Борис Джонсон

Лондон по Джонсону. О людях, которые сделали город, который сделал мир

© Boris Johnson 2011

© Апексанян О., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014

КоЛибри®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Марине

Пролог

Нечаянный триумф

У каждого бывают в жизни моменты, когда чувствуешь, что облажался по полной программе, когда совершил — или совершаешь — непростительную глупость и понимаешь, что все пропало и спасти положение нет никакой надежды.

Такое чувство я испытывал в пятницу 27 июля 2012 года примерно в полдесятого вечера.

В этот день проходила церемония открытия Олимпийских игр. Я сидел в «спецложе политбюро» на стадионе в Стратфорде, слева от меня сидела Марина, а справа — герцогиня Корнуолльская (известная как Камилла). Чуть дальше располагались ее величество королева, герцог Эдинбургский, принц Уэльский, премьер-министр, Сэм Кэм (Саманта Кэмерон — жена премьера), президент Международного олимпийского комитета Жак Рогге и графиня Рогге, лорд Коэ, леди Коэ, Мишель Обама, мистер и миссис Ромни и еще примерно 134 главы государств и правительств демократических стран и тиранических режимов со всего мира.

Мы все очень остро ощущали, что сюда устремлены взгляды миллиарда телезрителей, и потому делом национальной чести было не почесываться в кадре, не ковырять в носу и не совершать прочих недостойных действий.

Я был настолько взвинчен, что, не буду отрицать, предварительно посетил великолепный VIP-бар стадиона, где хорошенько освежился. Но уверяю тебя, любезный читатель, что это обстоятельство никак не связано с той неприятностью, которая меня подстерегала.

Я был поглощен живой беседой с Камиллой, которая вполне заслужила все восторженные отзывы, которые можно услышать от ее горячих почитателей. Она работает до темноты в глазах и невероятно много сделала для раскрутки в Лондоне кампании против сексуального и домашнего насилия. Ей нравилась постановка, а я то и дело угодливо наклонялся к ней — пояснить что-нибудь: идентифицировать флаг какой-либо страны или объяснить, отчего это часть церемонии проходит вроде бы на французском языке. В очередной раз повернувшись к ней всем телом (110 кг), я почувствовал, что сиденье чуть подалось подо мной. Вообще это был удобный насест — из подбитой белой искусственной кожи, такой же шикарный, как и весь олимпийский стадион, и до тех пор у меня не было к нему никаких претензий. Но, когда я подался вперед еще чуть-чуть, что-то подо мной тяжело вздохнуло — наверное, крепежные болты согнулись под тяжестью — и…

Тресь!

…что-то мощно лопнуло под моей правой ягодицей, и вот — после семи лет упорного труда, после моих бесчисленных речей о том, как прекрасно страна готова к этим играм, после нечеловеческих усилий выглядеть компетентными и эффективными — после всего этого я в одно исполненное ужаса мгновение осознаю, что сломал под собою стул и валюсь набок, как мешок с углем, или бочонок пива, или жареный поросенок на оловянном блюде.

Я пикировал в колени Камиллы.

Пытаясь уйти вправо — на бетонный пол, — я размышлял о бесчестье. Придется сказать, что я был пьян: это единственное приемлемое оправдание.

Свалить все на Управление олимпийских поставок не получится: после того как мы потратили на этот стадион полмиллиарда фунтов — этот номер не пройдет. Я думал о злорадных газетных заголовках, о лютовании олимпо-скептической прессы. Я представлял себе теле репортажи, где мэр Лондона вдруг комично валится навзничь как сноп и исчезает из кадра, словно солдат наполеоновской эпохи, сраженный в строю неприятельской пулей.

Усилием воли избежав столкновения с коленями герцогини, я шлепнулся на пол и стоял перед ней на четвереньках, пыхтя как ретривер. Готовясь подняться навстречу вселенскому позору, я вдруг подумал, что это ведь не первая катастрофа за сегодня.

Теперь об этом можно рассказать: значительная часть важных гостей чуть не пропустила церемонию вовсе. Кто-то решил, что все должны сесть на автобус у дворца Сен-Джеймс и в час пик добираться в восточную часть Лондона через весь город и пробки, поэтому мы тронулись заблаговременно, с большим запасом. С нами ехали архиепископ Кентерберийский, лидер ее величества оппозиции в парламенте и г-жа Миллибэнд, комиссар Службы столичной полиции и высшие чины армии, авиации и флота в медалях, а также другие важные министры и представители. Такими кадрами можно укомплектовать неслабое новое государство. С нами ехали великий сэр Кит Миллз, невоспетый герой Олимпиады, человек, который так много сделал, чтобы заполучить эти Игры для Лондона, различные шишки из Олимпийского комитета, отдавшие почти десять лет подготовке к этому моменту, и у нас был отличный водитель. Но ему никто внятно не объяснил, где съезжать с шоссе А12, да, собственно, как вскоре выяснилось, никто и не мог объяснить.

Мы заблудились.

Мы заметили, что опять едем мимо того же антикапиталистического митинга. Мы то приближались к мистическому конструкту здания Арселор Миттал Орбит, то оно дразняще исчезало снова. Мы двигались вокруг Ист-Лондона все более узкими концентрическими кругами, и становилось все яснее, что ни сэр Кит, ни водитель, да и вообще никто в автобусе не имел подробного плана, как попасть в Олимпийский парк. Меня охватило какое-то паническое веселье — странное ощущение, что происходящее превосходит все самые смелые выдумки Армандо Ианнуччи или сценаристов сатирического сериала «Двадцать два».

В общем, когда мы все-таки попали туда, прибыв в нарушение протокола после членов королевской семьи, по правде сказать, я был на грани срыва. Поэтому, оказавшись на четвереньках у ног герцогини, я ощутил, что лихорадочная веселость снова поднимается во мне. Я втащил свое тело на списочное место и, напрягая бедра, устроился над ним как бы на весу, чтобы не доломать поврежденную конструкцию. Я оглянулся вокруг. Никто конечно же ничего не заметил.

Никто не слышал треска. Никто не заметил моего исчезновения. Все были захвачены красочным и шумным шоу Дэнни Бойла.

Сразу после завершения церемонии открытия какой-то консерватор из парламента твитнул про то, что шоу, мол, сделали какие-то «сапожники» из «левых», и хотя тут же все и каждый назвали его слова чудовищными, было, в общем, понятно, что могло вызвать такую реакцию.

Если вы убежденный сторонник частной медицины, например, то вам бы показалось, что в шоу было слишком много про бесплатную Национальную службу здравоохранения, а я так и не понял, почему Мэри Поплине там сражалась с Волан-де-Мортом. С самого начала Дэнни Бойлу пришлось столкнуться с изрядной долей политического скептицизма по отношению к самой концепции этого шоу. От него требовали дать побольше патриотизма, побольше показать церемонию выноса флага, побольше королей и королев. Кто-то даже предлагал (может, это был даже я) поставить грандиозное мимическое шоу в стиле Сесила Демилля про все великие военные победы Британии над большинством стран, которые мы пригласили быть гостями Лондона, — про битву при Азенкуре, про Непобедимую армаду, Бленхейм, Балаклаву, войну с зулусами, сожжение Вашингтона и тому подобные.

Я могу только сказать, что слава богу (а богом в данном случае был лорд Коэ), Дэнни Бойла оставили в покое и он делал, что считал нужным.

Я редко плачу — не чаще чем другие, — но уже через пять минут с начала его эпической постановки я плакал как ребенок. Она началась с деревенской идиллии — живые изгороди и стога, парни в деревенских рубахах играют в какой-то вариант футбола, который был известен до грехопадения, мирно пасутся коровки (настоящие!) в тени Гластонберийского холма. Затем из безгрешной земли вдруг вырастают какие-то гигантские черные трубы, будто в киношных спецэффектах (как они это сделали?), и Англия превращается в индустриальный Мордор, где куют Кольца. По правде сказать, к концу можно было так обалдеть от музыки и драмы, что не упасть со стула было бы просто неприлично.

Дети, которые смотрели церемонию, на всю жизнь запомнят ее смысл — простой и правдивый — восхождение Британии от сельскохозяйственного общества через промышленную революцию к постиндустриальной эре телекомов и интернета. И на каждом этапе они видели вклад британских писателей, музыкантов, ученых, поэтов. Было тут и гостеприимство — потому что показана была история иммиграции, и глобальная универсальность — потому что излагалась история человечества за последнюю тысячу лет. А еще это шоу было жутко патриотичным. Поэтому всем заскорузлым консерваторам, которые распинались, что шоу «левое», я говорю: бросьте, ребята.

Ведь там было и про Уинстона Черчилля, про Красные стрелы, Джеймса Бонда, была королева, прыгающая с вертолета, а начиналось все Итонской песней гребцов. Куда же еще больше пафоса и официоза?

Да, на завершающий фейерверк мы не потратили эквивалент военного бюджета страны (как, очевидно, сделали в Пекине), но я не думаю, что мы недодали миру хоть одну хлопушку. Это была эпическая демонстрация артиллерийской мощи, после которой мы высыпали в холл и все выглядели как контуженные, а неутомимый Пол Маккартни в это время запевал вместе со зрителями современный эквивалент Оды к Радости — ла, ла, ла, которым заканчивается песня «Хей, Джуд». Мы машинально поздравили друг друга, хотя каждый, не признаваясь самому себе, сомневался: «Как же все прошло, а? На самом ли деле все было так хорошо, как показалось? Успех или нет?»

На следующее утро нас попросили показать королеве вид с вершины здания Арселор Миттал Орбит, я пришел загодя и прогуливался по дорожке вдоль реки Ли. Десять лет назад это место было примером постиндустриальной разрухи, диким скопищем выброшенных холодильников и ржавых автомобильных кузовов, а сама река — потоком зловонной жижи из канализационных стоков и аккумуляторной кислоты. Теперь это был прибрежный рай с васильками, медуницами и десятками других полевых английских цветов, специально высаженных в июне, чтобы цвели в конце июля. Все это было сделано не просто заботливо. Это было сделано с любовью. Так я и стоял там, в поэтическом забытьи, и вдруг почувствовал, что кто-то смотрит на меня с моста.

«Эй, Борис, — крикнули какие-то люди на лондонском кокни, — молодец, отличная церемония!»

Я принял застенчивый вид, будто не имел к этому событию никакого отношения (как оно, собственно, и было).

«Просто фантастика!» — сказал еще кто-то. Стала собираться толпа, и все в общем-то разделяли это мнение. После того как мы окончили обзор со здания Орбит, мы повели Лакшми и Ушу Миттал в самый большой в мире «Макдоналдс», и оно того стоило — просто чтобы увидеть, как самый богатый в мире человек расплачивается за макфлурри 50-фунтовой купюрой, и увидеть лицо не верящей своим глазам сотрудницы «Макдоналдса» индийского происхождения.

Пока мы стояли в очереди, я пытался подслушать, что говорили люди. Похоже, всем нравился парк с его атмосферой Леголенда, пружинящее покрытие игровой площадки с разноцветными бесформенными фигурами. Все говорили, что стадион «крутой», и никто не жаловался, что его «обертка» — белоснежные треугольные полосы пластика — была поставлена компанией Dow Chemical. Всем нравилось здание Орбит, и все хотели забраться на его вершину Все как один хвалили церемонию открытия.

И тут у меня появилась робкая надежда, что, может быть, в конце концов все будет хорошо.

Сейчас некоторые СМИ, изначально скептически воспринимавшие Олимпиаду, раздувают миф о том, что она всегда была просто обречена на успех и ни малейшей угрозы каких-либо инцидентов даже не предвиделось.

Я всего лишь могу сказать, что такого ощущения не было и что те же самые журналисты на протяжении всех лет, месяцев, недель и дней до начала Олимпиады утверждали совсем обратное. Один влиятельный и известный редактор одной очень популярной семейной газеты перед церемонией открытия, по слухам, собрал своих рядовых сотрудников и, обращаясь к ним, как всегда по-дружески бесцеремонно, сказал: «Вот что, вы, дуралеи, вся эта Олимпиада будет катастрофа на катастрофе. И я жду, что именно так вы об этом и напишете. А я поехал в отпуск».

Он при этом выражал мнение многочисленного меньшинства, которое отрицательно относилось к идее проведения Олимпиады (и Паралимпиады) еще до 2005 года, когда Лондон только выиграл заявку на проведение.

Этим людям очень не нравились предстоящие расходы, и они пришли в ужас, когда Гордон Браун поднял планку расходов до 9,3 миллиарда фунтов. Один из них, в остальном вполне разумный парень, заявил мне: «Почему бы не истратить эти деньги на что-нибудь полезное, ядерные боеголовки например?»

Некоторым из них не нравилось то, что решение МОК отдать Игры Лондону стало серьезным успехом лейбористов — таких как Тони Блэр, Тесса Джовел и Кен Ливингстон. Скептикам была невыносима мысль, что этот город должен прогибаться перед наднациональными бюрократами от спорта. Их возмущало и оскорбляло, что городу придется выделять на забитых автомобилями дорогах специальные полосы, откуда затонированные олимпийские лимузины будут забрызгивать грязью несчастных прохожих.

Любая мелочь вызывала презрительную реакцию скептиков. Им не нравилась необузданно смелая геометрия логотипа Игр-2012, утвержденная Комитетом по организации Олимпиады, некоторые конспирологи утверждали даже, что вместо цифр «2012» логотип нес надпись СИОН. Им не нравилась пурпурная униформа волонтеров. Они поднимали на смех их шляпы-котелки. Они кривились на представлении символов Олимпиады-2012 Венлока и Мандевиля, утверждая, что их циклопические образы вызовут у детей кошмары. Даже в Восточном Лондоне, куда и вкладывалась большая часть денег, существовали группы, которые утверждали, что «улучшения» только лишь чуть приукрасят городской пейзаж. Они обвиняли Комитет по организации в том, что он ведет себя с безразличием оккупанта. Они утверждали, что Пентагон размещает роботы-беспилотники на крышах, была даже какая-то группа «Южный Лондон против ракет», вызывавшая в памяти антиракетные протесты женщин на базе ВВС США Гринэм-Коммон.

По мере приближения дня открытия тон публикаций становился все мрачнее. В апреле А. А. Джил сообщил читателям газеты New York Times, что все британское общество готово отвергнуть эту навязанную нам Олимпиаду. «Мы постепенно и сознательно пришли к коллективному мнению, что мы ненавидим Олимпиаду», — заявил он, тогда как корреспондент журнала Spiegel в Лондоне предрек, что город «несется к катастрофе олимпийского масштаба. Лондон и Олимпиада явно не уживутся. Зрителям понадобится вся их решимость и, главное, все их терпение, чтобы вообще добраться до объектов. Что же до местных жителей, они ждут не дождутся, когда все это кончится».

И ведь такой убийственный приговор еще какое-то время назад был почти оправдан. Конечно, никто из нас в тот непростой период не принимал этих обвинений — по крайней мере, публично. Мы уверенно говорили о «предстартовом волнении» и настаивали, что Лондон готов так же, как любой принимающий город до него, если не лучше.

Это была чистая правда, но правдой было и то, что у нас было три серьезных проблемы, которые вызывали глубокую озабоченность, по крайней мере у меня. Это были транспорт, безопасность и погода.

В следующем, 2013 году лондонскому метро исполнится 150 лет. Это старейший метрополитен мира, и, естественно, он проводит масштабное и дорогостоящее обновление. Мы вводим новые поезда, обновляем рельсовые пути и сигнализацию, перевозя при этом ежедневно миллионы жителей Лондона, — что слегка напоминает операцию на сердце пациента, который продолжает играть в сквош. Мы давно пришли к пониманию, что обновление Юбилейной линии с увеличением ее пропускной способности на 30 % — важнейшее условие успешного проведения Игр. Чтобы перевозить такое количество людей до объектов в Стратфорде, требовалось установить новую систему управления, а замена старой системы и «детские болезни» новой системы вызывали частые поломки.

От днища поездов отваливались какие-то детали, систему управления «коротило», подводило программное обеспечение, и то и дело это приводило к тому, что сотни людей пешком шли по адски мрачным тоннелям к аварийным выходам. У этих аварий не было очевидных причин, и избежать их не удавалось. «Можем ли мы быть уверены, что такое не случится во время Игр?» — часто спрашивал я тогда, и я помню, какие мрачные предчувствия охватывали меня, когда я понимал, что честный ответ на этот вопрос — нет.

Кроме того, за считаные дни до прилета олимпийских гостей в аэропорт Хитроу (где могли возникнуть очереди, что нас очень беспокоило) оказалось, что Управление автомобильных дорог сомневается в удовлетворительном состоянии шоссе М4 в районе Бостон-Мэнор. Какой-то инженер вдруг решил провести последнюю проверку виадука и, попыхивая трубкой, заявил, что этот виадук не прочнее, чем овсяная печенька, опущенная в чай. Его, значит, придется срочно закрыть, а уж потом — капитально ремонтировать.

Закрыть?! Основную артерию по доставке десятков тысяч спортсменов, журналистов, дипломатов и официальных лиц из Хитроу в центр Лондона? У нас было семь лет, чтобы проверить несущую способность этого чертова автовиадука, все семь лет мы знали, что это важнейшая часть сети олимпийских маршрутов, — и теперь они хотят закрыть его?

Затем забастовали водители автобусов, требуя оплаты той «дополнительной» нагрузки, которую придется выполнять во время Игр. Потом таксисты забастовали против выделения спецполос движения для «випов», так называемых «ЗиЛ-полос». Я симпатизировал водителям такси: Игры, конечно, разрушали их привычную жизнь, поэтому мы всячески старались им помочь. Но я не верил, что они дерзнут парализовать движение во время события государственной важности, когда взгляды всего мира обращены на Лондон.

И вот я стоял у окна своего офиса и глядел вниз на Тауэрский мост, где похоронной кавалькадой медленно ползла вереница черных кебов, блокируя движение. Я кипел от возмущения и жалел, что у нас не тоталитарное государство, — тогда мы послали бы танки и раздавили бы их как тараканов. Уже поступили сообщения о задержках в Вест-Энде, и мы готовились выслушивать жалобы высоких олимпийских чиновников.

Да и правда складывалось впечатление, что все эти многочисленные «звоночки» вовсю прозвонят во время Олимпиады и транспорт станет самой большой угрозой для Игр-2012.

Ну то есть так нам казалось до тех пор, пока мы не узнали о проблеме с нехваткой персонала охранной фирмы G4S. Самым проницательным оказался Питер Хенди, министр транспорта, — он заметил эту проблему задолго до. Где-то накануне Рождества объявили, что Лондонский комитет по организации Олимпиады решил увеличить количество охранников от G4S почти до 14000, и Питер сразу выразил скептицизм. «Не знаю, как они наберут столько людей, — помню, сказал он, — за такое короткое время это невозможно». Тем не менее ребята из G4S и слушать ничего не хотели. Все будет отлично, говорили они. Мы сделаем все легко и просто. Они даже заявляли, что могут одновременно осилить еще одну Олимпиаду в Австралии. Поэтому, когда наконец — недели за три до открытия — стало ясно, что у нас не будет достаточного количества охранников в зонах личного досмотра, мы, по правде сказать, были в шоке.

Мы каждый день проводили олимпийские правительственные совещания в Чрезвычайном комитете по борьбе с терроризмом Cobra и слышали от Министерства внутренних дел невероятные цифры нехватки персонала: 3000, 4000, 5000. И ни у кого из них не было ни малейшего представления — куда же подевались эти люди? Они могли деться куда угодно: вступить во французский Иностранный легион, ловить омаров на корнуолльских траулерах или работать поварами в буфетах Акапулько.

Никакой связи с ними нет, заявляло министерство. Нет, номеров их мобильных телефонов тоже нет. «Единственный выход, — говорили они, — привлечь побольше военных».

Но было кое-что посерьезнее, чем метро, автотранспорт и массовый дефицит охранников, — и это «кое-что» было то единственное, с чем никто не мог ничего поделать. Это дождь.

Бриллиантовый юбилей праздновала почти вся страна. Он стал беспримерной демонстрацией любви и преданности народа своей королеве за ее шестьдесят лет на троне. Главным событием был большой проход судов по реке, самая крупная такая регата почти за 300 лет, и это было грандиозное зрелище — сотни судов всех форм и размеров, усыпавшие всю Темзу, как на морских пейзажах Венеции Каналетто. Но нельзя сказать, что все прошло удачно на сто процентов. Праздник получился бы ярче, если бы выдалась ясная погода.

Толпы людей стояли по берегам реки — около миллиона человек, я в жизни не видел такого скопления народа, — но к 5 часам вечера все вымокли и замерзли. Когда флотилия достигла Тауэрского моста, косой, почти под 45°, дождь падал на нас колючими серебряными иглами. Оркестр продолжал играть, и хористы продолжали петь, хоть вода и струилась у них по лицам, но тучи стояли так низко, что пролет самолетов пришлось отменить. На следующий день газета Guardian (не самая промонархическая) вышла с грубым заголовком. «Монархию смыло!» — заявлял этот орган левых либералов. А на следующий день объявили, что герцог — супруг королевы, который простоял навытяжку — в свои 90 — почти всю церемонию, взят под наблюдение в госпиталь.

Я полагал, что в день открытия мы можем перенести все что угодно: поломки в метро, пробки на дорогах, может быть, даже трудности с прибытием важных персон на стадион. А вот с чем никак нельзя было не считаться — так это с холодным затяжным ливнем.

Более четырех лет назад решено было сэкономить и возвести на олимпийском стадионе усеченную крышу. Из-за этого в случае дождя около 30 % зрителей оставались сухими, а около 70 % мокли в большей или меньшей степени. Это казалось разумным риском, если иметь в виду, что в Лондоне выпадает меньше дождей, чем в Риме, и 94 % времени дожди не идут.

Но на этот период прогнозы метеорологов были ужасны. Корпорация ВВС предрекала дождь, но другие утверждали, что это слишком оптимистический прогноз. Пирс Корбин прославился тем, что превосходил по точности прогнозов службу погоды, основываясь на изучении солнечной активности. Я стал поклонником его работы после того, как несколько лет назад он правильно предсказал очень снежную и холодную зиму, и с тех пор регулярно получаю его прогнозы по электронной почте. Теперь от этих прогнозов стыла кровь. На вечер 27 июля он предсказывал вселенский потоп, мощнейшие ливни с грозами в придачу.

И, о чудо! Настало утро первого дня, и олимпийская церемония проходила гораздо успешней, чем мы ожидали. Транспорт справился, угрозы взрывов не было, и самое главное — ни капли дождя, всего лишь легкий туман где-то за час до начала, и не более.

Первые несколько дней все балансировало между надеждой и отчаянием, а некоторые СМИ все еще продолжали всячески выпячивать недостатки. Одного охранника из G4S арестовали за ложную угрозу взрыва, постоянно сообщалось о спекуляции билетами среди членов команд-гостей. Но самым опасным и неприятным был «скандал пустых мест» — явление обычное для всех олимпиад, когда телекамеры постоянно демонстрируют места, не занятые членами МОК и другими спортивными представителями, что, естественно, приводит в ярость обычных болельщиков, которые пытались и не смогли купить билеты.

Мы сумели погасить «скандал пустых мест», в основном запуская на эти места военнослужащих. Кое-кто утверждал, что Лондон превратился в город-призрак, что мы убили всю деловую активность — якобы людей запугали наши призывы ограничить передвижения, включая и мои абсолютно адекватные объявления в метро с просьбой к лондонцам заранее планировать поездки.

Кроме того, я узнал, что наши видеозоны — специальные зоны для зрителей, которые мы создали в Гайд-парке и Виктория-парке, — не всегда заполнены. Куда же подевались зрители?

В какой-то момент я обратился к моему советнику по Олимпиаде Нилу Коулману и сказал: «Выглядит так, что мы затеяли самую большую вечеринку в мире, а никто не пришел».

«Не переживай, — ответил он, — на всех Олимпиадах первые несколько дней так проходят. Потом все наладится».

Пытаясь привлечь зрителей в видеозону в Виктория-парке, я приехал туда на открытие аттракциона «канатка». Еще во время подготовки к Играм я настаивал, что у нас в парках должны быть канатки, хотя Нил говорил, что по опыту Олимпиады в Ванкувере от них больше головной боли, чем толку. А теперь для меня было делом чести дать им старт.

Мы прибыли в Виктория-парк, и я слегка занервничал, увидев, что контролер Службы здравоохранения и безопасности района Тауэр-Хамлетс только заканчивает проверку аттракциона, а мне предложили первому отправиться на нем в полет.

«А может, вы все-таки должны опробовать его первым?» — спросил я у парня, который выглядел как работник аттракциона.

«Нет. Нет, — скромно ответил он, — мы не хотим испортить ваши фото».

Эта штуковина — канатка — оказалась намного выше и страшнее, чем я ожидал, но делать было нечего. Размахивая парой пластиковых британских флажков, я кинулся с вышки с приличной скоростью и тут же обнаружил, что я вращаюсь и не вижу, куда меня несет. Я пролетел над группками людей в парке и застрял, немного не долетев до места назначения, метрах в десяти над землей. Когда публика сообразила, что это не запланированный трюк, подо мной стала собираться толпа. Я старался отвлечь их духоподъемными замечаниями о том, как здорово наша команда выступит против Франции и Австралии. Им же все больше нравилось мое положение, а как меня спустить — это было непонятно. Лямки начинали давить, особенно в паху.

«У кого-нибудь есть лестница?» — спросил я.

Лестницы ни у кого не было. Через какое-то время я заметил своего телохранителя — офицера персональной охраны из специального отдела, приятного парня по имени Карл. Его перевели ко мне, а обычно он охранял Тони Блэра, и мне казалось, что он должен выручать меня из щекотливых ситуаций.

«Карл, ты можешь что-нибудь сделать?» — спросил я.

Он медленно засунул руку во внутренний карман пиджака, достал свой мобильный телефон, тщательно навел на меня и сфотографировал мою болтающуюся фигуру…

…Что тут скажешь? Могу сказать только одно — нет худа без добра: по крайней мере, мы сделали рекламу этой канатке.

Но на самом деле ничто не могло реально улучшить ситуацию, пока не появятся завоеванные британцами золотые медали, а их мучительно долго не было. Великий велосипедист Марк Кавендиш не выиграл первую гонку в субботу, хотя все убеждали нас, что это был верняк. Затем мы чуть хуже, чем ожидали, выступили в бассейне, и хотя Бекки Олдингтон плыла героически, она не взяла золота, как в Пекине.

Мы значительно отставали от Франции и Австралии в медальном зачете. Мы прохлаждались где-то на десятом или двенадцатом месте — и президент Франции Франсуа Олланд поспешил съязвить про то, как благородно Британия расстилает красную дорожку победителей перед французскими спортсменами.

И вдруг в середине первой недели, примерно в тот момент, когда велосипедист Брэдли Уиггинс выиграл золото в отборочном заезде на время, почувствовалась перемена в общем настрое — некое шевеление в ноосфере.

Все повелись на спорте, даже те, кто до сих пор не имел к нему большого интереса. А те, кому повезло попасть на один из объектов, где проходили соревнования, говорили, что это лучшие моменты в их жизни. Себ Коэ, Пол Дейтон и другие члены Комитета по организации Игр заслуживают благодарности за все, что они сделали, но главное, что отличало лондонские Игры от пекинских, было отношение к зрителю и ощущения простого человека на трибунах.

Делалось все возможное, чтобы зрителя захватить, психологически зарядить, завести. Когда ты попадал в Олимпийский парк и на другие объекты, тебя радостно приветствовали волонтеры в розовом и красном, некоторые из них махали гигантскими розовыми ладонями. Некоторые скандировали бодрые речевки, могли даже спеть веселую песенку собственного сочинения. Когда ты добирался до своего места, ты не просто сидел. Тебя вовлекали в общий настрой происходящего энергичные аниматоры. Соревнования сопровождала ритмичная музыка — под стать виду спорта, — а паузы заполнялись «мексиканской волной», которую зачастую начинала молодая спортивная королевская пара — Кейт и Уилл, которые казались просто вездесущими. Они заставляли публику хлопать в такт музыке «We Will Rock You» группы Queen, и вся толпа шлепала себя по коленям, а затем вздымала руки как ацтеки-солнцепоклонники.

После этого ты уже расслабился и разогрелся, а если нет — тебе предлагали изобразить игру на бонго-барабанах с трансляцией через специальную бонго-камеру или просили встать и станцевать перед многотысячной толпой или даже перед глобальной аудиторией, а иногда поцеловать своего соседа или соседку, знакомых или незнакомых, перед объективом поцелуй-камеры.

Это был спектакль, в котором каждый участвовал лично и вовлекался в происходящее, потому что осознавал значимость этого события — того, что это преображение города, которое случается раз в жизни и может никогда не повториться. По всему городу Комитет по организации подготовил поразительные сюрпризы. Когда, например, в районе здания Конной гвардии вы могли наблюдать матч по пляжному волейболу? Давайте скажем честно, большинство из нас никогда не видело эту игру прежде — я, например, правил не знаю и не знаю, сколько игроков в команде. И вот мы оказывались там, в окружении зданий старого Адмиралтейства, Даунинг-стрит и замечательного ансамбля XVIII века из портландского камня архитектора Уильяма Кента, а прямо посередине — эта песчаная площадка, на которой извиваются полуголые игроки и откуда доносятся глухие удары.

Каждый из этих объектов интересен по-своему, но во всех ощущение особости возникало из соединения разного, из противопоставления. Этим поразила меня наша Олимпиада в отличие от других — смешением старого и нового, которое и есть дух Лондона, города, который все время строится, где в древнюю застройку исподволь проникают сверкающие современные здания или пристройки, и все они выглядят еще интереснее от такого соседства.

А если пойти в Гринвич-парк — можно было увидеть конные соревнования, где лошади вздымались на дыбы на фоне Госпиталя архитектора Рена, а за этим шедевром Рена — башни причала Кэнэри, и лошади прыгают под мелодию «Прыжок» Ван Халена. Когда в конце первой недели пришло время соревнований по атлетике, все убедились, что этот стадион — шедевр дизайна. Даже на утренних соревнованиях он казался (и был) переполненным людьми, и почти все спортсмены говорили, что никогда не слыхали такого шума.

С такой психологической обработкой и в такой среде публика становилась очень восприимчивой к радостным событиям, а тут как раз начали побеждать британские атлеты — наши атлеты, в которых иные из нас — по незнанию или из-за пессимизма — успели разочароваться.

Первое золото взяли женщины-гребцы Хизер Стэннинг и Хелен Гловер, затем Брэдли Уиггинс, затем парнишка с фермы в Дорсете победил весь мир в стрельбе, а затем уже, казалось, не было ни одного вида, в котором команда Британии не могла бы победить. Мы побеждали не только в технически сложных видах спорта, таких как велосипедный, парусный, конный и гребной — то есть «сидячих» видах, как их издавна в шутку называют. Британские спортсмены побеждали также в беге и прыжках — в тех видах, которые не требуют дорогой экипировки и в которых британцы противостояли лучшим представителям из семи миллиардов жителей планеты — и выигрывали.

Без сомнения, это чувство патриотизма — это слияние в едином порыве с чьим-то индивидуальным усилием и достижением — сводило зрителей с ума от радости. На стадионе, на велодроме, в центре водных видов спорта голосовая поддержка была как ударная волна, как звук истребителя, преодолевающего звуковой барьер, и эта поддержка словно несла британских спортсменов быстрее всех. В Итон-Дорни, на соревнованиях по гребле, рев бушующей толпы звучал как трубный глас.

Все это вовлекало зрителя в борьбу, и зачастую он вместе со спортсменом плакал от радости победы или горечи поражения. Порой даже комментаторы ВВС не могли унять дрожь в голосе, а иногда публика просто рыдала. Кто сказал, что британцы не эмоциональные люди? Это был невиданный аттракцион рыданий.

Вскоре стало очевидным, что такое эмоциональное отношение распространяется не только на британских атлетов, а на всех участников. Бурные аплодисменты приветствовали любое проявление спортивного характера, любое преодоление неудач. Мы подбадривали спортсменов из Франции, из Австралии, даже Мит Ромни был прощен (после нескольких его неосторожных замечаний о степени готовности Лондона), когда стало известно, что его жена была совладелицей одной из лошадей в соревнованиях по выездке. Какая-то эйфория охватила население, как будто нас опрыскали эндорфинами или добавили серотонин в водопроводную воду. Она распространялась со спортивных объектов на миллионы телезрителей. В городах и поселках по всей стране традиционно красные колоннообразные почтовые ящики красили золотой краской в честь спортсменов-победителей, и после четырех лет спада в экономике, и ровно через год после захлестнувших Лондон и другие британские города беспорядков какое-то необъяснимое ощущение мира и благополучия, казалось, снизошло на весь народ или, по крайней мере, тех многих, кто подхватил этот вирус. Социологи и антропологи смогут объяснить это явление, но мне оно показалось эпидемией благожелательных настроений, в чем-то схожей с сентиментальной печалью, охватившей нас после смерти Дианы, принцессы Уэльской, только на этот раз чувства были позитивными.

Люди стали заговаривать с незнакомцами в метро, и никто не считал их сумасшедшими. Одна женщина обратилась к работнику мэрии, не зная, кто он, и сказала: «Я хочу знать, кому я могу написать, чтобы поблагодарить за все». Короче говоря, стало ясно, что мы сумели сорвать банк, какого никто и не ожидал.

Там, где могли быть провалы, — провалов не случилось. Все транспортные системы работали отлично. Прокатными велосипедами пользовалось больше людей, чем когда-либо ранее. Канатная дорога перевезла больше миллиона человек на смотровую площадку — обозревать виды олимпийских объектов, — включая Арнольда Шварценеггера, который назвал вид на Кеннинг-Таун «прекрасным». Метро перевозило рекордное количество людей — около 4,5 миллиона в день, работая почти как часы. Юбилейная линия работала так хорошо, что члены олимпийских делегаций отказались от претензий на так называемые «спецполосы для шишек» и пользовались общественным транспортом вместе со всеми.

Спортсмены демонстрировали медали остальным пассажирам. Команду Руанды видели на автобусной остановке. Когда Дэвид Кэмерон спустился в метро, кто-то из пассажиров поблагодарил его (совершенно заслуженно) за то, что оно стало быстрее. Президент МОК Жак Рогге проехал на Доклендском легком метро и назвал его великолепным. Лондонский транспорт доставлял каждого спортсмена, политика, официального представителя и журналиста к его месту назначения вовремя. Более или менее.

Напугав нас вначале, охранники G4S стали массово возвращаться на рабочие места. Операциями по безопасности руководили тысячи военных, и все они, включая полицию, сработали так эффективно, что я не слыхал ни об одной серьезной задержке или опоздании на объект.

Что же до погоды, она сделала кульбит и в течение более двух недель была только хорошей и прекрасной, иногда, может быть, немного облачной, но вполне подходящей для пикника. Оказалось, что туристы не полностью бежали из Лондона, и те, кто приехал, потратили больше, чем в предыдущие годы. Преступность упала еще на 5 %.

А то, что должно было пройти хорошо, прошло просто замечательно. Этому очень способствовало то, что спортсмены команды Британии были такими милыми и уравновешенными. Многие комментаторы подчеркивали контраст между скромностью и преданностью своему делу этих относительно неизвестных широкой публике людей, с одной стороны, и поведением профессиональных футболистов — с другой. Очень помогло и то, что спортивные результаты — не только в британском исполнении — были превосходными. Взять известного Усэйна Болта. Он не просто пробежал в Лондоне стометровку со вторым лучшим результатом в истории. Он пробежал быстрее, чем он это сделал в Пекине. Затем он выиграл также забег на 200 м и стал, возможно, величайшим спортсменом в истории. Затем он и его коллеги из команды Ямайки обновили мировой рекорд в забеге 4×100 м. Он полностью заслужил право расслабиться или что там было вечером с теми шведскими волейболистками. Лондон дал 27 мировых рекордов в разных видах, от тяжелой атлетики до велоспорта, от женского забега 4×100 м до выдающегося рекорда, который установил Дэвид Рудиша в забеге на 800 м за 1 минуту 40 секунд. И это очень важно. Эта Олимпиада стала не только большим событием для Британии. Она стала выдающимся событием для мира, моментом, когда человечество коллективно раздвинуло границы.

Но спорт больших достижений — это удел очень немногих. Всего лишь крохотная часть одного процента лучших обладает талантом и усердием, чтобы стать олимпийцами, а тем более медалистами. Этика Игр проста, как у Гомера: все или ничего, это соревнование, которое заканчивается славой успеха или горечью поражения. Поэтому для многих истинный дух Игр в Лондоне демонстрировали не только спортсмены, но и волонтеры — 70 000 «геймсмейкеров» Комитета по организации Игр и 8000 «амбассадоров» команды Лондона.

Они должны были продемонстрировать, что участвовать может каждый, что Игры-2012 принадлежат всем нам. Они демократизировали Игры. В них была напористость вожатых детского летнего лагеря, они постепенно обрели ореол героев в умах и душах людей, и для многих из них, как они сами часто говорили, это было самым восхитительным событием в жизни (как и для многих из нас). Да, временно они сложили в шкаф розовую и красную униформу, но многие из них сохранят надежду на то, что это повторится.

К окончанию Паралимпиады уже казалось, ничто не может пойти не так или, скорее, люди не обратят внимания, что бы ни случилось. После церемонии открытия Паралимпийских игр мы отправились обратно на скоростном поезде Javelin. Это было ошибкой, так как количество поездов уменьшили и нам пришлось ждать два с половиной часа в многотысячной толпе. В другое время, я думаю, меня бы линчевали. Но нет, настроение было настолько доброжелательным, что, к моему удивлению, я услышал слова благодарности.

Как-то раз, ближе к окончанию Паралимпийских игр, я шел через Олимпийский парк и подумал о том, что он теперь даже больше заполнен, чем во время Олимпиады. Солнце освещало толпы счастливых людей намостах. Семьи играли на лужайках, полных цветов. Ожившее представление древних о райских кущах. И я подумал: взгляните на это, а потом говорите о том, на что были потрачены деньги.

К окончанию Игр мы значительно улучшили лондонский транспорт, построили тысячи новых домов, открыли самый большой парк Британии за 150 лет и значительно продвинулись в восстановлении крупных участков Восточного Лондона. Мы распространили положительный образ Британии по всему миру и подарили людям чувство общности и любви к ближнему. Зачем еще существует политика? А если учесть, что 9,3 миллиарда фунтов были потрачены в течение почти десяти лет, то можно назвать это лучшей инвестицией, когда-либо сделанной любым правительством.

Мы узнали много всего о Лондоне и Британии, много того, что мы почти забыли. После неудач с Куполом Тысячелетия в 2000 году мы обнаружили, что можем-таки делать большие дела, осуществлять крупные и сложные проекты, — а принимать Олимпиаду это для любой страны крупнейшее, требующее всестороннего обеспечения свершение. Кроме войны, конечно. Это стало уроком для всех циников, которые сомневаются в наших способностях воплотить новые инфраструктурные проекты, так нужные для страны (например, новый аэропорт-хаб или новое поколение атомных электростанций).

Мы убедились, как важно, чтобы государственный и частный секторы работали вместе, и Игры стали триумфом сотрудничества ряда очень ярких чиновников и умнейших бизнесменов.

Мы увидели, что эта страна и значительная часть мира изменились к лучшему прямо на наших глазах. Саудовская Аравия выставила свою первую женщину-атлета. Британские женщины вышли на авансцену и затмили мужчин. «Джесс Эннис такая крутая» — это я услышал от тринадцатилетнего мальчика. Он не просто имел в виду, что она ему нравится, хотя, может, и это тоже. Он говорил о том, что она выдающаяся, замечательная, настоящий пример для подражания. И это шаг вперед.

Паралимпийские игры, по всеобщему признанию, были лучшими и самыми драматичными за всю историю Игр, со своими собственными звездами и рекордсменами. В моем детстве, сорок лет назад, невозможно было себе представить огромную толпу лондонцев, искренне и страстно поддерживающих спортсменов с протезированными конечностями. Это тоже шаг вперед. Да, разумеется, Танни Грей-Томпсон (член парламента, телеведущая, инвалид-колясочник с детства, чемпион, общественный деятель) скажет мне, что еще далеко не все сделано, но прогресс очевиден.

Горячность и доброжелательность лондонцев во время Игр позволила лучше узнать Лондон. Это во многом английский город. Здесь «самые английские» пабы, и сады, и божественные парки. Здесь строители оценивающе свистят женщинам, пассажиры с фаталистическим видом едут на верхней площадке раскачивающихся красных автобусов, здесь пригородные торговые ряды с яркими виниловыми вывесками с рекламой карри или жареных цыплят, здесь водители такси тихо бранятся себе под нос, и церковные колокола, которые и сейчас звонят в воскресное утро с вершины 150 прекрасных башен, что возвышаются над знакомыми, мощенными гранитом и песчаником тротуарами, еще мокрыми от ночного дождя.

Лондон — столица Англии, Британии и Соединенного Королевства. Но Олимпиада напомнила нам, что это еще и глобальный город. Когда сюда прибыли спортивные делегации, оказалось, что 50 стран имеют местные группы поддержки в лице диаспор, числом более 10000 человек каждая. Другого подобного города не существует, кроме, пожалуй, Нью-Йорка. В этом смысле Игры были метафорой или продолжением той функции, которую Лондон выполнял на протяжении последних столетий: арены, стадиона, площадки, где могут встретиться, конкурировать, делать себе имя талантливые люди.

В бурной реакции лондонской толпы, исполненной яростного и удивительно неагрессивного британского патриотизма, который проявляли представители всех рас и этносов, мы увидели, как этот город встречает людей и делает их своим достоянием. Вот это и есть достойная и надежная городская культура — принять людей со всего мира и сделать их лондонцами по языку, акценту, преданности и даже по чувству юмора. В этом — дух Лондона.

Лондонский мост

Они всё прибывают, как прилив надвигаясь на меня по мосту.

Солнце, ветер, дождь, снег или слякоть, они всё идут. Почти каждый день я проезжаю на велосипеде мимо них, когда они выходят набегающими волнами, шеренга за шеренгой, со станции метро «Лондонский мост» и шагают, шагают, шагают вдоль по широкой 239-метровой мостовой, что ведет через реку к местам их работы.

Чувство такое, будто я провожу смотр почетного полка марширующих на работу жителей лондонских пригородов, и, когда я прохожу мимо по изъезженному автобусными колесами асфальту, кто-то из них как будто случайно выполняет равнение налево — и тогда меня приветствуют улыбкой, а иногда незлобивым ругательством.

Кто-то говорит по телефону, кто-то беседует со спутником или что-то отмечает в бумагах. Мало кто бросит взгляд на окружающую красоту — а взглянуть есть на что: слева — сверкающие башни Сити, справа — нормандская Белая башня лондонского Тауэра, орудия крейсера «Белфаст» и злые зубчатые башни Тауэрского моста, а под ними — бурлящие водовороты реки, то зеленой, то бурой, в зависимости от времени дня. Но чаще всего они идут сжав зубы, а в глазах — пустой, обращенный вовнутрь взгляд людей, сошедших с автобуса (метро или поезда), у которых впереди трудный день и надо собраться, как перед боем.

Это зрелище, если помните, приводило в ужас Т. С. Элиота. «Толпа течет по Лондонскому мосту, такая огромная, — писал этот чувствительный банкир, обращенный в поэта. — Не ожидал, что смерть пощадила столь многих», — стонал он. И вот спустя девяносто лет после галлюцинаций Элиота поток людей стал еще больше. Когда я проезжаю мимо этой мостовой вне часа пик, я вижу, как она выцвела и стерлась от топота тысяч ног, и даже жевательная резинка не выдерживает тяжелой поступи этой орды.

Со времени апокалиптического кошмара Элиота толпа изменилась. Сегодня в ней шагают тысячи женщин в кроссовках, а в сумочках у них — туфли на шпильках. Мужчины идут с рюкзаками, а не с портфелями, никто из них не носит котелка, и редко кто курит сигарету, не говоря уже о трубке. Но топают они все туда же, цель их поездки не изменилась, а прибывают они в невиданных ранее количествах.

Автобусы Лондона перевозят сегодня больше людей, чем когда-либо за всю историю. Метро намного длиннее, чем раньше, больше людей ездит на поездах. Было бы здорово, если бы они предпочли общественный транспорт и отказались от своих машин, — но парадокс в том, что количество личных автомобилей на дорогах также увеличилось, и количество велосипедов тоже выросло — на 15 % за год.

За двадцать лет революционного развития информационных технологий обнаружилось только одно стопроцентно точное предсказание, которое не сбылось.

Нам говорили, что мы будем сидеть на кухне у себя в Доркинге или Дорсете — и работать при этом в своем компьютерном офисе, используя «информационные суперхайвеи». Считалось, что видеосвязь сделает встречи ненужными. Какая чепуха!

Как бы мы ни изощрялись на тему «что людям нужно и что не нужно», они, люди, просто хотят встречаться с другими людьми лично. Я оставлю детальный анализ антропологам, но попробуйте перейти на «удаленную работу» хоть на недельку — и вы сразу поймете, что это совсем не то, о чем мечталось.

Очень скоро вам станет тошно от бесчисленных чашек кофе, блуждания в интернете и походов к холодильнику за очередным куском сыра. А есть и более глубокие причины этому упрямому желанию людей обнюхивать друг друга у офисного кулера. Как доказал гарвардский экономист Эдвард Глезер, переезд в город настолько же обоснован во времена информационной революции, как и во время индустриальной.

К тому времени, когда я на велосипеде возвращаюсь домой, утренние толпы в большинстве своем уже протопали в обратном направлении. Словно какая-то гигантская глубоководная медуза, Лондон исполнил свой потрясающий ежедневный дыхательный акт — втянул в себя миллионы людей с 7 до 9 утра, а затем с 5 до 7 вечера мощно выдохнул их обратно в пригороды и ближние графства. Но путь домой уже не такой прямой — он зигзагообразный. Нужно заглянуть в пабы, клубы и бары, и, когда я вижу на тротуарах толпы выпивох — клубки людей, распадающиеся и вновь собирающиеся словно в медленном танце, — я понимаю, почему город так легко побеждает пригород. Все дело в богатстве возможностей.

На эскалаторе метро можно обменяться с кем-нибудь взглядами Данте и Беатриче, можно пролить чей-то кофе и предложить купить другой взамен, можно извиниться, когда вам наступили на ногу, можно спутать поводки ваших собак, а можно просто столкнуться с кем-то на тротуаре. Можно даже воспользоваться объявлениями о знакомствах в вечерней газете или (мне кажется, такое еще случается) можно предложить кому-нибудь выпить за ваш счет. Все это брачные ритуалы человека как вида, и все они статистически имеют больше шансов на успех именно в городе, потому что здесь больше потенциальных партнеров и выбор лучше, а цена ошибки — гораздо ниже.

Столичный город похож на громадный многонациональный реактор, в котором мистер Кварк и мисс Нейтрино движутся быстрее, чем где-либо еще, и их столкновение друг с другом приводит к замечательным последствиям. Речь не просто о любви или воспроизводстве. Речь об идеях. О перекрестном опылении, которое с большей вероятностью случается в огромном суперрое пчел, чем в нескольких разобщенных ульях.

Сейчас я скажу то, чего от меня ждут. Я, конечно, понимаю, что многие великие города претендуют на первенство каждый по-своему, и, хотя сейчас стало крайне модно мрачно высказываться о западной цивилизации, я позволю себе осторожно заявить, что Лондон является, пожалуй, самым культурно, технологически, политически и лингвистически влиятельным городом за последние пять столетий. Я даже думаю, что мэры Парижа, Нью-Йорка, Москвы, Берлина, Мадрида, Токио, Пекина или Амстердама не будут придираться, если я скажу, что, после Афин и Рима, Лондон является третьим городом по воздействию на ход истории.

По всему миру похожие толпы шагают на работу по похожим тротуарам с одинаковым выражением мрачной готовности к экономической конкуренции. Они одеты в лондонское изобретение — темный костюм (пиджак, брюки, галстук), носить который первыми стали денди XVIII столетия, а окончательно утвердили викторианцы. Они ездят на устройствах, которые были изобретены или разработаны в Лондоне: на поездах метро (первая линия Паддингтон — Фарингдон, 1855 г.), или на автобусах, или даже велосипедах, которые если и не были изобретены в Лондоне, то именно здесь обрели популярность.

Если они только что сошли с самолета, то вели этот самолет в небе авиадиспетчеры на языке, возникшем в современном виде в Лондоне времен Чосера.

Перед тем как войти в универмаг (его здание появилось в современном виде на Оксфорд-стрит в 1909-м), они пользуются банкоматом (изобретен в Энфилде в 1967-м). Придя домой, они, вероятно, завалятся перед телевизором (первый экземпляр которого заработал в комнате второго этажа над помещением, где теперь бар Italia на Фрит-стрит в Сохо, в 1925-м) и будут смотреть футбол (правила которого были написаны в пабе на Грейт-Куин-стрит в 1863-м).

Я мог бы долго продолжать это восторженное перечисление лондонских технических инноваций, от пулемета до интернета и до рынка фьючерсов на вина «Шато О-Брион». Но у этого города есть заслуги и в духовной сфере, и в идеологической. Когда миссионеры англиканской церкви проповедовали в Африке, они несли с собой Библию короля Джеймса — шедевр, переведенный в Лондоне. Когда американцы основали свою великую республику, их отчасти вдохновляли антимонархические лозунги лондонских радикалов. А ведь во всех концах света правительства хотя бы на словах приветствуют парламентскую демократию и права человека, за которые Лондон ратует как никакой другой город.

В столице Англии зародился дарвинизм. А также и марксизм. А если на то пошло, то и тэтчеризм, и анархо-коммунизм Петра Кропоткина, жившего в Бромли.

Империя — обширные розовые пятна на всех континентах карты мира — вот что позволило Лондону влиять на весь мир, через кембрийский взрыв викторианских технологий и энергии. Но империя явилась не вдруг и не случайно — не по счастливому совпадению Лондон в 1800 году стал самым большим и влиятельным городом на планете. Имперская эпоха сама по себе стала продуктом столетий эволюции, и викторианцы унаследовали целый конгломерат преимуществ: замечательно гибкий язык, владение банковским делом, высокий профессионализм в мореходстве, стабильную политическую систему — все, что было заложено предыдущими поколениями лондонцев.

Большой город дает человеку шанс найти партнера, деньги и еду, а кроме того, есть еще кое-что, зачем талантливые люди едут в Лондон, нечто более дорогое человеческому сердцу, чем даже деньги… и это — слава.

Именно вечная гонка за славой и престижем побуждала лондонцев жертвовать больницам, писать великие пьесы и решать для флота проблему долготы. Как бы вам ни нравилось ваше местожительство, невозможно стать известным, сидя где-нибудь в деревне, — что тогда, что теперь. Нужны люди, которые оценят то, что вы сделали, нужен зал для аплодисментов, и, что важнее всего, — надо быть в курсе, чем занимаются другие.

Только в городе люди с амбициями имеют необходимые возможности, чтобы подслушать, позаимствовать или просто уловить идеи других, а затем сплавить их со своими и выдать что-то новое. А менее амбициозным он дает шанс симулировать активность, чтобы нравиться работодателю в надежде избежать пинка под зад — ведь если кто-то работает «удаленно», боюсь, и выгнать с работы его гораздо легче.

Это лишь некоторые из причин, почему люди предпочитают не сидеть дома со своим котом. Те же причины вызывают марш мигрантов по Лондонскому мосту. Веками люди едут в Лондон не в поисках нефти или золота или другого материального богатства — ведь в Лондоне нет ничего, кроме глины и грязи эпохи плейстоцена, — они едут в поисках друг друга и возможности потягаться друг с другом. Эта гонка за престижем часто порождает вспышки гениальности, которые двигают вперед этот город, а иногда — и все человечество.

Если бы вы попали в Лондон 10 000 лет назад, вы бы обнаружили то же самое, что и в любой другой болотистой дельте любой европейской реки. Может, вы бы увидели случайно заблудившегося мамонта на грани вымирания, но не людские поселения. И в последующие 10 000 лет почти ничего не изменилось.

Цивилизации древнего Вавилона и индийского Мохенджо-Даро расцвели и пали. Фараоны построили пирамиды. Пропел свои эпосы Гомер. Мексиканские запотеки изобрели письмо. Перикл украсил Акрополь. Китайский император призвал к жизни свою терракотовую армию, Римская республика пережила кровопролитную гражданскую войну и стала империей, и только в Лондоне стояла тишина — разве что олень пробежит за деревьями.

Темза тогда была почти в четыре раза шире, чем теперь, и гораздо медленней, но едва ли здесь можно было обнаружить хоть один плетеный каяк. Когда пришло время Христу проповедовать свое учение в Галилее, тогда, наверное, уже появилось несколько протобританцев, живших в дикости и наготе. Но лондонцев еще не было. На месте сегодняшнего города не существовало большого или хотя бы постоянного поселения, потому что не было возможности обосноваться — ведь для этого требовалось важнейшее звено транспортной инфраструктуры, которым я сегодня пользуюсь каждый день.

По моим подсчетам, сегодняшний Лондонский мост — это двенадцатое или тринадцатое воплощение конструкции, которую периодически сносили, разрушали, сжигали или бомбили. С нее в Темзу бросали ведьм, ее разрушали викинги, дважды по крайней мере ее поджигали толпы обозленных крестьян.

В свое время этот мост, по которому я теперь езжу каждый день, держал на себе церкви, дома, елизаветинские дворцы, торговые ряды на двести магазинов и прочих заведений, а также почерневшие головы врагов государства, насаженные на пику.

Предыдущую изношенную версию моста продали в 1967 году — что явилось ярким примером многогранного таланта лондонцев к экспортным операциям — американскому предпринимателю по имени Роберт П. Маккаллок. Он заплатил за это сооружение 2,46 миллиона долларов, и все потешались у него за спиной: думали, что бедняга Маккаллок перепутал Лондонский мост с Тауэрским, который живописнее, — но этот бензопиловый магнат из Миссури оказался не так прост.

Наш мост был собран заново, камень за камнем, на озере Хавасу, штат Аризона, где он стал второй по посещаемости туристической достопримечательностью после Большого каньона, и я бы сказал, что это вполне заслуженный статус, учитывая уникальную роль Лондонского моста в становлении Лондона.

Именно этот мост породил порт. Будка для сбора платы за переправу, что находилась на северном берегу, потребовала наличия охранников, а охранникам потребовались первые дома.

Первый понтонный мост примерно в 43 году или вскоре после этого построили римляне.

Значит, Лондон был основан кучкой наглых итальянских иммигрантов, а через семнадцать лет тупоголовые древние бритты отблагодарили их за этот подарок тем, что дотла сожгли Лондон, разрушили мост и поубивали всех, кто попался под руку.

Боудикка

Та, которая подвигла римлян на инвестиции

Наверное, это где-то здесь, думаю я. Стоит ясный осенний день, и я только что нашел место, которое, судя по всему, было центром самого раннего римского поселения. Оно расположено вверх по течению сразу за Лондонским мостом, на пересечении Грейсчёрч-стрит и Ломбард-стрит, где направо отходит Фенчёрч-стрит.

Впереди расположены магазин Marks & Spencer и ресторан Itsu, но, по моим источникам, место, которое меня интересует, сейчас находится под большим желтым квадратом дорожной разметки на перекрестке.

Рискуя накликать на себя гнев и бешеные гудки автомобилистов, я выезжаю на велосипеде на середину, мое сознание отключается, словно в трансе, — и вот я уже не вижу сияющих новых банков и аудиторских компаний, а вижу недостроенные деревянные хибары, дым из тысячи новых очагов, плывущий над грунтовыми дорогами и далеким лесом, — и, прежде чем удрать с этого места, я представляю себе, каково было ему, несчастному, измученному Светонию Паулину, губернатору этой новой провинции, стоять здесь в подбитых гвоздями сандалиях, после того как он и его легионы только что пробежали весь путь из Северного Уэльса по той самой дороге, что теперь называется «шоссе А5», — и вот он стоит на засыпанном гравием клочке земли, который служит рыночной площадью самому первому Лондону А перед ним — толпа лондонских торговцев в состоянии ужаса.

Они уже знают, что произошло с жителями Колчестера в Эссексе — тысячи этих жителей искромсаны острыми кельтскими мечами, или пронзены пиками, или сожжены заживо в своих мазаных хижинах, даже храм божественного Клавдия разграблен и сожжен дотла, а те, кто в нем был, превратились в угольки. Всем этим торговцам в мельчайших подробностях рассказали о лютости племени иценов и их королевы Боудикки. Теперь лондонцы знают, какая это страшная женщина — огромная, сильная, с гривой рыжих волос и твердой решимостью отомстить римлянам за надругательство над ее дочерями.

«Помоги нам, Светоний!» — умоляют они римского генерала, но бедняга только качает головой. Глядя на зарождающийся Лондиниум, он везде замечал признаки амбициозности его обитателей. Официально столицей был Колчестер (Камулодунум), но Лондон уже был самым многолюдным городом, деловым городом, как назвал его Тацит, он просто кишел разными деловыми людьми и путешественниками.

Если бы Светоний посмотрел направо, он увидел бы корабли, привязанные у пристани, где разгружали мрамор из Турции для украшения новых домов, которые росли как грибы, или оливковое масло из Прованса, или рыбный соус из Испании. Он бы увидел, как на корабли грузят первые экспортные товары этой страны — охотничьих собак, олово и золото или грустных рабов из сырых лесов Эссекса, татуированных синей вайдой.

Куда ни бросишь взгляд, везде Светоний видел следы спекулятивных денег, вливаемых в город. Перед ним, насколько нам сегодня известно, стоял новый торговый центр с портиком длиной 58 метров — он видел женщин с покрытыми головами, торгующихся у весов, видел свиней, роющихся в отбросах. Там были штабеля свежих бревен, чтобы заменить примитивные круглые хижины на римские строения правильной квадратной формы. Там были свежие ореховые прутья для плетеных стен и глина для обмазки. Он видел плотников, которых наняли на работу, но не платили. Он видел лондонские дороги — уже приведенные к римскому профессиональному стандарту — девять метров в ширину, из хорошо утрамбованного гравия, с уклоном на краях для стока дождевой воды в канавы.

Около тридцати тысяч этих лондонцев проживали на площади размером примерно с Гайд-парк, и, когда я говорю — лондонцы, я не имею в виду кокни, разумеется. Это были не бритты — более того, они глубоко презирали «британчиков» — britunculi, — как их позже назвал один римский легионер.

Это были римляне — говорящие по-латыни торговцы в тогах или туниках, из областей, которые сегодня называются Франция, Испания, Германия, Турция, Балканы, — со всей империи. Они, как римляне, любили дорогие вина и красную, из особо обработанной глины, посуду, украшенную литыми рельефами. Даже в этом туманном пограничном пункте они любили возлежать на ложе с изысканными стеклянными бокалами из Сирии и провозглашать друг другу тосты.

Все это стоило денег, и они глубоко залезли в долги, что и привело к катастрофе, которая их вскоре постигла.

Мне очень жаль, сказал Светоний заламывающей руки делегации, но мы не можем остаться, мы не можем так рисковать. У него просто не хватало людей. Войско римского генерала было измотано, кожа на ногах воинов содрана после перехода из Уэльса. Он мог собрать войско числом около десяти тысяч солдат максимум со всего острова. Боудикка и ицены уже имели около ста двадцати тысяч, и под знамя восстания стекались все новые силы.

И учтите, эти легионеры — не тряпки какие-то: это германцы, сербы, датчане, они могли неделю держаться на сухарях и воде, а потом еще и навести понтонный мост через реку. Но они знали, что войско Боудикки вырезало IX легион Петилия Цереалиса, — и понятно, что такая перспектива им не улыбалась. И потому Светоний совершил самый болезненный для римлянина поступок.

Он отдал приказ на стратегическое отступление — уходить по той дороге, которая сейчас называется Эджвер-роуд, уводя с собой всех, кто мог идти и хотел уйти. Остались старые и немощные, женщины, побоявшиеся идти через лес, и торговцы, которые не могли себя заставить бросить нажитое.

Несколько часов Лондон испытывал жуткое чувство городка на американском Диком Западе, ожидающего неминуемого нападения: пустынные улицы, тревожно болтаются навесы, люди в ужасе выглядывают из окон. Есть археологические свидетельства паники. В Истчипе кто-то, вероятно, схватил горшок, сделанный в Лионе, заложил в него четыре украшенные резьбой геммы от перстней и зарыл его в землю. В одном из домов по улице, которая сейчас называется Кинг-Уильям-стрит, кто-то заложил семнадцать монет, в основном с изображением головы Клавдия, в маленький горшок, покрытый красной глазурью, и засунул его в угол. Кто-то, без сомнения, молился и приносил в жертву животных (найдены кости козла) и гладил маленькие закопченные глиняные фигурки богов своего домашнего очага.

Через какое-то время там, где теперь район Бишопсгейт, послышался грохот. По устланной ветками дороге с воплями неслись воины иценов в своих плетеных боевых колесницах и их королева. Она, как записал Дион Кассий, представляла собой великолепное зрелище: очень высокая, с грубым голосом, одетая, как всегда, в яркий плащ, с огромным, весом в килограмм, ожерельем-торком, сделанным из перевитых золотых нитей. У нее была такая огромная грудь, что она без труда прятала там своего зайца-вещуна, которого выхватывала оттуда в конце своих воинственных речей, чтобы он предсказал исход битвы — побежав направо или налево. Сердце же, сокрытое в глубине этой груди, жаждало кровавой мести.

Глубоко под улицами современного Лондона мы все еще откапываем свидетельства холокоста, учиненного Боудиккой: красный слой обгоревших обломков шириной сорок пять сантиметров. Первые пожары они зажгли близ Чёрч-стрит, где Светоний встречался с лондонцами, а когда беззащитные горожане побежали из своих домов, кельты рубили им головы и топили их в Волбруке — зловонной речушке, текущей меж двух невысоких холмов, сейчас это Корнхил и Лудгейт, на которых и стоял ранний Лондон.

В слепой ярости они жгли, вешали и распинали, говорит Тацит, а Дион Кассий свидетельствует: они хватали самых знатных и красивых женщин, раздевали их и отрезали им груди, а потом пришивали эти груди к их ртам — так, что они будто ели их. Они даже осквернили кладбища, и находки в раскопках лондонского Сити указывают, что они выкопали из могилы труп старика и воткнули голову молодой женщины ему между ног.

Они перешли мост и сожгли все строения там, где теперь Саутворк, а в центре города дома рухнули, и возник один огромный пожар, и столб огня поднялся до небес. Не прошло и семнадцати лет после основания Лондона — и он был полностью уничтожен.

Потом Боудикка учинила то же самое в Сент-Олбансе и, как пишет Тацит, уничтожила семьдесят тысяч человек. Может быть, это и преувеличение, но в относительных цифрах она нанесла Лондону и лондонцам больший урон, чем Черная смерть, Большой пожар или Герман Геринг. Этим немыслимым актом разрушения она уничтожила всю коммерческую инфраструктуру древней Британии — торговые связи, в которых нуждались сами ицены.

Ведь они продавали захватчикам коней, они зависели от римских покупателей. Покойный муж Боудикки, Прасутаг, почти наверняка был римским гражданином, а значит, гражданство распространялось и на нее саму. Остается удивляться — ну что могло ее так обозлить, почему она действовала столь саморазрушительно? Ответ в том, что римляне вели себя дьявольски глупо.

Пока Прасутаг был жив, он надеялся удержать восточное королевство англов в своей семье, оставив половину его своим дочерям, а половину — императору Нерону. Действительно ли по приказу Нерона— деспота и убийцы своей матери — или нет, но римская администрация решила экспроприировать все владения иценов. Главным сборщиком налогов, или прокуратором, был некий Кат Дециан — наглец и хам, который направил свои центурии в Тетфорд, где Прасутаг и Боудикка жили в своем поселении, укрепленном рядами рвов и валов.

Они надругались над королевой иценов, они били палками ее белоснежное кельтское тело и насиловали ее дочерей, а затем, что еще глупее, они унизили элиту иценов — отобрали их собственность и захватили в рабство родственников умершего короля. Именно это — унижение и жадность римлян — привело иценов в страшную ярость, и потому следующий вопрос: почему римляне вели себя так плохо? Ответ найдем, конечно, в текстах Тацита. Причиной было прежде всего экономическое фиаско.

Когда Британию в 43 году захватил Клавдий — заика и педант, жаждущий воинской славы, — он пошел против исторического опыта римлян. Британия, утверждало большинство римских экспертов, — это дыра, и притом дыра опасная. Когда Юлий Цезарь столетием ранее возглавил первое, незаконченное, вторжение, он посчитал, что эта страна настолько бедна и никудышна, что там и взять-то нечего. Не стоит выходить за уже существующие северные границы, говорил император Август, это все равно что ловить рыбу на золотой крючок — улов не стоит снасти.

Считалось, что бритты барахтаются в грязи, что у них странные, как у маори, татуировки разных фигур и животных, которые они любили выставлять на своих полуголых телах всем на обозрение, как сегодняшние футбольные фанаты. Овидий говорил, что они зеленые. Марциал говорил, что они синие. Некоторые утверждали, что они полулюди и полуживотные. Другими словами, поход в Британию был как полет на Луну — много чести, мало денег.

Поэтому, когда Клавдий прибыл на слонах и вдруг обнаружил, что принимает капитуляцию британских королей — не понеся почти никаких потерь, — это был, очевидно, чудесный момент римской славы. Его генерал Авл Плавт со знанием дела решил задачу, с которой до него не справился ни один обитатель этой страны, — он построил мост.

Этот мост открыл путь в остальную Британию тем, кто высаживался на южном побережье, и вскоре Лондон начал расцветать. Население резко увеличилось, выросли цены, людям нужны были деньги, чтобы строить такие дома, как им хочется, и открывать торговые лавки, которые хотелось открыть. Поэтому они обратились к финансистам — и тогда сюда в великом множестве прибыли банкиры.

Учитель Нерона Сенека сделал заем в сорок миллионов сестерциев для развития коммерческих проектов в Британии, а если принять во внимание, что легионер получал лишь девять сотен сестерциев в год, то становится понятно, что это огромная сумма. Беда в том, что инвестиции в Британию не давали прибыли или давали не так быстро, как того хотелось банкирам. Строительство белого храма Клавдия в Колчестере и финансирование порта и торговых рядов Лондона стоило очень дорого.

Поступающих денег не хватало, долги становились невозвратными, и Кат Дециан, прокуратор, начал вести себя как настоящая свинья: облагал налогами местное население, вышвыривал жителей из их домов и в конце концов попытался лишить иценов их земли и собственности. Положение бриттов хорошо отражено в первом имеющемся изображении Британии — барельефе из Афродисиаса в Турции. Он изображает женщину с обнаженной грудью, поверженную стоящим сзади Клавдием, в шлеме и латах. Она слегка косит глазами, и, по словам профессора Миранды Алдхаус-Грин из Университета Кардиффа, «вы прямо чувствуете, что он сейчас возьмет ее сзади».

Говоря сегодняшним языком, простые британцы расплачивались за целый ряд непродуманных спекуляций недвижимостью, в которых виновны были и заемщики, и банкиры. Такое уже не в первый раз случалось в Римской империи и не в последний раз случилось тогда в Лондоне.

Образно говоря, Боудикка стала в каком-то смысле первым критиком банкиров, появившимся на Квадратной Миле лондонского Сити. Она также стояла у истоков великой лондонской традиции выдвигать женщин в лидеры. Ряд фактов подтверждает, что древние бритты были привычны к сильным женским личностям: Картимандуя, королева бригантов, устраивала мужчинам веселые денечки.

А взять знаменитую речь Елизаветы в Тилбери перед нападением Армады, где она говорит о том, что у нее тело несчастной слабой женщины, но сердце и дух — мужчины. Боудикка в чистом виде. Или взгляните на Викторию в плаще из шотландки с брошью. В этом образе — прямой намек на королеву иценов.

Или взять, позволю себе наглость, Маргарет Тэтчер с ее светлыми волосами, пристальным взглядом, хриплым голосом и несгибаемой твердостью в защите национального суверенитета. В наши дни мы так тесно связываем Боудикку с другими национальными героинями, появившимися в Лондоне, что начинаем немного путаться.

Если взойти на Вестминстерский мост, можно увидеть четко выделяющуюся на фоне неба знаменитую скульптуру 1884 года — разъяренная женщина с голой грудью и ее несчастные поруганные дочери в боевой колеснице с остриями и косами на колесах. На постаменте этой скульптуры — строки из «Оды Боудикке» Уильяма Купера, популярной поэмы XVIII столетия:

«В места, что Цезарь и не знал,

Придут твои сыны,

Где римский орел не летал,

Там будут победителем они».

Купер намекал, что в столкновении с Римом Боудикка смеялась последней. Это ее «сыны» — ее британские потомки основали империю, превышавшую размерами империю Цезаря. Что, конечно, очень патриотично и утешительно, но совсем не правда.

После того как Боудикка разграбила Сент-Олбанс, она направилась в Мидлендс, где на какой-то, пока точно неизвестно какой, равнине ее наголову разбил Светоний Паулин, чьи войска, дисциплинированные и отдохнувшие, одолели в 20 раз превосходящего их противника.

Боудикка то ли умерла от дизентерии, то ли отравилась, и — нет, она вовсе не похоронена под железнодорожной платформой у вокзала Кингс-Кросс. Вопреки тому, о чем говорит Купер, ее поражение было таким сокрушительным, что язык, на котором она говорила, почти полностью исчез, ее кельтские потомки были в массе своей вытеснены на окраины Британии, а Британской империей в конечном итоге стали управлять на языке, который более обязан языку Светония Паулина, чем Боудикки.

Главная заслуга Боудикки перед Лондоном заключается в том, что она напугала и разозлила римлян — до такой степени, что для них стало делом чести вновь отвоевать эту провинцию и утвердить статус Лондиниума как важного центра и славного города.

Благодаря рейду Боудикки с побиванием банкиров римляне так отстроили Лондон — археологам лишь недавно удалось оценить размах строительства, — что он стал одним из крупнейших и самых многолюдных городов в северной части империи. Стремление Клавдия к славе привело к появлению Лондона, а наиболее впечатляющий рывок в его строительстве начался, когда было объявлено о скором прибытии императора Адриана.

Адриан

Человек, который сделал Лондон столицей

Дзинь! Рабочие, которые перестраивали Лондонский мост в 1843 году, задели какой-то предмет на дне реки. Он был зеленый и скользкий, но, когда его очистили от ила, оказалось, что это великолепная римская скульптурная голова, 43 сантиметра в высоту, что немного больше натуральной величины.

Это был император, с длинным прямым носом, слегка нахмуренный и — вот тебе и на! — с бородой и короткими усами. Не такой полный, как Нерон, а борода — не такая большая, как у Марка Аврелия. У этого борода была аккуратная. Эта борода принадлежала эллинофилу, эстету и интеллектуалу, одному из величайших управленцев, которых когда-либо видел мир.

Его звали Публий Элий Траян Адриан Август или просто Адриан. Он родился в 76 году, был испано-итальянского происхождения, все время своего правления разъезжал по империи и оставил нам в наследство самые колоссальные руины Древнего мира: от перестроенного Пантеона в Риме до храма Зевса в Афинах и оборонительного вала в Британии, который носит его имя.

Кто-то сделал в его честь эту великолепную голову и установил ее на рыночной площади, а кто-то другой пришел и снес ее и сбросил в реку Они не стали переплавлять ее на бронзовые кастрюли. Они хотели продемонстрировать активное презрение. Они хотели унизить императора с такой холодной, властной ухмылкой.

Уважаемые дамы и господа присяжные, прошло почти 1700 лет с момента совершения этого преступления, но я хочу предъявить вам тех, у кого имелись мотивы и возможность совершить это гнусное деяние.

Чтобы разгадать загадку отсечения головы Адриана, надо понять, что этот бронзовый предмет был вообще-то божественного происхождения. Это была голова бога. Август, первый император Рима, ввел хитроумную систему культа императоров, в которой император олицетворял величие и божественность Рима. Всякий местный житель с амбициями, который хотел преуспеть в Римской империи, становился жрецом культа императора. Поэтому первым значительным храмом римской Британии был храм божественного Клавдия — вот почему Боудикка с таким удовольствием его сожгла. Это было место, где заседало местное правительство, это был символ власти.

И когда в 121 году было объявлено, что император — воплощение Бога на Земле — посетит Британию, эта новость прогремела над Лондоном как гром.

Римляне чуть не впали в панику, когда Боудикка сожгла первые поселения. Нерон был близок к тому, чтобы вообще отказаться от этой провинции. Но как только ее разгромили, то сразу решили, что такое не должно повториться. В этот город стали вливать кучу денег, и с 78-го по 84 год губернатор Агрикола финансировал строительство площадей и храмов и масштабное строительство разного жилья. Восстания еще случались, было давление кельтских окраин, но в определенном смысле наличие угрозы восстания как таковой было полезно Лондону. Благодаря мосту Лондон был центром военных операций, а значит, сюда прибывали солдаты, у которых водились деньги.

Лондонцы построили бани в Чипсайде, а затем и в Хаггин-Хилле и шокировали пуристов совместным купанием мужчин и женщин. Под Гилдхоллом был построен амфитеатр, можно пойти туда и испытать трепет, стоя на месте, где убивали людей и животных и где можно осмотреть кости женщины-гладиатора. Все шестьдесят лет, прошедших от восстания Боудикки до прибытия Адриана, лондонцы стремительно романизировались.

Они решительно снимали свои штаны и надевали тоги и начали неплохо говорить на латыни — Тацит утверждает, что они говорили лучше, чем галлы. Они приглашали друг друга в свои столовые, окрашенные в модный кроваво-красный цвет, где угощали палтусом на дорогом средиземноморском серебре и пили бордо или мозельские вина. Так было положено начало знаменитым лондонским приемам. «Местные бритты думали, что приобщаются к цивилизации, — издевается Тацит, — а на самом-то деле происходило их порабощение».

Лондон уже был лояльным и растущим приграничным поселением. Но, когда местные жители услыхали о скором прибытии Адриана, они просто превзошли себя. Это было как получить право на проведение Олимпиады — город должен был выглядеть наилучшим образом, а это подразумевало вложения в инфраструктуру. Все знали, что император любит ночевать в казармах вместе с солдатами, поэтому власти Лондона, очевидно, к этому визиту, возвели новые казармы — большой квадратный форт в Криплгейте — с жилыми помещениями, которые он, по преданию, любил инспектировать.

На месте, где сейчас находится станция метро «Кэннон-стрит», построили комплекс — очевидно, дворец губернатора — великолепная постройка с двориками и фонтанами. На том месте, которое сегодня частично занимает рынок Лиденхолл, построили новый форум, гораздо величественнее, чем та гравийная площадка, на которой Светоний Паулин обращался к первым лондонцам. В северной части этого большого района была построена базилика — смесь торгового центра и судебных помещений.

Если спуститься по лестнице парикмахерской в доме № 90 по Грейсчёрч-стрит, можно увидеть, что это не просто какая-то древняя базилика. Обратите внимание на большой блок кирпичной кладки, который образовывал один из опорных столбов, — и вы получите представление о масштабе всего строения. Это были самый большой форум и базилика к северу от Альп. Здание имело 150 м в длину, и, когда видишь его макет в музее Лондона, невольно меняешь представление о том, какое место наш город занимал в римском мире.

Когда Адриан приехал сюда в 122 году, он увидел большой шумный город с населением около 100 000 и правящую верхушку в состоянии благоговейного ужаса. Они разместили императора со свитой в красивых новых казармах и в губернаторском дворце. Они показали ему отстроенные бани и обновленный форум, которые напомнили императору Капитолийский холм в Риме и заслужили его одобрение. Затем, без сомнения, его повели в эту великолепную базилику и где-нибудь возле того места, где сейчас рынок Лиденхолл (здесь была найдена большая бронзовая рука), сняли покрывало с подарка, который приготовили в знак особого уважения, — со статуи, украшенной гирляндами цветов. Император просиял.

Весьма вероятно, что затем лондонцы устроили службу: жрецы культа Адриана в капюшонах возносили благодарность за его божественное присутствие. Может быть, они даже убили корову или быка — прямо у него на глазах, — просто чтобы показать, как они его уважают. А может, быка убили в честь Юпитера. Это было все равно. Оба они были богами. Одной из самых привлекательных черт романского Лондона (и всего римского мира) было то, что в течение сотен лет он был местом религиозной терпимости и расовой толерантности.

Где-то неподалеку от моста Блэкфрайерс лондонцы построили храм, посвященный Изиде, египетской богине материнства, чей муж, Осирис, персонифицировал ежегодный разлив Нила. У нас также есть свидетельства, что они поклонялись Кибеле, или Великой Матери — Magna Mater. У этой Кибелы будто бы зародилась любовь к юноше по имени Атис, и, когда Атис не ответил на ее ухаживания, она взревновала. А когда она застукала его с другой и помешала им забавляться, он пришел в такое бешенство, что кастрировал сам себя. Боюсь, некоторые достойные юные лондонцы проявляли свое благочестие и религиозную преданность Magna Mater тем же способом — и нам это точно известно, потому что в реке возле Лондонского моста был также найден страшный набор зубчатых щипцов, украшенный головами восточных божеств. У экспертов нет никаких сомнений относительно их предназначения.

Существует даже теория, что культ Magna Mater отражен в сегодняшнем названии близлежащей церкви Magnus Martyr (церковь Великомучеников), отмеченной Т. С. Элиотом за ее «неописуемое великолепие ионийского золотого и белого». Естественно, современным христианам может показаться отталкивающим, что название этого прекрасного храма осквернено напоминанием о диком восточном культе членовредительства. Тем не менее поклонение Великой Матери имело больше общего с христианством, чем можно предположить.

Ранним лондонцам в истории про Атиса нравилось то, что, может, он и умер от страшного членовредительства, но затем он счастливым образом восстал из мертвых. В традиционной греко-романской религии немного говорилось о загробной жизни, а загробный мир представляется холодным и печальным местом, населенным неясными тенями. В римском обществе, где многим суждена была земная жизнь в мучениях и несправедливости, все популярней становились эти восточные сказки о воскресении, в чем нет ничего удивительного. Кстати, Адриан вскоре после отъезда из Британии ввел странный культ в честь своего партнера Антиноя, при загадочных обстоятельствах утонувшего в Ниле. Во имя его возводились новые храмы и святилища, чеканились монеты с изображением этого угрюмого юноши.

