли его раньше русские. Замок Тоомпеа и Домский собор оставили у него, безусловно, совершенно неизгладимое впечатление. Но с каждым новым шагом по древним улочкам старого Таллинна он все острее чувствовал свое одиночество в этом городе.

Он получил все, что хотел от этого города. Получил наслаждение, с которым не может сравниться ничто.

Таллинн выдал ему его любовь. Таллинн дал ему возможность провести с любимой лучшие минуты.

И Таллинн заставил его, Кравцова, так жестоко обойтись с собственным сыном. Макаром, с отцовской надеждой и отцовской радостью. Подло.

А теперь этот город смотрел на него, как на чужака, холодно и отстраненно. «Мы тебя больше знать не хотим. Ты здесь никому не нужен. Ты можешь разрушить счастье собственного сына. Да ты уже прилагаешь все усилия к этому! — как будто кричали ему эти старинные узкие улочки, мощенные булыжником, эти черепичные островерхие крыши, эти бесконечные шпили и башенки Старого города. — Не хватало, чтобы ты еще натолкнулся бы где-нибудь здесь на них, молодых и счастливых. Ты чужой. Уходи!»

Степан Николаевич понимал, что это бред. Но необъяснимая сила выталкивала, выживала его из города. Ему здесь стало совершенно неуютно.

И Кравцов быстро, даже не обернувшись на Длинного Германа, заспешил на Выйду, к стоянке такси. Он почти бежал, гонимый городом и голосом совести.

Так плохо, как в это воскресенье, ему еще никогда не было…

Упав на сиденье машины, Кравцов произнес только одно слово: «Аэропорт»…

VI

Недели две спустя после описанных выше событий Лолита Паркс проводила важное совещание в своем агентстве по вопросу организации рекламной кампании одной крупной финансовой корпорации. Заказ был фантастически выгоден: в случае его успешного выполнения корпорация могла стать крупнейшим и богатейшим клиентом агентства Лолиты. Сотрудничество только с одной этой фирмой гарантировало Паркс прибыль, которую вряд ли смогли бы покрыть даже десяток новых клиентов средней величины.

Лолита умела организовывать людей, и на выполнение этого задания были привлечены лучшие силы ее агентства. Две независимые друг от друга группы «изобретателей» разработали по несколько вариантов проведения кампании. Специалисты по рекламе целую неделю думали только об одном: создать что-то новое, чрезвычайно запоминающееся и необычное.

В это утро как раз обсуждались две последние разработки независимых групп, и именно сегодня Лолита и ее заместители должны были принять окончательное решение с тем, чтобы вынести его на суд заказчика.

Обстановка на совещании была приближенной к боевой: кабинет Лолиты, в котором оно проходило, был заперт на замок, телефоны отключены, кондиционер не успевал справляться с клубами табачного дыма, а две кофеварки от «Филипса» безостановочно пыхтели, гудели и мигали красными фотодиодами, вырабатывая совершенно потрясающее количество кофе.

Именно в тот момент, когда, казалось, мнение большинства начало склоняться в пользу одного из проектов, и его разработчики, уловив миг удачи, особенно рьяно бросились на защиту своего детища, в комнате прозвучала резкая трель аппарата внутренней связи.

— Вероника, в чем дело? — Лолита даже не пыталась скрыть ноток раздражения. — Я же говорила, чтобы никто не смел нас беспокоить…

— Конечно, госпожа Паркс, но он настаивает…

— Кто «он»?

— Господин Кравцов, Степан Николаевич. Он сказал, что вы непременно захотите…

— Хорошо, Вероника, я сейчас выйду и поговорю с ним из приемной.

Лолита встала и окинула взглядом людей, собравшихся вокруг длинного стола в ее кабинете.

— Продолжайте, прошу вас, без меня. Я — на десять минут. Самые важные замечания, Александр, — обратилась она к своему заместителю — я попрошу вас записать. Еще раз извините…

Девушка вышла в приемную, и Вероника, секретарь-референт фирмы, тут же уступила ей место за своим столом, указав на снятую трубку городского телефона.

— Да, спасибо, Вероника… Я вас попрошу — вы не обижайтесь — побудьте в коридоре. Постарайтесь, чтобы никто сюда не вошел.

И лишь когда подчиненная вышла, плотно прикрыв за собой дверь, Лолита наконец взяла трубку:

— Да?…

— Лолита?

— Да, я.

— Мы должны увидеться.

— Конечно!

— Во время обеда ты сможешь?

— Степан, я честно скажу — толком и не знаю. Мы очень сильно загружены, только пойми меня правильно.

— Это очень важно, Лолита…

— Я понимаю…

— Нет! Это не совсем то, что ты думаешь! — волнение в голосе Кравцова было абсолютно неподдельным, и девушка невольно забеспокоилась.

— Я же не отказываюсь, я просто думаю, в какое время на сто процентов буду свободной… Ты знаешь, часам к четырем мы должны все закончить.

— Давай где-нибудь в городе, в парке…

— Господи, опять?! — Лита не сдержала удивленной улыбки.

— Нет-нет, не то. Я серьезно, — Кравцов, чувствовалось, колеблется, не зная, с чего начать. — Это совсем другая проблема… Трудно высказаться по телефону… В общем, при встрече объясню!

— Хорошо, Степан.

— Ближе к четырем я перезвоню.

— Буду ждать…

В половине пятого они встретились на Крымском мосту, но повернули почему-то не к дому Лолиты, а в совершенно противоположную сторону, к парку, и побрели по Пушкинской набережной.

Шел дождь, не сильный, довольно занудливый, один из тех московских дождей конца августа, которые заставляют забыть про лето, одеться потеплее и свыкнуться с мыслью о том, что зонтик — важнейший предмет. Особенно докучают такие дожди мужчинам, которые вынуждены в эти дни искать компромисс между желанием иметь свободные руки и необходимостью хоть как-то спастись от бесконечных потоков воды сверху. Нередко поиски этого компромисса оканчиваются натягиванием на голову самых разнообразных кепок и кепочек или же нахлобучиванием шляпы. Но Кравцов-старший головных уборов вообще не любил, предпочитая огромный черный зонтик с длинной загнутой ручкой, и сейчас они с Лолитой брели под защитой этого чуда человеческой мысли.

Они шли молча, не произнося ни слова.

Лолита каким-то шестым чувством догадывалась, что разговор будет не простой и не начинала его первой, ожидая инициативы от Степана. А Кравцов шел молча, то ли собираясь с духом, то ли вообще не ведая, с чего начать.

— Я взял с собой бутерброды и колу… Думал, будет хороший день, и мы пообедаем где-нибудь в парке, — наконец-то произнес он, и Лолита, невольно улыбнулась — нерешительность, с какой мужчины затевают с женщинами серьезные разговоры, всегда ее веселила.

— Да, погода и впрямь — не очень… Дождь так неожиданно начался, хорошо, хоть синоптиков послушалась… Но если ты хотел пообедать со мной, почему ты не поехал ко мне? Или мы могли бы встретиться в каком-нибудь кафе? — она взглянула на Степана, и Кравцов отчетливо прочитал в ее глазах призыв к смелости и решительности: «Ну, давай, выкладывай, что ты придумал? Ведь не бутерброды под дождем ты меня звал есть!»

Степан Николаевич окончательно расстроился, засмущался и решительно выпалил:

— Я много думал о том, что мы с тобой должны сделать…

— Сделать?

— Мне нужно оставить Светлану. В этом нет никакого сомнения… Так будет лучше для всех, честное слово…

Такого поворота событий девушка не предполагала, а потому продолжала идти молча, не зная даже поначалу, как реагировать и нужно ли реагировать вообще.

— Я не могу так продолжать! — Кравцов решительно взмахнул рукой и остановился, повернувшись к Лолите. — То, что произошло в Таллинне… То, как я себя вел… У меня никогда раньше и не появлялось подобных чувств. Я никогда не испытывал такого…

Лолита молчала, опустив глаза, и Кравцов разом сник, достал сигареты и закурил, и когда через несколько мгновений заговорил, голос его снова был уверенным и спокойным:

— Мне нужно упорядочить все. Я знаю, Макару будет трудно — ты ему нравишься…

— Он меня любит.

Степана поразила холодность ее голоса. На секунду он совсем растерялся, но попытался совладать с собой.

— Да, я это знаю… Но он молод еще… Переживет.

— Он твой сын, — девушка как будто впечатывала слова в хлипкую систему его рассуждений, разрушая ее и не оставляя от его проектов камня на камне. — Он тебя возненавидит.

— Ну, какое-то время будет ненавидеть…

— Ты потеряешь его. Ты готов потерять собственного сына? — Она была безжалостной. — И ты готов потерять ту жизнь, что у тебя со Светланой Васильевной?

Кравцов молчал, помолчала некоторое время и Лолита, а когда продолжила, интонации ее стали мягче:

— Эта твоя жизнь — хорошая жизнь, Степан. То, что ты говоришь, — неразумно, поверь…

— Ну, почему ты в этом так уверена?!

— Потому что в глубине души ты не хочешь этого… Ты что, хочешь, чтобы мы завтракали вместе?

— Да, я бы хотел этого…

— Хотел бы этого? Да? Правда?.. Хотел бы, чтобы мы жили в одном доме, да?..

Лолита сама не знала, откуда у нее берутся эти слова. Но она чувствовала, что именно эти слова, именно этот тон — немного жесткий, возможно, даже издевательский и надменный — подействуют на Степана наилучшим образом, а потому не сдерживала себя.

— Интересно, и что же ты бы получил?

— Я бы тебя получил!

— Ты получил бы то, что у тебя уже есть… Господи, Степан, неужели ты не видишь, не чувствуешь, что я и так твоя?! Зачем тебе все усложнять до такой степени?!

Девушка резко отвернулась от него и шагнула из-под зонтика под дождь, не желая, чтобы он видел, как непрошенная слезинка выкатилась на ее щеку.

Кравцов в ту же секунду рванулся следом, снова взяв ее под защиту своего огромного зонтика.

— Лолита, но я хотел как лучше…

— Степан, давай договоримся, — она повернулась к нему, и Кравцов не понял, были ли это следы дождя на ее лице или слезы искрились маленькими бусинками в уголках глаз. — Давай, Степан, договоримся, что мы не будем больше разговаривать на эту тему. Хорошо?

— Я же, правда, хотел как лучше.

— Я понимаю… Хорошо?

— Да, хорошо.

Девушка чуть привстала на цыпочки и нежно прикоснулась губами к его подбородку:

— Вот так-то лучше. Ты ведь должен все понимать…

Они повернули назад, и остаток пути до дома Лолиты говорили уже о другом: о работе, о Таллинне, а то и просто по несколько минут молчали, наслаждались, как влюбленные подростки, этой романтической прогулкой под дождем.

На мосту Лолита остановилась:

— Подожди, я сейчас достану свой зонтик… Не провожай меня дальше, ладно?

— Хорошо.

— Когда мы сможем увидеться?

— В четверг, через два дня… В пять часов я буду уже совершенно свободен.

— Я буду ждать тебя…

— И я буду ждать нашей встречи.

— Пока, — девушка снова нежно поцеловала его и, решительно повернувшись, раскрыла свой зонт и пошла прочь. На углу улицы она остановилась и, прежде чем исчезнуть за поворотом, оглянулась. Огромный зонт темнел на мосту. — Кравцов глядел ей вслед. Она улыбнулась и, помахав ему на прощание, повернула за угол…

Слушания Думы по вопросу создания единого информационного пространства для стран СНГ подходили к концу. Кравцов стоял на трибуне, отвечая на последние вопросы своих коллег.

Его всегда выводили из себя эти заседания. Любой вопрос, который выносился на обсуждение, проходил тщательную проверку, подготовку и экспертизу в соответствующих комитетах. Любой депутат Думы, следовательно, мог не только самым подробным образом ознакомиться с существом проблемы, но и заранее затребовать любой необходимый документ или внести любые поправки и предложения.

Однако именно здесь, на заседании, вдруг возникали самые страшные споры, гремели самые разгромные контрдоводы и сотрясали воздух самые обидные и бездоказательные обвинения. Кравцов давно уже вычислил причину суперактивности многих своих коллег на пленарных заседаниях парламента и на парламентских слушаниях: пресса, которая здесь неизменно присутствовала, с живостью хваталась за резкие слова и выступления, создавая на следующий день совершенно бесплатную и беспроигрышную рекламу тем, кто «отличился» накануне у микрофона.

Для Степана Николаевича, «работоголика», как выразились бы японцы или американцы, такой стиль парламентской «деятельности» был совершенно неприемлем. Его раздражало и злило, когда вода переливалась из пустого в порожнее, а время тратилось на повторение давно известных истин и проверку давно проверенных фактов.

И все-таки время работы в Думе не прошло для него даром: стоя на трибуне, он вдруг явственно почувствовал, что совершенно свободно справляется и со своей яростью, и с глухим раздражением, отвечая на вопросы терпеливо и корректно. Он даже улыбнулся про себя, сделав это открытие.

А донимали, как обычно, больше всех эти выскочки из фракции либеральных демократов.

— Я оптимистично смотрю на проблему создания единого информационного пространства стран СНГ. В Минске, на последнем совещании, мы выработали единые подходы, наметили общие цели и пути их решения. Подчеркиваю, это были не просто разговоры. Мы, представители разных стран СНГ, действительно нашли общий язык в деле решения этой проблемы, — говорил Кравцов.

— Так вы хотите сказать, что в Минске разговоры привели к конкретным результатам? — донимал его кто-то из неугомонных «державников». — И теперь наше великое государство, которое рано или поздно, но должно объединиться, будет иметь общее телевидение, общее радио и общие газеты?

— Вы знаете… — Кравцов даже не пытался скрыть некоторого ехидства, которое появилось у него в голосе. — Боюсь, вы неправильно понимаете, что такое единое информационное пространство. Мы пришли к выводу, что ни политические, ни экономические различия не мешают тому, чтобы между нашими странами — а возможно, именно в первую очередь между нашими странами, — мог осуществляться свободный обмен информацией. И это не только единый телеканал «Мир», над созданием которого мы трудимся уже столько лет. Проблема видится гораздо шире. Это все есть в документах, это я уже объяснял сегодня. Но если по какой-то причине меня не поняли, попытаюсь повторить то же самое кратко и доходчиво.

Кравцов отпил немного минералки, которую принесла ему девушка из аппарата Думы на трибуну, и продолжил:

— В Минске мы обсуждали возможности и условия трансляции нашего, российского, телевидения на их территории и возможности ретрансляции их программ на нашу территорию, особенно в пограничных районах. Мы обсуждали возможности свободной подписки на любые печатные издания наших стран. Обсудили одну из самых наболевших проблем ученых наших государств — обмен научной и технической литературой, новыми разработками и проектами. Переговоры касались даже такого тонкого и, на первый взгляд, сугубо делового вопроса, как реклама. Ведь реклама — это тоже информация, и нам всем важно стремиться к полной свободе ее распространения. И наконец, мы выработали принципы сотрудничества в области закупки и ретрансляции западных телеканалов, особенно европейских, включения наших территорий в единую мировую телевизионную сеть. Эта задача, как вы все понимаете, требует больших финансовых вложений и, соответственно, общих усилий, тесного сотрудничества.

— И вы во все это верите? Во все то, что наговорили нам сейчас с высокой трибуны?

— Я знаю, что в Минске мы действительно сделали важные практические шаги для осуществления этих целей. Прошу еще раз ознакомиться с представленными документами — там все есть.

— Но разве возможно, — незнакомый Кравцову «либерал-демократ» все не унимался, — чтобы такие великие задачи можно было решить без политического и экономического объединения «самостийных» республик в единое крепкое и мощное российское государство?!

— Возможно! Я в этом нисколько не сомневаюсь, — Степан Николаевич говорил спокойно и веско. — Политическое, да и экономическое, объединение, господа, — на самом деле реальность. Пора бы уже это понять, в конце концов. Только объединение не в одно государство, а объединение множества государств. СНГ и Межгосударственный экономический Совет и есть те официально существующие и закрепленные всеми необходимыми документами структуры, которые свидетельствуют как о политическом, так и об экономическом объединении. Мы почему-то никак не хотим понять этого, никак не хотим признать этот давно свершившийся факт. Пора уже, господа, не только научиться думать по-новому, но и работать по-новому, действительно эффективно и плодотворно…

Кравцов шел с трибуны на свое место под гром аплодисментов коллег…

Сразу после заседания Думы, а оно, как и предполагал Кравцов, закончилось в половине пятого, он попросил Володю отвезти его на Крымский мост.

И к пяти, как они и договаривались накануне, Кравцов уже подходил к дому Парксов.

В который раз спешил он на встречу с этой волшебной девушкой, и в который раз сердце нервно подпрыгивало в его груди, выдавая волнение. Каждая встреча с Лолитой для Кравцова становилась поистине праздником и событием.

Он быстро взбежал по лестнице, не дожидаясь лифта, и нетерпеливо позвонил в дверь.

Щелкнул замок, и на пороге появилась она, его Лолита. Его сразу поразило, что она была одета как-то слишком официально, как будто только пришла с работы, хотя его встречала обычно в кимоно или халате, голая и нежная под легкой тканью.

— Лолита… — прошептал он и сделал шаг ей навстречу, пытаясь обнять девушку, но та ловко увернулась, отступив в глубь квартиры и громко, как будто специально привлекая чье-то внимание, неестественно-радостно воскликнула:

— А, Степан Николаевич! Здравствуйте, здравствуйте! — Кравцов сразу же уловил, что она перешла на «вы», и, совершенно сбитый с толку, ступил в прихожую. — А я вас давно жду… Раздевайтесь, проходите…

В гостиной Парксов играла музыка, и в кресле у окна, развалившись и покуривая, сидел не знакомый Кравцову бородатый парень, с длинными запущенными волосами и в поношенных свитере и джинсах.

— Вы ведь еще не знакомы? — ворковала Лолита, усаживая Кравцова в кресло напротив. — Знакомьтесь — мой друг, старый приятель, Петр Вельяминович Амельянюк, художник из Петербурга. А это — Степан Николаевич Кравцов, отец Макара.

Они молчали, неловко кивнув друг другу, и говорить снова пришлось Лолите.

— Петр проездом, из Питера в Сочи. Решил на пару дней остановиться в Москве, и вот по старой памяти заглянул…

— Да, — зачем-то подтвердил Амельянюк.

— Конечно, — также неизвестно зачем согласился Кравцов.

— Давайте выпьем! — Лолита достала из шкафа третью рюмку, наполнила ее из наполовину пустой бутылки виски, стоявшей на журнальном столике, и протянула Кравцову.

— Ваше здоровье!

— Ваше!..

Они выпили, и снова в комнате воцарилось молчание, которое лишь слегка скрашивалось приглушенными звуками музыки — пела Мадонна. Чтобы хоть как-то нарушить эту неловкую паузу, Степан задал глупейший вопрос, который только можно было придумать:

— И что же вы собираетесь делать в Москве?

— Ничего особенного: похожу по музеям, по любимым улицам… Люблю, знаете ли, вспомнить прошлое. У меня, вообще-то, был прямой билет до Сочи, но здесь я вдруг остался.

— А вы в каком жанре работаете? — из вежливости, не зная, что еще спросить, поинтересовался Кравцов.

— В разных… — он шумно отхлебнул виски из своего стакана. — Вот сейчас, не поверите, увлекся китайскими иероглифами. В них много забавного и интересного. Такие художественные образы… У меня картины так и просятся писаться!

— Он не изменился, — как будто извиняясь перед Кравцовым, Лолита пожала плечами. — Все такой же… Только он мог не доехать до места назначения и переменить все в последнюю секунду. И при этом ссылаться на китайские иероглифы.

Девушка попыталась рассмеяться, но смех получился какой-то натянутый.

Она себя и в самом деле чувствовала прескверно. И откуда он только взялся, этот Петр! Кто его просил появляться вообще, а в особенности сегодня?! Что за проклятие ей с ним, в конце-то концов!

Да, именно он спас ее когда-то от глубокой депрессии, буквально привязав к себе своей напористостью и оригинальностью. Да, именно его, как ей казалось, она смогла, наконец, полюбить после той ужасной трагедии. Именно с ним, как ей казалось, она была когда-то счастлива… или почти счастлива.

Но потом именно он, этот человек, ударил ее по лицу, напившись на одной из вечеринок и ни с того ни с сего приревновав к кому-то. Лолиту никогда и никто не смел ударить за всю ее жизнь, и простить Петьке обиды она не смогла. Она ушла, бросила его и категорически запретила ему звонить ей и искать ее.

Он действительно исчез из ее жизни на этот год, пока она осваивалась в Москве.

Сколько с тех пор воды утекло! Сколько всего произошло!

И теперь, сегодня, этот человек появился снова, придя прямо к ней в офис. И — странно — она почему-то не прогнала его!..

И сейчас Лолита сидела, злясь и проклиная себя последними словами.

— Да, — разглагольствовал в это время художник, промахиваясь мимо пепельницы и стряхивая пепел на ковер, — я не изменился. Я действительно в последнюю минуту решил остаться в Москве. И совсем не виноват, что мне этого захотелось.

Лолита почувствовала, как неприятно сидеть Кравцову в обществе этого парня и заторопилась, придумав предлог визита Степана Николаевича.

— Прошу прощения, Степан Николаевич, сейчас я принесу ту книгу…

Она поднялась и сделала шаг к выходу.

— Степан Николаевич приехал за книгой, — начала объяснять она Петру, обращаясь естественно к Кравцову, — которую сейчас довольно трудно найти, а она оказалась в коллекции моего отца… Одну минутку, я сейчас… Я уже отложила ее, — еще раз извинилась она с порога, исчезая в кабинете Отто Паркса.

— Вы хорошо знаете Лолиту? — Кравцов сам не знал, зачем он спросил это. Неужели ревновал?

— Да… Мы многое пережили вместе.

Степана Николаевича просто бесил самоуверенный тон этого неаккуратного, будто много дней немытого парня, и в следующее же мгновение он понял, что действительно ревнует Лолиту к нему. Ревнует дико и страшно. Он сам не мог понять, почему.

— Она по-прежнему мой лучший друг, — продолжал тем временем Амельянюк.

— Я понял.

— А мне понравился ваш сын…

— Вы с ним знакомы? — вздрогнул Кравцов.

— Да, мы познакомились в офисе у Паркс. Он заходил туда днем на несколько минут. По-моему, он — очень важное дело для Литы, — подмигнул он Кравцову.

— То есть? Я вас не понимаю…

— Ну, ну… Вы же знаете, всегда кажется, что нужно как-то все соединить в одну картину…

— Боюсь, что я не понимаю…

— У нее очень серьезные отношения с Макаром. Она любит его.

— Да, я знаю. И что?.. Я уверен, что это очень хорошо, потому что он, кажется, умеет с ней управляться.

— Он предоставляет свободу, которая ей так нужна, — с чрезвычайно понимающим видом изрек детина и снова шумно отхлебнул виски из своего стакана. — Я никогда не мог…

— Понятно… — протянул Кравцов, лишь бы хоть что-нибудь вымолвить.

— Так что, может, она будет счастлива…

— Господи, почему «может»? — у Кравцова начали иссякать последние капли терпения. — Почему «может»? Конечно, счастлива! Она это заслужила, в конце концов.

— Да, конечно, — меланхолично, будто потеряв интерес к предмету разговора, проговорил художник и потянулся за бутылкой, наполняя свой стакан… — Будете?

— Нет, спасибо, не хочу…

— А что это за книга? — вдруг спросил Амельянюк, уставившись на Степана Николаевича уже довольно-таки мутным взором.

— Книга?

— Но вы, кажется, пришли за книгой?

— А-а-а… Да так… Это… — холодный пот прошиб Кравцова, но именно в эту секунду в гостиную вошла Лита, неся книгу в руке.

— Вот то, что вы искали.

— Спасибо, Лолита! — благодарность у Кравцова получилась даже слишком горячей. — То, что нужно, нигде не мог найти!

Он глянул на обложку, читая название.

— Не спешите отдавать, держите ее, сколько вам нужно, — проговорила Лолита, нежно глядя на Кравцова. Но под этим взглядом Степан Николаевич почувствовал себя почему-то вдвойне неудобно. Ее глаза жгли и мучили его, и он встал и заторопился:

— Ладно, не буду вам больше мешать. Извините, я не хотел так ворваться, помешать вашему разговору…

— Нет, ну что вы, — бросился любезно уговаривать Кравцова не стесняться художник. — Мне очень приятно было с вами познакомиться!

— Мне тоже, — сухо произнес Кравцов и быстрым движением пожал протянутую руку.

Потом он повернулся к Лолите, кивнул на прощание и, быстро повернувшись, вышел из квартиры, самостоятельно открыв входную дверь.

Давно так тяжело и трудно не билось его сердце, как в этот летний вечер, когда Кравцов, будто глубокий старик, сгорбившись медленно брел по лестнице от Лолиты…

Придя домой, он сразу направился на кухню, чувствуя, что только хороший ужин и чашка крепчайшего кофе помогут ему кое-как поправить настроение.

Когда он вошел, Светлана досматривала последний сюжет вечернего выпуска новостей.

— Привет, — бросил он и прошел к холодильнику, извлекая оттуда вмиг запотевшую бутылку водки.

— Здравствуй, Степушка, — жена подошла и поцеловала его в щеку. — Неплохо! — она кивнула головой в сторону телевизора.

— Что ты имеешь в виду?

— Твое выступление. Здорово ты расставил все точки над «i».

— Ты смотрела? — он впервые взглянул на нее, оторвавшись на миг от созерцания рюмки с налитой уже водкой.

— Конечно! Я никогда не пропускаю ваши представления…

Кравцов резким движением опрокинул водку внутрь и сморщился, шаря глазами по столу в поисках чего-нибудь похожего на закуску.

— Да ты садись-садись, — рассмеялась Светлана Васильевна, — сейчас подам ужин. Как раз выключила духовку, так что плов тебе будет, как говорят, с пылу с жару.

— Ты необыкновенная женщина, — Кравцов сам не ожидал от себя этих слов, но это были как раз те слова, какие и хотел он сказать, созерцая жену, хлопотавшую с тарелками.

— Ты тоже необыкновенный мужчина, — она улыбнулась, на миг обернувшись к нему, — у тебя все всегда получается.

Она поставила наконец перед ним плов и склонилась, снова поцеловав его в щеку.

— Я помню, когда в первый раз тебя увидела, — нараспев протянула она, усевшись напротив него, подперев голову руками и мечтательно уставившись куда-то в стену, — меня поразили твоя уверенность и непоколебимость. Тогда ты был еще только мелким, как сейчас принято говорить, партийным чиновником. Но свою работу ты всегда делал очень хорошо. Даже домашнюю…

Она рассмеялась:

— Ты помнишь, как здорово отделал вагонкой лоджию там, в городке, где мы начали с тобой совместную жизнь?

Степан кивнул, не в силах оторваться от плова.

— И тогда, — все так же задумчиво продолжала Светлана Васильевна, — я поняла, что это мне очень нравится. Мне до сих пор по душе, я это в тебе очень ценю.

Она смотрела ему прямо в глаза, и Кравцов вдруг перестал жевать, отложил вилку и спросил:

— Света, а ты ужинала?

— Нет, ждала тебя.

— А шампанское у нас найдется?

— Ты что это задумал?

— Ничего. Просто, давай отпразднуем этот наш вечер, Света! — он вскочил, чуть ли не подбежал к холодильнику и, не обнаружив там шампанского, бросился в кабинет, к бару. Через секунду он появился на кухне, сжимая в руках бутылку «Кодорниу», и с порога приказал:

— Света, ставь свою еду на стол и быстро ищи свечи! Сегодня мы будем пить шампанское! — он немного помолчал и добавил: — Знаешь, а ведь я тебя, черт побери, тоже люблю…

И почему-то тут же погрустнел…

Уже в который раз за последнее время Лолита не могла уснуть. Она лежала с широко открытыми глазами и всматривалась в темноту.

Мысли, проносившиеся у нее в голове, вызывали то один образ, то другой. Ее настроение менялось так же быстро, как быстро пробегали в голове картины далекого и недавнего прошлого.

Сегодняшний визит Петра, это явление тени прошлого, призрака из давно прошедших дней, окончательно выбило Лолиту из седла, слизало последние остатки ее душевного спокойствия и равновесия.

Амельянюка она не любила никогда.

Они познакомились почти сразу после ее возвращения из Парижа на одной из авангардистских тусовок, где было множество лохматых художников, длинных и худых поэтов, спившихся натурщиц, каких-то пришибленных рокеров и десятка два действительно стоящих чего-то, в прямом и переносном смыслах, молодых людей. Золотая молодежь, дети состоятельных родителей, которые научились делать деньги лучше, чем их предки, твердо усвоившие здоровый образ жизни и принцип «карьера превыше всего», к которым не без основания относила себя и сама Паркс, создавали эти тусовки как самый престижный вид развлечения. Для них эти волосатые и эпатажные личности были чем-то вроде оригинальных зверюшек за решетками зоопарка. Упомянутые два десятка человек и содержали, собственно, всю компанию, с удовольствием вкладывая деньги в чувство осознания того, что все вокруг понимают, кто за них платит.

Они сидели обычно в глубине зала за сдвинутыми вместе столиками и беседовали на обалденно интересные для них темы, как то: ставки таможенных налогов и цена лондонской биржи на кофе производства весны минувшего года, качество косметики «Буржуа» и недостатки букета «Метаксы», сравнение проходимости «Фронтеры» и «Террано» и т. д. и т. п.

Они попивали «Абсолют», «Джони Уолкер» и «Фрешенет», выбрав один из этих напитков на весь вечер, и с неподдельным интересом рассматривали «своих» экзальтированных гостей, смешивавших водку с пивом и запивавших «ершика» портвейном.

Они веселились от души, слушая песенки, которые в иной ситуации не могли вызвать ничего, кроме отвращения, и рассматривая «картины» этих «великих художников», лучшую из которых вряд ли взяли бы даже на конкурс детских рисунков.

Впрочем, как теперь понимала Лолита, было бы несправедливо выносить приговор всей тусовке огулом. Среди этих непризнанных дарований попадались, и нередко, действительно яркие личности. Но странно — чем талантливее и интереснее был человек, тем более скромно и тем более по-человечески он выглядел!

К сожалению, тогда Лолита еще не успела уловить этой закономерности и под воздействием недавнего расставания с Монмартром и его художниками обратила внимание именно на него, на Петра.

Длинный, волосатый и бородатый, потрепанный и потертый, он создавал впечатление человека не от мира сего. Он был похож на парня, с головой ушедшего в искусство, и, как позже убедилась Лолита, это действительно была лучшая роль в его жизни.

Наверное, она чем-то тоже приглянулась Амельянюку, потому как очень скоро оказалась приглашенной им на танец. Он сильно и бесцеремонно прижимал ее к себе, утверждал, что никогда еще не встречал женщину, подобную ей, которая бы возбуждала его так сильно… «Да, нет-нет, не бойтесь, я имею в виду потенцию творческую!..» — вспомнила она его тогдашнюю пошловатую шуточку.

Он пообещал ей нарисовать сотню ее портретов, пока ему не удастся самым достойным образом передать цвет ее глаз и блеск волос. И совсем уж счастьем для него стала бы возможность перенести на холст ее запах, запах прекрасной женщины…

Он все шептал и шептал ей что-то на ухо, прижимая ее к своей груди, как вдруг — Лолита даже сейчас содрогнулась от отвращения — как вдруг кто-то из этих недоносков-рокеров самым наглым образом тисканул ее за ягодицу, приложившись на всю ширину своей ладони. От неожиданности она тогда вскрикнула и резко обернулась, уставившись на пьяно смеющуюся морду наглеца.

Амельянюк тут же разжал объятия, подошел вплотную к тому рокеру и, ни слова не говоря, носком ботинка (а ботинки были «горные», на толстой ребристой подошве) сильно ударил его куда-то в область колена, а когда рокер взвыл от боли и ярости, прямым ударом в нос свалил парня с ног. У бедняги сразу пошла кровь, он вскочил, но тут же получил боковой удар в ухо и ногой — в живот. От боли и неожиданности рокер согнулся, и это движение стало его самой большой ошибкой — Амельянюк схватил его за волосы и стал неистово лупить коленом в лицо. Сколько раз он успел ударить и с какой силой — неизвестно, но когда их наконец растащили, парень был уже без сознания, а его черная майка и кожаная куртка сверкали в лучах цветомузыки мокрыми пятнами крови.

Лолита нервно хрустнула костяшками пальцев, вспоминая, с каким участием и чувством благодарности бросилась она тогда к Амельянюку, как пыталась своим платком забинтовать его разбитые костяшки пальцев на правой руке, как лепетала слова признательности и наконец услышала в ответ самое тривиальное: «Наибольшим утешением мне, мадам, может стать лишь известие о том, что вы не покинете меня одного в эту ночь».

Странно, но тогда она не обиделась и не оскорбилась. Конечно, остаться с ним в тот момент она даже и подумать не могла.

Но очень скоро события повернулись так, что она стала принадлежать Амельянюку безраздельно, и даже перебралась в конуру, которую он за копейки снимал у какой-то бабушки, и прожила там несколько месяцев. Вести Петра в свой дом, в дом Парксов, было делом абсолютно и категорически безнадежным.

За эти-то проклятые месяцы она и поняла, что он за человек.

Она увидела грубость и неотесанность.

Она увидела леность и убогость.

Она увидела похоть и пьянство.

Почему же она не бросила его сразу же, тем более, что никакие узы их не связывали? Наверное, многие женщины бьются над подобными вопросами, не находя сколько-нибудь логичных ответов. Ведь было и счастье, пусть, как кажется теперь, и призрачное, но счастье — нежность, ласка, забота, мужская теплота… Нужно, наверное, время, чтобы понять: все это возможно и с другим, но намного лучшим. Нужно, наверное, чтобы жажда счастья, присущая многим, если не всем, женщинам, была, наконец, побеждена реальностью, грубой прозой жизни.

Ощущение счастья подтачивалось изо дня в день, ослабевало и умирало, но все еще теплилось в душе Лолиты вплоть до того рокового дня, когда все тем же прямым ударом в лицо в нокаут была отправлена уже сама она, Лолита, заподозренная в какой-то там неверности. Она упала тогда, отлетев по скользкому полу ресторана метра на три, под взглядом множества глаз и услышала смех. И громче всех ржал именно он, Амельянюк.

В ту же секунду Лолита поняла, как сильно она ненавидит его, и, поднявшись и убедившись, что с лицом все более или менее в порядке, она забрала свою сумочку и ушла. Ушла совсем и навсегда, чтобы вычеркнуть его из памяти.

Забыть, к сожалению, оказалось не так легко, хотя она твердо знала, что никогда его не любила. Просто теперь Лолита его ненавидела. Ненавидела от всего сердца, и эту ненависть, сколь ни странным может это показаться, притупило только знакомство с Макаром, а погасила только связь со Степаном Николаевичем.

Лолита просто забыла Амельянюка.

И вот теперь он вдруг объявился вновь…

Когда утром он пришел в ее офис и секретарь доложила по селектору о посетителе, Лолита даже не сразу вспомнила, где слышала это имя. А когда вспомнила, было уже слишком поздно — он стоял перед ней в ее кабинете.

Она попробовала его выгнать, но он был такой корректный и вежливый, такой обходительный и смиренный, что девушка сдалась: он просидел у нее в офисе целый день, болтая о том, о сем и послушно замолкая, когда она была чем-либо занята.

Он рассказывал о своей жизни без нее, о том, как уехал в Петербург, чтобы пожить немного там и отдохнуть от Москвы, что у него «пошла» работа, и уже удалось продать несколько хороших вещей, что он решил съездить на юг, к солнцу, набраться красок и впечатлений и т. д. Он нес всякую чепуху, но ни разу не заговорил о тех днях, когда они были вместе. Наверное, именно поэтому Лолита его не только не выгнала, но и пригласила к себе на ранний ужин и даже записала его питерский адрес.

В общем, все было бы прекрасно, если бы только у нее не было Кравцовых! Именно в этот день ее захотел срочно увидеть Макар. Именно в этот вечер они спланировали встречу со Степаном. И именно в эти мгновения, хотя ни старший, ни младший из Кравцовых ни о чем не догадывались, Лолита чувствовала себя хуже всего.

Как будто она уже испытывала это. Как будто входила второй раз в одну и ту же воду.

Как будто чувствовала чисто физически упрек, и невозможно было понять только одного — откуда, от кого он исходит.

Что-то нехорошее и опасное возвращается, казалось девушке, в ее жизнь…

И это оказалось правдой: когда Лолита уснула, они приснились ей все вместе — Кравцовы и Амельянюк. Они втроем стояли перед ней на коленях, умоляя сделать выбор, а она стояла перед ними абсолютно обнаженная и задумчивая, не в силах решиться ни на один из вариантов.

Но, что хуже всего, во сне они были не одни: за спиной стоящих на коленях мужчин возвышалась, положив руки им на плечи, все та же знакомая черная тень. Без лица.

А ведь Лолита так надеялась, что страшный призрак исчез из ее снов навсегда…

Степан Николаевич в эту ночь тоже долго не мог уснуть.

С женой у них получилось все великолепно. Он чувствовал себя молодым, сильным. Он бросался на Светлану мощно и страстно, как раньше, и получая абсолютно адекватную реакцию в ответ.

Но когда жена уснула, засопев на своей половине кровати, мысли улетели к Лолите, лишив его сна.

Он даже встал и тихонько прошел в кабинет, чтобы перелистать книгу, которую ему дала сегодня Паркс, в поисках записки или хотя бы какого-нибудь намека на объяснение, но, не найдя ничего, вернулся к жене под одеяло.

Странно, конечно, но, ворочаясь с боку на бок рядом со спокойно спящей удовлетворенной женой, больше всего Кравцова раздражало видение — Лолита всю ночь наслаждается страстью в объятиях этого волосатого художника прямо в своей спальне. Даже мысли о том, что Амельянюк остался у Литы, Степан Николаевич вынести не мог. А картина, которая возникала периодически у него в голове, была так естественна, что Кравцов скрипел зубами от бессильной ярости…

Амельянюку в эту ночь, между тем, тоже было не до сна — отправившись от Лолиты в казино, он засиделся там до закрытия, спустив половину из заработанных в последнее время и взятых в дорогу долларов…

И только Макар спал спокойно, сном ребенка, подложив руку под голову и свернувшись калачиком. Ему снилась дорога, открытый люк джипа, музыка и Лолита. Она сидела рядом с ним, ветер развевал ее волосы, а она смотрела на него и смеялась. Нежно и ласково…

Макар во сне улыбался.

Утром Степан Николаевич по привычке поехал в Думу, но не смог высидеть в кабинете и часа и начал разыскивать Лолиту. Ее домашний телефон не отвечал, и Кравцов отправился в ее офис, забыв даже об элементарных правилах конспирации, — на служебной «Волге».

Он влетел в приемную, как тайфун, ошеломив секретаршу, которая с криком «Госпожа Паркс занята!» вбежала в кабинет Лолиты уже после того, как туда ворвался Кравцов.

— Ничего, Вероника, все нормально. Спасибо… — Лолита успела подавить удивление и добавила почти спокойно: — Да, и постарайся, чтобы нам никто не помешал.

— Конечно, не беспокойтесь, — секретарша еще раз обиженно взглянула на Кравцова и вышла из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

— Степан, ты так неожиданно…

— Да, Лита, я знаю. Но не мог иначе… Мне надо с тобой поговорить.

Лолита указала Кравцову на низкий мягкий диван, стоявший в углу кабинета, и сама опустилась рядом.

— Лита, как ты красива… — протянул Кравцов, не в силах сдержать восхищения.

Девушка действительно была прекрасна — строгий темный костюм с «гольфом» телесного цвета сидел на ней превосходно, мягко подчеркивая нежную грудь, тонкую талию и великолепные бедра. Когда она села, глазам Кравцова открылись чудесные колени, плотно обтянутые чуть заметными тоненькими чулками. Волосы были уложены набок и тяжелой волной спадали на одно плечо, открывая взору великолепную шею и маленькое ушко.

— Ты просто прелесть, Лита…

Вместо ответа девушка улыбнулась и поцеловала Степана в щеку, тут же аккуратно вытерев след от помады.

— Ты пришел, чтобы напомнить мне об этом? — с улыбкой спросила она.

— Нет, мне действительно надо с тобой серьезно поговорить… — Кравцов на секунду умолк, как бы собираясь с силами, но тут же резко открыл свой дипломат, извлек оттуда какой-то сверточек и, протянув его девушке, решительно заговорил: — Спасибо за книгу, конечно. Но я хотел бы знать, что все это значит?

Лолита молчала, и в голосе Степана послышалась уже чуть ли не угроза:

— Кто этот человек? Ты мне ответишь или нет?

Девушка вскинула на Кравцова глаза и судорожно вздохнула, как будто собираясь ответить резко и грубо, но, видимо, подавила в себе раздражение и ответила тихо и спокойно:

— Я была с Петром в тот вечер, когда умер Ральф… Мы подружились с ним на какой-то вечеринке и… ну, в общем, можно сказать полюбили друг друга. Мы с Ральфом только вернулись из Парижа. Сам понимаешь, друзей в Москве не слишком много… В общем, мы с Петром сошлись.

Она прошла к столу, достала из сумочки сигареты и вернулась к дивану. Кравцов вытащил зажигалку, дал прикурить девушке и закурил сам, чувствуя, что начинает волноваться все больше.

— Мы встречались довольно часто. Но, сам понимаешь, между нами ничего такого не было, а встречались мы не на нашей территории. Обычно он провожал меня домой, до самого подъезда. В тот вечер мы приехали на такси… Мы вышли, машина уехала… Ты же знаешь нашу улицу — она такая пустынная после часа ночи, а двор еще более тихий… Словом, он начал обнимать и целовать меня… Я не знала, что Ральф смотрит на нас из окна квартиры…

Она нервно погасила сигарету в пепельнице, не докурив даже до половины.

— Когда я вошла в квартиру, родители уже спали, а Ральф пришел в мою комнату страшно злой. Он кричал: «Ты позволишь этому ублюдку трахнуть тебя! Трахнуть тебя! — кричал он. — Это конец для нас!». Он стоял посреди моей комнаты и вдруг заявил, что будет спать в моей постели… Я знала, что мне его нужно как-то выгнать, и я выгнала его, заперла дверь… Он начал умолять меня, просить прощения, а я просто слушала… Ну почему тогда не проснулись мама и отец! Слишком далеко их спальня!.. Я слушала, слушала, слушала — несколько часов. Потом наступила тишина. И я заснула…

Лолита встала и подошла к окну. Несколько минут смотрела девушка на улицу, то ли собираясь с силами, то ли пытаясь справиться со слезами. Кравцов сидел, боясь пошевельнуться.

— Когда наутро я проснулась, — продолжила Лолита, обернувшись к Степану Николаевичу, — я услышала плач. Я пошла по коридору, подошла к ванной… Мне сказали: «Не заходите туда!» Но я зашла. И я увидела его… Он перерезал себе вены на руках… Я обняла его голову… Когда я вошла, его голова была под водой, и вся вода в ванне была красной. Меня с матерью отвезли на какую-то дачу, чтобы мы не были в доме, не видели всех приготовлений… А через несколько дней после похорон позвонил Петр. Он ничего не знал и спокойно предложил встретиться. И я пошла. Пошла, собрав с собой самые необходимые вещи. Я пошла навсегда… Я должна была… Я знала, что должна… Я пришла и сразу попросила его трахнуть меня. «Трахни меня!» — я сказала. И осталась жить у него, на целых несколько месяцев…

Лолита подошла и снова опустилась на диван рядом с Кравцовым. Глаза ее были сухие, наверное, те слезы она уже давно выплакала. Она долго глядела перед собой невидящим взглядом, а затем положила голову на скрещенные на коленях руки, спрятав лицо.

Степан Николаевич мягко привлек ее к себе и, полуобняв, прижал к груди:

— Ничего, Лолита, ничего… Сейчас все хорошо, все спокойно… Все будет отлично…

Он нежно, успокаивающе, гладил ее по плечам, по голове, нежно целовал в лоб, и Лолита внезапно почувствовала прилив нежности и благодарности к этому мужчине. Она вскинула руки на его плечи и сильно, страстно поцеловала его в губы.

У Кравцова перехватило дыхание, он не знал, как отреагировать на этот поцелуй, а Лолита все целовала и целовала его, горячо, жарко. И он почувствовал, что желание захлестывает его. Он прижал ее к себе сильнее, потянул с плеч ее пиджак.

— Да, Степан, да… — ее шепот был горячим и завораживающим. Она сняла пиджак, но когда он потянул ее гольф из юбки, мягко отстранилась: — Подожди секунду.

Девушка быстро подошла к двери, открыла ее и с порога приказала секретарше:

— Вероника, если кто-нибудь, все равно кто, будет меня спрашивать — я ушла по магазинам. Меня нет ни под каким предлогом. У нас слишком серьезный разговор, — и, закрыв дверь, повернула ключ. Уже не сдерживаясь, она бросилась к окнам, опустила жалюзи и, на ходу стаскивая гольф через голову, поспешила к Кравцову:

— Степан, я хочу тебя…

Несколько часов не могли они расстаться. Они то соединялись страстно и бурно, то пили наслаждение по капле, медленно. Они забыли обо всем на свете.

VII

В пятницу вечером Кравцовы ехали на дачу, собираясь провести там весь уик-энд.

Водитель Володя, как обычно, дипломатично молчал, избегая вступать в любые разговоры в присутствии жены своего шефа, а вот Светлана Васильевна болтала без умолку, не стесняясь ни Володи, ни Наташки и высказывая все, что думает по поводу решения Макара привезти на выходные на дачу Лолиту.

— Я не против того, что она там будет, — как будто оправдывалась она перед мужем. — Ради Бога! Я, правда, не против. Но почему Макар даже не спросил у нас? Она вдруг стала частью нашей жизни… Она неплохая, конечно, но на такой уик-энд, когда мы будем справлять мой день рождения… С родителями… Я не хочу показаться злобной, но — не знаю, почему — во мне пробуждается самое плохое.

Светлана Васильевна явно нервничала, и ее ворчание сильно действовало мужу на нервы, но он сдерживался, изредка пытаясь ее успокоить:

— Не волнуйся, все будет хорошо!

Часам к девяти вечера между сосен мелькнул джип Макара, и через несколько мгновений парень уже весело сигналил, подруливая к крыльцу дачного особняка.

Теперь все были в сборе, и в ожидании ужина, над которым хлопотала на кухне завтрашняя именинница, собрались в столовой, попивая аперитивы и рассматривая старые семейные фотоальбомы.

Елена Николаевна, бабушка Макара по матери, показывала Лолите снимки, рассказывая, кто на них изображен, и с увлечением их комментируя:

— Вот это — мой отец. Очень старая фотография.

— Да, красивый мужчина.

— А этого парня узнаете, нет? Василий Александрович, муж мой! Вася, чего ж ты так постарел?

Старик незлобиво отшутился, ухмыльнувшись в усы:

— На себя глянь в зеркало, красавица…

— Ворчишь… А вот мы все вместе: Степан, Светлана, дети, мы с Василием и кумовьями, Степана родители — Николай Захарович и Татьяна Петровна. Душевные были люди…

Лолита внимательно всмотрелась, заинтересованная снимком молодого Степана: то же открытое, но строгое лицо, те же глаза, та же улыбка, вот только волосы еще не были седыми, да морщинок вокруг глаз поменьше. На сегодняшнего Макара совсем не похож, тот, видно, по материнской линии много унаследовал.

— Большая семья получилась, когда все вместе сфотографировались, — девушка пыталась, как могла, поддерживать разговор со старушкой.

— О, еще бы! — бабушка заметно оживилась. — А дружная какая семья у нас была! Мы с кумовьями ладили, дружили, почаще собираться старались…

— И меня вечно таскали с собой. А я так не любил эти бесконечные посиделки с обязательным исполнением всего песенного репертуара семей Кравцовых и Рыбаковых, — вдруг подал голос Макар, до того тихо сидевший у горящего камина со стаканом аперитива в руках.

— Макар, так нехорошо говорить! — вмешался Степан Николаевич, оторвавшись от телевизора. — Компания у нас всегда собиралась неплохая…

— Не всегда…

— Да ну?! Что ты хочешь этим сказать? — Степан Николаевич внимательно смотрел на сына, и все в комнате вдруг насторожились, не понимая, к чему клонит Макар.

— Да! Иногда… Ну, я не знаю… Наверное, всегда все у нас было слишком хорошо, слишком спокойно и превосходно, — чувствовалось, что аперитив на голодный желудок оказал свое действие, и Кравцов-младший заметно охмелел. — Главное в нашей семье всегда было одно — не нарушать имидж, внешний вид. Чтобы ни у кого не возникало никаких вопросов. Собрались, попели песни… Никто ни о чем не спросит друг друга… Не обсудит даже политики партии и правительства, не говоря уж о международном положении.

— Макар! — в голосе деда слышался явный укор.

Парень загорячился:

— А что, я не прав? По-моему, это нездоровое отношение к жизни и друг к другу.

Но вдруг он засмущался и виновато улыбнулся:

— Не обижайтесь. Это все, что я хотел сказать. Ничего здесь такого нет.

— Но все-таки, — не унимался уже Василий Александрович. — Ведь семья — это корни, а корни…

— А корни не могут быть великими, если у них ничего нет! — резко перебил Макар.

— Чего, например?

— Ну, не знаю… Теплоты… Тепла, страсти…

— И чья ж тут вина, Макар? Почему тебе так кажется? — Елена Николаевна выглядела не на шутку обиженной.

— Нет, бабушка, не волнуйся. Я не ищу ничьей вины, я просто кон… конста-ти-рую факт, — Макар с трудом выговорил сложное слово, тяжело ворочая языком. — А если уж и есть чья-то вина, то, наверное, папина…

Вечером следующего дня после праздничного обеда они снова собрались все вместе, на этот раз в гостиной, куда Светлана Васильевна с Наташкой подали десерт. Мужчины увлеклись коньяком, предоставив женщинам возможность выбирать ликеры по своему вкусу.

Утром Степан Николаевич и Макар ходили на площадку для гольфа, оборудованную в этом привилегированном дачном поселке, и теперь Василий Александрович расспрашивал внука и зятя о результатах игры:

— Хорошо поиграли, Степан?

— Да, спасибо, здорово, — Кравцов-старший сидел в кресле, вытянув ноги и наслаждаясь отдыхом, покоем и хорошим коньяком. — Интересная, надо сказать, игра. Своеобразная. Спокойная, как сами англичане. Ходишь себе, с сыном беседуешь, птичек слушаешь, по шарику постукиваешь — прелесть!

— Это уж точно! — поддержал отца сын.

— И кто же у вас победил? — не унимался старик.

— Макар, конечно! — Кравцов-старший засмеялся. — Ему во всем везет.

— Да ладно тебе, отец! — рассмеялся и парень. Он сидел на диване рядом с Лолитой и все время чувствовал на себе и своей девушке всеобщее внимание, что смущало и радовало его одновременно. Он налил в одну рюмку коньяк, а в другую ликер и протянул обе Лолите:

— Выбирай!