Его культ так широко распространился, что среди его приверженцев наверняка были лондонцы, потому что это была еще одна история о спасении, похожая на истории Атиса и Осириса. Но самым популярным из всех восточных культов в Лондоне, особенно среди легионеров, был митраизм. Это была история про Митру, сына животворящего камня, который убил быка и выпустил его кровь ради того, чтобы — вы уже догадались — подарить людям бессмертие.

Важно то, что все эти религии более или менее мирно сосуществовали. Как современный индус может из храма Ганеша отправиться в храм Ханумана, также и лондонцы романского периода не видели ничего странного в том, чтобы иметь храм Изиды в Блэкфрайерсе, храм Великой Матери у Лондонского моста и храм Митры в Мэншн-хаус.

А затем неожиданно появилась еще одна восточная религия. Христианство на первый взгляд имело много общего с другими восточными культами. Это учение говорило о молодом человеке беспримерных моральных достоинств, который умер и воскрес как Бог. Оно обещало вечную жизнь. Но христианство было похоже на иудаизм, из которого родилось (и на ислам, который родился из них обоих), тем, что не терпело и не признавало сосуществования с любой другой религией, будь то культ Юпитера, Изиды, Адриана, Кибелы или любой другой.

«Я есмь путь и истина и жизнь, — сказал Христос. — Никто не приходит к Отцу, как только через Меня[1]». Прошло много времени, прежде чем лондонцы проявили интерес к этому смелому заявлению, но в 312 году император Константин резко изменил ход истории, провозгласив христианство государственной религией Римской империи.

Язычников начали угнетать. 18 сентября 1954 года произошла сенсация в мире археологии, да и вообще событие весьма значительное, — стало известно, что профессор В.Ф. Гримз нашел давно разыскиваемый храм Митры возле Мэншн-хаус. Храм поразительно хорошо сохранился.

Можно было увидеть место, где убивали быков, где их горячая кровь окропляла землю. Можно было вычислить место, где стояли митраистские факелоносцы — кавты с поднятыми факелами и кавтопаты — с факелами опущенными. Можно было представить себе верующих, поющих в темном и задымленном митреуме, возносящих благодарность и похвалу за жертву животного. Но, изучая храм, профессор Гримз заметил нечто странное.

Выглядело так, будто самые важные предметы культа закопаны в неглубоких ямах под алтарем и проходами. Это были голова Митры во фригийском колпаке, статуя Сераписа и рука с кинжалом. Вскоре археологи выдвинули теорию.

В какой-то период в начале IV века лондонские митраисты стали подвергаться преследованиям, и пришло время, когда они не могли больше терпеть оскорбления и запугивания. Опасаясь, что им осталось недолго, они тайком пробрались в храм и закопали свои самые главные святыни.

Вскоре после этого их соперники по религии ворвались и разбили все оставшиеся статуи, свалили алтарь и уничтожили храм Митры, так же как они уничтожили Серапеум в Александрии и другие крупные святилища. Религиозный плюрализм раннего Лондона уступил место монотеизму Яхве.

Дамы и господа присяжные, я добавлю, что это были те самые люди, которые пришли на форум, свалили идола — статую языческого человекобога Адриана — и сбросили его в реку. Я подозреваю, что это были христиане, и они, вероятно, испытывали особую неприязнь к Адриану. Если вы читали ранних Отцов Церкви, таких как Тертуллиан или Ориген, с их гомофобной злобой в адрес Адриана и культа Антиноя, то вы поймете, что я имею в виду.

Христианство одержало победу во всем римском мире, и культ императоров исчез.

Нет нужды вдаваться в крайности, как Эдвард Гиббон, который обвинил христианство в падении Рима (он утверждал, что христианское учение о кротости было антитезой римскому уважению к воинской славе, идущему из глубины веков), чтобы понять — да, что-то было утрачено.

Бронзовая голова Адриана олицетворяла власть Рима в божественном виде. Как только стало понятно, что император больше не божество, — что ж, значит, любой мог быть императором или попытаться им стать. Начиная с середины III столетия Лондонский гарнизон сокращался — из-за потребности в войсках на других границах.

На поддержку кого-то из мириад претендентов на имперский трон постоянно отправлялось все больше и больше войск, и провинция стала подвергаться ужасающим набегам с территорий, где сегодня расположены Голландия и Германия. Уровень жизни в Лондоне упал, на мозаичных полах стали держать коров и свиней. После 402 года в Лондон перестала поступать новая имперская монета, а в 410 году империя официально отказалась от этой провинции.

Римская Британия умирала медленно и долго, и, как мы увидим ниже, память о той эпохе так полностью и не изгладилась из памяти лондонцев.

Пребывание Адриана в Лондоне было коротким, но не без последствий. Он инициировал строительный бум, который способствовал формированию облика города на сотни лет. Он формально превратил Лондон в столицу провинции и низвел Колчестер. Он возвел физический раздел между Англией и Шотландией, видимый и в наши дни, что подвигло некоторых лондонцев, таких как Сэмюэл Джонсон, на грубые насмешки.

Его правление было исполнено духа религиозной толерантности, который этот город смог вернуть себе только в XX веке. Иногда я останавливаю велосипед у развалин храма Митры, перенесенных с их изначального места и выставленных на обозрение на Куин-Виктория-стрит.

Сходите и взгляните на эти загадочные ряды каменной и кирпичной кладки, бывшие когда-то частью подвала, а теперь обдуваемые ветром и омываемые дождем. Вообразите себе несчастных митраистов, в ужасе бегущих от христиан. Подумайте об их слезах, когда те у них на глазах разбивали на кусочки их священные статуи. Такое невозможно в наши дни — и было невозможно во времена Адриана.

То, что случилось после него, является страшным предупреждением всем тем либеральным теоретикам от образования, которые верят, что прогресс необратим. Волна за волной завоеватели так расшатали древнеримскую систему, что цивилизация почти погибла. Лондонцы забыли латынь. Они забыли, как читать, забыли, как чинить мост. В промежутке между 400 и 850 годами мы не находим никаких следов обитания человека в Саутворке — к югу от Темзы. Закончилось все, как и должно было: понтонный мост Авла Плавта, который ремонтировали и укрепляли поколения лондонцев, сгнил и ушел под воду Важнейшее связующее звено исчезло. Осталась горстка волосатых жуткого вида обитателей в тех местах, где сейчас Ковент-Гарден — крестьяне, свинопасы, — но это была именно горстка.

В 800 году Багдад имел миллион жителей, когорту замечательных ученых и поэтов и библиотеку в тысячи книг обо всем на свете: от алгебры до медицины и изготовления часов. К этому же году Лондон вернулся назад к варварству. Те, кто здесь жил, не были вполне римлянами, не были вполне христианами, — и так продолжалось, пока в начале VII века из Рима не прислали человека, которому поручили исправить положение. Его звали Меллит, что означает «медовый», но, если вы попытаетесь найти лондонца, который слышал о нем, вам придется изрядно попотеть.

Меллит

Человек, который вернул христианство и получил коленом под зад

«Меллит?» — гид слегка удивилась. Я почувствовал себя так, будто пришел в дорогой супермаркет Waitrose и попросил чего-то очень необычного — например бочку медовухи. Но Вивьен Кермат — это аккредитованный гид собора Св. Павла, из тех, что с красной лентой через плечо. Она знает свой предмет.

«Ах да, — говорит она, — Меллит. 604 год. Он построил первую церковь на этом месте. Пройдемте сюда».

«Погодите минутку, — говорю я. — Ведь никаких физических следов самого здания не осталось, не так ли?»

«Совершенно верно, — отвечает Вивьен. — Но у нас есть икона Меллита».

«Икона?» — я просто изумился.

Мы медленно идем через великий собор — творение Кристофера Рена, — мимо мемориалов Нельсона и Веллингтона. Минуем место, где леди Диана Спенсер освятила свой злополучный союз с принцем Уэльским. Идем мимо списка бывших настоятелей собора, включающего Джона Донна и его блестящего предшественника Александра Новелла (1560 год), лондонца, который первым придумал, как разливать пиво в бутылки: возможно, это самая большая его заслуга перед человечеством, заметила Вивьен. В самом конце восточной части собора мы подходим к американской мемориальной часовне. Там, прямо над иллюстрированной Книгой Памяти, содержащей имена 28 000 американцев, отдавших жизнь во Второй мировой войне, и висит Меллит.

Точнее сказать, это довольно недавнее и ярко раскрашенное в иконографическом стиле изображение того, как мог бы выглядеть Меллит, подаренное собору Греческой православной церковью.

Я разглядываю его длинный нос и глубоко посаженные карие глаза и пытаюсь мысленно уйти в те времена и представить себе умонастроение этого доблестного христианского святого, этого римского аббата, которого послали сюда с опасным поручением более 14 веков назад.

А за ним был Лондон, плотно застроенный, с аккуратными крышами, с устремленным в небо куполом собора Св. Павла, неподвластным времени. Демонстрируя свою эрудированность, я перевел греческую цитату из открытой Библии Меллита: «И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое»[2].

Делать все новым. Такую задачу поставили перед этим римским епископом, присланным в Лондон. Легко сказать..

Отдав дань уважения иконе, я вышел и остановился на ступенях собора, пытаясь представить себе жуткий вид, который открылся взору Меллита по приезде.

За годы, прошедшие после ухода Адриана, римский Лондон пережил и взлеты, и падения. Некоторые здания обветшали, но возведены были новые примечательные сооружения, включая стену больше чем три километра длиной вокруг города, построенную, как полагают, около 200 года, — остатки ее можно видеть и сегодня.

Но затем в III столетии Римская империя вошла в длительный период инфляции и хаоса. Пострадал и Лондон. Пути снабжения стали длиннее. Граждане не получали платы за службу. Упала мораль. К 410 году набеги саксов стали такими ужасными, что лондонцы воззвали к императору Гонорию, который заслуженно вошел в историю как человек, который привил этой стране сильнейший комплекс отверженного ребенка. «Извините, — сказал Гонорий, — никак не могу. Ни одного лишнего легиона».

В 446 году лондонцы обратились снова, уже в последний раз, умоляя о помощи великого военачальника Аэтия. «Саксы загоняют нас в море, а море гонит нас назад в руки саксов! Они убивают нас!» — взывали они.

Но тщетно. Лондон бросили на произвол судьбы и не считали более частью империи. Рим подтвердил убийственный приговор Августа, гласивший, что наша страна не стоит костей и одного легионера.

Теперь ничто не сдерживало сильные германские племена, и они явились: хенгисты, хорсы, вся эта шайка-лейка — и романо-лондонцы были преданы мечу или изгнаны в населенные кельтами окраины страны. Когда на то место, где я стоял и где сегодня вершина холма Ладгейт, прибыл Меллит, взору его открылся постапокалиптический пейзаж, уязвивший его гордое римское сердце.

Я мысленно убрал автобусы и туристов, сровнял с землей здания банков и кофеен Costa — и увидел Лондон таким, каким он был в 604 году. Термы и амфитеатр разрушены, в атриумах старых вилл держат свиней. Британия утратила секрет сооружения гипокауста, и лишь через века жители Лондона вновь обретут центральное отопление… Дворец губернатора лежит в руинах, а огромные участки города, где когда-то жили и мечтали десятки тысяч энергичных романских лондонцев, покрыты черной землей. У археологов нет единого мнения, свидетельствует ли этот черный слой почвы о какой-то катастрофе или о том, что землю просто распахали.

Те, кто здесь еще оставался, носили такие имена, как Катвулф и Кевлин, — поднимите руку (или надо бы сказать «хенде хох!»?) те, кто сомневается, что это были, по существу, немцы. Они сняли тоги, к которым их приучил Агрикола, и надели штаны. Да, теперь дикари в Лондоне носили штаны. Хуже того, они теперь верили — почти через три столетия после обращения Константина в христианство — в дремучих богов германского пантеона и в то, что их правители ведут свой род от Одина, которому ежегодно в ноябре они приносили обильные жертвоприношения коровами и свиньями, так что даже месяц этот назывался blodmonath — кровавый.

По словам Роуэна Уильямса, когда Меллит прибыл в Лондон, «он не обнаружил почти никаких следов христианского присутствия».

Но у епископа был план. Он оглядел окрестности с вершины холма Лад гейт, и взгляд его остановился на обветшалом римском храме. «Подойдет», — подумал он.

Его приезд был задуман в 591 году, когда папа Григорий слонялся по невольничьему рынку в Риме. Он заметил толпу белокожих рабов с золотистыми волосами.

«Откуда эта компания?» — спросил он.

«Они — англичане», — ответил аукционист. То есть он сказал: «Angli sunt».

Григорий хлопнул в ладоши и произнес знаменитую шутку: «Haud Angli, sed Angeli!» («Не англы, а ангелы!»)

«А скажи-ка мне, — спросил он, — они христиане?»

«К сожалению, нет», — ответил аукционист.

«Ладно, — сказал папа Григорий. — Мы этим займемся».

Вначале, в 596 году, он направил сюда Августина, и Августин отлично преуспел. Король Кента Эдельберт сам был язычником, но его жена Берта склонялась к христианству. Вскоре Эдельберт был отвоеван для Христа, и Августин запросил подкреплений. «Дела идут споро, — докладывал он в Рим, — но нужно больше декораций. Церковных облачений, украшений для алтаря, риз, религиозных текстов — всякого такого. Давайте их сюда поскорее», — просил он папу.

Григорий прислал Меллита и горстку других, а с ними знаменитое письмо о том, как обращать британских дикарей. «Что бы вы ни делали, — говорил Григорий, — не спешите. Не пытайтесь отвратить их от их языческих празднеств и жертвоприношений. Пусть предаются им, пусть жир и мясной сок текут у них по бороде — просто объявите им, что все это во славу Господа. И не разрушайте их храмов, — советовал Григорий. — Просто стройте новые церквушки возле прежних святилищ».

Где-то тут, где сейчас стоит наш собор, римлянин Меллит выпросил у Сэберта, племянника Эдельберта, разрешение поставить церквушку. На руинах того, что когда-то было храмом Дианы, он построил простой деревянный неф и посвятил его святому Павлу.

Христианство вернулось на землю Лондона, хоть и без особой помпы.

Где-то около 616 или 618 года умерли и Эдельберт, и Сэберт, и христианство лишилось двух своих важнейших саксонских покровителей. Согласно Досточтимому Беде, сын Эдельберта Эдвальд повел себя просто безобразно. Он немедленно вернулся к язычеству и объявил, что будет сожительствовать с женой своего отца, — новость не для ушей папы Григория.

Что до сыновей Сэберта, то они издевались над добрым Меллитом. Как-то раз они увидали, как новый епископ Лондона раздает просфоры — тело Христово — прихожанам в своей маленькой деревянной церкви.

«Дай нам этого хлеба, о Меллит», — попросили безбожные детки Сэберта.

«Хорошо, — сказал Меллит, — вы получите этот хлеб, но только если уверуете в Христа и позволите мне омыть вас святой водой».

«Омыть нас? — сказали сынки Сэберта. — Еще чего! Мы не хотим омываться. Дай хлеба — и все дела».

«Извините, — сказал Меллит. — Одно без другого нельзя. Если хотите хлеба, вы должны уверовать».

Увы, на этом месте неотесанная молодежь хорошенько отлупила епископа, его прогнали из города, и больше он не вернулся.

А в конце концов вышло так, что Меллит оставил потрясающее наследие. Здание, которое он заложил, стало символом национального сопротивления во время войны, когда бомбили Лондон, и по сей день вид этого собора настолько свят для лондонцев, что городская власть защищает его законодательно и обеспечивает точки обозрения: никакие строения не должны заслонять вид на купол собора с вершин Ричмонд-хилл, Примроуз-хилл и других возвышенностей города.

Тем не менее, когда Меллита вышвырнули, язычество в Лондоне все еще было столь сильно, что следующий епископ — Седд — заступил на его место только в 654 году Он восстановил лондонскую епархию и наверняка в своей первой проповеди сказал что-нибудь вроде «сколько лет, сколько зим» или «много воды утекло».

Я вспомнил о Меллите однажды вечером в 2010 году, когда имел честь встречать папу римского. Я стоял на бетонке Хитроу как представитель нашего современного метрополиса с его мириадами рас и верований и смутно чувствовал, что мне следует как-то извиниться за нерелигиозность и гедонизм моих земляков-лондонцев.

Я чувствовал себя каким-то саксонским дикарем в штанах — татуированным, с волосами, смазанными жиром, — который должен объяснить все про себя и свой город этому лучезарному видению из Рима. Наконец папа сошел с реактивного лайнера компании Alitalia, явно уставший, но какой-то сияющий — как миндаль в сахаре — в своих белых одеждах и красных туфлях.

«Все началось в 410 году», — сказал я, когда мы вместе сидели на диване в Королевском зале прилетов.

Он внимательно взглянул на меня, как будто пытаясь вспомнить, что именно случилось за чаем.

«Я хотел сказать, — поспешил я объясниться, — что решение Гонория имело огромное психоисторическое значение для нашей страны. Британия отличается от многих частей Римской империи тем, что мы пережили полный возврат в прежнее, дикое, состояние».

Город, который уже был полностью римским и полностью христианским, сорвался и рухнул назад в объятия язычества и греха.

Если бы позволяло время, я бы выложил ему все, что думаю, — что, как мне кажется, в Лондоне всегда будет присутствовать скрытое язычество и дикость, что наш опыт отлучения от Рима в V веке и то, как Рим предал нас, навсегда привило нам подсознательное недоверие к любым планам континентального религиозного или политического союза.

Я начал было излагать ему свою гипотезу, согласно которой обрезание Гонорием пуповины, связующей нас с Римом, в каком-то смысле объясняет все в нашей истории — от Генриха VIII до отказа Британии присоединиться к евро.

К счастью для святого отца, я только успел сформулировать пару фраз, как явилась кавалькада кардиналов, чтобы отвезти его в отель.

«Очень интересно!» — сказал он.

Легко смеяться над бедным епископом Меллитом, которого неблагодарные варвары выгнали из Лондона, но для второго пришествия христианства в наш город и страну он, без сомнения, был фигурой решающего исторического значения.

Представьте, если бы он не основал ту хилую деревянную церковь Св. Павла или не смог бы вновь высадить нежный росток веры в почерневшие души постримского Лондона. Представьте, что британская элита и сегодня продолжала бы клясться ручьями, опушками и камнями, а не Иисусом Христом. У Британской империи был бы совсем другой вид. Как и у истории Соединенных Штатов Америки. Мы бы говорили об «одном народе, неразделимом во Одине», и, я думаю, мы бы все жаловались на чрезмерную коммерциализацию праздника Blodmonath — «Кровавого месяца», — а не Рождества или Дня благодарения.

Такую фантазию наверняка отвергнут те, кто верит в христианское божественное провидение, но все три сотни лет после Меллита варвары были рядом и вели себя злобно.

От церкви Меллита сегодня не осталось и следа, не осталось следов проживания саксов в древнем римском Лондоне. Саксы ушли на запад в уютные поселения в Олдвиче и Ковент-Гардене, а с моря по Темзе пришел враг.

Разгром этого врага, вторичное заселение и восстановление древнего города — заслуга одного человека. После столетий упадка у него оказалось достаточно знаний, чтобы возродить память о Риме.

Альфред Великий

Он восстановил Лондон, а теперь считается «мертвым белым мужчиной»

Еще сто лет назад Британия справедливо считала себя величайшей державой на Земле. Дредноуты Британского королевского флота бороздили просторы Мирового океана. В честь основателя флота возводились статуи — это был детина с топором и подвязками крест-накрест по икре, с развевающейся бородой и глубоко посаженными глазами под шапкой Санта-Клауса.

Каждому ребенку в Англии было известно его имя, а на одном из празднований в его честь лорд Розбери произнес речь, которую пересыпал комплиментами в превосходной степени, и в числе прочего назвал Альфреда «идеальным англичанином, прекрасным монархом, заложившим основы величия Англии». Эдуард Фримен, консервативный историк, позже назвал его «самой выдающейся фигурой в истории».

Альфред не только заслужил право называться отцом флота, а значит, и империи, и господства англосаксонского мира вообще, которое сегодня, в начале XXI века, дышит на ладан. Он также вернул свет знания в земли, погрязшие в невежестве, он отбился от варваров-садистов, объединил страну и войдет в анналы истории как человек, спасший Лондон от забвения.

И тем не менее сегодня Альфред до смешного немоден. Его портреты теряют или хранят в запасниках, его статую в Уонтидже регулярно размалевывают вандалы. Детям о нем не рассказывают, все выглядит так, будто мы решили вернуть его в Темные века, откуда он нас вытащил.

Те немногие древности, что остались от саксонского Лондона, каким он был до Альфреда, — они совсем не впечатляют. Это гребни со сломанными зубьями, вырезанные из бараньей лопатки. Это оловянные безделушки вроде тех, что можно найти на развалах рынка Кэмден-Лок, только похуже.

Среди них неровно покрытая глазурью глиняная посуда, будто слепленная первоклашками, а если в Музее Лондона залезть в макет саксонского деревянного жилища, чувствуешь себя как в логове хиппи — такое все убогое. Не осталось ни кирпичей, ни камня, ни фресок, ни мозаик и, разумеется, ни водопровода, ни канализации, какие были у римлян.

Возможно, кто-то из исследователей англосаксонского периода будет настаивать, что это был Золотой век, но стоит лишь, скорчившись, влезть в эту хижину — и прямо физически ощущаешь в своих спутанных волосах запах дыма и ароматы свиней. А потом чувствуешь, как мрак Темных веков поднимается по ногам, а за ним — опухоли, гнойники и средняя продолжительность жизни тридцать два года.

Со времен Адриана население Лондона сократилось катастрофически — до нескольких тысяч человек примерно. Лондон пребывал в вассальной зависимости от Эссекса, где властвовал Оффа, звероподобный и невежественный король Мерсии. Жители покинули этот древний римский город, наверное, из-за суеверного страха перед руинами.

Хотя Люнденвик, местность возле Стрэнда и Олдвича, где они поселились, очевидно, того стоил. Мы нашли горшки, которые свидетельствуют об оживленной торговле с Европой Меровингов. Раскопки, проведенные в 1980-х в районе Ковент-Гарден, обнаружили улицу домов примерно в шестьдесят.

По свидетельству Досточтимого Беды, Лондон все еще оставался «рынком для многих народов, прибывающих туда по земле и по морю». Несмотря на упадок, Лондон начала IX века все еще оставался, вероятно, самым важным и богатым городом страны, хотя, конечно, особой конкуренции у него не было. Но вскоре все пошло гораздо хуже.

В некотором смысле можно сказать, что англосаксы доигрались. В конце концов, они и сами были хищные твари. Они были германцы, белокурые бандюги с равнин между Эльбой и Везером, и они так жестоко обращались с местным населением, повсеместно убивая и изгоняя кельтов, что у византийского историка Прокопия сложилось впечатление, что Британий на самом деле две: земля, называемая Бреттаниа, напротив Испании, и Бреттиа, скорее германская, напротив устья Рейна.

Уже в правление Альфреда саксы продолжали преследовать романо-кельтских бриттов, вытесняя их на запад в Уэльс и Корнуолл. Дед Альфреда по матери, Ослак, был дворецким короля и хвастался тем, что его семья убила всех бриттов, которые попались им под руку на острове Уайт.

Саксы были специалистами по геноциду, и еще до рождения Альфреда они успели получить «ответку». Кто-то утверждает, что разбойников гнал бум рождаемости в Дании, где из-за обычаев полигамии рождалось много младших сыновей от вторых жен, и все они кидали жадные взгляды на английские кошары и отары. Так это или не так — не важно, а важно то, что в Британию пришли викинги. Они поднимались по рекам в своих юрких, плоскодонных суденышках и высаживались на берег с жутким улюлюканьем.

Схваченных саксонских королей подвергли обряду «кровавого орла», который в самой мягкой версии выглядел как вырезание орла на спине, а когда исполнялся по всем правилам, состоял в отсечении от хребта еще живой жертвы задней части ребер, вытаскивании из грудной клетки легких и художественной их раскладке на торчащих ребрах таким образом, чтобы они образовывали «крылья орла».

Они практиковали и другие виды человеческих жертвоприношений. Они грабили церкви, потому что церковь для них была всего лишь одним из домов, разве что там было больше шансов найти золото. Доведенные до отчаяния короли Уэссекса и Мерсии пытались откупиться от них, чтобы они ушли. Викинги брали золото и клялись ужасными клятвами, что уйдут… и кидали их, как лохов. Как следует из «Англосаксонских хроник», в 842 году состоялся набег на Лондон «с великими убийствами», но большая беда пришла в 851-м.

Флот из 350 кораблей с Рюриком во главе приплыл из устья Темзы. Сперва они налетели на Кентербери. Затем поплыли дальше, высадились на северном берегу Темзы и разграбили Люнденвик. Женщин изнасиловали. Мужчин убили. Кровь бурными потоками текла в Темзу.

Человеку, которому предстояло отомстить за эти бедствия, было тогда лишь три или четыре года. Он подрастал в королевских владениях Уэссекса среди охоты, рыбалки, стрельбы из лука и молитв. Это был сын Этельвулфа, сына Эгберта, сына Илмунда, сына Иафа, сына Эоппа, сына Ингрида, другими словами, он был настоящим саксонским джентльменом.

Была, правда, одна проблемка — у его родителей уже было четыре сына: Этельстан, Этельбальд, Этельберт, Этельред — и дочь, которую звали… как? — правильно, угадали! — Этельсвит. Альфред с самого начала имел фору: его имя было покороче и помоднее (оно, кажется, означает что-то вроде «мудрость эльфа»).

Его биограф — льстивый монах по имени Ассер — сообщает нам, что этот юный мальчик победил своих старших единокровных братьев в состязании по запоминанию стихов. Можно представить себе, с каким омерзением смотрели все старшие Этель-детки на этого золотоволосого юного лорда Фаунтлероя, тараторящего стихи перед своей сияющей маменькой.

Однако большую роль в его развитии сыграло то, что его отец Этельвулф именно его, Альфреда, выбрал из всех, чтобы сделать ему интересный подарок. Теоретически Этельвулф вел свой род от Одина, старшего из языческих богов, но был он верующим христианином, настолько набожным, что вскоре после битвы при Окли (иначе Акли) в 852 году он совершил нечто из ряда вон выходящее. Викинги все еще кружили по Англии, угроза еще не отступила, а он решил совершить паломничество через моря и горы, в Рим, и, мало того, решил взять с собой пятилетнего сына.

Папа Лев IV приветствовал бородатого саксонца в базилике Св. Петра, и пока его подручные аккуратненько освобождали короля Уэссекса от его приношений — золотой короны весом под два килограмма, меча, украшенного гравировкой, и окрашенного в пурпур плаща с золотыми ключами, — папа придумал приличествующее вознаграждение для своего гостя. Этельвулф был назначен консулом. Высочайший пост Римской республики, ради которого бедняга Цицерон напрасно выворачивался наизнанку, был отдан, как семечки, этому темному германскому вождю, а маленький Альфред стал крестным сыном папы римского.

Учитывая такое отношение, неудивительно, что эта поездка в Рим слегка ударила Этельвулфу в голову. Отец и сын пробыли там целый год, проживая в Schola Saxonum — скоплении саксонского типа домиков напротив собора Св. Петра, предназначенных для религиозных туристов из Англии, — и тратя еще больше валютных запасов своей страны на украшение римских храмов. Спустя два года, когда Альфреду было семь, они приехали снова, совершив второе паломничество.

Не так давно я повез в Рим свою дочь, и мы прошли вокруг Колизея, который и сегодня, наверное, выглядит почти так же, как во времена Альфреда. Я смотрел вверх на серебристые стрелки дождя на фоне его темных, закопченных арок и думал о том, что по сравнению с фотографиями он выглядит намного более жутким и огромным. Представляете, как это подействовало на неокрепший ум юноши — вся эта громада римской архитектуры. Ведь весь саксонский Саутгемптон — самый большой центр торговли за пределами Лондона — мог вполне поместиться в термах Каракаллы.

Конечно, большая часть Рима была разрушена, как и римский Лондон. Но папа Лев, крестный отец маленького Альфи, впечатляет тем, что он решил так возвести христианские постройки, чтобы они соперничали с реликвиями язычников. Он построил массивные стены вокруг Ватикана и то, что когда-то было мавзолеем Адриана (теперь Замок Святого Ангела). В наиболее впечатлительном детском возрасте Альфред Великий стал свидетелем перестройки города и понял что-то такое, что в Англии уже почти забыли — саму идею города.

Это была идея, которую викинги яростно отвергали. Им были неинтересны города — им было интересно их жечь.

В 860 году они разграбили Винчестер, столицу Уэссекса, и Альфред мужал в почти непрестанной борьбе с варварами. Его отец умер в 858-м, а затем один за другим продолжали умирать его старшие братья: никто из них не дожил до тридцати. В 871 году двадцатитрехлетний Альфред принял корону — в очень сложной обстановке. На викингов не было управы, и в 872 году часть великой армии варваров решила вновь заняться разорением Лондона, насилуя и грабя всех, кто еще там ошивался. Вроде бы вождь викингов Хальфдан даже повелел отчеканить в Лондоне свою монету — просто так, чтобы показать, кто здесь хозяин.

Альфред был вынужден платить денежную дань за свою землю (что само по себе не стыдно — такая стратегия используется до сих пор, с переменным успехом, против Талибана) и постепенно оказался загнанным в болотистую пустыню Сомерсета, беглец в собственной стране. Именно там он сжег хлеба в очаге простой крестьянки и, говоря словами книги «1066 и все такое» (1066 and All That), стал Альфредом Великим. Там же, по легенде, он и его слуга переодевались в бродячих певцов, чтобы следить за лагерем датчан.

Альфред истово веровал — с почти неприличным, по сегодняшним меркам, рвением, — как через столетия после него верили в викторианской средней школе, с ее духом воинствующего христианства — твердой верой не просто в Бога, а в то, что душу можно научить преодолевать несовершенство тела. Когда он повзрослел, его стали донимать сексуальные позывы, и он буквально молил, чтобы его отвлекла болезнь. Господь вознаградил его таким здоровенным геморроем, что после одной особенно мучительной охоты в Корнуолле он остановился в каком-то монастыре, чтобы вымолить себе другую болезнь.

Затем он начал мучиться странными болями в животе, которыми страдал до конца жизни (сейчас считается, что у него была болезнь Крона). Позже, когда Альфред уже полагал себя одним из мировых лидеров типа сегодняшних G-20, он писал патриарху Иерусалимскому Илье, испрашивая совета у этого непререкаемого научного авторитета по поводу своих кишечных горестей. Илья послал ему набор отвратительных средств, включая скамоний от запоров, гутамон от колик, нард от поноса, трагакант от плохих мокрот, нефть для умягчения внутренностей, которую следовало принимать, не смешивая ни с чем, и «белый камень» от всех неизвестных болезней.

Неизвестно, когда Альфред начал и начал ли вообще пить нефть для лечения желудка, но большинство современных докторов согласны, что если он выжил после лекарств патриарха, то мог пережить все что угодно. Победив свои внутренности и, наверное, постреливая выхлопами нефти «премиум» из заднего места, Альфред, рыча, вышел из болот. Он организовал саксонцев в «фирд», или постоянную армию, с системой ротации, чтобы каждый воин имел время для работы в поле. Он сменил сам подход к обороне, превратив почти тридцать городов в укрепленные двойными стенами «бурги». В 878 году саксонцы схватились с датчанами в решающей битве при Эдингтоне.

Армии сошлись, как гоплиты, сначала бросая свои копья длиной от 1,8 до 2,4 метра. Затем началось главное дело: колышущаяся, ревущая схватка щит на щит, и, если вы увидите сохранившиеся саксонские колющие мечи — тонкие, опасные сиксы и скарамаксы, — вы поймете, почему викинги не испытали ни малейшего удовольствия от знакомства с ними. Гудрум по прозвищу Викинг был побежден и согласился, не вполне искренно, окреститься, а Альфред выступил его гордым крестным отцом.

Битва при Этандуне (современный Эдингтон) была поворотной точкой, моментом, с которого угроза викингов начала сходить на нет. Но разбойники не ушли совсем. Кажется, в 882-м они снова совершили набег на Лондон, хотя на кого или на что они набегали, не понятно. Очевидно, горькая правда состоит в том, что это поселение было так разрушено, что не осталось никого из руководства, и все-таки Лондон не утратил стратегического значения. Он все так же находился в центре паутины римских дорог, и, если Альфред хотел прекратить продвижение викингов на восток и юго-восток Англии, самым простым было взять под контроль место пересечения дорог.

В 886 году он «gesette» Лондон, рассказывают «Англосаксонские хроники». Он осадил или занял его? Как бы там ни было, случился еще один разрушительный пожар (горели, уж какие были, жилища викингов) и еще одно избиение викингов. Знаменитый клад монет, найденный в Кройдоне, очевидно, указывает, что теперь настала очередь викингов прятать свое добро и бежать. Оказавшись владельцем древней римской столицы, Альфред смог осуществить то, что его крестный папа Лев сделал в Риме. Все идеи, усвоенные им еще мальчиком-паломником, забили фонтаном, и, по словам Ассера, «он великолепно восстановил город и снова сделал его пригодным для жизни».

Он хотел иметь город с историей и, как и многие правители и до него и после, вынашивал «мечту о Риме» — желание утвердить, в стиле Карла Великого, свои права как наследника великой римской христианской культуры, которая когда-то владела Европой. Поэтому он приказал саксонцам преодолеть свою романофобию и снова поселиться внутри остатков огромных розово-белых стен.

От Чипсайда вниз к реке он выделил кусок старого города, примерно 300 метров в ширину и 1000 метров в длину. На нем он построил сеть прямых пересекающихся улиц, следы которых еще заметны у Гарлик-хилл, Бред-стрит, Боу-лейн и в других местах. Люнденвика не стало, родился Люнденбург. Древний город стал новым городом, а новый город стал старым городом, о чем нам напоминает название Олдвич («старый рынок»).

Новый старый Лондон имел два порта — Биллингсгейт и Квинхит, и на восстановленных пристанях стала расцветать торговля. Мы находили и норвежские точильные камни из песчаника, и жернова из германского Нидермендига. Есть монеты из Бельгии, Нормандии и Шотландии, а это значит, что Лондон возвращал себе черты многонационального, многоязычного города.

Альфред заложил основу 150-летнего периода стабильности и роста — а это поважнее, чем физическое восстановление. Лондон при Альфреде воплотил собой новый важнейший факт политической жизни. Он передал город под управление мерсийца, Элдормана Этельреда (имя которого, похоже, сохранилось в названии Олдермэнбери), и Лондон стал центром и символом нового союза Уэссекса и Мерсии, а сам Альфред, который женился на мерсийской принцессе Эльсвит, уже не был только королем Уэссекса.

У него появился новый титул. Он стал rex Anglosaxonum — королем англосаксов, а свой язык он называл Englisc. Когда он умер в 899-м, в богатстве и славе, о нем говорили как о «cyng ofer eall Ongelcynn» — короле над всеми англичанами, и в этой фразе уже можно видеть, как зарождается главный язык сегодняшнего мира, словно сквозь черты австралопитека вдруг проступает что-то человеческое.

В своем завещании Альфред оставил 2000 фунтов, невероятную для того времени сумму, что, наверное, говорит о том, что англосаксы научились извлекать пользу из поражения викингов и снятия угрозы с морских путей. Он также запомнится как один из величайших за все времена поборников образования в этой стране, который использовал свет знания и христианства как оружие в борьбе против невежественных датчан.

Альфред был ученым, он лично перевел Августина, Боэтия и псалмы на свой язык. Он был законодателем и теоретиком системы управления и создал свод статутов Domboc (Doom book). Он был самоуверен и энергичен, как Черчилль, он изменил конструкцию кораблей, на которых плавали его матросы.

Среди историков сегодня могут найтись циники, которые скажут вам, что корабли Альфреда были «не очень» — они оказались довольно тяжелыми и медленными. Но все равно его можно считать отцом англосаксонского господства на море, которое, к некоторому раздражению Пекина, сохраняется и сегодня в самых отдаленных уголках Тихого океана.

Альфред изобрел свои собственные, особые часы, чтобы ровно половину времени уделять молитве Господу, а половину — земным делам. После множества экспериментов он приказал своим капелланам собирать остатки воска в один кусок весом в семьдесят два пенни. Этот кусок воска затем надо было разделить на шесть очень тонких свечей, по тридцать с небольшим сантиметров длиной каждая. Альфред каким-то образом подсчитал, что каждая свеча будет гореть ровно четыре часа, и, согласно его плану, нужно было иметь постоянный запас свечей и жечь их непрерывно, днем и ночью, чтобы точно отмечать ход времени.

Увы, но многочисленные и разнообразные церкви и палатки, в которых он молился, слишком продувались сквозняками, и заставить точно работать его альфред-о-метр было непросто. «Хмм, — сказал Альфред, поглаживая бороду. — Нам нужно что-то, что пропускает свет, но не впускает ветер…»

И приказал своим плотникам сделать деревянный ящичек со стенками из тонкого рога — такого тонкого, что они были прозрачны… и — опля! — король изобрел фонарь!

Кстати, современные ученые попытались воссоздать его свечные часы. Они утверждают, что тонкая тридцатисантиметровая свеча сгорает быстрее чем за четыре часа. Ну, это уже крючкотворство. Альфред был человек, который не только отбился от викингов и объединил свою страну — у него была еще куча патентов на изобретения: на корабли, на часы, на фонари..

Что же это с нами всеми происходит, если мы забыли этого солдата, ученого, эрудита и спасителя страны? На улице Стрэнд, возле Королевского суда, есть статуя, которая отмечает его вклад в законотворчество, но нет абсолютно ничего, что напоминало бы лондонцам о том, что он сделал для города.

Была мемориальная доска в порту Квинхит, пока ее не «потеряли» застройщики, и восстановлена она была только по настоянию чудесного человека, Джона Кларка, в последнее время работающего в Музее Лондона. «Закрадывается подозрение, что нас поразила damnatio memoriae, — говорит мистер Кларк, — то есть коллективная амнезия».

Возможно, причина заключается в том, что Альфред не оставил физически осязаемого наследия, чтобы можно было оценить его вклад в развитие Лондона. Все его саксонские замки, его церкви, — от них не осталось ни кирпичика, ни столба. Но надо также принять и признать тот горький факт, что во многом он был не очень хорош. Есть что-то в его самоистязательных христианских добродетелях, в его колоссальной энергии самоотречения, что больше понравилось бы жителям Викторианской эпохи, чем нам.

Нас, современных сластолюбцев, озадачивает, что человек мог молиться о геморройных шишках, чтобы излечиться от полового влечения. «Как пчела должна умереть, когда она жалит в гневе, так же должна исчезнуть любая душа, утолив греховную похоть», — угрюмо замечает Альфред в своих добавлениях к переводам Боэтия.

Романисты и Голливуд безуспешно пытались хоть как-то придать ему сексуальной харизмы. Следует также признать, что почти весь прошлый век его представляли уж слишком тевтонским, чтобы теперь признать полноценным национальным героем. Это во времена королевы Виктории было принято выпячивать близкое родство между древними англичанами и германцами. Она сама была замужем за немцем. После двух мировых войн подобное родство стало менее популярным.

В наши дни, боюсь, он страдает не оттого, что германец, а более оттого, что является самым главным англосаксом. В Университете Альфреда в городе Альфред, штат Нью-Йорк, в 1990-х педагогический коллектив решил поставить памятник человеку, чье имя носит университет. Увы, это решение немедленно вызвало неоднозначную реакцию. Доктор Линда Митчелл высказалась против, заявив, что, если университет выступает за приверженность этнокультурному и половому равенству, «было бы глупо выбрать символ, который так ярко иллюстрирует исключительную роль в истории сегодня уже не существующей властной иерархии белых мужчин».

Даже в Винчестере, столице Уэссекса, предали память бедняги Альфреда. В период между 1928 и 2004 годами там была математическая школа под названием Колледж короля Альфреда. Теперь это Университет Винчестера.

Как-то субботним декабрьским утром я решил отправиться на поиски Квинхита — порта, заложенного Альфредом на месте древнего римского города. Наверняка, говорил я себе, избавиться от целого порта невозможно. Должны остаться хоть какие-то следы. Только я добрался до Аппер-Теймс-стрит, как Всевышний ниспослал самую мощную снежную бурю за последнюю сотню лет, и, к сожалению, Квинхит и все следы построенной Альфредом инфраструктуры, вместе со всем остальным, потерялись в белом аду.

Только через пару недель, когда сошел снег, я наконец-то нашел его. Я был страшно счастлив, что не зря старался. Вот она — поразительная квадратная бухта в береговой линии Темзы, сегодня окруженная современными краснокирпичными многоквартирными домами и офисными зданиями. Меня никто не видел, и я в одну секунду перемахнул через стену и уже стоял на том самом берегу Альфреда. Я посмотрел под ноги — и у меня отвисла челюсть.

Квинхит — это место, куда прибивает водой все, что попадает в реку, и у меня под ногами лежали тысячи, сотни тысяч костей: белые кости, коричневые кости — овечьи челюсти, свиные ребра, бедренные кости коров и смешанные с ними бесчисленные обломанные черенки белых глиняных трубок, куски угля, осколки кафеля и посуды. Когда я посмотрел на другой берег, я увидел шикарные рестораны Южного Берега, комплекс театра «Глобус». А я стоял на помойке истории Лондона, уходившей вглубь бог знает каких времен.

Я увидел, как замечательно Квинхит защищен от течения реки, каким идеальным местом он был для погрузки и выгрузки. И тогда я понял, какую роль сыграл порт Альфреда в восстановлении средневекового Лондона, и с возмущением думал о тех, кто позволил умереть памяти об Альфреде, и о царящем в наши дни безразличии.

Если бы не Альфред, Лондон мог бы повторить путь Силчестера и других покинутых романских городов.

Если бы не Альфред, не было бы английской нации, а эта книга была бы, наверное, написана на датском языке.

Спустя одно мирное столетие датчане вернулись, и — спасибо Альфреду за все, что он сделал! — на сей раз они пришли драться именно за Лондон. Потому что работал порт, возродилась торговля с континентом беконом или шерстью (смотря как следует читать это место в важнейшем манускрипте: «lardam» или «lanam»).

Альфред восстановил на старом месте мост, и хотя жителей Лондона, которые проходили по нему, было меньше, чем в римские времена, да и сами они были поменьше ростом, но зато ели простую здоровую пищу: горох и вареные корнеплоды, жареные яйца, иногда жаркое из китового мяса и жира.

Не было великолепных римских вин и специй, не было тонкой сирийской посуды. Зато Лондон стал местом сборов первого демократического института — саксонского фолькмота, который сходился у собора Св. Павла. И у лондонцев водились деньги, значит, имело прямой смысл на них нападать.

Датчане появились в 994 году и встретили упорное сопротивление. В следующие пятьдесят лет город переходил из рук в руки. В 1014-м саксонцы проиграли битву датчанину Свену Форкберду, но в том же году они вернулись и даже напали на свой собственный мост, чтобы их корабли могли пройти в город, где засели датчане.

При помощи норвежских союзников под водительством короля Олафа они привязали веревки к деревянным опорам и потянули — вот почему миллиард детей поет теперь песенку о том, что Лондонский мост упал. На следующий год на сцену вышел сын Свена, Кнут, который пришел к власти в 1016 году.

Если не считать, что он стал самой веселой опечаткой в истории (при наборе перепутали порядок букв в его имени, и оно превратилось в грязное английское ругательство), полудатчанин и полуполяк Кнут имел отличную родословную. Датчане уже не жгли церквей. Они уже были христианами, поэтому они церкви строили. Они не упразднили фолькмот. У них был свой, датский вариант под названием «гастингс» (house-things — домашние дела).

Самый дальновидный поступок Кнута заключался в том, что он отвел свою знать в болотистые земли к западу от римского города, где река изгибается и течет с севера на юг. Здесь, на равнинном острове Торни, он нашел место для строительства резиденции, и именно здесь — по крайней мере, так говорят гиды палаты общин — он поставил свой трон на берегу у верхней границы прилива, чтобы указать своему двору границы правительственной власти.

Теперь в этом месте стоит Вестминстерский дворец, в котором так часто забывают смысл этой притчи.

За Кнутом последовал Эдуард Исповедник, также использовавший Торни/Вестминстер как центр королевской и политической власти, а нормандцы пошли еще дальше в развитии этой альтернативной площадки.

С тех пор история Лондона всегда строилась вокруг этой главной интриги: между политиками и денежными мешками, между Лондоном и Вестминстером.

Пока эти властные качели колебались то туда, то сюда, лондонцы поняли, что имеют право «выбирать» короля Англии. Им льстила мысль, что это они избрали Эдуарда Исповедника в 1042 году и провозгласили его королем с одобрения всего народа.

Им также льстила мысль, что это они «предложили» корону Вильгельму Завоевателю, хотя, учитывая обстоятельства, это было с их стороны очень трогательным заблуждением относительно своих демократических прав.

Вильгельм Завоеватель

Строитель башни

Было холодное сырое утро. Со стороны Темзы дул колючий ветер. Огромный черный с отливом ворон каркнул металлическим голосом, и когда мы вошли под своды Белой башни, она показалась еще более зловещей и громадной.

Приближаясь к памятнику Вильгельму Завоевателю, я смотрел вверх сквозь легкую дымку на его меловые камни и ощущал всю жестокость этого места. Я не думал о привидениях Анны Болейн и множества других людей, чья кровь была пролита на этом самом месте — как раз здесь, где что-то мел уборщик в желтом жилете. Не думал я и об останках детей, которые были найдены замурованными в стены, и о тысячах обезглавленных тел, обнаруженных под церковью.

С момента своего возведения по велению Вильгельма Завоевателя лондонский Тауэр был своего рода Лубянкой, не просто зданием, а символом власти, наводящим страх и ужас.

«Для своего времени это был небоскреб, — сказал Виктор Лукас, сержант стражников-йоменов лондонского Тауэра, когда мы, запрокинув головы, разглядывали прекрасные очертания башни. — В англосаксонском Лондоне не было ничего подобного». Конечно, с такой высоты было удобнее следить за Темзой, что позволило прекратить бесконечные вторжения с моря, которые веками терзали Лондон. Но главное ее назначение конечно же — это быть символом.

Она напоминала англичанам об их поражении. Их повергли, их разбили, смяли, раздавили, их покорило племя, построившее такое количество темниц и башен, о котором на нашем острове никто никогда и не помышлял.

Нормандцы даже не использовали местный камень при строительстве башни. Они презирали кентский песчаник и доставляли морем известняк из Кана. И не только архитектура, но и сам образ этого строения был привнесен извне — огромный чужеродный куб, врезавшийся в ландшафт римских развалин и скопления англосаксонских хижин.

Все это было оскорбительно, да еще и исходило от наглого самозванца. Этот Вильгельм, родство с которым любят прослеживать нынешние аристократы, даже не был англичанином. Он просто нагло захватил власть.

Он родился в Фалезе приблизительно в 1028 году и был незаконнорожденным сыном герцога Нормандии Роберта I. Он был незаконным продуктом союза Роберта и дочери кожевника — ему и на Нормандию претендовать было непросто, не говоря уж об английском троне.

Вспомним, что в 1066 году законным королем был объявлен Гарольд Годвинсон; он был назван наследником Эдуарда Исповедника. А при чем же тут Вильгельм и какое отношение он имеет к Англии?

Вильгельм — нормандец, потомок офранцузившихся викингов, осевших в той части Франции, куда в 911 году пришел Роллон. Он не говорил по-англосаксонски. Единственной ниточкой, связывавшей его с Лондоном, было дальнее родство с Эммой, женой Этельреда Неразумного, самого никчемного короля в истории Англии. Вильгельм был ее внучатым племянником, так что это была очень тонкая нить, и тем не менее Вильгельм был уверен, что рожден править Англией. И он приступил к делу с пугающим рвением.

Пережив в детстве покушение и счастливо избежав смерти (по ошибке закололи ребенка в соседней колыбели), Вильгельм вырос высоким, около 177 сантиметров — довольно большого роста для нормандца, — рыжеволосым, с сильными руками, что позволяло ему стрелять из лука на скаку — верхом на несущейся галопом лошади. Он очень любил поесть и в среднем возрасте отрастил живот таких размеров, что недоброжелатели называли его беременным. Он ненасытно изучал искусство охоты и войны и к моменту смерти Эдуарда Исповедника был психологически готов к походу, достойному Цезаря, — к вторжению с моря, которое изменит Англию и мир навсегда.

Нет необходимости повторять основные сведения об этой кампании: как Гарольд одновременно столкнулся с двумя угрозами — со стороны датчан и нормандцев; как он отступил на юг в битве у Стэмфордского моста и был ранен в глаз стрелой в Гастингсе. Все это хорошо известно (или, черт побери, должно быть хорошо известно) каждому школьнику Остается лишь неясным, как Вильгельму удалось провернуть это дело.

Конечно, хорошо объявить себя завоевателем маленького холма на побережье Суссекса, но, с тех пор как Альфред восстановил город и его укрепления, Лондон стал держателем ключей от всего королевства. Лондон был жирным пауком в центре паутины римских дорог, и Вильгельм потратил на удивление много времени, чтобы стать хозяином города. Действительно, чем глубже изучаешь историю, тем больше сомневаешься, имела ли битва при Гастингсе такое уж решающее значение.

Может быть, лондонцы и выстояли бы. Может быть, они бы и изменили весь ход истории, если бы повели себя умнее, а их вожди были мудрее.

«Лондон — великий город, — говорится в «Песни о битве при Гастингсе» XI века, — самый богатый в стране, и в нем полно упрямых жителей. Защищенный слева стенами, а справа рекой, он не боится врагов и не опасается, что его возьмут штурмом». И в конце концов именно цинизм лондонцев и распри между ними привели к тому, что город и вся страна оказались в руках Вильгельма.

Целый месяц после битвы при Гастингсе Вильгельм кружил вокруг города в надежде, что Лондон падет к его ногам. За стенами существовала пронормандская группировка, и правда — двор Эдуарда Исповедника демонстрировал склонность к нормализации. Но на тот момент пронормандцев было меньше, чем просаксонцев, которые поддерживали притязания некоего Эдгара Этелинга.

Надо понять, что Лондон в этот период был мультикультурным водоворотом. За последние семьдесят лет он столько раз переходил из рук в руки — от английских правителей к скандинавским и назад, — что к моменту прихода Вильгельма в Гастингс город кишел англосаксонцами, и англодатчанами, и англокельтами, и англонормандцами, не говоря уже об иностранных купцах со всего мира.

И если кто-то шел в лавку купить фунт требухи, то никогда не знал, на каком языке говорить. Пока лондонцы ругались на разных языках, в войсках Вильгельма вспыхнула дизентерия. Он попытался сдвинуть дело с мертвой точки и атаковал южную часть города, где дотла сжег почти весь Саутворк, и тем не менее победителя битвы при Гастингсе отбросили — и, может быть, это значит, что и лондонцы могли добиться большего, будь они дисциплинированнее.

Вильгельм отошел на юг и на запад и в конце концов переправился через Темзу аж в районе Уоллингфорда в Оксфордшире, прежде чем повернуть к Беркхамстеду в Хартфордшире. Отсюда он направил новое предложение лондонцам сдаться — и опять город медлил. Была уже осень 1066-го, и болезни и тяготы походной жизни косили ряды нормандской армии.

За стенами города защитниками руководил некий Ансгар-констебль, которого в некоторых хрониках называют «мэром» Лондона. Ансгар был ранен в Гастингсе, и его, как героя, внесли в город на носилках. Много недель, а может, и месяцев Ансгар держался.

Он бы стоял до победы, если бы не подвели его же собственные союзники. Эдгара Этелинга, англосаксонского ставленника, предположительно поддерживали Эдвин, граф Нортумберленда, и его брат Моркар. В критический момент они, похоже, куда-то исчезли — ушли на север и увели туда свои войска. Другой союзник Эдгара, архиепископ Стиганд, переметнулся на сторону Завоевателя, и к декабрю 1066 года Ансгар не устоял.

Подобно Светонию Паулину, Вильгельм вошел в город по дороге, которая сейчас называется Эджвер-роуд, но повернул направо на нынешнюю площадь Сент-Джайлз-сёркус и расположил свой штаб в Вестминстере. Там он соорудил «машины для осады и воздвиг огромные строения и железные рога таранов, чтобы разрушить город… чтобы превратить бастионы в песок и камня на камне не оставить от гордой башни».

Не совсем ясно, что подразумевает Ги Амьенский под «гордой башней», но, наверное, речь идет об остатках римских укреплений. Говорят, что Ансгар и компания оказали отчаянное сопротивление даже теми небольшими силами, которые у них оставались. Но рыцари Вильгельма оказались сильнее. Они «причинили много страданий Лондону смертью множества его сыновей и горожан».

Вильгельм был коронован королем Англии в день Рождества 1066 года. Обстановка в городе была такая напряженная, что церемония чуть не закончилась трагедией.

Перебежчик архиепископ Стиганд был удостоен чести водрузить английскую корону на нормандскую голову (хотя в том же году уже короновал Гарольда) и обратился к английской аудитории с вопросом по-английски, признают ли они Вильгельма своим королем. Они прокричали свое согласие — попробовали бы они этого не сделать в окружении нормандских рыцарей.

Епископ Кутанса Жоффруа (Джеффри) затем задал этот же вопрос по-французски для той части публики, которая не говорила по-английски. Нормандские рыцари рявкнули «да!», да так мощно, что стража снаружи испугалась — решила, что там происходит переворот. Они подожгли соседние здания, и все собрание выскочило — кто бороться с огнем, а кто грабить дома. Горстка священников и монахов осталась освящать короля, который дрожал с головы до ног. Что же касается Ансгара, то его земли в Энфилде были конфискованы, а сам он занял скромную должность священника в Вестминстерском аббатстве.

Во многих смыслах нормандское правление просто продолжило то, что было до него. Новый король издал знаменитый указ для лондонцев, в котором он очень дружелюбно приветствовал всех свободных горожан — французов и англичан — и заверил их, что все законы Эдуарда останутся в силе. «Ия повелеваю, чтобы каждое дитя наследовало после смерти отца, и я не допущу, чтобы кто-либо причинил вам зло. Да хранит вас Господь», — сказал великодушный новый правитель. Лондонская политическая система осталась нетронутой, просто саксонский бейлиф мягко превратился в нормандского шерифа, и лондонцы, в общем и целом, сохранили те свободы, которые получили при Исповеднике. По словам Уильяма из Пуатье, одного из самых льстивых нормандских летописцев, англичане были просто в восторге от того, что их завоевали.

«Многие англичане получили от его щедрот столько, сколько они не получали от своих отцов и бывших господ… Он дал им богатые поместья, а они взамен охотно сносили все тяготы и опасности. И ни одному французу не было отдано то, что несправедливо забрали бы у англичанина».

Однако нет никакой уверенности, что англичане смотрели на вещи таким же образом. Вильгельм разорил север Англии; если проявить хоть каплю объективности, нормандское завоевание было политической и культурной катастрофой для англосаксонцев. У них отбирали земли и титулы и отдавали их нормандской знати. Многим английским аристократам пришлось бежать из страны — кому во Фландрию, кому в Шотландию. Некоторые из них оказались в Византийской империи в рядах варяжской гвардии, а некоторые были проданы в рабство.

К 1086 году нормандская кукушка вытолкнула почти всех оперившихся саксонских птенцов из гнезда, и у английской аристократии осталось жалких 8 % от их исконных землевладений. Половиной страны владели 190 человек, а четвертью — только 11. И все они были нормандцами. Замечательные англосаксонские ремесла, такие как вышивание и ковка, были утрачены. Более того, стране навязали чуждый язык, и французский стал языком правящего класса на следующие три столетия.

Как заметил сэр Вальтер Скотт, подчиненность саксонцев просматривается в современном языке, когда мы используем английские слова в названиях домашних животных и французские — для готового к потреблению мяса. Так, саксонские слуги брали корову (cow) и обеспечивали нормандцев говядиной (beef), брали свинью (pig) и предлагали им свинину (pork), брали овцу (sheep) и предлагали им баранину (mutton). Скотт сочинил маленькую песенку, и пел ее один персонаж по имени Вамба. Вот она: «Нормандская пила на английском дубе, На английской шее ярмо висит; Нормандская ложка в английском супе, нормандец что хочет, то и творит».

Это было поражение и унижение, и меня всегда просто завораживали политические «экивоки» вокруг нормандского завоевания. «Et fuga verterunt Angli» написано на гобелене из Байё — «и англичане бежали». Любому современному человеку, говорящему по-английски, смысл ясен: мы, англичане, проиграли. А нормандцы завоевали нас, не так ли?

Я спросил стражника-йомена лондонского Тауэра, считает ли он, что мы — англичане — были завоеваны чужестранцами. Он призадумался, а потом рассудительно ответил: «Я полагаю, сэр, что в конце концов мы покорили их. Уже через сотню лет они называли себя королями Англии». Да, так оно и есть, но на три столетия языком английской элиты стал французский, а англосаксы были безжалостно спущены вниз по социальной лестнице.

Когда Вильгельм умер, его похоронили не в Лондоне, а в его родном Кане в Нормандии. Он стал таким жирным, что не помещался в саркофаг, и когда проводивший службу епископ надавил на крышку гроба, тело покойного лопнуло и из брюшной полости распространился такой ужасный дух, что собравшиеся стали падать в обморок.

Не думаю, что о нем скорбел хоть один из четырех тысяч англосаксонских лордов, потерявших свои земли, потому что надо признать горькую истину: это завоевание стало кошмаром для англосаксов. Но для Лондона — как раз наоборот, это была просто находка.

Допустим, не Гарольд, а Вильгельм схлопотал бы в глаз в Гастингсе. Или, предположим, Ансгар выиграл битву за Лондон. Без нормандского завоевания в городе никогда бы не воцарились мир и единение, которые возникают при жесткой власти.

Летописец сообщает нам, что при Завоевателе любая девушка могла проехать через всю Англию и никто бы ее пальцем не тронул, не обидел и не ограбил, а ведь именно безопасность и есть главнейшее условие развития торговли. Купцы из Кана и Руана приезжали продавать и покупать, и город расцвел после знаменитого указа. При нормандцах Лондон сразу получил привилегию — его не внесли в списки «Книги Страшного суда», — а ведь даже Винчестер в конце концов заставили провести инвентаризацию и подсчитать стоимость его имущества.

Возможно, впервые после римлян нормандский Лондон должен был стать несомненной и официальной столицей Англии. И Вильгельм бережно сохранил главное преобразование, которое стало определяющим для развития города.

Эдуард Исповедник первоначально перенес свой двор за черту города периода Альфреда и римлян: он хотел наблюдать за перестройкой Вестминстерского монастыря VIII века, который он превратил в аббатство. Вильгельм не только решил короноваться в аббатстве, но и разместил нормандский двор — центр управления и правосудия — в Вестминстере.

Вот и вышло, что Лондон приобрел двойственную природу: центр политической власти разместился бок о бок с центром экономического благополучия.

Время от времени торговцы выводили политиков из себя, а иногда политики науськивали толпу на торговцев. Но факт остается фактом: уже тысячу лет коммерческий район Лондона имеет простой и легкий доступ к правительству — и все-таки отделен от него; и эта полунезависимость идет только на пользу коммерческому динамизму Сити.

За это надо поблагодарить нормандцев, а еще можно поблагодарить их за верховенство закона, за потрясающие замки и прежде всего за решительное вливание в английский язык французской лексики. Если бы Гарольд выиграл битву при Гастингсе или Ансгар удержал Лондон, нам бы не был ниспослан свыше этот гибридный язык, которому суждено было покорить мир.

Успех этого гибрида приписывают гению нашего следующего великого лондонца — первого в плеяде тех, кто действительно родился в этом городе.

Прежде чем перейти к Чосеру, надо обратить внимание на одну важную деталь, которая касается его паломников. Подумайте: что их всех объединяет? Вот блудливый монах, распутная старая вдова, повар с огромным прыщом, пьяный мельник, тщеславная настоятельница. Если они шли из Лондона или откуда-нибудь еще севернее от реки, то в Кентербери вела только одна дорога — это маршрут, которым я каждый день приезжаю в город. Лондонский мост по-прежнему оставался единственной переправой через реку, а во время нормандских королей Англии он был очень шаткой штукой.

Мы знаем, как легко король Норвегии Олаф и его гребцы опрокинули его в 1014 году, и по 1136 год он десять раз либо обрушался, либо был серьезно поврежден, и тут нет ничего удивительного.

С 1000 до 1200 год население города удвоилось и достигло двадцати тысяч с лишним. Через этот ненадежный переход проходило все больше людей и товаров: везли шерсть из Дорсета, вино из Довиля. Вряд ли мост был шире 6–10 метров в самом широком месте, и там едва могли разъехаться две повозки. В 1170-м эта изношенная часть саксонской инфраструктуры подверглась новой нагрузке: возник приток пригородных жителей — в его средневековой форме, с испражняющимися лошадьми и гулкими каблуками.

Генрих II враждовал с Томасом Беккетом по поводу раздела власти между Церковью и государством. В определенном смысле спор закончился решительно в пользу Генриха, ведь мозги Беккета, уроженца Чипсайда, были размазаны по алтарю Кентерберийского собора. Но в смерти этот великий лондонец оказался сильнее, чем в жизни. Генрих совершил покаянное паломничество — а ведь для средневекового сознания это было доказательством торжества Господа над земными королями.

Для средневекового человека, который буквально воспринимал лижущие языки адского пламени, паломничество было шансом заработать очки у Всевышнего. В Кентербери потянулось еще больше паломников. Священник по имени Питер де Коулчерч, капеллан церкви, где крестили Беккета, предложил решение проблемы.

«Нужен каменный мост, — сказал он Генриху, — вот и все. Они этого заслуживают — и паломники, и святой великомученик». Генрих, которому надоело без конца оплачивать ремонт деревянного сооружения, согласился. Проект оказался очень дорогостоящим, поэтому он ввел налог на шерсть, создал монашескую гильдию под названием «Братство Лондонского моста» и позволил им собирать деньги от продажи индульгенций.

Из разных источников потихоньку потекли денежные ручейки, но все равно проект оказался неподъемным для Англии XII века. Река была без малого 275 метров шириной, с сильным течением и приливами. По проекту требовалось возвести двадцать каменных опор на кораблеобразных остроносых волнорезах, установленных на дне реки.

Сначала надо было соорудить плотину и откачать воду, чтобы можно было работать на дне реки. Это было за пределами тогдашних технических возможностей. У Генриха закончились деньги, и он умер; Питер де Коулчерч был похоронен в недостроенном фундаменте. Ричард Львиное Сердце был слишком занят Крестовыми походами. Строительство, забравшее жизни ста пятидесяти человек, завершилось через тридцать лет при короле Иоанне.

Он заключил хитроумную сделку с лондонскими купцами. В обмен на займы для завершения строительства моста они получали доходы от сборов и все будущие права на переправы через Темзу. Сегодня мы назвали бы это частной финансовой инициативой. Строительство Лондонского моста было завершено в 1209 году, и он пользовался огромной популярностью. Вдоль него выстроились дома и магазины с навесами, накрывающими толпу с обеих сторон. Людей было столько, что иногда паломникам требовался целый час, чтобы перебраться на другой берег.

Так они и проталкивались по мосту в течение следующих ста пятидесяти лет, через все средневековые беды и невзгоды — малые ледниковые периоды, Черную смерть, начало Столетней войны с Францией.

Они шли посмотреть на гробницу мученика, потому что верили, что это облегчит гнет боли и страданий, но иногда этот гнет превышал все мыслимые пределы, и тогда религиозного утешения было уже недостаточно.

Джеффри Чосер

Отец английского — ныне неофициального языка межнационального общения всего человечества

Была среда 12 июня 1381 года, самая прекрасная пора года в Англии. Уже почти отцвели каштаны, приближалась середина лета, и вечера становились все длиннее.

Полный и немного подавленный поэт, лет сорока, сидел возле окна своего дома с чувством все возрастающей тревоги. Жены не было дома — она, как обычно, была при дворе Джона Гонта, и у нас есть основания полагать, что ее отношения с великим принцем были далеко не безупречны. Что касается нашего героя, то не далее чем год назад он сам был замечен в порочащей его связи, а именно в «похищении» молодой женщины по имени Сесиль Шампейн.

И, что бы ни подразумевалось под этим обвинением, он заплатил штраф и избежал ответственности, но его репутации и моральному облику эта история ничего не добавила. У него была хорошая работа таможенного надсмотрщика и контролера, и его знали как поэта. И в самом деле, он превзошел таможенного инспектора Руссо — как лучший из поэтов, когда-либо служивших на таможне. Вдобавок к ежегодной ренте 10 фунтов от дядюшки короля, Джона Гонта, его поэтический дар каким-то образом завоевал ему право в течение последних семи лет получать кувшин вина в день (примерно один галлон — 4,5 литра). И даже если он не выпивал его сам, то уж он-то, сын виноторговца, знал, как превратить вино в деньги.

Джеффри Чосер был в эпицентре событий в Англии XIV века: торговец, приближенный ко двору с четырнадцати лет, доверенный посланник, который знал и политиков, и богачей, человек такой огромной энергии, что сам по себе был мостом между двумя городами, Лондоном и Вестминстером. Когда в тот летний вечер Чосер выглянул из окна своего жилища, он увидел, что разворачиваются события, которые грозят перевернуть его жизнь вверх дном.

Он жил в Олдгейте, в занятном, похожем на замок строении над старыми римскими воротами в северной части старого города. Одна сторона его гнезда смотрела на Лондон, который разросся при франкоговорящих монархах, правивших вслед за Вильгельмом Завоевателем, хотя вообще-то удручает отсутствие технического прогресса во многих сферах жизни после прихода нормандцев.

В домах появились оконные створки, но люди все еще передвигались на лошадях и повозках и пользовались луками и стрелами, и, хотя у них уже были ножи и ложки, они еще не освоили вилку. У них не было водопровода, у них не было горячей воды. Это был мир зубной боли и запоров. Унизительная нищета, ужасная детская смертность и постоянная угроза чумы, посылаемой небесами в наказание нашему греховному роду. И тем не менее население выросло почти до пятидесяти тысяч, хотя и не достигло уровня римского периода. И в Лондоне водились деньги — такие деньги, о которых раньше и представления не имели. Веками Англия торговала с Францией и Голландией, и на деньги, вырученные от продажи шерсти, купцы выстроили большие дома в фешенебельной деревне Чаринг, между Стрэндом и Вестминстером.

Деньги блестели золотом на гобеленах купцов, деньги одели их жен в шелка, богатство торгового сословия заявляло о себе всевозможными изысками своего времени: резьбой на спинках кроватей, любовной поэзией, витражами с анемичными персонажами и мягкими тапочками. И правда, некоторые торговцы так разбогатели, что знать стали возмущать в них проявления роскоши. В 1337 году в Англии обнародовали первый закон, регулирующий расходы, — запрет носить меха определенным слоям общества.

Деньги порождали воровство, проституцию и странные развлечения, такие как выступления метеористов — профессиональных пукальщиков, чьи способности Чосер находил очень забавными, — а также турниры, на которых Чосер и люди его сословия надевали красивые кованые доспехи и пытались поразить копьем мишень, прикрепленную к вращающейся по кругу балке, стараясь при этом избежать страшного удара по башке этой самой крутящейся балкой.

В то время правящему классу Британии грозило именно это — страшный удар по башке, — потому что он, этот класс, не заметил растущей пропасти между богатыми и бедными. Через другое окно, смотрящее в противоположную от города сторону, Чосер мог видеть Эссекс — сельскую местность, где все еще жила основная масса населения. Жизнь здесь чаще всего была не сладкая.

Поэт XIV века, прибегая к аллитерации, описывает мужчину, налегающего на плуг, одетого в плащ из грубой ткани с рваным капюшоном, в развалившейся обуви и в лохмотьях на руках вместо рукавиц. Его четыре тощие телки едва тащат плуг, его босоногая жена с израненными льдом ногами идет рядом, а в конце борозды — ребенок, кричащий ей вслед. К 1381 году десять лет подряд был неурожай, и чума раз за разом опустошала деревни.

При жизни Чосера людей то и дело охватывал религиозный ужас, когда они обнаруживали бубоны в паху и под мышками. Дети хоронили родителей чуть не каждый день, как при эпидемии СПИДа в Черной Африке. За период с 1300 по 1400 год, что примерно совпадает с годами жизни Чосера, Черная смерть урезала население Англии наполовину. И вдобавок ко всему этим Богом проклятым крестьянам постоянно сообщали, что им выпала высокая честь платить еще один дополнительный налог государству — скорее всего, для финансирования очередной попытки короля снискать славу на поле битвы с Францией. Например, подушный налог, свалившийся на каждую голову в стране.

Эта было ужасно несправедливо. Допустим, наш несчастный пахарь должен платить за себя и за свою жену, и предположим, он зарабатывает двенадцать шиллингов в год — при этом он должен отдавать ту же сумму, что и Чосер, который зарабатывает в сто раз больше. В мае того года искра вспыхнула в деревне Фоббинг (по-русски — деревня Надуваево) в Эссексе, где крестьяне отказались платить налог сборщику податей (его надули), и оттуда разгорелось пламя народного возмущения.

Этот крестьянский бунт был первым и в какой-то степени самым важным восстанием в истории Англии. Это было и первое народное движение с ярко выраженным левым уклоном и требованием равенства, и первая радикальная программа, которые потом часто встречались в истории Лондона. Сидя в своем доме у окна и глядя на поля Майл-Энд, Чосер услышал шум, в котором потонуло летнее жужжание пчел и воркование диких голубей. Он услышал голоса тысяч крестьян, ставших лагерем на подходе к городу.

Опустилась ночь. Мятежники стали пробираться к городу. Мэр Лондона, Уильям Уолворт, приказал закрыть все городские ворота, в первую очередь Олдгейтские. Глубокой ночью член городского совета по имени Уильям Тонг, скорее всего, ослушался приказа и впустил их. Если бы Чосер остался дома, он бы услышал, как сотни ног протопали через древние ворота. Он бы услышал приглушенные ругательства людей, которые хотели разрушить мир, вскормивший его талант. Эта революция ничего не могла дать Чосеру, а отнять могла все. И все же в каком-то смысле в нем жив был если не революционер, то радикал. В самом главном он стоял плечом к плечу с восставшими. После трех столетий французского владычества он поднимал и славил язык, на котором говорил народ Англии.

По словам Уильяма Кэкетона, одного из первых лондонских книгопечатников, который начал свою карьеру «Кентерберийскими рассказами», он был «почитаемым крестным отцом, первым основателем и выдумщиком нашего английского». Именно тогда, в конце XIV века, бутон раскрылся и превратился в большой и сложный цветок английского языка.

Джеффри Чосер родился на Теймс-стрит, на том участке, что неподалеку от нынешней станции метро «Кэннон-стрит». Читатель может заметить, что эта улица становится очень популярным местом важных для Лондона событий: император Адриан во время своего приезда в 122 году, наверное, останавливался здесь, в доме губернатора, и очень даже может быть, что в месте рождения Чосера имеются какие-то следы римской кладки, даже если этот район десятки раз перестраивался.

Он получил образование под сенью собора Св. Павла, основанного Меллитом в 604 году (а к тому времени этот средневековый собор стал грандиозным сооружением — его шпиль был выше, чем здание, которое мы видим сегодня). В возрасте четырнадцати лет он стал служить при дворе герцогини Ольстера, о чем свидетельствует инвентарная книга, в которой описана его форма: короткий жакет, красные с черным чулки. Ему было всего девятнадцать или двадцать лет, когда он участвовал во французской кампании, был взят в плен при Реймсе и выкуплен Эдуардом III за шестнадцать фунтов, а значит, уже тогда был человеком заметным.

Затем была долгая карьера дипломата, члена парламента, шпиона, клерка в Службе королевских строек, но самое главное — он был придворным. А при дворе, как правило, не говорили по-английски. Там говорили по-французски. Его имя, Чосер, скорее всего, происходит от французского chausseur — сапожник. Как вы думаете, что восклицал Эдуард III, поднимая подвязку, оброненную какой-нибудь придворной дамой, и галантно подвязывая ее на своей ноге? Он не говорил: «Ничего страшного, дорогая» или «Ну, вот так, милая моя». Он говорил: «Honi soit qui mal у pense» («Позор тому, кто подумает об этом плохо»). Когда Джон Гонт хотел объяснить, почему он выдавал какой-то семье годовое содержание, записи свидетельствуют, что он говорил так: «Pour mielx leur estat maintenir» — для улучшения содержания поместья. Но французский вовсе не был языком шумной толпы, проходившей под его окнами.

Некоторые слегка образованные могли попытаться «попарлекать» по-французски, но при этом рисковали быть осмеянными за их акцент — как претенциозная аббатиса, мадам Эглантин. «По-французски она говорила совершенно правильно и бегло, поскольку окончила школу в Стратфорде у Боу», — говорит Чосер вежливо. На самом деле она говорила по-французски с милым акцентом жителя Ист-Энда.

История XIV века является в определенной степени сказанием о бунте против главенства этих пахнущих классовым неравенством языков — французского и латыни. Изданный в 1362 году указ парламента гласил, что все судебные разбирательства отныне будут слушаться по-английски. К этому времени все сельское население уже поддерживало движение лоллардов, вдохновляемое Джоном Виклифом и его английской Библией. Лолларды не любили молебнов и проповедей, которых они не могли понять. Они вообще неважно относились к любому религиозному посредничеству между Богом и человеком.

Когда убежденный лоллард проповедник Джон Болл собирал крестьян в Блекхите, он говорил по-английски стихами. «Когда пахал Адам и пряла Ева, где родословное тогда стояло древо?» — спрашивал он. Кое-кто, оценивая общественное положение Чосера— торговца со связями на самом верху, женатого на дочери фламандского дворянина, — задавался вопросом: а не было ли это своего рода политическим демаршем с его стороны — решение втиснуть язык пролетариата в стихотворные пентаметры?

Может быть, спрашивают некоторые историки, он таким образом намекает на свои антиклерикальные убеждения? Может быть, он принадлежит к лоллардам, как и некоторые его знакомые рыцари? «Нет», — говорят другие, они не могут найти никаких доказательств, что он был кем-нибудь иным, а не добрым (хоть и язвительным) католиком. В одном мы совершенно уверены: если и были такие люди, как олдермен Тонг, готовые сотрудничать с крестьянами, то Чосер к ним не принадлежал. То, что произошло в следующие три дня, было ужасно.

В четверг, 14 июня, лондонцы проснулись в Праздник Пресвятого Тела и Крови Господней. Но в тот день не было обычных театрализованных представлений или мистерий. Улицы были объяты страхом. На окраинах уже полыхали дома. Огромные толпы под предводительством Уота Тайлера захватили весь Саутворк и штурмовали тюрьму Маршалси. В Ламбете они сожгли все реестры — ненавистные символы судебных решений их господ, написанные на латыни.

Затем Тайлер повел своих людей к Лондонскому мосту, там они разгромили бордель, где работали фламандские женщины и который «крышевал» мэр, — и не потому, что они возражали против борделя как такового, а потому, что просто не любили фламандцев. Потом были еще предательства (и опять подозревали олдермена Тонга и его приятелей), когда охрана отказалась повиноваться приказам мэра Уолворта, опустила цепи и открыла проход по подвесной части Лондонского моста.

Теперь толпа взялась за дело по-настоящему. Они ворвались в тюрьму Флит и всех выпустили, напали на Темпл и там тоже уничтожили все документы, а потом направились вдоль Стрэнд к самой богатой и роскошной резиденции в Англии — Савойскому дворцу Джона Гонта. С необыкновенной методичностью они жгли тончайшее белье, гобелены и резные украшения, а потом, случайно или нет, завершили свою работу, взорвав три бочки пороха. На следующий же день начались убийства иностранцев.

В Винтри, где воспитывался Чосер, толпа под предводительством некоего Джека Стро вытащила из церкви и обезглавила тридцать пять несчастных фламандцев. Другая толпа ворвалась прямо в Тауэр — опять-таки нашлись предатели среди охраны — и убила архиепископа Симона Садбери, сборщиков податей и других уважаемых людей. Им отрезали головы и насадили на шесты, установленные на Лондонском мосту. Потом они объявили, что всех фламандцев ждет та же участь, а затем, чтоб никому не было обидно, пошли бить итальянских банкиров на Ломбард-стрит. На следующий день, в субботу, поджоги и отсечение голов продолжались до полудня, когда вдруг мальчишка-король Ричард II объявил, что все должны идти на переговоры в Смитфилд.

Это был один из тех случаев, когда результат событий предсказать невозможно и все могло пойти совсем иначе. Представьте себе юного короля в элегантных доспехах, противостоящего Уоту Тайлеру и обозленным кентским крестьянам с носами картошкой. Нам рассказывают, что Тайлер отнесся к королю с оскорбительной фамильярностью. Он потребовал отмены вилланства (вид крепостничества, при котором человека принуждали обрабатывать землю господина, — барщина?). Он требовал отменить судебную процедуру, по которой человека могли осудить ни за что, он требовал положить конец налоговому произволу и ограничению заработков. Потом он повторил требования Джона Болла, протокоммунистического проповедника: не должно быть господина кроме короля, у Церкви нужно забрать все ее имущество, а епископ должен быть только один.

Говорят, король проявил удивительное самообладание и даже соглашался с этими возмутительными требованиями. Но тут между Тайлером и Уолвортом вспыхнула какая-то ссора, и Уолворт, мэр Лондона, стащил мятежника с лошади и проткнул его мечом.

Часть королевской свиты набросилась на него толпой и доколола раненого человека. В толпе раздались гневные возгласы, и короля могли бы застрелить из луков, если бы четырнадцатилетний мальчик не пришпорил коня и, повернувшись к ним, не прокричал: «Господа, вы будете стрелять в своего короля? Я — ваш господин! За мной!»