— Эх, дети! — вздохнул старик. — Какая из вас отличная пара получается!

— Дедушка! — взмолился Макар.

— Я что, слишком далеко зашел?

— Пока нет, но можешь…

— Да ладно, Макар, не стесняйся! — не унимался Василий Александрович. — Я думал, нам всем уже можно что-то узнать. Рано или поздно… Я думаю, для этого ты и привез сюда Ло…

— Василий, я прошу тебя! — бросилась на защиту внука Елена Николаевна. — Ты ставишь их в неловкое положение.

— Да нет, бабушка, нет, отнюдь! — Макар выждал паузу и продолжил: — Раз уж дедушка об этом заговорил… Я днями попросил Лолиту выйти за меня замуж, теперь я рад сообщить, что она согласилась. Во вторник мы решили подать заявление.

— Макар! Господи Боже мой! — не на шутку разволновалась вдруг именинница. — Степан! — устремилась она к мужу, как к своему адвокату и помощнику.

— А что? По-моему, это замечательное известие! — и Кравцов-старший влил в себя разом целую рюмку коньяка.

— Ну да, конечно… — Светлана Васильевна все никак не могла справиться с охватившим ее волнением, но опомнилась и взяла себя в руки: — Конечно, это прекрасно… Поздравляю, поздравляю тебя, дорогая!

— Спасибо!

— Это несколько неожиданно… — Кравцова попыталась оправдаться, но Макар перехватил инициативу и постарался свести все к шутке:

— Но вы хоть рады за нас, родители?

— Конечно-конечно! Мы в восторге. Мы в восторге за вас обоих, — высказался от имени всех Степан Николаевич.

— Э-э, я-то был уверен, что вы только об этом и думаете, как сообщить все нам, — дедушка хитро подмигнул Лолите. — И я просто слегка ускорил развитие событий. Так ведь?

Девушка мягко и застенчиво улыбнулась, взволнованная царившей вокруг них суетой:

— Да.

— А теперь давайте выпьем за Макара и Лолиту! — громовым голосом вскричал дед. — Степан, наливай коньяк, а ты, Макар, как самый молодой, беги на кухню за шампанским…

Было далеко за полночь.

Все уже успели разойтись по своим комнатам, и в большом доме Кравцовых наступила тишина.

Макар вышел на крыльцо, сел на ступеньки и привалился спиной к перилам.

Он любил ночь. Он любил посидеть вот так, вытянув ноги и пуская в звездное небо струйки сигаретного дыма. Он любил слушать шум сосен и таинственное потрескивание веток в лесу. Он любил дождаться того момента, когда глаза привыкают к темноте и начинают довольно неплохо видеть окружающие предметы.

Он любил по ночам работать, так как ночь давала возможность остаться наедине с самим собой, со своими мыслями и образами. Она отключала от Макара внешний мир, позволяла сосредоточиться или помечтать. И, особенно в начале своей журналистской деятельности, Макар частенько просиживал за столом до самого рассвета, отстукивая на машинке очередное творение, выкуривая сигарету за сигаретой и поглощая неимоверное количество кофе.

Но никакая ночь в городе, за рабочим столом, не могла сравниться с такой ночью, как сегодня, — со всем богатством запахов, звуков. Ему и думать-то ни о чем не хотелось — достаточно было ощущения этой ночи — но мысли сами лезли в голову. Мысли тревожные и счастливые.

Лолита согласилась, родители восприняли известие об их намерениях с радостью. Он сам об этом давно мечтал и давно просил Лолиту выйти за него замуж.

Так почему же какая-то тихая грусть закрадывается в сердце? Почему ненароком смотришь на эту ночь так, будто прощаешься с чем-то бесконечно дорогим, и прощаешься навсегда?!

Неужели это всего лишь эгоистические чувства холостяка, теряющего свою свободу?

Позади скрипнула дверь, и Макар, не оборачиваясь, по звуку шагов понял, что это отец.

Кравцов-старший сел рядом, взял из предложенной сыном пачки сигарету и с наслаждением затянулся.

— Ночь-то какая!..

— Да, здорово.

— А ты давно ей предложил это?

— Кому? Что? — Макар в первую секунду даже не сообразил, о чем спрашивает отец.

— Лолите…

— A-а! Несколько дней назад.

— И она сразу согласилась?

— Сейчас-то да, но я ей давно делал предложение… Раньше она все время просила подождать.

Они помолчали, и Степан Николаевич ободряюще потрепал сына по плечу.

— Терпи теперь, казак.

— Отец, послушай, — Макар вдруг вспомнил, что он хотел сегодня сказать отцу целый день, да все не находил подходящего момента, — вчера за ужином я тебя обидел… То, что я наговорил… Я даже сам не знаю, в чем дело!

— Ничего, нормально.

— Нет, ты послушай!.. Самое забавное то, что сегодня я вдруг почувствовал какую-то особую близость между нами.

— Орел или решка? — Степан Николаевич протянул руку с зажатой в ладони монеткой.

— Решка.

Кравцов подбросил монету, поймал и разжал ладонь.

— Точно, решка. Тебе повезет.

Он спрятал монетку в карман и потянулся за второй сигаретой, теперь уже за своим любимым «Честерфильдом», лежащим в нагрудном кармане тенниски.

— Ты все-таки послушай, папа. Я ведь знаю, что я маме сделал больно сегодня… Но кого бы я ни выбрал — она все равно будет недовольна… Я вижу — ей Лолита не очень нравится!

— По-моему, ей не нравится то, что ты на себя слишком много берешь. Ей не нравится не Лолита, а то, что ты слишком быстро и совершенно непоправимо вырос, сынок… А что до Лолиты, то эта девушка действительно не такая и простая.

— Но именно это меня и привлекает в ней в первую очередь! — Макар от волнения даже выронил сигарету из рук и теперь чертыхался, стряхивая искорки с новых штанов. — Понимаешь? Эта печаль, которой она как будто полнится… Не знаю почему, но мне кажется, это очень интересно и загадочно… И я понял, что могу помочь ей, в конце концов. По-моему, это прекрасное чувство, разве нет?

— Вот сукин сын, всю идиллию нарушает! — воскликнул Кравцов-старший, и до Макара не сразу дошло, что отец имел в виду сверхзвуковой самолет, загрохотавший в небе.

— Послушай и ты, Макар… — добавил он через несколько минут, когда шум затих. — Я не пытаюсь тебя останавливать, мне самому нравится Лолита, очень нравится… Но ты уверен? Ты уверен, что именно она тебе нужна?

— Папа, ты ее не знаешь. В ней есть очень многое, чего никто не знает, кроме меня, — Макар не мог увидеть, как блеснули вдруг непонятным светом глаза отца в темноте ночи. — Если бы ты это увидел, ты бы отнесся к ней по-другому… Когда мы с ней одни, она совсем другая, не такая, как при всех.

— Да, конечно…

Старший Кравцов встал, сильным щелчком отбросил окурок подальше от дома, на гравийную дорожку.

— Я пошел спать. Пока.

А Макар еще некоторое время сидел под звездами, курил и думал. Думал о ней, о Лолите…

Но заснуть Кравцову-старшему не удалось.

Он долго ворочался и вздыхал.

Единственное, о чем он думал, даже, скорее, не думал, а чувствовал — это близость Лолиты. Ночь, тишина, и где-то совсем рядом, через стенку или через две — Лолита. Желанная. Возможно, нагая или почти обнаженная, но уж во всяком случае недоступная.

Он слышал, как прошел в комнату молодых Макар, и почему-то разнервничался и расстроился.

Почувствовав, что уснуть не сможет, Степан Николаевич тихонечко встал, чтобы не разбудить жену, вытащил из кармана пиджака еще одну пачку сигарет и прямо в пижаме спустился вниз, на первый этаж.

Дом был построен в трех уровнях. На первом, подземном, располагались гаражи и сауна с бассейном, на втором, который, собственно, и был первым наземным этажом, — кухня, гостиная, прихожая и кабинет Кравцова, а спальни были на третьем этаже.

Лестница, по которой спускался Кравцов, выводила в маленький коридорчик, разделявший кухню и гостиную, и, сойдя вниз, Степан Николаевич слегка поколебался, куда повернуть, а затем направился в свой кабинет, пройдя через гостиную. В темноте он нашарил и включил настольную лампу и, не закрывая за собой дверь, устроился в кресле, выкуривая одну сигарету за другой.

Вдруг его внимание привлек свет, вспыхнувший на кухне и яркой дорожкой пробежавший по полу через всю гостиную. Кравцов выглянул из кабинета и застыл, пораженный.

На пороге гостиной стояла Лолита. Свет, падавший сзади, пронизывал легчайший пеньюар и ночную сорочку, и ее фигура, озаренная облаком светящейся ткани, была перед ним, как на экране.

Он не видел в темноте ее лица, но чувствовал, что она смотрит на него.

Он сделал шаг вперед, и девушка бросилась к нему навстречу.

Поцелуй их был нежным, по-волшебному прекрасным. Когда он поднял ее на руки и понес в кабинет, губы ее горячо раскрылись, готовые к его ласкам.

Единственное, что он успел сообразить — это выключить лампу и закрыть за собой дверь кабинета на защелку. Так, на всякий случай…

В полнейшей тишине, боясь выдать себя хотя бы стоном, шорохом, окунались они в океан страсти, дрожа и сгорая в огне прикосновений. Это была, несомненно, их ночь, но летние ночи так коротки…

Лолита первая опомнилась и, вскочив, кивнула на окно:

— Степан, нам пора, светает, — прошептала она.

— Лолита…

— Не говори ничего, я прошу тебя. Я поступаю гадко, плохо, ужасно. Но я ничего не могу с собой поделать, — девушка говорила горячо и искренне. — Я не спала, ворочалась с боку на бок, слушала, как храпит Макар, как трещат сверчки в траве за окном, как стучат где-то за стенкой ходики, и, когда услышала, что кто-то прошел по коридору, почему-то сразу решила, что это ты.

— Милая, и я ждал тебя… И я не мог уснуть…

— Степан, я всегда буду твоя, несмотря ни на что. Понимаешь? Твоя…

— Да, — он нежно поцеловал ее.

— А теперь пошли, — чуть ли не приказала девушка, высвобождаясь из его объятий.

Когда, пройдя гостиную, они вошли в квадрат света, падавшего из кухни, то нос к носу столкнулись с Наташкой, только что попившей минералки из холодильника и теперь возвращавшейся в спальню.

Наташка с каким-то странным выражением на лице окинула их взором, и Лолите стало неуютно. Она почувствовала себя как будто обнаженной под взглядом этой маленькой женщины и инстинктивно поплотнее запахнула пеньюар на груди.

Молча, не говоря ни слова, Наташка повернулась и взбежала вверх по лестнице, а Степан и Лолита, как два провинившихся школьника, прошмыгнули на кухню.

Кравцов явно разволновался. Он закурил, затем подошел к холодильнику и, открыв бутылку водки, залпом, не закусывая, выпил целый стакан. Предложил Лолите, но она отказалась, предпочтя холодное пиво.

Они постояли еще несколько минут, глядя друг на друга и думая об одном и том же — хороша парочка: будущий свекор в пижаме и невестка в ночной рубашке среди ночи разгуливают по дому и о чем-то шепчутся, не зажигая света. А наверху сном праведника спят жена-свекровь и жених-сын. Великолепно!

Быстро поцеловавшись, не прощаясь, они разбрелись по своим спальням…

Утром в понедельник Кравцов появился в своем кабинете мрачнее тучи.

Он даже не поздоровался с секретаршей, а сразу же протянул ей листок бумаги, исписанный его мелким почерком.

— Маша, вот список людей, которые должны быть в моем кабинете с перечисленными ниже документами. Начало совещания в десять тридцать.

— Да, я сейчас обзвоню всех, — и, обескураженная таким началом дня, секретарь скрылась за дверью.

Кравцов поудобнее устроился в кресле и принялся за чтение свежих газет. Со стороны могло показаться, что он совершенно спокоен, но два карандаша, которые он ухитрился сломать, делая заметки на полях какой-то статьи, свидетельствовали о том, что буря близка и вот-вот грянет…

За пять минут до назначенного срока кабинет Кравцова начал заполняться людьми. У каждого в руках была папка с необходимыми для совещания документами. Все хранили деловой вид. Здесь были многочисленные референты, эксперты и помощники, привлекавшиеся к подготовке документов Думы.

Последними стали заходить коллеги-депутаты, члены Комитета, которых Кравцов тоже вызвал на внеочередное заседание. Кое-кто пытался делать недовольный вид — мол, занятого человека от работы отрывают, — но, разглядев сурово сдвинутые брови Кравцова, смиренно занимал свое место.

— Степан Николаевич, я вам понадоблюсь? — не выдержал все же кто-то из думцев, но моментально осекся, услышав в ответ:

— А вы как думаете? Если назначено заседание комитета со всеми работающими здесь людьми, почему это не должно касаться вас? Вы что, сложили свои полномочия?

— Нет, что вы, я просто так… — промямлил бедолага и, заняв свое место, шепотом спросил у соседа: — Чего это с ним сегодня?

— Как в том анекдоте — жена не дала, а соседка заболела, — прошептал тот в ответ, и оба засмеялись, довольные своей мелкой местью.

В десять тридцать Кравцов встал и вышел к маленькой трибунке, установленной во главе длинного стола заседаний. В руках он держал толстую пачку отксерокопированных документов.

— Вы знаете, что я об этом думаю? — Степан Николаевич поднял пачку повыше и потряс ею в воздухе, подчеркнуто брезгливо держа ее двумя пальцами.

— Господа, прежде чем мы начнем, я от имени группы экспертов хотел бы извиниться, — начал руководитель группы, маленький толстячок Рубинчик, которому очень нравилась его работа. — У нас просто не хватило времени…

Но Кравцов даже не пытался слушать, и Рубинчику пришлось сесть на свое место.

— Это вроде бы самые готовые документы — последний вариант, который наш комитет будет выносить на голосование Думы. Я надеюсь, никому из здесь присутствующих не нужно объяснять, что такое проблема беженцев для сегодняшней России. Я думаю, что никому из присутствующих не надо объяснять и того, что именно от нашего комитета ждут выработки приемлемых вариантов и успешного разрешения этой непростой задачи.

Кравцов обвел глазами присутствующих.

— И я думаю, что никому не нужно объяснять, что в отсутствие председателя комитета его обязанности выполняю я, его заместитель. И отвечаю за каждую бумажку, прошедшую через наш комитет! — Степан Николаевич почти театрально возвысил голос, подчеркивая драматизм ситуации.

Он снова двумя пальцами поднял злосчастные документы:

— И вот это — наш окончательный вариант?! Это — позиция комитета?! Да? Тут полно фактических ошибок! Тут через одну — ошибочные цифры, расчеты и прогнозы!..

Он налил себе минералки и выпил, пытаясь сдержать все более нарастающее в нем глухое раздражение против этих людей.

— Но что меня по-настоящему злит, так это следующее: именно мне придется вставать в парламенте и, поскольку вы меня ввели неправильно в курс дела и подготовили неточные расчеты, — я, именно я, рискую своим положением, своей репутацией… Вы работаете здесь, вас никто не видит… Мол, простите, господин зампредседателя, мы немножко ошиблись, у нас было мало времени… А я? Я ведь буду стоять за трибуной!.. Если бы не заметил, чего вы здесь накрутили, если бы не так внимательно относился к цифрам… Я мог бы стать посмешищем для всей России! Вы это понимаете?

— Да, господин Кравцов… — снова начал было Рубинчик и снова осекся, остановленный его взглядом.

— Вы сделаете новые расчеты, которые действительно отвечали бы нашим предложениям и действительно обосновывали бы наши прогнозы, господа?

— Да, Степан Николаевич, — ответил за всех перепуганный Рубинчик.

— Сколько вам понадобится времени?

— Уже почти все готово — мы продолжали работать… Мы просим еще один день. Завтра к десяти все будет готово, — Рубинчик заметно волновался, потому что, как он предчувствовал, именно его группа допустила самые грубые ошибки.

— Ладно, на этом все. Завтра в двенадцать, после того, как я ознакомлюсь с новым вариантом вашего творчества, — Степан Николаевич кивнул в сторону Рубинчика, — совещание пройдет в таком же составе. Всех приглашаю быть.

Народ расходился от Кравцова, с трудом переводя дух и растерянно покачивая головами…

Маша твердо знала, что у Кравцова что-то случилось дома — таким своего шефа она не видела еще никогда…

Кравцов в этот день вернулся домой пораньше и, застав дома только дочь, обрадовался. Именно этого он и хотел.

Он вошел в комнату.

Наташка, сидя за столом, что-то переписывала из учебника, одновременно слушая через наушники музыку и подергивая в такт ногой. Его прихода она даже и не услышала.

Он улыбнулся, глядя на нее, и плавно убрал громкость поворотом ручки на усилителе.

Наташка оглянулась и, увидев отца, тут же сбросила наушники с головы.

— Папка, да я ничего серьезного не делаю. Так, переписать кое-что надо, а под музыку веселее, — начала оправдываться дочка, зная, как строго подходил отец к приготовлению уроков и вообще к их с Макаром (когда тот еще был студентом) учебе.

— Ладно, ладно, Юлий ты мой Цезарь… — проворчал отец. Он прошел в глубь комнаты и уселся на кровать дочки, глядя ей прямо в глаза.

«Что она знает? Что она чувствует? Сказала ли кому?»

Эти вопросы не давали ему покоя вот уже вторые сутки.

— А мама где? — его голос прозвучал совершенно неестественно, но Кравцов просто не знал, с чего начать.

— Не знаю. С работы еще не пришла, ей, вроде, еще рано. А что-нибудь случилось?

— Нет-нет, я просто так спросил…

Он снова помолчал и опустил глаза.

— Послушай, Наташка, мне нужно с тобой поговорить…

— Да?

— Когда я увидел тебя на даче, тогда, на лестнице, ночью… Помнишь?

Дочка молча кивнула, не сводя с него глаз.

— Ну, в общем… Мне нужно было поговорить с Лолитой. Понимаешь? Видишь ли, мама немножко расстроена, ты, наверное, тоже это заметила. И… И я пытался как-то примирить всех…

Он замолчал, не представляя, что добавить к сказанному, а Наташка тоже сидела молча, глядя на него, и Степан Николаевич вдруг почувствовал, что не знает, куда деть руки.

— Да, папа, я все понимаю, — нарушила дочь тишину, и у Кравцова-старшего будто камень с плеч упал. Он вдруг почувствовал огромное облегчение: он понял, что дочка никому ничего не сказала. И еще он понял, что даже если она и подумала что-то в ту ночь, то попробует разобраться во всем сама, не прибегая к помощи посторонних и никого не осуждая априори.

Он с благодарностью взглянул на нее, но дочка уже сидела, отвернувшись к книжке:

— Папа, извини, но мне нужно работать.

— Да-да, конечно, я пойду.

Он вышел почти что на цыпочках и очень аккуратно притворил за собой дверь…

Лолита не нашла в себе сил встретиться с Макаром в понедельник, и, сославшись на головную боль, перенесла ближайшее свидание на десять утра вторника, того дня, когда, по их договоренности, они должны были подать заявление.

Макар пообещал заехать за ней.

VIII

Для родителей Лолиты известие о близком замужестве дочери стало ударом едва ли не большим, чем для матери Макара. Нет, они, конечно же, знали и чувствовали, что у Лолиты кто-то есть. Они даже знали кто именно, несколько раз заметив Макара и его джип у их подъезда.

Но, честно говоря, ни старый Отто Паркс, ни Хельга не думали, что их дочь может решиться на столь важный шаг с такой легкостью. Особенно после того прискорбного случая с Петром, о котором они, естественно, старались вспоминать как можно реже.

Хельга с интересом и азартом наблюдала за приготовлениями дочери и старалась ей хоть чем-нибудь помочь. Она сама выгладила для Лолиты блузку и приготовила крепкий кофе с гренками. Она заставила Лолиту надеть нательный золотой крестик на длинной тоненькой цепочке. Она сама попыталась проследить за тем, как Лолита нанесет макияж и не переусердствует ли, чем повергла девушку в уныние и раздражение.

Но не зря говорят, что мать и дочь понимают друг друга сердцами — через секунду обиды были забыты, и Хельга, и Лолита с радостью обсуждали выбор помады — белоснежный костюм Лолиты и такая же блузка в сочетании с ее почти белыми волосами и загорелой золотистой кожей позволяли девушке сделать выбор в пользу любого оттенка.

— А кольт-то тебе зачем? — подшучивала над Литой мать, увидев, что дочь проверила его наличие в сумочке вместе с паспортом. — Неужели ты в первый же вечер хочешь пристрелить своего будущего мужа?!

— А как же! А вдруг он откажется на мне жениться? — смеялась девушка, обнажая красивые зубы. — Тогда ему не жить.

А перед самым уходом на работу к ней в комнату постучал отец и, подойдя, поцеловал Лолиту в лоб.

— Послушай, дочка, — сказал старый Паркс. — Я пока не знаю твоего парня… Ты говорила, он журналист? И, если я правильно понял, сын хороших родителей?.. Ты не обижайся, я очень хочу для тебя счастья.

Отто Паркс немного помолчал и продолжил.

— Однажды ты нас с матерью огорчила. Сильно огорчила, — заметив протестующее выражение на лице Хельги, он поднял руку, останавливая возможные возражения жены. — Да ты знаешь об этом сама. И я не про то. Я рад, что сегодня ты делаешь все по-разумному, официально. Так, как принято у людей. Так, как принято у нашего народа и как делали мы с матерью. И я очень хочу, дочка, чтобы у тебя все получилось так, как ты задумала.

Он снова поцеловал ее, и Лолита расплакалась. Если бы не отличная тушь от «Ревлона», это была бы катастрофа!

— Спасибо, папа! Спасибо, мама!

И вдруг она вспомнила самое, возможно, главное, о чем сказал ей вчера Макар и о чем она совершенно забыла, озабоченная инцидентом на даче.

— Ой, я ведь совсем забыла! — вскричала девушка, хватаясь за голову. — Мама, папа! Ведь Макар нас всех — меня, вас, своих родителей — приглашает сегодня в ресторан отпраздновать нашу, так сказать, помолвку! Он просил к шести всех собраться дома, чтобы мы могли заехать и забрать вас.

— Дочка, и ты молчишь! — Хельга изобразила жуткое негодование. — Сама все утро собираешься, а мне ни слова! Тебя саму за такие поступки пристрелить мало…

— Лита, мне очень жаль, но к семи я вернуться никак не смогу — очень важные переговоры, — Паркс прикинул что-то в уме и добавил: — Оставьте мне в прихожей, на столике у телефона, адрес и название этого ресторана. Если до девяти я успею вернуться домой, обещаю к вам приехать. Иначе отдуваться придется одной маме…

— Папа, постарайся!

— Лита, я же сказал!.. Ну, дамы, не буду вас задерживать. Мне пора, до свидания, — и отец исчез за дверью, торопясь к поджидавшей его внизу машине.

— Ты знаешь, дочь, мне кажется, отец действительно доволен сейчас тобой, — заметила Хельга, глядя ему вслед.

— Да, мама, и я очень счастлива.

Макар заехал за ней ровно в десять, как и обещал, но на этот раз не остался ждать Лолиту внизу, у машины, а поднялся в квартиру.

Открывшей ему Хельге он подарил огромную прекрасную только что привезенную из Голландии розу, чем совершенно покорил старую женщину. А учтивая короткая речь с просьбой разрешить ему подать заявление на вступление в брак с их дочерью и изысканный вид Кравцова окончательно добили ее.

— О, молодой человек, я с радостью и надеждой вручаю вам руку самого дорогого для меня человека, — только и смогла сказать Хельга.

— Я очень надеюсь видеть вас вечером в ресторане…

— Да, я обязательно буду.

— Мы заедем за вами, госпожа Хельга, в шесть часов вечера, если вы не возражаете. — Макар был олицетворением галантности и вежливости, и Лолита невольно залюбовалась им. Но, оставшись с ним наедине, не преминула шепнуть на ухо:

— Макар, личико попроще сделай! — и прыснула со смеху, развеселив и Кравцова…

Никогда не сталкивавшимся с работой ЗАГСов молодым людям все это показалось просто ужасным. Они стояли в очереди, как за колбасой в худшие времена, чтобы оформить заявление о своем серьезном намерении.

— Так, Кравцов Макар Степанович… Паркс Лолита Оттовна… — девушка-регистратор черканула что-то в своей записной книжке и тут же вернула документы будущим молодоженам. — Бракосочетание ваше состоится третьего ноября, в… Так, выбирайте время: осталось до одиннадцати и после пятнадцати.

Когда Макар, переглянувшись с Лолитой, наугад назвал пятнадцать тридцать, девушка добавила:

— Паспорта принесете за неделю, заодно подтвердите серьезность намерений. Все, вы свободны. Следующие! — крикнула она в сторону открытых дверей кабинета.

— Как на конвейере! — невольно вырвалось у Лолиты, когда они вышли на улицу и приблизились к джипу.

— Да не говори. — Макар нажал кнопку блокировки замков, и машина, мигнув подфарниками, открылась и снялась с режима сигнализации. — Но мы с тобой — не на конвейере. А ну-ка, залезай на заднее сиденье! У нас сегодня праздник? Праздник! Так, может, ты там найдешь что-нибудь?!

Лолита уже давно заметила, что на заднем сиденье «Чероки» лежали какие-то огромные свертки. Теперь, развернув упаковочную бумагу, она ахнула от восторга и удивления. Во-первых, ее ждал огромный, мастерски составленный букет, видимо, той же фирмы, торгующей голландскими цветами, в которой была куплена подаренная утром матери розочка.

Во-вторых, разодрав множество оберток, Лолита добралась до духов «Бьютифул» фирмы «Эсти Лаудэр».

И, наконец, точно так же провозившись с огромным пакетом из бесчисленного количества упаковочных материалов и, исстрадавшись от нетерпения, девушка достигла главного — в маленькой бархатной коробочке ее ждали золотые часики от «Ля Круа». Модель выглядела потрясающе: она сумела соединить в себе традиционность и футуризм, элегантность и необычность, ценность и практичность. Лолита была сражена.

Она сидела на заднем сиденье, с ног до головы заваленная обрывками оберточной бумаги, и глазами, полными счастья и любви, глядела на Макара. Слов у нее не было.

— Эти часики — волшебные, — улыбнулся Макар, чтобы помочь девушке прийти в себя. — Я купил их специально для того, чтобы время летело быстрее. Оглянуться не успеешь — а уже наступит третье ноября и ты будешь моей женой!

— Макар, ты чудо! — опомнилась вдруг Лолита и с визгом бросилась к парню на шею, чуть не перелетев с заднего сиденья на переднее. — Макарушка, спасибо, милый! Ты — волшебник!

В награду Кравцов сорвал сладкий и бесконечно долгий поцелуй.

Поцелуй такой горячий, такой искренний и страстный, что обоим пришлось отдохнуть несколько минут, чтобы восстановить дыхание.

Этот маленький ресторанчик, может быть, даже скорее клуб, благодаря почти постоянному составу клиентов, Макару подсказал его друг из отдела экономики.

«Если хочешь спокойствия, если желаешь зальчик на двадцать-тридцать человек с отдельными кабинками, если желаешь отличную кухню и сервис и все это по высшему разряду — лучше «Черного аиста» нет. Деньги, надеюсь, найдешь, а со столиком я могу договориться — пару раз писал про них, так что мне они не откажут», — пообещал друг и, действительно, сдержал обещание.

«Черный аист» и впрямь превзошел все ожидания.

Расположенный в самом центре, он был достаточно дорогой, чтобы отпугнуть ценами публику попроще, и довольно маленький, чтобы стать пристанищем для всякой шушеры — московские бандиты любят простор и размах. А потому клиенты тут были люди серьезные и спокойные, а сервис и кухня поражали действительно европейским уровнем…

В уютной кабине за столиком собрались Светлана Васильевна, Хельга, Макар, Лолита и, конечно же, вездесущая Наташа, которая ну никак не могла пропустить такого шикарного мероприятия. Отцы, как и следовало ожидать, задерживались, но обещали быть с минуты на минуту.

Беседа, завязавшаяся за салатами и приправленная отличным холодным и очень сухим мозельским вином, вертелась, как и следовало ожидать, вокруг молодых.

— Я так рада, так довольна за Лолиту, — говорила Хельга, — вы себе представить не можете! Так или иначе, но в последнее время я с ней мало виделась: у меня работа, у нее агентство, а плюс еще и Макар, который уводил нашу дочь на целые вечера, а то и на выходные… Знаете, — обратилась она к Светлане Васильевне, — когда я в первый раз увидела Макара, то воскликнула — о, Господи! Вот это мужчина!..

— Я понимаю… — Кравцова старалась держаться дружелюбно, но нотки некоторой отчужденности нет-нет да и проскальзывали в ее голосе. Хельга это великолепно чувствовала, а потому подсознательно говорила много и про что угодно, зачастую как будто специально поддразнивая Кравцову.

Макар все это видел и понимал, но внешне оставался вполне спокойным. Лолита успела его предупредить, чтобы он не удивлялся, — эти две женщины ревнуют их друг к другу. А те, чтобы не ссорить и не делить между собой молодых, не сговариваясь, переносили неприязнь и недовольство друг на друга.

Спасти положение могло только появление мужчин, но они все не приходили.

— Вы мне льстите, — пытался шутливо успокоить всех Макар, но ему это не очень удавалось.

— Хотя он совсем не такой, как другие, какие были у Лолиты. Кстати, дочь, он не в курсе твоих приключений?

— Что? — вздрогнула Светлана Васильевна.

— Ну да, — именно Кравцовой стала объяснять ситуацию Хельга. — Первый парень Лолиты как бы задал уже определенный образец, и все остальные ее друзья, как мне казалось, были на него похожи…

— Вы говорите про Петра? — заинтересовался вдруг Макар.

— Да…

— Он мне очень понравился. Я с ним встречался как-то у Лолиты несколько недель тому назад.

— Ну, он неплохой, наверное, — Хельга заметила гневный взгляд дочери и поняла, что зашла, видимо, слишком далеко. Но ох как не просто остановиться женщине! — Мне его иногда не хватает…

— Мама, успокойся, пожалуйста! — Лита не выдержала. — Все ведь хорошо! О чем ты вообще?!

Над столиком повисло неловкое молчание и, чтобы разрядить обстановку, Макар спросил:

— Вкусно?

— Да, отлично… Очень… — женщины ответили в один голос.

Снова заговорила Хельга.

— Когда Лолита с Петром расстались, я сначала немного огорчилась, а затем подумала — мой-то результат не хуже!

Лолита даже перестала жевать, с удивлением уставившись на мать. Кравцова вообще испытывала нечто вроде шока.

— А вы что, несколько раз были замужем? Жили с разными мужчинами? — спросила она.

— Да, четыре раза… чуть не вышла замуж! — громко расхохоталась Хельга. — Один раз даже из костела сбежала, вовремя одумалась… Хотя, конечно, это шутки, а на самом деле все не так просто…

Помолчав немного, Хельга продолжила:

— Лолита, конечно же, вам все рассказала?

— Рассказала нам? Что?

— Про ее брата, про Ральфа.

— Мама! — умоляюще посмотрела на нее дочь.

— Да, — ответил за всех Кравцовых Макар.

Паркс вдруг замолчала и буквально на глазах погрустнела. Старая боль темнела в ее глазах, и все за столиком разом поняли, о чем она думает. Голос ее теперь звучал глухо и печально, совершенно утратив игривые нотки:

— Конечно, меня это так поразило тогда… Когда я увидела Макара в первый раз… Вы знаете, он так похож на брата Лолиты, на нашего Ральфа. А вы разве не заметили?!

За столиком повисла гробовая тишина. Молчание было таким тягостным, таким неловким, что впору было заканчивать этот «праздничный» ужин, даже не дожидаясь отцов.

Макар налил себе полный стакан вина и пил большими глотками, стараясь ни на кого не смотреть.

— Нет, но Ральф, конечно, не был таким красивым…

Лолита в сердцах бросила приборы, резко повернувшись к матери:

— Мама, ну почему ты мне всегда все портишь?! За что ты меня ненавидишь, в конце концов?! Ты думаешь, мне и так не тяжело? Ты думаешь, мне все время нужно напоминать про ту ужасную ночь?..

Девушка тяжело и взволнованно дышала, ее глаза покраснели и было видно, что слезы вот-вот готовы хлынуть из глаз.

Макар нежно положил ей руку на пальцы и слегка сжал их, стараясь успокоить и утешить девушку, и она действительно с благодарностью взглянула на него и попробовала улыбнуться, но тут-то как раз выдержка и подвела ее, и девушка горько расплакалась.

— Я прошу прощения! — тихо сказала Хельга. — Я не хотела этого, видит Бог!

— Может быть, хорошо, что мы наконец-то все встретились, — Макар играл оптимиста, до конца пытаясь спасти вечер, испорченный неудачным разговором.

Тут уж не выдержала Хельга — расплакалась и она. Лолита стала утешать ее, приобняв за плечи и насколько можно сдерживая собственные рыдания:

— Все в порядке, мама. Все хорошо!

В этот момент Макар вдруг увидел, что слезы наворачиваются и на глаза его матери, а рядом уже начинала хлюпать носом Наташка. Макар закричал:

— Женщины, вот этого я уже не вынесу! Перестаньте, прошу вас! В конце-то концов, вы что, совсем забыли, зачем мы здесь собрались? У нас сегодня праздник! Мы будем пить шампанское или нет?!

Общими усилиями женский коллективный плач был прекращен, и остаток вечера, особенно когда появился Кравцов-старший, прошел замечательно. Отец Лолиты заглянуть в «Черный аист» так и не сумел…

Степан Николаевич получил коллективное задание проводить госпожу Хельгу домой и, учитывая поздний час, решил воспользоваться такси.

Они сидели рядом на заднем сиденье и некоторое время молчали, пока, наконец, тишину не нарушила мать Лолиты:

— Мне показалось, что вашей жене я не слишком понравилась. Не так ли?.. Все было действительно ужасно!

— Нет-нет, что вы! Нам было очень приятно с вами познакомиться, Хельга.

— Но… Вы, наверное, понимаете, что это такой шанс для Лолиты: наконец-то с Макаром она может начать новую жизнь, стать счастливой. Было бы очень плохо, если бы что-нибудь ей помешало…

Она смотрела прямо ему в глаза, и Степан Николаевич почувствовал, что у него неприятно засосало под ложечкой: глаза Хельги как будто пронизывали его, проникая куда-то в самую глубину души. Он не выдержал и отвел взор.

— Я не понимаю, о чем вы говорите…

Она помолчала, а затем довольно жестко произнесла:

— Я думаю, понимаете. Я все время наблюдала за вами, вы уж извините! Вы не можете даже просто посмотреть на нее… Вы должны уйти с дороги, Степан Николаевич! Вы не можете им мешать, не имеете права!.. Я прошу вас! Пожалуйста!

Он молчал, и она тоже не проронила больше ни слова.

Лишь у самого дома Парксов, когда Кравцов попытался услужливо помочь ей справиться с дверцей «Волги», она тихо сказала:

— Степан Николаевич, извините, я не буду больше об этом говорить, но все-таки прислушайтесь к моим словам. Я вас прошу.

Макар выпил, в нарушение всех своих правил, довольно много, а потому вел машину медленно и аккуратно.

Он отвез мать и сестру домой, а затем вместе с Лолитой они поехали к нему, в его маленькую квартирку.

Всю дорогу они молчали, и тишина в салоне автомобиля нарушалась только грохотом и звоном «Металлики» — из всего набора дисков Макар сегодня выбрал самое тяжелое, что только нашел…

IX

После того вечера в ресторане в душе Степана Николаевича что-то изменилось.

Он более не мог думать о Лолите как о любимой женщине. Он вообще не мог о ней спокойно думать. Иногда невзначай вспоминая ее голос и ее глаза, ее волосы и ямочки на щеках он вздрагивал и озирался — он чувствовал себя так, будто его вот-вот застанут за самым непристойным занятием, какое только может существовать.

Он теперь сам боялся и стеснялся своих мыслей. Он всячески избегал не только контактов с девушкой, но даже воспоминаний о ней.

Кравцов испытывал паталогическое чувство вины перед женой, сыном и дочерью. Теперь он рано возвращался с работы, не желая задерживаться ни под каким предлогом позже семи вечера. Он старательно и регулярно проверял уроки у Наташки, подолгу беседовал с ней вечерами о моде, о музыке, о мальчишках и о политике. Он сам искал домашнюю работу, с настойчивостью пытаясь помочь Светлане Васильевне в стирке, уборке и готовке. Вершиной его мучений в области кулинарии стал обгоревший и совершенно не поднявшийся кекс, который он попытался испечь как-то раз в субботу. После этого инцидента, кстати, Кравцов оставил все попытки улучшить свое кулинарное мастерство и занимался закупками в магазинах уже готовых продуктов, — тех, какие, на его взгляд, могли понравиться его девчонкам, Свете и Наташке.

Он все время думал о Макаре и с жадностью ловил каждую строчку, написанную им в его газете, радовался, когда оценки и прогнозы Макара совпадали с его собственными, и гордился, что его сын так успешно и быстро входит в лучшую когорту политических журналистов страны.

Вместе с тем самого Макара он почему-то избегал. Иногда по вечерам, после прочтения газет, ему до боли хотелось поговорить с сыном, но, набрав первые две-три цифры его домашнего номера, Кравцов в сомнении вешал трубку.

Он толком не понимал, что именно на него подействовало, но зато знал точно, что после того памятного вечера не мог более рассматривать Лолиту как объект своих сексуальных желаний. То ли вступило в силу внутреннее табу, которое не позволяло любить без пяти минут жену сына, то ли оказали эффект слова Хельги, то ли у него появился новый взгляд на Лолиту и ее поведение, но на тайных отношениях с девушкой Кравцов решил поставить крест.

Он долго думал, как лучше сообщить ей об этом. Каждое утро он просыпался и каждый вечер засыпал с мыслью о том, каким именно образом с честью для себя и без обиды для Лолиты выйти из игры.

А по ночам ему снилась улыбка Литы…

Дума, конечно же, учреждение крайне загадочное — и по логике своих действий и принимаемых решений, и по графику своей работы. Но такого поворота событий не мог предвидеть, кажется, даже наилучший из астрологов — в первую неделю сентября здание высшего законодательного собрания России опустело совершенно. Думцы, кто под каким-либо предлогом, а кто и без предлога, вдруг поголовно решили на всю катушку использовать дни уходящего лета и целыми косяками подались на юг, к морю, чтобы вкусить прелести бархатного сезона.

Работа в Думе стала. Не было и речи о проведении пленарных заседаний палат. Невозможно было качественно работать даже в комитетах и комиссиях. По коридорам огромного здания вяло бродили эксперты и помощники, референты и секретари, честно отрабатывающие свои оклады с положенных девяти утра до нормированных шести вечера.

Руководящие работники, вроде Кравцова, и немногие добросовестные депутаты старательно и настойчиво пытались выдержать какие-то графики работы — прохождения документов, выработки проектов, но, то и дело сталкиваясь с отсутствием нужного человека или с задержкой необходимой справки, быстро успокаивались, с радостью давая себе передышку в том бешеном темпе жизни, который задавала столь ответственная и сложная государственная служба.

Степан Николаевич не любил расслабляться. Но даже на него вдруг подействовала атмосфера сонного царства, царившая в последние дни в парламенте. Он внезапно почувствовал, что совершенно не страдает от отсутствия работы, и даже с радостью предавался временному ничегонеделанию, попивая кофе и покуривая в своем кабинете…

В тот день он с утра просмотрел свежую почту и пробежал по диагонали газеты, затем попробовал читать какую-то докладную записку, но это занятие очень быстро ему наскучило.

Часов в двенадцать он вызвал Машу, секретаря, и отпустил ее на обед, добавив, что до четырех она вряд ли ему понадобится. Затем спустился вниз, сел в машину и неторопливо закурил.

— Куда поедем, Степан Николаевич? Домой?

— Нет, Володя, домой мне совсем не хочется. Давай покатаемся немножко, проветримся. Что-то странное — сегодня совершенно не работается…

Водитель Кравцова ловко вырулил со стоянки и, зная любовь шефа к старой Москве, покатил к Садовому кольцу, чтобы проехаться вокруг центра.

Кравцов сидел, отвернувшись к открытому окну, и невидящим взглядом рассматривал прохожих и проезжающие мимо автомашины.

В который раз он думал об одном и том же — что сказать Лолите? Как оправдаться перед Макаром?

Более всего он боялся поторопиться, обидеть, оскорбить их, оттолкнуть от себя. Этого он допустить никак не мог.

И вдруг возникла простая и четкая мысль: «Ну, чего же ты боишься? Позвони, скажи ей как есть — и все! Она не должна обижаться, она поймет, ведь так будет лучше для всех, и для нее в первую очередь. Будь честным, и все образуется!»

Кравцову так понравилась эта идея, что он не захотел ждать больше ни минуты.

— Володя, давай найдем телефонную будку и затормозим. Мне надо сделать важный звонок.

Шофер Кравцова удивленно покосился на шефа, затем на аппарат связи, стоявший в машине, но, ничего не сказав, снизил скорость и через несколько мгновений высадил Степана Николаевича у таксофона.

Кравцов помнил телефон агентства «СтарЛат» наизусть.

— Алло? Агентство? Это, наверное, Вероника?.. Будьте добры, пригласите госпожу Паркс. Кравцов беспокоит.

Через секунду трубка ответила голосом Лолиты:

— Я слушаю. Это Степан Николаевич?

— Да, я. Лолита, не говори ничего. Я не хочу, чтобы ты как-нибудь мне возражала. Только выслушай…

Он помолчал, собираясь с силами и с мыслями, но тут же решительно и твердо заговорил:

— Лолита, послушай. Я должен отказаться от тебя. Я вынужден, обязан сделать это. Мне кажется, нет, я уверен, это будет правильный поступок — так будет лучше и для Макара, и для тебя. Мы оба знаем, что это правильно… Прости, Лита, — и Кравцов решительно повесил трубку, не дожидаясь ответа девушки.

К машине он вернулся какой-то просветлевший и радостный, как будто скинул с себя огромный груз, как будто исполнил важнейший долг.

— Вперед, Володя! На Гоголевский бульвар…

Лолита сначала даже и не поняла, что произошло. Она даже не успела вставить в монолог Кравцова хотя бы слово, как в телефонной трубке раздались короткие гудки.

Несколько минут девушка сидела совершенно ошеломленная, тупо уставившись на телефон. И вдруг улыбнулась, удивленно покачав головой.

«Эх, Степан, Степан!.. Но почему так? Почему по телефону?.. Неужели нельзя было прийти, сказать…

Боялся! Боялся, что я начну отговаривать: не бросай меня, Степанушка, как же это я с одним Макаром останусь!..

Это все мать виновата… С разговорами своими дурацкими. Вечно вот так: как понесет ее — не остановить… Что же теперь делать?

А действительно — как же я теперь без него? Он стал таким своим, таким близким… Нам так было хорошо!..

А может, он и не любил меня никогда?.. Поиграл немножко, проверил, так сказать, невестку на вшивость — и на сторону?..

Нет! А Таллинн?!

Он любит меня…

Сказал, что так будет лучше для всех… Наверное, он прав, ведь мы действительно слишком далеко зашли. И он мог испугаться, что все станет известно Макару, Светлане Васильевне…

Но про меня он совсем не подумал…»

Лолита вдруг почувствовала, что слезы вот-вот навернутся на глаза, и попыталась взять себя в руки. Но усилия оказались тщетными, и девушка разрыдалась.

— Я же люблю тебя! А ты!.. А ты!.. — сквозь всхлипывания приговаривала она, одной рукой роясь в своей сумочке в поисках платка.

И вдруг жалость к самой себе сменилась приступом ярости. Так и не найдя платка, Лолита резким движением вытряхнула содержимое сумочки на стол, а саму сумку с размаху швырнула на пол. Она вскочила, не зная, на что еще обрушить свой гнев, и тут взгляд ее упал на телефон.

— Значит, так теперь поступают мужчины! Сообщил, видите ли, о своем решении по телефону… Нет! — она почти кричала, совершенно не думая о Веронике, которая могла услышать все из приемной. — Лолиту Паркс не бросают, она бросает сама! Понял?!

И девушка, схватив телефонный аппарат, со всей силы ударила им по столу, а потом в ярости смахнула его на пол и, обежав стол, подфутболила еще ногой, но, не рассчитав, сильно ударилась об угол стола голенью.

Боль оказалась настолько резкой, что нервы девушки окончательно сдали, и, упав на диван лицом вниз, Лолита разревелась, всхлипывая и завывая во весь голос.

Она не знала, почему плачет, но с каждой минутой ей становилось все легче. Обида уходила, уходила боль, уходила злость.

Оставалась пустота и усталость.

А наплакавшись, девушка встала и снова прошла к своему столу, подняла расколовшийся телефон с пола и, выпив стакан холодной «Колы» из бара-холодильника, устроилась у маленького зеркала, устраняя с лица следы слез.

«Я тебя, Степан, все равно люблю, — а дальше будь, что будет», — и девушка ободряюще подмигнула своему отражению…

Степан Николаевич никогда еще не был у Макара на работе, а потому, поднявшись, как и рассказывал ему когда-то сын, на второй этаж, в нерешительности остановился в темном и длинном коридоре, не зная, в левое или в правое крыло здания податься.

К счастью, мимо него процокала каблучками какая-то девушка, и Кравцов подумал, что она непременно должна работать в этой редакции, все тут знать.

— Простите, пожалуйста…

— Да? — девушка с готовностью обернулась, всем своим видом выражая искреннее желание помочь, — профессиональная, кстати, маска журналистов, умеющих продемонстрировать живейшее участие в делах любого человека.

— Вы не подскажете, где кабинет Макара Кравцова?

— Макара Степановича? — переспросила девчонка, как будто невзначай подсказывая посетителю отчество журналиста, а заодно и обозначая солидность положения, которое занимал Кравцов в газете. Это тоже была профессиональная черта — ведь читатели не знают ни отчества, ни возраста, ни должности тех людей, чьи имена и фамилии ежедневно встречают на страницах газеты. — Пойдемте со мной, я как раз иду в ту сторону.

Они прошли по коридору несколько вперед, и девушка остановилась, указав Кравцову-старшему на обитые дерматином двери с чуть белевшей в темноте табличкой на них.

— Спасибо, — ответил Степан Николаевич, уже входя в кабинет сына.

Макар сидел за столом, склонившись над какими-то бумагами, и курил. Дым сизой пеленой висел в воздухе, и даже настежь открытое окно было не в силах справиться с синими клубами, плававшими в воздухе.

Поднявшийся сквозняк едва не сдул со стола Макара кучку каких-то листков, и парень резко прихлопнул их рукой, с выражением мимолетного недовольства обернувшись к нежданному посетителю. Но, увидев отца, Кравцов-младший широко улыбнулся:

— Папа!

— Привет, привет!.. Ну и накурил же ты!

— Привет! Да ты проходи, садись, — заметно было, что Макар явно смущен визитом отца. — Какими судьбами-то? Что-нибудь случилось?

— Нет-нет, не волнуйся.

— Просто, знаешь, неожиданно. Ты ведь ко мне никогда не заходил раньше…

Степан Николаевич только мягко улыбнулся в ответ, устраиваясь на предложенном сыном стуле.

— Так что ты тут делаешь? — все никак не мог оправиться от изумления Макар.

Но старший Кравцов не торопился с ответом. Он достал из кармана свой любимый «Честерфильд» и, прикурив от любезно предложенной Макаром зажигалки, глубоко затянулся.

— Ну, сын, ты явно неплохо устроился, — заметил он, оглядывая кабинет.

Комнатка была хоть и небольшая, но очень уютная. У окна, левой стороной к свету, стоял небольшой стол с компьютером, за которым и работал сейчас Макар. У стены напротив — два книжных шкафа, полочки которых были завалены целыми пачками старых газет и журналов, стопками книг и каких-то документов. Ковровое покрытие на полу, пара мягких кресел, цветы на стене и тяжелые шторы на окне создавали уютную, но одновременно и деловую атмосферу.

Макар, ни слова не говоря, вопросительно смотрел на нежданного визитера. Парень догадывался, что предстоит какой-то серьезный разговор, ибо, хорошо изучив своего отца, был уверен — без причины тот бы ни за что не появился здесь, тем более в рабочее время.

Степан Николаевич чувствовал нетерпеливое ожидание Макара, но никак не мог собраться с силами, чтобы заговорить. Собственно, толком он и не знал, что хотел сказать Макару. Ну, не извиняться же он пришел за соблазнение собственной невестки! И все же выговориться, повиниться перед ним Кравцов-старший чувствовал себя обязанным. Он хотел одним махом решить проблему с Лолитой. Решить раз и навсегда, чтобы более не возвращаться к ней и не мучиться в позоре и нерешительности.

И именно для этого после разговора с девушкой Степан Николаевич приехал к сыну.

Когда молчание начало затягиваться и становиться совершенно неприличным, Кравцов-старший наконец заговорил, с трудом подыскивая слова и часто останавливаясь:

— Я чувствую, Макар, что вел себя не так, как следовало бы…

— Что ты имеешь в виду? Ты о чем?

— Я вспоминаю, что ты говорил на даче у нас… Помнишь, в последний ваш приезд? Про старость… — Степан Николаевич затушил в пепельнице догоревшую сигарету и тут же потянулся за следующей. И это движение лучше любых слов открыло Макару, как волнуется, сидя перед ним, отец. — Ты был прав. Я слишком холоден. Понимаешь…

Степан Николаевич снова замолчал, подыскивая нужное слово. Он избегал смотреть на сына, что-то настойчиво рассматривая за окном. Странно, но и Макар тоже не мог открыто глянуть на отца, предпочитая выискивать и ковырять пальцем дефекты на поверхности полированного стола.

— Понимаешь, — продолжил через мгновение Степан Николаевич, — я всегда думал, что можно контролировать жизнь, направлять ее по нужному руслу. Обычно мне это удавалось, и я стал слишком самоуверенным… Но вот оказалось, что это невозможно… Вернее, я хотел сказать, что есть вещи, контролировать которые мы не властны.

Он снова надолго замолчал, и Макар почувствовал, что надо поддержать отца, помочь ему выговориться, сделать так, чтобы монолог старшего Кравцова все же оказался диалогом. И, лишь бы нарушить эту тишину, Макар произнес:

— Да, я знаю.

— Ты считаешь? — Степан Николаевич наконец-то взглянул на сына, и в глазах его парень прочитал оттенок недоверия. Казалось, отец хотел спросить: «А понимаешь ли ты вообще, о чем я говорю с тобой?» Но Кравцов-старший ничего не сказал, он вдруг заторопился, встал, затушил сигарету и скороговоркой выпалил:

— В общем, я зашел к тебе, чтобы пожелать вам двоим удачи, тебе и Лолите.

— Спасибо, отец. Она хорошая девушка, правда?