Не в силах устоять перед харизмой короля, толпа как заколдованная отправилась в Клеркенвелл. Раненого Тайлера срочно отправили в госпиталь Св. Варфоломея, но Уолворт был уже сыт этим всем по горло. Он вытащил его оттуда и приказал отрубить голову. Потом голову Тайлера насадили на шест и поставили на Лондонском мосту вместо головы архиепископа Садбери, а крестьянам Ричард приказал разойтись по домам, что они, как это ни удивительно, и сделали.

Крестьянский мятеж в Лондоне закончился. Король немедленно возвел Уолворта в рыцари.

Чосер конечно же не поддерживал ни одну из сторон и никак не участвовал в происходящем. Конечно, его возмущали ухаживания Гонта за его женой, якобы имевшие место, но следует помнить, что в свое время он написал для этого великого человека поэму, посвященную памяти его покойной жены Бланш. Должно быть, он испытал глубокое потрясение, когда узнал или даже увидел, что дом Гонта горит. Чосер много путешествовал и был цивилизованным человеком. Наверняка он не испытывал ничего, кроме ужаса, при виде резни невинных фламандцев и избиения итальянцев.

И как он мог симпатизировать бунтовщикам против короля и двора, от которых зависел? А он и не симпатизировал. Тем не менее единственное его замечание по поводу мятежа — этой национальной катастрофы — носило эксцентрично шутливый характер.

В «Рассказе аббатисы» он описывает группу людей, преследующих лису:

So hydous was the noise, a benedicitee

Certes he Jakke Straw and his meynee

Ne made nevere shoutes half so shrill

Whan that they wolden any Fleming kille

As thilke day was maad upon the fox,

что значит приблизительно следующее: шум был такой ужасный, Господи, сохрани нас, что даже Джек Стро со своей бандой не так пронзительно орали, гоняясь за каким-нибудь несчастным фламандцем, чтобы убить его, как в тот день они кричали, преследуя лису.

Это сравнение кровавых погромов Джека Стро с охотой на лису может показаться слишком легкомысленным. Но таков стиль Чосера: бесстрастная отстраненность сатирика. Когда старик Януарий видит, как за деревом его жену крепко обнимает какой-то сквайр, Чосер говорит: «Он так взревел и зарыдал, как мать кричит, чей сын навек уснул».

Эта бессердечность заставляет нас прыскать от смеха. И безусловно, главная цель Чосера — развлекать. Взять, например, Абсолона, комичного приходского священника из «Рассказа мельника», который пылает страстью к Алисон, замужней женщине.

Думаю, не будет ошибкой считать образ этого глупого рыжеволосого, шустрого и похотливого святоши выпадом против нереформированной церкви. В кульминации «Рассказа мельника» Абсолон глубокой ночью приходит к окну Алисон и просит ее поцеловать.

Руками он зашарил в темноте.

Тут Алисон окно как распахнет

И высунулась задом наперед.

И, ничего простак не разбирая,

Припал он страстно к ней, гузно лобзая,

Но тотчас же отпрянул он назад,

Почувствовав, что рот сей волосат.

Невзвидел света от такой беды:

У женщины ведь нету бороды…[3]

И так далее. Не собираюсь переводить это на современный язык. Надеюсь, все знают, что такое гузно.

Можете назвать это ребячеством, но даже спустя 620 лет я смеюсь над этой глупой школьной шуткой… А сейчас мы переходим к существу дела. Чосер писал по-английски, но не потому, что этот язык был языком протеста или религиозного инакомыслия. Он использовал язык народа не по политическим мотивам, а потому, что, как и все авторы, хотел получить как можно большую аудиторию и хотел заставить ее смеяться.

Английский был языком непристойностей, потому что это по определению был язык плебса, толпы, черни. Это был язык тех, кого Чосер хотел потешать, и это был самый потешный язык для этой цели. Вдоль всего берега реки, от Тауэрского моста до реки Флит, протянулись пристани, где лондонцы разгружали и загружали товары, приносившие им доход. На Галерный причал прибывали итальянские галеры; затем была таможня, где служил Чосер; рыбный рынок Биллингсгейт; далее — «Стальной двор» — обнесенный стеной участок купцов Ганзейской лиги, контролировавших торговлю со Скандинавией и Восточной Европой.

Немцы говорили с грузчиками-кокни по-английски, и значение английского возрастало с ростом торгового сословия. К концу XIV века олдермены Лондона были политическими тяжеловесами, и король не мог обойтись без их финансовой поддержки в военных вопросах, тем более что затея с подушным налогом оказалась такой провальной.

Может, знать и хотела войны, но купцам нужен был мир, которого испокон веков хотели трусы капиталисты, а они-то и заказывали музыку. Такие люди, как сэр Николас Брембр, бакалейщик и будущий мэр Лондона, могли, если хотели, ссудить тебе тысячу марок за раз, но, когда сэр Николас и его приятели решили не выкладывать денежки, как это случилось в 1382 году, у короля не было другого выхода, как прекратить кампанию. Так политическая власть перешла в руки набирающего силу класса. Крестьянский мятеж потерпел неудачу, как и многие пролетарские восстания, но продолжалась успешная языковая революция, и возглавила ее, как и все успешные революции, буржуазия.

Выбор Чосера в пользу английского объясняется смещением власти от короля и двора к денежным мешкам Лондона. Дворянин не мог стать олдерменом, но олдермены и шерифы Лондона все больше нуждались в признании, и, как всегда, сыновья и дочери знати желали вступить в брак с деньгами. По мере того как купеческие гильдии, «мистерии», обретали все больше власти, борьба за нее становилась все ожесточеннее внутри самого сообщества. Оно не было однородной массой создателей богатства и делилось на бакалейщиков, торговцев мануфактурными товарами, торговцев шелком и бархатом, торговцев рыбой и так далее, которые соперничали между собой, как Сиена с Флоренцией. Торговцы хлебом были вовлечены в постоянные и кровавые разборки с торговцами мануфактурой, и в битвах за власть группировки купцов часто опирались на дворян и даже разные королевские дома.

В 1387 году Ричард II, верховный патрон Чосера, был практически смещен группой дворян (опиравшихся на торговцев мануфактурой), и некоторых союзников Чосера, таких как поэт Томас Аск, казнили вместе с главным бакалейщиком и лидером богачей, сэром Николасом Брембром. Кажется, в тот момент Чосера выслали в Гринвич, где он служил членом парламента от Кента, а как-то раз его назначили на скромную должность заместителя лесника в Сомерсете, где, как полагают, он и сосредоточился на поэзии. С возвращением Ричарда и Гонта он был восстановлен в своем положении и занял звучную должность смотрителя королевских строек, контролировавшего ремонт королевских дворцов. Но в 1399 году все закончилось.

Ричард II был смещен своим кузеном, Генрихом Болингброком (который становится Генрихом IV — Шекспир, часть 1), и снова за этим стояли лондонские купцы. Как и многие короли и правительства во все времена, Ричард решил «наехать» на богачей. Он решил наказать Сити за его роль в недавнем мятеже и посягнул на извечные права Сити. Он назначил смотрителя для управления городом и тем самым нарушил хартию свободы, дарованную Лондону самим Завоевателем, и попытался ограничить срок пребывания на должности мэра одним годом.

Сити с этим не согласился. Когда Ричард спросил Генриха, кто эти люди, которые пришли его арестовывать, узурпатор ответил (так рассказывает нам Фруассар): «Большей частью лондонцы». Лондонские купцы переметнулись на другую сторону, чтобы защитить свои привилегии.

Гонт ушел из жизни. Бедный слабый король Ричард II умер в заточении от голода в возрасте тридцати трех лет, а некоторые считают, что и самого Чосера казнили. Впавшего в немилость у нового режима, преследуемого Арунделем, новым архиепископом, за «антирелигиозный» тон «Кентерберийских рассказов», его могли потихоньку «зарезать», как выразился его друг и современник Хокклив.

Это занимательная версия, но кроме слова Хокклива нет больше никаких доказательств в ее пользу. Новый король как раз подтвердил его прежнее денежное содержание, а за время службы то тут, то там Чосер развил невероятную кошачью способность к сожительству то с одним, то с другим из враждующих миров двора и гильдий — и одинаково брал деньги и с принцев, и с купцов, не ссорясь ни с кем. В Вестминстерском аббатстве его похоронили за служение обществу (не за поэзию), но он оставил бессмертное литературное наследие.

Он взял два больших языковых потока — германский и романский — и смешал их. Происшествие, соглашаться, волынка, ошибка, коробка, пение, стол, пищеварение, нечестный, экзамены, женственность, в конце концов, похороны, горизонт, увеличивать, заражать, тусклый, наблюдать, принцесса, ножницы, суеверный, вселенная, деревня — вот некоторые из повседневных слов, которые Чосер ввел в язык через поэзию. Позвольте мне выдвинуть последний довод в пользу английского как естественного средства выражения для поэта, пишущего стихи пентаметром: при двух параллельных словарных потоках язык становится уникально богатым на рифму, и потому волшебство и наслаждение зачастую состоит в том, чтобы взять нормано-франко-латинское слово и найти к нему английскую рифму или, еще лучше, взять благопристойное латинское слово и сочинить похабный английский каламбур.

Возьмите слово queynte, которое произошло, кажется, от латинского cognitus, что означает «умный, ученый», и которое также оказалось вариантом написания англосаксонского слова из четырех букв, которое звучало как «кант» и напоминало про датского короля по имени Кнут (соответствующее ему русское слово из пяти букв является грубым ответом на вопрос «Где?»).

Однажды Николас, умный студент из «Рассказа мельника», воспользовавшись отсутствием мужа, посетил его молодую жену: «Whil that her housbonde was at Oseneye, as clerkes ben ful subtile and ful queynte; and prively he caught her by the queynte…»

Пока супруг ея отбыл в Осеней,

студент ученый («кант») прибыл к ней

И, по приезду,

схватил ея украдкой за… («кант»)[4]

Что применимо в поэзии, то применимо и в повседневной жизни. Дуалистическая, или гибридная, природа английского языка дала его пользователям такие возможности, каких не дают никакие другие языки. Если обратиться к теннисной терминологии, английский дает возможность использовать разные удары: «топ спин» латыни и англосаксонский «смэш». Говорящий может быть напыщенным, а может — приземленным. Можно говорить о «компенсации» или «плате», «экономии» или «урезании», «увольнении» персонала или «вытуривании», и после Чосера английский существует в виде гигантского неоседающего омлета, в который можно бесконечно добавлять новые ингредиенты. Оксфордский словарь английского языка содержит 600 000 слов, a Global Language Monitor насчитывает 1 000 000 английских слов.

Для сравнения: китайские диалекты в совокупности используют около полумиллиона слов, испанский — 225 000 слов, русский — 195 000, немецкий — 185 000, французский — 100 000, арабский — 45 000 слов. Английский является международным языком управления воздушным движением, бизнеса, ООН, и ни один другой язык не способен передать смысл футбольного понятия «офсайдная ловушка» с таким же лаконизмом.

Конечно же мы очень гордимся тем, что наш язык, обтесанный и упрощенный презренным средневековым английским крестьянством, стал грамматикой современного мира. Нам приятно думать, что мы изобрели его, мы имеем на него авторское право, и, в некотором смысле, мы даем лучшие образцы литературы. Мы смеемся, когда берем меню во Вьетнаме и обнаруживаем там «свинину со свежими отбросами». Слезы снисходительного веселья текут по нашим щекам, когда японское меню предлагает нам «клубничное дерьмо». Но все-таки подобные чувства следует немедленно охладить замечанием, что каждый четвертый ребенок одиннадцати лет в Лондоне все еще функционально неграмотный, а из 1,4 миллиарда людей во всем мире, говорящих по-английски, многие уже давно превосходят в этом умении среднестатистического британца.

English выскользнул за угрюмые границы Англии и стал «Globish» — глобальным синкретическим объединителем нашей человеческой культуры. Для краткости можно сказать, что это движение началось в XIV веке, что признание английского в качестве уважаемого литературного языка достигло наивысшей точки в творчестве Чосера и что такое могло произойти только в Лондоне.

Есть еще одна, последняя, причина, почему мы должны быть благодарны Чосеру, и это связано не только с языком, которым он владел, а с тем, что он писал. С его непристойностями, его иронией и самоиронией, издевками над лицемерием и грубыми каламбурами — он является почтенным отцом и основателем не только нашего английского, но и еще чего-то такого, что нам нравится в нашем характере.

Мы любим и чтим Чосера по той простой причине, что он, безусловно, любит нас. Он с любовью отражает в своем зеркале калейдоскопическую мешанину лондонских сословий и персонажей (то, что они паломники, не имеет значения: «Кентерберийские рассказы» — это чисто лондонская поэма). Он их так приблизил к нам, что мы можем потрогать их одежду, послушать их голос и даже услышать урчание в их животе.

Ведь рыцарь и мельник — они всегда рядом, они толкаются, пинаются и перебивают друг друга — как в жизни, так и в поэзии Чосера. Рыцарь и мельник и сегодня рядом, они все еще толкаются и пинают друг друга в своих ежедневных поездках, то есть в автобусе 25-го маршрута.

Причины возвышения английского языка во времена Чосера следует искать в экономике и политике. Триумф этого — когда-то вторичного — языка отразил доверие и влияние говорящих на нем лондонских купцов. А олицетворением этого класса стал один человек, которого Чосер наверняка очень хорошо знал.

История восхождения этого человека уже давно передается из поколения в поколение и постоянно приукрашивается и теперь стала уже программной историей Лондона как города равных возможностей.

Ричард Уиттингтон

Не только первый в мире великий банкир, но и человек, который установил высокие стандарты в филантропии

Послушайте, когда я был мальчишкой, мы изучали нашу военную историю не по компьютерной игре «Средневековая Total War». Мы не сидели неподвижно перед экраном, как ящерицы с немигающими глазами, за игрой про войну вроде «Call of Duty: Black Ops» («Зов долга: секретные операции»).

У нас был совершенно великолепный и полностью иллюстрированный журнал для немного поведенных «ботаников», не достигших возраста половозрелое™, который назывался Look and Learn («Смотри и учись»), и я был его преданным подписчиком. Где-то в конце 1960-х Look and Learn впервые опубликовал картинку решающего момента в жизни сэра Ричарда Уиттингтона.

Это был банкет, который он как мэр Лондона закатил в честь короля Англии, — и, черт побери, наверняка это была классная вечеринка. Надо честно признаться — в последние годы не каждый банкет в Гилдхолле — магистрате Сити — превращался в шумную пирушку общенационального масштаба.

Как-то раз я брал напрокат фрак, чтобы пойти туда послушать речь Гордона Брауна. По какому-то другому невеселому поводу пришлось идти туда и внимать президенту Путину — в надежде, что он позволит British Petroleum участвовать в каких-то нефтяных контрактах. Из последних праздников в этом историческом месте национальных тусовок можно отметить конференции Ofsted — Службы контроля образования, вручение наград Королевского общества спасения жизни и выставку «Лучшие отели мира». Но в 1415 году Гилдхолл еще только строился.

С впечатляющим фасадом и высокими сводами из известняка, он имел вид фламандского городского особняка — maison de ville, что и неудивительно, ведь его построили на доходы от торговли тканями с Фландрией. Здание отражало процветание и растущие амбиции лондонцев, а в тот вечер они имели основания для эйфории.

Причина радоваться называлась «Азенкур» — возможно, самая яркая победа над французами во всей английской истории. Уступая в количестве войск по крайней мере четыре к одному, молодой король Генрих V стал во главе английских лучников и учинил настоящую бойню элиты противника. Цвет французского рыцарства лежал в пикардийской грязи, как подушечки для булавок. Они потеряли трех герцогов, восемь графов, виконта и архиепископа. Для Англии открывалась возможность возобновить свои претензии на французский трон, а для мэра Уиттингтона это был момент, когда он возглавил торжества от имени лондонского Сити.

Кроме того, этот хитрый и умный купец получил шикарную возможность продемонстрировать самому монарху ту центральную роль, которую он — Уиттингтон — сыграл в этом триумфе. Мэр устроил фантастическую попойку. Шлюхи были смазливые и благовонные — лучшие шлюхи Лондона позднего Средневековья. На галерее гнусавили менестрели. Конечно же были жонглеры, силачи и кувыркающиеся карлики, мастерски изображавшие поражение французов (и бессознательно возрождавшие древние традиции: под топающими ногами пирующих, где-то глубоко под фундаментом здания, покоились руины римского амфитеатра).

Блюда были дорогие и изысканные. Вино лилось рекой. Камины топили сандаловым деревом и другими ароматическими дровами. Двадцативосьмилетний король был поражен.

«Даже огонь напоен ароматом духов!» — воскликнул он.

«Если позволит ваше величество, — будто бы ответил сэр Ричард Уиттингтон, — я сделаю огонь еще более ароматным».

Король промолчал в знак согласия, мэр вытащил пачку ценных бумаг — долговых расписок короля — и бросил их в огонь. «Этим я избавляю ваше величество от долга в 60 000 фунтов».

Трудно перевести 60 000 фунтов в сегодняшние деньги, но это должна быть сумма в десятки миллионов фунтов стерлингов. Освобождать короля от долгов в таком масштабе было делом не просто потрясающей щедрости, это было делом государственной важности. Представьте себе, что цюрихские гномы пришли к Гарольду Вильсону и сказали ему, что долги его страны прощены. Вообразите, что биржа устроила бы роскошный ужин для Джорджа Осборна и один из банкиров, пьяненький, поднялся бы в конце и объявил, что дефицит больше не должен ложиться на плечи налогоплательщиков Великобритании, а банки погасят его сами.

Вы решили бы, что мир сошел с ума — и, кстати, не так много имеется свидетельств, что эта сцена вообще имела место, не говоря уже о том, что все происходило именно так, как изображено на страницах «Смотри и учись». Похоже, в ночь, о которой идет речь, король был во Франции, а не в Гилдхолле. Но бесспорно главное: то, что Дик Уиттингтон помог финансировать военную машину Англии в критический момент Столетней войны, и то, что он одалживал крупные критически необходимые суммы денег трем следующим монархам, и то, что он простил долги Генриху V, как и многим другим.

Думаете, теперь вы знаете историю Дика Уиттингтона? Не надо торопиться.

Та сказка, что вы видите на Рождество в зале Армии спасения района Хоршам, где в роли Дика телезвезда Джейсон Донован, а в роли его пушистого друга-кошечки — Анна Виддекомб, эта пантомима — это, с одной стороны, вопиющий пример искажения информации таблоидами. Но это также мощный урок того, как топ-финансист может очистить свою репутацию и завоевать вечную любовь общественности.

Реальный Дик Уиттингтон родился не в бедности. Нет никаких свидетельств того, что он увязывал все свое имущество в носовой платок и носил в узелке на палке. Он не «поворачивал» на Хайгейтском холме, услышав удар колокола церкви Боу. Он был мэром Лондона не три, а четыре раза. У него не было кошки.

Между 1400 и 1423 годами было всего лишь два года, когда он не давал кредитов короне. В этом смысле он сыграл серьезную роль в экономической истории. Только полных шестьдесят лет спустя Монте ди Пьета в Перудже впервые выдал кредиты для бедных в обмен на ножи или шапки или другие предметы залога. До Фуггеров из Аугсбурга, до Медичи из Флоренции был Дик Уиттингтон, купец и банкир по своей сути. Как Чосер, которого он наверняка знал, Дик Уиттингтон был настолько политически гибким, что смог существовать в двух мирах Лондона — в Сити и при дворе в Вестминстере, — и он сделал так много денег на близости одного к другому, что сегодня, как и прежде, нуждающимся выплачиваются его личные сбережения.

Уиттингтон родился между 1354 и 1358 годами в графстве Глостершир, и его родители были не крестьяне, но лорд и леди, их имение называлось Паунтли и имело собственный герб. Это правда, что сэр Уильям Уиттингтон был «объявлен вне закона» за то, что женился на дочери сэра Томаса Беркли без королевского согласия (требовалось согласие короля, чтобы жениться на дочери придворного, из тех соображений, что король имел преимущественное право). Но Уиттингтонов не лишили поместья, они продолжали владеть Паунтли еще двести лет, а их потомков и по сей день можно найти в деревне Хемсвилл.

У Ричарда Уиттингтона была только одна проблема — он был младшим из трех братьев и у него не было никаких шансов на наследство. У него были такие варианты: а) околачиваться в Глостершире, надеясь встретить хорошую богатую девушку; б) изучать право в школе барристеров; в) стать священником; г) поступить на военную службу к барону или д) стать учеником-подмастерьем и заняться каким-нибудь ремеслом. Мы не знаем точно, почему он решил выбрать последнее, но в юношеские годы он действительно совершил четырех— или пятидневный пеший поход в Лондон и вошел в город через Ньюгейт где-то в 1371-м. Как мы только что видели, Лондон кишел деньгами и грехами.

Последняя большая паника из-за чумы возникла за пару лет до того, в 1369 году, — тогда людскую массу охватила лихорадочная жажда земных удовольствий. У нас есть письмо от архиепископа Кентерберийского (дядьки со скорбным лицом, который пытался преследовать Чосера), где он жалуется, что лондонцы больше не соблюдают воскресенье как день отдыха. Когда Уиттингтон бродил в поисках жилья, он, возможно, видел травлю медведей, видел воров или карточных шулеров у позорных столбов, нищих, демонстрировавших свои редкостные кожные заболевания и размахивавших своими изувеченными обрубками с энтузиазмом клоунов из «Монти Пайтон».

Он мог оказаться участником одного из бесчисленных парадов и шествий в праздник Святого дня со всем сопутствующим пьянством, блевотой и грехом. Юный Дик, хоть и был наивен, избежал этих искушений. У его матери был знакомый, галантерейщик по имени сэр Хью, или, возможно, сэр Джон, или даже сэр Иво Фитцуоррен, семья которого пришла с Завоевателем, и Дик устремился прямо к его дому и к перспективе получить работу.

Быть учеником-подмастерьем — дело серьезное. Надо было присутствовать на мессах и внимать проповедям, являться на занятия по стрельбе из лука в Смитфилде. Ученик мог происходить из хорошей семьи, но жить приходилось по-спартански. Младший подмастерье мог спать и на чердаке, а старшие ученики — хоть и в доме, но на тюке сена. У него была очень короткая стрижка, и он носил плоскую круглую шапку и грубое длинное пальто и шел впереди хозяина или хозяйки ночью с фонарем или с длинной палкой на плече. Во времена Тюдоров ученики стали крупной политической силой, прославившейся беспорядками и бандитизмом. Но, будучи учеником галантерейщика, молодой Дик был уже выше этого и относился к своим обязанностям очень добросовестно.

Галантерейщик — это торговец тканями и всевозможной одеждой. А ведь это было время, когда люди не только становились богаче, но и хотели отличаться роскошью своих одежд, поэтому торговля тряпками была денежным делом. Дик учился расчесывать ворс, паковать рулоны, различать знаки гильдий, складывать и сворачивать деликатные ткани, растирать их между большим и указательным пальцами и рассказывать, что ничего лучше он в жизни не видел, а потому и цена соответствующая.

Король и двор теперь проводили все больше и больше времени в Вестминстере, и торговцы делали кучу денег на вечном тщеславии знати. Скорняки поставляли кроличий мех на воротники, драпировщики поставляли тяжелые ткани, галантерейщики, как Уиттингтон, поставляли почти все: белье, бархат, тафту, штоф, шелка, ленты.

Одежда из золота? Вам очень идет, сэр! Королевское агентство закупок называлось «Великий гардероб», и если «Великий гардероб» заходил в ваш магазин, значит, вам ниспослано благоволение Господне и вашим покупателем будет весь королевский двор.

Уиттингтон работал в квартале галантерейщиков, что за церковью Боу в Чипсайде, и работал тяжело, с раннего утра до 8 вечера, когда церковные колокола отбивали конец рабочего дня. Его имя впервые попадается в записях в 1379 году, когда он, наверное, только завершил семь лет ученичества и выдал свой первый кредит государству — пять марок городским властям.

Мы мельком увидим его снова девять лет спустя, когда он вскарабкался по скользкому карьерному столбу и стал одним из восьми муниципальных советников палаты улицы Коулмен. В 1390 году он дает 10 фунтов — большие деньги, столько мог давать мэр — на оборону города. В 1393-м, когда ему, наверное, было хорошо за тридцать, Уиттингтон получает ранг олдермена — старшего советника. А шерифом становится в 1394-м.

Его продвижение по службе ничем не примечательно — не особенно быстрое и не медленное, — но теперь у него достаточно деньжат, чтобы стоять в одном ряду с большими богачами того времени — такими как Брембр или Уильям Уолворт. Решающий момент наступает в 1397 году, когда правление Ричарда II судорожно приближается к концу.

Вы помните, что король недолюбливал Сити за участие в попытке переворота против него лордов-апеллянтов, и вы помните, что Ричард преследовал демократические институты Сити, назначив своего собственного управляющего. После смерти мэра, Адама Бамме, он единолично решил сделать мэром Лондона Ричарда Уиттингтона. «Это человек, — сказал король, — чья преданность и осмотрительность не вызывает у нас никаких сомнений». Но Дик Уиттингтон знал, что нехорошо выглядеть королевской марионеткой. Ему нужна была поддержка его коллег. Должны состояться выборы. И так уж получилось, что за 10 000 фунтов, выплаченных его величеству, он умудрился выкупить и вернуть городу древние привилегии и свободы самоуправления, дарованные еще Завоевателем, и 13 октября 1397 года он был, как полагается, по всем правилам, избран мэром, с одобрения не только короля, но также и купцов Сити.

Два года спустя случился переворот. Генрих Болингброк взял власть, Ричард умер от голода в неволе, и родилась новая династия. И все же Уиттингтон продолжал идти вперед на всех парусах независимо ни от чего; новый король Генрих IV даже согласился, чтобы ему выплатили долг в размере 1000 фунтов, которые задолжал ему Ричард II. Отличный комплимент хамелеоновским качествам Уиттингтона: королю пришлось платить ему долги, сделанные другим королем. Дику Уиттингтону хватало хитрости и такта, чтобы ладить с кем угодно.

Он продал товаров на 2000 фунтов Роберту де Веру, пресловутому фавориту, а может, и любовнику Ричарда II. Помните, как трещала в огне дорогая драпировка в лондонском доме Джона Гонта во время восстания крестьян? Уиттингтон поставил замену той обивки. Когда Бланш и Филиппа, дочери Генриха IV, искали к свадьбе шелка, не кто-нибудь, а именно люди Уиттингтона явились к ним с портновской рулеткой. Очень соблазнительно было бы считать, что его уверенность и опыт обеспечили ему влияние на женщин королевского дома, без которых наверняка не обошлось, когда решались вопросы цвета, стиля и хорошего вкуса. Надо, однако, сказать, что лучший галантерейщик Лондона имел кое-что и помощнее, чтобы привязать к себе своих королевских клиентов. Между 1392 и 1394 годами он продал товаров на сумму 3500 фунтов родственникам Ричарда II и был слишком умен, чтобы просто положить в карман доходы от этих сделок. Он одолжил их обратно жадным до денег монархам Англии.

Начиная с 1388 года он выдал короне не менее шестидесяти займов, самые большие — Генриху IV и Генриху V, и это притом что ростовщичество было запрещено.

Англия того времени была правильной католической страной, послушной учению Библии. «Ростовщичество любой одолженной вещи является нечистым», — гласит Второзаконие, а Амвросий Медиоланский в V веке яростно выступал против самой концепции кредитования деньгами под проценты. «Ты собираешь богатства от страданий всех и называешь это трудолюбием и осмотрительностью, когда это не что иное, но хитроумие и ловкий трюк торговли!» — сказал Амвросий, и он, несомненно, говорил и от имени многих, кто годами вынужден был платить сборы, налагаемые британскими банками. В 1139 году Второй Латеранский собор пришел к выводу, что ростовщичество есть воровство, и оно было запрещено для всех, кроме евреев. А евреи могли продолжать давать деньги в рост — при внимательном прочтении Второзакония обнаружили, что взимать проценты запрещается «с брата твоего», а под «братом» решили понимать других евреев. А кредитовать гоев — это пожалуйста.

Надо сказать, что евреи ужасно страдали из-за этой функции, которую в настоящее время повсеместно (за исключением, возможно, Тегерана) признают жизненно важной для развития капиталистической экономики. История средневекового преследования евреев в Англии настолько отвратительна, что мы порой готовы впасть в грех и «отретушировать» историю в учебных программах: массовые убийства в Лондоне и Йорке в 1189–1190 годах; поведение Симона де Монфора при изгнании евреев из Лестера. Были и сотни других позорных эпизодов. В 1290 году Эдуард I изгнал евреев из королевства вообще, и главные ростовщики английской экономики вернулись только при Оливере Кромвеле.

На этом рынке возникла ниша, и Уиттингтон занял ее с еврейской хуцпой — наглой изворотливостью. Он не брал процентов со своих займов — о нет, упаси бог, никаких гнусных процентов. Он просто сделал так, что его освободили от различных сборов и налогов, которые полагались королевскому дому. А поскольку в экономике доминировала торговля шерстью, неудивительно, что наиболее прибыльным постоянным источником королевских доходов была «субсидия на шерсть» — налог, уплачиваемый королю на экспорт шерсти и тканей на континент. В обмен на свои кредиты Уиттингтон получил патентную грамоту короля, она освобождала его от субсидии на шерсть, а если он не платил субсидий на шерсть, он мог экспортировать этот товар дешевле, чем кто-либо еще, и тогда он зарабатывал еще больше денег, и занимал королю еще больше, и выгадывал для себя все больше освобождений от налогов и все большую долю рынка.

К 1404 году он экспортировал шерсть из Лондона и Чичестера, а в 1407-м получил монопольное право на экспорт шерсти из Чичестера, отправляя в Кале шесть кораблей общим количеством 250 мешков. Умело манипулируя своим положением крупного кредитора короны, он умудрялся успешно блюсти свой коммерческий интерес. На каком-то этапе он последовал по стопам Чосера, став «коллектором таможенных сборов и субсидий на шерсть в Лондоне». Это очевидный конфликт интересов. Это все равно что попросить исполнительного директора банка Goldman Sachs выступать одновременно в качестве руководителя Службы финансовых услуг. Теперь он мог сам себе предоставлять лицензию на экспорт шерсти без уплаты таможенных пошлин.

Уиттингтон разбогател за счет ухода от уплаты налогов в грандиозных масштабах. Он скрывал или маскировал проценты, которые получал по своим кредитам. И все же он был так почитаем обоими столпами лондонской власти — двором и Сити, — что его не только произвели в рыцари при Генрихе V, но и позвали заседать в суде по делам ростовщичества в 1421 году — как будто сам он не занимался ростовщичеством под другим названием.

Мир королевских финансов был усеян сверхчувствительными минами. Только гений мог избежать их все и выжить, и надо признать, что Дик Уиттингтон был гениальным финансистом, потому что на протяжении всей своей жизни пользовался доверием, а это самое главное. Уже в 1382 году он был тем человеком, которому легко доверяли жемчуг и драгоценные камни и другие товары, на общую сумму 600 фунтов стерлингов, и, судя по всему, не требовали гарантий.

Он пользовался таким авторитетом, что в 1406 году его снова избрали мэром и еще раз в 1419-м (в четвертый раз, если считать его первоначальное назначение Ричардом II), и умер он в 1423 году, имея рыцарский титул и чуть ли не самую безупречную репутацию из всех деловых людей, живших до него и после. Он был банкир, по сути, ростовщик, а все равно его жизнь постоянно преподносят как героическую сагу про «победу над обстоятельствами» и «успех вопреки всему», короче — «из грязи в князи».

Тому, что сегодня образ Дика Уиттингтона окружен ореолом, есть простое объяснение: он делился, и делился он щедро, что совершенно чуждо культуре сегодняшней Британии, хотя в современной Америке это, пожалуй, присутствует.

Ко времени его смерти едва ли была хоть одна сфера жизни Лондона, не ощутившая его благодеяний. Он украшал и улучшал Гилдхолл. Он контролировал расходы на завершение строительства Вестминстерского аббатства. Он был настолько потрясен условиями в Ньюгетской тюрьме, где заключенные мерли как мухи от тюремной лихорадки, что открыл отдельную тюрьму для должников в Ладгейте. Он создал палату для матерей-одиночек в больнице Сент-Томас и дренажные системы для районов Биллингсгейт и Криплгейт.

Он перестроил свою собственную приходскую церковь Св. Михаила Патерностер Ройял и был настолько сердобольным, что обеспечил жилье своим ученикам в своем собственном доме и как мэр провел закон, запрещающий стирать шкуры животных в Темзе в холодную, влажную погоду, потому что многих учеников принуждали делать это и они умирали от переохлаждения. Он инициировал строительство одного из первых общественных питьевых фонтанов в Лондоне — возможно, самого первого; и он создал общественный туалет, возможно, первый с римских времен, в приходе святого Мартина в Винтри. Нельзя сказать, что этот туалет отличался высоким уровнем технического совершенства или санитарии — смывался он водами Темзы во время приливов, — но все-таки представлял собой скромный шаг вперед в деле улучшения средневековой гигиены, и о нем — о туалете — долго помнили как о «длинном доме Уиттингтона». Поток денег не прекратился и после его смерти, ручейки денег текут и сегодня. Уиттингтон женился на Алисе, дочери сэра Хью или сэра Джона (или даже сэра Иво) Фитцуоррена, но, похоже, у них не было детей, и в своем завещании он оставил 7000 фунтов на финансирование такого проекта, который обычно финансирует государство. На деньги Уиттингтона отремонтировали больницу Святого Варфоломея. В соответствии с его завещанием был создан траст, по-прежнему находящийся в ведении компании Mercers, которая ежегодно раздает деньги 300 беднякам, и по сей день — шесть сотен лет спустя — Дик Уиттингтон продолжает предоставлять места в богадельнях тем, кто оказался в затруднительном положении.

В селе Фелбридж вблизи Ист-Гринстед есть пятьдесят шесть квартир для одиноких женщин или семейных пар с низкими доходами. Зайдите на веб-сайт, и вы увидите, что это прекрасные квартиры, расположенные посреди розового сада. Среди них есть студии, квартиры с одной и двумя спальнями для тех, кому за шестьдесят и кто оказался в стесненных обстоятельствах. Там, правда, запрещено держать домашних животных — кстати, а почему в художественных книгах Уиттингтон имеет кота, но в исторических хрониках ни словом не упоминается о его четвероногом друге?

Некоторые говорят, что это связано с одним из изображений Уиттингтона, на котором его рука покоилась на черепе, пока изображение не сочли слишком мрачным и череп заменили кошкой. Некоторые говорят, что это отголосок сказки X века из Аравии, где рассказывается о бедном мальчике, все имущество которого состояло из кошки, которая ловила мышей, и который стал одним из великих людей королевства. Но ответ, конечно, очевиден.

То, что последующие поколения снабдили Дика Уиттингтона кошкой, объясняется тем, что это делало его образ еще добрее и мягче и человечнее. Это соответствовало его характеру, как его стала понимать лондонская публика. Он мог быть беден, но, как и многие бедные люди, не настолько беден, чтобы отказать себе в кошке; и, так как англичане необычайно любят животных, кот стал символом необычайной щедрости души Уиттингтона.

В этом смысле миф поэтизирует действительность. Лондону нужна была энергия и капиталистическая предприимчивость Уиттингтона. Сменяющим друг друга королям необходима была помощь в финансировании их затей. Азенкур, эта знаковая победа над французами, воспетая Шекспиром как критический момент в становлении английского духа, частично финансировалась Уиттингтоном. Он был крупным игроком в экономике и политике, но именно благотворительность позолотила его репутацию.

Он заслужил свою репутацию, и чем больше мы углубляемся в правду, стоящую за легендой, тем больше мы его уважаем. В 1569 году «Хроника» Ричарда Графтона заключает перечень его наследства и актов благотворительности таким увещеванием: «Зри сие, старейшины, ибо сие есть славное зерцало». В том же духе мы можем сказать сегодня: «Воззритесь на Дика Уиттингтона, банкиры и плутократы Лондона, ибо сие есть славный пример».

Для сравнения, стандартная басня про Дика Уиттингтона.

Давным-давно жил бедный мальчик, которого звали Дик Уиттингтон. Ни матери у него не было, ни отца, а часто и есть было нечего. Однажды он услышал про великий город Лондон, где, как все говорили, даже улицы были вымощены золотом. Дик решил поехать в Лондон, чтобы искать счастья.

Лондон был большой и шумный город, полный людей, богатых и бедных. Но Дик не нашел ни одной улицы, которая была бы вымощена золотом. Усталый, замерзший и голодный, он заснул на крыльце большого дома. Этот дом принадлежал мистеру Фитцуоррену, богатому купцу, который к тому же был хорошим и щедрым человеком. Он взял Дика в свой дом и дал ему работу судомойки.

У Дика была отдельная маленькая комната, где он мог бы быть очень счастлив, если бы не крысы. Они бегали по нему, когда он лежал ночью на постели, и не давали ему спать. Однажды Дик заработал один пенни, начистив туфли для джентльмена, и на него он купил кошку. После этого жизнь Дика стала легче, кот распугал всех крыс, и Дик мог спать спокойно по ночам.

Однажды мистер Фитцуоррен собрал вместе всех слуг дома. Один из его кораблей отправлялся в далекую землю с товарами для продажи. Мистер Фитцуоррен предложил слугам отправить что-нибудь из их вещей на этом корабле, если они того пожелают, — что-то такое, что можно обменять на золото или деньги. У Дика был только его кот, которого он мог отправить, что он и сделал с печальным сердцем.

Дик продолжал работать судомойкой у мистера Фитцуоррена, который был очень добр к нему. И все остальные были к нему добры, кроме повара, который так издевался над Диком, что однажды Дик решил бежать. Он уже почти вышел из города, когда услышал звон колоколов церкви Боу. «Вернись, Уиттингтон, трижды лорд-мэр Лондона», — прогудели колокола. Дик был поражен, но сделал так, как сказали колокола, и вернулся к мистеру Фитцуоррену.

Когда он вернулся, он обнаружил, что корабль мистера Фитцуоррена вернулся и что его кота продали за огромные деньги королю Берберии, дворец которого был полон мышей. Дик стал богатым человеком.

Он вскоре выучился ремеслу у мистера Фитцуоррена, женился на его дочери Алисе и со временем стал лорд-мэром Лондона три раза, как и сказали колокола.

Есть и еще одно, последнее, достижение Дика Уиттингтона, о котором следует упомянуть. Именно благодаря одному из его посмертных даров в 1423 году была открыта первая лондонская публичная библиотека.

Она была расположена рядом с Гилдхоллом, и идея заключалась в том, чтобы дать горожанам доступ к книгам, которые были доступны только духовенству или аристократии. До 1476 года библиотека пополнялась книгами, напечатанными Уильямом Кэкстоном на его замечательном новом станке, а затем произведениями, сошедшими с книгопечатных прессов Винкина де Ворде.

К последнему году своей жизни, 1535-му, Винкин опубликовал 800 книг, и этот прорыв в доступности печатного слова — как для чтения, так и для продажи — имел бесчисленные последствия для интеллектуальной и религиозной жизни Лондона. Это было началом массового рынка литературы всех видов.

В следующем году король Генрих VIII распустил монастыри — в истории правительств всех стран и народов это величайший ход в пользу развития деловой активности. Внезапно церковные земли и собственность стали доступны претендентам из торговых классов. Ценнейшее имущество стало доступным: налетай — подешевело!

За дело взялись гильдии. Кожевенники, например, захватили женский монастырь, а мясники забрали дом священника. Вскоре стали создаваться крупные торговые компании елизаветинской поры начиная с компании «Московия» в 1555-м. Это были акционерные предприятия, финансируемые опытными лондонскими банкирами.

Несмотря на неоднократные вспышки чумы, население выросло, Лондон обогнал Венецию и к 1580 году уже ненамного уступал Парижу. Город вырвался из древних границ, расползаясь радиальной тюдоровской застройкой.

В Ист-Энде была смесь жилых построек и малых промышленных концернов: по литью колоколов, изготовлению стекла, резьбе по слоновой кости и рогу, а затем по шелкоткачеству и изготовлению бумаги. В Вест-Энде богатые люди начали строить шикарные дома. Из бедных районов страны прибывали тысячи мигрантов, и Лондон начал аккумулировать все большую долю английской торговли и английского населения.

С появлением грамотной и процветающей буржуазии возник рынок развлечений, который дал работу тем, кто мог не только придумать хороший рассказ, но тонко, или не так уж и тонко, прославлять культуру и достижения елизаветинской Англии. Уиттингтон не только заплатил за Азенкур — он субсидировал литературную культуру Лондона, которая в конечном итоге прославит эту битву на высшем художественном уровне.

СЛИВНОЙ ТУАЛЕТ

Вы думаете, что сливной туалет изобрел Томас Крэппер, не так ли? Ошибаетесь, друзья.

Если вы пойдете в Гладстонский музей керамики в Сток-он-Тренте, вы увидите модель очень занимательного и изобретательного устройства, которое первоначально предназначалось для размещения на нем ягодиц королевы-девственницы. Всего было изготовлено лишь два таких замечательных устройства — и одно из них находилось в Лондоне.

Оно было установлено в теперь разрушенном дворце королевы в Ричмонде около 1596 года и было изобретением сэра Джона Харингтона — ее крестника и одного из самых своенравных придворных.

«Большой Джек» Харингтон был немного темной личностью и тщеславным придворным, который однажды нарвался на неприятность, когда перевел с итальянского непристойные стишки и стал распространять их среди придворных дам.

Его несколько раз ссылали. Однажды вечером он томился в Уилтшире, в компании графа Саутгемптона, покровителя Шекспира, и разговор принял копрологический поворот.

Технические проблемы, которые они обсуждали, навеяли ему туалетный трактат под названием «Метаморфозы Аякса». Аякс — это был каламбур на «а jakes», как тогда называли туалет. Он послал результат своих трудов, дополненный чертежами, королеве.

Он ясно дал понять, что цели разработки нового сортира были социальные и политические — вернуть расположение королевы и «дать повод думать и говорить обо мне». Это ему удалось.

Королева, как ему сообщили, была довольна его усилиями, и новое изделие было установлено.

Модель в Стоке построена под его личным руководством и состоит из прямоугольной деревянной скамейки с круглым отверстием — концепция знакомая, по крайней мере, со времен Римской империи. Революция заключается в большом квадратном бачке сзади и овальной свинцовой емкости под скамейкой, заполненной водой на высоту около пятнадцати сантиметров. Овальная емкость имеет наклон к пробке, к которой прикреплен длинный стержень с ручкой на конце. Когда хочешь опустошить емкость, тянешь за ручку — и содержимое емкости сливается вниз через скрытый канал.

Затем пробку на конце емкости снова закрываешь и наполняешь ее водой, потянув за другой рычаг в бачке с пробкой на конце.

Гениально!

Если не считать, что ручек две, сливной туалет Харингтона в общем и целом похож на современный туалет и далеко ушел от «длинного дома Уиттингтона».

Увы, почему-то не прижился.

Хотя изобретение Харингтона было благожелательно встречено королевой (которая была чрезвычайно требовательна к своей личной гигиене и «всегда брала ванну раз в месяц, даже когда она в ней не нуждалась»), потребовалось еще двести лет, прежде чем что-нибудь подобное появилось для общего потребления.

Этот преждевременный прорыв, возможно, свидетельствует о растущем интересе к чистоте в период после Реформации, а также о том, на что готовы лондонские придворные, чтобы угодить своей королеве.

Некоторые писали ей эпические поэмы, некоторые — сонеты. Некоторые привозили ей культуры новых растений с новых континентов. Некоторые выступали перед ней целыми компаниями, а некоторые проектировали для нее новые туалеты, в надежде восстановить себя в ее глазах.

Это в честь Джона Харингтона (так, по крайней мере, иногда говорят) американцы называют современный сливной туалет «Джон».

Уильям Шекспир

…и как Лондон стал колыбелью современного театра

Незадолго до открытия реконструированного театра «Глобус» в Саутворке в 1997 году я отправился брать интервью у курносой звезды «Гарри Поттера» Зои Уанамейкер, покойный отец которой, Сэм, был тем самым выдумщиком, благодаря которому это все случилось.

Я не знал чего ждать от этого интервью и, может быть, поэтому не подготовился к нему со свойственным мне вниманием к деталям. Но, когда Зои и я вошли и остановились посередине деревянного овала, который задумывался как зрительный зал, должен признаться, я слегка оторопел.

«Вы хотите сказать, что тут не будет кресел?» — спросил я у Зои.

«Совершенно верно», — ответила она.

«И вы серьезно считаете, что люди придут и будут стоять часами и слушать Шекспира?»

«Конечно, будут», — сказала она с американской жизнерадостностью.

Сначала я подумал, что меня разыгрывают, но в ту пору я был слишком вежливым, чтобы это высказать. Если посмотреть на всю историю театра эпохи королевы Елизаветы, просто невероятно, на какие жертвы идут люди ради искусства.

Им приходилось выходить за пределы города и направляться в «места вольностей», запрещенные законом районы борделей, где были разрешены театры, в такие районы, как Саутворк, имевшие дурную репутацию — как места обитания проституток, травли медведей и воровства. Им приходилось зажимать носы, проходя мимо производств, вынесенных за городские стены, — по валянию шерсти, смердящих аммиаком, получаемым естественным образом — из мочи; по варке клея, при которой кости кипятят до полного растворения, пока от них не останется одна вонь. И если этого было мало, чтобы сбить вас с ног, то нужно было миновать еще и дубильщиков, которым нравилось размягчать шкуры, замачивая их — как бы выразиться поизящнее — в чанах с разжиженным собачьим дерьмом. А уж потом они попадали в театр, у которого не было крыши, где приходилось щуриться от солнца или, наоборот, можно было промокнуть.

Не было ни системы обогрева, ни системы охлаждения здания. Все сооружение подвергалось постоянному риску возгорания или обрушения, как это и случилось с театром на Сент-Джон-стрит, который рухнул, и там погибло тридцать или сорок человек и «две хорошие, красивые проститутки». Везде были карманники, и женщины все время боялись, что к ним под юбку полезут за деньгами. Не было туалетов, и некоторые театралы были вынуждены облегчаться на ноги впередистоящих, так что почва под ногами походила на перегной из разлитого пива и устричных раковин и других еще менее здоровых веществ.

Что касается собственно толпы — по этому поводу много дискутировали, но большинство сошлось на том, что она действительно состояла в основном из лондонской черни. Как с негодованием докладывал Тайный совет в 1597 году, это бродяги, люди без профессии, воры, казнокрады, сутенеры, ловцы кроликов, злоумышленники и прочие праздные и опасные личности. Когда они откидывали назад свои покрытые коростой головы и открывали рты с гнилыми зубами, чтобы посмеяться или завопить в один голос, актеры на сцене окунались в то, что драматург Томас Деккер называл «дыханием огромного зверя». Это были «дешевые вонючки», говорил он. За свои гроши они не получали грандиозных зрелищ.

Занавеса не было. Декораций было немного. Костюмы были небрежно сшиты из обносков богачей. Освещение было любительским, а для спецэффектов использовались в том или ином виде кровь и разные органы овец. Не было хорошеньких актрис, на которых можно было бы полюбоваться, потому что, исходя из каких-то чисто английских соображений, которые никто нигде в Европе не разделяет, все женские роли играли мужчины.

Действо могло продолжаться три-четыре часа и заканчивалось джигой — чудным танцем Елизаветинской эпохи, похожим на шуточную пьесу с участием хора сатиров после древнегреческой трагедии, но для нас немного загадочным. Если вы платили шиллинг, то могли сидеть на диване на месте для лордов; если платили шесть пенни, то могли рассчитывать на относительно удобное место для джентльменов; но подавляющее большинство было готово заплатить немалые деньги — достаточные для того, чтобы купить буханку хлеба весом в фунт… и стоять в условиях крайнего неудобства.

На такие условия никакая современная английская публика в жизни не согласится и на футбольном стадионе, не говоря уже о театре. А в Елизаветинскую эпоху публику все устраивало, и неделя за неделей она валила в театр огромными толпами. В любой день в театрах, если они не были закрыты из-за эпидемии чумы, шли две пьесы, каждую из которых смотрели две-три тысячи человек. Значит, в течение недели, из которой, допустим, пять дней шли спектакли, пятнадцать тысяч лондонцев платили за просмотр одной пьесы. Это шестьдесят тысяч зрителей в месяц — в городе с населением двести тысяч!

Более трети взрослого населения Лондона каждый месяц ходили на представление. Это были натуральные театральные фанаты. Чтобы удовлетворить их спрос, ставились сотни, если не тысячи пьес, а до нас дошла только жалкая часть, но почти четверть из тех, что дошли до нас, принадлежали авторству одного человека. По всеобщему мнению, был только один человек, который по-настоящему оправдывал жертвы, на которые шла публика елизаветинского периода. С помощью слова, которое было иногда странным и новым, но всегда завораживающим, неудобства зрителей оправдывал Уильям Шекспир.

Он преобразил и улучшил атмосферу «Глобуса». Он открыл для зрителей окно в такой мир и такую жизнь, о которых они даже не мечтали. Он превратил пустые подмостки в лагерные костры перед битвой при Азенкуре, в сцену смерти Клеопатры на берегах Нила, в населенные привидениями шотландские замки, в темные, неясные очертания зубчатых стен Эльсинора и в освещенный светом окна балкон в Вероне, где прекрасная молодая девушка (которую, гммм, играл мальчик) появлялась перед возлюбленным, видеться с которым ей было запрещено.

Его драмы приобрели мировую известность, с удивительной скоростью распространяясь за океанские просторы вместе с набирающим уверенность все более предприимчивым английским торговым флотом. В 1607 году — автору суждено было прожить еще девять лет — «Гамлета» и «Ричарда II» играли на борту корабля, отплывающего из Сьерра-Леоне. В 1608 году меланхоличный датчанин был представлен публике там, где сейчас находится Йемен. К 1609 году призрак отца Гамлета впервые появился на импровизированных зубчатых стенах где-то в Индонезии; а к 1626 году принца, помышляющего о самоубийстве, слушала публика Дрездена — спектакль шел на немецком.

Представление разыгрывалось труппой немцев, которые называли себя «английскими комедиантами» в знак уважения к источнику происхождения этого вида искусства. Дело в том, что именно Англия — или, точнее, Лондон, и никакой другой город, был инициатором экспорта коммерческого театра.

В течение семидесяти лет начиная с 1576 года, когда Джеймс Бёрбедж открыл свой первый театр, и до гнусного закрытия театров пуританами мы видим такой расцвет, которого не было ни до, ни после. Именно концепция коммерческого соревновательного театра — вы заставляете их смеяться, вы заставляете их плакать, и, главное, вы заставляете их платить — является прямым прародителем кино — величайшей формы массового искусства нашего времени, и начало ей было положено в Лондоне.

Да, в Испании был великий театр, но Siglo de Oro[5] пришел после эпохи королевы Елизаветы и его репертуарная палитра была ограниченной и сводилась в основном к противоречиям аграрного, феодального общества. Конечно же были театры и в Венеции, но опять-таки они появились позже и не могли сравниться по масштабу с театральной индустрией Лондона. Франция породила таких столпов, как Корнель, Мольер, Расин, но они творили на поколение, если не на столетие позже.

И именно Шекспир был главным божеством специфического лондонского жанра. Такого мирового почитания не достиг ни один другой писатель. В Библиотеке Конгресса имеется семь тысяч посвященных ему работ, а в Германии, Греции, Испании, Бельгии, Турции, Польше, Корее, Бразилии и Мексике проводится ежегодный шекспировский фестиваль. Он переведен на девяносто языков. Китайские профессора посвящают свою жизнь его работам. Онлайновая игра «Ромео и Джульетта» сегодня привлекает двадцать два миллиона игроков. На северо-востоке Индии живет племя, которое называется «мизо», и они регулярно ставят «Гамлета» и считают датского принца своим.

Я никогда не забуду, как во время поездки в брежневскую Москву в 1980-м я наблюдал, как сотни углубленных в свои проблемы русских потоком шли в какой-то мрачный грязный театр, чтобы послушать английского актера, читавшего монологи из Шекспира, включая конечно же и размышления Гамлета над дилеммой, убить ли ему себя или восстать против судьбы.

После спектакля затюканные товарищи вышли на ночную улицу молча, кроме одного тощего паренька в плоской кепке, заметившего группку английских школьников и решившего блеснуть: «Быть или не быть — вот в чем вопрос!» Он постучал по своему экземпляру полного собрания сочинений и пробудил мое юношеское воображение времен холодной войны. Сочувствовал ли он принцу, окруженному клаустрофобным лицемерием замка Эльсинор? Пытался ли он сказать нам, что что-то прогнило в государстве Российском? Был ли он очередным Сахаровым, вооруженным томиком Шекспира?

Или ему просто было приятно (а ему, конечно, было приятно) продемонстрировать свои поверхностные знания Шекспира? Но что бы там ни было, моя душа шестнадцатилетнего подростка гордилась тем, что он цитировал нашего парня.

Шекспир — величайший герой английского языка за всю его историю, его полномочный представитель. Он — наш самый значительный вклад в мировую культуру, наш ответ на Бетховена и Микеланджело, и ответ вполне достойный. Он — наш величайший источник слов, характеров и ситуаций. Его справедливо можно назвать универсальным автором. Он — наш Гомер.

О Шекспире мы знаем больше, чем о любом другом драматурге эпохи Елизаветы, и при этом мы не знаем почти ничего. Каждый факт или фактоид является хрупким крючком, на который вешается огромное пальто, набитое предположениями, с карманами, полными домыслов.

Мы знаем, что он родился в 1564 году, приблизительно в день святого Георгия, и его отец, Джон Шекспир, был видным человеком, заработавшим деньги как перчаточник или шорник на выделке кожи. Полагают, что Шекспир в юности бывал на бойне, и некоторые авторитеты прослеживают в его работах особые познания в области кровопролития, кровавой бойни и расчленения. Шекспир-старший был человеком ротарианского типа, выросшим от простого помощника пивовара до шерифа городка Стратфорд-на-Эйвоне — фактически мэра города.

Джон Шекспир был, вероятно, небезупречным человеком — в 1522 году его оштрафовали за незаконное хранение кучи навоза, а позже обвинили в ростовщичестве — очень серьезном преступлении. Но у него было достаточно денег, чтобы дать Уильяму прекрасное образование (так мы думаем) в местной средней школе, по окончании которой молодой человек, по крайней мере, знал латынь не хуже, чем современный выпускник университета по специальности классическая литература (что не значит хорошо). Мы знаем, что в 1582 году Уильям Шекспир женился на Анне Хэтэуэй, будучи совсем молодым человеком восемнадцати лет.

А поскольку ей было двадцать шесть и у них родилась дочь Сюзанна через шесть месяцев, мы можем сделать вывод, что это было делом обычным. Мы знаем, что через два года у них родились близнецы, девочка Джудит и мальчик Хемнет, умерший в детском возрасте. Мы знаем, что он покорял Лондон где-то между 1585 и 1592 годами, когда его впервые признают как публикуемого драматурга, но на главные вопросы у нас нет ответа. Мы не знаем, почему сын перчаточника стал актером и драматургом. Мы не знаем, почему он поехал в Лондон. Нам не на что опереться, кроме слухов. Может быть, его преследовали за браконьерскую охоту на оленей в Чарлекоут-парке в Оксфордшире. А может, он был тайным инакомыслящим, который искал работу в католической семье в Ланкашире. Он мог быть наемником во Фландрии или путешественником в Италии или отплыть в испанские колонии в Америке с Дрейком. У нас нет никаких реальных доказательств ни для одной из этих более или менее сумасбродных гипотез.

Но по той или иной причине — возможно, просто потому, что ему нужно было кормить семью, а это был самый лучший и приятный способ заработать деньги, — он и приехал в Лондон. В какой-то мере это был все тот же город, который открыл для себя Дик Уиттингтон. Старина собор Св. Павла все еще стоял на месте, хотя его шпиль, поврежденный молнией, сняли. Ратуша и биржа, как сообщалось, выглядели превосходно, и к тому времени было построено сто двадцать церквей. Уже стали есть картошку, кроме некоторых воздержавшихся, считавших это причудой, которая навряд ли приживется.

Любой, кто побывал в каком-нибудь городе современных Ближнего Востока или Индии, поймет, что происходило в Лондоне эпохи Елизаветы. Город начал бурно разрастаться беспорядочными застройками, возведение антисанитарных сборных доходных домов вытеснило все старые технологии вопреки запрету властей. С 1560 по 1600 год население Лондона удвоилось, и эта когда-то периферийная римская колония стала значительно больше, чем породивший ее город на Тибре. Население Лондона было больше любого другого европейского города за исключением, пожалуй, Парижа и Неаполя, и город все время рос. Это был самый большой торговый центр Европы, где торговали не только шерстью и сукном, которые экспортировались со времен Средневековья. Лондон был теперь перевалочным пунктом транзитных грузов, где купцы из Испании и Италии могли найти меха с побережья Балтики и соленую рыбу из Ньюфаундленда, и с ростом торговли здесь впервые в Европе появилась большая прослойка среднего класса.

По оценкам, 10 % населения имели право на пособие по бедности, двадцать пять — были достаточно богаты, чтобы платить королевские сборы (или налоги), но, как пишет один наблюдатель, «большая часть не слишком богата, но и не слишком бедна и живет посредственно». Чего же хотели люди, жившие посредственно? А хотели они того же, чего хотим и мы, люди среднего класса.

Они хотели пьянствовать. Между 1563 и 1620 годами импорт вина из Франции и Испании возрос в пять раз.

Они хотели секса. Около 40 % мужчин, живших в районе Клинк в Саутворке, были лодочниками и зарабатывали на жизнь, переправляя клиентов к проституткам.

И они хотели развлечений. После бесцветной чопорности эпохи Реформации, битья оконных витражей они хотели цвета и зрелищ и коллективного выброса эмоций. Конечно же были зрелища с варварскими сценами, в которых на медведей спускали собак или иногда импресарио потешал толпу, привязав к спине лошади обезьяну, на голове которой сидела собака. Но медведи были дороги, а человеку присуще желание видеть самого себя, видеть в зеркале свою собственную жизнь, и поэтому странствующие труппы разыгрывали скетчи и сценки во внутренних дворах гостиниц, где были балконы. Со временем импресарио сообразили, что такие зрелища могут приносить серьезные деньги, и в 1576 году актер по имени Джеймс Бёрбедж совершил прорыв.

Почему бы для этих целей не отвести постоянное место, как это сделали в древних Афинах, но на чисто коммерческой основе? Вскоре театры разрослись по периметру города, английские театры, больше похожие на харчевни, чем на Эпидавр. Чтобы понять, почему Шекспир появился в конце XVI века, нужно помнить, что это были коммерческие предприятия и играли в них конкурирующие труппы.

Такие люди, как Филипп Хенслоу, который владел театрами «Роза» и «Фортуна», платили авторам от трех до пяти фунтов и могли возвратить эти деньги за один вечер — если пьеса была ходовой. Так неожиданно возник стимул не только писать, но и стараться писать лучше всех. И если ты был таким человеком, как Хенслоу или Бёрбедж, то тебе было важно, чтобы задницы зрителей протирали сиденья твоего театра, и ты готов был платить таланту за нужный материал.

Шекспир был всего лишь одним из представителей этого цеха, где по крайней мере пятнадцать мужчин среднего класса занимались одним и тем же делом и где каждый из них состязался за то, чтобы его больше ценили, больше хвалили и чтобы поэтому ему больше платили, чем остальным. Это были Джордж Чапмен, Генри Четтл, Джон Дэй, Томас Деккер, Майкл Дрейтон, Ричард Хэтэуэй, Уильям Хотон, Томас Хейвуд, Бен Джонсон, Кристофер Марло, Джон Марстон, Энтони Мандей, Генри Портер, Роберт Уилсон и Уильям Шекспир. Они крали друг у друга идеи, они вдохновляли друг друга, они заставляли друг друга проявлять невиданное усердие. В этом и состоит смысл конкуренции среди определенной группы талантливых людей — так рождаются гении. Вспомните Лос-Аламос. Вспомните Блетчли. Там тоже правили ревность и зависть.

Широко известен случай, когда Ричард Бёрбедж, назначивший поклоннице тайную встречу у дверей сцены, пошел переодеться и обнаружил, что Шекспир опередил его, шутливо заметив, что «Уильям Завоеватель пришел раньше Ричарда». Иногда дело доходило до физического насилия. Марло убил человека и был убит сам во время загадочной ссоры в харчевне в Дептфорде. Бен Джонсон убил восходящую звезду по имени Габриэль Спенсер на дуэли и избежал виселицы только благодаря тому, что прочел первый стих 51-го псалма из Библии на латыни, воспользовавшись средневековой лазейкой в законе, дававшей возможность грамотным уйти от наказания. На большой палец ему поставили клеймо — букву «Т» — Тайберн, место, где казнили преступников, — а это значило, что за следующее преступление его повесят.

Естественно, что в атмосфере такой жестокой конкуренции актеры и драматурги применили систему страхования рисков и разделенной ответственности и сформировали компании — точно такие же, коммерческие, как те, что создаются для распределения рисков при отправке кораблей вокруг света. Вслед за созданной в 1555 году компанией «Московия» в 1581 году появилась турецкая компания, в 1583-м — компания «Венеция», в 1600 году — «Ист-Индия» и компания «Вирджиния» — в 1609 году. Как и коммерческие компании, театральные компании занимались поглощениями, охотой за головами, переманиванием и вечной борьбой за долю рынка.

Вспомните, как часто Шекспир сравнивает события с морскими приключениями или коммерческими сделками. Когда стало ясно, что Отелло имел секс с Дездемоной, Яго говорит Кассию: «На суше ночью он захватил галеру Когда законен приз — он будет счастлив». Или когда Брут говорит Кассию в «Юлии Цезаре», склоняя его к участию в убийстве: «Воспользоваться мы должны теченьем иль потеряем груз»[6].

Шекспировский театр был продуктом культуры периода морского предпринимательства, и, по некоторым оценкам, «акционер» или партнер компании King’s Men — кем Шекспир и был — мог получать дивиденды от 100 до 150 фунтов в год, а это вам не птичка чихнула. Лондон был открытым морем, деревянные заборы театров были бортами кораблей, а трофеем была публика, посещающая театр. И каким же образом каждая компания рассчитывала взять на борт максимальное количество клиентов? Изучая их вкусы и предлагая им то, чего им хочется.

Публика хотела романтики, сексуальных переживаний, а «медоточивый Шекспир» был известен тем, что умел мастерски вызывать эти чувства. Говорят, что молодые люди растащили «Ромео и Джульетту» на цитаты, которые использовали для знакомств с девушками. Они любили посмеяться, вот почему в пьесах Шекспира так много каламбуров и комических интермедий — одни быстро устарели, другие устаревали медленнее. Людям хотелось, чтобы в них разбудили чувства. Им хотелось открыть рот от изумления.

Они хотели, чтобы их будоражили скрытые смыслы и политическая злободневность. Шекспировский театр питался энергией двух центров власти в Лондоне: деньгами Сити и политикой из Вестминстера. Это купечество Сити зарабатывало деньги, которыми платили за часы досуга, проведенные лондонцами в театрах, и именно в головах купцов родилась идея антрепренерской акционерной театральной компании.

Именно столичная политика и интриги двора придавали пьесам остроту и актуальность, которая захватывала дух и заставляла зрителя быть в курсе столичных дел. Королева Елизавета отогнала Армаду в 1588 году, она уже казнила королеву Шотландии Марию и многих других. Ее секретная служба не знала пощады, а шпионы были повсюду. Но она была бездетной женщиной в возрасте, и вопрос о наследнике стоял очень остро.

Испанцы всегда могли возобновить свои наскоки. Все время ходили слухи, что они уже высадились на острове Уайт. Люди пытались понять, как эта несчастная слабая женщина выживала в окружении этих хищных придворных, а особенно ее «фаворита», этого честолюбивого и своенравного красавца с округлой бородкой, сочинителя сонетов, графа Эссекского.

Как написал в своей замечательной работе «Год из жизни Уильяма Шекспира. 1599» Джеймс Шапиро, шекспировские пьесы — не оторванные от жизни шедевры, оставленные в наследство человечеству каким-нибудь взъерошенным интеллигентом, запершимся на чердаке. Публика Елизаветинской эпохи требовала произведений, питающихся энергией своего времени и написанных на злобу дня. Драмы Шекспира затрагивают скрытые пласты невысказанной — зачастую невыразимой словами — тревоги о стабильности государства. Множество пьес изучают проблему преемственности власти и опасности, порожденные вмешательством в естественный ход вещей, — «Гамлет», «Макбет», «Юлий Цезарь», «Генрих II», «Генрих IV», «Король Лир» и так далее. Почти четверть его пьес развивают эту тему в той или иной степени.

Поэтому, когда елизаветинский зритель видел, как заговорщики замахиваются кинжалами на Цезаря, он помнил о леденящих душу событиях, которые произошли при дворе не так давно. Шапиро рассказывает: однажды Елизавета поссорилась с графом Эссекским, а тот испытывает судьбу, полагая, что старушка все еще увлечена им. Он поворачивается к ней спиной — непростительное оскорбление для монарха! — и Елизавета дает ему пощечину. И тут Эссекс хватается за ножны! Немыслимо. Об этом нельзя было писать и даже говорить, но можно показать на сцене похожее событие из истории.

«Юлий Цезарь» в текстовом виде был фактически запрещен — в течение двадцати четырех лет после смерти Шекспира невозможно было купить экземпляр пьесы. Приходилось смотреть пьесу, и зритель смотрел историю об убийстве тирана, воспринимая ее сквозь призму тревог своего времени.

Вспомните эпизод, где Брут описывает изнеженность диктатора. Цезарь не может даже переплыть Тибр, а когда у него начинается лихорадка, он кричит: «“Дай пить, Титиний!” — Как девочка недужная. О боги, Как мог столь слабый духом человек Опередить величественный мир, Взять пальму первенства?»[7]

Такая критика вполне могла исходить из уст какого-нибудь раздосадованного графа-сексиста, и такие ворчуны имели поддержку кое-кого из низших сословий.

Кто-то услыхал, как некая Мэри Бантон из Хакинга сказала: «Мне глубоко наплевать на королеву и ее правила хорошего тона». На нее надели колодки, на лоб прилепили бумагу, где описывалось ее преступление, и выпороли. И сколько было таких Мэри Бантон и поддержали бы они Эссекса, когда бы он начал свой неминуемый мятеж?

Елизавета рискнула послать Эссекса во главе армии в Ирландию, чтобы подавить бунт, отчего возникло огромное напряжение — ведь никто не знал, как он поведет себя по возвращении. Волнения в Ирландии напомнили всем о другом монархе, который был: а) бездетным, б) не любим купцами, которых обложил непомерными налогами, в) увяз в Ирландии, а затем г) был смещен харизматичным графом.

Сама королева сделала мрачное сравнение: «Не знаете вы разве, что я Ричард II?»

Когда Эссекс все-таки вернулся из Ирландии во главе своей неудачливой армии, он опять повел себя вызывающе. Он поспешил прямо в спальню королевы и застал там стареющую женщину без макияжа с растрепанными волосами. Фрейлины королевы в панике разбежались, а он приблизился к королеве Англии.

Он целовал ее руки, он целовал ее шею и вообще был даже слишком мил, а Елизавета в тот момент ничего не могла поделать, но позже просто отделалась от него. Вскоре после этого Эссекс решил, что ему остается только одно. Накануне переворота он попросил компанию лорда Чемберлена, в которой тогда работал Шекспир, сыграть пьесу.

И что же он попросил их сыграть? «Ричарда II».

«Усядемся, — говорит король, перед тем как узурпаторы сошлют его умирать голодной смертью в замке, —

И грустные сказанья

Припомним мы о смерти королей.

Одни из них низвергнуты с престола,

Другие же погибли на войне…»[8]

История свержения Ричарда II, может быть, печальна, а может быть, и нет. Но она стала динамитом.

Как и «Юлий Цезарь», она так и не была напечатана при жизни Шекспира, полторы тысячи экземпляров истории жизни узурпатора Генриха IV было изъято и сожжено епископом Лондона. Мы не знаем, что чувствовали Шекспир и компания, когда их попросили сыграть бунтарскую пьесу, мы не знаем реакции публики. На следующий день Эссекс и его сторонники вышли из его дома на Стрэнде и прошагали через Лудгейт в Сити, по пути призывая лондонцев присоединиться к ним. Граждане же, со своей стороны, выглянув из своих домов и лавок, решили, что это очень рискованное предложение. Эссекс, осознав, что его переворот не состоялся, решил позавтракать и ждать ареста.

Через несколько дней раскаявшемуся графу отрубили голову в лондонском Тауэре. Сама королева стала угасать и сидела в темноте и плакала из-за предательства фаворита. Вскоре она умерла, и на трон взошел Иаков I: исход, на который все и надеялись. Установленный порядок восторжествовал. Как заметил Герман Грир, Шекспир постоянно ниспровергает этот порядок для достижения драматического эффекта.

Он был первым драматургом, который написал пьесу, где черный мавр — герой, а нижестоящие — дети, слуги, шуты, бродяги — поучают вышестоящих. Он показывает нам длинную череду сменяющих друг друга режимов и революций. И все же в своих нравоучениях Шекспир большей частью выступает за сохранение статус-кво. Первородство. Порядок наследования. Династическая преемственность — вот должная награда за добропорядочное правление монарха.

Узурпатор Клавдий наказан, так же как и Гертруда, и, хотя участь избранника в конечном счете выпадает Фортинбрасу, а не Гамлету, нам еще в самом начале подробно разъясняют, что у Фортинбраса есть достаточные основания претендовать на Данию. Заговорщики против Цезаря получают по заслугам, дочери Лира и их отвратительные мужья справедливо зарезаны за скверное отношение к состарившемуся правителю (отчего трагедия пользуется особой популярностью в Азии), и у Макбета тоже не все в порядке. Во всех комедиях неразбериха переодеваний женщин в мужчин и наоборот, путаница — кто есть кто — разрешается гармонично, как у Моцарта, и заканчивается вереницей свадеб. Все заканчивается хорошо, и если новый король восходит на трон, который он захватил, — это точно означает, что он лучше, чем предыдущий.

Что стоит за этим государственническим подходом Шекспира? Может быть, страх перед цензурой? Именно взаимодействие текста и реальных политических событий придавало пьесам электрическое напряжение, которое притягивало толпы, а иногда вызывало ярость власти. Бена Джонсона бросили в тюрьму и чуть не отрезали нос и уши за остроумные шутки над шотландцами — это накануне восшествия на престол Иакова. Томаса Кида искалечили пытками на дыбе, а в смерти Марло подозревают тайные службы.

В 1597 году, за два года до первой постановки «Юлия Цезаря», Тайный совет фактически потребовал закрыть лондонские театры: в них якобы нет ничего, кроме «нечестивых басен, развратных похождений, мошеннических затей и непристойного поведения». Когда компания Чемберлена, в которой состоял Шекспир, сыграла «Ричарда II» — для Эссекса накануне его безнадежного бунта, — их вызывали на допрос, и все сочли, что они еще легко отделались.

При таких обстоятельствах ясно, что Шекспир проявлял осторожность и благоразумие, придавая своим пьесам промонархическое, государственническое звучание. Согласны? Допустим.

Но более вероятно — да и приятнее сознавать, — что его драматургическое мировоззрение действительно отражало его взгляды и понимание запросов публики. Это было время неопределенности в международном положении Англии. Спустя десять лет после победы над Армадой в стране все еще царила паранойя по поводу возможности испанского вторжения.

В 1598 году один купец в гневе писал из Брюсселя, что посмотрел там глупую постановку. В ней сиятельная повелительница королева Англии Елизавета показана раболепной, льстивой женщиной, она пытается подслушивать беседу между Францией и Испанией, она дергает за рукав короля Франции, а публика потешается над этой дурацкой выдумкой. Англию давно вышибли из Франции, и Дик Уиттингтон давным-давно закатил королю банкет в честь победы под Азенкуром.

А Шекспир давал нам представление об Англии как о совершенно особом месте, об «алмазе в серебряной оправе океана», а в «Генрихе V», самой шумной ура-патриотической пьесе всех времен, он снова возвращается к ее триумфу. Как было славно, говорил Томас Нэш, видеть на сцене Генриха V, когда он берет в плен короля Франции и заставляет его и дофина клясться в верности. Вот что надо было показывать войскам.

И если испанцы попытаются вторгнуться опять, они столкнутся с народом, способным одолеть превосходящего врага, как англичане одолели французов при Азенкуре. «О нас, о горсточке счастливцев, братьев!» — говорит король накануне битвы, формулируя английское понимание героического — горстка героев против орды, — которое сослужило Англии добрую службу с эпохи Наполеоновских войн до Второй мировой войны.

И поскольку это было время тревоги о судьбах монархии и страха перед тем, что может случиться после смерти королевы-девственницы, Шекспир, естественно, играл этими страхами, чтобы подогревать интерес публики, но последний акт был всегда оптимистическим.

Может, это связано не только с политикой или запросами публики, но прежде всего с характером этого человека. Мы так мало знаем о его семейной жизни: что он чувствовал, когда умер его сын Хемнет, сколько времени он провел в Стратфорде, какими были его отношения с женой и дочерями, Сюзанной и Джудит? Мы не знаем, правда ли, что он спекулировал солодом и какое несчастье привело его жизнь к концу в возрасте пятидесяти двух лет.

Мы никогда не узнаем о том, кто такая «смуглая леди» в его сонетах, и не сможем сказать, что он имел в виду, оставляя в своем завещании Анне Хэтэуэй «вторую по качеству кровать».

Но мы знаем кое-что важное: он прошел через многочисленные трудности, чтобы получить родовой герб, он дважды возвращался в упрямствующую геральдическую палату и проявил большую изобретательность, притязая на родство с семьей Арден, которая считалась покруче, чем семья Шекспир.

Другими словами, он был не только величайшим сочинителем, пишущим на английском языке, он был еще и немножко снобом. Он был богемный актер-писака, который общался со всякими пьяницами, головорезами и проститутками, однако закончил свои дни во втором по величине доме в Стратфорде с пятью фронтонами, десятью каминами и фасадом длиннее двадцати метров. В мае 1602 года он заплатил колоссальную сумму в 320 фунтов за 107 акров (43,3 га) земли в старой части Стратфорда с коттеджем на Чепел-лейн, а в 1605 году заплатил 440 фунтов за откуп на церковную десятину в Стратфорде, что обходилось ему по 60 фунтов в год и составляло лишь пятую часть вероятного дохода.

По стандартам того времени, он умер богатым человеком, его жизнь была триумфом предпринимательства, и герб ему нужен был для того, чтобы доказать это. Его произведения распространялись по миру на кораблях купцов-авантюристов Елизаветинской эпохи и способствовали укреплению на века идеологии «английскости»: с заниженной самооценкой, со скептическим отношением к конституционным изменениям, с почитанием монархии и деревенского уклада и способностью перепить любой другой народ.

Расцвет творчества Шекспира совпал с периодом зарождения империи, и для народа, который стал считать себя богоизбранным, он приобрел статус — которого и сегодня еще не утратил — лучшего писателя в мире. Он ввел в язык более 2500 слов, и, чтобы доказать его вездесущность в нашей речи и мыслях, я познакомлю вас с тем, что написал, признавая эти его заслуги, Бернард Левин. Попробуйте прочесть это вслух.

Если вы не можете понять мои доводы и говорите «это для меня латынь», то вы цитируете Шекспира; если вы утверждаете, что кто-то «святее святого», то вы цитируете Шекспира; если вы вспоминаете, как вы были молоды-зелены, вы тоже цитируете Шекспира; если вы действуете скорей с жалостью, чем с гневом, если вы принимаете желаемое за действительное, если и след простыл у вашей собственности — вы цитируете Шекспира; если вы не уступаете ни на йоту или страдаете от черной зависти, если вы нарушаете данное слово, если вы лишаетесь дара речи, если вы надежная опора, ослеплены обманом, попали как кур во щи, нахмурили брови, из нужды делаете добродетель, настаиваете на игре по правилам… говорите, что вам все одно — вы цитируете Шекспира.

Да, вы цитируете Шекспира, а конечно же не Фрэнсиса Бэкона. Никогда не мог понять, как можно утверждать, что Бэкон писал за Шекспира?!

Конечно, он был выдающимся человеком и великим ученым, который умер от простуды, после того как нафаршировал курицу снегом. Но нет никаких доказательств того, что он писал пьесы Шекспира, да и вообще Шекспир относился к науке, или, как тогда говорили, «философии», на редкость легковесно.

Как пренебрежительно говорит Гамлет своему соученику, студенту Виттенберга, когда они ищут призрак: «Есть многое в природе, друг Горацио, Что и не снилось нашим мудрецам».

Известна знаменитая путаница в хронологии: Шекспир упоминает часы в Риме времен Юлия Цезаря, когда их быть не могло. Но у его публики не было наручных часов, они не знали о функции сердца и легких, они не знали, почему яблоко падает с дерева вниз, к центру Земли, и им было трудно находить путь в океане без понятия о долготе.

Когда в начале XVII века они шли домой через Лондонский мост после трехчасового шекспировского спектакля, они видели мир, который технологически мало отличался от мира короля Иоанна за четыре века до этого. Конечно же изменилась мода, и люди носили круглые гофрированные воротники, и хвастались брекетами, и курили трубки, набитые табаком из Нового Света, но их дома по обеим сторонам реки все еще отапливались углем и дровами, а нечистоты уборных сбрасывали прямо в реку, баржи внизу приводили в движение не чем иным, как мышечной силой, и ужасные мертвые головы все еще торчали на шестах.

Голландец по имени Петер Моррис установил на мосту водяной насос, который при помощи лопастей поднимал воду из реки, — чем вряд ли можно было удивить Аль-Джазари, установившего подобное приспособление в Дамаске в XII веке. Дома, улицы, санитарное состояние, транспортная система — почти все было еще устроено, как в Средневековье.