— Да, Макар, хорошая. Она мне нравится.

— Я рад, папа… Слушай, а ты сильно торопишься?

— А что? Ты что-то хочешь предложить?

Макар рассмеялся весело и открыто, довольный тем, что тяжелый и немного даже непонятный разговор окончен, и окончен так удачно, на хорошей ноте.

— Да, ты знаешь, мне пришла в голову замечательная мысль. Я еще не обедал, устал, а все свои дела практически закончил. Если у тебя есть время, давай спустимся в подвал. Там у нас такой бар — закачаешься: все свои, ни одной чужой рожи, отличная кормежка и приятная атмосфера. Может, пойдем, перекусим? А заодно и по пятьдесят граммов за твой визит?..

Степан Николаевич тоже улыбнулся, вздохнул глубоко и будто с облегчением, откидывая груз дум и сомнений. Все, теперь он разрешил свои проблемы! Теперь он не стоит на пути к счастью сына и Лолиты — двух самых дорогих ему людей, которых он мог так опрометчиво и безжалостно бросить в бездну горя и предательства!

— Ты гарантируешь хороший обед?

— Папа, бар — просто классный!

— А кто платит? — в шутку вопросил Кравцов-старший.

— Ну, естественно, я — ведь ты мой гость!

— Тогда пошли. Сейчас я буду тебя разорять. А то у вас, журналистов, я слышал, гонорары слишком большие.

— Ну, не больше ваших командировочных да представительских! — парировал Макар, и они со смехом, в отличном настроении, направились в подвальчик.

Выплакавшись и успокоившись, Лолита почувствовала себя лучше, но ощущение какой-то утраты, какой-то пустоты, вдруг возникшее где-то внутри, не позволило ей сосредоточиться на делах агентства, и девушка, распрощавшись с секретаршей Вероникой и дав ей необходимые указания, решила отправиться домой.

— И, Вероника, пожалуйста, не говори никому где я. Мне бы не хотелось, чтобы меня тревожили дома, хочу немного отдохнуть. Только если уж что-то срочное, позвоните мне сами. Договорились?

— Конечно, Лолита, не беспокойтесь…

Вернувшись домой, девушка сразу прошла в свою комнату, задернула шторы, сбросила костюм и блузку и упала на кровать, успев захватить с собой дистанционку «Панасоника». Она щелкнула кнопочками — в си-ди-плейере оказалась «Тайга Симфони» Валерии. «Как раз то, что надо!» — порадовалась Лолита и, пользуясь тем, что родителей нет дома, включила музыку, увеличив громкость почти до отказа.

Мощь ударных заставляла стекла слегка позванивать в окнах. Голос певицы, казалось, исходил отовсюду. Когда-то Лолита специально постаралась отрегулировать колонки так, чтобы ее кровать находилась в самой благоприятной зоне для прослушивания музыки. И теперь, лежа, она оказалась буквально в плену композиции, во власти великолепного звучания цифровой записи…

До вечера, пока не пришли родители, провалялась девушка, меняя диски один за другим и не снижая громкости, — мощный звук пронизывал ее насквозь и не давал ни о чем задуматься.

А только этого она и хотела…

Часам к трем Степан Николаевич вернулся в свой кабинет и обнаружил на столе новую стопку документов — последние правки редакционной комиссии, готовившей законопроект о создании единой таможенной зоны ко второму, окончательному чтению в Думе.

Сначала Кравцов с энтузиазмом принялся за работу, но чем глубже вникал он в подробности дела, тем сильнее сказывался на его работоспособности выпитый с Макаром коньяк. Там, в баре, они с сыном выпили довольно много, незаметно перешагнув границу в сто пятьдесят граммов, после которой коньяк уже не смакуется, а вливается в горло исключительно ради эффекта опьянения.

Они сами не знали, зачем столько пили. Видимо, просто сказалось напряжение последних дней. Как бы то ни было, сначала коньяк принес Кравцову-старшему явное облегчение. Но теперь голова становилась все более тяжелой, медленнее ворочались мысли вокруг документа, раз за разом настойчиво убегая к ней, к Лолите.

Образ девушки, ее голос, глаза, волосы никак не хотели оставить Степана Николаевича в покое.

Сообразив, что поработать, а тем более эффективно, сегодня не удастся, Кравцов сгреб документы, сунул их в верхний ящик стола и с радостью закрыл стол на ключ.

Он вышел в приемную, поинтересовался, открыт ли еще буфет Думы, и, услышав от Маши положительный ответ, тут же снарядил туда девушку, приказав купить кучу бутербродов, два лимона и несколько пакетиков растворимого кофе.

А когда девушка через несколько минут вернулась с продуктами, Кравцов отпустил и ее, и водителя Володю, закрыл приемную изнутри и прошел в свой кабинет.

Он уселся в кресло, аккуратно нарезал лимоны и разложил бутерброды, достал из холодильника покрывшуюся инеем бутылку «Столичной» в экспортном исполнении и решительно открутил пробку…

Кравцов напивался.

Он довольно быстро справился с первой бутылкой, потом попил горячего чаю…

Степан Николаевич твердо решил, что домой сегодня не пойдет. С ним происходило что-то непонятное. Еще никогда в своей жизни он не вел себя так — напиваясь сознательно и в одиночку.

Он достал из холодильника вторую бутылку, и когда та уже заканчивалась, вдруг вспомнил про время. И про Светлану с Наташкой.

Только с третьей попытки он с трудом набрал нужный номер и тут же услышал голос Светланы Васильевны:

— Алло! Алло?.. Степан, это ты?

— Я.

— Степан, ну где же ты? Почему ты не звонил целый день?.. Мы ждем тебя, ужин с Наташей сделали…

— Ну, извините, девушки… — язык не слишком слушался, и Кравцову приходилось прилагать немалые усилия, чтобы справиться с ним. Он говорил слишком медленно, старательно пытаясь произносить все звуки, и жена тут же поняла, что он пьян до умопомрачения.

— Степан, где ты?

— У себя.

— В Думе?

— Ну, в своем каби… ой!.. кабинете, — он вдруг почувствовал себя нехорошо, и голос предательски дрогнул, с головой выдавая Степана Николаевича.

— Ты когда будешь? Ужин греть?

«Интересный у жены голос, — подумал Кравцов. — Такой холодный сразу стал, такой категоричный. А в то же время такой жалостливый и озабоченный. Жалеет меня, что ли?!».

— Тебе чего, ж-жалко меня, что ль?

— Степа…

— Извини, Света, у меня много работы. Тут такие мате-риа-лы, — по слогам выговорил Кравцов длинное слово, — что я никак… Засиделся. И еще буду. Вы спите, все хорошо. Если что — звони, Света, я у себя. Слышь?

— А может, ты придешь домой? — Светлана Васильевна уже не угрожала, а упрашивала, отчетливо понимая, что только лаской можно сейчас с ним справиться.

— Ты чего, не поняла?.. Я ж по русскому языку… не-a, я по-русски тебе объясняю…

— Ладно, не надо мне ничего объяснять. Ты точно у себя?

— Нет, Светка, ты что, не веришь? Мне не веришь, мужу своему? — он пьяно храбрился, пытаясь возопить как можно более грозно, но интонации его на жену не действовали.

— Тогда ложись немедленно на диван — и спи! Понял?

— Я работаю…

— Ладно, делай, что хочешь, — и Светлана Васильевна в сердцах повесила трубку, оставив Кравцова наедине с бутылкой, остатками бутербродов и мыслями…

Собственно говоря, мыслей особых в его голове уже не созревало. Он сидел, уставившись на бутылку, и жалел себя, изредка наливая себе по рюмке.

Вот, сидит он, Кравцов Степан Николаевич, важный государственный деятель, обеспеченный в финансовом смысле мужчина, счастливый семьянин. И сидит один. Никому не нужен. Все его бросили. И Светка трубку бросила. И Лолита пускай с Макаром будет счастлива. Все равно никому до него нет дела. Э-эх!..

Он так и не успел выпить последнюю рюмку — уснул прямо в кресле, уронив голову на стол…

Ночью ему ничего не снилось…

Утром Маша нашла его, разбудила, сделала очень крепкий кофе, заставила выпить последних пятьдесят граммов водки из недопитой вчера бутылки, но, увидев, что ни здоровье, ни настроение «шефа» не улучшаются, вызвала Володю.

— Степан Николаевич, — нежно начала Маша, — вам лучше, нет?

— Черт его знает! Плохо, Маша…

Вы поезжайте с Володей домой, отдохните. Все равно важных дел сегодня нет. Хорошо, Степан Николаевич?

— Да, Маша, спасибо…

Кравцов понял, что ему сегодня действительно нечего делать на работе. Его тошнило, болела голова, страшно хотелось спать и не было никакой возможности хоть сколько-нибудь сосредоточиться.

Он с облегчением уехал домой…

Светлана Васильевна встретила их с Володей на пороге квартиры так, как умеют встречать только опытные, всего повидавшие на своем веку жены — спокойно, без криков и упреков впустила их в прихожую, отправила Володю на кухню, а Кравцова проводила в кабинет и уложила спать, набросив на него сверху плед…

Под вечер, когда Степан Николаевич, наконец проспавшись, отправился принять ванну, Светлана вошла к нему и присела на маленькой табуреточке, молча глядя на мужа.

— Света, ты прости… Сорвался как-то. Сам не пойму.

— Ладно-ладно, лежи уж, — она протестующе взмахнула рукой, не позволяя мужу подняться из ванной. — Я тебя, Степа, давно уже не ревную — никуда ты от меня после стольких-то лет не денешься… Ты мне лучше вот что расскажи: Володя на кухне что-то упомянул насчет твоего возможного назначения председателем комитета. Это правда?

— Господи, он-то откуда знает?

— Шоферы и секретарши, Степа, всегда все знают. Так это правда?

— Да.

— И когда стало известно?

— Пару дней назад. После моего доклада в Думе. Помнишь? Мы просто посидели, поговорили с Иваном Васильевичем… Ну, с Птичкиным, со спикером…

— И что он сказал?

— Что наш председатель долго и серьезно болеет… Что я отлично справляюсь со всеми его функциями… Что мое выступление оставило очень хорошее впечатление и… Словом, Мезенцев скорее всего подаст в отставку и возможно даже попросит лишить его депутатских полномочий по состоянию здоровья, и на его должность я — лучший претендент.

— А тебя Дума утвердила?

— Он сказал, что уже были предварительные разговоры с лидерами почти всех фракций, и моя кандидатура не вызывает ни у кого особых возражений…

— А ты сам что думаешь?

Кравцов замолчал, откинув голову на край ванны и устало прикрыв глаза.

— Я не знаю, Света, — продолжил он спустя мгновение. — Я, правда, ничего не знаю…

— Почему?.. Ты что, думаешь, не потянешь? Не справишься?.. — Светлана Васильевна забеспокоилась. — Ведь у тебя такой опыт! И сейчас ты делаешь всю работу…

— Потому что… Ну, потому что…

— Ты что?!

— Может быть, я просто не хочу быть на самом верху?.. Нет! Что-то другое, Света, но я… Я не могу объяснить этого. Даже самому себе. Понимаешь?

— Степа, перестань!.. Кто лучше тебя справится?

— Никто.

— Ну, вот видишь! Степа, у тебя сейчас просто болит голова, и ты сам не понимаешь, что говоришь…

Она встала и направилась к двери, но на пороге обернулась и ласково улыбнулась Кравцову:

— Ладно, кончай вылеживаться. Выходи быстрее, я тебе сегодня такой ужин приготовила!..

Целую неделю, несмотря на настойчивые уговоры Макара и его ежедневные визиты в офис и к ней на квартиру, Лолита отказывалась от свиданий, мотивируя свое нежелание отвратительным самочувствием.

Она действительно не хотела никого видеть. Кроме Степана…

X

Жизнь, между прочим, текла своим чередом.

Депутаты Госдумы вернулись наконец в Москву и приступили к своим непосредственным обязанностям, дни и ночи проводя в стенах огромного здания и бесконечно заседая во фракциях, комитетах, комиссиях и на пленарных встречах Палат.

Степан Николаевич согласился с предложением Птичкина, и на одном из первых же послеканикульных заседаний большинством голосов Комитет Думы по делам СНГ избрал нового председателя — Кравцова.

Он с первого же дня с яростью взялся за работу, благо времени на вхождение в курс дела Кравцову не требовалось, — еще на должности зампреда он фактически «тянул» Комитет. Но новое кресло все же давало Степану Николаевичу новые полномочия, и теперь Кравцов реализовывал все давно задуманное, с головой уйдя в работу, в документы и в реорганизацию, целыми сутками не вылезая из своего кабинета и зачастую даже оставаясь там ночевать…

Макар с нетерпением считал дни, оставшиеся до свадьбы.

Редактор, скрепя сердце, наконец-то дал согласие на предоставление отпуска («Макар! Ну как ты можешь жениться в такое время — Дума вернулась, Совет Министров готовит пакеты новых соглашений со странами СНГ, ЕС затевает вокруг нас какую-то непонятную возню, рейтинг президента падает с каждым днем, и народ все чаще поговаривает об импичменте — а ты! Ты в это время надумал жениться! Ну, дело, конечно, нужное… Но ты и меня пойми — кто работать-то будет?! До зимы не мог подождать? Летом не успел? Эх!..»), и теперь Кравцов-младший тоже много и плодотворно работал, подгоняя «концы», чтобы не нарушать раз и навсегда установленного самому себе правила не уходить в отпуск, не завершив всех дел…

Лолита, наоборот, совершенно забросила дела в агентстве, перепоручив их своему заместителю. Она впервые за целый год не удовлетворилась зарплатой, которую выписывала сама себе, а сняла деньги со счетов и забрала валюту, лежавшую в банках на депозитах. Вместе с накоплениями Макара набиралось чуть больше двадцати тысяч долларов, и этого, естественно, было совершенно недостаточно. Ведь они с Кравцовым решили купить хорошую трехкомнатную квартиру поближе к центру и оборудовать ее по-человечески, чтобы сразу после свадьбы вселиться туда и начать новую жизнь в собственном доме.

Им пришлось поговорить с родителями, и в качестве свадебных подарков старый Паркс и Степан Николаевич выделили им по десять тысяч каждый. Но и этого оказалось недостаточно для реализации их мечты, и Макар собирался уже продать свою квартиру и переехать на время к родителям, как вдруг пришла неожиданная помощь, разом снявшая все проблемы, — дядюшка Карл, которому Отто по телефону рассказал о близкой свадьбе своей дочери и о проблемах с квартирой, не только пообещал прибыть на бракосочетание лично, но и перевел на счет Лолиты полмиллиона шведских крон. «Это мой скромный вклад, племянница, — по-латышски сказал он позже Лолите, — чтобы ты могла пожить так, как заслуживает красивая и умная девочка нашей земли».

«Московская недвижимость» мгновенно предложила Лолите список из десятка квартир, подходящих под описание мечты заказчика, и Лолита угробила целую неделю на метания по Москве на своем «БМВ» — осмотр предложенных квартир и переговоры с агентами занимали, как ни странно, уйму времени.

Сделать окончательный выбор из трех лучших вариантов она, естественно, решила вместе с Макаром, и еще несколько дней они спорили, пока не решили, наконец, что наиболее удачный вариант — Сивцев Вражек, рядом с домом Герцена.

И спустя еще несколько дней они стали обладателями документов и ключей — ключей от собственного дома.

Впрочем, ключи эти им особенно и не понадобились — Паркс заказала и тут же установила двери-сейф, которые были подключены к сигнализации, и квартира сдана на охрану. Им некого было особенно бояться, но Москва с каждым днем становилась все более бестолковым и опасным городом, и обезопаситься на всякий случай молодые посчитали не лишним.

Квартира оказалась действительно неплоха. Огромный квадратный зал позволял расставить любую мебель и в любой комбинации.

Но особенно восхищала девушку кухня. Видимо, их квартира в свое время была частью единого помещения большой площади, и кухня была оборудована просто в одной из комнат. Лолита не могла налюбоваться на этот сказочный простор площадью почти в двадцать метров. С помощью дизайнерской фирмы она сделала из этой комнаты то, что хотела, — кухню-бар-столовую, оснащенную и посудомоечной машиной, и великолепной стойкой, разделявшей помещение на две ярко выраженные функциональные зоны, и итальянским набором мебели цвета белого перламутра. Строительная компания выполнила прокладку новых водопроводных труб, установила сантехнику, которую выбрала Паркс в салоне-магазине, выложила кухонную зону плиткой под белый перламутровый мрамор, а зону приема пищи и встречи гостей отделала натуральным деревом и красным бархатом.

В принципе, переделки или усовершенствования требовали все помещения их новой квартиры, и Лолита дни напролет проводила на Сивцевом Вражке, контролируя качество ремонта и отделки их квартиры. Макар, занятый работой, полностью доверял вкусу и способностям своей будущей жены и присоединялся к ней лишь по выходным, и то — если удавалось выкроить свободную минутку…

Когда рабочие установили, наконец, купленную девушкой спальню, наполнили матрац водой и ушли, Лолита осталась одна.

Она упала на кровать и мягко закачалась на нежно перебегавших под ней волнах водяного матраца. «Извращенка!» — пошутил Макар, узнав, какую кровать выбрала девушка. Но Паркс любила комфорт. Она любила красивые и удобные вещи, которые делали жизнь веселее и приятнее. И сейчас, лежа на спине и мягко покачиваясь в объятиях замысловатого матраца, девушка с улыбкой разглядывала свое отражение в зеркальном покрытии потолка.

И вдруг улыбка медленно сползла с ее лица. Лолита увидела, как одиноко, как покинуто выглядит та девчонка, которая, раскинув руки и разметав свои длинные, цвета спелой пшеницы, волосы, лежит посреди огромной кровати.

Она теперь вглядывалась в свое изображение иначе — пристально и оценивающе.

Она как будто спрашивала его: «Чего ты хочешь? Какую беду, какую тревогу ты яростно глушила в себе эти недели, упиваясь и по-мазохистски наслаждаясь бешеным темпом покупки и ремонта этой квартиры? Мысли, которые ты старательно пытаешься изгнать из головы?..

Неужели ты не успокоилась? Неужели тебе не все равно? Неужели ты до сих пор помнишь Степана, его глаза, его руки, его грудь?..

Неужели ты не смирилась? Не покорилась судьбе, которая распорядилась иначе, чем хотела ты?..

Дура! Чего ты ждешь?..

На что ты надеешься?

Неужели ты не поняла, что все находится в твоих руках? Неужели тебе не надоело звонить ему и молчать, слушая его голос в телефонной трубке?

Неужели ты боишься его?

Но ведь ты любишь его! Любишь!..»

И девушка заплакала, закрыв лицо руками и зарывшись в подушки. Она плакала долго и навзрыд — так, как плачут маленькие девчонки, у которых забирают любимую куклу или не разрешают съесть мороженое.

А выплакавшись, она подбежала к туалетному столику, вынула из сумки блокнот, вырвала листок, черкнула на нем несколько слов и вложила его в невесть откуда взявшийся в сумочке конверт, на котором ровными печатными буквами вывела:

«Госдума России. Председателю Комитета по делам СНГ и проблемам беженцев Степану Кравцову (лично)».

Затем позвонила в свое агентство и попросила Веронику прислать на ее новую квартиру курьера.

— И попросите его лететь как можно скорее, Вероника. Он мне позарез нужен. Хорошо?

— Да, госпожа Лолита. Он выезжает. А как ваши дела? С квартирой закончили?

— Почти, — Лолите почему-то не понравился интерес подчиненной к ее личным проблемам и делам. — А какая, собственно говоря, тебе, Вероника, разница?..

— Нет, что вы! Простите, пожалуйста, я просто так спросила, вас обидеть у меня и в мыслях не было!..

Но Лолита сама устыдилась своей грубости. Мысленно она обругала себя последними словами, ведь уже давно она взяла себе за правило никогда не вымещать на подчиненных свои личные обиды, заботы, огорчения и приступы плохого настроения. И она тотчас же взяла себя в руки, просящим голосом произнесла в трубку:

— Вероника, ради Бога, не обижайся! Я ни в коем случае не хотела говорить с тобой в таком тоне. Это ты прости меня… Знаешь, я, наверное, слишком устала.

— Да, конечно, вам надо отдохнуть, — лишь бы ответить что-нибудь, произнес девичий голос на другом конце провода.

— Ты точно не обиделась, Вероника?

— Нет, правда.

— Спасибо тебе, ты у меня прекрасный человек, — Лолита действительно растрогалась, — видимо, сказывались недавние слезы и общий лирический настрой, завладевший девушкой. — Ладно, Вероника, пока… Звони, если что… Ой! Подожди!

— Что?

— Посмотри, пожалуйста, чтобы курьера выпроводили ко мне, и как можно скорее.

— Хорошо, Лолита, не беспокойтесь. Через несколько минут он будет у вас. Обязательно…

Жизнь Степана Николаевича теперь оказалась построена по совершенно новому, куда более напряженному графику.

Будучи «работоголиком», он не мог уйти домой, не завершив всех срочных дел, и Володя, который остался водителем у своего шефа после перехода его на новую работу, проклинал тот день и час, когда Кравцова выбрали председателем: засиживаться в приемной, ожидая Степана Николаевича, теперь нередко приходилось чуть ли не до полуночи.

К этому времени Маша, естественно, уже уходила домой, и Володе было бы вообще непоправимо скучно, если бы не Сергей — новая фигура в окружении Степана Николаевича.

Этот парень почти двухметрового роста и необъятной ширины плеч появился за спиной Кравцова в тот самый проклятый для Володи момент, когда Степан Николаевич стал председателем Комитета. Отныне задачей Сергея стало одно — любыми методами, средствами и путями обеспечить безопасность Кравцова.

Сергей был личным телохранителем Степана Николаевича.

Раньше он работал в госбезопасности, в управлении, ведавшем охраной особо важных объектов, а в последнее время, в связи с тягой руководства к созданию целой сети независимых друг от друга служб безопасности, перешел в охрану Государственной Думы.

Он, несомненно, знал свое дело, а потому был строг и категоричен в отношениях с Кравцовым, как и подобает истинному телохранителю. И Степану Николаевичу это нравилось, потому что он, профессионал, любил профессионалов во всех сферах жизни. Кравцов понимал, что Сергей — на службе, а потому терпимо относился ко всему тому маскараду, как думал про себя Кравцов, который налаживал вокруг него личный телохранитель.

Но со временем присутствие тени за спиной начало раздражать Кравцова. Ведь действительно доходило до смешного — даже в бар Думы, пропустить для бодрости пятьдесят граммов коньяка, Кравцов спускался в сопровождении этого парня, который садился рядом с «объектом» на банкетку у стойки и внимательным взглядом обводил зал, выискивая потенциальную опасность для своего клиента.

Мало того!

Сергей проверял по утрам целостность замков к сигнализации в кабинете Кравцова, ежедневно осматривал сейф на предмет несанкционированного хозяином проникновения в государственные тайны. Он первым заходил в подъезд дома, где жил Кравцов, и первым ступал в лифт, проверяя его безопасность для шефа.

Временами Кравцов даже испытывал какое-то странное чувство — ему казалось, что его свобода ограничена, что он уже не принадлежит сам себе, а лишь слепо и послушно выполняет наставления Сергея.

Вот и сейчас, сидя за столом и покуривая в своем кабинете, Степан Николаевич ждал санкции на выезд от своего телохранителя. Двадцать минут назад он сообщил Маше о своем намерении съездить в Совмин, и Сергей тут же отправился проверять машину Володи на стоянке у Думы на предмет каких-нибудь взрывных и прочих вредных устройств.

Маша хорошо чувствовала, как «достают» шефа эти бесконечные предосторожности и ограничения, как раздражается он из-за необходимости подобного ожидания, а потому старалась, как могла, отвлекать и ублажать Степана Николаевича.

Она тихо приоткрыла дверь и внесла маленький поднос с чашечкой горячего черного кофе без сахара — так, как любил Кравцов. Поставив напиток на стол перед шефом, девушка вышла в приемную и тут же вернулась с пачкой свежих газет.

— Степан Николаевич, вот сегодняшняя пресса, вы еще не просматривали ее…

— Да, Машенька, спасибо… И, кстати, Сергей там еще не вернулся?

— Нет, еще не приходил.

— Как только появится…

— Конечно, Степан Николаевич, сразу же доложу.

— Ну, спасибо тебе еще раз.

Голос Кравцова помягчал, и Маша отправилась в приемную, успокоенная тем, что сделала все возможное. Она действительно была классная секретарша!

В дверь постучали, и в приемную вошел парнишка из аппарата Думы, который работал в отделе приема писем и обращений граждан.

— Здравствуйте, Степан Николаевич у себя?

— Да, пока что здесь, — кивнула Маша в ответ. — А что у вас там случилось?

— Приходил курьер из какой-то фирмы… сейчас, — парень взглянул на конверт, который держал в руках, — из рекламного агентства «СтарЛат». Он передал письмо для господина Кравцова. Сказал, что срочно, просил передать ему лично.

— Хорошо, спасибо, — девушка взяла послание.

Письмо было в фирменном конвертике агентства, а имя адресата было вписано красивым аккуратным почерком — явно женской рукой. Как секретарь-референт Маша, конечно же, знала, что никакой деловой переписки и никаких деловых связей их Комитет со «СтарЛатом» не имеет. Вряд ли, рассудила девушка, письмо относится и к разряду жалоб-обращений, горы которых ежедневно приходят в Думу. К тому же приписка «лично» после фамилии Степана Николаевича на конверте недвусмысленно намекала на особый характер этого письма. Да и способ доставки послания с требованием срочной передачи не мог не вызвать у Маши особенного интереса к письму. Женщины ведь по натуре весьма любопытны!