Но лондонские купцы становились все более предприимчивыми и конкурентоспособными и требовали все лучших технологий. Время — деньги, и им понадобились хронометры, более эффективные, чем примитивные устройства на веревочках. Им понадобились мушкеты получше, чтобы стрелять в упорствующих аборигенов; им нужны были компасы получше, чтобы их корабли не тонули.

«Знание — сила», — говорил Бэкон и настаивал на создании Министерства науки. Хоть он и не писал пьес Шекспира, как мне кажется, но ко времени своей смерти в 1621 году своей энергией и энтузиазмом он проложил путь научной революции XVII столетия.

Именно научная революция, которая, в свою очередь, привела к промышленной революции, стремительно вознесла Англию выше всех конкурентов и превратила Лондон в столицу мировой империи.

А научную революцию толкала вперед та же самая сила, что и шекспировский театр, — сумасшедшая жажда славы, признания и денег, которую испытывала кучка очень амбициозных лондонцев.

Честолюбие рождает гигантов — таких как Марло и Шекспир. Так же возник и еще один выдающийся талант, которого потомки чуть не позабыли насовсем.

Роберт Гук

Величайший изобретатель, о котором вы никогда не слышали

К среде 5 сентября 1666 года все было кончено. Огонь угас, как будто боги пресытились своим пиром разрушения. Не было больше средневекового Лондона. Впервые за 1600 лет Лондон встретил наконец врага более мощного, чем нормандцы, датчане, саксонцы, — человека, который в одиночку сжег дотла больше зданий и уничтожил больше источников средств к существованию, чем сама Боудикка.

Это был мистер Томас Фарринер, пекарь из переулка Паддинг-лейн, который поставил в печь противень булочек и забыл про них. Но, боюсь, по тупоумию и некомпетентности он и в подметки не годится сэру Томасу Блудворту, лорд-мэру Лондона.

В воскресенье утром пожар в Паддинг-лейн, по меркам того времени, еще не представлял собой ничего особенного — и тут на место событий прибыла эта большая муниципальная шишка, сэр Томас Блудворт. Там он застал спор. Констебли хотели остановить распространение огня обычным способом — растащить смежные здания пожарными баграми. Арендаторы были против. Поскольку владельцев домов никак не могли найти, сэр Томас Блудворт решил, что все это как-то уж слишком сложно. Он распорядился, чтобы констебли продолжали тушить ведрами воды.

«Тьфу, — сказал он, отворачиваясь, чтобы уйти, — здесь тушить нечего — баба пописает и затушит». В течение следующих двух дней пожар все расползался, а горожане как будто оцепенели от отчаяния. Огонь, как зверь, прыгал с крыши на крышу, прятался под соломенной кровлей, а потом вырывался наружу и неожиданно нападал на пожарников из засады.

Вторник 4 сентября стал, наверное, худшим днем: пламя наконец достигло тысяч книг и рукописей, которые хранились в подвалах собора Св. Павла. Камни обветшалой средневековой постройки выстреливали, как ядра, а свинец с крыши тек по улицам, как вода.

На следующее утро Сэмюэл Пипс поднялся на шпиль собора Олл-Хеллоус-Баркинг, у Тауэра, и сквозь слезы оглядел опустошения. Лондон потерял 87 церквей и 13 200 домов, где проживало 70 000 человек. Королевская биржа, торговые лавки района Чипсайд — все превратилось в пепел, и ущерб в сегодняшних деньгах оценивается в миллиарды фунтов. Современные историки отказываются верить официальным данным о жертвах — восемь — и подозревают, что в этом море огня обуглились сотни, если не тысячи безымянных бедняков. Пипс видел, как посреди клубов дыма люди тщетно роются в поисках своего сгоревшего имущества. В районах Мурфилдс и Излингтон появились огромные лагеря беженцев, а разъяренные толпы прочесывали уцелевшие улицы в поисках французов, фламандцев и прочих иноземцев, которых конечно же как всегда обвинили во всем.

Для Сити это было не только коммерческой катастрофой, но также и политической. В ходе недавней гражданской войны крупные торговцы поддержали республиканцев. Теперь во многом из-за бесхребетности Блудворта их претензии на автономию пришлось умерить. Потому что именно король Карл II отдал в конце концов решительный приказ растаскивать здания и строить, где необходимо, противопожарные стены. Потому что именно его младший брат, герцог Йоркский — будущий король Джеймс, — додумался гасить пожар встречным огнем.

Теперь привилегии и само существование Сити были под угрозой. Торговцам следовало действовать быстро, иначе был риск, что инвестиции никогда не вернутся на это древнее место, окруженное римскими стенами. Бизнес уйдет на запад и на север, а богатство и власть будут сконцентрированы у тех, кто ближе королевскому двору в Вестминстере. Нужен был человек, у которого есть план, и нужен был срочно.

Чтобы увидеть, к чему они в конце концов пришли, я советую вам посетить небольшую мощеную площадь прямо возле Лондонского моста, называемую Фиш-стрит-хилл. Тысячи лондонцев шагают мимо нее каждое утро, совершая великий переход через реку, и даже не удостаивают взглядом то, что когда-то было задумано как самая заметная достопримечательность Сити. Это Монумент — и по сей день самая высокая колонна, высеченная из сплошной каменной глыбы, абсурдный перископ из портлендского камня.

Ее высота — 202 фута (61,5 м), потому что от нее ровно 202 фута до Паддинг-лейн и до очага возгорания. На обратной стороне пьедестала — гигантский квадратный барельеф, на котором символизирующая Лондон женщина с голой грудью (и, как говорят, полными губами Нелл Гвин) смотрит преданным взглядом на своего спасителя, Карла, чей одурманенный взгляд и тонкие усики придают ему сходство с незадачливым модным дизайнером Джоном Гальяно. Она вообще великолепна и по конструкции, и по замыслу, увенчанная сияющим бронзовым бутоном пламени, и несомненно стоит того, чтобы подняться на самый ее верх.

Взобравшись по черным мраморным ступеням, числом триста одиннадцать, я отдуваюсь, подхожу к ограждению и, как Пипс, оглядываю панораму Лондона. Вон причал Кэнэри-Уорф, собор Св. Павла, башни Сити. Если посмотреть вниз, видны странные трамвайные рельсы машин для мойки окон на крышах офисных зданий.

Метрах в тридцати ниже я вижу рабочий стол в помещении банка, за которым какой-то человек не торопясь перебирает бумаги. По Кинг-Уильям-стрит ползут автобусы. На площадке лишь несколько человек туристов, включая одного, который уже очень давно не был в Лондоне.

«Что это вон там?» — спрашивает он, указывая на башню Херон. «А вон там, что это?» — на сей раз о косо разлинованном эллипсоиде Нормана Фостера, здании настолько теперь знаменитом, что оно стало символом Сити.

«Это “огурец”», — говорю я.

«А, так это и есть “огурец”!» — восклицает он, как будто бы на горизонте есть еще какое-нибудь здание, хоть отдаленно похожее на огурец-корнишон этой башни.

Если бы Пипс стоял здесь с нами, думаю, он был бы не столько удивлен, сколько разочарован, увидев, что шпили красивых церквей XVII века потонули под цунами стекла и бетона. Но все-таки в этой панораме еще осталось кое-что, что он узнал бы.

Уже через несколько недель после пожара состоялся конкурс на перепланировку Сити. Джон Ивлин, писатель, предложил великолепное классическое пересечение бульваров и пьяцц. Сэр Кристофер Рен сделал то же самое. Некто Валентин Найт придумал план настолько революционный, что был арестован. Скоро стало ясно, что ни один из этих планов не сработает. Хоть магазины и дома лондонцев сгорели дотла, но правом на тлеющие участки они все еще обладали. И не собирались от них отказываться.

В итоге гармоничные неоклассические схемы были отвергнуты в пользу древних образцов. И был человек, который, как никто другой, отвечал за привязку этого плана к земле и за разметку участков строящегося заново Лондона. И вплоть до конца столетия фигура этого человека, шагающего по руинам со своим waywiser — прибором собственного изобретения для измерения расстояний, — оставалась привычным зрелищем для лондонцев.

Он спроектировал либо еще как-то участвовал в строительстве или восстановлении пятидесяти одной церкви. Даже первый эскиз и идея самого памятника, на котором я стою, принадлежит ему. Это был не Кристофер Рен.

Это был Роберт Гук, и, как выразился ведущий современный историк Лондона Стивен Инвуд, это забытый гений XVII столетия — и я надеюсь, что все фанаты Гука обратятся к замечательной его биографии, написанной Инвудом. Когда Гук умер в 1703 году, это был одинокий, завшивевший и несчастный старик с репутацией старого скряги с сексуальными странностями. Среди его современников возобладал взгляд на него как на злостного плагиатора чужих идей, вздорного и хвастливого. Это очень несправедливое суждение.

На самом деле он был одним из самых изобретательных умов своего, да и любого другого века. Он не уступает Да Винчи по диапазону интересов, от живописи и архитектуры до точных наук, где сделал гигантское количество научных изобретений и сформулировал массу теорий. Гук смотрел вверх через большие телескопы, установленные на крыше его дома, — с их помощью он стал первым человеком, который увидел пятно на Юпитере, и первым человеком, который рассчитал движение Марса по орбите.

Он смотрел вниз через всевозможные линзы микроскопов. Гук был первым, кто рассмотрел в микроскоп сперму и разглядел в ней занятных головастиков. Он был первым, кто отрезал тонкий кусочек пробки, поместил его под микроскоп и различил маленькие ячейки, составлявшие ее структуру. Он назвал их клетками, и так они с тех пор и называются.

Он спроектировал не только Монумент и многочисленные церкви, но также и ряд красивых загородных домов. Ему приписывают изобретение подъемного окна. Воздушный насос и воздушное ружье — тоже продукт его изобретательного ума, как и закон пружины Гука (растяжение пропорционально силе) — один из основных законов физики, который хоть и звучит скучно, но от этого не становится менее важным.

Да, действительно, он придумал большое количество устройств, которые не довел до совершенства. Можно назвать арбалет из китового уса для охоты на китов, самозаправляющуюся лампу для работы в темноте, универсальный алгебраический язык, семафор, в котором использовались большие четырехфутовые буквы. Он изобрел чудовищный костюм летучей мыши, чтобы дать людям возможность летать, и еще тридцать других устройств для полетов, ни одно из которых так и не взлетело. Но его прозрения зачастую намного опережали время.

Задолго до изобретения стетоскопа он утверждал, что разумнее выслушивать грудь пациента, а не следовать обычной тогдашней практике — определять болезни по вкусу мочи. Он пригляделся к ископаемым раковинам и пришел к заключению, что библейский рассказ о Создании далеко не полон. Он был первым, кто прочел научную лекцию о действии гашиша и предложил измерять степень яркости в «свечах» как единицах.

Он сообразил, что в воздухе содержится элемент, который поддерживает горение, и даже сделал заявление — как оказалось, роковое, — что открыл принципы тяготения раньше Исаака Ньютона. В авторитетную энциклопедию научных приборов он вписал больше статей, чем кто-либо еще из ученых, и тем не менее до последнего времени его научный путь и достижения были почти полностью скрыты в тени успехов других. Он является иллюстрацией необходимости хорошего пиара, и я надеюсь устроить ему немного пиара прямо сейчас.

Роберт Гук родился в Фрешвотере на острове Уайт 16 июля 1635 года, в семье бедного священника. Его отец надеялся, что он тоже выучится на священника, но молодой Гук сослался на головную боль. Он предпочел подражать местным ремесленникам, делая деревянные часы и запуская плавающие модели лодок на реке Яр. Отец умер, когда Гуку было тринадцать, и, по сегодняшним меркам, парнишка совершил что-то невероятное: пешком пошел в Лондон, имея в кармане 100 фунтов — все свое наследство.

Он пришел в город-монстр, место проживания 400 000 людей — такой большой, как пятьдесят городов Англии, вместе взятых. Проходя через разросшийся Саутворк и по Лондонскому мосту, мальчик мог увидеть по крайней мере несколько новинок, неизвестных Шекспиру Начинали появляться плоды торговли — я имею в виду буквально плоды: бананы и ананасы из тропиков. Зубные щетки (изобретенные в Китае в 1498 году) наконец начали оказывать воздействие на состояние зубов в Англии. Вилка становилась все более распространенной.

Водяной насос Лондонского моста улучшили — добавили сеть деревянных труб из вяза, хотя на римлян это не произвело бы особого впечатления. Люди передвигались по городу на стульях-носилках или в наемных экипажах, модницы носили забавные черные наклейки на лицах, в форме звезд или полумесяца, притом что большинство из них не носили трусов. Все больше мужчин ходили в париках. В Лондоне наметилось социальное и культурное разделение, которое продолжилось до наших дней: между богатым и политически мощным Вест-Эндом и Ист-Эндом, где царила относительная бедность. В Ковент-Гардене и на Линкольнс-Инн-Филдз были заложены первые площади. Но в одном отношении Лондон, в который прибыл Роберт Гук, очень походил на Лондон Уильяма Шекспира и даже Дика Уиттингтона: это все еще был город ужасных эпидемий чумы, и в сердце его лежала бесформенная сеть корявых улиц и скученных деревянных домов. Это была одна большая пожарная угроза.

Тут Гук проявил изрядную сообразительность и направился к дому живописца-портретиста Питера Лели — человека, который писал портреты Кромвеля, «с бородавками и всем прочим». Наверное, он провел какое-то время в учении у этого художника, так как он имел талант к рисунку, но краски, как и религия, вызывали у него головную боль. Затем он направился в Вестминстерскую школу, где передал свою наличность великому доктору Басби и попросил дать ему образование.

Басби был особенно силен в том, что сегодня называют телесными наказаниями, то есть в порке. И он добивался потрясающих результатов. Современниками Гука были Джон Лок и Джон Драйден, сам же он, еще подросток, в кратчайшие сроки освоил орган, первые шесть книг Евклида, хорошо овладел латынью и греческим и поверхностно — древнееврейским и другими восточными языками. Он также приобрел немного странный вид. В Вестминстере говорили, что он «какой-то механический», а сам он потом объяснял, что так долго простоял у токарного станка, что ему спину повело.

Его состояние впоследствии диагностировали как kyphosis Scheuermann — болезнь Шейермана, при которой происходит клиновидная деформация позвонков. Какой бы ни была причина его уродства, все соглашались, что он являл собой жалкое зрелище: острые черты лица, выпуклые глаза и при этом огромная голова. Затем он отправился в колледж Церкви Христа, в Оксфорд, этот странный сутулый сперматозоид, и там он присоединился к группе ученых, или philosophers — «философов», как они назвали себя, — хотя даже наша современная наука слишком узка, чтобы охватить диапазон их интересов и увлечений.

То была посткоперниковская эпоха, когда все верили в торжество разума и способность человека опровергнуть суждения древних. Галилей направил свою оптическую трубу в небеса — и геоцентрическое представление о Вселенной перестало существовать. Аристотель был низвергнут, родилась школа английской науки — эмпирическая школа, в которой все проверяли на практике, а потом уже пытались вывести теорию.

Для них не существовало подхода Рене Декарта, общего для всей французской школы во все времена, который заключается в том, чтобы сперва решить — может оно работать в теории или нет? — а потом уже установить, работает оно на практике или нет. Гука взял на работу его однокашник Роберт Бойль, выходец из Итона и сын графа Коркского, а также автор закона Бойля. Бойль заметил его одаренность в механике и определил к работе с вакуумным насосом. В колледже Церкви Христа Гук познакомился с Кристофером Реном, с которым установил рабочие отношения, продлившиеся долгие десятилетия и приведшие к тысячам встреч, совместных прогулок и бесед и так баснословно обогатившие Лондон. Бойль и Рен входили в постоянно растущий круг ученых и просто заинтересованных людей, с которыми Гук поддерживал отношения по возвращении в столицу.

Они обсуждали все, от магнетизма и полетов человека до системы кровообращения. Они придумывали, собирали и испытывали прекрасные устройства из дерева и полированной меди. К началу Реставрации им уже требовалось больше денег для этих занятий, и они надеялись, что король Карл II не ударит в грязь лицом, оправдает свою репутацию и поддержит их исследования. Было создано Королевское общество. Поскольку помощь короля оказалась до обидного мала и Общество пришлось финансировать за счет взносов его членов, оно в основном включало в себя франтов в париках, которые могли платить. Вот потому-то и было так важно освежить состав Общества настоящим научным талантом.

Гук идеально подходил на роль профессионального ученого, и в 1662 году его назначили куратором научных работ. Ему положили жалованье, чтобы он читал лекции и курировал научные исследования. Он выдувал стеклянные шары, чем приводил публику в восторг. Он лез из кожи вон, чтобы удовлетворить ее идиотские желания, и выращивал мох на черепе мертвеца или изготовлял повозку, которая бежала на ногах вместо колес. Он демонстрировал первую в мире скороварку под давлением и превращал целую корову — рога, копыта и все остальное — в однородную массу типа студня, которую его коллеги по Обществу попробовали и пришли в восторг.

Нужно признать, что зачастую Гук и компания сами не понимали, что делают, ведь до них никто не пробовал проводить такие опыты. В мире было еще так много неизведанного.

Их ставил в тупик процесс дыхания, они хотели установить, для чего оно вообще. Много лет назад Гарвей заявил, что оно должно оживлять кровь, но было непонятно, что это значит. Гук провел ужасающий опыт, в котором он вскрыл грудную полость живой собаки, и все вытянули шеи, пытаясь определить взаимосвязь между легкими и сердцем. Но тогда никто ничего не понял. Он поклялся не повторять этот эксперимент из-за мучений бедной суки. Но уже через несколько лет Королевское общество взялось за прежнее. Их любопытство было ненасытным.

Может, воздух оживляет тело, а работа легких так или иначе физически приводит все в движение? Или, может быть, в воздухе имеется нечто, что попадает в кровоток? Нашли другую собаку (первая сдохла), и Гук проколол в плевре отверстие, к которому приделал трубку и какие-то меха. Непрерывно заполняя легкие животного воздухом, он смог установить, что работа легких — само их движение — необязательна для жизни.

Глаза собаки остались ясными. Она даже виляла хвостом. Ага, сказали Гук и Королевское общество, когда верный пес испустил последний вздох. Должно быть, что-то есть в воздухе. Но что?

Гук не боялся ставить опыты на себе самом, и на каком-то этапе он запечатал себя в ящик и сделал этот ящик воздухонепроницаемым, установив его в контейнер, заполненный водой. Потом он приказал откачать из ящика воздух и терпел, пока у него не стало трещать в ушах. Он занимался самолечением, применяя поразительно широкий диапазон веществ, и записывал в дневник все данные о приеме того или иного зелья. Он принял аммиак (хлорид аммония) и пробудился «странно освеженный». «Это большое открытие в физике. Я надеюсь, что это растворит вязкую слизь, которая так сильно мучила меня в желудке и кишках».

Выпив чашку крепкого турецкого кофе, он будет пробовать противодействовать кофеину при помощи настойки опия. А иногда, чтобы проснуться и взбодриться, он будет пихать себе в ноздри мускатный орех, или имбирь, или табак. Одну неделю он будет принимать ежедневную дозу железа и ртути — которая в наши дни считается более или менее смертельной, — на следующей неделе он будет жить исключительно на кипяченом молоке. Как-то раз он решил выпить около литра «Далвичской воды» из источника в Южном Лондоне и пришел к выводу, что она хорошо пошла. А потом узнал, что «многие умерли от поносов, а некоторые от сыпного тифа, употребив воду из Далвича», но надо думать, что к этому времени Гук уже был железным, то есть имел железное здоровье.

Я имею в виду железное буквально: он пил вино, смешанное со стальными опилками — для какой медицинской цели, нам не сообщается, — и проснулся с «пустой» головой. Его организм мог справиться с чем угодно. Он принимал внутривенно «шафранный металл» — вероятно, сероокись сурьмы, — и на следующий день его беспрестанно рвало. Затем он перешел на несвежее честерское пиво, а иной раз ложился спать после возлияний перегнанной мочи и настойки опия, смешанной с молоком.

Затем он переключился на нечто, называемое «консервы» и «цветы серы», что в первый день сработало, как ему показалось, нормально, но на следующий день вызвало страшный кровавый понос, «у него возникла резь в животе и страшно кружилась голова». Он постоянно вкладывал себе в уши мед и масло дикого миндаля, или ставил клизмы, или пускал себе кровь — ровно семь унций (около 200 мл). Он был ходячим испытанием человеческих возможностей. Другим везло меньше.

Когда его друг Джон Уилкинс, епископ Честера, страдал почечными камнями, ему прописали четыре раскаленные устричные раковины в полулитре сидра и прижигания шпанскими мушками. Уилкинс умер. В личной жизни, как теперь говорят, Гук был не менее специфическим человеком. Похоже, женщины не считали его слишком привлекательным. Любовницы у него были (когда он умер, среди его пожитков было найдено несколько пар лифчиков), но обычно это была прислуга или родственницы, которые как-то зависели от него в плане денег и крыши над головой.

Он оказывал им знаки внимания, «укладывая их на лопатки», а свои оргазмы он фиксировал в дневнике вот так:) — (. К примеру, вот типичная запись в его дневнике о пылких занятиях со служанкой Нелл Янг от 28 октября 1672 года: «Играл с Нелл.) — (. Повредил чресла».

Он словно некий профессор Брейнстом — человек, помешанный на всевозможных устройствах и открытиях в стиле Хита Робинсона, — но напрочь лишенный рассеянной безмятежности Брейнстома. Гук был глубоко озабочен своей репутацией и болезненно воспринимал насмешки окружающих. Как-то 25 мая 1676 года он пил кофе со своими приятелями и услышал о новой пьесе под названием «Виртуоз» Томаса Шедвелла. Комедии времен Реставрации были на пике моды. Варварство пуритан было забыто. Гук отправился посмотреть, о чем эта комедия.

К несчастью, она была о нем. Это была беспощадная пародия на Королевское общество, на прелестные дискуссии и безумные эксперименты его членов. В первой сцене главный герой, сэр Николас Гимкрэк («Недоделка»), является публике лежащим на столе в своей лаборатории, в зубах у него нитка, другой конец которой привязан к животу лягушки. Он сообщает публике, что одновременно учится плавать и летать.

Все это выглядит как намек на Гука. Этот Гимкрэк потратил тысячи фунтов на микроскопы, чтобы исследовать угрей в уксусе, сырных клещей в кусочках сыра и кожицы слив. Он использует дурацкие научные термины: «Сначала это приводит к текучести, затем к округлению, затем к фиксации, и так к триангуляции, затем к кристаллизации, отсюда к прорастанию или пузырению, затем к вегетации, затем к плантаминации, совершенной анимации, сенсации, местному движению и так далее». И все знают, что все это позаимствовано более или менее непосредственно — как в лучших пародиях — из инновационной работы Гука «Микрография» («Micrographia»), его красочно иллюстрированного отчета о блохах и вшах и о двудомной крапиве, по результатам наблюдений под микроскопом.

Затем Шедвелл высмеивает идиотские эксперименты Гука, когда Гимкрэк и его дружок, сэр Формал Трайфл («Абсолютный Пустяк»), описывают, как они переливали кровь между собаками и даже влили кровь овцы в жилы сумасшедшего. Последний пример был взят прямо из жизни. Гук и его коллеги безуспешно пытались добиться в Бетлемской королевской больнице для душевнобольных, чтобы им разрешили ставить опыты на пациентах, и наконец они уговорили психически больного дипломированного богослова по имени Артур Кога пройти переливание крови ягненка и получить плату в один фунт за доставленные неудобства. Он выживает в этом безумном эксперименте, а «двойник» Гука — Гимкрэк — хвалится успехом операции. Пациент перестал быть сумасшедшим и стал робким, как ягненок, сообщает он публике. И весь оброс шерстью. «Скоро я заведу себе стадо таких. Я буду делать из них одежду».

Затем идиот Гимкрэк читает женевскую Библию при свете гниющего окорока, учит тарантулов танцевать под музыку и следит за ходом военных действий на Луне. Все это — намеки на идеи или опыты Гука, но смысл пьесы и ее посыл — вот что было больнее всего. В кульминационный момент комедии дом Гимкрэка осаждает толпа ткачей. Они жалуются, что он изобрел машину, которая оставит их без работы. Гук/Гимкрэк выходит их успокоить.

«Слушайте, джентльмены, — говорит он. — Я в жизни никаких машин не изобретал. Упаси меня бог, вы меня ложно обвиняете. Я за всю жизнь не изобрел даже машины для обрезания корки с сыра. Мы, виртуозы, никогда не открываем ничего полезного. Это не про нас».

Сидя в зале, Гук кипел от возмущения. Его жизнь и работа подверглись самому безжалостному осмеянию. Зрители держались за бока от смеха. «Проклятые собаки, — записал он в дневнике. — Vindica me Deus (Воздай им, Господи). В меня словно пальцем тыкали».

Намеки критиков Гука на бесполезность его изобретений были особенно несправедливы. Очень многое из того, что он делал, имело практическое применение, за многими экспериментами стояла голая экономическая логика. Большую часть его жизни Англия боролась с Голландией за превосходство на море, а Лондон был центром растущей торговой империи. Общий тоннаж кораблей в зарубежной торговле Англии между 1630 и 1660 годами вырос на 60 % и еще на 80 % за период с 1660 по 1688 год. Другими словами, количество кораблей английского торгового флота более чем удвоилось при жизни Гука.

Для всех капитанов было жизненно важно иметь представление, где они находятся, избегать кораблекрушений и поражений от голландцев. Потому-то Гук так много работал над всевозможными навигационными приборами. С ювелирной точностью он делал квадранты и секстанты, с кучей малюсеньких медных винтиков и настолько мелкой маркировкой, что невооруженным глазом ее и не увидишь, а нужны они были, чтобы определять свое положение по звездам. А корабельная ветряная мельница, которую, как он надеялся (тщетно), можно было бы использовать, чтобы вращать вал и снимать корабли с мелей? Гук также изобрел эхолот для измерения глубин и блочный барометр.

Он даже попытался придумать снаряжение для подводного плавания и лично опробовал идею дышать под водой через пропитанную салатным маслом губку. Из этого ничего не вышло. Тогда он решил попробовать связку перевернутых ведер с воздухом внутри, но это было немногим лучше. Как голодная белка, он набросился на самый крепкий орешек — проблему долготы.

Дело не в том, что ему так уж сильно хотелось точно мерить время и потому он так усердно работал над созданием пружинных часов — новой системы, которая пришла на смену примитивным средневековым устройствам. А дело в том, что он верил: моряк сможет точно определить долготу только тогда, когда будет точно знать время восхода солнца и время заката.

Что касается его сухопутных проектов, то он сформулировал закон Гука о провисании сводов, из которого следовало, что кривая арки должна быть идентичной кривой провисшей цепи, — и он сделал это вовсе не в качестве интеллектуального развлечения. Он разработал эту теорию потому, что он возводил чертову пропасть арок и хотел, чтобы они стояли долго. Свою работу о дорожном строительстве он написал потому, что люди никак не могли определиться, что более эффективно — плавно ехать по мягкой дороге или тряско двигаться по твердой? Лучше всего — по твердой и бугристой, говорил Гук, и чем тоньше колеса экипажа, тем лучше. Роберт Гук продвигал человеческие познания на широчайшем фронте — то мелкими шажками, то гигантскими скачками, — а наградой ему было уважение коллег.

Чтобы понять научную революцию XVII века, нужно внимательно присмотреться к кофейням, которые при жизни Гука выросли как грибы и стали достопримечательностью города. Они появились в 1652 году, первой было заведение Pasqua Rosee’s Head, открытое на Аллее Святого Михаила у Корнхилла турецким иммигрантом по имени Паска Розе. Кофейни продавали экзотический харч, который английские торговцы, используя все более точные навигационные приборы, находили в водах индий и америк.

Там продавали арабский кофе, сахар Вест-Индии, виргинский табак, китайский чай и южноамериканское какао. Ко времени смерти Гука в 1703 году таких заведений насчитывалось уже пять сотен. Любимыми местами Гука были Garraway’s и Jonathan’s и Man’s, но у него был широкий круг предпочтений. Он любил кофейни, потому что это было место, где можно себя показать. Это был рынок идей. В его дневнике отмечено, что он ходил в кофейню Man’s поболтать с Кристофером Реном или Джоном Обри и за вечер, прихлебывая кофе, они успевали обсудить оптический преобразователь для ночного видения, рефракцию света, анатомическое строение спиральных мышечных волокон кишечника, а также то, каким образом предпочитают клевать соль скальные голуби. Затем они с Реном более детально обсуждали гуковский проект летающей колесницы с лошадьми.

Кофейня была местом, где можно рассказать друзьям о новых способах изготовления стекла или методах получения фосфора. Если повезет, приятель в кофейне мог обронить бесценные сведения, вроде того, что «негашеная известь, белок яиц, кровь или слизь улиток делают цемент для водопроводных труб твердым как камень», а иногда Гук делился и собственными рецептами: например, своим открытием того, что, если случайно отрезать кончик большого пальца, поправить это можно за четыре дня с помощью «перуанского бальзама».

Зачастую собрание философов и виртуозов так увлекалось, что начинало проводить эксперименты прямо на месте. Гук дважды забирался к потолку заведения Garraway’s, чтобы доказать вращение Земли в определенном направлении. Брошенный сверху шар падал чуть юго-восточнее ожидаемой точки приземления при полете по прямой, заявлял он, не из-за отклонения шара, а потому, что Земля сместилась за время его падения.

По крайней мере в одном случае эксперимент сработал. Шар приземлился юго-восточнее геометрически истинной точки. Радость его была безграничной. Атмосфера собраний была пьянящей, чему способствовали новые наркотики: никотин, кофеин и какао, а борьба за признание была жесткой. Со временем кофейни Лондона станут местом, где люди будут торговать акциями и облигациями или покупать страховку. Лондонская контора Lloyd’s родилась в кофейне. Кофейни сразу стали тем местом, где, как на бирже, росли или падали чьи-нибудь акции.

Говоря иносказательно, вы могли купить Гуков или продать Бойлей или Ньютонов, в зависимости от успеха опытов этих ученых. Кофейни стали такими рассадниками сплетен и слухов, что как-то раз в 1675 году король попытался их закрыть. Было объявлено, что «в таких заведениях различные ложные, злостные и клеветнические сообщения измышляются и распространяются повсюду, к позору правительства его величества и нарушению мира и спокойствия в королевстве», но позже короля отговорили от такой непопулярной меры.

Гук часто отмечал в дневнике, как его принимали товарищи по кофепитию, а однажды с грустью записал, что компания пила за здоровье всех, кроме него. В такой обстановке его эго то раздувалось, то сдувалось, и, сталкиваясь с другими учеными и их достижениями, он ввязывался во вражду, которая дорого ему обошлась.

Его беда была в том, что он экспериментировал во множестве областей, что всегда завидовал любому открытию, которое не сделал сам. Он ужасно рассорился с великим голландцем Христианом Гюйгенсом по поводу авторства в изобретении часов с пружинным ходом. Что еще хуже, он обвинил несчастного секретаря Королевского общества, прекрасного человека по имени Генри Олденбург, в передаче его революционных изобретений иностранцу.

Он был так тщеславен, что, услышав о каком-нибудь изобретении, сразу заявлял, что уже выдвигал эту идею много лет назад, и обещал доказать это при следующей встрече. И он шел домой и рылся в своих бумагах и иногда действительно находил какие-то доказательства своей правоты. Когда он сформулировал свой знаменитый «закон пружин», он так обрадовался, что записал его шифром, чтобы никто не мог, проглядывая его дневники, понять, о чем речь. Он записал: «ceiinosssttuu», — что являлось анаграммой латинской записи «ut tensio sic vis» — формулировки его закона.

Как-то он был в кофейне и хотел было посвятить своего друга Эдмунда Вайлда в тайну физической природы полета, как вдруг вошли трое незнакомцев. Гук сразу замолк и закрылся, как устрица, — и Вайлд, как и остальное человечество, так и остался в неведении.

Он страшно поссорился с Джоном Флемстидом, будущим королевским астрономом, который как-то в молодости написал ему письмо и просил совета по какой-то оптической проблеме. Гук усмотрел в этом попытку украсть его идеи и отказал, а Флемстид жалобно записал: «Он утверждает, что знает некоторые секреты создания и совершенствования оптики, хотя трактата об этом мы так и не имеем… Зачем так тайно горит эта лампа?» Гук назвал его «тщеславным хлыщом».

Вражда с Флемстидом разгорелась в кофейне Garraway’s в 1681 году, когда они обсуждали линзы. «Послушай-ка, Флемстид, — сказал Гук в своей мерзкой манере, готовя ловушку своему оппоненту, — если у вас есть линза с одной плоской и одной выпуклой стороной, какую из сторон вы направите к небесам?» Бедняга Флемстид был застигнут врасплох. Он запаниковал. «Э… не важно, — сказал он, — но вообще-то плоская сторона должна быть обращена к небу».

Ха! Гук просто взорвался и стал осыпать собеседника оскорблениями, доказывая, что вверх должна смотреть выпуклая сторона. «Он долго язвил меня словами и убеждал присутствующих, что я просто невежда и ничего не смыслю в этих делах, а смыслит только он», — жаловался астроном.

Гук нанес серьезное оскорбление на международном уровне, когда в своем эссе напал на польского астронома Яна Гевелия и заявил, что тот использует примитивные и устаревшие устройства. Я, Гук, заявлял он, нахожусь в процессе создания сенсационного нового квадранта для изучения небес — машины, превосходящей все, что сделал Гевелий.

Этот квадрант действительно был просто чудом с множеством прибамбасов, таких как водяной уровень для высокоточной фиксации перпендикулярного положения и часовой механизм для суточного вращения. Но практически-то он не работал, и потребовалось еще пару веков, чтобы довести его до ума, и сделали это другие. Гевелий с горечью писал о тех, «кто стремится разрушить его доброе имя и репутацию и кто презирает все, что сделано другими. Где доказательства, — вопрошал он, — что Гук сделал свои приборы сам?» И многие соглашались, что Гевелий в чем-то прав.

Когда Гук не был занят доказательством своего авторства почти во всех изобретениях, он упорно пытался позаимствовать идеи других. Готфрид Вильгельм Лейбниц привез в Лондон свой новый механический арифмометр. Гук прокрался за машину, снял заднюю крышку и… к ужасу Лейбница, вскоре представил публике механический калькулятор «собственного изобретения».

Эта машина работала хорошо и получила благожелательные отзывы, а потом кто-то заявил, что она не быстрее ручки и бумаги. «Ничего! — сказал Гук в своей типичной манере. — Я сейчас работаю над изготовлением прибора, который будет выполнять такие же функции, но в нем будет в десять раз меньше деталей…», и так далее. Эта машина так и не материализовалась, но Лейбниц был шокирован его поведением и написал жесткое письмо в Королевское общество.

Гук был задирой, спорщиком и — при всех своих неоспоримых достижениях — приобрел репутацию хвастуна. И все же его ссоры и вендетты можно было бы забыть, но… он схватился с интеллектуальным Голиафом того времени.

Проклятием для Гука стала катастрофическая ссора с человеком, чьи прозрения и гениальные догадки будут доминировать в научном понимании физического мира следующие двести пятьдесят лет. К зиме 1683/84 года мысль Гука блуждала по множеству разных областей знания. Поляк Ян Собеский только что спас христианство, отбросив турок от ворот Вены, поэтому он напоминал Королевскому обществу о возможности оповещать о вторжении при помощи семафоров на вершинах холмов и телескопов.

Кроме того, та зима была самой холодной на памяти, и в Лондоне проходила первая Ярмарка на льду за сто двадцать лет. Темза покрылась льдом на семь недель, и на льду стояли магазины и лавки, образуя настоящие улицы. Лондонцы развлекались конными скачками и гонками на повозках. Была травля собаками быков и медведей, были зрелища и бордели — то есть, говоря словами Джона Ивлина, это было настоящее вакхическое празднество.

Тем временем Гук оказался при деле, изучая прочность льда, на котором все забавлялись. Он взял брус в три с половиной дюйма (8,9 см) толщиной, четыре дюйма (10,1 см) шириной и пятнадцать дюймов (38,1 см) длиной и определил, что он не сломается, пока на него не нагрузить вес в 350 фунтов (158,7 кг). Он также установил, путем особо сложных экспериментов, что вес ледяного блока составляет семь восьмых веса воды того же объема, а значит, над поверхностью моря будет видна одна восьмая тела айсберга — еще одна полезная для моряков вещь.

Так вот, в этот хлопотный январь 1684 года Гук беседовал с сэром Кристофером Реном и Эдмондом Галлеем и похвастался, что смог решить закон обратных квадратов. Окей, сказал Рен, который к этому времени стал президентом Королевского общества. Даю тебе два месяца на то, чтобы представить мне доказательства, и ты получишь приз в сорок шиллингов. Раз плюнуть, ответил Гук со своей обычной самоуверенностью. У меня все давно записано, я просто хочу, чтобы другие подольше поломали голову — они все равно ничего не добьются, а потом я обнародую свою работу, и тогда они по-настоящему оценят мой труд.

Рен поднял бровь. A-а, так? — сказал он или что-то вроде этого. Забьем, сказал Гук, и ушел, увы, заниматься чем-то совсем другим.

Закон обратных квадратов является одним из основополагающих законов Вселенной. Он говорит, что гравитационное притяжение двух тел равно обратному квадрату расстояния между ними. То есть если расстояние между телом «х» и телом «у» равно десяти, то их гравитационное притяжение равно 1/100. Гук на самом деле размышлял о гравитации в некоторых своих лекциях и писал Исааку Ньютону в 1679 году, высказывая догадку, что можно применить закон обратных квадратов. Это была не его идея — первым, кажется, был француз по имени Буй о (Буллиальд), который высказал эту мысль в 1645-м, — и, конечно, Гук не представил математических доказательств. Но это письмо и сам факт, что его приоритет не признали, стали источником ядовитой мстительности.

После того как Рен бросил этот вызов Гуку, Эдмонд Галлей пошел и передал беседу Ньютону, которого в возрасте двадцати девяти лет назначили профессором математики в Кембридже, — и вот он, бледный, длинноволосый мистик Ньютон, решил заняться этой проблемой всерьез.

Гук продолжал вращать калейдоскоп своих увлечений. Одно время он разрабатывал странную прыг-прыг-обувь, которая, как он уверял, подбрасывала его на четыре метра вверх и семь метров вперед, — хотя мы не располагаем свидетельствами очевидцев того, как какой-то яйцеголовый человек скачет по улице, и можем предположить, что это одно из тех его изобретений, которые нужно еще доводить до ума.

Он продолжал читать свои лекции в Грешэм-колледже — лекции, которые посещали не густо: какой-нибудь толстяк или группа школьников, ковыряющих в носу. Иногда он приходил на лекции, которые читал его враг Флемстид, и так злобно смотрел, что, как жаловался Флемстид, остатки аудитории разбегались.

Он выучил голландский, чтобы читать работы великого специалиста по микроскопам Левенгука, а теперь пытался выучить китайский. А вот доказать закон обратных квадратов так и не попытался.

Зато Ньютон похоронил себя в своей комнате на два года и напряженно размышлял о том, как устроены Земля и Небо. В апреле 1686 года он опубликовал свои открытия. В Королевском обществе, где продолжали счастливо возиться с любимыми темами — изготовление шоколада под давлением, младенцы-монстры и гигантские кишечные черви, — работа Ньютона «Математические начала натуральной философии» («Philosophiae Naturalis Principia Mathematica») произвела эффект разорвавшейся бомбы.

Сэр Джон Хоскинс, председательствуя на заседании 28 апреля 1686 года, заявил, что работа Ньютона была «особо похвальной потому, что была и открытием, и его разработкой». Гук был в ярости. Он был убежден, что Ньютон спер его идею, и заявил об этом вслух в кофейне после заседания.

«Гук заварил серьезную кашу — он заявил, что Ньютон взял все у него, и высказал пожелание, чтобы ему воздали должное», — говорил очевидец. Новости о поведении Гука дошли до Ньютона, и Ньютон рассердился не на шутку — даже больше чем Гук. Одно дело — постулировать закон обратных квадратов в гравитации, ведь это просто интуитивное умозаключение из очевидного факта, что сила гравитации является очень слабой. И совсем другое дело — сесть и произвести собственные расчеты.

Чем больше заявлений Гука доходило до Ньютона, тем больше он злился. Гук делает вид, что ему скучно заниматься сухими расчетами и выводить результаты наблюдений, а на самом деле он просто не способен на это, гневался Ньютон. «Из его слов ясно, что он знать не знает, как это сделать». Это было жестокое замечание, но, вероятно, справедливое, и Гук был уязвлен до глубины души.

Он продолжал бушевать до конца своих дней. Можно видеть, что в 1690 году он упоминает закон обратных квадратов как «теорию, которую я имел счастье разработать» или «свойства гравитации, которые именно я открыл и представил обществу много лет назад… Недавно мистер Ньютон сделал мне одолжение, напечатав и опубликовав их как свое изобретение».

Вместо того чтобы отдать коллеге должное по справедливости, Гук заявил, что Ньютон сделал вид, что рассорился с ним и обиделся. Но все зря. Спор был проигран. Возможно даже, что этот спор был проигран в тот самый первый вечер в кофейне, когда Гук оспорил приоритет Ньютона. Слишком уж часто он хвастался, слишком легко заявлял права.

Какие бы открытия в гравитации он ни сделал, ему не сочувствовали из-за его сварливости. Ньютон вычеркнул его имя из третьей книги «Principia Mathematica», а в последующих работах низвел его от Clarissimus Hookius (выдающийся Гук) до Hookius (просто Гук).

Вражда окончилась только со смертью Гука в 1703 году. Путь на пост президента Королевского общества был для Ньютона открыт, и он занимал эту должность двадцать четыре года. Есть мнение, что, став всемогущим, Ньютон занялся устранением памяти о человеке, который так его раздражал. Кое-кто обвиняет Ньютона в том, что у нас нет ни одного доподлинного изображения Роберта Гука. Действительно ли Исаак Ньютон активно интриговал против своего критика, сжигая его портреты, — бог его знает, но это маловероятно. Однако Гук действительно дошел до нас как типичнейший горький неудачник, как просто один из многих, сгорбленный, озлобленный Сальери, неспособный примириться с блистательным моцартовским гением Ньютона.

На самом-то деле можно возразить, что это Ньютон был нелюдимым затворником, чудаком, который баловался черной магией. А Гук, судя по исследованию Инвуда, предстает обаятельным и общительным, клубным человеком. Да, его домашние и сексуальные отношения не лишены странностей, а учитывая, что много лет его сожительницей была его племянница, Грейс, то ему крупно повезло жить при Реставрации, а не при пуританах. Но все же в его характере была какая-то особенная доброта.

У него была неразборчивая в связях домработница по имени Марта, и иногда он искал убежища от ее бесстыдства у своей прежней домработницы и сожительницы Нелл Янг. То, что он сохранил хорошие отношения с Нелл, наверное, говорит о его доброте и щедрости, ведь она сбежала от него и спала с парнем помоложе — после того, как у Гука хрустнуло в пояснице во время) — (. Изредка он встречался и наслаждался «долгими беседами» и чаем с пирогом, но без всяких) — (, с некой миссис Мур.

Он обедал с Пипсом, который очень его уважал и говорил, что «это самый выдающийся — хотя, глядя на него, этого не скажешь — из всех, кого я когда-либо встречал». То, что он продолжал читать лекции, которые никто особо не посещал, говорит о его огромной неуемной любви к науке.

Гук был компанейский парень и постоянно гулял с друзьями или просто просиживал в кофейнях с Фрэнсисом Лодвиком, для него Лодом, Джоном Хоскинсом (Хоском), Ричардом Уоллером (Уоллом), Эдмондом Галлеем (Холлом), Александром Питфилдом (Пифом) и с мистером Каррером (Каром). И не всегда он был так уж болезненно честолюбив: он запросто позволил Рену и другим присвоить честь строительства зданий, которые проектировал и возводил главным образом сам. Перечень его свершений огромен.

Вместе с известным часовщиком Томасом Томпионом он успешно наладил в Лондоне — в Клеркенвелле — производство больших и карманных часов. Похоже, он очень близко подобрался к тому, чтобы сформулировать теорию эволюции — это ведь он утверждал, что в «прошлом, совершенно очевидно, существовали виды, которые потом исчезли» и что «представляется очень абсурдным делать вывод, что с самого начала все было в том состоянии, в котором мы находим его сегодня».

Он задавался вопросом, может ли быть, что Ирландия и Америка были когда-то одним целым, может ли быть, что дно моря было когда-то сушей, а то, что теперь суша, было морем. Его посещали великие догадки, и он это знал.

Он был оптимистом от науки, который хотел, чтобы люди «отбросили лень, косность и пагубный подход — знать лишь столько, сколько знали отцы, деды и прадеды». В какой-то момент их долгой вражды Ньютон написал ему письмо, которое должно было их примирить и в котором присутствовала знаменитая фраза о том, что «если я и видел дальше других, то потому, что стоял на плечах гигантов». Принято считать, что он говорил не о Гуке. Жаль, если это действительно так. Роберт Гук добился многих побед, но совершил две большие ошибки.

Как и многие британские ученые после него, он не сумел в полной мере показать коммерческую и практическую пользу своих открытий. И он допустил, что первыми о нем написали те, кто хотел его принизить.

Если бы вы взобрались на вершину купола собора Св. Павла в 1700 году, незадолго до смерти Гука, вашему взору открылся бы город, который все еще был поразительно сельским. Гайд-парк и Сент-Джеймс-парк окружены пашней или пустошами. Вокруг площади Ковент-Гарден, спроектированной Иниго Джонсом, раскинулся островок застройки, но к северу от улицы Холборн и к западу от Чаринг-Кросс простиралось зеленое море. На Флит-стрит и улице Стрэнд видны сады с кустами роз и лаванды. Из-за городских трактиров выглядывали фруктовые сады, а Хэмпстед и Хайгейт были деревушками на дальних холмах. Со своего возвышения вы бы услышали, как мычат коровы, которых ведут на рынок, и гуси шипят, преследуя какую-то леди в паланкине. Вы бы увидели мальчишек, которые ловят рыбу или купаются возле — трудно поверить — единственного моста через Темзу. Лондонский мост совсем обветшал. Дворец Тюдоров Нонсач разрушается, множество домов и магазинов сгорело в огне пожаров, обшарпанные улицы зияют провалами, как беззубый рот. С вершины собора Св. Павла вы бы увидели, что Лондон был, по сути, скоплением полутора сотен средневековых деревень, каждая из которых лепится вокруг своей собственной церкви, трактира или рынка. В каждой деревне свое смешение классов: шикарные дома и ряды простеньких домишек, представители разных сословий встречаются в одних церквях и пабах и радуются таким же средневековым процессиям, на которую наткнулся по прибытии в Лондон Дик Уиттингтон.

Но, стоя там, на верхотуре, вы бы не заметили никаких следов технических изменений, произведенных умами таких людей, как Роберт Гук: сотен изобретений, которые накапливались и которым еще только предстояло изменить сельское хозяйство, промышленность и торговлю. Вслушиваясь в отдаленный невнятный шум Лондона, вы бы не догадались, что перед вами сообщество, которое изготовилось перед гигантским скачком — от общества аграрного в индустриальное. Тем не менее только что, в 1698 году, Томас Сэйвери построил в Лондоне первую в мире паровую помпу; и хотя устройство это не слишком эффективное, оно прямиком привело к машине Джеймса Уатта 1776 года. Скоро, в 1701-м, Джетро Талл создаст свою революционную рядовую сеялку. Печи Коулброкдейла будут запущены к 1709-му.

Поэтому, если бы вы еще раз поднялись на купол собора Св. Павла через сто лет и огляделись вокруг, вы бы обнаружили, что город изменился до неузнаваемости. Всматриваясь в горизонт, вы бы не смогли обнаружить, где заканчивается город. Люди перестали жечь дрова и перешли на уголь из Ньюкасла, отчего в воздухе висит густой бурый дым. Вы бы увидели благородные площади, заложенные после Утрехтского мира в 1713 году, — Гроувнер-сквер и Мейфэр. Вы бы увидели шедевры георгианской архитектуры, которые пытались воспроизвести и последующие поколения: Беркли-сквер, Кавендиш-сквер, Портленд-плейс, Фитцрой-сквер. Вы бы обнаружили, что мост перестроен, с него убрали все торговые лавки и дома, а средневековые арки перекрыли камнем. Добавился еще один мост — Вестминстерский, открытый в 1750 году, по которому спешат крохотные черные фигурки, и открытый в 1769 году мост Блэкфрайерс. Переводя взгляд с запада на восток, вы бы заметили заметный разрыв в достатке между двумя концами Лондона: изысканные дома на западе, с рядами платанов и каштанов на площадях, и жуткие съемные квартиры на востоке. Насколько видит глаз, тянутся ряды домов, а за ними мастерские по обжигу кирпича, гравийные карьеры и мусорные ямы, изрыгающие языки адского пламени. Вы бы увидели цеха, фабрики, заводы и верфи, на которых теперь трудятся лондонцы, мужчины и женщины, жалкие старики и чудовищно юные, зачастую в нечеловеческих условиях. Конюшни и коровники превратились в спальные бараки для работников, которые сбежали от огораживаний из деревни в город. Крыши бараков обваливаются им на голову, их заработки не поспевают за ценой хлеба, они постоянно страдают от технических улучшений — ткацкого станка, прядильной машины, — которые обесценивают их труд, и у них нет профессиональных союзов, которые могут их защитить. Они долго не живут, у них жуткие болезни. Их много, как саранчи, и они бедны, как мыши, — написал один современник.

Технические открытия Гука и других усилили значение машин, а машины были дороги — вот общество и разделилось еще больше: на тех, кто трудится у станка, и тех, кто владеет средствами производства или их финансирует. Капиталистическая и промышленная революции невероятно обогатили Лондон и Англию — в расчете на душу населения, но при этом некоторые стали гораздо богаче других, а многие жили в беспросветной нужде. Лондон рос, росло и неравенство между лондонцами. Как и всегда, возникло два разных взгляда на эту проблему.

Один — консервативный взгляд, по которому неравенство — это неизбежная черта человеческого сообщества, а может, даже божественно предопределенная, и второй взгляд — радикальный, его носители становились во главе движений за перемены и боролись за справедливость и права бедных. Двух великих лондонцев XVIII века можно условно назвать воплощением этих двух взглядов на мир. Это Сэмюэл Джонсон, которого по праву называли отцом сострадательного консерватизма, и его злейший враг Джон Уилкс — лондонский демагог и радикал, которого Джонсон презирал, с которым боролся и с которым в конце концов примирился.

БИБЛИЯ КОРОЛЯ ДЖЕЙМСА (ИАКОВА)

«В начале сотворил Бог небо и землю», — говорит Бытие (1:1), и многие американцы — возможно, миллионы — верят, что буквально так оно и было. Они твердо убеждены, что мир был создан в 4004 году до н. э., и что Бог лично слепил каждую тварь, которая ходит или ползает по земле, и что он низверг их на землю в их теперешнем виде. Тем самым они оспаривают самую важную за последние два века теорию (теорию эволюции, сформулированную Чарльзом Дарвином в Лондоне) и с несгибаемой верой придерживаются своих убеждений благодаря силе и убедительности всего лишь одной книги.

Когда первопроходцы тряслись по прериям в своих шатких фургонах, стреляя по индейцам и бизонам, они делали это, вооруженные все той же книгой, которую британские миссионеры принесли в Индию, Китай и Африку. Это была книга из Лондона, по крайней мере лондонская версия древней книги. История Библии короля Джеймса, или Утвержденной версии начинается в 1604 году, вскоре после восшествия на престол заикающегося и сексуально неоднозначного шотландского монарха.

Англиканская церковь была еще молода, и в ней было много разных течений. Поэтому по гениальному наитию он собрал священнослужителей на собрание в Хэмптон-Корт, и, хоть они и пререкались то и дело по разным вопросам христианской доктрины, они сошлись в одном: пора выпустить единую и утвержденную версию слова Божьего. В Лондоне, Оксфорде и Кембридже были созданы шесть компаний, то есть ученых комитетов общим числом в сорок семь переводчиков, и почти все они были священниками.

Руководителем лондонского подразделения, ответственным за перевод Библии с Бытия по Вторую книгу Царств, был Ланселот Эндрюз, и если кого-то и можно назвать руководителем всего проекта, то это был Эндрюз. Это был епископ, ученый, автор знаменитых проповедей, человеком такого природного поэтического дара, что Т.С. Элиот бессознательно сплагиатил у него строки для своего «Путешествия волхвов» («Холодная мгла ждала нас. В это худшее время года…»).

Работа над переводом затянулась на годы, и, несмотря на Пороховой заговор 1605 года, который помешал ученым и напугал их, Джеймс все время подгонял их во имя религиозной гармонии. В 1609 году Ревизионный комитет собрался в Стейшнерз-Холл на улице Аве Мария в Лондоне, и, как заметил Дэвид Кристал, Библия была написана на лондонском диалекте, который шел к стандартизации со времен первопечатника Кэкстона.

Как только не критиковали версию короля Джеймса! Многие из известнейших цитат на самом деле взяты из издания Уильяма Тиндейла 1534 года: «да будет свет», «и истина сделает вас свободными», «отпусти народ мой», «разве я сторож брату моему?», «сильные мира сего», «знак времени», «благословенны кроткие»… Даже для 1609 года она была написана на языке, звучавшем архаично. К тому времени люди уже не говорили «воистину», «и вот пришли», говорили «иметь» вместо «имать» или «имал», «видит» вместо «зрит».

Специалисты по ивриту утверждали, что она не смогла передать содержание оригинала, к примеру, словом «князь» были переведены четырнадцать разных древнееврейских слов. Один ученый-гебраист сказал, что «лучше быть разорванным на куски дикими лошадьми, чем навязывать английскому народу этот отвратительный перевод». Правительство объявило эту редакцию единственной допущенной к чтению в церквях, но по-настоящему принятым этот текст оказался только спустя какое-то время. В одном из неудачных тиражей 1631 года в заповеди «Не прелюбодействуй» было опущено слово «не».

Но именно Библия короля Джеймса захватила сердца людей, возможно, из-за гениальной особенности процесса ее редактирования. Было условлено, что часть каждой группы будет редактировать работу другой группы. Весь текст зачитывали вслух перед редакционной коллегией для проверки.

Таким образом, книга была написана для чтения вслух и слова приобрели свою непревзойденную благозвучность. «Она звучит в ушах, — сказал Ф.В. Фабер, — как музыка, которую невозможно забыть».

Библия короля Джеймса дала английскому языку 257 идиом — больше, чем любая другая книга. Поговаривают, что Тони Блэр и Джордж У. Буш, собравшись вместе, внимательно читали ее. Так что они-то в курсе, что значит «стоять на глиняных ногах» или «пожать бурю».

Сэмюэл Джонсон

Он подарил миру сострадательный консерватизм

Стоит только произнести слова «Лондон Сэмюэла Джонсона» — и представляем себе первый великий английский век либерализма и просвещения и всеобщее благолепие.

Стоит закрыть глаза и подумать о XVIII веке — и перед глазами плывут картины: кофейни, кутежи до 3-х часов ночи, и женщины, впервые в истории подавшие голос, повесы, вьющиеся у голых бюстов древних старух, машущих веерами, и повсеместное брожение науки и медицины и литературы, и зарождение демократии.

Поэтому просто шокирует один эпизод, который напоминает, что общество очень сильно изменилось за несколько сотен лет и что государство Британия в тот якобы завидный период своего существования поступало со своими гражданами просто по-варварски по сегодняшним меркам.

Именно таким было наказание, назначенное необычному священнику по имени Уильям Додд. В возрасте сорока восьми лет он стал одним из самых популярных проповедников в Лондоне. На его проповеди собиралось так много знати и светских дам, что очередь в церковь тянулась через всю улицу, и он так проникновенно говорил о проституции, что его аудитория, среди которой были проститутки, спасенные лично Доддом, во время проповеди рыдала и стенала. Он носил длинную шелковую надушенную сутану и перстень с бриллиантом и закатывал шикарные вечеринки в загородном доме, украшенном картинами Тициана, Рембрандта и Рубенса, ну и со временем он, конечно, залез в долги.

Он решил занять у графа Честерфилда, одного из своих бывших учеников, чьей щедростью Додд ранее, бывало, пользовался. Правда, на сей раз Додд решил не отвлекать герцога, а просто подделать его подпись на ценной бумаге на 4200 фунтов — и почему-то решил, что, обнаружив кражу, Честерфилд не очень обидится и позволит ему вернуть деньги когда-нибудь потом. Увы, герцог не понял юмора.

26 мая 1777 года Додда приговорили к смерти через повешение. Совершенно раздавленный, Додд знал, что у него одна надежда — воззвать к милости власти, а верховной властью в то время был король. И он знал только одного человека, обладающего влиянием, литературным даром, силой убеждения и достаточным моральным весом, чтобы обратиться с такой просьбой. В свой смертный час Додд прибег к помощи 68-летнего составителя словарей, поэта, биографа и вообще многогранного гения, человека, которого во всем королевстве знали как главного литератора Англии, единоличного автора первого словаря английского языка, а значит — верховного адмирала всепобеждающего флота английских слов, вошедшего в каждый порт и в каждую реку и бухточку мира. Это был Сэмюэл Джонсон.

Мы легко забыли, какая это была потрясающая знаменитость, хотя, по меркам сегодняшних знаменитостей, он выглядел странновато. У него был гордый римский носяра, большой рот, на голову был напялен маленький, плохо сидящий парик. У него были шрамы от детской золотухи и от операции на шейных лимфоузлах, один глаз не видел, передвигался он короткими скачками, как будто ему спутали ноги, а говорил так запальчиво и при этом так дергался и пускал слюни, что в молодости ему пару раз отказали, когда он пытался устроиться учителем, — под предлогом, что распугает учеников.

Ел он с такой яростной сосредоточенностью, что на лбу выступал пот и взбухали вены, но при этом обладал такой природной харизмой, что женщины боролись за право сесть рядом с ним за чаем, а власть имущие мужчины посещали его сумбурные утренние приемы в надежде, что с этих слюнявых губ скатится словесная жемчужина.

Такое почтение удивляет. Кто читает «Расселаса», его аллегорическое повествование о принце Абиссинском? Он написал только одну пьесу — трагедию под названием «Айрин»; там героиню душат на сцене в последнем акте, — и это вызывало такие приступы веселья, что пьесу сняли через девять дней. Т. С. Элиот утверждал, что его надо числить среди главных английских поэтов, но ни один выпускник школы не выучил «Лондон» или «Тщету человеческих желаний». Его эссе прославлялись как шедевры и при жизни его и после — однако сельские библиотеки распродают такие книги по 10 пенсов или отправляют на свалку Что до его поэм на латыни и греческом, то я полагаю, что количество их читателей в современном литературном Лондоне равно абсолютному нулю.

Если его и помнят, то как выдающегося борца против политкорректности, брызжущего слюной националиста, литературного Джона Буля, чьи взгляды сегодня считались бы радикальными до неприличия. Даже при поверхностном прочтении становится понятно, что это сексист, ксенофоб, монархист, сторонник свободного рынка, убежденный в неизбежности и даже желательности неравенства людей. Сегодня ни один редактор с Флит-стрит не взял бы такого человека на работу — этого представить себе невозможно.

Он готов был любить все человечество — так он заявлял, — кроме американцев. «Сэр, это раса уголовников. Если мы их еще не вешаем — они уже должны быть благодарны». Ирландия стоит того, чтобы на нее взглянуть, но не стоит того, чтобы ехать туда с этой целью. Французы — грязнули, которые дуют в носик чайника, чтобы лучше лилось.

Что касается шотландцев, то они в большинстве своем лгуны, которые не знали капусты, пока ее не внедрил Кромвель, — они тогда питались лошадиным кормом, а лучшая картинка для шотландца — это вид на дорогу, ведущую в Англию. Он считал, что жалеть розгу — значит вредить учебе, а для школьника чем короче розга, тем длиннее путь к знаниям.

Его взгляды на женщин отличаются таким сексизмом-шовинизмом, что никто, даже в газете Sun, даже в Daily Telegraph не может и мечтать опубликовать такое. «Мудрая женщина не станет расстраиваться из-за неверности мужа», — заявляет он. Но, узнав, что леди Диана Бьюкларк изменяет мужу, он не моргнув глазом прибегает к двойным стандартам: «Эта женщина — шлюха, вот и все».

Сэмюэл Джонсон был не просто против того, чтобы женщины работали. Он полагал, что даже если они рисуют или пишут картины, то это уже слишком. «Публичные занятия любым искусством и разглядывание лиц мужчин — очень неделикатны для женщины», — говорил он, а что до женщин-проповедников, то это «как собака, ходящая на задних лапах: получается плохо, но сам факт, что вообще что-то получается, — уже сюрприз».

Я испробовал эту шутку на своей пятнадцатилетней дочери. Она никакого восторга не выразила.

Тем не менее Джонсон был так почитаем при жизни, что Георг III платил ему жалованье 300 фунтов в год просто на жизнь. Чтобы краем глаза увидеть его дом в переулке Джонсонс-Корт рядом с Флит-стрит, приезжали туристы и бродили, как любопытствующие фаны среди особняков Беверли-Хиллз. Когда он умер, среди тех, кто шел за его гробом, был Эдмунд Бёрк, а похоронили его в Вестминстерском аббатстве, с установлением памятной плиты в соборе Св. Павла и еще одного мемориала в Личфилдском соборе, и по всей стране прошли службы по поводу этого скорбного события в жизни народа.

Каждая походя оброненная им фраза, эпиграмма, острота считалась настолько ценной, что ее тут же записывал шотландский юрист и святой покровитель журналистов Джеймс Босуэлл, а потом все они попали в канонический текст 1400-страничной биографии Джонсона, которая сама по себе является важной вехой нашей литературы.

Как же он сумел так прославиться, что Босуэлл счел необходимым носиться за ним с блокнотом в руках, чтобы записывать все, что тот проворчит? За этим стоит борьба, неудачи, депрессии и маниакальная жажда успеха.

Сэмюэл Джонсон родился в Личфилде, в Стаффордшире, 18 сентября 1709 года. Он любил намекать, что происхождением не блещет. «Большим моим достоинством является зависть к иерархии и благородству рождения, — хвалился он, — потому, что я не могу точно сказать, кто мой дед».

Отец Джонсона, Майкл, был на самом деле шерифом Личфилда, а мать имела по разным линиям какое-то родство с дворянством. Дело в том, что Майкл, которому было уже пятьдесят два, когда родился Сэмюэл, был не самым оборотистым книготорговцем, и всю свою жизнь Джонсон был в ужасе от бессмысленной болтовни и «бестолковой суетливости» своего отца, которую он определял как «лезть на лошадь на корабле».

Поощряемый своим пожилым букинистом, школьник Джонсон много обещал в словесности, штамповал поэмы на латыни и английском на темы от нарциссов до битвы пигмеев с цаплями. В возрасте 19 лет он поступил в Пембрук-колледж в Оксфорде, где его постигла первая большая неудача. Старший Джонсон залез в долги, и Сэмюэл стал настолько беден, что столкнулся с унизительной невозможностью продолжать обучение. Когда один из его товарищей студентов заметил, что из его обуви выглядывают пальцы и, проявив доброту, оставил новую пару у дверей его комнаты, Джонсон в ярости выбросил этот подарок.

Отучившись четыре семестра, он вынужден был покинуть Пембрук, позорно оставив свои книги в Оксфорде, и на многие годы погрузился в депрессию. Он работал учителем то там, то сям, и к двадцати пяти годам не довел до логического завершения ни один любовный роман. В этом возрасте он женился на вдове торговца по имени Элизабет Портер.

Их отношения всегда приводили ученых, изучавших жизнь Джонсона, в неистовый психологический восторг. Одним из несчастий Джонсона в детстве было то, что мать сразу передала его кормилице, молоко которой было заражено туберкулезом, отчего у него шрамы на лице. Что значило для молодого человека, что его невеста старше на целых двадцать лет? Имело ли значение, что ее описывали как «очень толстую, с грудью, выпиравшей сверх всякой меры»? Почему он называл ее Тетти или Тетей? Не надо быть Зигмундом Фрейдом, чтобы догадаться: tetty и testy означает «сварливая».

Джонсон и Тетти совместно открыли школу под Бирмингемом, где среди учеников был и молодой Дэвид Гаррик, который позже будет потчевать модные лондонские собрания хоть и полными нежности, но уморительными отчетами о подсмотренных им эпизодах супружеской жизни этой пары. Несмотря на постоянство небольшой группы учеников, школа постепенно приходила в упадок. Джонсона охватывал ужас, что он не сможет обеспечить Тетти, к которой проявлял глубокую привязанность и в жизни, и после ее смерти. В 1737 году обнищавший Джонсон вместе с самым способным своим учеником, Дэвидом Гарриком, начали свой знаменитый поход на Лондон. На самом деле они не просто шли, а «ехали и привязывали»: лошадь у них была одна на двоих, один из них ехал вперед, а затем привязывал ее к дереву или столбу, где ее забирал второй. Когда они прибыли в Лондон, в нем проживали от 650 000 до 700 000 душ, и, возможно, это был уже самый населенный город на земле — вместилище страшной нищеты, грязи, навоза на улицах, которое втягивало в себя сельских бедняков, чтобы насытить Лондон рабочей силой, где соседи уже не знали друг друга. Но это было и место, где случались восхитительные дискуссии, где писатели обменивались выстрелами из метафорических мушкетов, и Джонсон знал, что Лондон — это то самое место, где он наконец сможет сделать себе имя.

«Да, сэр, — позже говорил он, — вы не найдете никого — если он не идиот, — кто хочет уехать из Лондона. Нет, сэр, если человек устал от Лондона, он устал от жизни, потому что в Лондоне есть все, что может предложить жизнь». До этого в общем-то равнодушный к Богу, Джонсон постепенно становится ревностно религиозным, он через всю свою жизнь пронес удивительную склонность к самоуничижению.

Как и многие творческие люди, он отдавал дань лени и праздности, иногда дополняя их алкоголем, за чем следовали горькие угрызения совести, а за ними — приступы бешеной активности. В Лондоне было все, чтобы подстегнуть человека к действию. Например, простая нехватка денег, необходимость обеспечивать жену. Как он сам говорил с характерным напускным «джонсоновским» псевдоматериализмом: «Никто, кроме идиотов, никогда не писал кроме как за деньги».

Была еще и необходимость самоутвердиться. Джонсон не окончил учебу в Оксфорде, не состоялся как учитель и был провинциалом. Он произносил «ш» вместо «с» и говорил «shuperior», а не «superior», звук «а» он произносил как «у» и говорил не «once», a «woonce». Дэвид Гаррик, который быстро прославился как актер и продюсер, часто передразнивал его, намеренно неловко разливая по бокалам шампанское, оглядывая компанию и выкрикивая: «Кому шуумпанское?»

Джонсон был убежденным защитником классовой системы, но при этом был уязвим к проявлениям неуважения. Когда он был уже знаменит, произошел неприятный случай: хозяйка приема не представила Джонсона и сэра Джошуа Рейнольдса двум знатным дамам, герцогине Аргайльской и леди Фитцрой, и после того как эти два ведущих представителя великих профессий, литератор и художник, прождали, стоя в углу в неловком молчании, Джонсон громко сказал: «Интересно, кто из нас двоих заработал бы больше денег своими занятиями за неделю, если бы мы работали с утра до ночи?»

И хотя идеологически он был ярым приверженцем иерархии, можно заметить скрытое раздражение тем, что люди могут превосходить его по рождению, а не по таланту и что одной из составляющих его успеха была агрессивность. Это был век, когда люди судили друг о друге не только по богатству и другим земным критериям, но по остроте и глубине беседы. Задолго до возникновения сегодняшних «Have I Got News For You», или «Never Mind the Buzzcocks», или «QI», или других таких же юморных передач британцы отдавали должное остроумию и меткой реплике, а в этом Сэмюэлу Джонсону не было равных.

Он был королем колкости, мастером убийственной шутки, и ему было все равно, доходят ли его слова до тех, кого касаются, или нет. «Оливер Голдсмит, — говорил он, — хорош на бумаге, но безнадежно плох viva voce — когда говорит. Чарльз Джеймс Фокс привык срывать легкий аплодисмент в палате общин, но никогда не выходит сразиться mano-a-mano — один на один с мастером. Эдмунд Бёрк, ну, Бёрк — это другое дело». Автор «Размышлений о Французской революции» считается одним из лучших ораторов в истории, и однажды, больной и ослабленный, Джонсон признал: «Этот парень, Бёрк, требует всех моих сил. Если бы я встретился с ним сейчас, меня бы это убило».

Но в те годы лучшим был Джонсон, и в немалой степени из-за мощной энергетики своих выступлений. Он был не просто большим и неуклюжим и поэтому страшным в отличие от других представителей литературы. Он легко переходил к конкретным проявлениям своей силы, если не сказать — прямому насилию. В Личфилде его дядя Эндрю обучил его боксу, в котором, как говорили, он был ужасно хорош. Когда кто-то занял его место в театре и отказался пересесть, Джонсон поднял его вместе с креслом и бросил в оркестровую яму. Когда он пошел смотреть фейерверк, а фейерверк не состоялся, он начал мини-восстание. Услышав об особенно опасном водовороте на Темзе у Оксфорда, он сорвал с себя одежду и нырнул в него.

Он вызвал однажды друга, который был меньше его ростом, на соревнование по ходьбе, и, когда они поравнялись с деревом, он схватил друга, усадил его на нижнюю ветку и пошел дальше. В другом случае он шагал по улице, характерно вертя головой и дергаясь как в припадке, и поравнялся с носильщиком, который нес тяжелую поклажу. Без всякого повода Джонсон сбил поклажу со спины носильщика и под недоуменными взглядами прохожих продолжил свой путь.

Он был, что называется, «всегда готов». Однажды, через несколько лет после смерти Тетти, в 3 часа ночи двое молодых щеголей Беннет Лангтон и Топхэм Бьюкларк решили поднять Джонсона из его берлоги. Он появился в ночном колпаке, вооруженный кочергой, и сказал: «A-а, это вы, собаки? Ну, давайте порезвимся!»

Через мгновение он был уже одет, и они пошли в таверну встречать рассвет за стаканом бишопа, любимого напитка Джонсона из сахара, вина и апельсинов, затем, хорошенько освежившись, они закатились в Ковент-Гарден, он заставил всех помогать торговцам овощами и фруктами устанавливать палатки, хотя они совсем об этом не просили. Затем они отправились грести в лодке по Темзе, и Джонсон требовал все новых и новых развлечений, когда более молодые уже спеклись. Джонсону тогда было под пятьдесят — вот всем нам отличный пример для подражания.

Его неутомимый характер делал его непобедимым в дебатах. Кто-то отметил однажды: «Сэр, с Джонсоном спорить не надо, потому что, если пистолет даст осечку, он собьет вас ударом рукоятки». А Босуэлл, после самодовольного замечания Джонсона о том, что он «хорошо поговорил», заметил: «Да, сэр, вы расшвыряли несколько человек и избили их в кровь».

Его сжигало просто гомерическое желание добиться похвалы и славы. Не случайно «Илиада» была его любимым произведением литературы, и он часто цитировал совет Главка Диомеду: αίέν άριστεύειν καί ύπείροχον έμμεναι άλλων — всегда будь лучшим и побеждай других. А кроме того, он был гением. В этом нет и не может быть никаких сомнений.

У него была поразительная способность использовать самые простые англосаксонские слова, чтобы добраться до сути человеческих побуждений и отчеканить простые и неизбитые фразы, сотни которых живут и сегодня. Он мог быть невероятно смешным, хотя иногда, чтобы оценить все богатство шутки, нужно снова перенестись в XVIII век.

Однажды он переправлялся по Темзе, а у матросов был обычай приветствовать друг друга криками, которые Босуэлл называл «грубые незлобивые шутки». Джонсон подхватил одно из приветствий и выдал невероятный ответ: «Сэр, ваша жена прикидывается, что держит публичный дом, а сама скупает краденые вещи». Задолго до того, как Эдвард Лир привел свой сюрреалистичный рецепт пирожков Госки, Джонсон сказал, что «огурцы надо тонко нарезать, приправить перцем и уксусом, а затем выбросить, потому что они никуда не годятся».

Когда один молодой человек плакался, что утратил способность говорить по-гречески, Джонсон ответил: «Думаю, это случилось тогда же, сэр, когда я потерял все свои огромные поместья в Йоркшире». А когда городской чиновник гундосил про то, как он отправил четырех осужденных в тюремную колонию в Австралии, Джонсон сказал, что хотел бы быть пятым. Другими словами, он говорил вещи не только смешные, но и грубые, и это объясняет его популярность и тогда, и теперь.

Мы — народ, который привык к уклончивости и путаности, и поэтому мы ценим грубых людей, поскольку предполагаем (довольно примитивно), что от них скорее можно услышать правду. Джонсон однажды долго унижал работы Лоренса Стерна, и вдруг мисс Монктон сказала, что, ну, она вообще-то думает, что они на самом деле довольно хороши.

«Это потому, дражайшая, что вы — остолоп», — сказал он.

Люди у него «идиоты» или «собаки», а когда его спросили, кто более великий поэт, Деррик или Смарт, он сказал: «Сэр, ну невозможно же решить, кто лучше, если сравниваешь блоху с вошью». Что бы ни говорили о знаменитом британском лицемерии, британцы все-таки любят, когда человек честен в своих пристрастиях, какими бы вульгарными они ни были. Джонсон как-то сказал: «Если бы не мои обязанности и забота о будущности, я бы провел жизнь в быстро мчащемся дилижансе рядом с красивой женщиной», и здесь он высказал вечную мечту британца. Разве это не манифест Джереми Кларксона и всех тех миллионов его последователей? Мы думаем о нем как об ученом, как о «докторе» Джонсоне, о человеке, который часами сидел, вглядываясь в древние тексты, а он в то же время пожирал любовные романы, он не любил почетной приставки «доктор» и был одним из величайших исследователей человеческой природы, одним из величайших моралистов своего да и всех времен.

Задолго до Джереми Паксмана или любого другого антрополога английской души он отметил нашу странную «отвали-от-меня» особенность. Если француз наткнется на француза или немец встретит другого немца в чужой стране, они завяжут непринужденную беседу. Поместите англичанина в комнату с другим англичанином, говорит Джонсон, и один будет сидеть на стуле, а другой стоять у окна, и каждый будет изо всех сил делать вид, что другого просто не существует.

Он замечал слабости своих собратьев — журналистов и писателей, каждый из которых заявлял о высоких мотивах. «Чушь, — говорит Джонсон, — есть только одна причина, по которой писатели становятся писателями, и эта причина — удовольствие, которое они испытывают, когда слышат свое имя». И он рисует курьезную картину, где автор украдкой перебегает от кофейни к кофейне, «как переодетый халиф», и вострит внимательное ухо, чтобы подслушать, что мир говорит о его последней работе, но жестокая правда заключается в том, что никто о ней даже не говорит.

Время от времени нам попадаются фразы Джонсона, и каждый раз при этом мы киваем и говорим, да, мы такие, таков уж род человеческий:

«Почти каждый имеет реальную или воображаемую связь со знаменитостью».

«Ничего нет хуже, чем планировать веселье».

«Самое простое и безопасное средство от всех печалей — занятость».

«Лекарством от большей части людских горестей являются средства не радикальные, а паллиативные».

«Любое животное мстит за причиненную боль тому, кто оказался рядом».

И еще много подобного.

Даже если его трагедия «Айрин» стала нечаянной комедией, даже если его поэзия не очень рифмуется, его стихи имеют джонсоновскую весомость. «Здесь падающие дома, будто громом, голову пробивают, — пишет он в сатирической поэме о Лондоне. — Здесь женщины-атеистки до смерти тебя заболтают».

Это лапидарный стиль, в том смысле, что он такой же экономный, как надпись на латыни. Он не только написал знаменитую эпитафию Оливеру Голдсмиту, которую можно видеть в Уголке поэтов: «Olivarii Goldsmith, Poetae, Physici, Historici, qui nullum fere scribendi genus non tetigit, nullum quod tetigitnon ornavit» (Оливер Голдсмит, поэт, философ, историк, который затронул едва ли не все стили литературы, и ни один из затронутых не остался не улучшенным), — но и из всех строк пьес Голдсмита самая знаменитая принадлежала авторству Джонсона: «How small, of all that human hearts endure, That part which laws or kings can cause or cure» (В судьбе людской сколь неприметна роль, Что мнят играть закон или король![9]).

В этих стихах глубокая мысль. Иным журналистам платили тысячи фунтов, чтобы они сказали то же самое, даже более многословно. Но к тому времени, когда недоделанный священник Додд решил обратиться к Джонсону, своей славой и авторитетом тот был обязан одному сверхчеловеческому литературному достижению.

Потребовалось пятьдесят пять лет работы сорока французов, чтобы создать словарь французского языка. У Accademia della Crusca на создание словаря итальянского языка ушло двадцать лет. У Джонсона на создание своего словаря ушло девять лет, при этом он сам написал сорок тысяч статей. Сегодня существует ошибочное мнение, что Джонсон написал его для «ха-ха», но это в основном потому, что в нем много забавных статей.

Овес он определяет как «зерно, которое в Англии обычно дают лошадям, а в Шотландии едят люди». Патрон — это «несчастный, который с высокомерием помогает и которому платят лестью». Лексикограф (составитель словарей) — это «безобидная рабочая лошадь». Там есть и фантастически расширяющее мозг определение понятия «сеть» как «всего, что расположено крестообразно или пересекаясь через равные расстояния с просветами между пересечениями».

Когда какая-то женщина потребовала от него объяснить, почему он назвал бабку лошадиной ноги коленом, он сказал: «Невежество, мадам, чистое невежество». И все же считать, что это был прямодушный британский антиинтеллектуализм или любительство, совершенно неправильно.

Словарь Джонсона стал прорывом. Ной Вебстер иронизировал по поводу своего предшественника, но позаимствовал у него тысячи словарных статей, а когда викторианцы в 1888 году начали свой великий труд, они назвали его «Новый словарь английского языка», и он был новым в том смысле, что первым попытался выйти из тени Джонсона.