Девушка повернулась к окну и подняла конверт к глазам, пытаясь разглядеть, что там лежит. Но бумага оказалась слишком плотной и абсолютно непросвечивающейся.

«Да… — Маша окончательно была заинтригована, первый раз столкнувшись с подобной стороной деятельности своего начальника. — Интересно, очень интересно… Где же я слышала это название?»

Несколько минут она думала, вспоминая, при каких обстоятельствах могла сталкиваться с агентством «СтарЛат», но, ничего не придумав, разочарованно вздохнула, еще раз взглянула на конверт, борясь с неимоверным желанием вскрыть его, и вышла из-за стола, направляясь к Кравцову. В эту минуту двери приемной отворились, и на пороге возник Сергей, как всегда, невозмутимый и спокойный.

— Все? — спросила Маша.

— Да, все нормально.

И они вместе вошли в кабинет Степана Николаевича.

— Машина проверена, все в порядке, взрывчатых устройств не обнаружено, — Сергей, как всегда, отрапортовал так, будто Кравцов был армейским начальником или по крайней мере старшим офицером ГБ. И тут же добавил мягко, по-человечески: — Можем ехать, Сергей Николаевич. Володя ждет в машине.

— Хорошо, сейчас… Что у тебя, Маша?

— Простите, Степан Николаевич, может, не вовремя… Вот, — она положила на стол справа от него конверт надписью кверху, — только что принесли. Здесь написано «лично»… Добавили, что очень срочно.

Кравцов прочитал знакомое название фирмы, и тут же почувствовал, как сдвоенным ударом отозвалось в груди сердце, подпрыгнув от нахлынувших на него чувств.

— Кто принес?

— Парень из аппарата…

— Нет! — нетерпеливо перебил Кравцов. — Я имею в виду, кто доставил письмо в Думу? Он не сказал?

— Сказал. Курьер из агентства.

— Хорошо. Спасибо.

— Вы извините, Степан Николаевич, я подумала, раз это письмо такое срочное, дать его вам прямо сейчас… — Маша специально задерживалась как можно дольше, стараясь затянуть время, чтобы Кравцов вскрыл конверт при ней.

— Ничего, Маша, все правильно, — он уже разрезал конверт специальными маленькими ножницами. — Спасибо. Подождите меня в приемной. Я сейчас выйду, только прочитаю…

Из конверта выпал маленький, сложенный вдвое листок. Когда Маша и Сергей вышли, Степан Николаевич развернул его и прочитал:

«Сивцев Вражек, дом…, квартира… сегодня с 13.00 до 16.00».

Подписи не было, но сердце Кравцова дрогнуло и забилось в нетерпеливом волнении. Это была, без сомнения, Лита.

И он забыл все на свете. Он забыл сомнения, которые терзали его душу. Он забыл стыд перед женой, которая столько лет честно его любила, перед Наташкой, которая все великолепно понимала. Он забыл, как боялся сделать больно Макару, как не хотел терять его навсегда. Он забыл чувство неловкости и позора, которое испытал в такси, провожая домой старую Паркс.

Он даже не вспомнил, как жестоко и бесповоротно пытался обрубить все связи между собой и Лолитой, как не дал ей возразить ни слова, приняв решение единолично.

Он даже не попытался осознать, что же на самом деле произошло. Не понял толком, что Лолита все решила по-другому, за него, приняв решение совершенно противоположное тому, какое принял он.

Он даже не успел подумать о том, что девушка совершила в каком-то смысле подвиг, победив гордыню, обиду, страх и стыд. Что она первая сделала шаг, преодолевая все ради них, ради их любви, ради счастья быть вместе, видеть и слышать друг друга, ради радости обладать и быть желанным.

Кравцов даже не пытался думать обо всем этом.

Он знал только одно — она, его Лолита, женщина, ради которой он готов на все, зовет его, жаждет встречи с ним.

Она назначила ему свидание!

Он увидит ее через несколько минут!

Степан Николаевич взглянул на часы. Было без четверти час.

Он вскочил из-за стола, зачем-то начал собирать документы, с которыми собирался ехать в министерство, но тут же бросил их и быстрым шагом вышел в приемную.

— Едем!.. Маша, я буду, — он еще раз посмотрел на свой «Роллекс», — часам к пяти.

Они с Сергеем спустились вниз, подошли к машине.

Телохранитель привычным движением распахнул перед Кравцовым заднюю дверцу «Волги», настороженно оглядываясь по сторонам, а сам устроился спереди, рядом с водителем.

— В Совмин? — на всякий случай переспросил Володя, выруливая со стоянки возле Думы.

— Нет, на Сивцев Вражек, — Кравцов не заметил, как удивленно приподнялась бровь у его шофера и как недоуменно переглянулись они с Сергеем. — И побыстрее, пожалуйста!

Отпустив курьера с письмом Кравцову, Лолита снова вернулась в спальню, включила музыкальный центр, который они с Макаром вместе выбрали в «Панораме», и уселась на мягком кресле перед туалетным столиком с огромным зеркалом.

Девушка промыла лицо тоником, дала ему обсохнуть, и нанесла увлажняющий гель, отчего кожа ее лица, и без того великолепной белизны и бархатистости, стала еще более свежей.

«Так, теперь чуть-чуть пудры…»

Привычными движениями она совершала ритуал, который повторяют каждый день женщины, сидя у зеркала и рассматривая критическим взглядом свое лицо. Припудрив щеки и губы, девушка легкими мазками положила тени, помаду. Промокнув губы, она снова слегка напудрила их и положила второй слой своего любимого «Ревлона».

Затем, внимательно осмотревшись, Лолита открыла великолепно оформленный набор «Ланкома» и легчайшими касаниями чуть добавила румян, подчеркнув скулы, щеки и свои замечательные ямочки.

Она осталась довольна своей работой. Девушка сама себе улыбнулась.

«Нет, Степан, ты меня не бросишь. Я люблю тебя, и только тебя. А значит, ты не уйдешь от меня. Ты придешь обязательно…»

Вдруг она вздрогнула и нервно взглянула на часики, стоявшие на прикроватной тумбочке.

«Придешь, ведь правда?»

Часы показывали половину первого…

XI

Нужный дом на Сивцевом Вражке они нашли быстро, но Степан Николаевич и виду не подал, попросив Володю остановиться на квартал дальше.

— Так, ребята, — голос Кравцова был строгим. Он чувствовал, что с Сергеем могут возникнуть сложности, поэтому дал решительно понять, что в его услугах в ближайшие несколько часов не нуждается, — мне надо погулять и сделать кое-какие личные дела. К четырем я буду на этом же месте. Подъезжайте…

Кравцов взялся за ручку дверцы, но был остановлен протестующим возгласом Сергея:

— Но, Степан…

— Сергей, успокойся. Здесь живут мои друзья, и со мной ничего не случится!

— Степан Николаевич! Вы же знаете… Я буду идти позади вас, как ни в чем не бывало. Никто не заметит. А когда вы будете разговаривать, — телохранитель чуть не плакал, уговаривая Кравцова, — я тихонько постою за дверью. Вы же знаете наши инструкции — я не имею права…

Кравцов почувствовал приступ настоящего гнева. Того гнева, который накатывался на него редко. Степан Николаевич был уравновешенным, спокойным человеком, и, возможно, именно поэтому не умел сердиться чуть-чуть. Когда его выводили из себя, гнев его был ужасен. Это был уже и не гнев, собственно говоря. Это было настоящее бешенство.

И сейчас его прямо затрясло от злости. Устремившись вперед, он схватил телохранителя за плечо и резко дернул к себе:

— Послушай, молокосос, засунь свои инструкции в задницу! Я человеческим языком сказал — в твоих гребаных услугах не нуждаюсь. Чего ты еще не понял?!

Он толкнул парня от себя с такой силой, что тот чуть не ударился головой о ветровое стекло. Володя испуганно глядел на них: таким своего шефа он не видел еще никогда.

Кравцов достал сигареты, закурил. Его все еще трясло, и огонек зажигалки никак не мог остановиться на кончике сигареты.

Сергей сидел молча, отвернувшись к окну, и Степан Николаевич вдруг понял, что уже не сердится — его злость, вспыхнув, тут же оставила его. Он похлопал охранника по плечу, но парень резко дернулся, уходя от начальнической ласки. Ясно было, что обиделся он не на шутку.

— Ладно тебе… — примиряюще буркнул Кравцов, но на попятную все же не пошел. — Без обид, ребята! Здесь я выхожу один, и через три часа вы меня встречаете.

— Я сегодня же подаю рапорт на смену объекта охраны. И укажу на нарушение вами режима охранения, — процедил Сергей, по-прежнему всматриваясь в окно.

— А вот этого делать не надо, — Кравцов был уже невозмутим, как обычно. — Ты мне нравишься, Сережа… Просто ты еще слишком молод, а потому, видно, чересчур усерден… Послужи немного — и ты поймешь, что не стоит водить свой объект в уборную или сопровождать чистить зубы.

Он затянулся и помолчал несколько минут, ожидая ответной реакции, но парень молчал, и тогда Кравцов продолжил:

— Ты пойми, я хоть и объект, как ты выражаешься, охраны, но ведь я же и человек, — он улыбнулся совсем примирительно, пытаясь хоть как-то развеселить притихших парней, — живой, к тому же! И у меня, как вы понимаете, тоже может быть личная жизнь, которая касается только меня и требует присутствия только моего… Это-то хоть понятно тебе?

— Да все я понимаю, — охранник наконец-то заговорил и повернулся к Кравцову. — Но вы ведь и меня поймите…

— Я тебя понимаю, потому и говорю с тобой спокойно, — Степан Николаевич взлохматил парню волосы на макушке, и Сергей принял жест дружбы спокойно, не отстраняясь. — Я тебя подставлять не собираюсь. Поверь, здесь со мной случиться не может ничего. А через три часа — я в твоем распоряжении. Сопровождай тогда меня сколько угодно, куда угодно и как угодно. Я буду весь-весь твой…

Он затянулся последний раз и погасил сигарету в пепельнице.

— Ну? Понял?..

— Я-то понял… — чувствовалось, что парень все еще не остыл и уж во всяком случае не одобряет таких поспешных и непродуманных решений шефа.

Но Кравцову было уже наплевать. Он вспомнил, ради чего сюда приехал, и заторопился:

— Ладно, ребята, пока, а то время идет… Значит, в четыре здесь я вас жду, — бросил он, уже выходя из машины.

Захлопнув дверцу, он остановился на тротуаре, глядя на них, и, видя, что машина не трогается, сделал прощальный жест рукой. Он заметил, что Володя с Сергеем перекинулись несколькими фразами, и «Волга», фыркнув и выбросив облачко голубоватого дыма, отъехала от тротуара.

«Вот так-то лучше», — подумал Кравцов, провожая машину взглядом, и тут же заспешил в обратную сторону, направляясь к уже замеченному им дому. Дому, где ждала его она, Лолита…

Ожидание Степана Николаевича оказалось для Лолиты тяжелым, прямо-таки невыносимым. Она извелась, прежде чем услышала звонок у двери.

Она бросилась в прихожую, и, даже не посмотрев в глазок, распахнула двери настежь, еле успевая управиться с тугими новыми замками и запорами.

На пороге был он. И чуть только Кравцов сделал шаг в прихожую, как завороженный, глядя девушке в глаза, она кинулась к нему на шею, спрятав лицо на груди.

— Степан, милый…

— Лита…

— Как давно я тебя не видела!.. — она подняла лицо, взглянула в его серые, обычно спокойные, глаза и обрадовалась, заметив в них лихорадочный блеск, заметив, как потемнели они. — И ты мог…

— Лита…

— Как ты мог придумать такое!

— Прости меня!

— Простила уже… Я люблю тебя!

— Я люблю тебя!

Она сама поцеловала его, долго и страстно, а потом потянула за собой в спальню, не выпуская его шею из кольца своих рук. Кравцов успел пяткой зацепить край двери, толкнул ее от себя, и дверь качнулась, закрываясь. Щелкнули замки.

И произошло то, чего они не заметили в тот момент, но что кардинальным образом изменило всю их жизнь, внеся в нее столько горя, проблем и сумятицы: двери-сейф оказались слишком тяжелы, и от толчка Кравцова не смогли закрыться. Замки хоть и щелкнули, но не сцепились.

Ни Степан, ни Лолита не заметили этого.

Им было уже не до дверей…

Они раздевали друг друга нетерпеливо, на ходу, не успев еще перешагнуть порога спальни…

— Ты думаешь, я бы согласилась выйти за Макара замуж, если бы не могла быть с тобой, встречаться с тобой, любить тебя? — шептала Лолита, снимая с Кравцова рубашку.

— Лита, я люблю тебя! Я не могу жить без тебя! Какой же я идиот! Как я мог!..

— Степан…

— Ты — моя женщина, — говорил и говорил Степан Николаевич, гладя острые маленькие груди девушки, не в силах оторваться от них, любуясь ими и целуя.

Девушка стонала и нетерпеливо приседала от его прикосновений. Она чуть не укусила его за плечо в порыве страсти, и, почувствовав позади себя кровать, повалилась на нее спиной, потянув за собой Кравцова.

Он упал на нее, ощутил ее горячий, плотный живот, ощутил пульсацию в ее груди, нежную страсть ее ног, обвивавшихся вокруг него.

И они пали в пропасть любви. Живой, страстной, обжигающей плотской любви, когда тела поют и стонут в едином порыве. Когда ничего и никого вокруг не слышно. Когда в мире остаются только двое — он и она, и существуют друг для друга, наслаждаясь единением и страстью.

Они не слышали ничего и не видели никого, кроме друг друга, кроме любимого тела и любимых глаз.

Они пили счастье по капле, причащаясь вдвоем из одного кубка любви, и не было в мире никого счастливее их в эти минуты.

Они действительно чувствовали такое единение душ, что любовь физическая превращалась в стремление соединиться, слиться в одно тело.

Это был танец. Танец любви. Танец двух половинок, нашедших друг друга наконец…

Макару в этот день работалось удивительно легко.

Еще с утра он сдал в набор свое расследование по проблемам продажи имущества группы советских войск в Германии, без которого редактор категорически отказывался предоставлять ему отпуск.

Потом подготовил и тоже отдал на перепечатку замечательную статью Ясинского, модного политолога, по проблемам становления демократии в странах Восточной Европы и о тенденциях к неизбежным реинтеграционным процессам, на смену которым придет постепенное и равноправное присоединение к Европейскому Сообществу.

Кравцов перебрал досье, введя в компьютер новейшие данные и таблицы, найденные в западной периодической печати, которую выписывала их газета для своей библиотеки.

К полудню Макар почувствовал, что изрядно устал, и спустился в бар, выпить чашечку кофе.

Там он еще раз перебрал в уме проделанную работу и ту, что еще предстояло закончить до отпуска, и понял, что как только наберут его расследование, можно будет вычитать его и отправляться домой: что мог, он сегодня сотворил, а браться за новый материал, не отдохнув хоть бы чуть-чуть от предыдущего, было неразумно.

Обрадованный возможностью провести полдня с Лолитой и хоть чем-нибудь помочь ей в обустройстве квартиры, Макар позвонил в ее офис, чтобы убедиться лишний раз, что «на работу госпожа Паркс сегодня не приходила».

Потом он позвонил ей домой, и мама Лолиты, оказавшаяся дома по причине легкого недомогания, сказала, что Лолита уехала с утра в салон мебели «Фортуна», который в Гранатном переулке, покупать кровать или спальню — она сама толком не поняла.

Макар решил не звонить на их новую квартиру, а отправиться туда, как только вычитает свой материал после компьютерного набора. По дороге он решил купить шампанское — сюрприз так сюрприз: он нагрянет к ней с бутылкой какого-нибудь «Кодорниу» или «Делапьера», и они вместе отпразднуют покупку спальни!

Когда материал был вычитан и Макар вышел из здания редакции, часы показывали половину второго.

Свернув с Гоголевского бульвара на Сивцев Вражек, Кравцов-младший ускорил шаги, приближаясь к их новому дому.

Через минут десять он уже входил в подъезд…

Степан Николаевич и Лолита не могли расстаться ни на секунду. Они не могли насмотреться друг на друга, насытиться друг другом. Ни на миг не могли они разжать своих объятий, вновь и вновь целуясь, вновь и вновь загораясь страстью и желанием.

Они любили, и они были счастливы в своей любви…

В считанные секунды преодолел Макар лестницу, взбежав на третий этаж, и остановился у дверей своей квартиры, переводя дух.

Вдруг он заметил, что дверь квартиры прикрыта не плотно, и его рука, потянувшаяся к звонку, замерла.

«Ну, девчонка, я тебя сейчас испугаю! — с улыбкой подумал парень. — Будешь у меня знать, как не закрывать двери в центре Москвы, пока мужа нет дома!»

Он тихонько толкнул дверь, стараясь не шуметь, и та послушно, без скрипа отворилась, пропуская его внутрь.

Паркет, только что уложенный, отциклеванный и лакированный, даже не пытался скрипеть, не успев ссохнуться и «подустать» от службы.

Кроссовки «Рибок» с системой «Памп» делали шаги Макара в прихожей практически неслышными, и парень шел по квартире тихо, как бесплотный дух.

Неожиданно ему послышались странные звуки.

Как будто кто-то тихо постанывал…

Или покрикивал…

Стоны и вздохи становились все слышнее, по мере его приближения к спальне.

Ритм и страсть их были таковы…

что Макар…

уже не сомневался…

или почти не сомневался…

что это были звуки…

любви…

Он быстро сделал несколько шагов вперед и ступил на порог спальни.

В глазах его потемнело и зарябило — посреди белоснежной комнаты, в огромной белоснежной кровати спиной к нему сидела Лолита. Его Лолита. Ее оголенная белоснежная спина ритмично поднималась и опускалась, изгибаясь в порыве страсти, а соломенные волосы разметались по плечам.

Взгляд Макара четко, как фотоаппарат, фиксировал все происходящее, останавливаясь на каждой мелочи:

«Кровать, тумбочки новые. Шкаф. Спальня хороша…

Лолита такая худенькая…

Такая стройная…

Такое удивительное белое тело…

Его руки темные, узловатые…

Как ей хорошо…

Но ведь это…».

Он подумал, что сходит с ума, — глаза Макара и Его встретились, и Он, вдруг остановившись, прошептал:

«Макар…»

Это был его отец.

— Макар…

Парень попятился назад, как бы боясь приближения любого из этих двоих.

Лолита оглянулась, увидела Кравцова-младшего и вскрикнула, тут же соскочив со Степана Николаевича.

— Макар! — звал тот, медленно вставая.

Макар пятился и пятился, не в силах отвести глаз от этих голых, смешных в своем испуге и растерянности, людей.

— Макар!!!

Парень даже не понял, что произошло, — он вдруг зацепился ногой за скатанное в трубочку покрытие для пола, лежавшее посреди прихожей, неловко взмахнул руками и, теряя равновесие, упал на спину, коротко охнув.

Раздался стук, такой неприятный и такой характерный мягко-твердый стук, который может быть только при ударе человеческого тела о что-нибудь твердое.

Бутылка шампанского вылетела из его рук и со звоном разбила зеркало в новенькой прихожей; вино растеклось сладкой кляксой по плитке под кирпич, которой была отделана прихожая.

Лита и Степан Николаевич выскочили из спальни и замерли, увидев Макара.

Он лежал навзничь, неловко раскинув руки. Голова его, странно повернутая, была возле самой ножки столика, на котором стоял телефон.

Глаза Макара были закрыты; струйка темнокрасной крови медленно показалась откуда-то из-под его затылка, расплываясь по паркету.

Лолита закричала, схватившись за волосы руками.

Крик ее был страшен…

То, что произошло в последующие несколько часов, никто из них после толком вспомнить не мог…

Лолита, упав на колени у ног лежавшего Макара, рвала на себе волосы, впервые за последние годы заговорив, запричитав по-латышски.

Кравцов подошел к сыну и, опустившись к нему, проверил зрачки, пульс, бегло осмотрел рану.

— Он жив, — сказал Степан Николаевич, вставая. — Вызови скорее скорую.

Голос Кравцова был совершенно спокоен, как будто это не его сын с разбитой головой лежал у ног, и не он, его отец, только что занимался любовью со своей невесткой на глазах у Макара.

Он повернулся и направился назад в спальню, на ходу поднимая свои вещи и одеваясь.

Лолита не двигалась, застыв над Макаром в каком-то странном оцепенении.

Когда через несколько минут, поправляя галстук, Степан Николаевич вышел из спальни и надел пиджак, девушка находилась все в той же позе.

— Ральф, вставай! Ральф, я же знаю, что ты пошутил! — шептала она. — Вставай, братик!

Она, не отрываясь, смотрела на кровь и видела ванну, полную красноватой воды.

Девушка плакала без слез, завывая и вздрагивая всем телом.

Кравцов резким движением поднял ее на ноги, повернул к себе, пытаясь глянуть ей в глаза. Но голова ее болталась, как у неживой, и Степан Николаевич никак не мог поймать ее взгляда.

Он дал ей несколько звонких пощечин, отчего Лолита как будто пришла в себя и медленно, не узнавая, подняла глаза на Степана Николаевича.

— Его надо привести в сознание. Найди нашатырный спирт и дай понюхать, — не терпящим возражений тоном произнес он, четко выговаривая слова. — Ты поняла? Найди спирт. Или хоть водой сбрызни. Приведи его в чувство.

Он выпустил ее из рук, и она пошатнулась, как будто ноги плохо ее слушались.

Кравцов пошел к выходу, но на пороге обернулся, еще раз посмотрел на сына, перевел взгляд на девушку, растерянно глядевшую ему вслед, и добавил:

— Давай, Лолита. И вызови скорую, не забудь. Ноль-три.

Он повернулся и ушел, прикрыв за собой тяжелую дверь.

Девушка бросилась на кухню, вернулась со стаканом воды и вылила на голову Макару.

Парень вздрогнул, глубоко вздохнул и открыл глаза, часто моргая. Он попробовал пошевелиться, и она бросилась на помощь, пытаясь приподнять его.

Кое-как он сел, потом медленно встал на колени и, опираясь на злополучный столик, с помощью девушки поднялся на ноги, шатаясь и чуть не падая.

Сквозь пелену, застилавшую глаза, Макар осмотрелся, соображая, что же случилось, где он и вообще как тут оказался.

Взгляд его упал на Лолиту, стоявшую перед ним. Он осмотрел ее снизу доверху: поднявшись по бедрам, голому животу и груди, взглянул ей в глаза, полные страха, настоящего животного страха. Вспомнил все. Коротко размахнувшись, он со всей силы врезал ей куда-то в ухо, и девушка, не успев вскрикнуть, отлетела в угол.

От резкого движения в глазах Макара снова все потемнело, и он потерял сознание, упав лицом прямо на голые ноги Лолиты.

И девушка не выдержала. Истерика ее была ужасной.

На ее крики выбежали соседи.

Она не понимала, что происходит. Она потом помнила только, как вокруг нее засуетились какие-то люди, пытаясь закутать ее в халат. Как кто-то переворачивал на спину Макара, прислушиваясь к его дыханию и пытаясь разобраться, бьется ли сердце. Как появились врачи, а вместе с ними зачем-то пришел и милиционер с фотографом в штатском. Как врачи занялись Макаром, а медсестра по их команде подошла к Лолите и, оголив ей руку, сделала в вену укол.

Лолита провалилась в тревожный и бесконечно долгий сон, освободиться от которого смогла в полной мере только на своей кровати в квартире отца…

Кравцов шел по Москве, не разбирая дороги.

Он толкал людей, невидящими глазами пытался рассматривать светофоры, переходя улицы, и только чудо спасло его в эти минуты от несчастного случая.

Очнулся он у Никитских Ворот, около памятника Тимирязеву, и, дойдя до скамейки, сел, с наслаждением закурив. Он даже и не думал ни о чем, не пытался анализировать. Ему это и не нужно было. Кравцов точно знал, что сделает сегодня и что предпримет в ближайшие дни. Будущее для него было уже решено. И решение это возникло само собой, как будто спустилось свыше, пока, ведомый провидением, бродил он по городу, не замечая ничего вокруг.

Он докурил, выбросил окурок в урну и направился в Думу, быстро и уверенно шагая.

Через какое-то время он вбежал на свой этаж, прошел по коридору, ни с кем не здороваясь, и ворвался в приемную своего кабинета. Не обращая внимания на вскочившую ему навстречу заплаканную Машу и взволнованно стоящего посреди приемной Сергея, он прошел к себе, захлопнул двери прямо перед их носом.

Кравцов сел за стол, достал лист бумаги и написал:

«Председателю Государственной Думы Российской Федерации господину Птичкину А.А.

председателя Комитета по делам стран СНГ и делам беженцев Кравцова С.Н.

заявление.

Прошу рассмотреть вопрос об освобождении меня от занимаемой должности в связи с уходом в отставку».

Затем он подумал несколько мгновений, закурил и извлек еще один лист бумаги:

«В Государственную Думу Российской Федерации

депутата Кравцова С.Н.

заявление.

Прошу Высокое Собрание освободить меня от полномочий депутата Государственной Думы по округу номер… по собственной просьбе в связи с состоянием здоровья».

Он подписал оба документа, поставил дату, затем сложил в кейс личные бумаги, документы и вещи и подошел к бару-холодильнику.

Степан Николаевич налил полный стакан виски и выпил.

«А вот одному пить вредно, — вдруг мелькнуло у него в голове, — так ведь и спиться можно!»

Он прошел через кабинет и открыл двери в приемную. Маша и Сергей вскочили со своих мест.

— Маша, где Володя?