Дать определения словам не просто какого-нибудь древнего языка, но языка на тот момент величайшей страны в мире было громаднейшей задачей. Это прежде всего фантастически самоуверенный поступок — остановить великий поток слов, которые, изменяясь, парят через века, и сказать: «Именно так. Вот что они означают, и они означают именно это, потому что я, Джонсон, так сказал».

Потому и неудивительно, что Додд выбрал именно его, как человека, который мог спасти его шкуру.

Веселый церковник и сам был неслабым автором, имевшим за спиной сорок пять книг, включая очаровательный том о Шекспире. Но сравнивать его с Джонсоном, этим Просперо языка, было все равно что сравнить детское ружье-пугач с дредноутом. Но вот действительно интересный вопрос: почему Джонсон согласился помочь? Можно только удивляться, что он обратил свои мощные орудия на помощь этому надушенному ловкачу.

Какими бы достоинствами ни обладал Додд, он, без сомнения, был негодяем. Всего лишь тремя годами ранее он был замешан в громком деле о взятке, когда он предложил 3000 фунтов леди Эпсли, жене лорда-канцлера, за помощь в устройстве на соблазнительную должность при церкви Св. Георгия на Хановер-сквер. Надо вспомнить, что это было время, когда пост викария такой церкви был теплым местечком, которое стоило того, чтобы кого-то подмазать.

Это преступление было раскрыто. Письмо привело к жене Додда, полногрудой бывшей служанке. Грязное послание показали королю, который был так разгневан оскорблением своего лорда-канцлера, а значит, и самой короны, что вычеркнул Додда из списка королевских священников.

Лондон был потрясен этим скандалом, и персона Додда стала объектом сатиры в одной из пьес в театре на улице Хеймаркет под названием «Доктор Симония» по имени персонажа — человека, ударившегося в древний грех продажи церковных постов. Додд написал письмо в газеты, патетически заявляя, что когда-нибудь он сможет все объяснить, а затем сбежал от пересудов в Швейцарию. До Лондона доходили слухи о его эскападах: его видели на скачках в Париже на приз Фаэтон, разодетого как французский пижон, и, когда он вернулся в Лондон и 2 февраля 1777 года выступил со своей последней проповедью перед большой и все еще преданной аудиторией, он, безусловно, уже пользовался дурной славой.

Когда Джонсон получил просьбу Додда о помощи, он наверняка знал обстоятельства его последнего преступления: как он пришел к ничего не знавшему брокеру с поддельной ценной бумагой, как он уговорил его выдать наличные под тем предлогом, что у лорда Честерфилда были гм… причины не ждать, когда он сам сможет сделать это, и как он поспешно сбежал с огромной для того времени суммой в 4200 фунтов.

Джонсон встречался с Доддом всего лишь раз, много лет назад, и, когда письмо пришло к нему домой в Боулт-Корт, он, по слухам, был «очень взволнован».

Он расхаживал по комнате, читая его, и затем объявил: «Я сделаю что смогу». И сделал. Ради этого хитроумного церковника Джонсон приложил чрезвычайные усилия, причем многие из них — тайно.

Нужно понять, что он вовсе не был карикатурным твердолобым реакционным консерватором. Он был сложнее, он был сострадателен и наделен острым чувством долга.

Представления Джонсона об обществе кажутся нам сегодня странными, потому что мы с детства воспринимаем идею равенства. Мы соглашаемся с тем или хотя бы признаем, что идеальным состоянием человечества является братство и сестринство равных и что в идеальном мире мы будем относиться ко всем как к равным и уважать друг друга как равных. Джонсон сомневался, что это возможно. Просто люди не так устроены, говорил он.

«Стоит двум людям провести вместе хотя бы полчаса, один из них возьмет очевидный верх над другим». Даже сегодня мы очень неохотно соглашаемся, что в этом есть доля правды. Но Джонсон шел дальше, за пределы современного политического дискурса, и утверждал, что равенство было не только нереалистичным, но и нежелательным. Однажды к нему пристала женщина-журналист по имени миссис Маколей, леди крайних виговских взглядов. Помните строки из поэмы «Лондон» о женщине-атеистке, которая заболтает вас до смерти? Это была она. В Лондоне она была главной guardianista — представительницей крайних либеральных и политкорректных взглядов, Полли Тойнби своего времени. Миссис Маколей утверждала, что все жили бы лучше, если бы у каждого был одинаковый участок земли и никто не мог бы доминировать ни над кем другим. Чушь, говорит Джонсон, человечество счастливее в «состоянии неравенства и подчиненности». Если бы все были равны, говорит он, род людской никогда ничего бы не добился. Не было бы интеллектуального развития, потому что интеллектуальное развитие происходит от праздности, но добиться состояния праздности — крайне необходимого джентльмену времени на размышления — можно только тогда, когда одни люди работают на других. Когда Джонсон видит на улице нищего, он испытывает сострадание, как и положено. Но нельзя сказать, что его охватывает ярость от неравенства судьбы нищего и своей собственной. О нет, ни в коем случае.

Согласно Джонсону, нищие не только неизбежны, но и необходимы. «Лучше, когда кто-то счастлив, чем когда не счастлив никто, а при всеобщем равенстве так и случится», — говорит он. Неравенство крайне необходимо почти для всех человеческих институтов.

Это единственный способ добиться чего-то. Необходима иерархия — когда есть кто-то наверху и есть кто-то под ним. Иначе все остановится. «Многим людям номинально доверено управление госпиталями и другими публичными заведениями, но почти все хорошее делается одним человеком, за которым следуют остальные — из-за их лености и доверия к нему».

«И знаете, что я вам скажу? — говорит он. — Роду человеческому на самом-то деле это в общем-то нравится. Управлять и быть управляемым составляет взаимное удовольствие». Ну, можно понять, почему управляющие могут получать кайф, повелевая всеми другими, но что именно он имеет в виду под этим «удовольствием быть управляемым»?

Может, он хочет сказать, что мы все мазохисты, стремящиеся к тому, чтобы нами помыкали? Но, оказывается, удовольствие быть управляемым — это чистый здравый смысл и эгоистический интерес. «Люди подчинятся любому правлению, при котором они будут избавлены от тирании непредсказуемости и случая. Они рады получить от внешнего правления недостающие им постоянство и определенность и принять руководство других, так как долгий опыт убедил их в их собственной неспособности управлять собой». Тут мы уже видим более благородное объяснение его позиции. Он не пропагандирует неравенство из снобизма или из жажды господства. Он верит, что оно послужит на пользу и в защиту маленького человека. В этом и заключался подход движения тори XVIII века, великим представителем которого был Джонсон.

При жизни Джонсона тори никогда не были партией большинства. Они были проигравшими. Они защищали мелких лавочников и монархию, тогда как виги были партией крупного бизнеса и «прогресса».

Был один конфузный случай, когда Джонсон вышел после визита к королю и сказал: какой он, черт возьми, прекрасный джентльмен, кто бы что ни говорил. Но тори уважительно относились к королю не из какого-то старорежимного табу, а потому, что считали его защитником народа. Король был нужен как последний бастион против нашествия богатых и власть имущих. «Я прибегаю к трону от мелких тиранов», — говорит Джонсон, человек, родители которого протягивали своего ребенка под прикосновение монарха в тщетной надежде, что он излечится от туберкулеза.

Если посмотреть на его экономические взгляды, внешне они покажутся похожими на взгляды консерватора Теббита. Он выступает против роста зарплат работников на том основании, что от этого они будут лениться, а «лень — очень вредна человеческой природе». Он аплодирует роскоши — роскоши в еде, роскоши в домах — и приводит классический аргумент консерваторов о «просачивании». «Кто-то платит полгинеи за блюдо из зеленого горошка. Как это связано с производством урожая? Подумайте, сколько труда необходимо, чтобы вырастить и продать этот зеленый горошек, — говорит Джонсон. — Подумайте о рабочих местах. А разве не лучше, — продолжает он, — потратить полгинеи на зеленый горошек и тем дать людям работу, чем просто отдать деньги какому-нибудь бедняку, чтобы он просто купил себе еды? Так вы помогаете “трудолюбивым беднякам, которых поддерживать лучше, чем праздных бедняков”. Послушайте, — говорит он, — предположим, мы бы предложили возродить древнее блюдо богатых — мозги павлина. Многие возмутились бы — это признак роскоши и декаданса. Но подумайте о всех тех тушках павлинов, которые мы смогли бы дать бедным!»

Такие высказывания уподобляют Джонсона тем яппи-монстрам 1980-х, которые похвалялись тем, что потребление шампанского экономически необходимо, и шуршали банкнотами перед носом нищего. На самом деле он совершенно не был бессердечным. Сам он не дружил с деньгами, он как-то спрятал пять гиней и потерял их. Его арестовывали за долги, и все-таки, по словам его приятельницы Хестер Трейл, «он любил бедных больше, чем кто-либо, кого я знала».

Он был настолько щедр, что часто раздавал все свое серебро по дороге от дома до таверны Mitre, где он обедал. Его письма полны ходатайств за несчастных, например за парализованного художника, которому он помог найти место в больнице. О своих близких и родных он заботился с любовью и преданностью.

Одной из обитательниц его странного зверинца на Боулт-Корт была старая слепая поэтесса по имени миссис Уильямс, о которой говорили, что у нее отвратительные манеры за столом, но Джонсон брал ее с собой в модные дома Лондона. А самым любимым у него был Фрэнк Барбер, его черный слуга, для которого Джонсон чрезвычайно много сделал. Он забрал его с флота. Он занимался его образованием и обращался с ним как со своим подопечным, и Фрэнк Барбер стал основным бенефициаром в завещании Джонсона.

Его инстинктивный гуманистический антирасизм заставил его на встрече ученых Оксфорда поднять бокал и поразить всех тостом: «За очередное восстание негров Вест-Индии». Босуэлл из партии вигов приводил скользкие аргументы в пользу сохранения рабства. А Джонсон, тори, защитник слабых, видел зло рабства и лицемерие вигов.

«Как это может быть, что громче всех о свободе кричат погонщики негров? — спрашивал он. — Невозможно представить себе, что люди изначально не были равны», — продолжал он, и эта его мысль не противоречит его убеждениям.

Джонсон верил, что подчиненность и неравенство неизбежны и в некотором смысле желательны, но мысль, что все человеческие существа равны в чувстве собственного достоинства, никак этому не противоречит. Если нужны еще какие-то доказательства благородства его характера, я приведу случай, когда он гостил в одном доме в Уэльсе и садовник поймал зайца на картофельных грядках и принес его, чтобы зажарить на ужин.

Джонсон попросил разрешения подержать зайца, а сам бросил перепуганное животное в раскрытое окно и крикнул ему, чтоб удирал отсюда. Или я мог бы вспомнить, как он обращался со своим котом, Ходжем, для которого он сам выходил и покупал устриц. При внешней ярой интеллектуальной нетерпимости на самом деле он был ужасным добряком.

Поэтому, когда он расхаживал по комнате и обдумывал, помогать ли и как подделавшему чек церковнику, можно представить себе, что им двигало обыкновенное сострадание, сострадание, возможно, усиленное парой эпизодов из его собственной жизни. Жизнь Уильяма Додда была поставлена на карту, потому что у него возник конфликт с графом Честерфилдом — его бывшим учеником, который донес на него и не простил ему проступка. А этот граф Честерфилд был сыном того знаменитого графа Честерфилда, с которым Джонсон ввязался — за четверть века до этого — в одну из самых ярких перебранок в истории английской литературы.

Когда Джонсон, у которого было туго с деньгами, искал патронов для финансирования своего словаря, он обратился к графу Честерфилду, знаменитому дипломату, политику, литератору и суперучтивому теоретику этикета. Набравшись храбрости, Джонсон появился у Честерфилда, но по какой-то причине его заставили ждать в дальней комнате, и после долгого ожидания он ушел с пустыми руками и в очень плохом настроении.

Семью годами позже словарь был готов. Опус Джонсона стал привлекать общественное внимание, и тогда, с опозданием, граф Честерфилд написал несколько заметок, где говорил о том, как замечательно хорош, по его мнению, этот словарь.

Джонсон немедленно ответил письмом, выдержанным в самых уничижительных тонах. «Разве не настоящий патрон тот, милорд, кто безразлично смотрит, как человек борется за жизнь в воде, а когда он достигает берега, навязывает ему помощь? То внимание, которое вы соблаговолили оказать моим трудам, было бы благородным, если бы пришло вовремя, но оно задержалось и теперь безразлично мне и не радует меня, теперь я одинок и не могу разделить его, теперь я известен и не нуждаюсь в нем».

Честерфилда очень позабавили эти упреки, и он держал это письмо на столе и давал почитать гостям, но мы можем допустить, что сочувствие Джонсона к Додду родилось от самой мысли, что еще один человек по имени Честерфилд — сын его старинного врага — должен теперь сыграть роль в отправке бедняги Додда на виселицу.

И еще одно воспоминание мог породить случай с Доддом. Почти за сорок лет до этого младший брат Джонсона, Натаниэл, запутался в долгах и умер в Сомерсете при печальных обстоятельствах. Говорили о самоубийстве, о подлоге… и, кто знает, может быть, мысль об отчаянии, которое пережил младший брат, подвигнула Джонсона на действие. Он обратил свое перо на помощь Додду, да еще и с почти маниакальным рвением.

Какую бы задачу он себе ни ставил, его сознание терзало и гнало его вперед, пока она не решалась. Этот человек привык касаться столбов, мимо которых проходил, в определенном порядке, он входил в комнаты только определенным образом, его внутренние демоны заставляли его собирать кожуру всех когда-либо съеденных апельсинов. Горе ему, если попадется задача, которую он не сможет разрешить, — его сознание набросится на него, цокая языком и топая ногами, и будет терзать, пока задача не решится. Если хотите убедительный пример, подтверждающий навязчивый комплекс вины, живущий в душе Сэмюэла Джонсона, вспомните, как он однажды, молодым человеком, не смог поехать в Аттоксетер, чтобы выполнить поручение отца, и как через пятьдесят лет он отправился искупить это упущение и стоял под дождем с непокрытой головой на том месте, где был ларек его отца.

Вот всего лишь часть того, что он произвел — анонимно — ради человека, которого едва знал. Он написал речь для специального судьи Центрального уголовного суда, на случай если Додда приговорят к смертной казни в суде Олд-Бейли.

Он написал «обращение осужденного к своим собратьям по несчастью», проповедь, которую Додд произнес перед своими сокамерниками в Ньюгетской тюрьме.

Он написал для Додда письмо в адрес лорда-канцлера и еще одно лорду Мэнсфилду, петицию от Додда королю, петицию от миссис Додд королеве, написал несколько больших статей в газеты, в которых подчеркивал, что его величеству была направлена петиция с двадцатью тысячами подписей, призывающая отпустить Додда.

Он написал петицию от имени лондонского Сити, а также написал документ, озаглавленный «Последнее торжественное заявление доктора Додда».

Все написанное представляет собой замечательные образцы творчества Джонсона. И все оказалось напрасным.

Король был неумолим. В прощении было отказано. В сопровождении огромной толпы, связанный веревкой для повешения, Додд был доставлен в траурной повозке в Тайберн. Он плакал и молился, проезжая по улице, где когда-то так шикарно жил.

Когда он поднимался на помост, чиновнику по имени мистер Виллет передали последнее торжественное заявление (анонимно написанное Джонсоном), чтобы он мог зачитать его огромной воющей толпе.

В нем было множество высокопарных фраз о вере и покаянии за обманутые ожидания и за чувственные утехи и за то, что он так и не сумел ограничить себя в расходах. Тщеславие и любовь к удовольствиям потребовали от него расходов, несоизмеримых с его доходами, и отчаяние, неотвязное отчаяние подвигло его на мимолетное мошенничество. Суть заявления состояла в том, что он был добрым христианином, хоть и поступил очень плохо. Увы, увы, это был довольно длинный документ, и чиновник счел, что толпа может стать беспокойной. Решили, что письмо подождет до следующего раза, и приступили к повешению Уильяма Додда.

Повозка отъехала от виселицы, он упал вниз. На этом позор не закончился: пока тело было еще теплым, его вынули из петли и утащили отвратительные похитители трупов, орудовавшие тогда на Голгофе тайбернской виселицы. Они отнесли его знаменитому хирургу Джону Хантеру, который попытался накачать в его легкие воздух двумя мехами.

Все было бесполезно. Додд, этот додик фестивальный, был мертв. Все усилия Джонсона оказались напрасными. Как он написал под собственным именем в протесте военному министру, впервые в истории священника подвергли публичной казни за аморальность.

Этот эпизод демонстрирует многие лучшие качества Джонсона: его сострадание, его энергию, его феноменальную литературную плодовитость. Его готовность писать анонимно говорит о духе милосердия и громадном чувстве долга, столь характерных для его облика.

Тем не менее, когда Додд был предан земле и полемика утихла, величайший и лучший ум Англии XVIII века не смог устоять перед искушением и НЕ использовать шанс прославиться, ощутить прилив серотонина от похвалы и уважения, что и двигало им всю его жизнь.

Когда некий мистер Сьюард засомневался, не Джонсон ли как автор приложил руку к «обращению заключенного к братьям по несчастью», и сказал, что Додд просто не мог его написать, Джонсон не подтвердил, но не стал и отрицать это.

Он ответил одной из своих самых знаменитых шуток. «Не сомневайтесь, сэр, — сказал он, — когда человек знает, что через две недели будет повешен, это здорово помогает сосредоточиться».

Он был неисправимым бахвалом, но надеюсь, я смог убедить читателя, что Сэмюэл Джонсон был благородным и добрым человеком. Он вступился за Додда. Он сопереживал трудностям бедных. «Медленно растет зажиточность, нищетой придавленная», — сказал он в своей ранней поэме «Лондон».

Он был сострадательным консерватором, как говорят сегодня, но при этом можно не сомневаться, что он был консерватором — одним из главных творцов политической философии (если это не слишком громкое слово), которая утверждает, что в старых подходах есть скрытая мудрость и бездумно менять установленные порядки — только во вред.

Он был против американских колонистов в их войне за независимость. Он говорил, что это мятежные изменники, и написал памфлет под названием «Налоги — не тирания», в котором настаивал, что они должны «отстегивать» сколько ни потребует правительство Георга III. И он очень неодобрительно относился ко всем, кто подстрекал толпу на восстания. «Тот не любит своей страны, кто беспричинно нарушает в ней мир», — говорил он. Что абсолютно не совпадало со взглядами величайшего радикала Англии XVIII века.

СЫЩИКИ УГОЛОВНОГО ПОЛИЦЕЙСКОГО СУДА

Думаю, немного найдется в мире городов, где туристам в качестве сувенира предлагают купить копию полицейского шлема. Вон они — лежат в киосках рядом с маленькими красными телефонными будками, двухэтажными красными автобусами и трусами с надписью «Я ♥ Лондон».

А это кое-что да значит. Это говорит о том, как в нашем городе охраняется общественный порядок, а еще о том, что тех, кто носит такие ни на что не похожие синие шляпы, не надо отождествлять со «старшим братом» — зловещим призраком государственного контроля. Они не для того, чтобы по приказу министра внутренних дел врываться среди ночи к вам в дом. Это вам не какая-нибудь секуритате. Они даже не жандармы или карабинеры.

По задумке, они должны быть частью уличного пейзажа: без оружия, улыбчивые, всегда готовые подсказать, который час. Как выразился основатель лондонской полиции сэр Роберт Пил, которого часто цитируют, «полиция — это общество, а общество — это полиция». Это значит, что они не отделены от нас, они часть нас. Охрана общественного порядка в Британии осуществляется «по согласию».

Может, кому-то это отличие покажется уж слишком тонким — я имею в виду разницу между британским стилем охраны порядка и другими «ваши документы!» — но оно очень важное. Исторически лондонцы так упорно требовали свободы личности, что в течение многих лет вообще наотрез отказывались от любой полицейской службы.

Были констебли наподобие придурковатого Догберри из шекспировского «Много шума из ничего», любившего так потешно и не к месту употреблять официальные слова. Были стражники, нанятые торговыми гильдиями, а в XVIII веке, когда Лондон разросся и его трущобы и притоны стали раем для воров, появлялись люди, которым магистрат платил за поимку преступников.

Плохо в этой «сдельной» системе оплаты было то, что ловцы воров вообще-то были заинтересованы, чтобы краж было побольше. Был такой совершенно умопомрачительный тип — Джонатан Уайлд (1682–1725). Он называл себя «Главным ловцом воров Великобритании и Ирландии» и власть тоже убедил, что он нечто вроде Бэтмена правоохранительных органов — а сам тем временем создавал воровские банды и воровал все подряд.

Потом украденные вещи «находили», и Уайлд получал вознаграждение, которое делил со своей бандой. Если кто-то из воров хотел их «заложить» или бросал воровать, Уайлд «сдавал» его, и его отправляли на виселицу. Для несчастного одураченного общества Уайлд был Робокопом, героем. В 1720 году королевский Тайный совет консультировался с ним, как обуздать преступность, и он очень остроумно ответил, что нужны вознаграждения посерьезнее.

В конце концов мошенника разоблачили и повесили, но лондонцы все равно не желали иметь государственной полицейской службы. Это путь к тирании, говорили люди. Это нам чуждо. К концу XVIII века город полагался на сыщиков уголовного полицейского суда — «группу храбрых парней, всегда готовых отправиться в любую часть города и королевства через четверть часа по получении приказа». Они успешно патрулировали улицы и хватали преступников «именем магистрата» на Боу-стрит, но дело в том, что им тоже платили по результату и они страдали от тех же соблазнов, что и ловцы воров. Со временем они оказались замешаны в крупных аферах, связанных с крышеванием воровских банд и участием в дележе награбленного.

К началу XIX века в обществе все громче зазвучали требования создать профессиональную службу. В 1811 году общественность была в ярости от бессилия властей прекратить ужасные убийства в восточной части Лондона. Джон Уильям Ворд, будущий министр иностранных дел, отмахнулся от этих требований: «Как по мне, лучше полдюжины перерезанных глоток на Ратклиффской дороге раз в три-четыре года, чем подвергаться визитам полицейских, слежке шпионов и прочим выдумкам Фуше», — говорил он, намекая на кровавую практику Жозефа Фуше, наполеоновского министра полиции.

После смерти в 1821 году королевы Каролины (фигуры вроде леди Ди, траур по которой проходил в необычно воинственном духе) произошли беспорядки, и давление общественности еще больше возросло, хотя в 1823 году газета The Times придерживалась линии, что централизованная полиция — это «средство, изобретенное деспотизмом». Наконец в 1829 году Пил провел через парламент свой билль, и профессиональная полицейская служба родилась.

Чтобы унять тревогу общества по поводу новой государственной полиции, Пил сделал все, чтобы обеспечить ей гражданский характер. Он одел полисменов в цилиндры, синие фраки с длинными фалдами и вооружил только дубинками (или саблями в сложных случаях). Сначала лондонцы освистывали полицейских, но со временем это прошло и они стали невероятно популярны — стараниями Диккенса и других. Во второй половине XIX века наблюдался значительный спад преступности, продержавшийся до 1960-х.

Лондонцы впервые смогли убедиться, что новая полицейская система работает. Если и были какие-то издержки для свободы, они оказались невелики, и лондонцы решили, что такую цену стоит заплатить.

Джон Уилкс

Отец свободы

Стоял февраль 1768 года. Англия тогда все еще находилась в объятиях мини-ледникового периода, Темзу снова сковало льдом, в Вестминстере было адски холодно. Как-то утром в красивом городском особняке недалеко от Динс-ярд, на месте которого теперь находится правительственное учреждение — сейчас это Министерство образования и профессионального обучения, — открылась парадная дверь. Из двери выглянула пара умных глаз.

Сказать, что они косили, было бы слишком мягко. Они развратно выпирали к носу и при этом смотрели в разные стороны — в наши дни такой дефект устраняют при рождении. Под глазами был почти беззубый рот и подбородок, торчащий вперед дальше, чем полагается приличному подбородку. Вообще это было лицо из детских кошмаров, но его обладатель, принюхивавшийся к воздуху, обладал каким-то странным обаянием и излучал уверенность в себе.

Ему был сорок один год, и он был рад, что только что, после четырех лет не очень обременительной ссылки на континент, вернулся в город, который любил и где сделал себе имя. Его косящие глаза блестели, как у человека, сгорающего от любопытства узнать поскорее, чем же — как он выражался — полна утроба судьбы. Он натянул шляпу поглубже, запахнул пальто на высокой тощей фигуре и вспомнил, что, если кто-нибудь его остановит, ему следует назваться «мистером Осборном».

Но это было на редкость слабое прикрытие. Эти косые глаза и выпирающий подбородок уже были высмеяны одной из самых известных карикатур Хогарта, и картинку растиражировали в тысячах экземпляров к удовольствию как друзей, так и врагов.

Он был известен королю Англии как «тот дьявол», самый неспокойный из его подданных, а некоторыми из самых пуританских министров монарха считался величайшей угрозой мирному правлению в стране.

Он был человек-клин, лом, вставленный в самые слабые места конституции, который все глубже и глубже загоняли силы народного возмущения, и уже стало казаться, что может развалиться все сооружение. Он разозлил палату лордов тем, что стал соавтором одной из самых непристойных (или самых шаловливых) поэм, когда-либо написанных. Он дрался на дуэли, защищая свою честь, с одним пэром, а в паху у него остался заметный шрам после другой дуэли с коллегой-парламентарием — этот эпизод некоторые ученые сегодня считают тайной попыткой правящего класса избавиться от него.

Нижняя часть его живота достаточно восстановилась, и он продолжил вести счет успешным романам. Хотя его сердце было недавно разбито восемнадцатилетней итальянкой, знаменитой своими прелестями по всей Европе, в Париже он утешал себя по меньшей мере с двумя любовницами из хороших семей — ни одна из них, похоже, не возражала против наличия другой. Он обладал значительными познаниями в латыни и греческом и уже обошел доктора Джонсона в лексикографии, он недавно обедал с Босуэллом, помогал Дэвиду Юму с его английским и вместе с Вольтером смеялся над суеверными страхами, державшими в плену большинство рода человеческого.

Когда он ступил в то февральское утро на Маршем-стрит, ему уже было обеспечено место в истории. Он был известен в каждом доме, потому что оказался в центре судебных разбирательств, укрепивших свободы индивидуума и ограничивших власть государства. Он уже был так популярен, что, когда годом ранее по возвращении его нога коснулась английской земли, в его честь звонили церковные колокола и вокруг дома, где он остановился, собирались толпы.

Его звали Джон Уилкс, и он шел бодрым пружинистым шагом, потому что знал, что делать дальше. Он был полным банкротом, больше чем банкротом, его долги были огромны. Он был вне закона, и его в любой момент могли арестовать и вновь депортировать. Но что-то подсказывало ему, что ветер дует в его паруса и можно еще побороться. Он еще покажет королю и его подхалимам два пальца в знак презрения.

Он собирался сделать то, чего они боялись: снова бороться за место в парламенте, который изгнал его. Поступая таким образом, он собирался отстоять важный принцип демократии.

Мне ужасно стыдно, что пятнадцатилетним парнем, готовясь к экзаменам по истории, я написал напыщенное эссе об Уилксе. К счастью, этот текст потерян, но суть его была в том, что Уилкс — это болван, второсортный ловкач, предатель, беспринципный демагог, которого вынесло, как переливающийся на свету мыльный пузырь, на волне народного чувства, которого он вовсе не разделял. Возможно, что кое-где и сейчас так считают.

Если так, то они ошибаются. Дело не в том, что я стал восхищаться его смелостью, его динамизмом и его безграничной уверенностью в себе. Сколько-нибудь трезвая оценка его трудов подтверждает, что он действительно был тем, кем видела его обожающая толпа — отцом гражданских свобод. Он не только утвердил право прессы сообщать о слушаниях в палате общин, он был первым, кто в парламенте открыто призывал дать всем взрослым мужчинам, богатым или бедным, право голосовать на выборах.

Его кампании горячо поддерживали американцы, страдавшие из-за неумелого правления правительств Георга III. В штате Северная Каролина есть округ Уилкс, главный город которого все еще Уилксборо, где находится известная фабрика по фасовке курятины и проходит фестиваль музыки кантри. Когда в 1969 году первого черного конгрессмена Адама Клейтона Пауэлла исключили из палаты представителей конгресса, то судья Эрл Уоррен сделал знаменитую отсылку к делу Джона Уилкса и отменил это исключение, отменил ошибочное и отчасти расово мотивированное решение конгресса и постановил, что избирать своих представителей — это суверенное право народа, и исключительно народа.

Уилкс по праву считается отцом ключевых демократических свобод не только в Британии, но и в Америке, а это уже серьезное достижение для кого угодно.

Джон Уилкс родился в 1725 или 1726 году и жил почти до конца XVIII века. Это была эра взрывного роста богатства и могущества Лондона. К моменту его рождения уже были построены церкви архитектора Хоксмура и заложены площади в Мейфэре. За тридцать предыдущих лет уже были созданы Банк Англии и биржа. Благодаря Утрехтскому договору 1713 года Британия приобретала новые колонии в Америках и по всему миру, и в карманы торговцев потекли деньги. Это были деньги и от простой торговли, скажем, от импорта сахара из Вест-Индии и переработки его в доках Лондона. Но еще более прибыльными были связанные с этим услуги, обеспечивающие торговлю: услуги банкиров, финансировавших строительство судов и приобретение плантаций, услуги страховщиков, делавших рискованные ставки — потонет корабль или нет? пропадет урожай или нет? — услуги брокеров, торговавших акциями акционерных компаний.

Все эти люди приносили Лондону деньги, а потребности растущей торговой буржуазии раскручивали маховик промышленности, способствуя развитию разнообразных услуг и производств. Уилкс родился на площади Сент-Джонс-сквер, в районе Клеркенвелл, где сейчас архитектурные студии и модные рестораны, где готовят блюда из тех частей туши животных, которые не едят нормальные люди.

Именно в Клеркенвелле Томпион проводил свои эксперименты с пружинами и часами по заказам Роберта Гука, и к тому времени он стал европейским центром изготовления карманных и больших часов. Их женам хотелось хвастаться своими ювелирными украшениями и столовой посудой, и в Клеркенвелле работали ножовщики и ювелиры. Им нужно было безопасно хранить нажитое, и потому здесь открывались мастерские по изготовлению замков.

Семья Уилкс тоже занималась торговлей. Его мать унаследовала кожевенное производство, а его отец, Исраэль Уилкс, был винокуром. Он любил делать вид, что занимается только пивоварением, что его солодовая затирка не имеет никакого отношения к беде общества — джину, влияние которого на трудящиеся классы язвительно выразил Хогарт в своей гравюре «Переулок джина» (та, где орущий от страха ребеночек летит вверх тормашками в открытый канализационный канал из рук допившейся до бесчувствия матери).

Был Исраэль Уилкс виновен в отравлении беззащитного пролетариата зеленым змием или нет, но разница в доходах таких семей, как Уилкс — успешных буржуа, и городской бедноты все больше росла. Лондон был местом опасным, грязным, и пролетариат постоянно противостоял технологическим изменениям, которые грозили обесценить его труд. В 1710 году, за сотню лет до того, как появилось понятие «луддизм», лондонские ткачи разбили более сотни ткацких станков, чтобы их хозяева не нанимали такое количество учеников. В 1720 году шелкопрядильщики в районе Спиталфилдз оскорбляли и нападали на женщин, одетых в calico — дешевые, яркие хлопковые ткани из Индии. Они срывали с них одежду и обзывали их «calico madams» — «дамочки в калико».

Дело не в том, что эти ткачи были плохими людьми, они просто были в отчаянии от того, что их постоянно била по щекам большая невидимая рука Адама Смита. В карьере Уилкса поражает то, что он защищал не просто «демократические реформы» в том ограниченном смысле, как их понимал какой-нибудь Эдмунд Бёрк — как допуск к участию в политике небольшого количества мужчин, которые, как считалось, способны были понять происходящее и имели свободное время для дискуссий, — нет, он стал настоящим героем для бедных, с его характерным коктейлем наглости и воинствующего джингоизма (национализма). Это удивительное превращение, потому что его родители были полны решимости сделать из него ученого и джентльмена.

В отличие от своих братьев он получил хорошее и дорогое образование. Его отправили к преподавателям в город Тейм, а оттуда — в Лейденский университет в Голландии, который тогда был более престижным заведением, чем Оксфорд и Кембридж, сонные и погрязшие в коррупции. В университете он приобрел привычку к распутной жизни, от которой так никогда и не избавился. Нет, он не тратил время попусту в Лейдене. Он отточил свою латынь и французский, он любил классические произведения. Там он познакомился с интеллектуалами, которые потом, в ссылке, принимали его в кружке философов. Но он был убежденным сторонником того, что можно было бы назвать всесторонним образованием. Как он сам позже вспоминал: «В Лейдене я всегда был окружен женщинами. Мой отец давал мне столько денег, сколько я просил, поэтому у меня было три или четыре шлюхи и каждый вечер я напивался. Я просыпался утром с больной головой и начинал читать». Впервые со времени падения Римской империи появилась возможность говорить о распутстве как о лучшем времяпрепровождении для цивилизованного общества. Уилкс ассоциировал секс с интеллектуальным творчеством. Однажды он сказал Босуэллу: «Беспутный образ жизни… обновляет сознание. Лучшие номера North Briton я написал в постели с Бетси Грин».

В возрасте всего лишь двадцати лет он вернулся из Лейдена и по настоянию семьи женился на зажиточной, но неврастеничной женщине лет на десять старше его по имени Мэри Мид. Это был несчастливый союз, и со временем пара рассталась. Но в 1750 году они произвели на свет дочку, Полли, к которой Уилкс неизменно проявлял нежную родительскую любовь и заботу Даже тех, кому не нравится Уилкс (а таких немало), глубоко трогала его привязанность к ребенку, кареглазому, живому и сообразительному, как отец, но унаследовавшему его проклятие — такой же выпирающий подбородок. Летом семья проживала в имении его жены в Эйлсбери, и здесь он стал столпом общества: владелец средней школы, попечитель местной платной дороги, мировой судья. Он мог бы остаться здесь и вести тихую жизнь помещика, но он любил Лондон и был востребован как человек умный и прогрессивный.

«Всего лишь двадцать минут моей болтовни, и люди перестают замечать мое лицо», — хвастался он. Иногда хватало и десяти минут. Он был избран в Королевское научное общество в 1749 году и в клуб «Бифштекс» в 1754 году. В 1755-м он был уже так уверен в своем положении в обществе, что стал позволять себе саркастические наскоки на самого доктора Джонсона по случаю публикации его словаря.

Джонсон отмечал, что буква «h» почти не встречается в начале других слогов, кроме первого слога слова. «Ха! — сказал Уилкс в письме в газету, — автор этого замечания, должно быть, человек хорошо соображающий и абсолютно гениальный, но я не могу простить ему его некрасивого отношения к несчастным рыцарству, священничеству и вдовству (knighthood, priesthood and widowhood) и бесчеловечность по отношению к мужчинам и женщинам (manhood and womanhood)…», и так далее. Он выстрелил в Джонсона двадцатью шестью примерами, где с «h» начинались внутренние слоги, и великий человек был так уязвлен, что внес правки в последующие издания, указав, что есть составные слова, в которых «h» присутствует в начале внутреннего слога.

Как в слове «идиот» (blockhead), сказал он. Уилкса это совсем не задело. Он разгуливал в «фантастических кричащих одеяниях» в сопровождении двух собак с кличками Дидо и Помпей. Он был особенно знаменит участием в дурацких ритуалах Медменхэмских монахов. Что-то вроде бунга-бунга Сильвио Берлускони, но с церковным антуражем.

Все происходило в полуразрушенном аббатстве на буйно поросших берегах Темзы у Марлоу, и его собственник, сэр Фрэнсис Дэшвуд, следил, чтобы его монахи блюли здоровую гетеросексуальность. На ужин приглашались высококлассные проститутки или любительницы приключений из числа светских дам, и по его окончании они — женщины — выбирали партнера и удалялись в монашескую келью. Детей, рожденных от таких союзов, называли сыновьями и дочерьми святого Фрэнсиса.

Наверняка в один из таких вечеров, когда уже догорали свечи и половина монахов допилась до поросячьего визга, а зловещие тени их забав дрожали на потолках, покрытых эротичными фресками, Уилкс порадовал собутыльников чтением поэмы своего друга по имени Томас Поттер, побочного сына архиепископа Кентерберийского.

Она называлась «Эссе о женщине». И хотя это был просто глупейший вздор, эта поэма принесла ему много бед. Уилкс участвовал в словесных дуэлях с доктором Джонсоном. Он приятельствовал с графами. Он добился всего по-настоящему. Следующим этапом, следующим модным занятием будет место в парламенте. После одной неудачной попытки в городке Бервик, где он по ошибке не подкупил электорат, в следующий раз он был избран в парламент от Эйлсбери и вошел во фракцию Уильяма Питта-старшего, который позже стал графом Четэмом.

Уилкс не блистал. У него были плохие зубы, невыразительный голос. Но в 1760 году настал его час, когда случился кризис сторонников Питта. Георг II умер, его место занял его правнук Георг III.

Это было еще задолго до его «сумасшествия». Георг III был серьезным парнем тевтонского склада, который начал правление знаменитым гортанным заявлением: «Я слава в имья за Британция!» Он желал своей стране всего только самого лучшего, и его убедили, что для этого нужна более активная роль короля. Власть короля Британии была сильно урезана после гражданской войны, но можно было творчески воспользоваться пробелами в законах. Используя еще сохранившуюся возможность распускать парламент и назначать и смещать министров, монарх мог оказывать серьезное политическое влияние.

Георг III тупоголово решил посмотреть, что получится, если он «будет власть употребит». Он начал с продвижения карьеры своего бывшего учителя, к которому испытывал сыновье почтение, человека, который, по слухам, имел романтические отношения с его матерью, — лорда Бута. В своей первой тронной речи 12 ноября 1760 года он поддержал предложения Бута и объявил, что будет стремиться окончить Семилетнюю войну.

Войны, которые вел Питт за расширение империи, были популярны в Сити. Они увеличивали на карте мира из газеты Daily Telegraph, которая в детстве висела у меня на стене, количество пятен розового цвета — цвета Британской империи — на Индии и Канаде. Они приносили богатство Лондону. А теперь этот ганноверский монарх и его блеклый шотландский выпускник Итона, спящий с его матерью министр, угрожали объявить мир — и всего-то из-за нехватки денег. Как мы сказали бы сегодня, из-за необходимости «урезать» бюджет на оборону. Уильям Питт не хотел даже слышать об этом. Он ушел с поста. Его сторонники негодовали, и Уилкс нашел свое призвание — не оратора, а писателя. Вместе со своим приятелем и таким же вольнодумцем, поэтом Чарльзом Черчиллем, он начал громить режим в печати.

Он начал издавать газету North Briton («Северный британец»), названную так потому, что его главная жертва — Бут — был шотландцем, и заложил традицию яростно травить шотландцев, которую лондонские газеты с тех пор не прерывали. Все эти статьи с жалобами на мафию в кильтах, все это метание молний по поводу голосования парламентариев-шотландцев по английским вопросам и возмущение законодателей, что английские налогоплательщики платят за бесплатное обслуживание и обучение лентяев-шотландцев, — все это берет начало в журнализме Уилкса. Ирония судьбы, что вообще-то ему очень нравились шотландцы, и в 1758 году он объехал всю Шотландию и утверждал, что никогда еще не был так счастлив. Но это и есть журналистика.

Его статьи вызвали такую обиду, что и через десятилетия обозленные шотландские офицеры останавливали его на улице и вызывали на дуэль, а шотландские дети сжигали портреты Джона Уилкса задолго до викторианских времен. Для таких людей, как Уилкс, это был век Просвещения, когда цивилизованный человек мог подражать Вольтеру и говорить в известных пределах все что угодно. А многих других это глубоко шокировало.

Был такой бедняга старый лорд Тэлбот, который выставил себя полным идиотом во время коронации Георга III. Участвуя в церемонии, он должен был въехать верхом в Вестминстер-Холл, отсалютовать королю и попятиться к выходу. Непростая задача для лошади, но лорд провел много тренировок и решил, что все пойдет как по маслу. Увы, в назначенный день животное испугалось шума толпы, развернулось, задрало хвост и продемонстрировало королю свой зад. Увидев это, вся английская знать заревела от смеха и разразилась аплодисментами, чего не положено делать на коронации. Уилкс выжал из этого все что мог. Это был легендарный жеребец, писал он на страницах North Briton. Он был как Росинант Дон Кихота, как одна из мильтоновских блуждающих планет, как небесное тело. У коня такой милый, естественный стиль, говорил он, что ему надо пожаловать пенсию от короны.

В наши дни это сочли бы милым юмором. Но лорд Тэлбот пришел в ярость. Он хотел знать, был ли Уилкс автором анонимной сатиры, и требовал сатисфакции. 5 октября 1762 года они сошлись на дуэли в Бэгшот-Хит, зловещем месте, где шалили разбойники с большой дороги. Уилкс приехал с секундантом, одетый в красный офицерский мундир Бакингемширской милиции. Он страдал от страшного похмелья, прокутив до 4 утра с монахами из Медменхэма, и думал, что дуэль состоится не раньше следующего дня. Тэлбот настаивал на дуэли в ту же ночь и страшно разъярился. Был Уилкс автором или нет? Он требовал ответа. Уилкс отказался отвечать на вопрос из принципа и сказал, что Бог дал ему твердость духа такую же, как его светлости.

На самом деле Уилкс оказался в ужасном положении. У него было слабое зрение, тогда как Тэлбот был здоровяком с зоркими глазами. Хуже того, если бы он убил Тэлбота, его, вероятно, повесили бы, тогда как Тэлбот наверняка заслужил бы королевское прощение. В 7 часов вечера, при яркой луне, они прошли в сад постоялого двора Red Lyon. Они стали спина к спине. Они разошлись на семь с небольшим метров, по команде развернулись и одновременно выстрелили.

В том, что оба они промахнулись, виновата или баллистика XVIII века, или их обоюдный страх, но Уилкс вел себя храбро и достойно. Он подошел к Тэлботу и сказал, да, он был автором обидной сатиры, а Тэлбот сказал ему, что он — благороднейший из всех Богом созданных парней.

В каком-то смысле все дело выглядело глупо. Тэлбота чудовищно подвело его чувство юмора, а Уилкс сознавал, что может прославиться, участвуя в благородной дуэли. Было в этом еще кое-что. Тэлбот представлял правительство и выражал возмущение анонимными наскоками. Уилкс стоял за право журналистов писать и публиковать анонимные выпады, не опасаясь возмездия. Репутация Уилкса взмыла до небес, а с нею выросли и его романтические шансы.

Он писал Черчиллю, что «милая девушка, по которой я безответно вздыхал все эти четыре месяца, теперь говорит мне, что доверит свою честь человеку, который так заботится о собственной чести. Разве не здорово сказано? Молю вас, посмотрите слово “честь” в словаре, а то у меня здесь нет никакого словаря, чтобы я мог понять это милое существо».

В определенном смысле для Уилкса это была отличная игра. Он знал, что делал это отчасти для саморекламы, и, как любой опытный полемист, знал, что часто говорит громче и злее, чем того заслуживают его жертвы. Когда позже в Италии он встретил Босуэлла, то признал, что молотил Джонсона за преступления, которых этот великий человек не совершал. Он обошелся с ним как с «наглым выскочкой-литератором, хотя я так и не считаю, но это все равно. Таков уж мой способ действий». Политические писатели подобны Зевсу в конце «Илиады», говорил он позже, они произвольно раздают благословения и проклятия из бочек с добром и злом.

Иногда они очерняют своих жертв, а иногда обеляют. Сегодня большинство политиков согласны, что так и работает журналистика. Они наращивают толстую кожу. А министры Георга III были не такими. После того как Уилкс признался в своем авторстве Тэлботу, другие персонажи начали подавать на него в суд, а так как тираж North Briton рос — до головокружительных высот в две тысячи экземпляров! — противоречия становились все жарче и жарче. Брут, обруганный Уилксом как шотландец и ищущий мира королевский подхалим, обнаружил, что толпа шипит на него и забрасывает камнями.

Уилксу предлагали различные виды взяток, чтобы он заткнулся: губернаторство Канады, пост директора Ист-Индской компании. Он отказался. Когда в 1763 году был подписан Парижский мирный договор, он сказал, что этот мир, как «мир Божий, который превыше всякого ума». 23 апреля 1763 года он опубликовал 45-й номер North Briton, где страница за страницей шли атаки на министров. В одном месте он выступал против налога на сидр, который есть средство для властей, говорил он, при помощи которого можно врываться в дома свободнорожденных англичан под предлогом проверки на нелегальный самогон. Неконституционно обыскивать дома людей, чтобы проверить, не делают ли они брагу из яблочного сока, говорил он и призывал к сопротивлению. Для короля Георга III это было уже слишком.

Уилкс был внешне лоялен короне, но все понимали, что выпады против мира, против Бута и других были на самом деле нападками на короля. Он потребовал ареста Уилкса. Министры нервничали. Было не так просто арестовать члена парламента, даже если король был в ярости. Все-таки существовали парламентские привилегии.

Они также не были до конца уверены, какие именно обвинения предъявить Уилксу. После долгих дурацких обсуждений они остановились на обвинении в «измене» и направили королевских курьеров с «общим ордером», в котором были указаны преступления, но не были указаны обвиняемые. Вооруженные этим необычным документом, королевские курьеры, ближайший сегодняшний аналог которым офицеры полиции, отправились арестовывать любого, кто имел отношение к North Briton.

Они входили в дома и вырывали бумагу из-под печатных прессов. Они арестовали испачканных чернилами мастеров-печатников и их прислугу и подмастерьев и согнали многих из них в один из пабов. Всего было арестовано сорок восемь человек. Уилкса в их числе не было. Редактора North Briton они застали в состоянии алкогольной эйфории. Он прочел им такую лекцию о парламентских привилегиях, что они уползли за поддержкой к своим политическим хозяевам.

«Да, — сказали лорды Галифакс и Эгремонт, государственные секретари, — вы должны арестовать Уилкса». В конце концов он согласился предстать перед ними, только потребовал, чтобы его отнесли в паланкине, хотя идти было меньше ста метров и за ним следовала приветствовавшая его толпа. На допросе Уилкс вел себя нахально, заявив, что «все стопки бумаги на столе ваших светлостей должны остаться такими же белоснежными, как вначале». Разъяренные министры отправили его в тюрьму лондонского Тауэра.

Но уже поползли слухи. Людям Уилкс уже был известен как бич непопулярного правительства. Он становился мучеником за свободу. Процессии знати приходили навестить его в Тауэр. В его честь слагали баллады, одна из них называлась «Бриллиант в Тауэре», написана она будто бы была какой-то знатной дамой, и в ней говорилось, что Уилкс был самым драгоценным из всех драгоценных камней в королевстве. За несколько дней на вывесках уже дюжины гостиниц красовалась его перекошенная физиономия, а когда его переводили из Тауэра на слушания в Вестминстер, за ним следовала огромная толпа. Суд, который вел лорд судья Пратт, ставший впоследствии лордом Кэмденом, состоялся в юго-восточном крыле огромного здания Вестминстер-Холла. Пратт и сам стал героем юриспруденции.

«Опубликование клеветы не есть нарушение порядка, — постановил он. — Уилкс находится под защитой парламентских привилегий». Его отпустили. «Это не ропот толпы, — заявил этот демагог судье, — но голос свободы, который должен быть и будет услышан».

Уилкс окукливался, превращаясь из хулиганствующего писаки и прожигателя жизни в радикала. Возможно, сказался наследственный пуританизм и нонконформизм его матери: в личности этого вольнодумца и позера теперь проявились черты принципиальности и упрямства. Уилкса поглотила настоящая страсть к отстаиванию свободы, и прежде всего свободы прессы.

В ярости, что его освободили, министры короля позволили просочиться информации о некоторых, как они надеялись, компрометирующих деталях. Среди тех вещей, которые были возвращены ему государством, была упаковка кондомов. Как и все другое из его «частной» жизни, это не причинило ему никакого урона в глазах лондонской публики.

Уилкс продолжил наносить ответные удары. Он инициировал юридические процедуры против государственных секретарей. Он обвинял их в нарушении прав собственности и грабеже, так как в процессе обыска его дома кто-то, как оказалось, стащил серебряный подсвечник.

И он был не единственным, кто использовал дело о № 45, чтобы терзать правительство Георга III, аж двадцать пять мастеров-печатников и подмастерьев подали иски против королевских курьеров. Пожалуй, впервые в истории Британии представители рабочего класса использовали судебную систему, чтобы отстоять свободу и атаковать олицетворение государства — самого короля. Уилкс был в зените славы и оборудовал новый печатный пресс на Грейт-Джордж-стрит, посредством которого он перчил правительство памфлетами, проклятиями и очередными выпусками адского North Briton. Затем наступила черная полоса.

На полу печатной мастерской один из его работников, печатник по имени Сэмюэл Дженнингс, заметил интересный клочок бумаги. Он оказался обрывком какой-то похабной поэмы с правками рукой самого мистера Уилкса. Хорошей поэзии в ней было немного, было очевидно, что она была задумана как политическая сатира. Парочка намеренно не героических строк звучала так: «Тогда, в сравнении с другими членами, совершенно очевидно, что Бут стоит прямее всех».

«Хмм, — сказал Дженнингс, — забавно. Возьму это домой и прочту жене». То, что он нашел, было корректурой «Эссе о женщине» Поттера — Уилкса, которое Уилкс опрометчиво заказал напечатать ограниченным тиражом тринадцать экземпляров. Неизвестно, что миссис Дженнингс подумала о поэме, со всеми ее игривыми непристойностями, но на следующий день она использовала ее, чтобы завернуть кусочек масла на обед своему мужу. Эта трапеза состоялась в пабе Red Lyon, где, очевидно, не возражали, если посетители приносили упакованные обеды с собой.

Дженнингс вместе с другим печатником по имени Томас Фармер обедал луком, редиской, хлебом с маслом и запивал пивом. «Ого, — сказал Фармер, читая замасленные строки, появившиеся под его ножом, — что это вообще такое?» Он отнес бумагу в свою печатную мастерскую и показал ее старшему мастеру.

Старший мастер показал ее хозяину. Хозяином был шотландец по имени Фэйден. Он ненавидел Уилкса. Он посоветовался с хитрым безнравственным священником по имени Кидгелл, который отнес ее лорду Марчу, а тот отнес ее государственным секретарям. Галифакс и Эгремонт прочли ее с нескрываемым восторгом. Они видели, что поэма — ребячливый вздор, но этого вполне хватало, чтобы посадить их врага под замок. Одно дело — нацарапать порнографическую и оскорбительную поэму, но напечатать ее!

Это был призыв к мятежу. Это было богохульство. Уилкса предал один из его печатников, человек по имени Карри, которому заплатили, чтобы он передал несколько компрометирующих корректур. Потерпев неудачу с лордом судьей Праттом, король и его министры разродились дерзким и беспрецедентным планом — предать Уилкса суду одновременно и в палате общин, и в палате лордов. «Поразительно, что Уилкс продолжает дерзить, — хмыкнул король, — когда его конец так близок». Король лично обращался к членам парламента, чтобы судить парламентария Джона Уилкса за мятежную и опасную клевету. Это было нарушением его правового статуса, поэтому непостижимо и достойно сожаления, что парламентарии склонились перед монаршим давлением.

При обсуждении, которое проходило с невероятной помпой, один за другим выступавшие вставали, чтобы представить Уилкса и № 45 чудовищами. Газета была лживой, клеветнической, бунтарской, скандальной, оскорбительной, и, как прохрипел один из них, «она стремилась отдалить любовь народа». Хуже всего для Уилкса был тот момент, когда на своих подагрических ногах с трудом поднялся Питт — Питт, под чьими знаменами сражался Уилкс, Питт, ради которого он поругался с Бутом, — и присоединился к общему осуждению North Briton. По соседству, в палате лордов, правительство расставило, как они надеялись, решающую ловушку.

Их светлости в замешательстве наблюдали, как тощий епископ Уорбуртон поднялся, чтобы заявить, что он был оклеветан Уилксом в неприличной поэме. Пока он говорил, копии этого текста, свежеотпечатанные по приказу министров, раздавались дрожащим лордам. Следующим поднялся лорд Сэндвич, тот, который изобрел быстрый ланч, состоящий из куска мяса между двух ломтей хлеба. Сэндвич когда-то был приятелем Уилкса по Hellfire Club, но они поссорились из-за одной из его шуток (которая, как считается, включала демонстрацию бабуина с наставленными рогами), и сейчас его переполняло негодование.

Разразился сущий ад, когда он начал читать: «Встань, моя Фанни, и забудь про суету и тлен. Пусть утро даст нам радость от измен. Давай (ведь жизнь лишь пара сладких трахов, дальше смерть). Поговорим…», и так далее и так далее.

Некоторым лордам пришлось покинуть палату, чтобы привести себя в чувство. Другие сочли, что странно видеть, как о морали рассуждает лорд Сэндвич. Кто-то сказал, это все равно что встретить дьявола, проповедующего против греха, и в начале казалось, что оба эти парламентских суда успеха не добьются. Людей отталкивала низость правительства во всем этом деле: подкуп слуги джентльмена, чтобы он предал его по делу о непристойной поэме, а затем, что было верхом абсурдности, печатание большего количества экземпляров поэмы, чем это сделал сам Уилкс.

Карри за его предательство смешали с грязью, и позже он покончил с собой. Один из парламентариев, жертва Уилкса, потребовал сатисфакции на дуэли, и, когда он выстрелом ранил Уилкса в пах, утвердилось общее и небезосновательное подозрение, что это была попытка убийства со стороны истеблишмента. Когда общественный палач попытался исполнить эдикт палаты общин и сжечь экземпляр № 45, ему помешала возбужденная толпа. Они выхватили газету и избили констеблей, которые попытались вмешаться. Возможно, чувствуя настроение общества, суды теперь осуждали правительство и постановили, что «общие ордера» незаконны.

Королевским курьерам запрещалось проводить произвольные аресты или произвольные захваты частной собственности. Публичные появления короля теперь встречало молчание, а когда он появился в театре, его встретили крики «Уилкс и свобода!». Но решающим был крутой разворот Питта. Уилкса изгнали из парламента 19 января 1764 года, когда он навещал в Париже свою дочь.

В обоих судах присяжные неохотно обвинили его в клевете за публикацию North Briton и «Эссе о женщине», и, так как он не явился на объявление приговора, он был объявлен вне закона. Он больше не мог подавать иски. Он не мог пользоваться защитой закона. Его могли арестовать в любой момент, его мог без предупреждения застрелить шериф. Но что ему до того? Он находился в Париже со своей любимой дочерью Полли, и из него сделали героя. Для интеллектуалов предреволюционной Франции Уилкс был героем, человеком, который бросил вызов короне и победил. Король Франции мог заявить: «L’état, c’est moi» — «Государство — это я». Ни один король Англии не мог и мечтать сказать такое, именно из-за того, что Уилкс сделал с «общими ордерами». Когда он покидал Париж, он совершал большое турне. Он встречался с Вольтером в Женеве, его принимал в Риме великий ученый Иоганн Иоахим Винкельман. Однажды он обедал с Босуэллом, который нашел Уилкса в отличном расположении духа. Объясняя свое состояние, он признался, использовав библейскую цитату: «Благодарю небеса за то, что подарили мне любовь женщин. Не многим дают они благородную страсть похотения».

Большую часть его ссылки главным, но никак не единственным объектом его любви была восемнадцатилетняя «актриса» по имени Гертруда Коррадини. Что было здорово в Гертруде, говорил Уилкс другу, так это то, что в отличие от большинства англичанок и француженок той эпохи, ложась в постель, она снимала одежду. Она, по его словам, обладала «божественным даром вожделения» — что, можно думать, было отличным дополнением к «благородной страсти похотения». Увы, но Гертруда обладала божественным даром вожделения с таким избытком, что, когда она родила и Уилкс сверился со своим дневником, он пришел к выводу, что она была не с ним, а с человеком, который называл себя ее «дядей». Уилкс был опечален, потому что он любил Гертруду, но, как мы уже видели, он легко утешался. Гораздо более угрожающим было его финансовое положение.

Он должен был писать историю Англии и редактировать поэмы Чарльза Черчилля. Как большинство разумных писателей, он уже растратил аванс, при этом написано было немного. Он уже продал свои книги и дом в Эйлсбери. Он уже имел долги во Франции. Пришло время вернуться в Лондон и расхлебывать свои дела, поэтому в то холодное январское утро 1768 года он скрытно пробирался по Маршем-стрит и обдумывал варианты своих действий.

Он начал с участия в выборах в магистрат лондонского Сити. Несмотря на яростную поддержку беднейших ремесленников из гильдий Сити — «моих братьев столяров, плотников, мыловаров, винокуров», — он проиграл выборы и оказался последним. Тогда он поразил всех, заявив, что пойдет на ступень выше — в парламент.

Что хорошо в работе члена парламента — а он это продемонстрировал, — это то, что у вас появляются парламентские привилегии и защита от исков за клевету, поэтому теперь он избирался от Мидлсекса, того маленького графства к северу от Темзы, которое поглотил Большой Лондон. Голосование должно было проходить в городе Брентфорд, и вскоре город был охвачен уилксоманией. За что бы там на самом деле ни выступал Уилкс, беднота Лондона считала, что он был на их стороне.

Цены на хлеб росли. Зима была убийственно холодной. Их рабочие места были ненадежны. Но, когда Уилкс вставал и начинал как заклинание выкрикивать: «Независимость! Собственность! Свобода!», они приходили в дикий восторг. Для неграмотного ткача или пильщика достаточно было увидеть накаляканный рисунок косого человечка, чтобы понять, что речь идет о Уилксе и свободе. Еще проще было с цифрой 45, номером его непристойного издания North Briton: он вообще стал синонимом слова «свобода».

Этот номер стал магическим, он был намалеван на каждой двери города. После того как Уилкс был избран, многотысячные толпы прошли по дороге Грейт-Вест-роуд в Лондон, останавливая каждую попадавшуюся повозку и заставляя находившихся в ней кричать «ура!» Уилксу и забрасывая грязью и камнями тех, кто отказывался присоединиться к ликованию. Они остановили экипаж французского посла, вручили ему стакан вина и приказали выпить за «Уилкса и свободу!», что он и сделал с большим изяществом, стоя на ступеньках повозки. Когда посол Австрии отказался поступить так же, этого «достойнейшего и церемоннейшего из людей» перевернули вниз головой и намалевали цифры 4 и 5 на подошвах его обуви.

На следующий день этот дипломат ворвался в Министерство иностранных дел, чтобы заявить протест от имени своего правительства, и увидел, что министры не могут сдержать смеха. Не все были в восторге от уилксомании. Уилкс сам рассказывал о том, как он встретил пожилую даму, неодобрительно качавшую головой у одного из пабов, где его изображение раскачивалось на ветру. «Он качается везде, кроме того места, где должен бы», — сказала она. Уилкс поравнялся с ней, обернулся и поклонился ей со своей обычной учтивостью.

Правительство было в панике. Уилкс был вне закона — и при этом избран в парламент. Как писал лорд Кэмден премьер-министру, если его арестуют и накажут, существует реальная опасность, что ярость толпы будет не сдержать. Но что еще могло сделать правительство? Он оставался виновным по пунктам о богохульстве и клевете, он постыдно бежал во Францию, вместо того чтобы предстать перед судом. Он распространял безобразные пасквили на короля и его министров.

Если закрыть на все это глаза, то сама власть короны подвергнется осмеянию. На первых слушаниях 20 апреля 1768 года Уилкс был отпущен лордом Мэнсфилдом, который слегка загадочно заявил, что на его арест был выписан неправильный ордер. В конце концов, Уилкс сам настоял, чтобы его препроводили в заключение и судили, потому что знал — это лучший способ испытать, работает ли все это — право на свободу слова и привилегии парламентария, — и при этом обеспечить максимальную публичность. Быть членом парламента означает, что вас не могут привлечь к суду за клевету, а пребывание в тюрьме означает, что вас нельзя судить за долги, поэтому лучше всего быть парламентарием в тюрьме.

Его снова препроводили в заключение, но по дороге толпа обожающих его поклонников безуспешно попыталась вмешаться. На Вестминстерском мосту они одолели его охрану и выпрягли лошадей из повозки, перевозившей его в тюрьму Кингс-Бенч. Один из них сказал ему: «Вот что, господин Уилкс, лошади часто везут ослов, но, так как вы человек, вас должны везти люди».

Уилкс шепнул судебным приставам — охране, что лучше бы они сматывались, а он увидит их позже в тюрьме, и в положенное время, вознаградив толпу радостью от его освобождения, он переодетым ускользнул в тюрьму Как Чарли Чаплин в фильме «Новые времена», он пришел к тому, что тюрьма — самое безопасное, лучшее и самое дешевое место. Люди избрали его, а правительство сделало мучеником. Он стал культовым героем.

Для всех американцев, которые испытывали обиды и унижения от короля Англии, Уилкс был героем. В Virginia Gazette о нем писали и цитировали его больше, чем кого-либо другого, а жители Бостона присылали ему традиционное угощение из черепахи. В Ньюкасле, в Англии, устраивали идиотские банкеты на тему цифры 45, на которых джентльмены садились за стол ровно в час сорок пять, затем выпивали 45 четверть пинт вина с 45 свежеснесенными яйцами, затем, ровно в два сорок пять, следовали 45 блюд, включая бычий филей в 45 фунтов, после чего начинался бал с 45 дамами и 45 танцами и 45 десертами, а заканчивалось все большим умиротворением и веселым настроением в три сорок пять. Говорили, что, «фарфоровый, бронзовый или мраморный, он стоял на каминных полках половины домов метрополии». Он раскачивался на придорожных столбах в каждой деревне.

Его цифры появлялись на пуговицах манжет и на нагрудных бляхах, на вазах для пунша, табакерках и кружках. Были парики с 45 буклями и особые корсеты с 45 вставками, но его громко приветствовали и те люди, которые не могли себе позволить таких вещей. Когда, казалось, никто не говорил о них и их проблемах, Уилкс хоть как-то был за них. Когда грабители и пираты носили уилксовские голубые кокарды на шляпах, они это делали потому, что он выступал не только за свободу слова и парламентские привилегии, но за всех, кто страдал от беззакония в лапах системы или государства.

Как человек формально лояльный королю и конституции, Уилкс был громоотводом, фокусом легитимного протеста. Он не был революционером, но в своем веселом и сатирическом стиле он постепенно подрывал новые претензии монархии. Это был очень английский и очень лондонский ответ на конституционные проблемы.

В Англии конца XVIII столетия не было террора. Не было обезглавливания аристократов, и вместо Дантона и Робеспьера у нас был Джон Уилкс. Но были и уродливые моменты.

Тюрьма Уилкса находилась рядом с пустырем, называемым Сент-Джорджес-филдс, и 6 мая 1768 года толпа стала такой огромной и шумной, что правительство послало войска. Сначала толпа была в добром расположении духа, они сняли с одного из солдат сапог и сожгли его, как олицетворение лорда Бута. Затем она стала вести себя более вызывающе, и по ошибке кого-то застрелили. Разразился полномасштабный бунт, и войска открыли огонь — сначала поверх голов. Было ранено и убито с полдюжины зрителей.

«Вскоре поднялся весь город, — говорил приехавший в Англию Бенджамин Франклин, — толпы патрулировали улицы среди бела дня, некоторые из них избивали всех, кто не кричал за Уилкса и Свободу». Пятьсот пильщиков разнесли новую ветряную лесопилку Восстали угольщики и спиталфилдские ткачи, матросы не выпускали корабли из Лондона. Георг III пригрозил отречением, и популярность Уилкса взлетела в стратосферу.

Французские интеллектуалы слали ему послания поддержки, в тюрьме его навещали будущие американские революционеры. Клич «Уилкс и Свобода!» был услышан в Бостоне, где по всему городу на дверях был написан номер 45. Даже в Пекине английский капитан корабля встретил китайского торговца, который показывал ему фарфоровый бюст англичанина с косым взглядом и выпирающим подбородком.

«Он нападать твой король, — сказал китайский торговец. — Твой король глупи король. Делать здесь так (провел ладонью по горлу), руби голова». Полагаю, что, будучи китайцем, он скорее призывал короля казнить Уилкса, чем наоборот.

Уилкс написал статьи, осуждая правительство в провокации и планировании резни на пустыре Сент-Джорджес-филдс. К 1769 году контуженное этими ударами правительство Графтона было сыто по горло. Они предложили изгнать Уилкса из парламента за его клевету, и это предложение прошло голосами 213 против 137. Уилкс нимало не смутился. Он немедленно выставил свою кандидатуру на довыборах на то же место, и 16 февраля без борьбы вернулся в парламент. Кабинет Графтона попал в трудное положение. Уилкс выставлял короля и его министров полными болванами и становился настолько популярным, что Бенджамин Франклин верил, что скоро народ усадит Уилкса на место короля.

Тюрьма не слишком нарушила привычный ему образ жизни. Он покидал ее довольно свободно для участия в избирательной кампании, а в корзинах с едой, которые он получал от своих сторонников, были бочонки со скальными устрицами, чеширский сыр, связка жирных уток, индюшки, гуси, дичь и прочее. Когда один из его сторонников (совершая серьезную ошибку) пришел навестить его вместе с женой, Уилкс узнал в ней бывшую подружку, передал ей любовную записку, и вскоре она посещала его регулярно и без мужа.

Группа сторонников Уилкса готовилась оплатить его долги. Приближался день его выхода из тюрьмы. Единственный выход, сочло правительство Графтона, снова изгнать его из парламента. На этот раз позорные лизоблюды из палаты общин проголосовали за то, что он «не может быть избран», и, что еще хуже, они применили военную силу, чтобы навязать населению Мидлсекса зависимого кандидата — полковника Генри Латтрелла.

Это было вопиющее нарушение суверенного права людей решать, кто должен их представлять. С обеих сторон вышло много памфлетов и проклятий, самым известным из которых был «Ложная тревога» Сэмюэла Джонсона. Джонсон, будучи тори, утверждал, что палата поступила правильно, изгнав Уилкса, потому что палата была единственным судьей своим правам. Уилкс ответил в «Письме к Сэмюэлу Джонсону, доктору», что «права людей не есть нечто такое, что даровала им палата общин, это то, от чего они никогда не отказывались». Для Уилкса ключевым было то, что политическая власть исходит снизу, а не просачивается сверху.

В апреле 1770 года Уилкс вышел из тюрьмы и был встречен народным ликованием. На одной из улиц Лондона был накрыт стол длиной 45 футов (около 14 метров). В Сандерленде запустили 45 ракет с 45-секундными интервалами, а в Гринвиче состоялся салют из 45 пушек, паливших по очереди. В городе Нортгемптон 45 пар сплясали народный танец под названием «Виляния Уилкса». С выборами от Мидлсекса было покончено. Уилкс больше не был парламентарием, но он уже наметил первый шаг к своему возвращению. В день его освобождения исполнительная власть лондонского Сити собралась в Гилдхолле и назначила его советником.

Теперь для Уилкса началась вторая часть его долгой и выдающейся карьеры, в которой вольнодумный демагог развился в очень эффективного лондонского политика, а затем и в мэра Лондона. Он все еще продолжал наносить мощные удары в защиту свободы. Он предотвращал случаи давления на присяжных, выступал против смертной казни и отменил принудительный набор во флот. Он также способствовал устранению древнего барьера между прессой и общественностью, запрета на информацию о парламентских слушаниях. Вся та ожесточенность, которая сопровождала выборы в Мидлсексе, способствовала быстрому развитию политической печати, но еще со времен первого печатного станка Кэкетона существовал запрет на сообщения из парламента. Деловые люди города сочли это вопиюще нелиберальным. Это выглядело как попытка королевской власти не дать им узнать, что делается от их имени.

Уилкс, всегдашний защитник радикалов из Сити, организовал кампанию протеста против этой практики. Разные типографии начали нарушать закон и печатать подробные отчеты о том, что происходит в парламенте. Как и предвидел Уилкс, арестовывать печатников были направлены королевские курьеры, в частности некто по имени Миллер. Когда он явился, чтобы выполнить долг, его арестовал внезапно появившийся констебль.

Этого несчастного Миллера отвели к лорду-мэру Сити, некоему Брассу Кросби, собутыльнику Уилкса, который вышел в ночной рубашке и объявил, что никакая сила на земле не сможет хватать гражданина лондонского Сити без согласия магистрата. Король пришел в ярость и потребовал, чтобы лорд-мэра и еще одного советника бросили в Тауэр. Но Уилкс… ну, в общем, его величество наконец получил урок.

Четэм сообщил, что «его величество больше не будет иметь никаких отношений с этим дьяволом Уилксом». Это стало очередной главой в основном конфликте столицы: между городами Лондоном и Вестминстером, между желаниями деловых людей и (в данном случае) реакционными устремлениями короны.

Уилксу снова удалось заручиться поддержкой толпы. Она напала на экипаж лорда Норта и практически разнесла его в щепки, а он сидел внутри. Министры неохотно согласились с правом Сити читать парламентские отчеты. Уилкс помог утверждению важнейшей демократической свободы, хотя в наши дни реальная парламентская борьба идет не за то, чтобы сохранить содержание дебатов в тайне, а за то, чтобы убедить газеты вообще хоть что-нибудь написать.

Мэрство Уилкса проходило отлично, он устраивал различные балы и приемы в залах Мэншн-хаус, где Полли, знавшая несколько языков, играла роль первой леди. Как всегда, он залез в долги, а когда он залезал в долги, Уилкс использовал свою обычную тактику. Он в очередной раз пошел на выборы в парламент и в 1774 году был без борьбы избран, после чего одновременно служил парламентарием и мэром Лондона. Теперь Уилкс регулярно выступал с речами, тщательно подготовленными и полными либерального идеализма. Он осуждал выборы в «гнилых местечках», где можно было легко манипулировать избирательскими предпочтениями, и выступал за то, чтобы придать больше веса многочисленному населению Лондона — лозунг, который актуален и сегодня.

В 1776 году он первым из парламентариев призвал к общему избирательному праву для всех мужчин, и богатых и бедных. «Любой ограниченный в средствах мастеровой, беднейший крестьянин и поденщик имеет важные права, относящиеся к его личной свободе, — говорил Уилкс группке дремлющих парламентариев. — Правительство создано для пользы тех масс людей, которыми оно управляет, — завершил он свое выступление. — Они, эти люди, являются непосредственным источником власти». Увы, этот благородный законопроект был отвергнут нестройными криками при устном голосовании. Но Уилкс на годы обогнал французов, которые ввели всеобщее (для мужчин) избирательное право только после своей революции 1792 года. Он эффективно начал кампанию за расширение избирательного права, которая закончилась только в 1928-м обеспечением права голоса для женщин. Он оказался прав по вопросу голосования, и он оказался прав по вопросу Америки и ее борьбы за независимость. Во многом она была превосходным поводом для Уилкса, позволившим ему выступать за свободу и нападать на правительство Георга III.

«Прекратите называть это мятежом, — предупреждал он парламентариев в 1775 году. — Если правительство не попытается понять чувства американцев, весь континент будет отчленен от Великобритании, и падет гигантский купол огромной империи». Его речь была опубликована в американской The Boston Gazette. В апреле 1775-го он собрал подписи двух тысяч своих сторонников, радикалов из Сити и членов гильдий, которых больше заботили свобода торговли и низкие налоги, чем «суверенность» над Америкой. Капиталисты с готовностью подписывали «петицию» Уилкса, в которой он обвинял короля в «попытке установить неограниченную власть над Америкой», и, явно унижая министров, Уилкс воспользовался правом лично подать петицию королю.

Впервые эти два антагониста смотрели один другому глаза в глаза, по крайней мере, насколько это позволяли особенности зрения Уилкса. Испытанный бунтовщик низко поклонился и с выражением полнейшего почтения вручил свою оскорбительную петицию в монаршие руки.

Позднее Георг III говорил, что «он никогда еще не видел такого хорошо воспитанного лорда-мэра», тем не менее он немедленно изменил протокол, чтобы такая сцена не могла повториться. К концу года Уилкс стал настолько рьяным в своих проамериканских симпатиях, что его подозревали в прямой измене и активном соучастии в создании сообщества по сбору денег на оружие для американцев.

В ноябре 1777 года он осудил войну в Америке как кровавую, дорогую и бесполезную. «Людей не обращают в свою веру, сэр, силой приставленного к груди штыка», а в 1778 году, когда дела у несправлявшихся британцев пошли уже совсем плохо, он просто испепелял власть. «Целый ряд унизительных поражений вполне достаточен, чтобы убедить нас в абсолютной невозможности покорения Америки силой, и боюсь, что мягкие средства убеждения также не будут успешны». Это не демагогия.

Как всегда во время войны, публика начала выступать за «своих парней» — то есть «за наших», и Уилкс несколько утратил популярность из-за своей позиции. Если вам нужны дополнительные подтверждения его неукротимой готовности следовать логике свободы, взгляните на эти его замечания в ходе обсуждения положения католиков. «Я, сэр, не преследовал бы даже атеистов… Я хотел бы видеть стоящими по соседству с христианским храмом, рядом с его готическими башнями, минарет турецкой мечети, китайскую пагоду, еврейскую синагогу да еще и храм солнца…»

Здесь, в вопросе религиозной терпимости, можно видеть, что было особенно важно для Уилкса. Когда речь зашла о преследовании католиков, его гораздо больше интересовала реальная защита свободы, а не одобрение толпы.

Акт об облегчении положения католиков сэра Джорджа Сэвила содержал половинчатые меры, направленные на предоставление католикам полного права покупать и наследовать землю и вступать в армию. Этот здравый подход вызвал панику в сектантски фанатичной Шотландии, где распространялись слухи, что папа римский приказал католикам тайно вступать в армию и повернуть оружие против протестантов. Начались бунты, а вскоре волнения перекинулись и на Англию.

Чокнутый член парламента лорд Джордж Гордон начал разжигать антикатолические чувства и собрал 120000 подписей под петицией за отмену Акта Сэвила, и важно заметить, что это отвратительное предложение было поддержано в лондонском Сити старыми политическими приятелями Уилкса. 2 июня 1780 года Гордон повел огромную толпу в пятьдесят тысяч человек от пустыря Сент-Джорджес-филдс к Вестминстеру, и в ходе дебатов по его законопроекту он высовывался из окна и заводил толпу сообщениями о том, кто из парламентариев не разделяет их нетерпимости.

В И утра толпа взбесилась. Они ворвались в часовню посла Сардинии на Дьюк-стрит, разгромили ее и подожгли. С посольством Баварии поступили так же. На следующий день бунтовщики повторили пример «крестьянского» восстания и ворвались в Ньюгетскую и другие тюрьмы с кирками и кувалдами, и вскоре тюрьмы пылали и звенели сбиваемыми с уголовников кандалами.

Парламент в тревоге испарился. Король приказал армии действовать при подавлении толпы без позволения магистратов, и надо сказать, среди бунтарей было сколько-то головорезов и преступников, но в целом это были те самые люди, которые несли Уилкса на руках во время выборов в Мидлсексе: рабочие, подмастерья, поденщики, официанты, домашняя прислуга, ремесленники и мелкие торговцы. И вновь Джон Уилкс оказался в центре беспорядков — на противоположной стороне.

Толпа окружила Лондонский мост и подожгла его в нескольких местах, когда там появилась группа солдат во главе с советником Уилксом, членом парламента.

Последовала схватка, в ходе которой многие бунтовщики «были сброшены в Темзу». Через какое-то время толпа обратила внимание на Банк Англии, символ самих денег, власти и капиталистического заговора, то здание, которое в наше время измазали и забросали антиглобалисты, протестующие против G20. Где же был Уилкс, пламенный радикал? Он вел отряд солдат, которые ранили и убили нескольких бунтарей и разогнали толпу.

Уилкс распорядился принять достаточно крутые меры в своем районе Сити. Он закрыл пабы, он конфисковал оружие, он посадил под замок вожаков. И все приветствовали его как «Мистера Закон и Порядок» — как человека, который овладел положением. Натаниэль Рексолл говорил, что он представил «непреложные доказательства» своей верности короне. Безусловно, он испортил свой образ всегдашнего героя у лондонской толпы, но за это он заслуживает еще большего уважения.

Мы видели, что Уилкс не любил насилие, — вспомните, как он был озабочен безопасностью своих охранников, когда толпа пыталась освободить его на Лондонском мосту. Во время гордоновских бунтов ему не хотелось прибегать к насилию, но он ненавидел причину этих бунтов. Ему был отвратителен антипапизм его коллег, таких как советник Фредерик Булл, и, хотя теперь его зачислили в число тех, кто поддерживает католиков, ему было откровенно все равно.

Доктор Джонсон одобрительно писал Хестер Трейл: «Джек Уилкс возглавил отряд, который их разогнал. Джек, который всегда жаждал порядка и покоя, заявил, что, если бы ему доверили власть, он не оставил бы в живых ни одного бунтовщика». Джонсон написал это с иронией. Уилкс не всегда был поборником порядка и покоя, по крайней мере, по мнению Джонсона, но в данном случае он поступал именно так, как поступил бы сам доктор.

Возможно, пора признать, что на самом деле у этих двух титанических личностей Лондона XVIII века было много общего. На поверхностный взгляд они были полярно противоположны. Джонсон был тори, Уилкс был радикалом. Джонсон был монархистом, Уилкс был упорно непокорен тому самому королю, верность которому он формально заявлял.

Джонсон был сексуально подавленным христианином и, возможно, самобичевателем, Уилкс был неудержимым распутником. Но, когда они встретились на одном из самых знаменитых обедов в мировой истории, все прошло гладко.

Местом проведения был дом Чарльза Дилли, издателя, на улице Полтри в Сити, датой проведения было 15 мая 1776 года, а идея проведения принадлежала Босуэллу. Он хотел посмотреть, что будет, если он поместит великого человека в неожиданную компанию. Он решил его слегка подготовить. Возможно, доктору понравятся не все его приглашенные, намекнул он. Хм, сказал Джонсон, это дело Дилли, приглашать кого бы то ни было по своему выбору. А что, если туда явятся друзья Дилли — радикалы? «Фу». А что, если туда придет Уилкс? «Что мне за дело до этого, сэр?»

Когда Джонсон и Босуэлл приехали к Дилли, Уилкс впервые увидал своего идеологического противника вблизи. Если Уилкс выглядел странно, то Джонсон выглядел дико с его трясущейся медвежьей фигурой, его золотушной кожей и глупым маленьким париком. Сначала слабые глаза Джонсона не разглядели компанию. «Кто это такой — вон тот джентльмен, сэр?» Босуэлл назвал мистера Артура Ли, борца за независимость Америки. «Ту, ту, ту», — промямлил Джонсон себе под нос, как он обычно делал, когда пытался что-то вспомнить. Затем Джонсон заметил высокого человека, модно одетого, со странным лицом. «А кто это там — вон тот джентльмен в кружевах?» — «Мистер Уилкс, сэр». Теперь обратимся к книге Босуэлла «Жизнь»:

«Эта информация смутила его еще больше, ему было непросто сдерживать себя, он взял какую-то книгу, сел у окна и стал читать… Приятная новость, что “Кушать подано!”, развеяла его задумчивость, и мы все сели за стол, без всяких признаков дурного настроения… Мистер Уилкс разместился рядом с доктором Джонсоном и вел себя по отношению к нему с таким вниманием и вежливостью, что сильно вырос в его глазах. Никто на свете не ест так страстно, как Джонсон, и так любит все вкусное и нежное. Мистер Уилкс очень старательно потчевал его телятиной: “Прошу вас, позвольте, сэр: вот здесь получше. Кусочек зажаристого. Чуть-чуть жира, сэр. Немного начинки. Вот возьмите подливку. Доставьте мне удовольствие передать вам масло. Позвольте порекомендовать вам выдавить сюда немного этого апельсина, сэр, или, может быть, лимона, будет пикантнее”. “Сэр, сэр, я премного благодарен вам, сэр!” — вскричал Джонсон, поклонившись и повернув к нему голову, и некоторое время смотрел на него с “мрачным достоинством”, которое вскоре сменилось добродушием».

Уилкс соблазнял многих, но умасливание Сэмюэла Джонсона прошло, пожалуй, как никогда безупречно. Еще в 1759 году только что ставший членом парламента Уилкс попытался умиротворить враждебность Джонсона, оказав ему большую услугу. Фрэнка Барбера, черного слугу Джонсона, принудительно забрали во флот. Как мы помним, Джонсон был привязан к бывшему рабу и сделал его своим наследником. Он всячески пытался добиться, чтобы его отпустили, и, после того как многие безуспешно пытались это сделать, задело взялся Уилкс и переговорил с кем-то в Адмиралтействе.

Как и Джонсон, он был против расизма и рабства (а когда он стал лорд-мэром, он был особенно добр, по меньшей мере к одному нуждающемуся бывшему рабу). Барбер был возвращен Джонсону, но, насколько известно, Уилкс не получил ни слова благодарности за свою доброту. Но теперь, за обедом, спустя почти двадцать лет они отлично поладили.

Они уклонились от обсуждения животрепещущего вопроса — Америки, по которому у них были явно противоположные взгляды, но ведь было много других, безопасных тем. Они поговорили о Горации и Гомере и о поэтах периода Реставрации, но больше всего они сошлись по предмету Шотландии и ее уморительных недостатков. «Самая наглая ложь в “Макбете” — это то место, где Бирнамский лес двинулся на Дунсинан, — говорил Уилкс. — И знаете почему? Потому что в Шотландии нет ни одного куста, не то что леса. Ха, ха, ха!»

«Хо, хо, хо!» — затрясся доктор.

«На следующий день Джонсон, — писала Хестер Трейл, размышляя о водовороте времени, — обменивался с Джеком Уилксом шутками про шотландцев. Такова, мадам, превратность времен».

Джонсон и Уилкс снова встретились за обедом в 1781-м, и Босуэлл отметил, что его друг был «очень рад снова встретить Уилкса». Похоже, что Джонсон начал менять свое мнение о справедливости изгнания Уилкса из парламента, а в 1782 году с этим наконец согласился и сам парламент.

Парламентарии уступили очередному из бесчисленных ходатайств Уилкса, и момент, когда он наблюдал, как клерки палаты стояли у столов и вычеркивали соответствующую запись в «журналах», был одним из великих моментов в его жизни. В 1784 году Джонсон умер, и в тот год король отказался от исключительных прав короны, которые он утвердил при правительстве Бута.

Уилкс достиг всего, что обещал, и свои последние годы он провел в качестве столпа истеблишмента. Он по-прежнему, как кот, бродил от дома к дому своих любовниц и детей, но ему также удавалось быть успешным и хорошо оплачиваемым казначеем Сити, издавая при этом Катулла (на латыни) и Теофраста (на греческом).

Его популярность среди лондонского пролетариата, разумеется, испарилась после гордойовского бунта, и он не особо старался ее удержать. Когда какая-то старуха, увидев его, выкрикнула дрожащим голосом: «Уилкс и свобода!», то он отрезал: «Замолчи, дура. Это все давно прошло».

Такое самоотречение заставило некоторых высоколобых историков заключить, что он в каком-то смысле был неискренен и что богохульствующий сластолюбец на самом деле не имел принципов. Но нет, все не так. Наоборот, он провел два десятилетия в борьбе за свободу. Он боролся за свободу — против произвольных арестов, за право избирателей решать, кто должен заседать в парламенте, и за право прессы сообщать о действиях палаты общин и критиковать их.

Он вначале не поддержал независимость тринадцати колоний, но он вдохновлял американцев своими принципами, а в 1770-м он был так разочарован правительством Норта, что стал де-факто американским революционером. Что до его значения для Англии, то очень важно понять, что его радикализм смягчался его внутренней лояльностью королю или хотя бы системе. Уилкс был слишком учтив и слишком ироничен, чтобы быть похожим на революционера во французском смысле. Конечно, помогло и то, что мы, англичане, еще за сто лет до этих событий отрубили голову нашему королю, но реформы, которых требовал Уилкс, разумеется, помогли нашей стране пережить экономические и социальные неприятности конца XVIII века.

Эти реформы содержали более мягкую программу, которая проводилась с гениальностью сатира косоглазым плутом, который всех воодушевлял. Они получили свободы — бизнесмены, трудящиеся классы, религиозные меньшинства, а вскоре эти свободы оказались полной противоположностью тоталитарному кошмару революционной Франции. Немец Фридрих Вендеборн попал в Лондон в конце XVIII века и завидовал беднейшим лондонцам в том, что у них были свободы и независимость. «Иностранец сначала вряд ли будет доволен жизнью в Лондоне, — писал он, — но, если у него хватит ума понять и оценить свободу мысли и действия, которыми пользуются в Англии, у него вскоре возникнет желание закончить свои дни именно здесь». Этой свободы мысли и действий добился, в числе множества других людей, и Джон Уилкс.

Если сегодня посмотреть на Сент-Джорджесфилдс, вы не увидите и следа от тюрьмы, в которой его держали, или места, где тысячи его сторонников противостояли солдатам короля Георга III. Но поблизости, на площади Сент-Джорджес-сёркус, можно увидеть обелиск, воздвигнутый в честь Брасса Кросби, пьяного лорд-мэра в ночной рубашке, который не допустил, чтобы печатников Сити арестовали за то, что они сообщали о парламентских дебатах.

Вокруг этого места расположены особняки современных районов Ламбет и Саутворк, модные рестораны, рынок Боро, тысячи квартир людей, на чьи жизни невидимо повлиял Уилкс и тот Лондон, который он создавал вместе с другими, — к 1800 году огромный город с 900 000 или даже миллионом жителей, готовый стать столицей величайшей империи в истории, — но при этом город, чья уверенность в себе опиралась на свободу, которой пользовались и богатые и бедные. И все-таки я сомневаюсь, что так уж многие из жителей района Саутворк имеют ясное представление о том, что происходило много лет назад на Сент-Джорджес-филдс.

Уилкс не жаловался на здоровье почти до конца жизни, и, хотя зубы у него были такие, что порой нельзя было разобрать, что он говорит, он всегда считался хорошим собеседником. Ближе к концу он довольно сильно похудел, а к семидесяти одному году страдал от маразма — болезни, возникающей от плохого питания.

На следующий день после Рождества 1797 года он почувствовал, что конец близок, и попросил вина. Когда Полли подала ему стакан вина, он произнес тост за «мою любимую и несравненную дочь», отдал стакан и через короткое время умер.

Вы можете сказать, что этот человек примечателен не только тем, что вдохновлял американских революционеров. Его успехи в политике помогли проложить дорогу к относительному спокойствию и процветанию Лондона в XIX веке. От Французской революции 1789-го до русской революции 1917-го, через целый ряд европейских революций 1848-го — почти все другие страны прошли через какое-нибудь насилие, зачастую с убийством или изгнанием монархов.

Этого не случилось в Лондоне, где опыт дела Уилкса научил власть искать и находить компромиссы и понемногу, шаг за шагом, двигаться к парламентской реформе. Поэтому Британия приобрела традицию политической стабильности, которая и по сей день остается столь коммерчески и финансово выгодной.

По мере того как Лондон богател, население его стремительно росло с примерно миллиона в 1800 году до 6,6 миллиона к концу столетия. В 1820 году Уильям Коббет назвал этот город «Большой жировой шишкой» — гнойником или язвой на лице Британии. И если бы вы поднялись на купол собора Св. Павла в 1900 году, вы бы увидели, что источающая гной болячка урбанизации раскинулась на восемнадцать с лишним гектаров.

По мере того как все больше людей прибывало из деревень, они заселялись в трущобы, дробили старые семейные жилища на сырые грязные клетушки. Становилось все труднее перевозить людей по городу. Один за другим быстро были построены четвертый, пятый и шестой мосты Лондона: Воксхолльский в 1816-м, Ватерлоо в 1817-м и Саутворкский в 1819-м.

Старый порт Лондона стал слишком маленьким, и с 1801 года начали копать новые, специально построенные доки: сначала в Лондонском доке, в Уоппинге, а затем со стороны Суррея и в Кэнэри-Уорф. В 1831-м всего в нескольких метрах западнее старой постройки был открыт новый Лондонский мост, а старый мост был постепенно разрушен.

В 1836-м появился первый пригородный поезд, прибывавший на станцию «Лондонский мост» из Гринвича, толпы были неописуемые. Омнибусы, запряженные лошадьми, ползли через новый мост с людьми, сидящими на крышах повозок, как на пригородных поездах в Индии, они безнадежно пытались пробраться через море повозок и других омнибусов, их кучера отчаянно стегали своих несчастных зашоренных животных, и весь этот транспорт был заполнен человеческой массой из мужчин в цилиндрах, женщин в чепчиках и жуликов, пытавшихся очистить их карманы.

В один из дней — 17 марта 1859 года — мостом воспользовались 20 498 повозок и 107 074 пешехода. Эти толпы прибыли на станцию благодаря машине более мощной, чем человеческая или лошадиная тяга. В Лондоне настал век пара.

Этой новой волной механизации в очередной раз накрыло городскую бедноту. С изобретением в 1828 году парового печатного пресса рабочие-печатники газеты The Times были выброшены на улицу, мастера по изготовлению парусов проиграли колесным пароходам, над городом поднялся смог. Один житель Лондона запечатлел этот бросок вперед. За технологической революцией последовала революция в стилях живописи.

Джек очень разнообразный собеседник, Джек ученый, и Джек обладает манерами джентльмена.

Сэмюэл Джонсон о Джоне Уилксе. Переписка

КОСТЮМ

Если вы попадете на заседание Генеральной Ассамблеи ООН и присмотритесь к представителям разных на родов Земли, вы заметите в их внешности нечто такое, что лично меня слегка поражает. Вот они передо мной — полномочные представители 192 стран, и у каждой из этих стран имеется своя славная история, своя культура и традиции. Но никто — или почти никто — не одет в национальный или, как теперь говорят, этнический костюм своей родной страны.

Нет тюленьих шкур или юбок из травы, нет головных уборов из перьев и татуировок, или украшений из леопардовой шкуры, или опахал из слоновьих хвостов, или костей в носу. Почти не увидишь кафтан или джелабу. Насколько видит глаз — везде мужчины в костюмах, а если попадаются женщины, они одеты в женскую разновидность костюма. И эти костюмы не красные, или золотые, или голубые, или зеленые, или в веселую розовую полосочку.

Они строго черные, однотонные, лацканы с вырезом, светлая рубашка и галстук. Если кто-либо на планете хочет, чтобы его воспринимали серьезно, он носит костюм того типа, что был придуман в период Регентства, в начале 1800-х, человеком, которого звали Красавчик Браммел или Джордж Брайан Браммел (1778–1840).

На первый взгляд в этом человеке было много предосудительного. Он был денди и королевский лизоблюд, который играл на деньги и транжирил богатство на беспутство и одежду. Он утверждал, что одевание занимает у него пять часов, и рекомендовал чистить обувь шампанским. Когда его спросили, сколько нужно денег, чтобы человек чувствовал себя одетым, он ответил: «При известной экономии, я думаю, это можно сделать за 800 фунтов». Заявить такое, когда недельная зарплата среднего лондонца составляла 1 (один) фунт, — это был просто скандал.

Это был сибарит, кусок позолоченных человеческих отбросов и прототип будущих персонажей-бездельников вроде Берти Вустера, которые слишком заботятся о своей одежде и то и дело сбивают невидимые пылинки с рукава из брабантских кружев. И все-таки есть причины хорошо относиться к Красавчику Браммелу. Во-первых, не такой уж он был и лизоблюд.

Был один знаменитый случай на приеме в 1813 году, когда принц Уэльский подошел к четырем молодым денди и заговорил с двумя из них, лордом Элвэнли и Генри Пиррепойнтом, но напрочь проигнорировал Брам мела и еще одного молодого человека по имени Генри Мидмэй. Браммел на это сказал: «Элвэнли, кто такой этот твой толстый друг?» Члены королевской семьи не привыкли, чтобы с ними так разговаривали. А Браммел, хотя был очень влиятелен в мире мужской одежды, фактически двигал ее в направлении, противоположном показухе и крикливости.

Это была эра Наполеоновских войн, и Браммел повел борьбу с излишествами французского стиля. Он увел светских лондонцев от разноцветных сюртуков, шелков, бархата и буклей. Он ввел брюки вместо бриджей с чулками, а шейным платкам он предпочел галстуки. Он хотел, чтобы общее впечатление было строже, но элегантнее. Байрон сказал, что в одежде Браммела не было ничего примечательного, если не считать «какой-то изысканной пристойности».

Короче говоря, Красавчик Браммел страшно облегчил нам, мужчинам, жизнь. Он подарил нам глобальную униформу, которая всегда кстати, и миллиардам людей больше не нужно ломать голову — что, черт побери, сегодня надеть? А еще он создал Лондону мировую репутацию центра мужской моды, и по сей день пошив мужских костюмов на улице Сейвил-роу, или Джермин-стрит, — серьезный источник дохода для экономики Великобритании. «Вам очень идет, сэр!» — говорим мы, щелкая портняжным метром, и преподносим какому-нибудь ближневосточному деспоту пятнадцать костюмов в тонкую полоску и еще один из шотландского твида для охоты на куропаток. Да уж, Красавчик Браммел заслужил себе памятник.

Уильям Тёрнер

Отец импрессионизма

Люди ходят в картинные галереи с разными целями: очистить душу, спрятаться от дождя или просто на свидание. Но мало кому выпадает случай стать свидетелем термоядерной ссоры между двумя величайшими художниками мира.

Такая сцена разыгралась в Королевской академии, на ее старом месте в Сомерсет-хаус, когда шли последние приготовления к летней выставке 1831 года. Там не было непорочно-белых стен, к которым вы привыкли в современных галереях, не было аннотаций искусствоведов, не было благоговейной тишины.

От пола до потолка стены были плотно увешаны выставленными на продажу работами членов академии, и каждое полотно так и кричало — я здесь, заметьте меня! Быть вывешенным в центре стены означало признание, а оказаться на периферии было унизительным.

В главный зал выставки тяжелым шагом вошел человек пятидесяти шести лет в потертом цилиндре и блестящем черном плаще. В руке он держал зонтик-шпагу, которым пользовался в поездках на континент. У него был мощный носище, выступающий подбородок, и был он коротышкой даже по меркам того времени: внутренняя сторона штанины по шву была не больше полуметра!

Он мог бы сойти за какого-нибудь персонажа из Диккенса — извозчика или трактирщика, — если бы не краска под ногтями.

Это был Джозеф Мэллорд Уильям Тёрнер, художник, настолько уверенный в своей гениальности, что счел возможным заявить всему миру: «Я великий лев современности». В тот момент великий лев искал, кого бы сожрать.

Он еще раз пробежал взглядом по стенам академии. Так и есть. Его огромное розово-золотое полотно — фантазия на тему упадка Римской империи «Дворец и мост Калигулы» — исчезло, а на его месте висела теперь какая-то бонбоньерочная картинка с видом большой серой церкви. Тёрнер поднял гневный взгляд на виновника — человека, который не только имел наглость убрать «Дворец Калигулы», но еще и нарисовал тот самый пейзаж, что висел теперь на его месте.

Тёрнер знал Джона Констебля еще с 1813 года, когда они оказались рядом за столом на каком-то обеде. Констебль хорошо относился к великому льву — хотя бы на публике — и всегда хвалил его «мощное воображение». Совсем недавно — лишь несколько лет назад — Тёрнер лично сообщил этому человеку о его избрании в академию (хотя неизвестно, голосовал ли сам Тёрнер «за»), и вот теперь Констебль как член Комитета по развешиванию использовал служебное положение и учинил эту гнусную замену Как говорится, вешать таких надо.

Тёрнер просто взбесился. Как сказал один из очевидцев, член академии Дэвид Робертс, Тёрнер «вызверился на него, как хорек». Констебль изо всех сил пытался сохранить лицо. Мой дорогой Тёрнер, увещевал он, здесь нет никакого личного интереса. Он всего лишь стремился наилучшим образом исполнить свою священную обязанность по развешиванию работ членов академии. Это всего лишь вопрос поиска лучшего освещения, чтобы как подобает представить работу Тёрнера, и т. д., и т. п. Констебль юлил и изворачивался, рассказывает Дэвид Робертс, а Тёрнер все твердил одно и то же. «Да-с, — шипел он, — а почему же вы повесили туда свою?»

«Всем присутствовавшим было ясно, что Тёрнер ненавидит Констебля, — сообщал Робертс. — Надо сказать, что мне — да и всем остальным — показалось, что Констебль ведет себя как вор, которого схватили за руку, и, надобно добавить, Тёрнер уничтожал его абсолютно безжалостно. Но его мало кто жалел, если такие вообще были. Все думали, что так ему и надо, потому как сам виноват».

Тёрнер был в ярости по ряду причин. Конечно, раздражало пренебрежительное отношение к нему. Констебль был красавец, наследник зажиточного зерноторговца из Саффолка и за глаза называл Тёрнера «диким», что в те времена означало «странный» или «необычный». Тёрнер всего добился сам и гордился этим, он был кокни — выходец из лондонских низов — и не стыдился этого. Он родился в доме парикмахера — прямо над его заведением на улице Мейден-лейн — и за всю жизнь не научился выговаривать «Ь» в начале слов.

Констебль был по-обывательски набожен, безмерно предан жене, по которой в то время носил траур. Тёрнер, как известно, относился к браку с презрением и однажды взорвался: «Ненавижу всех женатых», — и считалось, что это заявление адресовано Констеблю. «Они никогда ничем не жертвуют ради искусства, — продолжал он, — а думают только о долге перед женой, семьей и о всякой такой ерунде».

Нет, Тёрнеру и Констеблю не суждено было подружиться. Но не только подлый способ, которым Констебль продвигал свою картину, вывел Тёрнера из себя, а еще и тот пренеприятнейший факт, что этот холст — «Вид с лугов на собор в Солсбери» — был просто изумителен.

Среди других работ Тёрнера «Дворец Калигулы» стоит в ряду «в общем неплохих», но, боюсь, за последние 180 лет в борьбе за место на банках с печеньем он был наголову разбит «Собором в Солсбери». Тёрнер был весьма тонким ценителем коммерческого потенциала картин, чтобы видеть, что его соперник не просто нагло оттеснил его, но и, возможно, оттеснил ради картины лучшей, чем его картина. Он жаждал мщения и через год дождался своего часа.

В 1832 году Констебль выставил свою картину «Открытие моста Ватерлоо», которой придавал большое значение и над которой работал почти десять лет. Все знали, что он умеет писать тучи и деревья, небо и стога сена и детишек, ладошкой зачерпывающих воду из ручья, — но способен ли он изобразить торжественное событие?

Тёрнер был не только признанным мастером пасторальных акварелей, он также создал колоссальные и впечатляющие полотна о Дидо, основательнице Карфагена, и об Одиссее, насмехающемся над Полифемом, и о Трафальгарской битве. Теперь настал черед Констебля выступить в этом жанре, а здесь его позиции были слабоваты.

Один великий художник как-то раз сказал мне, что в любой картине должен быть «герой» — пятно света, цветовое пятно или точка, притягивающая взгляд, прежде чем он начнет бродить по полотну. Проблема «Моста Ватерлоо» Констебля в том, что на ней много чего изображено: толпы зрителей, развевающиеся флаги, вздымающиеся весла, солдаты в киверах, — но, несмотря на весь блеск серебристого, и золотистого, и пурпурного, и темно-красной киновари, в ней отсутствует фокусная точка. Нет героя.

Картина слегка сумбурна, да и к тому же экспонировалась в небольшом зале, рядом с очень простым морским пейзажем Тёрнера. Как выразился советник Королевской академии Лесли, который видел все, что произошло дальше, работа Тёрнера — это «картина в серых тонах, прекрасная и правдоподобная, но без единого яркого мазка на всем полотне». Как тогда было принято, Констебль продолжал работать над своей картиной прямо на стене галереи, прихорашивая украшения и флаги на баржах, добавляя еще пурпурного и ярко-красного, и при этом каждый новый мазок цвета как-то умалял все предыдущие.

Тут в зал вошел Тёрнер и стал позади. Он наблюдал за тщетными потугами Констебля. А потом вышел в другой зал, где висела еще одна его картина, и вернулся назад с палитрой и кистями. Он подошел к своему полотну и без колебаний добавил быстрый мазок красного, чуть больше монеты, в середину серого моря. И вышел.

Лесли вошел в зал, как раз когда выходил Тёрнер, и сразу же заметил, что «ярко-красный фокус, еще более интенсивный на фоне холодных тонов картины, заставил даже пурпур и киноварь (ярко-красный) на картине Констебля поблекнуть». Констебль повернулся к нему и проговорил с нотками отчаяния в голосе: «Он был здесь — и выстрелил из пушки». Тёрнер и не думал возвращаться к своей картине следующие дня два, а затем, в последние минуты, когда разрешалось дописывать картины, он покрыл лаком ярко-красную печать, оставленную им на картине, и придал ей форму буя.

Это было не просто цветовое пятно — это был выстрел в соперника. Это была война. Мы видим здесь то, что уже случалось раньше — старое доброе соперничество между английскими художниками. Мы уже видели, что Лондон стал циклотроном талантов: он притягивал ярких людей, а затем разбрасывал их в разные стороны в цепной реакции энергии и соперничества, а потом — бабах! — и вдруг происходит выброс гениальности. Слава — это шпоры, говорил Мильтон, а Лондон — это резонатор славы.

Ведь именно борьба за славу между драматургами елизаветинского периода и борьба между театральными компаниями за то, чтобы заполнить зрительскими задницами все места в их театрах, привела к тому, что вспыхнул один в тысячелетие гений Шекспира. Именно соперничество натурфилософов в кофейнях способствовало появлению изобретений и гипотез Роберта Гука. Теперь в Королевской академии англичане нашли арену, на которой художники (к сожалению, это почти всегда были мужчины) могли сражаться за славу, и мы должны честно признать, что Лондон очень долго шел к этому — особенно если сравнивать с Парижем.

Наверное, можно признать англичан мировыми лидерами в драматургии, никто не назовет их неумехами в науке, но живопись — живопись веками оставалась тем видом искусства, в котором величайшие представители Англии, к нашему разочарованию, носили иностранные имена. Ганс Гольбейн, сэр Энтони Ван Дейк, Питер Пауль Рубенс, сэр Питер Лели, сэр Годфри Кнеллер — все, кто носил великие имена периода Тюдоров и Стюартов, родились за границей. Кардинал Ришелье основал французскую Académie de peinture et de sculpture — Академию художеств — в 1648 году, примерно за 120 лет до того, как Георг III пришел к учреждению Королевской академии.

Первым президентом этой академии стал сэр Джошуа Рейнольдс, друг Джонсона, и в 1788 году, представляя Томаса Гейнсборо, он произнес речь, в которой мечтательно вопрошал: «Произведет ли когда-нибудь этот народ гения, способного завоевать для нас почетную награду под названием английская школа живописи?» Английской школы не существовало. Была подражательность и раболепие в культуре, интеллектуальная вторичность по отношению к триумфам французского, голландского и итальянского искусства.

Когда молодые богачи возвращались из своих образовательных поездок по Европе, они хотели полотен Каналетто, которые, как почтовые открытки, с фотографической точностью напоминали бы им места, где они побывали. Они хотели работ старых мастеров или работ в их стиле, а Тёрнер и сам годами трудился, пытаясь воспроизвести стиль великих художников континента. В 2009 году галерея Тейт организовала выставку под названием «Тёрнер и мастера», на которой нам предлагалось проследить, как Тёрнер перенимал приемы гигантов прошлого. Получился очень успешный проект: версии Тёрнера висели рядом со старыми мастерами, вдохновившими его. Был даже интерактивный веб-сайт, где можно было проголосовать за того, кто в сравнении выглядел лучше. В некоторых случаях — в сравнении с Ван де Вельде или Пуссеном — Тёрнер выглядел совсем не хуже.

А иногда он явно проигрывал. Когда Тёрнер отправился смотреть работы Рембрандта в Лувре, он вышел и со своей обычной самоуверенностью заявил, что они «бездарны по рисунку и бедны экспрессией». Он решил перерембрандтить Рембрандта и попытался это сделать в таких картинах, как «Пилат, умывающий руки». С тех пор критики не устают его ругать. Похоже, он не умеет писать лица. А фигуры людей у него тяжеловесны и нечетки. Многие персонажи стоят к нам спиной — вероятно, он просто пытался облегчить себе задачу. Нет, это не Рембрандт.

Да, Тёрнер не преуспел как имитатор или подражатель. Он прославился своими оригинальными работами. Его энергия и агрессия породили новый стиль живописи, соединивший прозрачность акварели с грубостью и великолепием масла. Когда я был ребенком, я часами смотрел на обложку книжки Чарльза Диккенса «Большие надежды» издательства Penguin — не потому, что собирался с духом, чтобы приступить к чтению, а потому, что меня захватила картинка на обложке.

На ней был закат над рекой, а солнце было как огненный шар, и я ни разу не видел, чтобы солнце так изображали. На переднем плане была какая-то странная коричневая лодка или буй. То место, на которое я смотрел, было фрагментом правой части картины «Фрегат “Смелый”, буксируемый к месту последней стоянки на слом». Я понимаю, что эта картина уже давно превратилась в клише. Все так на нее насмотрелись, что уже никто ее не воспринимает. Но она стоит того, чтобы взглянуть на нее еще раз, потому что это величайший английский шедевр — в 2005 году она даже была признана величайшей картиной, находящейся в галереях Соединенного Королевства, — признана слушателями радиопрограммы Today (а кто я такой, чтобы оспаривать их вкус?).

По эмоциональности и стилю она неотъемлема от революционного наследия, созданного гением этого лондонца, который на десятилетия опередил континентальную Европу. Он был больше чем просто художник. Это был поэт и мыслитель. В одном холсте он соединил вулканические перемены своего времени, технологическую и социальную революции — и выразил все это в красках.

Давайте проследим его путь от парикмахерской в Ковент-Гардене до картины «Фрегат “Смелый”». Давайте представим себе сознание Тёрнера как картину, а его зрелый талант — огромным холстом, покрытым — в истинно тёрнеровской манере — прозрачными слоями цвета, идей и чувственных впечатлений.

Мы начнем с грунтовки холста — с его знаменитого рождения в комнатке над парикмахерской в доме № 21 по улице Мейден-лейн. Позже Тёрнер говорил, что родился 23 апреля — в день рождения Шекспира, в самый знаменательный день английского календаря, — и хотя нет никаких серьезных свидетельств, что Тёрнер или Шекспир (не говоря уж о святом Георгии) действительно имеют хоть какое-то отношение к этому дню, своим заявлением Тёрнер утверждал свое культурное верховенство: то, что Шекспир сделал для английской поэтической драматургии, он сделает для английской живописи.

Его отец, Уильям Тёрнер, был постижером — изготовителем париков, — который опустился по социальной лестнице и стал просто парикмахером, когда в 1770-х парики вышли из моды (Питт Младший ввел налог на пудру). То есть это была не какая-то низкопробная цирюльня.

Нужно представить себе клубную атмосферу, окружавшую Тёрнера с рождения: джентльмены заходят на чашку кофе, или листают страницы The Spectator, или даже разглядывают картины на стенах. Сам Тёрнер ни в коей мере не был джентльменом. Он вырос на ругани уличных торговцев и зазывных окликах проституток, и всю жизнь его простонародный акцент кокни был предметом насмешек — даже тогда, когда он был уже профессором перспективы Королевской академии художеств.

Он так и не превратился в джентльмена из высшего общества — одного из тех хлыщей, кто покупал его картины. Он никогда и не стремился к этому. Психологически он так и остался корнями в закоулках района Ковент-Гарден, и хотя его заказчиками были консервативные денди с кружевными манжетами, но сам Тёрнер эмоционально и политически оставался радикалом. Он до последних дней оставался обидчивым и агрессивным — ничего удивительного, если вспомнить про его трудное детство, так сказать. Мать его была сумасшедшей, у нее случались «приступы неконтролируемой ярости».

Бедная Мэри Тёрнер так и не пришла в себя после смерти дочери, и, когда Тёрнеру было чуть за двадцать, ее определили в приют для умалишенных — Бетлемскую королевскую больницу в районе Мурфилдс. Чтобы представить себе этот ад на Земле, вспомните, как Хогарт изобразил мота, теряющего рассудок. Но все равно сын Мэри Тёрнер, похоже, так ни разу и не навестил мать до самой ее смерти.

К его десяти годам дела дома были так плохи, что его отправили жить у дяди по материнской линии, которого звали Джозеф Мэллорд Уильям Маршалл. Он жил в городе Брентфорд в Мидлсексе — в том самом Брентфорде, где боролся Уилкс и где до сих пор звучал боевой клич «Свобода!», который Тёрнер конечно же не мог не слышать. Здесь его несчастья были вытеснены из сознания вдохновенным занятием — он стал рисовать все, что видит, развивая склонность, которая вдруг обнаружилась у него в восьмилетием возрасте.

Темза в этих местах была (и в какой-то степени остается до сих пор) райской идиллией с сочными лугами и милыми перелесками, и Тёрнер с раннего детства впитывал здесь образы света, пробивающегося сквозь крону дерева, игру солнечных бликов на воде, а потом возвращался к ним в течение всей своей профессиональной жизни. Что еще важнее, в следующем году он пошел в школу в Маргите, и там море всей своей мощью обрушилось на его воображение и породило такое море рисунков, что его гордый папа даже устроил выставку в витрине парикмахерской.

В возрасте двенадцати лет он продал свою первую картину и познал счастье зарабатывать на жизнь творчеством. Это была эпоха, когда героини Джейн Остин в ожидании мистера Дарси коротали время до ланча, рисуя акварельки. И мальчик Тёрнер был им очень кстати — он делал заготовки с небесами на заднем плане и продавал их с лотка в районе Сохо.

Потом клиентам отцовской парикмахерской стали предлагать «бонус выходного дня» — речную миниатюру маниакальной юношеской кисти Тёрнера. Ему было всего четырнадцать, когда он нашел работу в одной архитектурной фирме, где раскрашивал чертежи, и почти наверняка благодаря этому знакомству он в столь раннем возрасте оказался на ступенях Королевской академии. И декабря 1789 года его лично проэкзаменовал и зачислил 66-летний сэр Джошуа Рейнольдс, первый президент академии. Тернер всю жизнь был бесконечно предан этому заведению и Рейнольдсу лично и позже просил похоронить его рядом с человеком, который сумел разглядеть в нем талант.

У Рейнольдса была своя теория живописи — он считал, что она должна быть как поэзия. Великая картина, говорил он, должна сочетать «глубокий гуманизм, благозвучность высказывания, соответствие языка, пропорций и образов, грандиозность масштаба и моральность позиции, как в лучших образцах высокой поэзии и поэтической драматургии!».

Другими словами, картина — это нечто большее, чем изображение места или человека «на память». Она должна захватывать и вести чувства, как поэма. Это было программное заявление. Более чем какой-либо другой английский художник и до и после него, Тёрнер попытался превратить краску в чистое ощущение, и, хотя позже его приятели в академии восхищались его техникой, он прежде всего следовал этим идеям Джошуа Рейнольдса.

Рейнольдсу хватало здравого смысла, чтобы понимать, что нельзя просто набрать в Королевскую академию оборванцев с улицы и надеяться, что они станут английскими художниками масштаба Рембрандта или Пуссена. Они должны научиться рисовать. По его системе ученики два года рисовали слепки скульптур и только потом, если у них хоть что-то получалось, им разрешали рисовать обнаженную натуру. Тёрнер рисовал хорошо и живо увлекся рисованием обнаженных женщин, и увлекался этим до конца своих дней. Ему было уже семьдесят лет, а он графически изображал крупные планы совокуплений — остались сотни эротических или даже почти порнографических картинок, которые позже приводили его большого поклонника, Джона Рёскина, в замешательство.

Вы, может быть, помните, что Рёскин потерял сознание, увидев лобковые волосы своей жены (что слегка подпортило очарование их медового месяца), но, когда он раскрыл записные книжки своего кумира, он был просто потрясен и заявил, что они свидетельствуют о слабоумии Тёрнера, а потом утверждал — хоть и солгал, слава богу, — что уничтожил их все.

В наш бесчувственный цифровой век, когда электронные картинки сами запросто вылетают из-под наших пальцев, легко забыть, какое впечатление производило двухмерное изображение на умы людей XVIII столетия. Лондон был колыбелью «газетно-печатной культуры», в которой печатные картинки, включая эротические открытки, продавались тысячами. Но для подавляющего большинства лондонцев было что-то сверхъестественное в способности таких людей, как Тёрнер, схватить мимолетное событие — кораблекрушение, морозное утро, снежную бурю, поглотившую Ганнибала при переходе через Альпы, — и заставить их почувствовать себя почти очевидцами.

Отчасти потому-то эти картины и ценились так высоко. К 1790-м годам Тёрнер начал зарабатывать приличные деньги и приобрел привычку жестко торговаться.

Через какое-то время он превратился в страшного жадину — это был просто Скрудж, ни дать ни взять. Однажды Вальтер Скотт попросил его выполнить несколько гравюр из истории Эдинбурга и был просто потрясен выставленным счетом. «Насколько гениальны пальцы Тёрнера, настолько же загребущие у него руки, — жаловался он. — Он ничего не сделает без денег и сделает что угодно за деньги. Не знаю больше ни одного талантливого человека, который опускался бы до такой низости в этих вопросах».

Низость низостью, но молодой двадцатипятилетний человек приобрел круг постоянных клиентов. Благодаря расширению империи у многих завелись шальные деньги, многим хотелось повесить у себя в гостиной Пуссена или Каналетто, но из-за Наполеоновских войн купить их на континенте было никак невозможно — представляете себе их разочарование?

Приходилось обходиться доморощенными талантами, и действительно, появление Тёрнера в конце XVIII века — когда Британский королевский флот успешно пресекал любую торговлю с Европой — вполне можно назвать великолепным примером импортозамещения. Картины французского мастера Клода стоили 6000 фунтов — заоблачных денег, и их было не купить. А картину Тёрнера во французском стиле можно было приобрести всего за 150 фунтов.

В молодости Тёрнер настолько почитал Клода, что однажды его видели перед одним из его полотен со слезами на глазах — слезами отчаяния, что ему не суждено рисовать, как этот француз из старых мастеров. Тем не менее одно из значительных полотен Клода, выставленное недавно на продажу, принесло пару миллионов фунтов. Известная картина Тёрнера принесла 29 миллионов фунтов. Только после вас, Клод? Нет, давно уже нет.

Уже к концу XVIII столетия Тёрнер начал делать то, о чем мечтают все художники, — диктовать моду. Работающий на продажу художник обычно обречен на компромисс между тем, что ему интересно в живописи, и тем, чего хотят его клиенты. В большинстве своем люди готовы платить за картины, где есть они сами, их поместья, их собаки, лошади, жены, или за пасторальные виды в манере какого-нибудь признанного зарубежного художника.

Тёрнер, которому еще не было тридцати, достиг того счастливого состояния, когда мог игнорировать эту традицию и поставлять своим клиентам-миллионерам то, что считал нужным, потому что знал — они все проглотят. К 1799 году у него было заказов на шестьдесят акварелей, и ему пришлось соорудить специальный вращающийся стол, чтобы ускорить процесс их создания.

Нельзя сказать, что стиль Тёрнера взялся ниоткуда — возник сам собой в голове простого лондонского кокни. Он старательно учился не только на привезенных в Лондон работах старых мастеров, но и у своих коллег по академии, особенно у акварелистов — представителей романтического направления, таких как Джон Роберт Козенс и Ричард Уилсон. Он был феноменальной губкой — так и впитывал новые идеи и постоянно находился в поиске новых пейзажей, ощущений и настроений. Он объездил всю Британию, а как только был подписан Парижский мирный договор в 1802 году, он бросился на континент, и в множестве разных мест очевидцы сообщали, что видели какого-то маленького смешного человечка, который то и дело кричал вознице и требовал остановить экипаж — чтобы он мог ухватить какое-то особое рассветное или закатное состояние. Он проводил в Лувре целые дни, лихорадочно копируя картины этой сокровищницы искусства, свезенные Наполеоном со всей покоренной Европы. Он стал полным академиком к 1803 году и мастером теперь уже не только акварельной, но и масляной живописи.

Он продал так много своих картин, что смог построить в районе Харли-стрит собственный дом, и даже с выставочной галереей, что позволяло ему выставляться одновременно и дома, и в Королевской академии. Его успех рос, и его стиль становился все более уверенным и более непредсказуемым. Некоторые критики ругали его «динамическую композицию» и «шокирующие цвета». Но и они не могли не признать его ненасытность в работе и техническое мастерство.

Есть широко известное свидетельство племянницы одного важного клиента Тёрнера о силе его памяти. В 1818 году он гостил в Фернли-Холле недалеко от Лидса, имении некоего Уолтера Фокса — потомка того самого Фокса, который пытался взорвать здание парламента, да и сам он был известен как сторонник либеральных реформ. На каком-то этапе он даже придерживался республиканских взглядов. Но, как и Тёрнер, Фокс был патриотом и восторгался недавними успехами Англии на море.

Однажды утром за завтраком Уолтер Фокс заказал картину, что было необычно: как правило, он старался не мешать отдыху своего знаменитого гостя. Это была эпоха, когда до телевидения было еще очень далеко, а до первой фотографии оставалось еще пятьдесят лет, но хозяин дома хотел ублажать свой взор видом знаменитого корабля, громившего наполеоновских адмиралов. «Я хочу, чтобы вы сделали мне акварельный рисунок обычного размера, но который давал бы мне представление о размерах военного корабля».

Как рассказывает племянница Фокса: «Эта идея зажгла воображение Тёрнера, потому что он со смешком сказал старшему сыну Уолтера Фокса, пятнадцатилетнему мальчику: “Пойдем, Хоки, посмотрим, что мы сможем сделать для твоего папы”, и мальчик сидел рядом с ним все утро, и на его глазах появлялась картина “Линкор первого класса принимает пополнение запасов”. Описание того, как Тёрнер работал, очень необычно. Сначала он вылил на бумагу жидкую краску, а когда она вся пропиталась, он стал неистово работать кистью — он тер, скреб, царапал в каком-то остервенении, и все выглядело просто хаосом, но постепенно словно по волшебству проявился красивый корабль, со всеми мельчайшими деталями оснастки, а к ланчу картину торжественно вынесли вниз. Я слышала все эти подробности от дяди десятки раз…»

Взгляните на карту Англии. Вы увидите, что это место — Фернли-Холл неподалеку от Лидса — вовсе не на море. Потом обратите внимание, как подробно он воссоздал сцену «Линкор первого класса принимает пополнение запасов» — всю эту массу такелажа, точное количество орудийных портов, рангоутов на мачтах, форму корпуса корабля, игру света на волнах.

Он был своего рода «Человек дождя», эйдетик, человек-фотоаппарат, и работал с такой творческой энергией, что, как рассказывает другой очевидец, однажды, «рисуя море, он порвал бумагу ногтем большого пальца, похожим на орлиный коготь». К 1818 году он рисовал и писал море уже столько раз и так увлекался большими линейными кораблями, что мог скачать и перенести на бумагу образы, хранившиеся в памяти, одним огромным файлом самовыражения — и в результате картина выходила гармоничной и точной, такой, как хотел заказчик.

Наверное, для того мальчика это было просто незабываемое событие — сидеть и наблюдать, как рисует Тёрнер, а уж он-то любил похвастаться. Да, говорил он неразборчиво, но со своими кистями и губками управлялся как мастер, как оратор, который сам акт создания картины способен превратить в грандиозное шоу.

Он немало почерпнул у Рольфа Харриса. Возможно, самое знаменитое представление в жанре «вы-уже-видите-что-это-будет?» состоялось в феврале 1835 года. Тёрнер, которому тогда было пятьдесят девять лет, приехал рано утром в Королевскую академию и прошел к своему полотну на стене, которое было практически пустым: на нем были только наметки какой-то речной сценки. Вокруг собралась толпа, и он начал представление: выдавливал большие грудки красок из тюбиков, разравнивал их мастихином, растирал их пальцами.

Очень скоро все догадались, что это будет. В предыдущем году, 16 октября, Управление работ Вестминстерского дворца решило наконец избавиться от счетных палок. Это были средневековые приспособления для учета уплаты налогов: расколов вдоль палку лещины, налогоплательщик и шериф оставляли половину каждый себе, чтобы потом можно было проверить уплату, совместив неповторимые неровности расколотой палки. За века казначейство накопило несметные количества этих уже ненужных палок и вот наконец решило их сжечь.

Костер помешал бы соседям, поэтому двум рабочим, Джошуа Кроссу и Патрику Ферлонгу, велели использовать подвальные угольные топки, которыми отапливали палату лордов. Они работали весь день, топки гудели, пожирая жалкие налоговые платежи давно умерших англичан. К 5 часам вечера кто-то заметил, что пол палаты лордов стал теплым, а к вечеру медные дымоходы не выдержали жара.

Лаги полов загорелись, мягкая обивка палаты лордов занялась как бумага — в ту ночь Лондону устроили самый зрелищный пожар с 1666 года. Премьер-министр Мельбурн со всем кабинетом наблюдал, как огонь поглотил часовню Св. Стефана — ту самую, где блистали Уилкс и Питт. Тёрнер тоже наблюдал.

Он стоял на Вестминстерском мосту, смотрел — и заносил кадр за кадром в фотографические ячейки своей памяти. И вот теперь в галерее академии позади него стояла толпа, и на глазах у них снова разворачивалась та катастрофа: и он был не просто похож на Рольфа Харриса, он показывал картинку события, почти как сегодняшние телевизионные новости. Он работал весь день, словно не замечая публики, а когда закончил, он даже не отошел, чтобы, прищурясь, оценить свою работу.

Он просто сбросил тюбики с краской в ящик и, глядя на стену, просто бочком вышел из зала. Дэниел Маклайз, ирландский портретист, видел это и понял, что перед ним большой мастер. «Он знает, что закончил, — вот и уходит», — объяснил он стремительный уход Тёрнера.

Тёрнер написал несколько вариантов «Горящего парламента», и во всех имеется одна поразительная особенность. Они не вызывают какого-то особого чувства ужаса. Не видно воздетых в отчаянии рук — как, например, в изображении армии Ганнибала в объятиях снежной бури при переходе через Альпы. Это, скорее, праздничный костер, а синее вечернее небо и кудрявые облака как будто освещены красивым закатом солнца. Возможно, Тёрнер так к этому и относился. Он всегда выступал за реформы, а если хочешь реформировать парламент, то сжечь его — хорошее начало. Заказчиками у Тёрнера были богатые тори, но его мироощущение было реформистским, вольнодумным. Он поддерживал греков в их борьбе за независимость и написал прекрасную картину, изображавшую резню на Хиосе. Но ярче всего его свободолюбивый дух проявлялся в делах домашних.

Он никогда не был женат и, похоже, часто оказывался в объятиях проституток и других дам, готовых любить за деньги — как дома, так и за границей. Сохранилась непристойная поэма, которую он написал в возрасте за тридцать и посвятил девушке по имени Молли, которая стала для него «пропуском в блаженство».

У него были длительные отношения с Сарой Денби, вдовой известного песенника и приятеля Тёрнера. Миссис Денби была на десять лет старше, и исследователи полагали, что две ее дочери, Эвелина и Георгиана, были от Тёрнера. Но недавно возникла гипотеза, что дочери Сары Денби были зачаты от отца Тёрнера, Уильяма. После смерти жены старина Уильям стал важной фигурой в хозяйстве художника — помогал натягивать холсты и лакировать картины. Входило ли в его обязанности обслуживать любовниц сына — этого мы, наверное, никогда не узнаем, но ясно одно — это семейство обычным не назовешь.

В среднем возрасте Дж. М. У. Тёрнер с удовольствием флиртовал — а может, и более того — с двумя дюжинами дочерей своих друзей, а когда уже стал слегка терять форму, он встретил Софию Бут, у которой был пансион в Маргите. Здесь, на этом приятственном кентском курорте, он наслаждался роскошными морскими видами, восхитительным светом и при помощи нового чуда техники — парового корабля, или парохода, — мог совершать быстрые и регулярные поездки туда из Лондона.

Обычно он стоял на корме и смотрел на бурлящую воду, а когда умер муж Софии, Тёрнер очень грамотно организовал ее осаду — он использовал тактику, опробованную на вдове Денби, — и внедрился в ее постель. Его собственный дом на Харли-стрит имел теперь сюрреалистический вид. Те, кто приезжал сюда, попадали в диккенсовскую атмосферу упадка и запустения. Один из посетителей сказал, что «этот дом выглядит как место, где было совершено какое-то ужасное преступление» — облезшая краска на двери, «липкая грязь на окнах от частой смены дождя и пыли». Дверь открывает немая служанка с забинтованным лицом. Даже картинная галерея в жутко запущенном состоянии, в крыше и окнах столько дыр, что посетителям советуют иметь при себе зонтик на случай дождя. Но вся штука в том, что самого Тёрнера-то там и нет. Он увез Софию Бут в Челси, в небольшой коттеджик на берегу реки, и там прогуливается туда-сюда с этой полногрудой неграмотной вдовой младше его на двадцать пять лет: она — высокая и статная и он — переваливающийся на коротеньких ножках рядом с ней, как кривоногий старый морской волк.

Соседи и торговцы в Челси научились обращаться к нему «мистер Бут», или «Мопсик Бут», или — как ему нравилось — «Адмирал Бут», отдавая дань его мореходскому виду. Никто не думал, что этот красноносый чудаковатый старикашка — величайший художник Англии, а Тёрнер так стремился сохранить свою частную жизнь в неприкосновенности, что, покидая академию или свой клуб на Пэлл-Мэлл, изо всех сил старался, чтобы никто не слышал, как он называет адрес кебмену.

Такими были его отношения с Софией Бут — тайными, но явно более приятными, чем любые другие его влюбленности. Потому-то мы и видим, как он возвращается в 1839 году на пыхтящем пароходе из Маргита и бесцельно глазеет с левого борта на показавшийся вдали Лондон. Если сравнить гений Тёрнера с полотном, то сейчас оно было доведено до совершенства и отлакировано. Поверх одного из самых великих творческих воображений в истории слой за слоем были наложены опыт и интуиция.

Он копировал старых мастеров, опровергал их, превзошел их и выковал свой собственный революционный и доходный стиль. Он впитал в себя перемены лондонского ландшафта, перемены более быстрые и более поразительные, чем при жизни любого предыдущего поколения. За время его жизни население выросло втрое или даже вчетверо, а стремительная и жестокая техническая революция изуродовала образ мысли и жизни людей. Тёрнер знал их жизнь во всей полноте — от мадригалов в гостиных дворца Петуорт-хаус до непристойных плясок моряцких девок в пабах Уоппинга. Он как никто другой изучил переходы света на природных объектах, а в Лондоне он видел, как дым и пар промышленной революции преломляли этот свет, и цвет его становился интенсивнее.

Он уже создал тысячи картин маслом и акварелей, он изобразил тысячи предметов и людей, но ничто не прославило его больше, чем объект, на который он смотрел в тот момент. Это корпус некогда знаменитого корабля в доке в Ротерхите. У него нет парусов и мачт, но своим острым взглядом Тернер смог разобрать надпись на его борту. Это «Смелый». Для человека его поколения это имя звучит как набат.

Его назвали так в честь захваченного в битве при Лагосе французского 74-пушечного корабля. Фрегат ее величества «Смелый» сражался в Трафальгарской битве, и сражался с беспримерной доблестью. Он сильно пострадал, пытаясь защитить флагманский корабль Нельсона, «Виктори». Это с его помощью англичане заставили сдаться французский корабль «Устрашающий», с его помощью захватили флагман наполеоновского флота «Необузданный». Другими словами, Тёрнер смотрел на один из самых героических кораблей за всю героическую военно-морскую историю Англии.

Тёрнеру было тридцать лет, а этот корабль уже «отметился» в определении хода мировой истории. Он способствовал утверждению Англии как величайшей морской и торговой державы на Земле. С того сражения — а также с блестящей победы под Ватерлоо — начался непрестанный подъем Англии как мастерской мира. Все, что Тёрнер видел вокруг из своего идеального наблюдательного пункта на борту парохода, плывущего по Темзе, — доки, фабрики, хаотично разбросанные дома и цеха, — все это возникло в каком-то смысле благодаря отваге этого корабля. И что же с ним сделали? Вот он стоит — изуродованный, почти уничтоженный алчным капитализмом, его покрытый славой корпус растаскивают на доски и превращают в хлам. Это все равно что видеть, как старую, больную лошадь, выигрывавшую все скачки подряд, увозят в телеге на бойню, чтобы забить на корм для собак. Клик — работает фотографический затвор в глазу Тёрнера — клик, клик, клик. Пароход пыхтит и уходит, выворачивая вверх по реке — а Тёрнеру в ближайшие недели и месяцы предстоит думать, как достойно отдать последнюю честь фрегату «Смелый» — красно-золотой погребальный костер.

Прошло лишь два года, как королева Виктория взошла на трон в 1837 году и начала свое царствование с оскорбления. Констебля уже не было в живых, и в Англии Тёрнеру не было равных в его искусстве. Тем не менее первый наградной список королевы включал Ньютона, миниатюриста, Уэстмакотта, скульптора, и Кэлкотта, ученика Тёрнера, но не самого Тёрнера. «Я полагаю, весьма возможно, что он обиделся», — сказал член академии советник Лесли. Это было мягко сказано. А дело-то в том, что королева, наверное, считала Тёрнера болваном.

Начиная с 1820-х годов он становился все более странным. Потому что отказывался делать то, что, по всеобщему мнению, должен делать художник — то есть изображать людей и предметы в узнаваемом виде. А его эгоистическая одержимость светом, как он видится глазами Дж. М. У. Тёрнера, стала казаться каким-то отклонением. Кое-кто считал, что он просто валяет дурака, забавляясь доверчивостью публики. Он стал приобретать такую же репутацию, как Дамьен Херст. «Смылки и белила» — презрительно отозвался кто-то о его любви к белой краске. Был даже скетч, где подмастерье пекаря роняет на пол пирожные с красным и желтым джемом, вставляет это месиво в раму, называет полотном Тёрнера и продает за 1000 фунтов. Неудивительно, что Тёрнер хотел заставить своих критиков замолчать, хотел восстановить свою репутацию картиной большой и серьезной, но при этом и ярко тёрнеровской.

Вот он и выбрал образ обветшалого корабля, стоящего на приколе, только добавил от себя кой-какие детали. У корабля, который он видел в доке, не было мачт и парусов. Вряд ли Тёрнер видел, как его тянут на буксире, но если его буксировали из Четэма в Ротерхит, то солнце изображено не там. А экипаж не называл свой корабль «Смелый» — его называли «Нахальный». Но «нахальный» — это не совсем то настроение, которого хотел добиться Тёрнер — понятно почему.

После первого выставочного показа «Фрегат “Смелый”» сразу стал невероятно популярен. Тёрнеру и самому так нравилась его работа, что он называл ее «моя дорогая». Он сумел с триумфом воплотить в жизнь концепцию Джошуа Рейнольдса. Он создал поэму.

Когда смотришь на «Фрегат “Смелый”», поражает не только сила и композиция: закат солнца на зеркальной поверхности воды, корабль и буксир смещены влево, в особое треугольное синее пространство, темный буй на переднем плане справа, — использовать пространство Тёрнер научился еще подростком, когда рисовал декорации в театре «Пантеон» в Ковент-Гардене. Сразу чувствуешь, что картина несет посыл, тему, заявление. Нет нужды спрашивать художника, о чем его картина, к тому же Тёрнер прославился невероятным косноязычием.

Как сказал член академии Джордж Джонс, «мысли Тёрнера столь глубоки, что простому смертному их не постичь, и явно слишком глубоки, чтоб Тёрнер сам сумел их объяснить». Как-то раз в его присутствии случился спор — что это за яркий предмет лежит в воде на картине «Венеция, Дворец дожей, Догана и часть собора Сан-Джорджо» (1841 год).

Может, это буй? Или какой-то прекрасный тюрбан? — вопрошали верные поклонники таланта. А может быть, матросская шапка? Пару раз дернув губами и столько же раз хмыкнув, Тёрнер проговорил: «Апельсин, хм… апельсин…»

Чтобы понять символизм картины «Фрегат “Смелый”», не требуется подсказок автора и не нужно ничего знать из истории искусства. Она о старости и молодости: герой состарился и теперь нуждается в помощи — слепой Эдип, ведомый мальчиком, а может (раз уж все художественные переживания отчасти автобиографичны), она — про 64-летнего Адмирала Тёрнера, влекомого вдоль берега в Маргите живой и шумной Софией Бут.

Но прежде всего она, конечно, о переменах — о смене великой эпохи паруса эпохой пара. Справа садится солнце и стоит прямо над буем, куда — последний раз в жизни — швартуется «Фрегат “Смелый”». Слева видим серебристый свет нарастающей луны — символ нового века — века техники.

Боевой корабль ее величества «Смелый» открыл для Британии дотоле невиданный период мира и процветания, когда сотни тысяч жителей Англии получили работу в мастерских, на фабриках и в доках страны, которая стала величайшим центром производства на Земле — воистину мастерской мира. В 1824 году Банк Англии покончил со своей монополией как единственного акционерного банка, и вскоре в Сити были возведены величественные дворцы финансов, первыми из которых были Barclays и Midland.

Банкам и страховым компаниям требовались клерки. На смену наемным экипажам для богатых пришли большие омнибусы на конной тяге, стонущие под весом тех, кто мог позволить себе оплатить поездку. Так родилась концепция массовой перевозки людей на работу с окраин. Как только возникли эти перевозки, стали бурно развиваться пригороды. Карикатурист Джордж Крукшэнк жил на Амвелл-стрит, в районе Излингтон, и в 1824 году он нарисовал пугающее предвидение расползающегося города. Карикатура «Лондон выходит за свои пределы — кирпич и известка на марше» изображает шеренги дымовых труб, идущих покорять поля, батареи домов, выстреливающих градом кирпичей, разящих и перепахивающих беззащитные луга.

С каждым поездом, с каждой новой дымовой трубой воздух становился грязнее, с каждой новой партией рабочих росла скученность. Лондонцев преследовали вспышки холеры, причины которых ставили власть в тупик. Появилось много художников и писателей, которые, как Уильям Блейк, ныли и жаловались на фабрики, станки и урбанизацию, но я вовсе не уверен, что среди них был и Тёрнер.

В 1838 году, когда он увидел фрегат «Смелый», как раз открыли ветку Большой Западной железной дороги от Паддингтона. В 1844 году Тёрнер попытался передать свои ощущения от этого события в картине «Дождь, пар и скорость». Он изобразил локомотив, летящий прямо на вас по мосту в Мейденхед, а «героем» картины является огонь, пылающий в топке.

Это не антииндустриальная картина. Скорее это песнь во славу бешеной мощи и скорости новой машины. Не скажешь также, что в картине «Фрегат “Смелый”» Тёрнер так уж неприязненно относится к буксиру, который уверенно ползет навстречу зрителю, а из его блестящих черных труб вырывается пламя. Да, испытываешь жалость к старому, отжившему свой век парусному судну, которое маячит за буксиром. Но Тёрнер еще ничего не знает о канцерогенах или выбросах двуокиси углерода.

Для него пароход — это замечательная новая машина, которая быстро переносит его в Маргит и в объятия Софии Бут. Я бы сказал, что в душе Тёрнер за Прометея, за технику. Но по-настоящему его интересовали цвет и движение, а еще свет, пробивающийся сквозь промышленные дымы новой эры. Этим он оправдывал свой стиль в живописи, который становился все более импрессионистским.

В 1870 году, когда Тёрнера давно уже не было на свете, в Лондон приехал Клод Моне. Он обошел все точки на берегах Темзы, откуда открывались наилучшие виды, и, как и Тёрнер, он написал здание парламента — только теперь это был уже шедевр Бэрри и Пьюджина, стоимость которого в 2 миллиона фунтов так возмутила Диккенса. Здание было другим, смог стал еще гуще, а Моне и компания стали самыми модными живописцами нашего времени, регулярно бьющими ценовые рекорды на аукционных торгах.

Но нет и не может быть никаких сомнений в том, что революцию совершил Тёрнер. Он первым утвердил принцип: важно не то, что видишь, а то, как видишь. Он стал отцом импрессионизма.

В 1846 году Дж. М. У. Тёрнер переехал вместе с Софией Тёрнер в их домик в Челси. Когда он забирался на балкон на крыше и смотрел влево, а потом вправо, перед ним открывались два самых лучших вида на Темзу во всем Лондоне. В день, когда он умер, 19 декабря 1851 года, его нашли на полу спальни, и казалось, что он старался доползти до окна, чтобы взглянуть на реку еще раз.

Доктор Тёрнера сообщил, что около девяти утра «солнце пробилось сквозь пелену туч, которые так долго скрывали его великолепие, и залило комнату, где упокоился художник, торжеством света». Тёрнер умер без звука, держа за руку свою верную Софию, которой, со свойственной ему скаредностью, он не оставил ничего.

По другой версии, он проговорил знаменитые последние слова: «Солнце — это Бог». И это не такой уж еретический вывод, как может показаться. Несмотря на все усилия всех епископов со времен Меллита, в глубине души Лондон всегда оставался очень языческим городом, где только 25 % населения являлось в церковь на воскресную службу. Действительно ли он так думал или нет, но эта странная ацтекская вера Тёрнера имеет такое же право на существование, как и любая другая теория, и она никак не умаляет его популярности, которая до сих пор продолжает расти.

В тот год, когда умер Тёрнер, жители викторианской Англии миллионными толпами валили на Всемирную выставку. В Гайд-парке построили Хрустальный дворец, или «Большой Шалимар», — храм достижений технического прогресса и торговли. Всего за шиллинг каждый лондонец мог увидеть все что угодно, от бриллианта Кохинор до первой в мире факс-машины.

В том же, 1851 году был проложен первый подводный кабель между Лондоном и Парижем, за которым последовали кабель до Нью-Йорка в 1866 году и до Мельбурна в 1872-м. Начался век телекоммуникаций, телеграф облегчил судоходство и сделал его предсказуемым, появилась возможность сократить расходы и перейти к работе по системе «поставки точно в срок», как говорят сегодня. Кораблей стало больше, корабли стали крупнее, они стали перевозить больше грузов, а биржевые дельцы заинтересовались проектами по углублению огромных новых доков — Виктории и Альберта в районе Плейстоу.

Лондон стал богатейшим городом на Земле, он был недосягаемо богат — по объему биржевой торговли больше чем в пять раз превосходил Нью-Йорк (а щадящие правила заключения сделок в Лондоне при больших рисках сулили очень большие выгоды). Все эти каналы, доки и железные дороги, мосты и трансокеанические кабели — вся эта викторианская инфраструктура требовала огромных денег и никогда бы не возникла, если бы не смелость и талант ведущих лондонских банкиров.

Меня очень позабавил Тёрнер — он груб и неотесан, но его отличает удивительная широта взглядов.

Джон Констебль, 1813 год

ВЕЛОСИПЕД

В гениальной своей простоте велосипед — одна из самых удачных идей, когда-либо возникших в мозгу человеческом, поэтому я должен быть точен и должен заявить всем, что самый ранний предок велосипеда был изобретен не в Лондоне. Боюсь, честь этого изобретения принадлежит немецкому барону по имени Карл Дрез, чиновнику лесного ведомства и выпускнику Гейдельбергского университета по специальности физика, который также претендует на авторство в изобретении клавиатуры пишущей машинки.

Можно почти не сомневаться, что впервые люди увидели двухколесное и приводимое в движение ногами подобие велосипеда в Мангейме в 1817 году, когда Дрез вывел свою «дрезину» в загородную поездку. Но очень скоро эту идею спер и развил изобретатель из Лондона по имени Денис Джонсон. Этот самый Джонсон — который может быть, а может и не быть дальним родственником автора этих строк — внес ряд важных улучшений в конструкцию велосипеда, а случилось это на Лонг-Акр в Ковент-Гардене. Если взглянуть повнимательнее на самые ранние картинки, изображающие Дреза на его «дрезине», можно отметить, что это приспособление было довольно-таки сельскохозяйственного характера: спицы и обод колеса деревянные, а вся конструкция настолько тяжела и громоздка, что любое столкновение или яма на дороге грозила ездоку грыжей.

Джонсон был одним из лучших специалистов по изготовлению экипажей в Ковент-Гардене, он сумел облегчить конструкцию за счет гнутой металлической рамы и металлических спиц в колесах. И в отличие от Дреза еще и нашел рынок для своего изделия. После 1815 года Лондон был полон молодых людей, чьи папеньки разбогатели благодаря успехам промышленности — и благодаря успехам империи. Это были денди, последователи Красавчика Браммела (см. выше). Для них велосипед Джонсона вовсе не был в первую очередь средством передвижения. Он — как их пышные белые жабо и лорнеты — был прежде всего элементом статуса. В эпоху парламентской реформы и промышленной конкуренции он был средством вопиюще наглого и фривольного утверждения своей элитарности. Денис Джонсон изготовил и продал около 320 своих «пешеходных экипажей», которые также назывались «хобби-конь», «денди-конь», «ускоритель», а в 1818 году он запатентовал свою машину. Он получил королевскую патентную грамоту на «механизм, имеющий целью уменьшение физических усилий и предотвращение утомления людей при ходьбе, обеспечивающий им в то же время возможность развивать большую скорость, каковому механизму он намерен дать название пешеходного экипажа».

К марту 1819 года он открыл две «школы езды» на улице Стрэнд и на Брюер-стрит и стал взимать по шиллингу за урок и 8 фунтов за штуку при покупке велосипеда. Его сын совершил поездку по стране — «промоушн тур», — демонстрируя возможности велосипеда, и сохранились прекрасные гравюры, на которых молодые люди учатся ездить на «денди-лошади» и падают с нее вниз головой. Увы, дороги тогда были настолько ухабистыми, что езда плохо сказывалась на желудке, а когда ездить на новой машине попытались по тротуарам, отношение к «денди» (и «денди-зеттам», как называли женщин-«денди») еще более ухудшилось.

Через год или два увлечение новинкой пошло на убыль, а Королевский хирургический колледж объявил ее опасной. Но, когда через сорок лет к велосипеду приделали вращающиеся педали, за основу взяли именно «денди-коня» Джонсона. Самое демократичное транспортное средство начиналось как символ антидемократичной экстравагантности, но тихоходным оно вовсе не было.

В 1819 году четыре «джентльмена» проехали на велосипедах Джонсона около 100 километров от Лондона до Брайтона за 12 часов. Когда в августе 2011 года Марк Кавендиш выиграл олимпийский квалификационный заезд, он проехал на современном велосипеде 140 километров от Лондона до Бокс-Хилла и обратно за 3 часа 18 минут — этот результат лишь в пять раз лучше, чем тот, что показал его самый ранний предок — «денди-конь» Джонсона.

Лайонел Ротшильд

Человек, который финансировал империю

Хорошо известно и подтверждено статистикой, что езда на велосипеде в Лондоне безопасна и становится все безопаснее. Но даже самые опытные велосипедисты не станут отрицать, что есть парочка участков, где мысленно крестишься и надеешься, что водители будут повнимательнее.

Требуется определенное хладнокровие, чтобы прорваться через тоннели Мэрилебон-роуд; а потом начинается гонка по юго-восточному краю Гайд-парка. Я говорю не только о том участке на вершине Конститьюшн-хилл, где приходится вклиниться в односторонний поток автобусов и такси; по-настоящему напряженный момент наступает, когда, задыхаясь, поднимешься от квартала Найтсбридж до Пиккадилли и стоишь на светофоре с «бумерами» и «мазератти»; а когда загорится зеленый и ты уже рванул вперед — то как черт жмешь на педали, уж поверьте, потому что видишь, какая армада машин собралась слева в начале Парк-лейн. Это все равно что проходить перед строем кавалерии Неистового Коня или маршала Нея, когда их кони — эти жуткие монстры — бьют копытами землю, готовясь к атаке. И пока лавируешь по относительно безопасной Пиккадилли прямо перед этой лавиной металла, задаешь себе вопрос, как это случилось, что в Лондоне появилась городская автострада, проходящая через Парк-лейн, которая когда-то славилась как чудный и пасторальный район.

За это надо сказать спасибо бывшему министру транспорта правительства консерваторов по имени Эрнст Марплз. Помимо всего прочего, этот фантазер решил, что Лондону необходимо одностороннее круговое движение вокруг Мраморной арки (Marble Arch, называемой Marple Arch в честь Марплза, который проталкивал эту стройку) и Гайд-Парк-корнер.

В 1962 году он превратил это милое место в зону разрухи, усеянную ямами каждая размером с вулканический кратер, отчего моему отцу пришла в голову мысль захоронить в одной из них наш старенький потрепанный «остин-хили», от которого он хотел избавиться. В ходе строительства пятиполосной кольцевой вокруг Арки Веллингтона Эрнст Марплз разрушил ряд домов в конце улицы Пиккадилли.

И то были вовсе не старые дома. По крайней мере один из них, № 148 на Пиккадилли, слегка обшарпанный под конец своего существования, принадлежал Обществу автопроизводителей и автотрейдеров. Но построен-то он был по образцу лондонского клуба и, конечно, по-прежнему оставался памятником отечественного великолепия. Здесь были винные погреба, похожие на пещеры, и комнаты для слуг, и большие кухни с новомодными газовыми печами, и широкие мраморные лестницы, ведущие в просторные залы, полные шедевров фламандской живописи и французской перегородчатой эмали, и окна с видами на парк.

В этом месте было заключено одно из самых знаменитых соглашений между банком и правительством Британии. На этом месте, где теперь с ревом проносится поток автомобилей, стоял дом Лайонела де Ротшильда, и именно здесь он встречался со своим другом Бенджамином Дизраэли — премьер-министром.

Шел 1875 год, и Британия переживала расцвет своего могущества, а Лондон был большим промышленным центром. В Ист-Энде, в нижней части долины Ли, в районе, ныне отведенном под олимпийскую реконструкцию, располагалось множество фабрик и заводов, поражающих воображение и шибающих в нос.

И конечно же именно поэтому их и разместили в Ист-Энде, чтобы преобладающие ветры уносили чад и смрад подальше от чувствительных носов обитателей особняков Пиккадилли. Там были фабрики, производившие джут и компост, резину и удобрения, и они наполняли воздух характерным запахом вываренной гнилой рыбы. Там были предприятия, которые ввозили сахар и апельсины из колоний и вывозили их с огромной наценкой в виде мармелада Кейллера. Они ввозили гудрон, а вывозили креозот, керосин, деготь, антрацен, дезинфицирующие средства, инсектициды и анилиновые красители. Лондон брал шерсть, чай, кофе, сахар, красящие вещества, все что угодно, а затем лондонские фирмы все это перерабатывали, фасовали и отправляли по всему миру Они ввозили хлопок из Индии и отправляли его обратно, чтобы одевать самих индусов, а потом стали говорить, что равнины Индостана побелели от костей индийских ткачей.

В то время Дизраэли, который к империи и ее императрице относился со смесью романтизма и прагматизма, увидел возможность еще более укрепить мировое лидерство своей страны. К 1871 году руководимый французами консорциум ввел в действие Суэцкий канал, связывающий Средиземное и Красное моря, стратегический потенциал которого был очевиден. Канал сократил путь в Индию, потому что кораблям больше не приходилось тащиться вокруг мыса Доброй Надежды. Суэцкий канал просто открыл всю Восточную Африку для торговли и колонизации — и тут появилась возможность купить его и наложить лапу британского льва на это коммерчески важное горло.

Османская империя была банкротом, хедив Египта был банкротом, компания, которая прорыла канал, обнаружила, как это часто и бывает, что отдача от этого нового инфраструктурного объекта не соответствует ожиданиям. Египтяне хотели четыре миллиона фунтов — по тем временам это была сногсшибательная сумма — примерно 8,3 % всего бюджета Соединенного Королевства. Но Дизраэли знал, куда идти за деньгами.

Лайонел Ротшильд был главным представителем в Британии панъевропейской банковской династии. В 1870 году он был изображен на обложке журнала The Period как «король» денег и облигаций, огромный и бородатый, к которому шли на поклон правители всего мира: император Китая, турецкий султан, Наполеон III, папа римский, кайзер Вильгельм I и королева Виктория. У него и его семьи был значительный опыт финансирования больших транспортных проектов — они помогали создать сеть европейских железных дорог. А еще он был близким другом Дизраэли и жены Дизраэли.

Как только премьер-министр заручился согласием кабинета на сумму четыре миллиона фунтов, секретарь кабинета министров, Монтегю Корри, был срочно отправлен в штаб-квартиру компании N. М. Rothschild в Нью-Корт на улице Сент-Суизинс-лейн, где она находится и сегодня. Там, в кабинете, отделанном дубовыми панелями, он нашел 67-летнего финансиста в умиротворенном душевном состоянии. «Премьер-министру нужно четыре миллиона на завтра», — сказал Корри.

Ротшильд взял мускатную виноградинку, съел ее, выбросил кожицу и неторопливо спросил: «Кто ваш гарант?» — «Правительство Великобритании». — «Вы получите их».

Это была хитроумная сделка во всех отношениях. Французы пришли в полное замешательство, увидев, как выросло британское влияние. Либеральная оппозиция во главе с Уильямом Гладстоном не смогла возразить ничего вразумительного. «А не вызовет ли это каких-нибудь международных осложнений или вопросов? — писал довольно невнятно Гранвиль Гладстону — Брать такую ответственность без консультаций с парламентом?» — хныкал он.

Патриотически настроенная британская общественность пришла в восторг — еще бы, завладеть главной артерией Ближнего Востока! — и воодушевленный Дизраэли писал ее величеству, чтобы сообщить благую весть: «Дело сделано — канал Ваш, мадам. Мы обскакали французов. Они слишком суетились, предлагали займы по завышенной цене, да еще на таких условиях, которые фактически отдавали правительство Египта им в руки.

Хедив от отчаяния и злости предложил правительству Вашего величества купить его пакет акций целиком и сразу — о чем он раньше и слышать не хотел. Четыре миллиона стерлингов! И почти сразу.

Только одна фирма могла пойти на это — Ротшильда. Эти люди повели себя восхитительно, предоставили деньги под низкий процент — и теперь все акции хедива в Ваших руках, мадам».

Ротшильды и сами не прогадали — что и неудивительно. Кое-кто говорил, что старый пожиратель винограда снял три шкуры с британского правительства. Кто-то считал, что 150 000 фунтов за заем в четыре миллиона на три месяца — это слишком круто. Это 15 % годовых — такие проценты по кредиту можно выставлять египтянам, но не англичанам, говорил книготорговец Уильям Генри Смит, который был также секретарем казначейства. Другие считали, что Лайонел и его семья провернули классическую инсайдерскую операцию — скупили в огромном количестве египетские акции, заранее зная, что по завершении сделки цена на них поднимется.

Лайонел не обращал внимания на эту критику. Когда биржевой брокер Артур Рэгг высказался в том смысле, что деньги правительству надо было занять бесплатно, то вызвал резкую отповедь любителя мускатного винограда: «Артур Рэгг, вы еще молодой человек и потом все поймете. Я заработал на сделке 100 000 фунтов, а хотел — 200 000».

Смелое решение британского правительства купить египетский канал оказалось неожиданно удачной сделкой для налогоплательщиков. К январю следующего года акции на канал подскочили на 50 %. К 1898 году правительственная доля акций стоила двадцать четыре миллиона фунтов — в шесть раз больше, чем Дизраэли заплатил за нее при покупке; к 1935 году ее цена составляла девяносто три миллиона фунтов. Годовые дивиденды по этим акциям подскочили с двухсот тысяч фунтов в 1875 году до восьмисот восьмидесяти тысяч фунтов в 1901 году.

Дизраэли не просто защитил британские интересы, обеспечив самый короткий путь в Индию, — он заключил очень прибыльную сделку. Суэцкий канал оставался в зоне британских интересов до 1956 года, почти до того самого времени, когда родился автор этих строк — не так и долго вообще-то.

Как заметил Дизраэли Виктории, именно Британия, а не кто-либо другой оказалась обладателем такой банковской системы, которая позволила предложить Египту подходящую сделку; но этого не случилось бы, если бы не Лайонел Ротшильд.

Когда в 2012 году мы будем праздновать шестидесятилетие правления ее величества королевы Елизаветы II, мы, современные елизаветинцы, поймем, что нам есть чем гордиться. Очень выросло качество жизни людей, Лондон по-прежнему может претендовать на право называться одним из величайших городов мира. Реальные доходы по сравнению с 1952 годом значительно выросли, у нас есть интернет, iPod и батончик-мороженое Snickers.

При этом кто-нибудь обязательно попытается добавить ложку дегтя в бочку меда и вспомнит, когда еще британский монарх пребывал на троне шестьдесят лет. Эпоху Елизаветы II неизбежно сравнят с Викторианской эпохой — и я вовсе не уверен, что это сравнение будет в нашу пользу.

Никто не станет спорить, что жители Викторианской эпохи превосходят все предыдущие поколения британцев своей смелостью, энергией и талантом. Но, если уж на то пошло, положа руку на сердце придется признать, что нас они тоже превосходят.

Иногда мне кажется, что эта книга похожа на гигантского головастика и до сих пор мы скользили вдоль длинного хвоста истории, как вдруг, приступив к описанию последних ста пятидесяти лет, неожиданно добрались до головы: огромного выпуклого купола — вместилища багажа Викторианской эпохи, ее интеллекта, ее великих людей, которые сделали Лондон caput mundi — столицей мира, современным Римом. Невозможно отдать должное всей этой огромной плеяде великих личностей всех сфер деятельности, хотя некоторые авторы — такие как Эндрю Норман Уилсон — прекрасно поработали в этом направлении.

Возможно, потому, что тень смерти нависала над ними куда более явственно, их жажда жизни была сильнее, чем у нас сегодня. Они раньше вставали, они больше ходили пешком и готовили более сложные блюда. Они писали более длинные романы, вели более подробные и откровенные дневники и отращивали более длинные бороды и усы, чем любое из предшествующих поколений. Они были более щепетильны в вопросах чести и более лицемерными, и поэтому (хоть это и спорно) их больше волновал секс и у них было больше детей. Они писали больше картин акварелью и больше играли на фортепьяно и в целом больше совали нос в чужие дела — особенно в дела менее успешных людей, — чем представители среднего класса современной Британии.

Может, оттого, что они были более религиозны, хоть и поверхностно, чем все предыдущие поколения лондонцев, викторианцы свято верили, что вершат волю Божью; и, как и римские империалисты, на которых они сознательно равнялись, все свои успехи считали знаком милости Божьей. Они завоевали огромные территории земного шара потому, что так было угодно Богу, они господствовали над Индией и Африкой потому, что — они всерьез так считали — такова Его воля.

Если сравнить с нашим временем — то была эпоха сверхчеловеческой самоуверенности. Вот типичный пример: в 1854 году Изамбард Кингдом Брюнель построил «Грейт Истерн» — это был не просто корабль принципиально новой конструкции, это было судно, способное загрузить в трюмы столько угля, чтобы хватило на переход из Англии в Австралию и обратно. С водоизмещением 19 000 тонн, это был самый большой корабль, построенный когда-либо раньше, — в четыре раза больше любого другого, но главное, что еще сорок лет после этого никто не построит такого корабля. Правда, у него прорвало главную прокладку во время первого рейса, но это не важно: за старание Брюнель все равно получил десять баллов из десяти.

Под тевтонским оком принца Альберта викторианские праздные классы дали миру самых мощных интеллектуалов. И не случайно теорию эволюции — наверное, главное научное открытие за последние двести лет — сформулировал один из бородатых мудрецов, которые собирались в Викторианскую эпоху в лондонском районе Брумли. Если у вас будет возможность попасть в Брумли, поближе познакомиться с его жителями и оценить их физические и интеллектуальные достоинства — вы поймете, как Чарльз Дарвин пришел к идее естественного отбора и выживания сильнейшего.