— Внизу, в машине, — растерянно ответила девушка, только сейчас заметив странную перемену, которая произошла в ее шефе: за несколько часов Кравцов постарел невероятно. Куда девалась чуть ли не военная выправка и великолепная осанка! Куда подевался гордый взгляд и спокойные уверенные глаза! Против нее стоял высокий старик с безвольно опущенными плечами и бегающим взглядом, как будто согбенный грузом прожитых лет и жизненных проблем.

— Он еще сегодня поедет куда-нибудь?

— Не знаю… — девушка замялась, не понимая, что он от нее хочет услышать. — Если вы прикажете ехать куда-нибудь. Он ведь вас всегда ждет до конца дня.

— Так… Хорошо, пускай тогда подождет. Скоро поедем, — он повернулся к телохранителю. — Ты извини, Сергей. Так получилось. Видишь, ничего же и не случилось…

Вдруг он запнулся, как будто вспомнив что-то, и глаза его потемнели:

— Вернее, ничего, в чем ты смог бы мне помочь. От чего смог бы уберечь…

Он замолчал, и в комнате повисла неловкая тишина.

Никто не понял, о чем говорил Степан Николаевич, а сам Кравцов стоял, опустив голову, и ничего, судя по всему, не собирался им объяснять.

— Впрочем, — вдруг оживился он, — сегодня у нас праздник. Прошу в мой кабинет… Ой, Маша, чуть не забыл — закрой приемную.

Девушка недоуменно переглянулась с Сергеем и, щелкнув ключом в замке приемной, вошла вместе с телохранителем в кабинет шефа.

Кравцов указал им на два стула, стоявших у огромного стола, и прошел на свое место, закурив очередной «Честерфильд».

— Ну не смотрите на меня так удивленно! — натянуто рассмеялся Кравцов, пытаясь как-то разрядить атмосферу. — Вот, Маша, читай эти бумажки, и ты все поймешь.

Кравцов протянул ей свои заявления и со вкусом затянулся, пуская дым в потолок ровной голубой струйкой.

Девушка прочитала, передала бумаги Сергею и теперь удивленно смотрела на Кравцова, пытаясь понять, что же произошло. Ей вдруг пришло в голову, что он снова сильно пьян, и она даже почувствовала запах виски, но изменения, которые произошли в нем за эти несколько часов, рассказ Сергея о том, как они его потеряли, вдруг подсказали ей, что все куда более серьезнее и… непонятнее.

Кравцов заметил, что они прочитали его заявления и ждут объяснений, а потому спокойно окинул их взглядом и, как о чем-то совершенно будничном, сказал:

— Сегодня у меня были большие неприятности. Вся моя жизнь пошла коту под хвост… — он помолчал чуток, будто собираясь с силами, и продолжил: — Я действительно больше не смогу работать в Думе, с сегодняшнего дня я больше не ваш начальник и не ваш объект охраны. Вольно, Сергей! — пошутил он, видя, что парень совсем ничего не понимает.

Они удивленно смотрели на Кравцова, не в силах поверить, что тот говорит серьезно.

— Ребята, я не шучу. А потому предлагаю отпраздновать мою свободу! — повернувшись к бару, он извлек оттуда бутылку шампанского и откупоренную фляжку виски. — Маша, доставай стаканы. Сергей, наливай шампанское даме и подставляй свою посуду… Не возражай, больше меня охранять не надо. За вас, ребята, мне с вами легко работалось!..

Только около десяти вечера им удалось отвести Кравцова к машине и отправить его с Володей домой…

На этот раз, когда Кравцов открыл дверь квартиры своим ключом и вошел в переднюю, его никто не встретил.

Не включая света, он пошел в глубь квартиры, туда, откуда пробивался луч из-за неплотно прикрытых дверей.

На кухне, за столом, перед пустым стаканом и недопитой бутылкой водки сидела Светлана Васильевна. Голова жены неумело была обвязана бинтами; спереди на повязке темнело красно-бурое кровавое пятно.

Она не подняла головы и не взглянула на него.

Кравцов молча вошел, сел напротив и налил в другой стакан водки. Выпив, он даже не поморщился — алкоголь не действовал на него в этот проклятый день совершенно. Он не помогал, не давал забыться, расслабиться и отдохнуть.

Кравцов выпил уже много, очень много, но никак не мог достичь желаемого.

Он снова обратил взгляд на жену:

— Что с тобой случилось? Что ты сделала?

— Я билась головой о стенку, — она так и не подняла глаз. — Знаешь, боль была невыносимой. Я никогда не знала, что так может болеть душа…

Светлана Васильевна вылила в свой стакан остатки водки и выпила, не закусив.

Кравцов встал, подошел к холодильнику и достал колбасу, порезав ее крупными кусками. Поставив тарелку с колбасой на стол, извлек из шкафа баночку с маринованными помидорами и баночку соленых огурцов. Открыл и все поставил на стол. Затем нашел в баре литровую бутылку «Смирновки» и решительно отвернул пробку.

За все это время они не проронили ни звука, но когда Кравцов сел и, наполнив свой стакан, выпил, Светлана Васильевна заговорила снова:

— Макар сегодня раньше закончил дела на работе… Он искал Лолиту, и ему сказали, что она на новой квартире, устанавливает спальню. Он решил сделать сюрприз… А там — вы!

Кравцов откинул голову к стене и устало закрыл глаза:

— Это была жуткая случайность. Кошмар, самый страшный, какой я только видел…

— Почему ты не убил себя? — шепот жены был похож на змеиное шипение, столько в нем было ненависти, желания растерзать на кусочки и развеять по ветру останки мужа. Но она попыталась взять себя в руки и продолжила более спокойно: — Ты же отец! Ты же старый и опытный, и вроде не очень большой идиот… Дай сигарету!

Он протянул ей сигарету, и она неумело, видимо, впервые в жизни, затянулась и тут же закашлялась.

— Степан, ты не имел на это права… Ты должен был убить себя, когда все это только начиналось! — казалось, она уговаривает его сделать это, как будто его сиюминутное самоубийство могло повернуть время вспять и что-либо изменить. — Ты разве не понимаешь этого?! Ты разве не знал?..

Слезы душили ее, она не выдержала и разрыдалась во весь голос.

— Или ты думал, что так может продолжаться и дальше?

— Да, — вдруг неожиданно для самого себя ответил Кравцов, обреченно закуривая.

— Да?! — жена взвилась, но тут же села, как-то мгновенно угаснув. — «Да!..» Каждый день, каждый миг предавая нас обоих… Меня и сына…

Она налила себе и выпила, не дожидаясь, пока он наполнит свой стакан.

— Ты же никогда не был злым человеком, Степан… Так почему же ты не убил себя? — настоящее, неподдельное отчаяние звучало в ее голосе, и Кравцов передернул плечами, будто капля холодной воды вдруг попала ему за шиворот. — Ты должен был это сделать, и тогда я смогла бы носить траур. Мне было бы тяжело, но я бы похоронила тебя… И плакала бы по тебе…

Они долго молчали, а потом Кравцов спросил:

— А Наташка где?

— У подруги, отпросилась ночевать, чтобы не видеть тебя.

— Она что, тоже все знает?

— Да, нам позвонили из больницы, и именно Наташка подняла трубку. А потом приезжал милиционер… Им, видишь ли, надо во все влезть, до всего докопаться…

Они снова молча выпили, и тогда Кравцов решился, наконец, спросить то, что никак не решался:

— А как он? Что с ним?

— Сотрясение мозга. Сильный ушиб. Трещины вроде бы нет, сказали врачи.

— Ему нужны какие-нибудь лекарства?

Она впервые взглянула на него и недобро усмехнулась:

— Знаешь, муженек, без тебя справимся как-нибудь… И еще. Мы с Наташкой были сегодня в больнице… Так вот. Макар сказал, что если только увидит тебя когда-нибудь, он убьет тебя. Он убьет тебя, потому что ты убил всех нас, всю нашу семью…

Она снова заплакала, по-бабски, навзрыд, и Кравцов, чтобы не слышать воя жены, ушел в свой кабинет, забрав с собой остатки водки.

Он не спал всю ночь, и на следующее утро совершенно не удивился, обнаружив, что Светлана Васильевна тоже не ложилась, так и просидев до рассвета на кухне.

Они взглянули друг на друга, и Кравцова заговорила первой:

— Ты знаешь, наверное, для каждого человека в мире есть только один другой человек. Для меня это Макар, потом уже Наташка, мать, отец, и только в последнюю очередь, наверное, — ты. А для тебя — она, Лолита.

Он ничего не ответил, склонившись над кофеваркой, и Светлана Васильевна продолжала, как будто рассуждая вслух:

— Кто она, эта Лолита? Кто?

Вдруг она подошла к нему близко-близко и тихо спросила:

— Степан, а ты когда-нибудь любил меня?

От неожиданности он повернулся. Светлана Васильевна стояла перед ним, распустив пояс халата, раздвинув его полы и обнажив свое тело.

— Вот это… — она провела себя рукой по бедрам. — Это, — по треугольнику волос, — или это, — чуть приподняла она свои груди. — Этого всего тебе было мало?.. Ты когда-нибудь любил меня?..

Вдруг она отвернулась от него и отошла на несколько шагов, будто опасаясь чего-то. Но вдруг снова резко повернулась к Степану и окинула его взглядом с головы до ног.

— Господи, а я еще хотела когда-то с ним заниматься любовью!

Проснувшись, Лолита долго не могла понять, где она и что с ней. Но потом, осмотревшись и собравшись с мыслями, она враз вспомнила все, что произошло вчера, до самых мельчайших подробностей и застонала, не в силах удержаться от боли, пронзившей ее с головы до ног.

Она долго лежала в постели, прислушиваясь к звукам в квартире.

Когда двери отворились и в ее комнату кто-то вошел, Лолита прикрыла глаза, притворилась спящей.

По легкому и свежему дыханию, по тому, как ласково и заботливо было подоткнуто вокруг нее одеяло, девушка поняла, что заходила мама.

Лолита представила себе, что надо будет о чем-то с ней говорить, что-то объяснять отцу, и заплакала, не находя в себе ни грамма мужества и силы.

А потому, чуть только услышав, что мать куда-то вышла, вскочила с кровати, быстро умылась и, наскоро побросав в сумку кое-какие вещи и убедившись, что в сумочке есть ее кошелек с приличной еще суммой в рублях и долларах, выбежала из квартиры, предварительно черкнув на листочке бумаги несколько слов:

«Мама, прости меня!

Я не знаю, как это получилось.

Я не виновата, что мы полюбили друг друга. Ты должна меня понять…

Я уезжаю. Мне надо пожить немного одной, собраться с силами и мыслями. Постараюсь скоро вернуться, или, по крайней мере, позвонить.

Проследи за агентством, скажи, что я скоро приеду.

Мама, прости! Постарайся все объяснить отцу, ладно?

Твоя Лолита!»

А через несколько минут она уже ловила такси.

— К трем вокзалам, — попросила она водителя.

XII

События сменяли друг друга с невероятной быстротой, время летело для семьи Кравцовых так стремительно, что казалось, будто все они попали в гигантский ускоритель.

Макар, еще лежа в больнице, через агентов из «Московской недвижимости» продал роскошные апартаменты на Сивцевом Вражке вместе со всей мебелью и оборудованием и тут же купил маленькую однокомнатную квартиру где-то в районе Сретенки.

Точного его адреса не знала даже Светлана Васильевна. Вернув соответствующие части денег Парксам и матери, Макар больше не считал нужным поддерживать какие бы то ни было отношения с семьей, и Кравцова общалась теперь с сыном только по телефону, раза два в неделю.

Кравцов-младший, как замечали его сослуживцы, вообще сильно изменился после выздоровления. Он совсем перестал пить, посещать ночные клубы и рестораны. Он с головой ушел в работу, просиживал в своем кабинете с восьми утра до десяти вечера, а иногда даже ночевал в редакции, составляя вместе стулья и извлекая из шкафа подушку и плед.

Он самозабвенно копался в архивах, поднимал и разыскивал документы, какие по различным причинам не могли стать достоянием общественности. С каким-то даже нездоровым азартом он брался за самые сложные, самые запутанные дела, и не было для него большего счастья, чем положить на лопатки какого-нибудь крупного чиновника, использовав самые убийственные факты и документы в своей очередной статье. В такие дни он ходил по редакции гордый и удовлетворенный, и если кто-нибудь заговаривал о его материале, с запалом восклицал: «Все они там такие! Всех их надо вывести на чистую воду!»

Иногда ему в кабинет звонили незнакомые люди, и трубка, преимущественно мужскими голосами различных тембров, то предлагала Кравцову крупные суммы денег, то угрожала скорой и безжалостной расправой. Макар тогда очень распалялся, кричал, что всех посадит, что все — продажные сволочи, и громко ругался, посылая неизвестных собеседников далеко и витиевато.

А по ночам, когда город, утомленный дневной сутолокой, затихал, парень заводил свой «Чероки», погромче врубал квадрозвук стереосистемы и под скрежет и вой крутых металлических и дэт-металлических команд носился по притихшей Москве, не разбирая дороги, иногда выплачивая огромные штрафы ГАИ и возвращаясь домой, на Сретенку, только под утро.

Люди, которые знали его раньше, очень удивлялись происшедшим в нем переменам, а так как он никому ничего не рассказывал, то пытались найти самые различные, порой нелепые объяснения тому, что творилось с Макаром. И, глядя в его воспаленные глаза, на его теперь часто небритое осунувшееся лицо, на его помятые джинсы и совершенно изорвавшиеся кроссовки, краем уха слыша рассказы про уникальные суммы, которые он платит своим осведомителям, люди кивали и соглашались друг с другом: «Плохи его дела — видимо, у Макара потихоньку поехала крыша. Он ведь уже почти сумасшедший!»

…Но про все это совсем не знала Светлана Васильевна. Сына она не видела, а разговоры по телефону, ограничивающиеся дежурными расспросами про дела и про здоровье, ничего конкретного ей не говорили. Макар становился для нее все более чужим.

Впрочем она и сама ощущала себя в эти дни будто в каком-то искривленном пространстве, в котором даже самые знакомые и приятные вещи казались уродливо измененными.

Ее муж, ее гордость, опора и любовь, перестал для нее существовать не только как мужчина, но и вообще как человек.

Она так и не решилась ему сказать тогда «Уходи!», но он ушел сам, и сам подал заявление на развод, указав как причину следующее: «Измена мужа, полная невозможность дальнейшей совместной жизни». Светлане Васильевне ничего не оставалось, как только подписать это заявление, и через некоторое время они перестали быть мужем и женой.

Кравцов сдал свою дачу, которая принадлежала ему на правах депутата, и родители Светланы Васильевны перебрались к ним, в ту квартиру, выданную в свое время в Думе, которую Кравцов через ХОЗУ успел приватизировать.

Сам Степан Николаевич, освобожденный от должности председателя Комитета и от полномочий депутата Государственной Думы, несколькими днями позже съездил в город, из которого он когда-то был избран в высший орган страны, и попросил вывести его из членов правления в тех коммерческих банках, куда были вложены его средства. Он решил полностью отойти от дел, оставив за собой только право получать немалые дивиденды от своей крупной доли, наравне с остальными вкладчиками.

Затем он вернулся в Москву, собрал несколько чемоданов, самым ценным из которых оказался кейс со спиртными напитками из его домашнего бара, и перебрался в однокомнатную квартирку, которую снял где-то в Чертаново за бесценок, пока какое-то квартирное агентство подыскивало для него подходящий вариант покупки жилья.

Квартирка на Чистых прудах его совершенно устроила, и взяв в «Столичном банке сбережений» и у «Универсальной финансовой компании» кредит на десять лет, он купил ее.

Он нигде не работал, целыми днями читая книги, которые покупал в неимоверных количествах, и периодику, которой выписывал столько, что почтальоны просили его забирать газеты и журналы прямо в отделении связи.

Светлана Васильевна его больше никогда не видела. Только изредка они перезванивались и, как добрые друзья, которые знают друг друга много лет, разговаривали о детях, о здоровье, о работе и о деньгах. Кроме этой старой дружбы, которую правильнее было бы назвать привязанностью людей, проживших рядом много лет, их теперь ничего не связывало.

Правда, Светлана Васильевна не могла бы признаться даже самой себе, что Степана она забыла навсегда, что не тоскует и не скучает по нему. Она ведь действительно его любила, и при разводе, в знак протеста, что ли, даже не посчитала нужным возвращать свою девичью фамилию; осталась Кравцовой.

Она думала о нем, просыпаясь среди ночи, и, повлажневшими глазами глядя в потолок, вспоминала их счастливые годы: рождение детей, первые успехи Степана на службе, их первую квартиру, которая полнилась любовью, нежностью, страстью…

Иногда она даже плакала, чувствуя, как неудержимо хочется ей прижаться к его родной широкой груди, но воображение тут же рисовало ей жуткую картину: к Степану нежно и страстно льнет эта девчонка, Лолита, тогда гнев и ненависть захлестывали измученное сердце Светланы Васильевны.

Она пыталась завести романы, кадрила напропалую последних неженатых мужчин из ее окружения, не гнушалась даже блеклых потасканных разведенцев, но ей они быстро надоедали, и ни разу даже не дошло у Светланы Васильевны дело до секса — она бросала их раньше, чем те успевали клюнуть на флюиды.

В общем, жизнь ее была нелегка — женщина металась и страдала, и только забота о Наташке да о старых родителях слегка скрашивали ее бытие, не позволяя надолго сосредоточиваться на душевных переживаниях.

Все, кто был связан раньше с этой большой дружной семьей, — друзья, знакомые, родственники, — все, кто знал истинную причину обрушившихся на них бед, проклинали Лолиту.

Это она, по мнению всех их, виновата была в «странностях» Макара и в разводе Кравцовых, в погубленной карьере Степана Николаевича и в ранней седине Светланы Васильевны. Особенно усердствовала в язвительности Наташка, всячески стараясь осудить Лолиту, не стесняясь при этом матери в выражениях.

«Лолита», «Паркс» — эти имена стали в окружении жалких остатков кравцовской семьи чуть ли не нарицательными.

И только один из Кравцовых знал, что Лолита во всех этих бедах не виновата. Только один человек был твердо уверен, что не девушка стала причиной разрушения благополучия кравцовской семьи.

Этим человеком был Степан Николаевич.

Он твердо знал, что не Лита, а их безумная любовь, их самая горячая в мире страсть сотворила весь этот ужас, неразбериху и развал.

Виновата была только любовь…

И жаль, что Степан Николаевич более не общался со своим сыном. Иначе бы он знал, что есть еще один человек, который не обвинял Лолиту во всем происшедшем, который понимал, что не безнравственность и ветреность были причиной катастрофы.

Причиной была любовь.

Это понимал и Макар.

Прошло несколько месяцев, и когда Степан Николаевич почувствовал, что больше не может жить без Лолиты, что готов пойти на любые унижения и лишения, лишь бы услышать ее голос, лишь бы увидеть ее прекрасные волосы и волшебные ямочки на щеках, он набрал номер, который помнил все это время — номер телефона в квартире Парксов.

В первую секунду, услышав такой щемяще-знакомый женский голос, Степан Николаевич чуть не повесил от неожиданности трубку. Но, различив в этом голосе слегка надтреснутые нотки, он понял, кто это.

— Хельга, это вы?

— Да. А с кем имею честь? — старая женщина его явно не узнавала, и Кравцов даже на секунду задумался, стоит ли раскрывать свое инкогнито.

— Алло! Кто это?

— Это Кравцов… Степан Николаевич…

— А-а-а… — только и нашлась что ответить Паркс.

В незримом телефонном «пространстве» слышались треск и шорох, а абоненты молчали, задумавшись каждый о своем. Когда тишина стала уже совсем, до неприличия, тяжелой и напряженной, заговорила мать девушки; голос ее был спокойный:

— Эх, Степан Николаевич… Я пыталась предупредить вас. Пыталась ведь!

— Я знаю…

Они снова надолго замолчали, и на этот раз тишину нарушил Кравцов:

— Хельга, скажите, она дома?

— Нет. Лита уехала.

— Давно?

— На следующий же день.

— Куда? Вы знаете, куда она уехала? — Степан Николаевич вдруг почувствовал, что ему крайне важно узнать, где девушка. Он задал вопрос и с нетерпением ожидал ответа, а Хельга Паркс, как на зло, не торопилась говорить.

— Да.

— Так куда же?

— После того случая… В общем, она пришла домой. Вернее, ее привезла скорая. Она была в шоке. Целый день спала, а когда я вышла в магазин, она исчезла. Лита так быстро собралась и ушла, что я ничего не смогла поделать. Для нас с отцом это был тяжелый удар. Мы не ожидали, что она так испугается объяснений с нами. Ведь мы ее родители, и она наша единственная дочь. Мы бы вообще могли сойти с ума, если бы не…

— Если бы не что?

— Если бы не записка, которую оставила Лолита. Извините, мол, я уезжаю, мне надо побыть одной и все в таком духе. Она обещала позвонить…

— Простите, а мне она ничего не оставила? — Степан Николаевич почувствовал, как предательски дрогнул и задрожал его голос, но сейчас он даже не собирался стесняться этой женщины, матери девушки, ради которой он готов был пойти на все.

— Нет…

— Хельга, вы же понимаете, я должен знать, куда она поехала!..

Она молчала долго, слишком долго, будто размышляя о чем-то, и Кравцов не выдержал, позвал ее:

— Хельга, вы слышите?

— Да.

И после секундной паузы женщина продолжила:

— Она действительно позвонила нам через несколько дней. Сказала, что уехала в Санкт-Петербург. Что поживет там немного, отдохнет и наберется новых впечатлений…

— А где она остановилась?

— Но вы ведь должны знать. Вы же помните, конечно, про ее ту любовь, первую… Она ведь вам рассказывала. В общем, она звонила от Петра. Она попробовала вернуться к Амельянюку…

— К нему?! — отчаяние в голосе Кравцова было таким искренним и глубоким, что Паркс даже слегка улыбнулась про себя, не подав тем не менее вида.

— Да, но не думайте ничего такого… Там все получилось иначе, гораздо интереснее, на мой взгляд.

— Но они живут вместе?

— А разве вам самому она этого не сообщала?

— Так да или нет?

— Послушайте, Степан Николаевич, вы же взрослый человек! Почему я должна быть посредницей в ваших отношениях? Не лучше ли вам самому спросить у Лолиты все? Как вам кажется?

Раздражение, появившееся в ее голосе, испугало Кравцова. Он вдруг подумал, что если она повесит трубку, то в следующий раз может вообще не пожелать с ним разговаривать, и тогда порвется последняя ниточка, которая слабо, почти незримо, но связывала его с Лолитой.

И Кравцов заторопился, спеша высказать все, что бы он хотел сам сказать Лолите, в надежде, что, может быть, когда-нибудь мать сможет передать девушке его слова:

— Хельга, послушайте меня внимательно… У меня в жизни многое изменилось, очень многое… Лолита, даже если бы и хотела, вряд ли смогла бы меня найти. Все телефоны, адреса, — все, что она знала про меня, — все изменилось… А я люблю ее! Понимаете?.. Я жду ее и никто больше не нужен мне на этой земле… Простите, что я вам, ее матери, все это говорю…

Он замолчал, будто споткнувшись на какой-то мысли, но сразу же заговорил снова:

— Вы должны меня понять, мне не с кем больше поговорить о Лолите, мне не у кого больше спросить, как она, где она, с кем она… Вы понимаете?

— Да… Ничего, не волнуйтесь, говорите, — Хельга почувствовала, насколько серьезен и решителен голос этого мужчины, мысленно представила себе его образ, и, вспомнив его гордую осанку, седые волосы, мягкие и одновременно строгие глаза, поняла, как важен для него их теперешний разговор. И она постаралась вложить в свою реплику максимум мягкости и такта, чтобы хоть так, морально, немного поддержать Степана Николаевича.

— Пожалуйста, Хельга, запишите на всякий случай мой новый адрес. Я живу теперь один, у меня квартира на Чистых прудах… Записали? И телефон, пожалуйста… Да-да, все правильно! Хельга, если вдруг она когда-нибудь спросит про меня, вспомнит обо мне, пожалуйста, передайте, что я жду ее. Передайте ей мои координаты, пусть позвонит, пусть приедет в любое время, когда ей только этого захочется. Она для меня — все. Я живу для нее, и не могу жить без нее. Вы понимаете?

— Да, Степан Николаевич, я все поняла. Я обязательно передам ей все при первой возможности… — она помолчала немножко, будто переваривая полученную информацию, и вдруг мягко и тихо, совсем по-свойски, так, как с ним давным-давно никто уже не разговаривал, спросила: — Ну, а как вы сами живете?

— Нормально, Хельга.

— У вас все в порядке?

— Да, теперь уже все хорошо… Или почти все. Если бы еще Лолита была рядом со мной.

— Да, я понимаю…

— Хельга, извините за то, что я занял у вас так много времени. Простите, что наговорил вам столько, возможно, и лишнего, что был, наверное, излишне, навязчиво откровенен…

— Ну что вы… Ведь мы о ней, о Лолите… Ведь она действительно дорога нам обоим. Ведь так?

— Да…

— Вот видите…

— Да, Хельга. Можно, я буду иногда вам звонить?

— Конечно.

— Спасибо вам.

— Не беспокойтесь…

— До свидания!

Кравцов повесил трубку и долго еще сидел, уставившись в стенку. Он не видел ничего. Вернее, он видел, он ощущал Лолиту — как живую, как реальную и осязаемую, как будто она была здесь, в прихожей прямо перед ним…

Ему казалось, что она вернулась, что вернулось их счастье, их любовь.