Это викторианцы изобрели почти все виды спорта и спортивные игры и придумали их правила. Именно вкус, воображение и инженерный талант викторианцев создал этот город таким, каким мы его видим сегодня. Я помню, как, будучи еще студентом, в период бума на пике восьмидесятых, вступил в спор с одним видным американским профессором. Я хотел доказать, что Британия и Лондон снова возрождаются. «Бросьте! — сказал он снисходительно. — Вы, ребята, и сегодня еще проедаете капиталы, сколоченные викторианцами». И по большому счету он был прав.

Взгляните на богатейшую лондонскую архитектуру, начиная с Королевского суда Лондона на Стрэнд до Мемориала принца Альберта или Музея естественной истории. Допустим, вам нужно найти символ Лондона — картинку для открытки, чтобы каждому, в любой точке мира сразу стало ясно, что речь идет о Британии. Вы конечно же выбираете шедевры Бэрри и Пьюджина — то есть здание палаты общин; и, когда вы смотрите на викторианскую архитектуру, с ее цветом, изысканностью и теплотой, вас не удивляет, что людям она нравится и сегодня она стоит все дороже.

Посмотрите на роскошную позолоченную панельную обшивку палаты лордов, оцените изящество и торжественность любой викторианской ратуши, а потом посмотрите на невыразительную серую сталь и бетон яйцевидной конструкции, в которой располагается штаб-квартира нынешней администрации Большого Лондона. Смотрите на нее — и рыдайте.

Все хотят жить в викторианском доме, типичном таунхаусе, в таком же, как мистер Путер, над которым все потешались, — со скребком для обуви у входа, классическим фронтоном и дверным проемом и аккуратненьким маленьким садиком на заднем дворе. Мы ежедневно сбрасываем продукты жизнедеятельности в огромный канализационный коллектор, проложенный под Лондоном гением Джозефа Базалджетта. Мы спускаемся на станции метро, построенного викторианцами, которое стало первой в мире железной дорогой под землей, и поезд уносит нас в тоннели, которые пробурили они. Прибывая на станцию главной линии лондонского метро, мы (практически всегда) видим частицу викторианской промышленной археологии.

Про один город в Америке говорят, что он построен на рок-н-ролле. Современный Лондон был построен на кирпиче и рельсе — и именно на викторианском кирпиче и рельсе. Но было еще нечто — еще один ресурс, который и позволил викторианцам козырять такими сооружениями. Еще одно изобретение, которое позволило инженерам перебросить виадуки через Холборн и прорыть тоннели под рекой.

Эта выдумка была поважнее, чем паровой двигатель или электричество. Это была возможность занимать деньги под разумный процент при уверенности, что вложения вернутся с прибылью и все сопутствующие навыки, которые сопровождают управление деньгами и рисками. В Лондоне были знающие люди, которые покупали долги, продавали долги, и тогда, как и сейчас, были люди, которые зарабатывали деньги, делая ставку на то, будет ли долг возвращен.

Величие викторианского Лондона зиждилось на превосходстве Сити над всеми конкурентами в сфере банковского дела. Уолтер Бейджгот в своей книге «Ломбард-стрит» заявил в 1873 году, что великая заслуга Сити перед всем миром заключается в идее привлечь частные средства в банковскую систему «Английские капиталы постоянно и неизбежно текут туда, где они наиболее востребованы и эффективны, как вода течет в сообщающихся сосудах». Благодаря лондонским коммерческим банкам и кредитным конторам сбережения производителей сидра из Сомерсета или линкольнширских старушек можно было использовать для строительства железной дороги в Америке или Пруссии, что и делалось.

Лондонские банки предоставляли гарантии, которые смазывали колеса мировой торговли. В 1858 году специальному парламентскому комитету доложили: «Бостонский коммерсант не сможет купить партию чая в Кантоне, не получив кредит от господ Мэтисонов или господ Барингов». Лондон стал центром международных финансовых услуг не только потому, что был сердцем растущей мировой империи, или потому, что был самым большим городом на Земле, или потому, что имел хорошую связь с другими столицами по кабелям, проложенным по дну моря — отчасти усилиями того самого, хоть уже и несколько потрепанного, корабля «Грейт Истерн». Все это очень важно, но главное не это. А главное в банковском деле — это то, что вы можете обнаружить и прочитать на каждой банкноте.

Главное — это гарантия, обещание заплатить. А обещанию требуется доверие, а доверять легче, когда все спокойно. И самой привлекательной чертой Лондона как средоточия международных банкиров было то, что он был столицей острова, который не подвергался внешним угрозам, был мирным и стабильным — по сравнению с Европой конечно же. Во многих отношениях наш остров был замечательным местом, где можно жить, пользуясь такой свободой слова и собраний, которую больше нигде не найдешь.

Со времен Средневековья банковское дело было профессией пришлых — в частности евреев; потрясения наполеоновской эпохи увеличили поток талантливых иммигрантов. Прибыв в Лондон, они обнаруживали здесь Барингов, которые всегда настаивали, что, несмотря на смутно-немецкую фамилию, они — о нет! — вовсе не евреи, а потомки лютеранского пастора, осевшего когда-то в Эксетере.

Им нравилось быть первыми во всем и всегда, с тех пор как Джон Баринг приехал в Лондон в 1763 году, и к началу XIX века в его семье было не менее пяти пэров, были замки, угодья для охоты на куропаток (аристократический атрибут), беговые лошади, элегантные жены и эксклюзивные связи в правительстве, которые не прерывались до 1995 года, когда банк Barings был эффектно уничтожен в Сингапуре мошенником-трейдером по имени Ник Лисон.

А еще были евреи-сефарды, которые бежали из Амстердама, когда его завоевали французы в 1795 году, а еще были евреи и неевреи из различных городов Германии, покоренных наполеоновской армией: Шредеры, Брандты, Хуты, Фрюлинги, Гошены. Были и греческие банкиры, бежавшие в Лондон от турецкого гнета. Гамбросы прибыли из Германии и Дании в 1840-м, Бишоффсхаймы и Гольдсмиты приехали в 1846-м, Кляйнворты — в 1855-м. Были и американцы, такие как Пибоди и Дж. С. Морган, отец Дж. П. Моргана; и были Ротшильды.

Ротшильды были не просто семьей; они были совместным предприятием, связанным друг с другом религией и ДНК. Они были империей, которая в каждой европейской столице держала по Ротшильду. Нет ничего удивительного, что появилось антисемитское сравнение с гигантским спрутом, охватившим своими щупальцами весь земной шар (метафора, которую недавно подхватили для характеристики Голдмана Сакса, хотя сегодня, в атмосфере всеобщих нападок на банки, спрут превратился в кровопийцу-кальмара, обвивающего лицо человечества).

Благодаря упорной работе и умению быстро считать в уме, Ротшильды стали богатейшими людьми в мире. По некоторым подсчетам, они заткнули Мидаса и Креза за пояс: они стали самыми богатыми из всех когда-либо живших людей. Они заработали свой первый миллион на сейсмических потрясениях наполеоновской эпохи.

«Война — отец всего сущего», — сказал Гераклит, и правда, это война породила международный рынок ценных бумаг. Если Наполеон и Веллингтон умели мобилизовать войска, то Ротшильды блистательно мобилизовали деньги. Говоря словами одного их восторженного современника, они были Finanzbonaparten — финансовыми Бонапартами, а Лондон был их главной столицей.

Все началось в 1577 году, когда во Франкфурте на Юденгассе — в Еврейском переулке — жил человек по имени Исаак Эльханан Ротшильд. В то время евреев очень ограничивали в выборе вида деятельности. Они не могли торговать оружием, пряностями, вином или зерном. Они должны были оставаться в гетто по воскресеньям и в христианские праздники. Они могли менять монету и давать деньги в долг — это да, но какого богатства они могли добиться — тут всегда существовал определенный предел.

Но французская революция 1789 года освободила франкфуртских евреев от этих оков — и некий господин по имени Мейер Амшель Ротшильд получил свой шанс. Мейер Амшель разбогател, действуя в основном как управляющий фондами изгнанного Наполеоном ландграфа Гессе-Касселя — осторожно, но эффективно собирая проценты с его активов.

Мейер был матерый хищник и сыновьям своим надавал кучу полезных советов — например, «Лучше иметь дело с правительством, у которого проблемы, чем с тем, у которого все хорошо» или «Если не можешь добиться, чтобы тебя любили, сделай так, чтобы тебя боялись» и самый страшный: «Если высокопоставленный чиновник вступает в (финансовое) партнерство с евреем, то начинает принадлежать еврею».

Один из сыновей особенно хорошо усвоил эти уроки. Это был Натан Мейер, которого сперва послали в Манчестер импортировать текстиль, а потом — в 1804 году — он переехал в Лондон, где основал банк N. М. Rothschild. Вскоре он уже помогал финансировать военную кампанию Британии против Наполеона. Когда испанские и португальские поставщики продовольствия перестали принимать бумажные деньги за снабжение армии Веллингтона в Пиренейской войне, Натан стал контрабандой переправлять через Ла-Манш слитки золота. К 1815 году счет N. М. Rothschild британскому правительству составлял приблизительно десять миллионов фунтов стерлингов — и лорд Ливерпул стал говорить о нем как об «очень полезном друге».

Он уже был признан гигантом биржи, и анонимный автор описывает, как он, бывало, стоял неподвижно, молча, облокотившись на знаменитую «колонну Ротшильда» и засунув тяжелые руки в карманы, и источал неподвижное, бессловесное и безжалостное коварство».

В том же духе продолжается этот дурно пахнущий отчет и дальше. «Глаза обычно называют зеркалом души. Нов случае с Ротшильдом можно заключить, что либо зеркало мутное, либо души нет» — и так далее. Натан, по версии данного автора, первым узнал о победе Веллингтона. Один из его курьеров чудом успел вскочить на корабль, отчаливший из Остенде. Натан пробежал глазами первый абзац — и пошел рассказывать правительству о том, что произошло.

Увы, ему не поверили, потому что правительство в Лондоне только что узнало о поражении англичан в Катр-Бра. Тогда он пошел на биржу. Кто-нибудь другой, как говорят в таких случаях, стал бы скупать по низкой цене правительственные облигации — консоли, — которые точно вырастут в цене, когда наконец-то придет добрая весть. Кто-нибудь другой, но не Натан. Он был не так прост.

Он облокотился на свою колонну с непроницаемым выражением свинцовых глаз. Вместо того чтобы скупать консоли — правительственные облигации, — он их продавал. Он обвалил их. Он продавал их так быстро и много, что на бирже началась паника. «Натан Ротшильд что-то знает! — заключили трейдеры. — Он, должно быть, узнал от своих агентов, что Ватерлоо проиграно».

«Ватерлоо проиграно!» — пробежал слушок. Натан продолжал продавать. Цена консолей упала — и, промедли он еще хоть секунду, покупать было бы поздно. Но он успел купить вовремя. Он скупил огромное количество британских консолей за бесценок — как Эдди Мерфи и Дэн Эйкройд в кульминации фильма «Поменяться местами», когда они скупали подчистую весь замороженный апельсиновый сок и монополизировали рынок.

И вдруг — буквально через несколько мгновений — пришло известие о великой победе Веллингтона, и консоли вновь взлетели в цене. Все эти ценовые скачки на бирже принесли их организатору от 20 до 135 миллионов фунтов стерлингов. «Мы и представить себе не можем, сколько надежд и сколько состояний поглотила эта искусственно организованная паника», — повествует дурно пахнущая «История семьи Ротшильдов», изданная в 1960 году. Вы не удивитесь, что именно эту версию в 1940 году педалировал Йозеф Геббельс, при этом он добавлял одну интересную деталь — этот скользкий Ротшильд, мол, подкупил французского генерала, чтобы тот проиграл сражение.

На самом деле же все было немного иначе. Подобно Эсхилу, пирующему на объедках гомеровского праздника, я беру за основу замечательную буффонаду Нейла Фергюссона длиною в тысячу страниц — «Дом Ротшильдов». Ватерлоо едва не стало катастрофой для Ротшильдов, пишет он, потому что они запаслись огромным количеством драгоценных слитков в расчете на то, что война продлится намного дольше. Да, действительно, разведка Ротшильда первой принесла сенсационную новость о Ватерлоо, но то, когда именно они получили это известие, не имело значения. Для них это была плохая новость.

Армии теперь будут распущены. Войска теперь не нужно будет снабжать. Цена на золото упадет — им предстоят катастрофические потери. Тогда Натану Мейеру Ротшильду пришла в голову другая мысль — и вовсе не такая непатриотичная (а он был гражданином Великобритании), как утверждал Геббельс, но почти такая же хитроумная. Он решил, что весть об окончании войны будет в общем-то хорошей новостью для британского правительства, так как его долг уменьшится. И потому, решил он, акции британского правительства вырастут в цене.

И он стал скупать эти консоли еще и еще и продолжал покупать их еще очень долго — и после того как его конкуренты решили, что эти акции больше не будут расти в цене, а братья испугались и просили его быть поосторожнее. Он продолжал скупать их весь год, пока цена не выросла на 40 % по сравнению со стартовой, а тогда — вот тогда-то он их и продал и действительно получил колоссальную прибыль — около 600 миллионов фунтов стерлингов.

Барингам оставалось только смотреть с изумлением и уважением. «Деньги — это Бог нашего времени, — сказал немецкий поэт еврейского происхождения Генрих Гейне, — а Ротшильд — пророк его». Когда в 1836 году Натан Мейер Ротшильд умер, его семья была в фокусе европейской политики. Ему благосклонно внимали все правители и премьер-министры континента, а его мнение в мире финансов имело такое значение, что, как говорят, и войну невозможно было начать, не посоветовавшись с Ротшильдом. Его личное состояние составляло 0,62 % ВВП Британии.

Лайонелу и его семье не хватало только одного. Если вспомнить клевету и злословие, которые сопутствовали его удаче после Ватерлоо, нетрудно догадаться, чего именно ему не хватало. Ему не хватало признания. Бытовым хамством, антисемитским презрением успешного еврейского банкира не удивишь. Но была и институциональная дискриминация — закрепленная законодательно. Третье поколение Ротшильдов твердо решило покончить с ней.

Сын Натана Мейера Лайонел провел тогда десятилетнюю кампанию за права евреев, в первую очередь за свои права, добиваясь допуска в лучший клуб Лондона — палату общин. В соответствии с древней традицией и практикой вновь избранный парламентарий должен был принести присягу, составленную в чисто христианском духе. Это, естественно, было недопустимо для ортодоксального еврея. Пользуясь поддержкой либеральной партии и прессы, Лайонел решил выступить против этого.

Летом 1847 года он выдвинул свою кандидатуру от лондонского Сити. Редактор The Times Джон Тадеус Делан поддержал его и написал его предвыборное обращение. The Economist также оказал ему поддержку. А вот такой мракобес, как Томас Карлайл, заявил, что Лайонел предложил ему щедрое вознаграждение, чтобы он написал статью в защиту еврейской эмансипации, а он отказался. «Еврей — это уже плохо, что уж говорить про обманщика-еврея, шарлатана-еврея? И как может настоящий еврей вообще пытаться стать сенатором или хотя бы просто гражданином любой страны, кроме своей собственной несчастной Палестины, куда направлены все его мысли, шаги и усилия?»

Злоба Карлайла была совершенно беспочвенной. Лайонел применил обычный способ решения проблемы — он выделил серьезные суммы на подкуп электората, ведь электорат подкупали всегда еще со времен Джона Уилкса, — и гордо вошел в парламент, заняв третье место в многомандатном избирательном округе. Как сказал его брат Нат, это был «потрясающий триумф семьи, равно как и полезнейший пример для бедных евреев в Германии и во всем мире».

Но вот ведь незадача: чтобы занять место в парламенте, он все-таки должен был принести присягу, основанную «на вере христианской». Недостаточно было избраться, будучи евреем. Надо было убедить парламент изменить порядок принесения присяги. Тут за дело взялся Дизраэли — взялся с огромным энтузиазмом.

Этот пейсатый романист и политический авантюрист был выкрест — его крестили, когда ему было двенадцать лет, — но он был стопроцентным евреем по происхождению и по предпочтениям. Ему нравился Лайонел Ротшильд. В романе «Танкред» у него даже есть отрывок, в котором он восхищается империей Ротшильда. Ева спрашивает Танкреда: «Какой город самый большой в Европе?» — «Без сомнения, столица моей страны — Лондон…» — «Каким же богатым должен быть здесь самый уважаемый человек… Скажи мне, он христианин?» — «Я думаю, что он принадлежит к той же расе и вере, что и вы». — «А в Париже — кто самый богатый в Париже?» — «Я полагаю, брат самого богатого человека в Лондоне». — «Ну тогда про Вену я уже все знаю», — сказала леди, улыбаясь. «Цезарь назначает моих соотечественников наместниками в разных частях империи — и правильно: если б не они, она бы распалась на части за неделю».

Лайонел помогал Дизраэли спекулировать акциями французских железных дорог, а в описываемый период одолжил Дизраэли большую сумму, чтобы тот мог платить за любую недвижимость и жить той жизнью, которой он — по собственному мнению — достоин. Жена Лайонела — очаровательная брюнетка по имени Шарлотта — была дружна с женой Дизраэли, Мэри Энн. Надо сказать, бездетная Мэри Энн испытывала несколько странную привязанность к пяти «прелестным» деткам Лайонела и Шарлотты.

От имени своего спонсора и евреев вообще Дизраэли ввязался в драку с парламентом и выдвинул абсолютно безнадежный аргумент: что якобы евреи, убив Христа, выполнили Божий промысел. Они «выполнили благое намерение» Господа и «спасли род человеческий», — заявил он ошарашенным парламентариям. Христианство стало завершающей фазой иудаизма, утверждал Дизраэли, пользуясь случаем, чтобы объяснить публике свою собственную сложную идентичность.

Либералам его слова понравились. А однопартийцы-консерваторы были в шоке. 138 человек, а может, и больше взбунтовались против руководства партии. Август Стаффорд вопрошал: «И что же, по-вашему, я должен соглашаться, когда Дизраэли утверждает, что нет разницы между теми, кто распял Христа, и теми, кто преклоняет колени перед распятым Христом?» Тори обнажили свои первобытные инстинкты. Они вновь предстали перед публикой как партия лозунга «Ни папства, ни евреев!». Их лидер Бентинк в отчаянии покинул свой пост — от стыда за реакционный дух, исходящий от однопартийцев.

Несмотря на протесты тори, закон прошел через палату общин. Нов палате лордов вопросу еврейской эмансипации предстояла пытка пострашнее. В день, когда состоялось обсуждение, в мае 1848 года, жена Лайонела Шарлотта сидела, ожидая возвращения мужа из Вестминстера. Они вернулись в 3.30 утра. Лайонел все еще улыбался — «он всегда был тверд и сдержан», — но другие Ротшильды и их сторонники были вне себя от ярости и возмущения. Ей запретили читать газетные отчеты о дебатах — это был просто стыд и срам!

«Я уснула в пять и опять встала в шесть; мне снилось, что огромный вампир жадно сосет мою кровь… Как выяснилось, когда огласили результаты голосования, рукоплескания и крики одобрения раздались… по всей палате лордов! Ну чем мы заслужили такую ненависть?! В пятницу я весь день рыдала и плакала от обиды, не в силах успокоиться».

Совет епископов выступил против закона, особенно Уилберфорс, который пошел еще дальше — он стал отрицать теорию эволюции и выступил полным идиотом. Герцог Камберленд, дядя королевы, сказал, что это «ужасно» — допускать в палату общин людей, которые отрицают существование нашего Спасителя.

В конце концов Лайонел пошел на рискованный (хоть и предсказуемый) шаг. Он просто подкупил членов палаты лордов. «Не плати им, пока закон не утвердят, — советовал ему его брат Нат. — Ты так доверяешь им, когда речь идет об этом законе. Потом происходит голосование, а кто как голосовал — ты ничего об этом не знаешь». Он даже было начал операцию по подкупу принца Альберта, потому что супруг королевы, как говорили, имел влияние на лордов.

В июле 1850 года, за несколько дней до того, как Лайонел сделал еще одну попытку занять свое место в парламенте, произнеся модифицированную версию присяги, он внес 50000 фунтов стерлингов в фонд финансирования любимого проекта принца Альберта — грандиозной выставки, гордостью которой был Хрустальный дворец в Гайд-парке. Когда вы смотрите сегодня на великолепное наследие Альбертополиса, Всемирной выставки 1851 года с ее музеями, Альберт-Холлом — вспомните Лайонела Ротшильда, борьбу за еврейскую эмансипацию и тонкое искусство подкупа королевской особы.

В 1857 году, после десяти лет упорной борьбы с британским истеблишментом, Лайонелу наконец-то позволили занять его место в парламенте. По предложению графа Лукана (еще не остывшего от кровавой бойни в Крыму, которую он учинил) палата общин согласилась изменить процедуру, и евреям разрешили приносить клятву верности, пропуская слова «с истинной верой христианской».

Это была полная и окончательная победа Лайонела, его семьи и их несгибаемой воли. И дело не в том, что он стал постоянно заседать в палате общин и регулярно выступать с речами и все такое, — нет, это просто было делом принципа. Лондонские Ротшильды оказали огромные услуги своей приемной родине. Они финансировали войну с Наполеоном и тем самым, как теперь говорят, «спасли континент от тирании».

Они помогли превратить Лондон в международный рынок ценных бумаг и тем самым укрепили его статус финансовой столицы мира. Они показали, как частные инвестиции позволяют осуществлять большие инфраструктурные проекты, особенно строительство железных дорог, которые так важны для стабильности и конкурентоспособности. Они помогли Британии заполучить в собственность Суэцкий канал, что принесло империи неизмеримые преимущества.

Благодаря упорству Лайонела они добились чего-то еще посерьезнее. В то время когда другие города Европы после 1848 года захлестнула волна антисемитизма, Лайонел помог провести пусть небольшие, но давно назревшие изменения законодательства во имя гуманизма и здравого смысла. Ротшильды немало сделали для открытости, терпимости и плюрализма. А эти жизненно важные черты и теперь, вот уже 150 лет, обеспечивают привлекательность Лондона и так трагически контрастируют с тем, что произошло в Германии — на родине Натана Мейера Ротшильда, в стране, которая потом стала главным экономическим конкурентом Британии.

Следует отметить, что Ротшильды XX столетия не смогли повторить успехов своих предков. В какой-то момент семья упустила возможность прорыва в Америке, и, наверное, в своей борьбе за интеграцию в общество они зашли слишком далеко. Они не только подражали Барингам, вылезая из кожи вон в борьбе за пэрство, они поддались пороку всех успешных торговцев нашей страны и практически переродились в натуральных аристократов-феодалов, разодетых в твидовые костюмы и стреляющих куропаток.

Семья понастроила кучу огромных стилизованных замков и дворцов по всей Британии и континенту — сорок один, по последним подсчетам — от Ганнерсбери-парка до Уоддесдона, от Ферьера-ан-Бри до Кап-Ферре. Такие вещи требуют времени и ухода. Нужно дрессировать лошадей, нужно лелеять дендрарии, нужны слуги, к которым нужно относиться деликатно. Все это распыляет финансовую мощь. Натан Мейер этого не одобрил бы.

Сегодня на глянцевых обложках и в заголовках иногда мелькает какой-нибудь молодой Ротшильд, устроивший сногсшибательную вечеринку на яхте у побережья бывшей Югославии. Но никто не станет с ним советоваться, если потребуется начать войну. Ганнерсбери-парк, загородную «дачу» Натана, превратили в музей. Уоддесдон продали семье Гетти, а Пиккадилли, № 148, просто испарился.

Но если кто любит исторические реликвии — им будет приятно узнать, что N. М. Rothschild все там же, где была при Дизраэли, и эта фирма продолжает давать дельные советы по вопросам финансирования и транспортной инфраструктуры. Именно к ее услугам прибегли при создании государственной службы «Транспорт Лондона», когда окончательно решили закрыть безобразную «Службу частно-государственного партнерства» и создали более совершенный план модернизации метро.

Когда я размышляю о варварском сносе Пиккадилли, № 148, и утраченном спокойствии Парк-лейн, я вспоминаю о другом потенциально важном элементе транспортной инфраструктуры. Где-то в анналах департамента транспорта пылится блестящий план, позволяющий совместить скорость и практичность городского шоссе Эрнста Марплза и при этом превратить Парк-лейн и западную часть Пиккадилли в нарядный и изысканный цветочный бульвар, какими они когда-то и были. Можно поместить Парк-лейн в тоннель, а деньги на это привлечь за счет продажи дорогущей недвижимости, которую построят на западной стороне улицы — там, где Марплз крушил дома своей шар-бабой.

Конечно, обойдется все это недешево и придется обратиться в банк за финансовой помощью под разумный процент. Лайонел Ротшильд точно знал, как это делается, но и сейчас в Лондоне есть множество банков, которые хорошо усвоили его уроки.

В тот год, когда проходила выставка, которую финансировал Лайонел Ротшильд, сотни тысяч, если не миллионы лондонцев жили в бедности, в хибарах, заваленных кучами мусора, которые смердели так, что эта вонь — по словам Чарльза Диккенса — могла свалить и быка.

Самые бедные едва ли могли позволить себе купить входные билеты, и карикатуры того времени изображали бедняков с вытаращенными глазами, прижавшихся лицом к окну. Их слабо утешало, что они жили в самом передовом городе мира, которому небесами предначертано повелевать морями и собирать богатства планеты на алтарь Мамоны, построенный принцем Альбертом в Кенсингтоне.

На современный вкус, эта Всемирная выставка является апофеозом самых неприемлемых взглядов — ничем не обузданного капитализма, расизма, колониализма, империализма, а также сексуального и культурного неравенства.

Поэтому не следует забывать, что викторианский капитализм дал возможность настолько поднять уровень жизни и бытовых удобств, что это привело к величайшей социальной революции с начала книгопечатания: я имею в виду эмансипацию женщин. К концу столетия на улицах появились суфражистки, требующие избирательного права для женщин. Задолго до этого в Лондон приехали две женщины, которые бросили мужчинам вызов — они не согласились с отказом в удовлетворении своих требований. И одна из них принадлежала к этническому меньшинству.

Деньги — это Бог нашего времени, а Ротшильд — пророк его.

Генрих Гейне. Sämtliche Schriften, Vol. V

ПИНГ-ПОНГ

Из всего, что дали миру викторианцы, самым вездесущим, конечно, является спорт. Помню, весь мир был в шоке, когда президент ФИФА Зепп Блаттер заявил, что футбол изобрели в Китае, — кто-кто, а уж он-то точно знает, что правила этой игры, объединившей человечество, написаны в Лондоне в 1863 году. Может, цуцзюй и интересная игра — игра III века до н. э., в которой какую-то кожаную штуковину надо протолкнуть ногами через дырку в шелковом полотне, — но это не футбол.

Корни современных Олимпийских игр уходят в Мач-Венлок в Шропшире, где в 1850 году местный врач по имени Уильям Пенни Брукс учредил Венлокские игры — мероприятие, где проходили всякие силовые состязания, включая гонки на тачках и соревнования по пению. Затея оказалась такой удачной, что он засыпал письмами короля Греции, премьер-министра Греции и греческого посла в Лондоне, и в каждом письме был пылкий призыв возродить Олимпийские игры у себя дома, в Афинах, к немалому изумлению греков. Его идею со временем подхватил англофил и фанат спорта барон де Кубертен.

И пошло — на протяжении всего XIX века один вид спорта за другим получал свой свод правил, и писались они в Британии — обычно в Лондоне. В 1866 году в Вест-Бромптоне был основан Атлетический клуб, позже — Любительская атлетическая ассоциация, которая и разработала правила и стандарты для всех современных видов легкой атлетики. Во все времена мужчины били друг друга по голове, и бокс упоминается даже в «Илиаде». Но именно в Лондоне в 1867 году маркиз Куинсберри дал свое имя современному своду правил с подробным описанием требований к перчаткам, правильного удержания и т. д. В 1871 году компания из тридцати двух крепких викторианцев встретилась в ресторане Pall Mall на Кокспер-стрит и основала союз регбистов. В 1882 году гребцы организовали Ассоциацию любительской гребли, чтобы поставить в рамки правил бешеные гонки, которые устраивались на Темзе. Вы можете наткнуться на древнегреческие барельефы, определенно изображающие игру в хоккей, но правила современной игры были написаны только в 1886 году с основанием хоккейной ассоциации.

Современный большой теннис изобрела эксцентричная личность по имени майор Уолтер Клоптон Уингфилд, и игра изначально называлась sphairistike, или «липкий». В 1888 году изменили форму корта — вместо «песочных часов», т. е. двух треугольников, которые предпочитал Уингфилд, корту придали форму прямоугольника, и так появилась Ассоциация большого тенниса. Ракеткой первыми стали играть узники долговых тюрем Лондона. Первый в мире корт для сквоша появился в Хэрроу. Международный дом крикета находится в Мэрилебоне. Первые в мире организованные соревнования по плаванию состоялись, кажется, на озере Серпентайн в 1837 году.

И во всех случаях видим одно и то же: викторианцы берут какую-нибудь древнюю забаву, забавляются до одурения, а потом формулируют ее правила — частично потому, что без правил невозможно воспитать у школьников понятие о «честной игре», а частично потому, что без правил непонятно, кто в конечном итоге выиграл пари.

Но есть одна игра, которая, похоже, всегда была чисто британской, целиком и полностью — не только правила, но и сама идея. Викторианцы были людьми настолько энергичными, что в 1880 году придумали себе новое послеобеденное развлечение. Они освободили стол и установили посередине книги в ряд торцом кверху, и получился барьер. Потом сделали мячик-снаряд из обрезанной пробки от шампанского, или шнура, или еще чего-нибудь, что было под рукой, и книжкой или крышкой от сигарной коробки стали бить по этому мячику, посылая его туда-сюда через стол.

В 1890 году появилась первая запатентованная версия игры, в которой использовался 30-миллиметровый резиновый шарик, покрытый тканью, ракетки со струнами и низенький деревянный бортик по периметру стола. Через год лондонская компания по созданию игр John Jaques представила публике игру под названием «госсима», где был 50-миллиметровый мячик из пробки, сетка высотой 30,5 см, ракетки из пергамента — отсюда название «пинг-понг» (такой звук издавала ракетка при ударе по мячу).

Вскоре на рынке появились и другие варианты, под названиями типа «виф-ваф», «пом-пом», «пим-пам», «нетто», «салонный теннис» и «настольный теннис». Прошло немного времени, и все они исчезли, кроме двух, — выжили пинг-понг и настольный теннис, но, поскольку у них были разные правила, в 1903 году их создатели решили покончить с путаницей и создали Ассоциацию настольного тенниса.

Интересно, почему это чудо родилось именно на английских обеденных столах. Может, это как-то связано с паникой, которую испытывает англичанин перед необходимостью поддерживать послеобеденную беседу. Может, это объясняется безразличием к еде, а может, дождем, который всегда мешал играть на улице. А может быть, причина в том, что викторианцы были богаче всех на свете и у них была куча свободного времени, чтобы лупить друг в друга пробкой от шампанского.

Флоренс Найтингейл и Мэри Сикоул

Пионеры медсестринского дела

В общем-то это наверняка был утомительный вечер для Флоренс Найтингейл. Она не ходила по банкетам. Она не пила спиртного. Да и вообще не одобряла алкоголь.

Но вот 25 августа 1856 года она попала на банкет в Кеннингтоне, в Королевских Суррейских садах. Шум стоял оглушительный, она сидела посередке, а вокруг была огромная толпа — две тысячи краснощеких солдат в мундирах с фалдами. Они орали, без конца пили за ее здоровье, их песни сотрясали железные кованые колонны и балконы новенького концертного зала.

Они радовались, что выжили в безумной бойне Крымской войны. Гордились маленьким ангелом в кружевном чепце, который сидел на почетном месте, и поднимали тосты в ее честь и все быстрее опрокидывали одну рюмочку за другой, пока не стали совсем хорошие.

Вдруг шум усилился. В компании появилась еще одна женщина — столь же известная, столь же обожаемая. Под оглушительные приветствия четверо здоровенных солдат подняли ее в воздух на стуле, на котором она сидела, и понесли на плечах, а Флоренс Найтингейл, глядя на происходящее, внутренне содрогнулась, заметив, как мелькнули нижние юбки этой леди.

И вот героиню-соперницу несли сквозь толпу, а два дородных сержанта расталкивали наглецов, которые пытались ухватиться за подол ее платья. Лицо Мэри Сикоул сияло в свете газовых ламп, она вертела головой во все стороны, и отовсюду неслись аплодисменты и приветствия.

Она излучала радость — радость простой медсестры, которая любит своих «парней» с их пьяными вечеринками, она сияла от счастья, что впервые в Англии да и вообще в западном мире публично поклонялись черной женщине — да еще ТАКОЙ черной.

Сидя на почетном месте на высоком подиуме, горбоносая Флоренс Найтингейл смотрела сверху вниз. Она смотрела на чествование Мэри, ее крымской коллеги-медсестры. Она смотрела — и ей не нравилось то, что она видела.

Лет, наверное, восемь назад пошел я на школьный утренник в Айлингтоне, где моя дочка участвовала в постановке про Крымскую войну. Она играла королеву Викторию и по роли прикалывала медали на грудь двум другим детям, игравшим Флоренс Найтингейл и Мэри Сикоул. Слова королевы Виктории я слышал тысячу раз во время репетиций: «Браво, Флоренс и Мэри! Без вас мы бы не выиграли войну».

Боюсь, я хмыкнул над этой фразой. Чушь, сказал я айлингтонским мамашам после праздника. Кто вообще слыхал про эту Мэри Сикоул? Когда я был маленький, мы про нее вообще не проходили, сказал я с мерзкой категоричностью.

Ее просто добавили в эту сцену ради политкорректности, сказал я, рассчитывая убить их словом «политкорректность».

Наверное, кто-то из родителей возмутился, потому что дома я стал искать информацию о Мэри Сикоул и вскоре понял, что был неправ. Я не только нашел описание банкета в Королевских Суррейских садах, но и обнаружил, что она была невероятно популярна, и в следующем году в том же заведении провели большой военный праздник и сбор средств в фонд Сикоул. Было больше тысячи выступавших, включая одиннадцать военных оркестров, и еще оркестр под управлением какого-то французского маэстро. За вход на премьеру брали немалые деньги — восемь шиллингов, и все равно пришли сорок тысяч зрителей.

Граф Глейхен, который делал скульптуру короля Альфреда, изваял бюст Мэри Сикоул. Она опубликовала живую и занимательную «автобиографию» на двести страниц — первое произведение этого жанра за всю историю страны, опубликованное женщиной-негритянкой. Если вы его читали — а я очень рекомендую прочитать, — то, конечно, поняли, что это действительно была замечательная женщина.

«Вот Мэри Сикоул, — пишет Салман Рушди в “Сатанинских стихах”, — которая в Крыму сделала столько же, как и другая леди, с волшебной лампой, но из-за темной кожи ее не заметили в свете свечи Флоренс».

Это было более двадцати лет назад. Сегодня никто не может сказать, что Мэри «полузабыта» или ею «несправедливо пренебрегают». Индустрия Сикоул раскочегарена на всю катушку. Она занимает неколебимую позицию в школьных программах. Но интересно то, что она действительно однажды исчезла из истории, и почти на сотню лет. Я был неправ, когда говорил, что она ничего собой не представляет. И я был прав, когда говорил, что мы о ней почти не слышали сорок лет назад.

К 1877 году Королевские Суррейские сады сгорели, территорию продали под застройку. Вместе с концертным залом забыли и тех, кто собирал средства в фонд Мэри Сикоул. Ну, это, наверное, неудивительно — расизм, сексизм и все такое. А к этому надобно добавить подозрения некоторых современных ученых, что бедная Мэри пала жертвой предрассудков… самого «ангела из Скутари».

Чтобы понять радость солдат и их искреннее обожание Сикоул и Найтингейл, надо вспомнить, через что они прошли. Они видели, как их товарищи массово умирают от рук врага, который страшнее, чем пушки Севастополя и сабли казаков.

Как все лондонцы середины XIX века, они испытывали ужас перед болезнями. Никто не имел ни малейшего представления, чем вызваны вспышки холеры, которые опустошают город, но все видели, как она косит людей. Все видели, как за один день пышущий здоровьем крепыш превращается в доходягу с синими, как стилтонский сыр, щеками, запавшими глазами, сморщенной кожей и с унизительным смертельным поносом. В трущобах, в крысиных рассадниках геморрагической лихорадки районов Клеркенвелл, Холборн и Сент-Джайлс свирепствовала тифозная вошь.

У миллионов трудящихся бедняков не было ни малейшей надежды на медицинское обслуживание и уход, ни представления о них. Они вымирали в таких количествах, что кладбища были переполнены, и сами места погребения стали источником заразы. В богатейшем городе мира, сердце величайшей из всех империй, продолжительность жизни упала до тридцати пяти лет — ниже, чем во времена Адриана.

Лондон середины XIX века пал жертвой своего собственного успеха. При жизни Флоренс Найтингейл население росло почти на 20 % каждые десять лет. На вершине пирамиды были, разумеется, невероятно богатые люди. Среди них, как всегда, имелись банкиры, которые богатели так стремительно, что очень скоро догнали земельную аристократию. Были Баринги и Ротшильды, а были и другие — безжалостные и циничные типы, которых Троллоп высмеял в лице Огастеса Мелмотта, человека, которого почитали как великого финансиста, раздувшего ажиотаж вокруг Латиноамериканской железной дороги, а потом разоблаченного как грязного, жестокого, невежественного шарлатана. Из сорока богатейших людей, умерших с 1809 по 1914 год, четырнадцать были банкирами.

На каждого такого магната приходилась тысяча таких, как Путер — клерк из книги «Дневник ничего не значащего человека» (Diary of a Nobody), относившихся к нижнему слою среднего класса. А еще ниже, под каждым таким путером, стояли легионы бедных, число которых росло с каждым месяцем за счет пополнений из сельской местности, а обнищание усиливалось.

В своей книге «Лондон в лохмотьях» (Ragged London) Джон Холлингсхед подсчитал, что треть населения города жила в утлых лачугах на грязных улочках и в переулках. Французский писатель Ипполит Тэн описывал, как его поразила жизнь людей в переулках за Оксфорд-стрит, в зловонных улочках, покрытых коростой человеческих выделений, с массой детей, ютящихся на земляных ступенях. Генри Мэйхью видел пожилых людей, которые питались грязными сухими хлебными корками, которые они подбирали на дороге, мыли и размачивали в воде, чтобы съесть. Самым большим знатоком городской нищеты был сам Чарльз Диккенс, а его книги «Холодный дом» и «Оливер Твист» — ярчайший образец социальной критики в истории литературы. Диккенс создал картинки городской жизни, которые олицетворяют для нас все самое ужасное в Лондоне викторианского периода, но даже ему не всегда удавалось передать всю жестокость капитализма XIX века.

Генри Мэйхью записал разговор с шестидесятилетней женщиной, которая когда-то получила хорошее образование, а теперь овдовела и обнищала. Окончив свои дневные труды, она в изнеможении лежала в горячке на полу подвала, пытаясь собраться с силами. Она стала собирателем дерьма. Их было 250, и они просто прочесывали улицы в поисках отходов собачьей жизнедеятельности, а потом тащили их в Бермондси, чтобы продать кожевенникам. Она не понимала, какой опасности подвергает свое здоровье, да и Мэйхью, честно говоря, тоже не понимал.

Лондон, как живой организм, был болен, и положение только ухудшалось.

В 1815 году домовладельцам разрешили устанавливать в домах все более популярный ватерклозет Джозефа Брамалла и сливать нечистоты прямо в сточные канавы. К 1828 году уже 140 сточных канав сбрасывали стоки прямо в Темзу. К 1834 году люди начали осознавать весь ужас загрязнения воды. Как сказал Сидни Смит, каноник собора Св. Павла: «Кто выпьет стакан лондонской воды, тот, в прямом смысле слова, отправит себе в желудок больше живых организмов, чем на всем земном шаре имеется людей — мужчин, женщин и детей».

Но связи между канализационными стоками и болезнями все равно пока не видели. Всем казалось, что болезни вызывает сам запах — миазмы. Его называли «дьявольским духом». Эдвин Чедвик решил бороться с вонью и распорядился откачивать еще больше лондонских нечистот в Темзу — и последствия были катастрофические.

В 1849 году случилась очередная вспышка холеры, от которой умерло 14000 людей. К 1854 году, когда Найтингейл и Сикоул готовились к отправке в Крым, тайну этой болезни еще не раскрыли. Обе женщины были глубоко невежественны в том, что сегодня называется «основами гигиены», но это было бы полбеды.

Разными путями, но обе они обрели жгучее желание посвятить жизнь делу помощи больным. Обе приложили руку к созданию самого понятия о профессиональной медпомощи и уходе за больными.

На пути к своей цели обе столкнулась с предрассудками и дискриминацией — просто чудовищными по нынешним меркам. Давайте проследим, какой путь прошла каждая из них к той памятной встрече в одном из госпиталей в Турции. Надеюсь, меня не обвинят в желании прослыть политкорректным, если я скажу, что карьера Найтингейл была, конечно, ярким образцом торжества силы воли, но путь Сикоул в каком-то смысле был даже более поразительным.

Дед Флоренс Найтингейл по матери сделал состояние на добыче свинца. Семья владела поместьем в Дербишире и замком Эмбли-Парк в Гемпшире в псевдотюдоровском стиле. Родители Флоренс ездили отдыхать за границу: во Флоренцию (где она и родилась в 1820-м) и в Париж, где она видела знаменитостей. Как только она достигла возраста, когда уже могла задумываться о будущем, Флоренс решила, что разочарует своих родителей.

Ей прочили нормальное будущее — выйти замуж за достойного молодого человека. А она об этом не помышляла. Она хотела стать медсестрой. Она тренировалась в этой профессии на сестре, на своих куклах, даже наложила шину на ручку одной из них.

Она взрослела, и это желание становилось сильнее. Она хотела, чтобы ее уважали за что-то полезное, за то, что она сделала. Она попыталась сбежать и стать медицинской сестрой в больнице Солсбери, но родители ей помешали. Она придумывала планы по созданию чего-то вроде протестантской сестринской общины — без обетов, для женщин, способных на сострадание. «Даже не думай», — сказала ее мать.

Сестрой в викторианском лексиконе была или няня Джульетты, сентиментальная, старая корова-кормилица, или диккенсовская миссис Гэмп, которая все время потягивает ликер и икает. Или это была девица, слишком добрая к пациентам-мужчинам. «Нет, — сказали мистер и миссис Найтингейл своей дочери, — сестринство — неподходящая деятельность для воспитанной молодой леди». «Как будто я хотела стать кухаркой», — жаловалась она.

Восемь лет она боролась с непониманием. Она просиживала над объемными отчетами медицинских комиссий, проглатывала статьи о санитарии. Будучи в Лондоне, она первым делом сбегала в школы для бедных и работные дома, впитывая атмосферу нужды и нищеты. Порой она с мамой и сестрой прогуливалась по какой-нибудь заграничной столице, а спустя минуту вдруг исчезала и выныривала в трущобах.

За ней волочился поэт и политик, щеголь в шейном платке — Ричард Монктон Милне, восхитительная партия. Она его отвергла, чем несказанно удручила мать. Не то чтобы Флоренс была неспособна к чувственным мечтаниям. «Во мне есть чувственное начало, требующее удовлетворения, и в жизни с этим человеком я могу найти это», — размышляла она. Но тут же приходила к выводу: «Во мне есть моральное, деятельное начало, требующее удовлетворения, и этого-то я в жизни с ним не найду».

В этом-то и трагедия жизни в Викторианскую эпоху — хотя, конечно, не слишком страшная трагедия, — что Флоренс Найтингейл, похоже, так и не удовлетворила «чувственное начало» своей натуры. У нее никогда не было сексуальных отношений с мужчиной.

Дело, наверное, не в том, что она была лесбиянкой, и не в том, что была непривлекательной (она внушала романтические чувства мужчинам, были разные привязанности, в том числе преданность великого директора Баллиол-колледжа в Оксфорде, Бенджамина Джоветта). А дело было в том, что любая такая связь в ее глазах вела к капитуляции, к подчинению, к потере той свободы, через которую она стремилась самовыразиться.

«Пригвоздить себя к моей сегодняшней жизни, продолжать и усугублять эту жизнь и добровольно лишить себя шанса прожить другую, полную и богатую, жизнь — это было бы самоубийством. Страшно, — писала она в своих пространных мемуарах, — что талантливая и энергичная девушка должна стоять перед таким выбором: либо исполнить свою мечту о профессии, либо выйти замуж за какого-нибудь болвана в бакенбардах с баранью отбивную».

«Мои теперешние мысли и чувства были со мной с шестилетнего возраста, — говорила она. — Профессия, специальность, полезное занятие, что-то, чтобы реализовать и применить все свои способности, — это всегда было очень важно для меня, я всегда к этому стремилась. Первая мысль, которую я помню, и окончательная — была о работе медсестры… Они испробовали все, чтобы сбить меня, — заграничные поездки, увещевания добрых друзей — все. Боже мой! Что со мной будет?»

Бог не замедлил с ответом. Однажды она путешествовала в Фивах, в Египте, и Всемогущий «позвал» ее. Тот, кому не довелось слышать зов Бога, может только гадать, каково это.

Может, это как обращение к народу какого-нибудь политика, вдруг прерывающее обычную трансляцию, а может быть, это буквально как звоночек в голове. Алло, это коммутатор? У меня Бог на линии. Вы примете вызов?

Как бы там ни было, Флоренс сказала: «Господь позвал меня утром и спросил, согласна ли я свершить благое дело ради него». С чугунной викторианской серьезностью она дала согласие. И уехала работать в больницу в Германию, а в 1853 году ее настойчивость была вознаграждена.

Она стала управляющей — суперинтендантом Института по уходу за больными дамами на Аппер-Харли-стрит. Мама плакала: «Мы утки, которые высидели дикого лебедя!» Мама ошибалась. По выражению Литтона Стрейчи, не лебедя высидела мама, а орла. Через год она расправила крылья и взлетела. Британия, может, и была величайшей империей в мире, но Лондон все равно не расслаблялся. Правительство было хронически озабочено намерениями России по отношению к Индии, и, когда между Россией и Турцией по поводу управления Святыми местами Иерусалима началась какая-то грызня, британский Лев решил, что это хороший повод проучить Медведя.

Но где это сделать? Обратились к картам. Гм… да-а… Велика Россия. В конце концов сражение завязалось в Крыму, большом полуострове в Черном море, и к сентябрю 1854 года британские войска спешили в Турцию.

А вскоре эти войска уже, к чертовой матери, подыхали от болезней, от холеры или малярии страдало 8 000 человек. Газета The Times опубликовала письмо с серьезной критикой организации медицинской помощи. И орлиный глаз засек цель..

Она написала письмо военному министру Сидни Херберту, предлагая свои услуги. Насколько Флоренс Найтингейл уже внедрилась в государственный истеблишмент, наглядно иллюстрирует тот факт, что Херберт и сам уже отправил ей письмо, предлагая «своему другу Флоренс» сделать именно это. Их письма разминулись в пути.

Она взяла с собой отряд из тридцати восьми медсестер, включая свою тетю Мэй, и вскоре они качались на волнах Босфора, глядя на огромные полуразваленные бараки на горе в Ускюдаре (Скутари), и обсуждали, какую из девиц назначить ответственной за помывку солдат.

Каким-то чудом — чудом под названием «газета» — эти события привлекли внимание пятидесятилетней толстушки, сидевшей на веранде своего отеля в Панаме. Несмотря на возраст (она была на пятнадцать лет старше, чем Найтингейл), полноту, цвет кожи, полное отсутствие каких-либо дипломов по специальности и нулевые знания о России, она чувствовала, что должна быть там. Она решила ехать в Англию, записаться добровольцем в медсестры и «пережить пафос, гордость и тяготы славной войны».

Мэри Джейн Сикоул родилась в 1805 году, в год Трафальгарской битвы, в Кингстоне, на Ямайке. Она была дочерью «докторши», то есть знахарки, и армейского офицера, шотландца по имени Грант. Поэтому она не была совсем черной и даже хвасталась, что она «хороших шотландских кровей», но выглядела как мулатка и никогда не отделяла себя от черных и прочих цветных людей и сочувствовала им.

Она говорила, что это именно смесь кровей дает ей природную живость и энергию, которые толкают ее в путь вокруг света в том возрасте, когда приличной женщине не полагается передвигаться без сопровождения. «Кое-кто называет меня настоящим Одиссеем в юбке», — хвасталась она.

В молодости она ездила в Британию, на Багамы, на Кубу и на Гаити. Она выскочила замуж за странного англичанина по имени Эдвин Горацио Гамильтон Нельсон, который якобы был незаконнорожденным отпрыском Горацио Нельсона и Эммы Гамильтон. Кем бы Эдвин ни был, он не мог похвастать таким здоровьем, как его жена, и умер в 1844 году. Девять лет их жизни в браке едва удостоились упоминания в ее автобиографии.

Мэри приходилось выкручиваться. Она была хорошим поваром, готовила карри, собирала гуавы и делала из них желе. Как и ее маму, местные называли Мэри «докторша», и она умела лечить жуткие тропические болезни. Она владела несколькими санаториями, из которых самый первый был в Кингстоне, где она и пережила «одну из страшнейших битв в жизни, когда отбила атаку назойливых претендентов на туфли покойного мистера Сикоула».

Существует акварельный портрет Мэри примерно 1850 года, и, хотя она немного полновата, видно, что она очень мила и у нее приятное и искреннее выражение лица. Когда ее первый отель сгорел, она построила другой, а потом уехала в Панаму, где открыла распутное заведение. Она ездила мыть золото. Она жарила и ела игуан. У нее были (может, и выдуманные) встречи с Лолой Монтес, известной секс-бомбой и авантюристкой.

За время своих похождений она все время выхаживала многочисленных больных, пораженных холерой. «Я использовала горчичные рвотные, теплые компрессы, горчичники на живот и на спину и хлористую ртуть — вначале обильно, а потом постепенно уменьшая дозы», — рассказывала она. Она гордилась явным успехом своих снадобий, но такой уж был у нее ненасытный ум, что она всегда готова была учиться.

В 1849 году в Панаме случилась ужасная эпидемия холеры, и, когда умер годовалый ребенок, которого она лечила, ее одолело любопытство. Она тайком отнесла его на берег реки, взяла скальпель и произвела вскрытие.

«Я не хотела бы подробно это описывать или представлять читателю результаты моей операции. Для меня они были новы и безусловно полезны, но это было то, что знает каждый медик». Она и сама переболела холерой, выжила и в 1852 году решила вернуться на Ямайку. Ее оптимизм и динамизм тем более поражают, что она была не просто женщиной, но черной женщиной и всю жизнь болезненно переживала проявления расизма.

В 1821 году вместе с юной подругой чуть темнее ее она отправилась в Лондон. Она писала, что их стали дразнить уличные сорванцы, а полиции, чтобы приструнить юных бестий, рядом не было — вот и «продвигались мы по улицам Лондона, обходя какие-то места, как по клеткам шахматной доски». Тем не менее через год она опять приехала в Лондон — продать партию солений из Вест-Индии.

Она всегда утверждала, что расовые предрассудки в Британии и в подметки не годятся тому, что творится в Америках. Однажды вечером перед возвращением на Ямайку она посетила благотворительный обед в честь Четвертого июля. Один американец поднялся и произнес речь — образец непробиваемой, непроходимой тупости. «Благослови Бог лучшую из когда-либо рожденных женщину-чернушечку. — Он был уверен, что произносит комплимент. — Я думаю, джентльмены, что вы, так же как я, огорчены, что она не совсем белая, но полагаю, что вы, как и я, рады, что она на много процентов светлее, чем совсем черная. И, пожалуйста, не забывайте, — продолжил этот кретин, думая, что говорит Мэри приятное, — что если бы мы могли хоть как-то отбелить ее, мы бы это сделали, чтобы она была принята в любом обществе, как она того заслуживает».

Может, он был пьян, может, все это происходило в одном из отелей Панамы, но Мэри не собиралась этого терпеть. Она ответила жестко. Она была бы счастлива иметь цвет кожи «такой же, как у любого ниггера», сказала она и призвала «полностью изменить американские нравы».

Эта «автобиография» излагается не слово в слово. Хотя в ней слышен истинный голос и характер Мэри Сикоул, нет сомнений, что ее рассказ очень существенно отредактировал некий «У. Дж. С.», литературный халтурщик, который «причесывал» его перед публикацией. Не забывайте, что цель издания книги, как и обеда для солдат в Королевских Суррейских садах, была финансовой. Она должна была вызвать восхищение и поддержку публики, которая могла уже и подзабыть о ее роли в Крыму. Поэтому невредно было напомнить ее британским читателям, какие они славные парни, лишенные всяких предрассудков, — в отличие от этих расистов рабовладельцев-янки.

Мэри льстила своей британской аудитории, но и искренне гордилась, что она британка. Она была верной дочерью империи и — как в Панаме, так и в Крыму — называла свое заведение «Британский отель».

Она говорила о своем врожденном стремлении лечить английских солдат и ухаживать за ними, но ее решение отдать свои силы на службу британской армии в Крыму основано на здоровой смеси патриотизма и деловой целесообразности.

Ответ ее горько разочаровал. Осенью 1854 года и Найтингейл, и Сикоул были в Лондоне. Найтингейл готовилась к отправке, ей было всего тридцать четыре, и она была суперинтендантом женского заведения по медпомощи и уходу английского главного госпиталя в Турции. Несмотря на решительные требования увеличить количество медсестер и на золотой дождь пожертвований публики на медицинский уход в Крыму, Мэри Сикоул получала отказ за отказом.

Она пошла в Военное министерство и тщетно пыталась попасть к Сидни Херберту — тому самому, который отправил в Крым Найтингейл. Несколько раз от нее отделывались молодые чиновники, которых явно забавляла ситуация, поэтому она обратилась в департамент главного квартирмейстера, где ее с вежливой улыбкой выслушал еще один человек, потом она направилась в медицинский департамент, а когда и там ничего не вышло, решила проситься непосредственно под начало Найтингейл.

Она стала осаждать Сидни Херберта, сидя в его приемной, куда входило и выходило бесчисленное количество людей, а адъютанты криво ухмылялись, глядя на эту «желтую женщину, которую ни под каким предлогом не отвадишь и грубостью не проймешь». После долгих попыток она оставила этот путь и отправилась с визитом к одной из спутниц Флоренс Найтингейл. «Она дала мне такой же ответ, а в глазах ее я прочитала, что, если бы вакансия и была, меня все равно не выбрали бы на это место».

Ни на что больше не рассчитывая, она пошла к управляющему Крымским фондом и просила просто отправить ее в один из военных лагерей. Она была уверена: окажись она там, на месте, что-нибудь обязательно подвернется. В Крымском фонде сказали «нет».

Никого не интересовали ни ее профессиональная квалификация, ни серьезный опыт лечения холеры. Она стояла в зимних сумерках, не в силах более бороться с отчаянием. «В душе поселились сомнения — в первый и, слава богу, последний раз. Может ли быть, что американские предрассудки относительно цвета моей кожи пустили корни и здесь? Эти леди шарахаются от моей помощи, потому что кровь у меня течет под кожей, которая чуть темнее, чем у них?»

«Я стояла на обезлюдевшей улице, по моим глупым щекам текли слезы — от обиды, что кто-то мог усомниться в моих мотивах, что судьба не дает мне шанса, о котором я мечтаю». Делать было нечего. Мэри Сикоул собрала в кулак все свое мужество — решила ехать самостоятельно.

Раз не получилось стать медсестрой у Найтингейл, она поедет маркитанткой — торговкой, продающей солдатам провизию. Она отправилась на корабле через Мальту в Константинополь, а по пути встретила какого-то доктора, который дал ей рекомендательное письмо для Найтингейл.

Сжимая в руке этот документ, она наняла шлюпку, чтобы добраться до казарм Селимийе, где располагался госпиталь. Море волновалось — было непросто садиться в лодку и выходить из нее. «Время и переживания придали мне дородные, округлые формы — на зависть многим угловатым женщинам-янки, — и мне не раз грозила перспектива проверить температуру воды в Босфоре».

Вскоре лодка подошла к берегу, где стояли мрачные казармы — здесь уже много месяцев работала Найтингейл, — и дородная карибская леди начала крутой подъем к воротам.

Когда Флоренс Найтингейл приехала в Скутари, она увидела ад на земле. Больше чем на шесть километров растянулись ряды коек, где лежали солдаты, изуродованные русскими ядрами, — лежали так тесно, что медсестры не могли пройти между ними. Место кишело крысами и прочими паразитами. Дощатый пол прогнил. У солдат не было элементарного — тазов, полотенец и мыла. А хуже всего было то, что в подвале госпиталя находились чаны с нечистотами и все это место так называемого лечения просто пропиталось жутким смрадом.

Призвав на помощь свои знания статистики и математики (которым отец обучил ее — назло матери), Найтингейл подсчитала, что если солдаты будут умирать в таком темпе, то скоро от армии ничего не останется. Не обращая внимания на протесты военврачей-сексистов, которые презрительно звали ее «эта птица», а ее назначение называли «шутовством», она добилась, чтобы солдатам выдавали газеты, хорошо проваренную пищу и зубные щетки.

«На кой солдату зубная щетка?» — говорил один из ее оппонентов. Найтингейл осадила его. Когда кто-то говорил, что чего-то сделать невозможно, она отвечала: «Это должно быть сделано». И, хотя она никогда не повышала голос, все, что она говорила, исполнялось.

Она заставила распахивать окна настежь и проветривать палаты, чтобы избавиться от смрада. Заставила починить канализацию. Она справилась с волокитой, из-за которой не поступали припасы. За все время существования госпиталя до ее приезда здесь постирали в общей сложности 7 (семь!) рубашек. Найтингейл устроила прачечную.

Было бы здорово взять и заявить, как Литтон Стрейчи, что смертность сразу резко упала — с 42 % до 2 %. Флоренс действительно до неузнаваемости изменила — к лучшему — условия в этом госпитале и, без сомнения, спасла много жизней, но она все еще не понимала, как не понимал и Эдвин Чедвик, прямой связи между гигиеной и здоровьем.

Эту связь вскрыл Джон Сноу в 1854 году, когда Флоренс как раз готовилась отправиться в войска. Он пришел к заключению, что возбудитель холеры находится в воде, но это открытие оценили не все и не сразу. Ужасно, но факт: за полгода после приезда Флоренс смертность даже выросла и госпиталь в Скутари стал самой производительной бойней в тамошних местах — в ее первую зиму здесь умерло 4077 человек.

Это был дом смерти. И вот сюда добралась темнокожая странница, твердо решившая попасть под крыло «ангела из Скутари».

Дверь со скрипом открылась, медсестра шепотом позволила ей войти. Да, у раненых солдат теперь были газеты и зубные щетки, может быть, они даже перестали ругаться в присутствии Найтингейл, но они все еще были в очень плохом состоянии. Настолько плохом, что Мэри Сикоул, по ее собственным словам, не смогла сдержать слез, когда стала обходить раненых.

Среди них были ветераны войн в Вест-Индии, они помнили ее и ее санаторий в Кингстоне. Один сержант-ирландец закричал: «Матушка Сикоул, Матушка Сикоул!», потянулся к ней дрожащими руками и тут же бессильно откинулся на подушку На его бритой голове зияла страшная рана. Мэри не хотела показаться навязчивой, но на нее никто не обращал внимания, и она начала понемногу ухаживать за ранеными: кому-то поправит сбившуюся повязку, другому ослабит тугой бинт.

А где найти Найтингейл? Она нашла наконец медсестру, которая согласилась прочесть письмо. «Миссис Сикоул, — сказала она, складывая документ, — какова цель вашего приезда сюда?» — «Понимаете, — сказала Мэри, — я хотела бы помочь». Произнося эти слова, она подразумевала, что согласна работать за хлеб и воду.

Но ее ждала очередная пощечина: «Персоналом госпиталя заведует лично мисс Найтингейл, но я не думаю, что какая-либо вакансия…»

Мэри перебила ее, чтобы не выслушивать отказ, и заявила, что через пару дней уезжает на фронт. Тогда медсестра, совсем озадаченная, оставила Мэри на госпитальной кухне и вышла. Через полчаса ее провели к самой Флоренс Найтингейл, «той англичанке, чье имя никогда не умрет, но будет музыкой звучать на устах британских солдат до самого смертного часа».

Мэри описывала худощавую женщину с бледным лицом, которая сидела, подперев щеку ладонью. Она смотрела внимательно, с интересом, чуть притопывая правой ногой — единственное, что выдавало ее нетерпение. «Что вы хотите, миссис Сикоул? Чем мы можем вам помочь? Если это в моей власти, я буду счастлива».

Что могла сказать Мэри? Ее просто не хотели видеть в госпитале. Она пробормотала что-то — что не хочет возвращаться в Константинополь ночью, про жуткие лодки.

Нельзя ли ей переночевать в госпитале? В итоге ей нашлось место в помещении, где жили прачки, а там за ее полное тело взялись вши. «Верьте моему слову, — шутила она в мемуарах. — Я просто уверена: вши — единственные трудолюбивые создания во всей Турции».

Она покинула империю Найтингейл, унося вошь в ухе да и почти во всех других местах. Вскоре она была уже за сотни километров от этого места, на причале знаменитой Балаклавы, как трудолюбивый шмель в своем ярко-желтом платье, ухаживая за изувеченными солдатами, которых грузили на корабли.

Инвалиды с обрубками конечностей радостно кричали (так она хвасталась) при одном только виде Старушки-Матушки Сикоул и с жаром клялись снова вернуться в строй. «За меня не бойсь, тетушка Сикоул, — говорил один из солдат с энтузиазмом клоуна из “Монти Пайтон”, — мне хватит и той ноги, что русские мне оставили. Вот скоро вернусь и снова им задам, не бойсь».

Через несколько недель она нашла площадку у холма возле Кадыкоя, примерно в трех километрах от Балаклавы, назвала это место Спринг-Хилл и, несмотря на наводнения, воровство и головотяпство турецких плотников, возвела очередной «Британский отель» — хибару в стиле Хита Робинсона — из кусков жести, старых ящиков и обломков корабельной обшивки, с большим британским флагом «Юнион Джек», реющим на крыше.

Внутри было уютно и тепло, и к Рождеству 1855 года про заведение Старушки Сикоул знал весь Крым. Там случались шумные вечеринки с поеданием сливового пудинга — под кларет и сидр с сахаром и специями. Ее рисовый пудинг так всем полюбился, что искалеченные солдаты ковыляли к ней за три версты со своих бивуаков, офицеры исхитрялись, чтобы заполучить горяченькие, только из печки, пироги. В свободное время — свободное от завоевывания неувядающей любви солдат своими блюдами и настойками — Мэри Сикоул проявляла мужество, какого от женщины никто не мог и ожидать.

Конечно же Флоренс Найтингейл — тоже женщина храбрая. Она все-таки приехала на фронт инспектировать госпиталя и целые дни проводила в седле. Часы напролет оставалась под сильным снегопадом, карабкалась по оврагам, добиралась до своего домика глубокой ночью и падала без чувств от усталости. Но по отчаянной бесшабашности Мэри Сикоул была вне конкуренции.

Мэри так жаждала острых ощущений и так презирала опасность, что то и дело оказывалась в зоне обстрела русских пушек — огромных корабельных орудий, вкопанных в землю и нацеленных на британские позиции. Ядра взрывали землю перед носом ее лошадки, и солдаты кричали: «Ложись, мамаша, ложись!»

Однажды снаряд просвистел совсем близко. Мэри бросилась на землю, да так неудачно, что вывихнула большой палец и навсегда осталась с этим уродством. Битва на Черной проходила у нее на глазах, и она прямо там, на месте обрабатывала раны французам, сардинцам и даже русским. Одного русского ранило в челюсть, и Сикоул инстинктивно засунула ему в рот палец, чтобы извлечь пулю, — и тут он сжал челюсти в смертельной агонии…

Лицо его медленно растянулось в улыбке, и, крепко сжимая перст Сикоул во рту, русский умер. А у нее до конца дней оставался шрам. Она первой из невоенных вошла в Севастополь после осады. Она была из тех, кто ищет в жизни адреналин, отличалась хитростью (однажды попыталась продать французам шелудивую лошадь, для чего замаскировала лишайные пятна мукой) и, похоже, очень успешно лечила людей.

Уж не знаю, какие секреты передала ей мама-«докторша» касательно горчичного рвотного зелья, но оно работало. Имеется куча свидетельств офицеров и солдат, которые в один голос утверждают, что она спасла их от брюшного тифа. «Она невероятно успешно лечит и выхаживает самых разнообразных больных», — говорил Уильям Г. Расселл, корреспондент газеты The Times, который так много сделал, чтобы открыть Мэри Сикоул широкой публике.

Ясное дело, к концу войны имя ее гремело — гремело почти так же, как имя Найтингейл. Незадолго до большого приема в Королевских Суррейских садах The Times сообщала, что в Королевском политехническом институте на Риджент-стрит продаются «замечательно правдоподобные портреты матери британской армии» по пять, по десять шиллингов и по два фунта. Мэри Сикоул прославилась не потому, что была милой эксцентричной особой, а благодаря ее вкладу в войну.

Британская служба медицинских сестер родилась среди ужасов Крымской войны, и, похоже, Сикоул и Найтингейл — хотя бы поначалу — обе ассоциировались с ее зарождением. Понятие сестринского ухода подразумевает систематическое внимание к симптомам эпидемических заболеваний, и сейчас это считается важнейшим элементом жизни города.

Триумф викторианского капитализма вызвал бешеный рост населения и, как следствие, — взрыв заболеваемости. Качественное мед обслуживание — вот оружие в борьбе с этим злом. В 1855 году Флоренс и Мэри сражались с инфекциями в армии, и в том же году лондонцы начинали борьбу с одним из самых ужасных источников заразы в городе.

Мясной рынок Смитфилд долго был бойней, где мешались навоз, запекшаяся кровь и рев забиваемых животных. По санитарно-гигиеническим соображениям его перенесли в Излингтон. В том же году парламент попытался прекратить эгоистические склоки между разными канализационными службами и учредил Лондонскую Комиссию Работ, что стало первой в новой истории попыткой создать в Лондоне центральную городскую службу — предтечу сегодняшнего Совета Большого Лондона.

К 1858 году река уже так смердела, что можно было сойти с ума. Парламентарии не могли больше этого выносить — вот они и поручили Джозефу Базалджетту создать огромную систему канализационных тоннелей, от которых город зависит и по сей день.

До лондонской власти наконец-то дошло. Если махнуть рукой на грязь и нужду, в которой живут бедняки, их болезни перекинутся на богатеньких. Начали избавляться от трущоб. В 1867 году доктор Барнардо создал прекрасное общественное движение за помощь детям Ист-Энда. В 1870-м Королевские фарфоровые мастерские Долтона выпустили фаянсовый унитаз, на котором были хорошо заметны загрязнения.

В разраставшихся таунхаусах, которые до сих пор любит и ценит средний класс Лондона, соотношение площади стен и остекления закрепили в законодательстве, основанном на понятиях о гигиене и вентиляции. В 1875 году был принят Акт о здоровье общества, который предписывал закладывать парки, чтобы кардинально улучшить заботу о здоровье населения.

Во имя здоровья человека внедрялись тысячи нововведений, но ни одно из них в подметки не годилось той простой мысли, которую продвигали Найтингейл и Сикоул: шансы выжить у заболевшего в сто раз выше, если ему доступен уход профессиональной медсестры. Прошло всего лет сорок после смерти Флоренс Найтингейл, и в Британии появилась Национальная служба здравоохранения, NHS, а ее главный принцип таков: каждый больной, как солдат Крымской войны, должен получить то медицинское обслуживание, в котором нуждается, а не только то, которое может оплатить.

Пожалуй, нет ничего удивительного, что к тому времени — середине XX века — Мэри Сикоул уже подзабыли. Сразу по окончании Крымской войны ее превозносили как прекрасную отважную старушенцию. Она ездила по воинским частям и наслаждалась овациями солдат, которые помнили ее. Она была принята в домах некоторых младших членов королевской семьи, а в одном из них служила личной массажисткой.

Однако со временем легенда о ней потускнела — все новости устаревают. Умерла она от «апоплексического удара» в возрасте как минимум семидесяти шести лет в Паддингтоне.

А вот лампа Флоренс Найтингейл горела все ярче и ярче, в глазах общества она продолжала неуклонно приближаться к статусу святой. Она удалилась на покой к себе в Мейфэр, где дожила до очень преклонных лет, терроризируя своих обожателей (особенно Сидни Герберта и поэта Артура Хью Клафа). Она издала энциклопедические тома о медобслуживании и уходе, добилась введения должности медсестры при работных домах — почему и считается прародительницей Национальной службы здравоохранения — и разработала санитарные нормы для больниц.

Мэри Сикоул не может похвастать таким теоретическим подходом и амбициями. Она была небогата, не имела связей в высшем обществе. Она не изучала статистику. Все это как-то объясняет ее относительное забвение, но не может оправдать один поразительный факт — один пробел в послевоенных чествованиях Мэри Сикоул.

Взносы в фонд Сикоул делал принц Уэльский (25 фунтов) и его брат, герцог Эдинбургский (15 фунтов). Но она так и не была удостоена высочайшего признания, которого удостоились многие другие. Она так и не была приглашена на прием к королеве.

Трогательная церемония вручения медали для Мэри Сикоул так и не состоялась. Не может быть и речи о том, что помешали расовые предрассудки, — нет, кому угодно, но не королеве Виктории. В своей книге Хелен Раппапорт убедительно показывает, что королева совершенно не различала цвета кожи. Она принимала и награждала людей всех рас со всей империи. В ее письмах и дневниках, которых не сосчитать, упоминаются Джошиа Хенсон, миссис Рикс, Сара Форбс Бонетта, Дулип Сингх и принц Алемайеху — всех их королева приняла.

При той славе и любви публики, которой пользовалась Мэри Сикоул, при поддержке некоторых членов королевской семьи — ее не удостоили аудиенции, и это очень странно. Кто-то, должно быть, отравил отношение к ней королевы, и этим кем-то (так говорит Раппапорт) была конечно же Флоренс Найтингейл.

По возвращении из Крыма «леди с лампой», как называли Найтингейл, сразу же вызвали в замок Балморал, летнюю резиденцию королевы. Последовал ряд обедов, на которых ее величество расспрашивала про войну и тяготы медсестринского труда. В какой-то момент этих бесед королева, должно быть, спросила о Мэри Сикоул, и, похоже, Флоренс отозвалась о ней плохо.

Существует письмо Найтингейл шурину, члену парламента от либеральной партии сэру Гарри Верни. Вверху его стоит пометка «по прочтении сжечь», которая позволяет предположить, что прочие подобные комментарии были уничтожены. Сикоул была «очень добра к солдатам, — писала Флоренс, — и делала доброе дело». Но была одна проблема — алкоголь. Мэри «поила многих», и хотя Флоренс не отважилась утверждать, что «Британский отель» Сикоул был «нехорошим заведением», он, по ее словам, «недалеко от этого ушел». И затем она вколотила последний гвоздь: «Любой, кто возьмет на работу миссис Сикоул, найдет с ней много доброты — но и много пьянства и неподобающего поведения».

Мы уже никогда не сможем этого доказать, но такое подозрение существует: беднягу Мэри Сикоул лишили этой высшей почести — аудиенции ее величества, каких-то теплых слов, эмалированной железной безделушки, приколотой на ее пышную грудь, — потому что ее исподтишка оговорила Флоренс Найтингейл.

Что с того, что у нее солдаты напивались ее «фирменным» кларетом с пряностями? Что с того, что в «Британском отеле» ей помогала ее миловидная незаконная дочь? Что с того, что некоторые французские офицеры, напиваясь до чертиков, приставали и пытались ущипнуть за задницу?

Мэри была энергичной, предприимчивой женщиной и принесла столько добра сотням раненых солдат. И все-таки я думаю, что можно простить Флоренс Найтингейл, если, конечно, она действительно виновата в том, в чем ее обвиняют. С невероятной верой в себя, свойственной величайшим представителям Викторианской эпохи, она стремилась изменить мир. Она хотела радикально изменить взгляд людей на мед обслуживание и на женщин, и прежде всего добиться серьезного отношения и к женщинам, и к профессии медсестры.

Дело не в том, что она так уж хотела быть самой-самой или единственной «матерью британской армии» (хотя, наверное, не без этого). И дело не в том, что сама она терпеть не могла алкоголя и секса (хотя это могло повлиять на ее отношение к Мэри).

Алкогольные и прочие шалости Мэри Сикоул бесили Флоренс потому, что принижали высокую цель, к которой она стремилась. Кто хочет, может убедиться, что на самом-то деле она восхищалась своей бойкой черной коллегой: есть данные, что Найтингейл довольно щедро жертвовала в фонд Сикоул, но… анонимно. Внешние приличия в те времена много значили.

А сегодня почитатели Мэри Сикоул предлагают воздвигнуть в ее честь памятник на территории больницы Св. Фомы — той самой, где Найтингейл организовала свою первую школу медсестер.

Большинство же лондонцев относились к алкоголю в духе Сикоул. Конечно, по количеству пабов на душу населения столица не могла тягаться с Бирмингемом или Манчестером, пьяными вдрызг, но все равно, стоило пройтись по Уайтчепел-роуд — и сразу встретишь штук сорок пять пивных, по одной на каждом углу Хотя в паб ходили не только затем, чтобы пропустить рюмашку (или кружку).

Туда шли за медицинским советом, за кредитом, в поисках работы, удачных сделок, заниматься профсоюзной агитацией, устраивать политические дебаты, а также за проститутками, за сплетнями, за теплом, едой и выпивкой. Туда же отправлялись за газетами, которые тогда читали везде и в огромных количествах. Их читали в автобусах и в необычном новом метрополитене, во время дешевого завтрака за два пенни в кофейнях и столовых, которые росли как грибы по всему городу. Лондонская пресса сыграла славную роль в волнениях XVIII века, публикуя такие грубые и грязные порнокарикатуры, какие сегодня никто ни за что не напечатает.

Но во второй половине XIX века большинство лондонских газет, честно говоря, стали посерьезнее. У. Г. Расселл и газета The Times немало сделали, чтобы раскрутить скандал из-за жутких условий в госпитале Скутари — что и принесло Флоренс Найтингейл общенациональную славу. Но в целом пресса преисполнилась викторианского достоинства и деловитости.

Чтобы снова оживить лондонскую журналистику, пришлось немало попотеть, и был один человек, который потрудился как никто другой. Это был пионер разоблачительной журналистики — беспринципной и циничной, — которая и сегодня, несмотря на угрозы политиков, жива в Лондоне. Это он первым в мире придумал такую форму: большое скандальное расследование на страницах таблоида, то есть желтой газетенки — броские заголовки, сомнительные цитаты, репортеры, выдающие себя за другого, и все такое. А по завершении — дружные всенародные охи-ахи по поводу журналистской «этики».

Чу! Я в болезни бреде

Вдруг вижу с лампой леди.

Она сквозь мрак проходит,

Своих больных обходит.

Генри У. Лонгфелло, «Святая Филомена»

ДЖОЗЕФ БАЗАЛДЖЕТТ… И КАНАЛИЗАЦИЯ

Здорово было наблюдать, как юморист Дэвид Уэльямс, чтобы заработать кучу денег на благотворительные цели, проплыл вниз по Темзе до самого устья. Смелый парень. Но, если бы он сделал это в середине XIX века, это было бы просто самоубийство. Река была хуже, чем сточная канава. Она была биологически мертва. Ни рыб, ни тритонов, ни утят — они бы не выжили в гнусных стоках растущего города. Река, которая дала Лондону жизнь, стала источником смертельной отравы для людей.

Осенью 1848 года случилась самая страшная вспышка холеры за всю историю города — умерло более 14 000 человек. В то время как Флоренс Найтингейл и другие твердо верили, что инфекция распространяется по воздуху или через грязные простыни, один лондонский доктор по имени Джон Сноу думал иначе. Он изучил точечную карту местожительства умерших и обнаружил, что все жертвы в районе Сохо проживали рядом или пользовались одной конкретной водяной колонкой на улице Брод-стрит, — и сделал вывод, что эта колонка и есть источник заражения.

Он предположил, что болезнь вызывает зараженная питьевая вода, а то, что вспышка холеры происходит после систематического слива нечистот из сточных ям в Темзу, вовсе не случайно. Эту систему слива ввел лондонский Комитет по канализации, где помощником землемера работал некто Джозеф Уильям Базалджетт (1819–1891), внук французского иммигранта-протестанта и многообещающий инженер.

Спустя восемь лет Базалджетт был уже главным инженером нового Лондонского Управления строительством (MBW), и тут оказалось, что он разделяет идеи Сноу. Существовавшая в Лондоне система сточных канав отводила выпавшие осадки и всякую дрянь и сливала все это в Темзу. Он предложил смелое решение: сеть самоочищающихся подземных канализационных тоннелей, состоящую из 132 километров крупных каналов, в которые втекали стоки из 1600 километров новых уличных каналов. Это был инженерный проект беспрецедентного масштаба. Само собой разумеется, правительство отвергало его пять раз подряд.

Однако летом 1858 года случился Великий смрад, парламентарии испытали страшный удар по обонянию — и это решило дело. Испарения, поднимавшиеся от реки, были так ужасны, что члены парламента бежали из города. Власти сдались Базалджетту, и, заручившись одобрением своих планов, этот инженер с экстравагантными усиками взялся за дело, проявляя решительность и талант.

Он взял свой план и удвоил все цифры. Он учел численность населения города, затем тщательно подсчитал диаметр труб, необходимый, чтобы пропустить поток стоков. А потом он произнес слова, которые следовало бы произнести и строителям лондонского метро, и тем, кто выбирал место для международного аэропорта.