Он вдруг решил, что, как бы ни трепала их судьба сейчас, Лолита все равно будет с ним.

Она вернется к нему. Она оставит, она должна оставить и Петра, и этот проклятый северный город, черной тенью постоянно встающий между ним и его любовью.

И он заплакал. Заплакал молча, по-мужски. Заплакал, хотя не плакал уже много-много десятков лет.

Он плакал от счастья…

XIII

Только на вокзальной площади Лолита сообразила, что наделала. Но отступать было уже поздно.

По большому счету, отступать ей так или иначе было некуда — оставаться в Москве, где жил и работал Степан, где лежал в больнице Макар, где по улицам ходила Светлана Васильевна и где немым укором на нее всегда взирал бы отец, который никогда не сумел бы понять дочкиного поведения, Лолита не могла.

Она подсознательно рвалась прочь из этого огромного города и так же подсознательно попросила таксиста отвезти ее на площадь трех вокзалов. А, вытащив сумку из машины, она автоматически направилась к Петербургскому вокзалу: до Швеции было далеко, а единственным человеком, который смог бы ей помочь, оказался в данной ситуации, как это ни странно, Петр Амельянюк.

Она знала, что он живет где-то в Купчино, но когда таксист привез ее на Каштановую аллею, где снимал квартиру Амельянюк, Лолита поразилась: такого Петербурга она не знала и сразу же его невзлюбила. Это не была северная Пальмира, северная звезда России. Этот район никоим образом не напоминал вообще вторую столицу, как, впрочем, не имеет столичных черт любой микрорайон на окраине Москвы. Она сразу же невзлюбила эту улицу и твердо решила перебраться отсюда при первом же удобном случае.

Лолита раскрыла блокнот, куда записывала в Москве адрес Амельянюка, и помимо воли грустно улыбнулась: «Ну вот, и пригодился адрес старого любовника!»

Она быстро нашла нужную квартиру и позвонила.

Слава Богу, Амельянюк был дома! Он открыл ей дверь, и глаза его удивленно полезли на лоб. Петр недоуменно переводил взгляд с Лолиты на ее большую сумку и стоял молча, совершенно не соображая, откуда могло взяться на его пороге это явление.

— Пригласишь войти, или здесь будем разговаривать? — девушка с первых же секунд дала понять, что приехала не к нему, а в его город, и стена, воздвигнутая между ними в прошлом, не дала трещин.

Он молча посторонился, и Лолита вошла в маленькую темную прихожую, стены которой были увешаны новыми произведениями Амельянюка.

— Лолита, я так не ожидал тебя увидеть! — пришел в себя Петр и засуетился вокруг девушки.

Он взял ее плащ и повесил на свободный гвоздик, вбитый в стену между двумя картинами. Как бы невзначай девушка заметила, что на соседнем гвоздике уже висел женский плащ.

— Петя, кто там пришел? — донесся из комнаты девичий голос, и Лолита обернулась к Амельянюку, хитро улыбнувшись. Тот почему-то покраснел и жестом пригласил ее войти.

Посреди зала стоял раскрытый мольберт, на табуретках валялись краски, палитра, а на диване у стены лежала совершенно обнаженная молодая девчонка, рыжая и некрасивая.

Она взвизгнула, увидав Лолиту, и бросилась прикрываться халатом, валявшимся у нее в ногах.

— Знакомьтесь, — поспешил представить их друг другу Амельянюк, который уже успел справиться с первоначальным смущением. — Это — моя давняя подруга Лолита Паркс, только что приехала из Москвы, как я понимаю. А это — Зоя, моя натурщица. Мы тут как раз пробовали работать.

Лолиту позабавила ситуация, в которую все они невольно попали благодаря ее внезапному приезду, и, устало опустившись в единственное чистое кресло в комнате, девушка произнесла:

— Да вы работайте, я вам, честное слово, не хотела помешать… Петр, — строго и вопросительно посмотрела она на парня, — я, действительно, только что из Москвы, и у меня к тебе большая просьба. Можно я остановлюсь у тебя до утра? Я вряд ли смогу сейчас попасть в какую-нибудь гостиницу…

— Конечно-конечно… — Петр сделал знак рукой, и Зойка скрылась в ванной, собрав в охапку свои нехитрые пожитки. — Ночуй, сколько твоей душе угодно.

Он помолчал, как будто соображая что-то, и через несколько минут добавил:

— Да, ты, конечно, как снег на голову, но я, кажется, кое-что придумал. Слушай, сейчас мы пообедаем, тут у меня в холодильнике как раз и вино кое-какое найдется… А потом мы с Зойкой пойдем к Сашке, художнику моему знакомому. У него как раз сейчас жена с дочкой к матери уехала, так целая комната свободная простаивает. Там мы и поживем пока… Подходит?

— Спасибо, Петр, я знала, что ты мне поможешь, — она устало улыбнулась, и только сейчас Амельянюк заметил, как поблекла, как увяла за это время Лолита, как посерело ее прекрасной белизны лицо, какие появились под глазами мешки, как потеряли прозрачную, просто пронзительную голубизну ее огромные глаза. Его поразила перемена, произошедшая с девушкой.

— Лолита, ты вообще как здесь? Что-нибудь случилось? — в голосе его девушке послышалось искреннее участие.

Лита благодарно улыбнулась в ответ:

— Да так, мелкие неприятности… Я тебе потом как-нибудь расскажу, хорошо?

— Да без проблем… Ну, в общем, ты тут посиди, а мы сейчас… Только приготовим что-нибудь, — и с этими словами он исчез на кухне.

Петр не подвел, и несколько дней они с Зойкой действительно не показывались.

Это время Лолита не теряла даром. С помощью квартирных бюро она успела подыскать небольшую, в одну всего комнату, но очень уютную квартирку на Васильевском острове. Только несколько недель назад отсюда съехал какой-то немец, пробывший по делам фирмы в Санкт-Петербурге почти полгода, и квартира оказалась в идеальном состоянии, с великолепной мебелью и электротехникой.

Ее новое жилище на пятой линии ей очень нравилось. Этот район действительно напоминал ей тот Петербург, тот Ленинград, который она знала и любила, а близость метро вообще делало ее временное — девушка в этом не сомневалась — пристанище незаменимым и совершенно очаровательным.

Она перевезла свои вещи, докупила кое-что, без чего в хозяйстве, даже таком маленьком и скромном, как ее, было не обойтись, и теперь с нетерпением каждый вечер ожидала на Каштановой аллее, когда же снова объявится Амельянюк со своей натурщицей, чтобы отдать им ключи и поблагодарить.

Те не заставили ждать себя слишком долго, и спустя неделю после ее приезда в Петербург, Лолита уже вселилась в свое собственное жилище в этом городе.

По расчетам, жить ей здесь нужно было недолго — возможно, лишь перезимовать. Поэтому она решила не терять драгоценное время и наверстать все, что не успела, когда приезжала сюда на кратковременные экскурсии.

Целые дни проводила она в Эрмитаже, не спеша, шаг за шагом, обходя каждый зал. Часто пешком ходила в Петропавловскую крепость, надолго задерживалась в соборе. Очень любила постоять на Исаакиевской площади, прячась в тени громадных колонн собора, или побродить по Александро-Невской лавре. Несколько раз девушка ездила в Петродворец, чтобы как следует прочувствовать город и окрестности, проникнуться атмосферой петровской эпохи, эпохи становления государства российского.

Домой возвращалась девушка обычно затемно, перекусив где-нибудь в ресторане, а зачастую еще и успев сходить в какой-нибудь из театров.

Она не любила и не хотела оставаться дома одна.

Друзей или знакомых, кроме Амельянюка и его рыжей Зойки, у нее в Питере не было, каких-то новых знакомств она заводить не стремилась, а потому и жила отшельницей, отгородившись от жизни сегодняшнего города непроницаемым барьером.

И единственное время суток, которое больше всего донимало ее в Питере, стал вечер. Особенно поздний, когда он еще не успел сомкнуть ее веки, когда голова полнилась воспоминаниями.

Именно поэтому гоняла она по вечерам телевизор, а когда программы заканчивались, до утра засиживалась, просматривая на специально купленном видеоплейере все возможные и совершенно невозможные фильмы. Постепенно она стала «своей» клиенткой в ближайшей студии видеозаписи, и кассеты ей давали даже без залога, под честное слово.

И именно в один из таких длинных осенних вечеров с Лолитой случился срыв. Это было что-то вроде того кошмара, который пережила она в тот проклятый день в Москве, который начался в квартире на Сивцевом Вражке так светло и празднично, а кончился полной катастрофой и мраком…

В тот вечер она сидела, как обычно, перед телевизором, забравшись с ногами в кресло и грызя потихоньку жареный арахис, когда по Российскому телеканалу начались «Вести». Обычно Лолита сразу же старалась переключиться на другую программу, но именно в этот день ей было так лень вставать, а дистанционку она забыла на самом телевизоре.

После нескольких информационных сюжетов, которые она почти и не слушала, увлеченная своими орешками, на экране вдруг возникла… фотография Степана.

«Сегодня, — говорила дикторша, — Государственная Дума приняла отставку с поста председателя Комитета по делам СНГ Степана Николаевича Кравцова. Отставка, как сообщает наш парламентский корреспондент, была вызвана неблагополучным состоянием здоровья депутата. Интересно, что сразу же после освобождения от занимаемой должности Степан Николаевич попросил высокое собрание утвердить и сложение им депутатских полномочий по такому-то избирательному округу. И тоже по состоянию здоровья.

Дума приняла решение удовлетворить обе просьбы господина Кравцова.

Примечательно, что несколькими месяцами ранее ушел с поста председателя этого же Комитета и господин Мезенцев, опять-таки сославшись на скверное состояние здоровья.

В этой связи, обозреватели начинают задумываться, что же на самом деле могло стать причиной такого быстрого ухода с этой должности обоих председателей.

Комиссия по делам СНГ, как известно, занимается и проблемами российских беженцев из стран бывшего СССР.

В связи с этим, безусловный интерес вызывают две версии — отставки Кравцова и Мезенцева связаны или с «чеченским следом», а, возможно, с какими-то анонимными угрозами, либо с коррупцией и большими суммами денег, вращающимися вокруг проблемы беженцев.

Как бы то ни было, доказательств правомерности любой из этих версий не существует, и все предположения остаются пока лишь на уровне предположений».

Потом показали Кравцова на трибуне, в фойе Думы, в каком-то кабинете…

— Идиоты, — прошептала Лолита. Уж она-то была уверена, что знает истинную причину отставки господина Кравцова — ее Степана.

Девушка глядела на экран телевизора, всматривалась в любимое лицо, узнавала его мимику, жесты, выражения и… не узнавала. Как он постарел за эти несколько дней!

Он, конечно, оставался тем же, каким и был — та же осанка, тот же безупречный костюм и спокойствие в голосе. Можно было даже списать на нечеткий телевизионный сигнал странный цвет его лица. Но глаза… Глаза выдавали его с головой.

Они были темными и суровыми. Они оставались серыми и серьезными, но сколько в них было боли и решимости! И сколько прибавилось вокруг них морщинок!

«Неужели вы не видите этого! — думала Лолита. — Неужели никто не умеет всматриваться в глаза, в это зеркало души, как сказал кто-то знаменитый! Посмотрите!.. Какая коррупция?.. Какие чеченцы?.. У человека горе, большое горе, это же видно невооруженным глазом!.. Что же вы его мучаете?»

А потом Кравцов с экрана исчез — «Вести» продолжались.

Но Лолита уже не могла смотреть телевизор.

Она плакала навзрыд. Она причитала и стонала, как деревенская баба, оплакивающая умершего мужа.

Она действительно оплакивала. Оплакивала их любовь, их счастье, их единение.

Она плакала от безысходности горя разлуки, разлуки, которая пришла, возможно, навсегда, и больше никогда — какое страшное слово! — не позволит поцеловать его любимые глаза, спрятаться на его большой сильной груди…

— Степан! Степан! Где ты! — чуть не кричала она сквозь слезы и рвала на себе волосы. — Найди меня, забери! Я люблю тебя! Я не могу жить без тебя! Слышишь?..

Она долго не могла успокоиться.

А когда слезы кончились и всхлипывания затихли, встала и, пошатываясь, прошла на кухню. Девушка достала из холодильника бутылку шампанского, обыкновенного «Советского шампанского», купленного на днях на всякий случай в ближайшем гастрономе, и неумело открыла ее.

Девушка взяла стакан, бутылку и вернулась к телевизору. Она включила видеоплейер и нашла среди кассет что-то ужасное — самое бестолковое, самое кровавое из всего, что только у нее было.

Она пила шампанское стаканами, не закусывая и почти не отдыхая, и, напившись вдрызг, заснула прямо в кресле, упустив на ковер стакан с недопитым вином.

С горя ей не доводилось еще напиваться никогда…

А спустя несколько дней она заметила одно маленькое обстоятельство — в назначенный природой срок не пришло то, что должно было прийти.

Лолиту поначалу это вовсе даже и не беспокоило. Мало ли по какой причине могла произойти задержка. Могли сказаться и нервы, и та истерика, что случилась в кресле перед телевизором, и просто перемена климата, обстановки, привычного уклада жизни.

Но когда этого не произошло ни на следующее утро, ни еще через день, ни через неделю, а в довершение всего в один прекрасный момент ее стошнило еще до того, как она успела притронуться к только что сваренным сосискам, Лолита поняла причину.

Врач подтвердил догадки девушки — она была беременна. Срок он определил в шесть-семь недель, и прописал море свежих овощей и фруктов, побольше прогулок у моря, особенно в солнечные дни, полный покой и самоконтроль.

В первую секунду известие ошеломило девушку.

«Как? Зачем? Без отца?! Я еще слишком молода!» — промелькнуло в голове у девушки, и только провидение удержало ее от просьбы прервать беременность.

А потом она успокоилась, взвесила все и решила, что так, видимо, распорядился сам Бог, — забрав у нее Степана, он снова вернул его ей. Она не сомневалась, что у нее будет сын, и не сомневалась, что его будут звать Степаном Степановичем. Про Макара она даже как-то и не подумала.

Лолита позвонила матери в этот же вечер, и обе они долго плакали в телефонные трубки, разделенные сотнями километров. Хельга вызывалась немедленно приехать, чтобы хоть чем-то помочь дочери, но Лолита настояла, чтобы она не делала этого: мол, срок еще маленький, бояться нечего, а ухода еще никакого не надо.

— Хорошо, девочка моя! — согласилась Хельга. — Но смотри, будь умницей. Береги себя и ребенка. Слушайся доктора, почаще к нему ходи и выполняй все, что он порекомендует. Ты мне обещаешь это, дочка?

— Конечно, мама! — голос девушки был совершенно искренним. — Ведь это мой сын и твой внук…

— Ладно, ладно… И вот еще что, — добавила мать чуть ворчливо, — никому, кроме доктора, не вздумай болтать об этом. Никому. Ты меня поняла?

— Да, конечно… — Лолита явно озадачилась. — Но почему? Да и кому я здесь могу что рассказать?!

— Неважно кому. Есть такая примета у нашего народа — про беременность лучше знать как можно меньшему кругу людей. Чтоб не попалась ты, дочка, на глаза черным людям, чтоб не сглазили ни тебя, ни маленького… Ты поняла? И ты можешь мне это пообещать, чтобы сердце мое было спокойно за тебя?

— Да, мама, конечно…

С этого дня для Лолиты начался совершенно новый, иной отсчет времени, который измерялся уже не днями и не годами, а неделями. Она ежедневно гуляла, строго следя по часам, чтобы прогулки ни по времени, ни по темпу ходьбы не отличались от прописанных доктором.

Она почти ежедневно ходила на рынок, покупая самые лучшие, самые дорогие и только с сертификатами продукты, старалась налегать на богатые витаминами киви, манго и яблоки.

Она тепло одевалась и не выходила из дому, когда темнело на улице.

Не пила ни грамма спиртного и не засиживалась до ночи у телевизора.

Она слушала классическую музыку, особенно своих любимых Бетховена и Моцарта, и смотрела по видео только счастливые, красивые мелодрамы с хеппи-эндом.

Девушка часто вспоминала Степана, но вспоминала без слез, а со счастливой улыбкой, удовлетворенно и ласково поглаживая свой чуть увеличившийся живот.

А когда в один прекрасный вечер ей позвонила мать и рассказала о том разговоре, что произошел у нее с Кравцовым, Лолита почувствовала себя на седьмом небе.

Она хотела тут же набрать номер его телефона, который продиктовала ей Хельга, но неведомая сила удержала ее руку, уже когда был набран междугородний код Москвы.

«Подожди! — сказал голос. — Не спеши. Дай всему улечься. Дай всему перевариться и успокоиться. Любовь — окрепнет, случайность — пропадет. Если он ждет и любит тебя — он дождется, и ничего тогда не встанет между вами. Ты еще позвонишь ему…»

Да!

Она повесила трубку и улыбнулась.

Теперь она твердо знала, когда покинет Питер.

Она на все сто процентов была уверена, когда и куда вернется из этого города.

Она знала и тихо ждала свой срок…

XIV

Прошло несколько месяцев.

Миновала зима, прозвенела капель, отцвела в садах весна, все жарче разгоралось лето.

Жизнь Степана Николаевича постепенно наладилась.

Он перестал хандрить и часто пить. Он снова пошел работать — крупный московский банк пригласил его, опытного специалиста и влиятельного в политических кругах деятеля, на должность главного управляющего.

Он снова был с головой погружен в работу, снова допоздна засиживался в своем кабинете, невзирая ни на праздники, ни на выходные. Он был работоголик, и радовался, когда ему давали возможность выложиться до конца.

Несколько раз в месяц он встречался со Светланой Васильевной или с Наташкой, которым давал определенные суммы денег. Он поддерживал их просто так, безо всякого принуждения, как родных и близких ему людей, и любил эти встречи на нейтральной территории — где-нибудь в кафе или парке, — находя в этом что-то романтическое и немного театральное.

Несколько раз они даже сталкивались в городе с Макаром. И если во время их первой встречи сын вздрогнул, и отец заметил, как сжались его кулаки, когда Макар проходил мимо, то последующие контакты проходили куда более мирно. Неделю назад они даже обменялись рукопожатием и парочкой ничего не значащих фраз.

От Светланы Степан знал, что Макар успокоился, снова вошел в привычный ритм жизни, и у сына даже появилась новая, довольно симпатичная девушка.

Правда, бывшая жена не удержалась, чтобы при этом известии не уколоть Кравцова.

— Может, тебе стоит на нее взглянуть? — заметила она, невинно глядя на него своими вредными глазищами, но сама же быстро стушевалась, пытаясь как-то загладить свою неуместную шутку.

Конечно же, Кравцов знал, что их отношения с сыном уже никогда, ни при каких обстоятельствах и ни при каких новых «девушках» не достигнут того уровня, на котором держались когда-то. Прошлое вернуть уже было невозможно, но теперь Кравцов и не стремился к этому — сын был слишком большим и слишком самостоятельным.

И все же, как ни складывалась его теперешняя жизнь, как ни хорошо и гармонично чувствовал он себя в этой жизни, потеря Лолиты оставалась с ним.

Он несколько раз снова связывался с Хельгой, они очень мило и непринужденно болтали о том, о сем, но как только Степан заводил разговоры о девушке, Хельга замолкала или, в лучшем случае, отшучивалась, уверяя, что ей ничего не известно о нынешней жизни взрослой дочери.

— Ну, вы же знаете, Степан Николаевич, какие сейчас дети пошли! — наигранно отбивалась она, грустно причмокивая в телефонную трубку. — Такие самостоятельные, такие независимые и деловые, что родителей уже ни в грош не ставят.

Кравцов чувствовал, что Хельга играет с ним, но никак, конечно, не мог догадаться, что женщина лишь строго выполняет инструкции, которые дала ей из Питера дочь. Он не мог знать, что каждый раз после его звонка Хельга подробно, слово в слово, рассказывала Лолите содержание их разговора, стараясь не упустить даже такие мелочи, как тембр и интонация кравцовского голоса.

Он ничего этого не знал и продолжал тихо грустить о своей Любви, не теряя, впрочем, ни на одно мгновение надежды вернуть девушку.

Он не понимал, откуда у него это чувство, но он знал — Лолита будет его. И очень скоро…

А пока по вечерам его любимым занятием было следующее: он ложился на диван, ставил себе на грудь единственную фотографию девушки, которая у него была, — снимок «Поляроидом» в таллиннском парке у стен Вышгорода, которую сделал какой-то фотограф-любитель, и курил, разглядывая милые ямочки на щеках, прекрасные волосы, любимые губы, задорные кошачьи глаза и великолепные белоснежные зубы.

Он часами мог лежать на диване, пуская дым в потолок и вглядываясь в любимый образ, как будто спрашивая ее: «Где ты? С кем ты? Помнишь ли ты меня? Вернешься ли ты ко мне?»

Иногда ему казалось, что Лолита со снимка подмигивает ему, и Кравцов тихо улыбался в ответ, довольный тем, что она помнит и любит его.

По счастливой случайности, а может, и по воле того самого провидения, которое так много случайностей создало в последнее время в жизни Степана и Лолиты, в ту самую субботу Кравцов решил не пойти на работу, хоть немножечко позволить себе отдохнуть.

С утра он сходил на почту, забрал, как обычно, целую связку газет и журналов, и полдня провалялся на диване, что-то читая, что-то просматривая, а что-то сразу выбрасывая в стопку макулатуры.

Внезапно ему показалось, что кто-то позвал его. Позвал таким знакомым, до боли родным голосом, что Кравцов вскочил с дивана, странно и дико оглядываясь по сторонам.

В комнате, естественно, никого не было, и Степан Николаевич выбежал в коридор, решив, что, вероятно, не закрыл дверь, возвращаясь с почты.

Но замок был в порядке.

И вдруг он отчетливо понял, чей это был голос.

Его звала Лолита.

Как сумасшедший, пробежал он по квартире, заглянул даже в туалет и в ванную и, никого не найдя, обессиленно опустился на диван.

Подперев подбородок руками, он устало закрыл глаза, и в голове мелькнула ужасная мысль: «Наверное, я уже потихоньку схожу с ума! Не хватало только галлюцинаций и миражей! Не хватало белых коней, влетающих в закрытую форточку!»

Но зов вдруг повторился, и Кравцов почувствовал, как волосы на голове у него зашевелились. Степан Николаевич не был суеверным человеком, но ощущение присутствия Лолиты было слишком отчетливым, слишком сильным.

И тогда он все понял.

Он подошел к столу.

Прямо на него, улыбаясь, с фотографии смотрела Лолита. Она подмигивала и говорила ему что-то, но он не мог расслышать, что. Она обещала и предсказывала что-то, но ему не слышны были ее слова.

Он только почему-то чувствовал, что обещания, слетавшие с губ Лолиты на фотоснимке, были светлыми и приятными.

Он взял фотографию, вернулся к дивану и улегся, поставив карточку на груди.

Он смотрел на нее долго и внимательно, и вдруг начал говорить. Говорить громко, чтобы девушка там, под стенами старого замка, услышала его:

— Лита, милая, где же ты?.. Понимаешь, прошло слишком много времени. У меня уже кончаются силы, я устал ждать тебя. Я начинаю терять веру, надежду, что когда-либо увижу тебя. А так жить, жить без тебя в сердце, я не смогу.

Чтобы уйти от всех, требуется очень мало времени, на удивление мало. Я много путешествовал по жизни, прежде чем нашел себя, нашел тебя…

Что делает нас такими, какие мы есть? Это невозможно понять, невозможно узнать…

Мы отдаем себя любви, потому что она дает нам хоть какое-то представление о том, что понять совершенно невозможно. Все остальное — не имеет ни малейшего значения, в конце концов.

Есть только ты, есть только я. Между нами — любовь. И между нами — расстояние. Одно из этих понятий в формуле — лишнее. Должна остаться только любовь.

Вернись, Лолита!

Я жду тебя!..

Ему показалось, что девушка на фотографии снова подмигнула ему. И, чтобы лучше рассмотреть изображение, он встал, подошел к окну и откинул легкую гардину, подставляя фотографию под яркие лучи солнца.

Вот, сейчас он увидит, слышит ли она его. Сейчас он почувствует, отзовется ли она!..

И в этот момент в дверь позвонили.

Кравцов вздрогнул и, медленно-медленно переставляя ноги, пошел открывать.

На пороге стояла его старая знакомая — почтальонша из их отделения связи. Она с тревогой взглянула в лицо Кравцову и, будто прочитав в его глазах суеверный ужас, с беспокойством спросила:

— Степан Николаевич, с вами все в порядке?

— Конечно, Полина Сергеевна, все хорошо… А вот вас, собственно, что могло привести? Неужели я забыл утром забрать какой-нибудь очень интересный журнал?

— Нет, что вы! — рассмеялась старушка. — Вы всегда все забираете очень аккуратно… Тут вам только что телеграмму прислали, срочную, из Питера. Распишитесь вот тут…

Кравцов черканул, не глядя, где-то в ведомости и вмиг почувствовал, как покрылась ледяным потом его спина.

«Она! Она услышала!».

— Где же телеграмма, Полина… Сергеевна?

— Сейчас, голубчик, сейчас… Вот, читайте, наверное, вас это обрадует…

Негнущимися пальцами Кравцов развернул бланк.

Там была только одна строчка:

«ВСТРЕЧАЙ СЕГОДНЯ КРАСНОЙ СТРЕЛОЙ ТЧК ЛИТА».

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Через две недели квартирку Кравцовых на Чистых Прудах огласил детский плач.

Это подавал голос привезенный из роддома Степан Степанович Кравцов.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Галина Гилевская
Обжигающая страсть

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

ВМЕСТО ЭПИЛОГА