«Гм… — сказал он, — мы сможем сделать это только один раз, а ведь всего предвидеть невозможно». И увеличил диаметр тоннелей в два раза. Недавние исследования показали, что если бы он придерживался первоначальных расчетов, то сеть исчерпала бы свои возможности в 1960-х. Шедевр Базалджетта в неизменном виде взят за основу городской канализации по всему миру, от Нью-Йорка до Новой Зеландии.

Канализационная сеть, рассчитанная на 2,5 миллиона человек, дожила до наших дней и справляется с нечистотами 7,7 миллиона. Мы отдаем дань восхищения этому викторианцу и признаем, что только сегодня мы вновь стали строить в таких масштабах. Когда мы закончим Фарватерный тоннель — эту cloaca maxima, проходящую под дном Темзы, — мы сможем наконец вздохнуть спокойно и не бояться неописуемой катастрофы, которая нас ждет, если переполнятся коллекторы, построенные Базалджеттом. Тогда река станет безопасной не только для форели, но и для всевозможных благотворительных заплывов.

Уильям Томас Стед

Изобретатель таблоидной журналистики

В субботу 4 июля 1885 года в Pall Mall Gazette появился анонс публикаций на следующую неделю. Это была не столько реклама, сколько предупреждение, от которого кровь стыла в жилах.

«Всех брезгливых, слишком щепетильных и всех, кто предпочитает жить в блаженном неведении, в несуществующем мире невинности и чистоты, эгоистично отказываясь замечать ужасы жизни в аду под названием Лондон, — всех их просим не читать выпуск Pall Mall Gazette в понедельник и следующие три дня».

В отличие от прочих газетных завлекалок этот анонс с его сдержанным возбуждением более чем оправдался в следующем номере газеты. 6 июля, в понедельник, на глазах трепещущей публики Pall Mall Gazette бросила громадный булыжник в болото викторианского общества, и по воде пошли круги.

На шести клубнично-сладких страницах газета давала голую правду о проституции викторианского Лондона. Или, по крайней мере, правду — во всей наготе, — как ее представлял себе издатель, северянин, протестант сурового толка с густой бородой по имени Уильям Томас Стед.

Стед потратил кучу сил и времени на подготовку этой статьи, которую он озаглавил «Невинные жертвы современного Вавилона». Современным Вавилоном был Лондон, а невинными жертвами — пятьдесят тысяч лондонских девушек. Их приносили в жертву мужской похоти, писал Стед, как юных афинянок приносили в жертву Минотавру.

Стед и компания прошли по гнусным улицам викторианского Лондона, тыча свои блокноты под нос всем, кто был вовлечен в эту отвратительную торговлю…

«Мне сутками напролет приходилось словно хлебать гнойную жижу, сочащуюся из тел этих проклятых», — стенает автор. Он беседует с сутенерами и бандершами, с несчастными родителями-алкоголиками, которых вынуждают продавать дочерей в сексуальное рабство. Он разговаривает со старым козлом — членом парламента, который безо всякого стыда признается, что часто покупает юных девственниц.

Он находит немолодого офицера полиции из Скотланд-Ярда и спрашивает его, как заполучить малолетнюю девочку. «Правда это или нет, что если я приду в нужное место от нужного человека, то хозяин в обмен на сумму наличными очень скоро пришлет мне девочку — настоящий товар, я имею в виду, не просто проститутку, которая «канает» под девочку, а настоящую девушку, не знавшую мужчины?»

«Конечно!» — отвечает блюститель закона без малейших колебаний.

«И сколько это будет стоить?» — спрашивает он.

Полицейский полагает, что около двадцати фунтов. И тогда Стед задает вопрос, который считает ключевым, чтобы вскрыть постыдность происходящего.

«А эти девушки, — спрашивает он полицейского, — они добровольно идут на это отвратительное совращение или их… насилуют?»

«Ну, вообще-то, — говорит полицейский, — насколько мне известно, они обычно не хотят этого».

«Значит, вы хотите сказать, — говорит Стед, а в голове его зарождается заголовок будущего материала, — что в Лондоне на постоянной основе происходят самые настоящие изнасилования, в правовом смысле этого слова, сексуальная эксплуатация девственниц против их воли, девственниц, которых готовят и поставляют богатым людям, по столько-то за голову, владельцы борделей?»

«Конечно», — отвечает вежливый полицейский, и вот — бац, бац и в дамки! — у Стеда есть готовенький материал. Изнасилование — мерзкое преступление и тогда, и сейчас — дает ему повод потчевать читателя грязными историями про проституток и с упоением смаковать мерзость преступного мира.

Мы видим массовые изнасилования, говорит он своему читателю, как правило представителю среднего и высшего среднего класса, и это необходимо остановить. Это преступное использование простых людей привилегированным классом. Это систематическое поругание дочерей бедняков, и оно приведет к волнениям и даже к революции.

«Это бомба, способная уничтожить трон». Чтобы спасти страну и саму королеву, он должен доказать, что говорит правду.

Сказать, что стиль Стеда непристойный, — значит не сказать ничего. Этим словом не описать фальшиво-театральный пафос, с которым он все внимание читателя фокусирует на проблеме женской девственности — сколько она стоит, как проверяется, как ужасны обстоятельства, при которых ее лишаются.

В этом поразительном выпуске Pall Mall Gazette мы видим рождение той технологии, которую так полюбили самые популярные и могучие таблоиды желтой прессы. Вы даете читателю моральное право с пеной у рта порицать какие-то недостатки или сексуальные наклонности. Но вы обеспечиваете его наивную преданность (а с ней и подписку), щекоча ему (да и ей) нервы детальным описанием порока, на который вы замахнулись.

Короче говоря, Стед понял, что секс продается, а лучший способ поговорить о сексе — замаскировать тему под борьбу за чистоту нравов. Он придумал обходной маневр, чтобы писать о том, о чем писать запрещено.

Он посещает женщин, которые показывают ему справку о девственности, и одна из них говорит ему, что «если работаешь в этом бизнесе, то сразу видишь, свежая девочка или нет». Он рассказывает о старом развратнике, чью пресыщенную похоть возбуждают только четырнадцатилетние девочки — да и то только тогда, когда привязаны к кровати. Стед ходит и качает головой на месте преступления — в звуконепроницаемых комнатах и подвалах, где совершаются изнасилования.

Иногда дом с дурной славой снаружи выглядит вполне невинно — какая-нибудь вилла на западе Лондона, симпатичный оштукатуренный домик, в каких теперь живут международные банкиры. «Чтобы сполна испить чашу утонченного наслаждения криком незрелого ребенка, нет необходимости иметь комнату с мягкой обивкой, комнату с двойными стенами или комнату в подвале».

Соседи и не подумают вмешаться, говорит он и уверяет публику, пускающую слюни, что «наслаждаться криками невинной девочки можно в полной уверенности, что никто их не услышит». Стед уже провел массу бесед и интервью, но ему, видно, мало — он хочет еще и еще, чтобы вполне удовлетворить извращенный вкус читателя.

Теперь он берется раздобыть неоспоримые свидетельства, что и тринадцатилетних девочек покупают и насилуют. Он хочет предоставить читателю наглядные доказательства, детальный отчет очевидцев. Он хочет показать дымящийся пистолет. И Стед это делает, эффектно стреляя себе в ногу.

Его отчет о лондонской проституции достигает пика напряженности в рассказе о Лили — тринадцатилетней девочке из бедного квартала. Он торжественно — и таинственно — уверяет нас, что «может лично ручаться за каждый факт этой истории».

Лили находится в самом низу социальной лестницы. Она — одна из тысяч тех, кто формирует прислугу низших слоев среднего класса, рассказывает Стед. Она «трудолюбивая, добросердечная малышка, выносливый английский ребенок, несколько нескладная, с темно-синими глазами и невысокой, крепкой фигуркой». Она умеет читать и писать и даже сочиняет короткие стишки о своих мечтах. Но ни одному ее таланту, увы, не суждено расцвести.

Ее пьяная мать продает ее бандерше за соверен, ее пьяному отцу наплевать. Ее приводят к акушерке, которая проверяет, что она virgo intacta — нетронутая девушка, и Стед сообщает, что юность и невинность девушки вызывают жалость у старой повитухи.

«Бедняжка! — восклицает она, обращаясь к корреспонденту. — У нее такая маленькая, ей будет очень больно. Надеюсь, вы не будете с ней слишком жестоки». Чтобы смягчить процедуру, она дает склянку хлороформа, за которую берет один фунт и десять шиллингов — намного больше реальной цены — и еще фунт и один шиллинг за свидетельство о целомудрии.

Девочку отводят в притон где-то в районе Риджент-стрит. Все тихо и спокойно, говорит Стед… а потом шокирует мир безобразной развязкой.

«Через несколько минут в спальню входит покупатель. Он закрывает за собой дверь и запирает на ключ. Ненадолго воцаряется тишина. И вдруг раздается дикий и жалобный вопль — не пронзительный визг, а беспомощный и растерянный крик, как блеяние испуганного ягненка. И слышно, как ребенок в страхе кричит: “В комнате мужчина! Отведите меня домой, а-а-а, отведите меня домой!” И потом все опять стихло».

Не знаю, удивит это вас или нет, но этот материал разошелся в Лондоне на ура. W. Н. Smith (розничная сеть магазинов книг и периодики) осудила содержание статьи и отказалась продавать газету, но у здания редакции Pall Mall Gazette выстроилась очередь распространителей в надежде, что тираж увеличат, они лихорадочно растаскивали связки газет, как только их подвозили.

Тираж Gazette взлетел до 13 000 экземпляров, мужчины читали ее украдкой, уединялись, чтобы прочитать, или прикрывали шляпой колени, когда читали в поезде. Это был самый большой триумф в головокружительной карьере 36-летнего Стеда.

Прародитель желтой прессы родился 5 июля 1849 года в деревне Эмблтон графства Нортумберленд в семье священника-конгрегационалиста. В пять лет он уже мог бегло читать на латыни. Выиграв конкурс на лучшее школьное сочинение о Кромвеле, он получил в награду сборник стихов американского поэта Джеймса Рассела Лоуэлла. Эти стихи в сочетании с глубоким религиозным чувством подростка породили в нем мессианскую веру в то, что ему суждено искоренить зло этого мира.

Лоуэлл писал, что миссия редактора — быть Моисеем общества: «найти новые скрижали Завета среди фабрик и городов» и «возглавить наш исход в Землю обетованную более справедливого социального устройства».

Это стало откровением, говорил Стед, и моим личным редакторским девизом. «Я чувствую святость власти, данной мне в руки, которую должен использовать во благо бедных, отверженных и угнетенных».

В возрасте двадцати двух лет он стал редактором Northern Echo и развернул свою первую полемическую кампанию против пассивного соглашательства Британии по отношению к зверствам в Болгарии — к резне 1876 года, когда 12 000 болгарских христиан были убиты турками, — после чего Гладстон возобновил свою карьеру.

В 1880 году неуемная энергия и талант привели его в Лондон, где, по его мнению, ежедневные газеты проявляли полную беспомощность. Они были плохо сверстаны, напечатаны мелким, подслеповатым шрифтом, и им удручающе не хватало жизни и огня. Это было «жалкое чтиво», говорил он, «без веса, влияния и собственного лица».

В 1883 году он повел мощнейшее наступление на трущобы, добиваясь принятия нового закона. На следующий год развернул кампанию под названием «Правда о военно-морском флоте» и так пристыдил правительство, что оно нашло 3,5 миллиона фунтов на модернизацию военных кораблей.

Не всем нравилась эта «новая журналистика», как ее называли. Поэт Алджернон Чарльз Суинберн назвал Pall Mall Gazette «Навозной газетой». Мэтью Арнольд называл Стеда «тронутым».

Опасно было то, что конкуренты завидовали ему. The Times провела независимое расследование трагической истории тринадцатилетней «Лили» и выяснила, что все происходило не совсем так, как описал Стед.

Как только эта история получила огласку, пресса и общественность подвергли парламент сильнейшему давлению, требуя повысить возраст согласия на внебрачный секс с тринадцати до шестнадцати лет — а именно этого Стед и добивался! Некоторые члены парламента сомневались, то ли из-за собственных предпочтений, то ли просто не желали, чтобы ими понукала пресса.

Министр внутренних дел сэр Уильям Харкорт умолял Стеда отступить. «Не отступлю, пока закон не будет принят», — сказал Стед и приказал запустить печатные станки. В среду 8 июля — всего через несколько дней после публикации рассказа о Лили — парламент вернулся к рассмотрению законопроекта, и 7 августа он стал законом.

Да, пресса сегодня сильна, да, она может давить политиков по вопросам секса и морали (на ум приходит таблоид News of the World с его атакой на педофилов). Но даже Ребекка Брукс в зените славы не сравнится со Стедом способностью подчинить правительство своей воле.

Но недолго музыка играла. С картинки про бедную малышку Лили и ее «изнасилование» стала облезать краска — прямо клочьями. Сначала, откуда ни возьмись, явилась ее мама и заявила, что слыхом не слыхала ничего о том, что ее дочку, которую в реальности звали Элиза Армстронг, хотели продать в бордель. А там и папа-выпивоха поведал ликующей прессе, что и его никто ни о чем не просил.

И наконец всплыло, что то исчадье ада — «покупатель» Элизы, тот самый мужлан, который в кульминационной сцене взгромоздился на испуганную девочку, был не кто иной (ну конечно же), как Стед. Убежденный трезвенник, он для храбрости, разумеется, хряпнул бутылочку шампанского, перед тем как идти в эту комнату.

Все это вызвало скандал, негодование и веселье. Дело не только в том, что Стед подтасовал факты, он нарушил тот самый закон, за который так успешно боролся. И хотя он не трогал Элизу (он просто хотел показать, что может случиться), его и остальных мистификаторов, включая акушерку и бандершу, обвинили в похищении малолетней девочки.

Героя кампании по борьбе с проституцией осудили за похищение и сводничество и приговорили к трем месяцам тюрьмы, которые он и отбыл — в основном в Холлоуэйской тюрьме. Позже он заявлял, что за решеткой продолжал редактировать свою газету и вообще прекрасно провел время. Но его карьера журналиста в общем-то пошла под уклон.

Он ушел из Pall Mall Gazette, которая вскоре пришла в упадок и в 1921 году превратилась в Evening Standard. Он основал и редактировал Review of Reviews, где первым стал печатать зарисовки про знаменитостей того времени. Там же появились и такие бессмертные заголовки, как «Убийство детей как капиталовложение» и «Следует ли замучить насмерть миссис Мэйбрук». В 1883 году он открыл собственную газету Daily Paper, но тут его репутация стала страдать из-за неприятия им Англо-бурской войны.

Его все больше и больше занимали спиритизм и борьба за мир во всем мире — за что его несколько раз номинировали на Нобелевскую премию, — и он стал терять свое тонкое чувство читательского пульса.

Если отбросить кое-какие нелепые промахи, а также прокол с «Невинными жертвами», в Стеде было что-то неотразимое. Он не был безразличным, он любил журналистику. Своим вниманием к интервью, краскам, цитате, личности и чувству он революционизировал и, на мой взгляд, усовершенствовал эту профессию.

Какой еще редактор может похвастать, что основал две газеты, как минимум трижды заставил правительство принять законы и привлек к своей работе в качестве обозревателей Оскара Уайльда и Джорджа Бернарда Шоу? Он работал с феноменальным упорством, он каждый день садился на поезд в Уимблдоне и ехал на работу к 8.20 утра. По дороге он успевал прочесть в газетах все, вплоть до результатов судмедэкспертизы трупов, хотя день его начинался задолго до этого на общем городском лугу, где он в домашнем халате катал каждого из своих маленьких детей на ослике.

Конечно же он был сладострастен — в классически викторианском стиле. Миссис Линн Линтон даже говорила, что его кожа источает сперму, — уж и не знаю, что она имела в виду. Не думаю, что проект «Невинные жертвы» был ошибкой.

Даже если его методы небезупречны, все равно в пользу Стеда говорит тот факт, что это была одна из первых в мире попыток журналистского расследования. Даже если историю маленькой Лили подтасовали, Стед использовал ее для того, чтобы разоблачить реальную жестокость и насилие, и в этом его заслуга перед обществом.

Жизнь Стеда закончилась 15 апреля 1912 года в результате события, которому суждено было навсегда остаться одним из главных новостных событий XX века. Не было нужды подделывать цитаты, не было нужды, чтобы кто-то исполнял роль по его заказу, не было нужды ставить мизансцены. События сами разыгрались перед его изумленным взором.

Единственное, о чем можно пожалеть, — Стед уже не мог превратить это в газетный номер. Он отправился в Нью-Йорк бороться за мир во всем мире (позже говорили, что за Нобелевской премией, которая его ждала) и каким-то образом умудрился купить билет на первый рейс «Титаника».

Словно демонстрируя свой прославленный дар предвидения, он уже публиковал статьи о том, что произойдет, если посреди Атлантического океана станет тонуть почтовый пароход, на котором слишком мало спасательных лодок, и о лайнере компании White Star, который спасал пассажиров корабля, налетевшего на айсберг. Филипп Мок, выживший пассажир «Титаника», рассказывал, что последний раз его видели в ледяной воде вместе с Джоном Джекобом Астором IV — они цеплялись за спасательный плот, пока не окоченели и не пошли на дно.

По другим свидетельствам, он сперва героически помогал женщинам и детям садиться в спасательные шлюпки. А потом пошел в курительную комнату первого класса, закурил сигару и стал читать книгу. Я предпочитаю верить, что его уговаривали — по примеру менее принципиальных мужчин — найти себе место в лодке. Но, как подобает величайшим из репортеров, он извинился — и остался.

Все, кто видел превосходный фильм Джеймса Кэмерона об этой катастрофе, помнят, что пассажиры «Титаника» жестко разделены на классы. Миллионеры в белых бабочках скользят со своими партнершами по паркету в танцевальном зале, а влюбленные пассажиры третьего класса, подпоясавшись бечевкой, притопывают в пляске и пиликают на скрипочках в дымном брюхе корабля.

В целом это точная модель того мира, которому осталось жить два года. В 1914 году лондонцев захватил водоворот первой из двух подряд мировых войн, которые — вместе взятые — стали катастрофой для Британии и ее коммерческого и политического господства над всем миром. Из одного только Лондона ушли на смерть 124 000 молодых людей, которые погибли в основном из-за идиотски глупой стратегии на Западном фронте. Был убит каждый десятый лондонский мужчина в возрасте от двадцати до тридцати лет. Едва ли найдется семья, которую не затронула эта катастрофа.

Это был удар, который ускорил — вынужденно — эмансипацию женщин и фатально подорвал старую культуру почитания и уважения. Довоенная классовая система не смогла пережить той кровавой бойни. Мира, знакомого нам по телесериалу «Аббатство Даунтон» (если он когда-то и существовал), больше не было. Уинстону Черчиллю во время Второй мировой войны довелось сделать для себя открытие: он узнал, что британские солдаты, которых генералы призывали умереть за свою страну, больше не считают своих генералов мудрыми и справедливыми.

Ну а в прочих отношениях Первая мировая война вообще-то пошла Лондону на пользу. Занятость населения была почти полная, тысячи женщин работали на заводах по производству боеприпасов. Что касается межвоенного периода, то это был просто золотой век. Вспомните элегические стихотворения Джона Бетжемена о Метроландии 1930-х. Или подумайте о сборнике рассказов «Просто Уильям», где маленький мальчик, растущий в лесном Эдеме, ловит в ручьях форель, гуляет с верным псом по кличке Джамбл и играет в обветшалом сарае. Это происходило в Бромли в период между двумя войнами — это был мир, где молодые девушки могли спокойно бродить по лесу, и, как говорится в старой шутке, бродяге ничего не угрожало.

Лондон все быстрее разрастался, он расползался во все стороны благодаря шикарным новеньким электрическим поездам метро, троллейбусам и большим красным омнибусам, урчащим дизелями по узким зеленым улицам. Жители пригородов обитали в просторных и спокойных городах-садах, в домиках на два хозяина, исполненных в псевдотюдоровском стиле или оштукатуренных каменной крошкой. Утром их быстро доставляли на работу в центр, где мощно кипела разнообразная деловая жизнь, а вечером — назад, домой.

В то время как большая часть Британии серьезно пострадала от депрессии 1930-х, Лондон оказался на удивление живучим: здесь производили все — от чипсов Smiths до пылесосов, винтовок и автомобилей. К 1939 году площадь города увеличилась в шесть раз по сравнению с 1880-м, а население достигло пика всех времен — более 8,7 миллиона человек, а это примерно на миллион больше, чем сегодня.

А потом история нанесла Лондону свой второй ошеломительный удар в XX веке. Первый удар город самортизировал и перенес совсем неплохо. Но второй пришелся ему прямо в лицо.

ЛОНДОНСКОЕ МЕТРО

В 1900 году упитанный американец с серебристыми моржовыми усами стоял на холме Хэмпстед-Хит. Он видел дым над городом, жители которого рвались в пригород, но не знали, как туда добраться — транспорта не было. Он видел приятный, но все еще малонаселенный северный пригород Лондона. И он знал, что надо делать.

Чарльз Тайсон Йеркс — так звали этого человека — был финансистом шестидесяти трех лет, а сам себя называл «прохвост из Филадельфии». Он собирался переделать лондонскую подземку. К тому времени ей было почти сорок лет, и уже стали возникать проблемы.

Все началось с того, что лондонскому адвокату по имени Чарльз Пирсон пришла блестящая идея, пока он стоял в дорожной пробке. (Вообще-то многих светлые мысли посещали именно в лондонских пробках. В 1933 году венгерский физик Лео Силард застрял среди обездвиженных машин на Саутгемптон-роу в Блумсбери — и, пока стоял, сформулировал принцип цепной ядерной реакции.) Дорога была так забита конными экипажами, что этому Пирсону захотелось оказаться в поезде… и тут его осенило. «Поезд в трубе, о господи!» — воскликнул он.

К 1845 году идея создания поезда, идущего по трубе, созрела и вылилась в полномасштабный проект подземной железной дороги, связывающей главные лондонские вокзалы — Паддингтон, Юстон и Кингс-Кросс. Момент для этого был — лучше не придумаешь. Все следили за героическим продвижением под Темзой тоннеля Марка Брюнеля — первого тоннеля под рекой в столичном городе — между Ротерхитом и Уоппингом. Знаменитый инженер, отец еще более знаменитого инженера, только что опробовал свое свеженькое изобретение — новый горнопроходческий щит. По его прикидкам, как только пророют тоннель под Темзой, речь, само собой, должна идти о создании целой сети подземных железных дорог. Строительство тоннеля затянулось, и, когда в 1852 году парламент наконец принял закон о подземной железной дороге, решено было отказаться от глубокого бурения в пользу более простого метода — рыть открытые траншеи и накрывать их. Первую линию подземки — Метрополитен — закончили через восемь лет, и очень скоро она уже перевозила около 26 000 пассажиров в день.

Поезда были специально построены компанией Great Western Railway и состояли из парового локомотива, тянувшего открытый подвижной состав. Вскоре в строй вошли и другие линии: к началу XX века действовало восемь линий и шесть независимых компаний-операторов.

В теории подземка была триумфом. Свободный рынок отреагировал на возникший спрос — и Лондон получил новую общегородскую транспортную сеть. В реальности и операторы, и пассажиры считали, что система неудобна и экономически неэффективна. Людей бесила необходимость делать пересадки и покупать новые билеты на поезда других компаний, а операторов раздражали высокие затраты.

Для компаний выход был один — агрессивное расширение и модернизация. Протянув свои рельсы за город, они могли бросить вызов традиционной железной дороге в борьбе за пассажира, живущего в пригороде и работающего в Лондоне. Они могли положить начало созданию нового Лондона, который будет разрастаться вдоль линий Метроландии, по ее кольцам, петлям, завиткам и террасам. Они могли бы использовать замечательные новые электропоезда. Проблема была в одном: им не хватало капитала.

Лондон вступал в новое столетие, и началась гонка — кто шустрее и расторопнее, тот и будет строить Лондону транспортную систему XX века. Гонку выиграл Йеркс. Рисковый тип, смелый фантазер, очковтиратель, гангстер и бабник, Чарльз Йеркс — это олицетворение Америки в период от ковбоев до небоскребов. К сорока четырем годам он заработал и потерял огромное состояние, шантажировал политиков, сидел в тюрьме за хищение в особо крупных размерах и был помилован президентом. Он снова разбогател, финансируя транспортную систему Чикаго, — это и привело его к мысли, что вкладывать деньги в растущую сеть лондонской подземки выгодно.

Йеркс спустился с Хэмпстед-Хит — и уже к октябрю добился права на строительство линии Чаринг-Кросс — Юстон — Хэмпстед (сегодня сюда входит часть линии Нортерн), а к марту следующего года он фактически завладел линиями Дистрикт и Метрополитен. Потом приобрел линии Грейт-Нортерн и Стрэнд, а за ними вскоре, в марте 1902 года, последовали линии Бромптон и Пиккадилли-сёркус вместе с агонизирующей веткой Бейкер-стрит — Ватерлоо, которые теперь относятся к линии Пиккадилли.

На этом Йеркс не остановился, он продолжил покупать трамвайные и автобусные компании и в результате создал первую объединенную транспортную сеть Лондона. Размышляя о своей жизни, старый магнат сказал: «Мой секрет в том, чтобы купить старье, слегка подлатать — и сбагрить кому-нибудь».

Он умер в 1905 году, но компания его дожила до 1930-х, когда ее наконец «сбагрили» вновь созданной государственной корпорации «Транспорт Лондона».

Уинстон Черчилль

Невоспетый основатель государства всеобщего благоденствия и человек, который спас мир от тирании

Если вы еще не успели, я очень рекомендую немедленно (по прочтении этой книги) посетить бомбоубежище Кабинета. Я имею в виду тот бункер, у которого вход справа от Клайв-Степс, между Министерством иностранных дел и Казначейством. Вы, может, подсознательно избегали туда ходить: думали, что это обычная приманка для туристов — «святилище культа Уинстона Черчилля», где из вас просто тянут деньги. Но стоит нагнувшись войти в дверь, над которой мешки с песком в три наката, и спуститься по ступеням — и сразу видишь, что это не муляж.

Это тебе не аттракцион в стиле мадам Тюссо, где можно посмотреть на «живого» Черчилля. Нет, здесь все настоящее. Сразу переносишься на семьдесят лет назад, в то время, когда Лондон и Британия проходили величайшее испытание, испытание не на жизнь, а на смерть. И, когда глаза привыкнут к маломощному освещению бывшего командного пункта, постепенно начинаешь понимать, что это значило — быть лондонцем во время Второй мировой войны. И даже перестаешь замечать паломников со всего мира, приехавших поклониться Черчиллю, с их широко раскрытыми глазами и прижатыми к уху наушниками-аудио гидами, которым они внимают с религиозным почитанием.

Обстановку так тщательно сохраняют в неизменном состоянии, — просто веришь, что оказался в далеких 1940-х. Слышишь, как урчат диски огромных бакелитовых телефонов — красного, белого и зеленого, которые связывали эти проходные комнатушки с британскими войсками по всему миру. Слышишь негромкие голоса порученцев с поникшими от жары нафабренными усами, людей, которые втыкают в карту булавки с круглыми разноцветными головками: вот здесь потоплен еще один линейный корабль, там — еще один унизительный прорыв японцев.

Видишь, как расплываются темные пятна в подмышках нейлоновых блузок симпатичных машинисток-стенографисток, которые — тук-тук-тук — пытаются угнаться за пулеметными очередями тирад их главного клиента, отполированных хорошим виски, слышишь, как тяжело пыхтят технические новинки того времени, призванные обеспечить им прохладу, — настенные вентиляторы и новомодный кондиционер фирмы Frigidaire из красного дерева — подарок американцев.

Если повезет, Джерри Маккартни, директор-распорядитель, сделает для вас исключение и позволит зайти непосредственно в ту комнату, где заседал Военный кабинет, — кажется, можно пощупать клубы табачного дыма, который вдыхают-выдыхают черными от никотина легкими самые знаменитые здешние завсегдатаи: Иден, Бивербрук, пыхтящий трубкой Эттли и сам Черчилль, и перед каждым стоит своя квадратная металлическая пепельница.

Нигде и никогда не испытывал я такого явственного чувства присутствия исторического деятеля и его личности. Я почти физически ощущаю, как он неслышно проходит по коридору у нас за спиной в своем рыжем комбинезоне, требует секретаря или пол-литровую бутылку шампанского Pol Roger или наливает себе свой большой стакан виски с водой перед обращением к нации по радиопередатчику, который и сейчас стоит на столе.

Физически ощущаешь его присутствие и в спальне, где стоит маленькая казенная кровать с простым изголовьем и синим стеганым покрывалом, под ней — белый керамический горшок, на прикроватном столике в металлической коробке — сигары того времени Romeo у Julieta, естественно забавно усохшие от времени. Можно раздвинуть занавески на настенной карте, и увидишь то, что первым делом видел Черчилль, пробуждаясь от послеобеденной дремы, — подробный план британских оборонительных линий, их сильные и слабые места, удачные позиции, где легче отразить немецкий танковый прорыв, и уязвимые точки, где сделать это будет непросто.

И тут вдруг начинаешь понимать атмосферу, царившую здесь в те дни. Это не суматоха, и не волнение, и даже не напряженность. Это отчаяние.

Летом 1938 года, когда расположенный здесь мебельный склад начали переделывать в бункер, Лондон еще был центром самой могущественной империи за всю мировую историю. Прошло несколько месяцев, и все могущество и мощь съежились до нескольких тесных комнатушек с безвкусными коричневыми креслами и уродливыми портьерами, которые напомнили мне заметку в провинциальной газетенке о том, как муниципальные служащие вскрывают дверь в квартиру и находят там высохшие останки всеми забытого старика-пенсионера.

Отчаяние сквозит в примитивности информационных технологий: пожелтевшие папки и скоросшиватели, шифровальные устройства размером с холодильник, у Черчилля на столе — убогая баночка с клеем, от которого осталось маслянистое пятно. Клей он использовал по назначению — вырезал и вклеивал доклады и отчеты в нужном ему порядке. Отчаянием отдает деревянная табличка, которая информировала этих лишенных дневного света военных кротов о времени суток наверху. Ну и, конечно, понимаешь критичность ситуации и страх этих людей, когда узнаешь о бетонной плите над потолком толщиной от метра до трех.

Причина отчаяния проста и понятна. Лондон бомбили, бомбили с холодным садизмом, какого он еще не знал. Представляете, каково было слышать среди прочих звуков — ворчания Черчилля, урчания телефонов и гудения вентиляторов — вой фугасных бомб, падающих на Лондон, и пытаться работать, зная, что прямого попадания даже этот бункер не выдержит?!

Задумываясь о Второй мировой войне, четко видишь, что для Британии и ее статуса в мире она была катастрофой. Для нас, послевоенного поколения неженок, которые в жизни не видели ничего страшнее периодических акций Ирландской республиканской армии или Аль-Каиды, бомбежка Лондона — это ужас невообразимый. Эти бомбардировки были страшнее и смертоноснее, чем Большой пожар Лондона (в котором погибло — сколько? — правильно, восемь человек). Они продолжались целую вечность, ночь за ночью, месяц за месяцем, с осени 1940 года по весну 1941-го, а потом, после перерыва, в 1944 году, и закончились, словно чудовищная пародия на симфонию Бетховена, серией оглушительных ложных кульминаций.

Все знали, что это будет, бомбежек не избежать, а Лондон почти беззащитен. Когда Невилл Чемберлен в 1938 году вернулся из Мюнхена, он пытался оправдать свою тактику «умиротворения» Гитлера чувством страха, которое испытал, когда летел над Темзой в сторону Лондона и видел внизу тысячи беззащитных крыш — легких целей для бомбардировки. Воздушная угроза Лондону беспокоила Черчилля еще в 1934 году, когда Гитлер пришел к власти и начал в бешеном темпе наращивать мощь своей авиации. «Это же самая шикарная мишень в мире, — предупреждал он, — словно огромную, жирную, породистую корову привязали в лесу как приманку для хищника».

Он давал страшные прогнозы того, что случится, если к нему не прислушаются. От тридцати до сорока тысяч человек погибнут в течение недели или десяти дней интенсивных бомбардировок, а от трех до четырех миллионов охваченных паникой лондонцев будут вынуждены бежать за пределы Лондона. «От воздушной угрозы не убежишь. Надо признаться себе — отступать некуда. Мы не можем перевезти Лондон в другое место. Мы не сможем вывезти массу людей, вся жизнь которых связана с Темзой». К 1939 году из новостной кинохроники люди уже знали, что творилось, когда японцы разбомбили Шанхай. Они уже знали, что сделал с Герникой легион «Кондор» в 1937-м.

Страх, наверное, только усиливался оттого, что события развивались постепенно, как нарастает барабанная дробь. В 1939 году эвакуировали десятки тысяч детей, но тревога оказалась ложной, бомбежки не начались — и детей вернули назад. Многие из них — дети из рабочих семей Ист-Энда — были только рады покинуть чужие чопорные дома среднего класса, которые их приютили. Театры и кинозалы сначала закрылись, а потом опять открылись. И вот тогда-то, субботним вечером 7 сентября 1940 года, всерьез начались бомбардировки. Командование истребительной авиации и начальники штабов проспали, и 320 немецких бомбардировщиков при поддержке 600 истребителей, практически не встретив сопротивления, вышли к ключевым промышленным и хозяйственным объектам. Они бомбили Арсенал в Вулидже, газовое хозяйство в Бектоне, электростанцию в Вест-Хэме, они ударили по докам и трущобам Ист-Энда.

Вскоре полыхало в полнеба, и зарево пожаров служило удобным маяком для следующей группы — 250 немецких бомбардировщиков, которые прилетели продолжать начатое. Стивен Инвуд пишет, что к утру пылало около тысячи пожаров, вышли из строя три главных вокзала, погибло 430 человек, и 1600 было ранено. В районе доков бушевали особые пожары — горели товары, на импорте и экспорте которых поднялся Лондон.

Полыхали перечные пожары, от их дыма пожарным казалось, что они вдыхают чистый огонь. Бочки с ромом взрывались, как бомбы, краски горели стеной ослепительно-белого пламени. Поднимались удушающие черные тучи дыма от резины и сладкий, тошнотворный дым от горящего чая. Так продолжалось всю осень, а весной бомбежки усилились. 16 апреля 1941 года ночью с воем налетели «Юнкерсы-88». Бомбы пробили брешь в Адмиралтейской арке, и Черчилль с вызовом заявил, что теперь ему открылся лучший вид на Колонну Нельсона. В памяти запечатлелись бесчисленные кошмарные картинки — словно кадры фильма ужасов: любимый паствой викарий, убитый на ступенях церкви в тот момент, когда звал людей укрыться в ней, прорыв канализации на Флит-стрит — и жуткий смрад, от которого лондонцы за двести лет успели отвыкнуть, вековой давности труп, который взрывом выбросило из свинцового гроба — и голова запрыгала, как мячик, у людей на глазах.

Особенно сильно бомбили 10 мая 1941 года. К утру лондонцы проснулись (те, кто смог заснуть) и узнали, что пострадал Дом правосудия, лондонский Тауэр и Королевский монетный двор. Мосты были опущены, станции закрыты, в Британском музее сгорело 250 000 книг, горел Вестминстер-Холл, разрушена палата общин. Одна бомба даже повредила Биг-Бен — на циферблате остались выбоины и царапины. И хотя бомбежки стихли на два года, но потом последовала ужасная кульминация.

К 1944 году появилась новая реактивная ракетная технология, и Гитлер смог запустить «Фау-1» и «Фау-2», что вызвало такое паническое бегство из города, что некий остряк перефразировал известный афоризм доктора Джонсона и сказал: «Только тот, кто устал от жизни, предпочтет остаться в Лондоне». К концу войны городу был нанесен катастрофический и во многих случаях невосполнимый ущерб. Было разрушено восемнадцать городских церквей, в том числе четырнадцать построенных Реном, в руины превращены целые кварталы в Сити и Ист-Энде. Погибло почти 30 000 лондонцев, и еще 50 000 было ранено. Было разрушено 116 000 домов, а еще 228 000 нуждалось в капитальном ремонте. А миллион домов — половина всего жилого фонда — нуждался в ремонте в той или иной степени.

Бомбардировки были разрушительными не только в физическом смысле. Они нанесли психологический удар. Было бы приятно заявить, что все лондонцы в годину испытаний повели себя достойно, но ясно ведь, что были постыдные исключения. Мародеры, вспоминает Филип Зиглер, пробирались в залы разрушенных ночных клубов, рылись в сумочках, срывали кольца у мертвых и раненых, лежавших без сознания. Во время налетов банды мародеров выставляли наблюдателей и спешили попасть в разрушенные здания раньше пожарных и спасателей. По закону за мародерство в разбомбленных помещениях полагалась смертная казнь, но поначалу городские власти были очень снисходительны. К 1941 году мародеров так боялись, что приговоры по пять лет каторги стали обычным делом. Юных преступников секли розгами.

Скотланд-Ярд создал особое подразделение по борьбе с мародерством, а в 1941 году полицейские могли — без зазрения совести — отметелить вора так, что мало не покажется. Генри Грин видел одного подлеца, которого схватила полиция: «Одежда в лохмотьях, безжизненно волочатся ноги, все лицо в крови, полумертвый от побоев». Ей-богу, нет нужды долго объяснять, что сегодня — в соответствии с законом — наша полиция относится к мародерам совсем иначе.

И при всем при этом во второе пришествие бомбежек — в 1944 году — мародерства стало даже больше. В районе Вест-Хэмпстед бомба попала в магазин радиоприемников — и его полностью разграбили за двадцать минут. Житель улицы Агамемнон-роуд жаловался: «В ту ночь — это был просто ужас. Жена зеленщика потом нашла свою сумочку — в сумочке уже не было ни пенни». Под немецкими бомбами некоторые лондонцы даже подцепили вирус антисемитизма — тот самый предрассудок, который вовсю бушевал в нацистской Германии, словно бомбы вывернули содержимое подвалов и вывалили наружу споры древней заразы.

В войну лондонских евреев обвиняли в том, что они по-свински захватывают места в бомбоубежищах. Министерство внутренних дел не на шутку встревожили проявления антисемитизма, и оно распорядилось подавать еженедельные отчеты о таких случаях. Конечно же никаких свидетельств, что евреи «оккупируют» бомбоубежища, не было, но такой дотошный писатель, как Джордж Оруэлл, описывая очереди в укрытия, счел необходимым выразиться в таком стиле, что кто-то из его почитателей может и обидеться: «Что удручает в евреях — их и так видно за версту, так они еще и лезут на рожон».

Трагический случай произошел 3 марта 1943 года на станции метро «Бетнал-Грин». Люди стояли в очереди, чтобы войти на станцию, и тут неподалеку, в Виктория-парке, разорвалась очередь ракет. Одна женщина на верхней ступеньке лестницы споткнулась, в толпе возникла паника — и за несколько секунд в давке погибло 178 человек, они были раздавлены или задохнулись. Некоторые говорили, что это дело «пятой колонны», то есть немецких агентов, но большинство лондонцев — правда, не тех, кто жил у «Бетнал-Грин» и знал правду, — обвинили евреев. Это они так напугались, что устроили давку, — так об этом говорили в городе. Согласно одному из опросов того времени, доля тех, кто враждебно относился к евреям, выросла до 27 %.

Это было странно и очень неприятно. Ну а раз уж мы взялись рассматривать нелицеприятные аспекты поведения британцев во время войны, мы должны честно сказать еще и о том (хоть это и ужасно), что наши якобы героические британские вооруженные силы иногда не проявляли в бою должного мужества. И самым видным их критиком, выступавшим пусть не публично, а в частном порядке, был сам Уинстон Черчилль.

После своего возвращения в Адмиралтейство 16 января 1940 года он написал гневную записку лорду Адмиралтейства адмиралу Дадли Паунду. «Наши сухопутные войска на передовой — просто ничтожества, наша авиация безнадежно проигрывает немецкой». Эти слова были явно вызваны чередой каких-то событий. Из всех тактических приемов, которыми должна владеть армия, британцам лучше всего удавался отвод войск — а если называть вещи своими именами, позорное отступление и паническое бегство…

В мае 1940 года британские войска покинули норвежский порт Намсус, и это воистину унизительное отступление вознесло Черчилля на вершину власти — в кресло премьер-министра. Но и с ним у руля дела у них чего-то не ладились. Их — то есть нас — выгнали из Франции, и это просто невероятный самообман, что мы до сих пор считаем Дюнкерк триумфом, хотя на самом деле эта эвакуация была бегством, которое закончилось удачно только благодаря серьезному тактическому просчету немцев, которые остановили свои танковые корпуса и позволили британцам смыться. В мае 1941 года британцам серьезно накостыляли на Крите: немецкие парашютисты выкинули их с острова благодаря своей дерзости и мастерству — эту схватку с горечью и иронией описал и обессмертил Ивлин Во. Но все это — Норвегия, Дюнкерк и Крит — просто ничто по сравнению с катастрофой в Сингапуре.

10 февраля Черчилль послал радиограмму фельдмаршалу Уэйвеллу, большому любителю поэзии и главнокомандующему британскими войсками в Индии, и напомнил ему, что поставлено на карту. «Я считаю, вам следует знать, — писал Черчилль, — как мы в Лондоне видим ситуацию». Он отмечал, что в Сингапуре больше британских войск, чем японских на всем Малайском полуострове. «Вы должны сражаться до конца, чего бы это ни стоило. Восемнадцатая дивизия может навсегда прославить свое имя в истории. Командиры и старшие офицеры должны быть готовы умереть вместе со своими подразделениями. Речь идет о чести Британской империи и британской армии. Верю, что вы будете безжалостны к любым проявлениям слабости. Когда так храбро дерутся русские и американцы стойко держатся в Лусоне, от этого будет зависеть честь нашей страны и нации…»

Увы, генералы решили, что следовать призывам Черчилля необязательно. Имея выбор между смертью и бесчестьем, они с готовностью плюхнулись в лужу бесчестья. 15 февраля 1942 года Сингапур капитулировал, и это событие, похоже, подтвердило тайные опасения, которые давно зрели в сознании Черчилля: британский солдат — по сравнению с немецким или даже японским — небоеспособен. Это не давало ему покоя. «Наши солдаты не такие бойцы, какими были их отцы, — написал он Вайолет Бонем Картер. — В 1915 году наши воины принимали бой, имея один снаряд, под бешеным обстрелом. Теперь они боятся пикирующих бомбардировщиков. У нас столько войск в Сингапуре, столько войск… Они должны были драться!»

Алан Брук, начальник имперского генерального штаба, придерживался того же мнения. 18 февраля 1942 года он записал в своем дневнике: «Если армия не может сражаться лучше, чем сейчас, значит, мы заслуживаем того, чтобы потерять нашу империю». Кто-то скажет, что легко критиковать солдат, особенно если ты — сосущий бренди политик или генерал — тыловая крыса, но дело в том, что и японцы понимали, что победили в Сингапуре случайно. В 1992 году генерал Ямасита, выигравший то сражение, писал в своих мемуарах, что его наступление было блефом. «У меня было тридцать тысяч солдат — в три раза меньше, чем у противника. Я знал, что если я завязну в Сингапуре — мне конец…»

Если мягкотелость войск в Сингапуре привела Черчилля в смущение, то события в Тобруке привели его в ужас. Он как раз сидел с Рузвельтом в Овальном кабинете, и тут поступила новость, что в городе Тобрук в Ливии гарнизон численностью 35 000 человек капитулировал перед уступавшей в численности немецкой группировкой. «Одно дело — поражение, — размышлял он позже в своем дневнике, — а совсем другое — бесчестье». Но, пока Черчилль сомневался в силе духа и отваге британского солдата, другие начали сомневаться в Черчилле и его способности руководить.

Правящая партия стала проигрывать промежуточные выборы, и 25 июня в повестку дня палаты общин было внесено предложение о «недоверии общему руководству военными действиями». Во время обсуждения, которое состоялось в июле, на Черчилля набросились парламентарии от всех партий, включая лорда Винтертона (который был членом парламента Ирландии и поэтому имел право заседать в палате общин), который сказал: «Мы все больше сближаемся с интеллектуальной и моральной позицией немцев, которая заключается в том, что фюрер всегда прав… За тридцать семь лет, что я заседаю в этой палате, я еще ни разу не наблюдал такого единодушного желания лишить премьер-министра его функций».

Эньюрин Бивен заявил, что проблема вовсе не в боевом духе простого солдата. Дело в бездарном офицерском корпусе! Армия поражена классовыми предрассудками. «Если бы Роммель служил в британской армии, он до сих пор оставался бы сержантом!» — это гневное замечание упускало из виду, что Роммель окончил военное училище. Роммель был кадетом, но никогда не был сержантом.

В конце концов британские войска, конечно, убедительно реабилитировались в сражении при Эль-Аламейне. Монтгомери по всем правилам собрал группировку с двойным превосходством в живой силе и технике, наголову разбил фрицев и остановил немецкое наступление на Каир. Черчилль поздравил всех с этой победой («это еще не конец и не начало конца, но уже конец начала»), и я прекрасно помню, как еще в 1970-е славные люди, которые сами были ветеранами Второй мировой войны, учили нас, что эта победа и стала поворотным моментом войны.

А сегодня я в этом уже не уверен. По-настоящему поворотными моментами стали конечно же поражение немцев под Москвой, или вступление в войну американцев, или Сталинград. Под Эль-Аламейном Монтгомери противостояли три немецкие дивизии — русские под Сталинградом разбили не менее тринадцати немецких дивизий. Это события разного масштаба, и чем дольше шла война, тем меньшим становилось влияние на нее Черчилля — и вообще Британии.

Еще тогда, когда союзники готовили операцию «Оверлорд» и освобождение Европы, Черчилль стратегически явно «шел не в ногу» — он то и дело предлагал какие-то отвлекающие операции и обманные тактические маневры на второстепенных фронтах, в стиле Галлиполи, — словно боялся наступления по всему фронту. Сталин в разговорах с ним весьма иронично отзывался о «доблести» британского флота, а насколько обрушилось британское влияние, наглядно показал один случай. Два британских моряка устроили в Мурманске драку, а русские без всяких экивоков судили их и приговорили к о-о-очень длительным срокам заключения — конечно же в Сибири, — и Черчилль ничего не смог поделать.

Сталин и Рузвельт отпускали мрачные шутки — мол, надо бы взять и расстрелять вообще всех немецких офицеров, — а Черчилль только пыхтел и возмущался в кулуарах, а на совещании оставался лишним колесом в телеге. Это русские и американцы пожали друг другу руки на Эльбе, это им принадлежит решающая роль в разгроме Германии. Черчилль не мог быть сильнее, чем страна, которую он представляет, — а Британия уже выдохлась и Лондон стоял на коленях.

Индустриальная база города была разрушена, ее возможности сократились процентов на 40, и как промышленный центр Лондон больше никогда не вернется на довоенный уровень. Даже количество офисных площадей восстановилось только к 1954 году. Сильно пострадало школьное образование. Снизилась грамотность. Такие районы, как Бермондси, Финсбери и Саутворк потеряли 38 % своего населения. Поплар, Шордич и Сити потеряли 45 %, а Степни потерял половину. Пустыри на месте бомбежек поросли травой и кустарником. Как только кончилась война, американцы безжалостно прекратили поставки по ленд-лизу, и Британии с трудом удавалось платить проценты по долгам.

На банкете у лорда-мэра Сити 10 ноября 1942 года Черчилль сказал: «Я не для того стал первым министром короля, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи». И все же в первые послевоенные годы, во многом усилиями Америки, происходило именно это. Большую часть 1930-х годов, будучи вне правительства, Черчилль посвятил борьбе против Ганди и независимости Индии. В 1931 году в одной из своих речей, которая абсолютно не выдержала испытания временем, он уничижительно назвал Ганди мятежным адвокатом из лондонской школы барристеров и сказал, что ему становится «не по себе и просто тошнит, когда он видит, как этот факир полуголым шагает по ступеням дворца вице-короля, чтобы на равных говорить с представителями короля-императора». В случае обретения независимости он пророчил Индии массовую безработицу. Когда во время войны Индию поразил жестокий голод и Черчилля попросили перенаправить поставки продовольствия, он ответил очень грубо. Он написал: «Не может быть, чтобы все было настолько плохо, если Ганди еще жив».

За свою карьеру Черчилль отпустил множество хороших шуток, но эта была не из таких, и к 1948 году она ему «откликнулась». Индия получила независимость, и он ничего не мог с этим сделать, потому что в 1945-м его с треском выставили с должности.

Журнал Time 16 июля 1945 года опубликовал предвыборную зарисовку, автор которой, его репортер, сопровождал семидесятилетие го премьера на собачьи бега в Уолтемстоу. Он появился под одобрительные крики, за ним следовала Клементина, а потом началось освистывание. «Мы хотим Эттли!» — кричала толпа. «В такой свободной стране, как наша…» — начал было Черчилль, но, пишет Time, «свист и крики заглушили его».

Его освистали, когда он говорил о жилищном строительстве и увеличении производства продуктов питания, и всеобщее lese-majeste — «оскорбление величества» — продолжилось на следующий день, когда семнадцатилетний юнец швырнул ему в лицо зажженную петарду. Наверное, Черчилль убедил сам себя, что все эти крикуны были в меньшинстве — как оно и было, когда он посещал места бомбежек. Но, когда вскрыли урны для голосования, стало ясно, что это голос всей страны. Великий лидер военного времени проиграл с треском.

Критики Черчилля утверждают, что его политическую историю можно (да, наверное, и нужно) свести вот к чему: вся его неукротимая воинственность 1930-х годов имела целью не столько благо страны, сколько борьбу за высший пост. Он втянул Британию в необязательную войну с Германией и вел страну от поражения к поражению, а тем временем лондонцы, особенно бедные, подвергались безжалостным бомбардировкам. За шесть лет Британия так ослабла и обеднела, что у нее не осталось иного выхода, как спустить флаг, отказаться от империи и смириться с гораздо более скромной ролью в мире. Ничего удивительного, что после всех этих несчастий славная британская общественность решила выгнать Черчилля вон и он потерпел едва ли не самое сокрушительное фиаско на выборах в XX веке.

Не сомневаюсь, что ему выдвигают и другие обвинения: что он был расистом, и сексистом, и сторонником евгеники, или что он цинично допустил бомбардировку Ковентри, лишь бы не выдать, что Британии известны немецкие шифровальные коды (ложь!), или что он недостаточно сделал, чтобы остановить Холокост (опять ложь), и так далее, и тому подобное. Такие обвинения обычно выдвигают критики Черчилля — Чармли, Понтинг, Ирвинг, Бьюкенен и им подобные, но интересно отметить, как мало это его задевает. Мы все равно его любим — я люблю его — и инстинктивно понимаем, что все потуги этих ревизионистов — это хлопки детских пистолетиков, которые не оставят ни царапины на репутации этой суперколоссальной фигуры, масштаба тех, что высечены на горе Рашмор.

Как и все представители рода человеческого, британцы подсознательно стремятся разложить все по полочкам. Они желают выстроить иерархию событий и людей и любят поспорить об этом. Но по двум важным вопросам существует полное единодушие во всех пабах страны: писатель номер один — это Шекспир, а политик номер один — это Черчилль. В Британии около 430 дорог, проспектов, улиц и тупиков носят его имя. Мадам Тюссо сделала десять его восковых фигур.

Мы уже забыли, сколько сил вкладывал Черчилль в свои речи: иногда он писал их по четырнадцать часов, потом репетировал паузы и удачные места перед зеркалом. Но мы помним многое из того, что он говорил, — отчасти потому, что Черчилль чутко уловил: если хочешь достучаться до сердец англичан, надо говорить короткими англосаксонскими словами. «Никогда еще в сфере человеческих конфликтов столь многие не были столь многим обязаны столь немногим людям». Или: «Мне нечего вам предложить, только кровь, пот, труд и слезы». По моим подсчетам, в этих фразах три слова латинского происхождения приходятся на 27 англосаксонских. Поэтому эти фразы запоминаются. Или взять вот это: «Мы будем драться на берегу, драться в местах высадки, будем драться в полях и на улицах, будем драться в горах — и мы никогда не капитулируем». Здесь единственное слово с латинским корнем — разумеется, «капитулировать».

Причем, имея словарный запас в более чем шестьдесят тысяч слов, Черчилль мог сыграть что угодно, он умело сочетал короткие слова с цветистыми, хлесткие — с высокопарными. «Труд китайских кули в Трансваале, — заявил он в знаменитой тираде 1906 года, — не может быть классифицирован как рабство даже в широком смысле слова без риска терминологической ошибки». Вскоре это стало модным парламентским эвфемизмом для слова «ложь».

Он мобилизовал английский язык, сказал Джон Ф. Кеннеди (пытаясь как-то реабилитироваться за резкие высказывания о Черчилле своего отца), и бросил его в бой. В 1953 году ему присудили Нобелевскую премию — не премию мира, обычную побрякушку для политиков, а премию по литературе: «за мастерство исторического и биографического описания, а также за великолепные образцы ораторского искусства в защиту высших ценностей». Можно по-разному оценивать вкус членов Нобелевского комитета (они отклонили таких авторов, как У. X. Оден, Д. Г. Лоуренс, Ивлин Во, Эзра Паунд и т. д.), но думается мне, что такого достижения в обозримом будущем не сможет добиться ни один британский политик.

Его личность до сих пор настолько знакова для британской политики, что любую слабость и любое поведение можно оправдать, если докажешь, что это «по-черчиллевски». Однажды газеты подняли на смех за мягкотелость парламентария Боба Макленнана — заметили в слезах после того, как его лишили лидерства в партии социал-либеральных демократов, уже давно забытой центристской партии. А он удачно оправдался — сказал, что это у него «черчиллевская» привычка плакать. Когда кто-то говорит, что из вас уже сыплется песочек и идти в лидеры поздновато, всегда можно возразить, что Черчиллю было шестьдесят пять, когда он впервые стал премьер-министром. Если вы напились с утра, всегда можно напомнить, что Черчилль себя никак не ограничивал ни в шампанском, ни в виски, ни в бренди. Если хочется курить, критикам можно сказать, что Черчилль с сигарой не расставался. Если кто-то говорит, что нельзя сочетать политику и писательство, им можно напомнить, что Черчилль занимался журналистикой на протяжении всей своей карьеры и — черт возьми! — он продолжал писать «Историю англоязычных народов», когда Гитлер уже вторгся в Польшу, а ведь он командовал всем британским флотом.

Если отчебучишь какую-нибудь жуткую глупость, можно сказать: ну что ж, бывает, ведь и у Черчилля был разгром при Галлиполи — и ничего, пережил как-то. Если произносишь речь и вдруг теряешь нить и замолкаешь, всегда можно напомнить, как Черчилль однажды, выступая в палате общин, так запутался и забыл, о чем говорит, что просто сел и обхватил голову руками. Если над тобой смеются, надо вспомнить афоризм Роя Дженкинса о Черчилле (да и о нем самом, конечно, тоже), что во всех по-настоящему великих людях есть что-то комичное. Если кто-то в школе был болваном и не справлялся с математикой, не говоря уж о латыни, — так это просто копия Черчилля. Он всегдашний Руководитель Университета Жизни.

Черчилль остается уникально популярным у всех избирателей не только потому, что он руководил коалицией партий во время войны, а потому, что многолик и многогранен. В нем каждый может найти что-то для себя. Возьмите вечные дискуссии «о Европе». Британские евроскептики могут ссылаться на его речь 1930 года, где он настаивал, что Британия, как библейская женщина-сунамитянка, всегда будет оставаться в стороне от остальной Европы. Сторонники объединения с Европой, наоборот, приведут множество его послевоенных громких и пафосных заявлений о необходимости создать Соединенные Штаты Европы. Он поминает имя Божье («Я готов встретить своего Создателя, другое дело, готов ли Господь Всемогущий к такому испытанию, как встреча со мной»), но христианином его не назовешь.

Его суждения переменчивы. В начале 1930-х годов он заявлял, что Муссолини был «римский гений… величайший законодатель среди людей», что, конечно, уже не годилось для выступлений перед войсками в 1940-х. Он ненавидел советский коммунизм так же, как ненавидел фашизм, и однажды сказал, что пытался задушить Советский Союз в колыбели. Но на встрече в верхах в Москве он произнес тост за Сталина в тошнотворно-приторном тоне: «Я иду по миру с большей отвагой и надеждой, зная, что нахожусь в дружеских и доверительных отношениях с этим великим человеком, чья слава вознеслась не только над всей Россией, но и над всем миром». Он умеет стоять на разных сторонах политических водоразделов, уверен в своей непогрешимости и не испытывает ни малейшего неудобства.

Если вы зайдете в вестибюль палаты общин, то увидите великолепную статую Черчилля работы Оскара Немона, как раз в такой позе, с широко расставленными ногами, и вы заметите: что-то не так с носком его левого ботинка. Вся статуя исполнена в темных, коричнево-черных тонах, а носок левого ботинка — желтый, отполированный до золотого блеска, ведь этот носок то же самое, что блестящие шишки на воротах в Запретный город на площади Тяньаньмэнь или истертый камень под алтарем церкви Гроба Господня в Иерусалиме. Это священный объект, гладить который вошло в привычку у политиков всех партий, когда они идут в палату. Как будто надеются через прикосновение к этому ботинку заполучить частицу этого астрального гения и укрепить свою волю перед заявлением о Средствах, Выделяемых на Поддержку Образования, или о Пособиях на Жилье для Малоимущих, или о чем там им надо заявить.

Парламентский пристав просил членов парламента прекратить эту практику, потому что бронза стирается и становится тоньше. Но они все гладят и трут этот ботинок, парламентарии от всех партий. Либералы объявляют его своим, потому что в 1904 году он переметнулся из партии тори, заявив: «Я ненавижу партию тори, ее членов, их слова и методы, и я не разделяю их взглядов». Тори, конечно, тоже могут считать его своим, потому что позже он опять сбежал к ним, как крыса с корабля либералов, стал стойким консерватором и в 1920-х возглавил Казначейство. Он руководил страной как консерватор и умер консерватором. Маргарет Тэтчер так хотелось подчеркнуть свою близость к нему, что однажды она фамильярно назвала его «Уинстон», хотя нет никаких свидетельств, что они когда-либо встречались.

Лейбористы традиционно утверждают, что это голоса лейбористов привели его к власти в 1940 году и потому они могут с гордостью называться родителями его премьерства в военный период. Рой Дженкинс говорит, что это миф и что Эттли согласился бы и на Галифакса, который вполне мог договориться с Гитлером на каких-то условиях. Правда в том, что политика Черчилля — империалистическая, донкихотская, традиционалистская, но в основе своей человечная — не так уж сильно расходилась с социализмом Эттли, как иногда полагают.

Давайте вернемся к тому случаю на собачьих бегах накануне его унизительного поражения на выборах в 1945 году. Черчилля освистали по вопросу жилья и производства продуктов питания, и он, пытаясь спасти положение, делает главный выпад против лейбористов и социализма. «Все эти планы будут сведены на нет глупой междоусобной борьбой из-за их идиотских идеологий и философских мечтаний об абсурдных утопических мирах, которых никак иначе не построить, кроме как совершенствуя человеческие души и сердца и развивая человеческие умы». Последовал взрыв смеха, писал журнал Time, и Черчилль сказал: «Извините, если кого-то обидел».

Из статьи непонятно, что вызвало смех. Возможно, смеялись его сторонники-тори — от облегчения и радости, что снова услыхали его прежнюю хлесткую риторику Наверное, им нравилось, что он задал трепку левым. А может быть, кто-то решил, что он откровенно смешон и отстал от жизни. В той толпе были люди, которые помнили безработицу 1930-х, они, возможно, хотели дать лейбористам шанс попытаться построить утопический мир — что бы ни говорил об этом Черчилль.

Нападки на лейбористов были вариацией его пресловутой речи про «гестапо» за месяц до того. Его критика сводилась к тому (и сегодня звучат те же аргументы), что лейбористы имеют неверное представление о человеческой природе, поэтому, чтобы достичь своих целей, им потребуется мощный бюрократический аппарат. Другими словами, это старая песня о «патерналистском государстве», но в устах Черчилля это, честно говоря, звучало довольно лицемерно.

Последние пять лет он усиленно насаждал «вертикаль власти», какой в этой стране прежде не знали, во главе с самим собой. Вспомните знаменитую карикатуру Лоу, на которой за ним маршируют сомкнутые ряды людей, закатывающих рукава, и подпись: «Веди нас, Уинстон». Речь шла не о том, чтобы «вместе идти вперед, объединив усилия». Нет, речь шла о мелочной опеке: выключайте свет, переплавляйте рельсы, сдавайте книги на макулатуру, а бананы — нет, у нас нет бананов.

А. Дж. П. Тейлор начинает свою великолепную историю Британии с 1914 по 1945 год заявлением, что до 1914 года вменяемый, законопослушный англичанин мог прожить жизнь и даже не заметить существования государства, если не считать полиции и почты. А к 1945 году лондонцы привыкли жить в мире, где им четко говорили, что носить, что следует есть, как это нужно готовить и о чем они должны говорить на публике. Когда в 1944 году в районе Чизик упала первая ракета «Фау-2», правительство пыталось выдать это за взрыв газа.

Кое-кто пытается утверждать, что Черчилль дистанцировался от расширения функций государства, и упоминают его любовь к выпивке или его фальстафианскую записку лорду Вултону, министру продовольствия. Вултон пытался справиться с нехваткой мяса, убеждая людей не есть его и предлагая попробовать пирожок без мяса, известный как «пирог Вултона». А Черчилль ему написал: «Почти все любители поесть, которых я знал, умерли молодыми после долгого периода старческого увядания. Думаю, прав британский солдат, а не ученые. Все, что ему нужно, это говядина. Я не понимаю, откуда взялись эти трудности с продовольствием, учитывая объемы нашего импорта. Если хотите проиграть войну — попытайтесь заставить британскую публику перейти на диету из молока, овсянки, картофеля, и т. д., плюс немного лимонного сока по торжественным случаям».

Это все неплохие увертки, но вообще-то в коалиционном правительстве царил натуральный патернализм. Обе стороны — и лейбористов и тори — устраивало в те годы делать вид, что коалиция — это вынужденное ярмо и совмещение двух противоположностей, их устраивал Черчилль как яркое воинственное прикрытие для левой власти в стране — консервативный панцирь социалистического моллюска. Здесь не учитываются инстинкты Черчилля и его послужной список. Эттли говорит, что он «сочувствовал, невероятно глубоко сочувствовал всем простым людям во всем мире». Такого же мнения и Эндрю Робертс, самый видный исследователь Черчилля сегодня, который пишет, что «он был стойким левым либералом всю свою жизнь».

В 1908 году он был одним из первых британских политиков, кто призывал установить минимальный размер заработной платы. В 1910 году он отказался выдвигать войска против восставших в Тонипенди. В 1911 году он выступал за референдум (среди мужчин-избирателей, разумеется) по вопросу избирательных прав для женщин, но с этим не согласился премьер Асквит. Абсолютно неверно думать, что Черчилль не участвовал в зарождении государства всеобщего благоденствия в те военные годы. В своем радиообращении 21 марта 1943 года, которое называлось «После войны», он говорил о будущем четырехлетием плане послевоенного восстановления, «который бы охватывал пять-шесть крупных задач практического характера».

В их число должны были войти «национальная программа обязательного страхования на все случаи для всех классов, от колыбели до могилы», ликвидация безработицы через государственную политику, «которая будет оказывать регулирующее воздействие и будет задействоваться по обстоятельствам», «расширение поля деятельности для государственной собственности и госпредприятий», строительство нового жилья, серьезная реформа образования, серьезное расширение услуг здравоохранения и социального обеспечения.

Вот вам и пожалуйста, в самый разгар войны Черчилль набрасывает контуры того самого Нового Иерусалима, создавать который предстояло Эттли и компания, вплоть до самой широкой национализации. Неудивительно, что в ходе избирательной кампании в парламент многих разочаровали его предсказания социалистического «гестапо» с огромным бюрократическим аппаратом государственных служащих — «слуг народа», которые уже не будут слугами и явно не будут народными. Это сильно противоречило его главному обещанию — объединить народ вокруг общих целей. Наверное, он нарочно так отчаянно запугивал ужасами госконтроля, чтобы отмежеваться и дистанцироваться от лейбористов.

Но эти залпы не достигли цели, потому что он говорил как партийный агитатор, а люди привыкли, что он выступает как Pater patriae — отец народа и спаситель страны. Кем он, собственно, и был. То, что Черчилль и сегодня остается властителем дум общества и политиков, можно отнести на счет двух огромных и взаимосвязанных достижений.

Он возглавил Британию, когда она переживала эпоху трансформаций в горниле Второй мировой войны, в годину смертельных испытаний, когда барьеры между классами и полами (и, в какой-то степени, между расами) рушились быстрее и решительнее, чем когда бы то ни было, и люди увидели, что государство способно создавать рабочие места. И потому Черчилль стал одним из главных творцов современной эпохи — именно в его премьерство появились наметки послевоенного устройства: государство всеобщего благоденствия, Национальная служба здравоохранения, доступное всеобщее среднее образование. Какой-нибудь консерватор мог бы заметить, что изначальный план Бевериджа предполагал систему страхования, которая исключала бы зависимость от социальных выплат и скатывание в нищету Но это просто придирки.

Да, Черчилль заложил основы послевоенной Британии, но что еще важнее, он добился, чтобы у Британии вообще было послевоенное будущее. Он добился победы Британии в войне. Если бы Уинстон Черчилль не возглавил страну в 1940 году, все действительно могло закончиться по-другому.

Сегодня не все помнят, какими мрачными выглядели перспективы. Британия была одна. Русские повели себя цинично — вместе с немцами разделили Польшу, продолжали поставки продовольствия в нацистскую Германию. Головокружительно быстро «слилась» Франция. То же случилось с Данией, Норвегией, Голландией, Бельгией, вся континентальная Европа так или иначе оказалась под нацистским сапогом, а некоторые практически лизали этот сапог.

Посол Америки в Лондоне, Джозеф П. Кеннеди, выступил с ободряющим прогнозом, что демократии в Британии настал конец. Чем больше Черчилль узнавал о состоянии обороны летом того года, тем более отчаянным казалось положение. Британские начальники штабов считали, что все зависит от королевских ВВС и, если они уступят небо люфтваффе, вовсе не факт, что Британия устоит.

Задним числом может показаться, что Британии, чтобы выжить, требовалось всего-то ничего — продержаться, пока американцы наконец сделают то, что нужно (перепробовав все прочее), и придут таскать из огня каштаны за нас. Летом 1940 года никто не мог знать, что японцы совершат ошибку и разбомбят Перл-Харбор, или что немцы тогда же объявят войну Америке, или что Гитлер окажется настолько ненормальным, чтобы напасть на Россию. В Лондоне были люди, которые помнили страшные потери Первой мировой войны, они выступали зато, чтобы по возможности договориться с Гитлером — может быть, используя Муссолини как посредника. При этом делались намеки, что в обмен на мир можно поступиться чем-нибудь из британских владений в Средиземноморье и Африке.

Черчилль и слышать об этом не хотел. И сейчас еще есть историки, которые убеждены, что его «момент славы» был на самом деле катастрофой для Британии. Но не требуется большого воображения, чтобы увидеть, что альтернативное развитие истории, при котором, скажем, Галифакс запросил бы мира в 1940-м, обернулось бы полным политическим и моральным затмением, погружением во мрак, как для Британии, так и для всего мира.

Да, Британия могла бы подольше цепляться за кое-какие части своей империи. Но, честно говоря, непонятно, с чего бы это Ганди и его сторонники вдруг прекратили бы борьбу за независимость, увидев малодушную капитуляцию Британии перед Германией. Что еще страшнее, потерян был бы весь европейский континент, он оказался бы в лапах варварской нацистской системы, а Британия превратилась бы в жалкую дрожащую тварь, которая целиком и полностью зависит от торговли с мерзопакостным фашистским режимом. Черчилль осознал эту угрозу лучше всех, и уже давно.

Он был прав, когда настаивал на перевооружении в 1930-х, когда партия лейбористов была насквозь пацифистской. Он был прав, когда выступил против умиротворения Гитлера, а большинство консерваторов, наоборот, было за. Кстати, за свою позицию ему пришлось поплатиться. Одна местная шишка организовала общественное мнение в его избирательном округе и инициировала его отзыв из парламента.

Черчилль умел находить правильные слова, которые вселяли отвагу в народ Британии. Если он говорил «драться до конца», то все верили, что он, Черчилль, будет драться до конца. Его храбрость была заразительна, и, что важно, те, кто интересовался его прошлым, точно знали, что жизнь его полна примеров отчаянной отваги. Первый раз он попал под обстрел в 1896 году на Кубе, где приобрел привычку к сигарам и сиестам. В 1897 году он множество раз участвовал в боях на северо-западных границах Индии, где его чуть не убили, когда он скакал вдоль линии фронта на своей серой лошадке. В 1898-м он принимал участие в последней кавалерийской атаке британской армии в Омдурмане, в Судане, после которой написал матери: «Я убил пятерых точно и еще двух под вопросом. У меня ни один мускул не дрогнул. Я убил тех, кто на меня напал».

В 1899 году он — корреспондент газеты на Англо-бурской войне, но не обычный журналист, а такой, которому суждено стать героем газетных материалов. Его поезд попал в засаду и сошел с рельсов, он героически организует контратаку, его берут в плен, он бежит из тюрьмы, прыгает с товарного поезда, прячется в лесу, а потом в Дурбане его встречают ликующие толпы. Когда дело шло к Первой мировой войне, он не просто выступал за развитие авиации — хотя самолет был изобретен совсем недавно и все его ужасно боялись, — он сам поднимался в воздух 140 раз и должен был уже получить пилотскую лицензию, но уступил мольбам Клементины.

Оказавшись среди виноватых в катастрофе в Дарданеллах, он с лихвой искупил свою вину: оставил должность, поехал на Западный фронт, возглавил 6-й Королевский шотландский минерный батальон и совершил более сотни вылазок на нейтральную полосу, двигаясь ночью ползком среди колючей проволоки и трупов. Всю войну этот человек, которому было далеко за шестьдесят, проявлял просто невероятную энергию и отвагу. Он проехал и пролетел 177000 км в своих отчаянных миссиях челночной дипломатии между Сталиным и Рузвельтом и другими, зачастую в скотских условиях, в тряске и холоде. В 1943 году он провел 173 дня за пределами страны. Самолеты, на которых он летал, сбивали, корабли, с которых он сошел, потом тонули.

Как ветеран Западного фронта, он, возможно, побаивался фронтального наступления на оккупированную фашистами Европу, но, когда настал день «D» — день высадки в Нормандии, — его величество король Георг VI был вынужден лично писать ему и просить отказаться от личного участия в десанте. Наверное, понять источники такого ненасытного влечения к риску и саморекламе было бы интересно для психологов. Можно подумать, что он пытался компенсировать какие-то свои страхи. Ведь откуда-то взялось это странное и оскорбительное обвинение (выдвинутое одним недалеким либеральным парламентарием и журналистом по имени Генри Лабушер), что молодым офицером он вступил в интимную связь с другим младшим офицером.

Хоть обвинение и было ложным, его растиражировали, и Черчилль вместе с мамой — Дженни — подали в суд, требуя опровержения и компенсации 20000 фунтов — сумму по тем временам крупную. Может быть, он отправился на Кубу и в прочие свои мачо-приключения для того, чтобы отмыться от этой лжи раз и навсегда? А может быть, это было подсознательное стремление ублажить тень отца?

Но скорее всего, он просто был так устроен. Масштабом личности он был крупнее и величественнее, чем мы, сегодняшние. Не забывайте — он стал членом парламента, когда на троне еще была Виктория. Он принес с собой в XX век викторианскую уверенность в себе и аристократическую жажду славы максимально возможного масштаба.

Лондонцам передавалась его уверенность, между ведущим и ведомыми была какая-то сверхъестественная связь. Как показал Филип Зиглер, мифа про лондонский блиц — бомбежки Лондона — не было. Это был не миф, это действительно было замечательное время в жизни города. Люди действительно чувствовали себя более живыми, особыми, иногда более «неженатыми», как выразилась романистка Элизабет Боуэн, и тогда они совершали бесчисленное количество добрых поступков по отношению к своим соседям. Когда рвались бомбы, большинство лондонцев не паниковали и не мародерствовали.

Один доктор-венгр был в бомбоубежище на станции метро «Банк», когда туда попала бомба. «Вы, англичане, просто не понимаете, какая выдержка у ваших людей, — говорил он. — Я не видел ни одной истерики, ни один раненый не кричал. В других странах не так». В городе была создана сеть психиатрических клиник для обслуживания неврозов, вызванных бомбардировками. Все они были закрыты — из-за отсутствия пациентов. Даже в сложных ситуациях лондонцы вели себя стоически хладнокровно. Один мужчина стал избивать ногами пойманного немецкого пилота, и толпа не останавливала его. Но, когда он захотел схватить пистолет этого летчика и застрелить его, тут толпа вмешалась и держала обоих, пока не приехала полиция.

Постоянная опасность и угроза смерти придавали всему оттенок величественности — и событиям, и людям. То же случилось и с Черчиллем, и тогда он выразил дух своего народа: «Я не лев, — сказал он позже, — но мне выпала честь зарычать». К концу его карьеры стало казаться, что черты его характера стали чертами всей страны. Энох Пауэлл позже сказал об этом так: «К 1955 году Уинстону Черчиллю выпало стать олицетворением страны и воплотить всю ее историю в одной — в своей — личности… он прожил огромную жизнь со своим народом и в конце ее стал символом Британии».

Совсем как собачка и хозяин — трудно сказать, кто на кого похож.

Вы только взгляните на него: нос картошкой, одутловатые щеки, выдающийся подбородок, крупные губы. Да это просто толстяк на пивной кружке! Типичный англичанин — Джон Булль. С мозгами в сто лошадиных сил (так о нем сказал современник, когда сто лошадиных сил было еще много), но — не интеллектуал. Долгий и счастливый брак с женой Клементиной, четверо детей, а в отношениях с симпатичными стенографистками — ни намека на скандал, что очень отвечает нашему британскому подходу: ради бога, никакого секса.

Он стал символом страны и символом города, который защищал, — величественный, эксцентричный, верный традиции, но одержимый техническим прогрессом, а более всего — стойкий, и потому очень даже кстати в 1955 году, при выходе его на пенсию, королева предложила ему титул герцога Лондонского. Обидно, правда, что личный секретарь ее величества, как оказалось, предварительно убедился, что Черчилль откажется принять его.

И правильно сделает — не только потому, что титул перешел бы к Рэндольфу Черчиллю, его наследникам и потомкам. Как бы искренне лондонцы ни любили Черчилля, я не знаю, как бы они восприняли, если б он стал их герцогом. Многие, наверное, с энтузиазмом — но явно не все. Бомбежки изменили Лондон, они изменили и лондонцев — и Черчилль это прекрасно понимал.

В бункере Кабинета министров я разговаривал с Джерри Маккартни — стоя за спинкой стула, на котором во время войны сидел секретарь Кабинета сэр Эдвард Бриджес. Я пытался представить себе, каково это было — быть здесь, когда под бомбами гибло столько сокровищ этого города, гибло столько людей, что хотя бы часть пострадавших и обездоленных должны были обвинить во всем Черчилля. Я думал, каково это было — сидеть здесь по утрам, когда приносили отчеты о жертвах и разрушениях, и ждать, когда же они проснутся, там, в Вашингтоне, чтобы ты мог подойти к шифровальному устройству и узнать, скоро ли они уже начнут выручать.

Вдруг я понял, что я должен сделать. «Мы обычно не разрешаем посетителям… — начал Джерри. — Семья Черчиллей возражает…» Но было поздно. Я уже сидел в кресле, из которого он руководил войной, мои локти полировали те самые подлокотники, которые семьдесят лет назад полировали рукава Черчилля. Я хотел бы ощутить прилив его энергии или его остроумия, чтобы прохрипеть какой-нибудь великолепный образчик несгибаемого мужества. Боюсь, я не почувствовал ничего, кроме собственного ничтожества и страха, что кто-то из туристов сейчас щелкнет меня на камерофон через стеклянную перегородку и выложит свидетельство моего тщеславия в Твиттер. Я поспешил встать. Могу только сказать, что кресло и стол очень маленькие и слишком заурядные для человека, который спас мир от тирании — но это как раз не противоречит его борьбе за равенство в послевоенном мире.

30 января 1965 года сэр Уинстон Черчилль осуществил свою последнюю крупную операцию. Он очень тщательно ее продумал, каждую мелочь — вплоть до псалмов, которые надлежало петь. Называлась эта операция «Оставь надежду». В течение трех дней гроб с его телом стоял в Вестминстер-Холле, а мимо нескончаемой чередой шли люди — всего 321 360 человек пришло, чтобы отдать дань уважения величайшему англичанину XX века.

Потом гроб поставили на орудийный лафет и мимо огромных толп народа повезли в собор Св. Павла на отпевание. У лондонского Тауэра гроб погрузили на катер «Хейвенгор», который прошел под Лондонским мостом и направился вверх по течению в Ватерлоо, а оттуда специальный поезд с паровым локомотивом доставил покойного лидера к месту захоронения в Блейдоне, графство Оксфордшир.

Люди стояли молча, иногда плакали. Когда небольшой катер пошел вверх по реке, над Лондоном пронеслось авиазвено из шестнадцати самолетов English Electric «Лайтнинг». Но, пожалуй, самым трогательным жестом прощания стало то, что портовые краны опустили стрелы, когда катер проходил через Лондонский Пул — на отрезке между Тауэром и Лондонским мостом.

Через десять лет почти все эти краны исчезнут. Доков не станет. Просуществовав девятнадцать веков — с того момента, как Авл Плавт первым заложил в этом месте порт, — этот порт больше не мог выдерживать конкуренции.

Прошли 1960-е и 1970-е, и стало ясно, что Лондон вступил в период стагнации, или упадка. Исчезали целые отрасли промышленности, уменьшалось население. Униженная Америкой в Суэце, отвергнутая де Голлем при попытке войти в Общий рынок, Британия вступала в полосу невезения.

Но Лондон еще мог дать миру многое. Когда я внимательно просматриваю те кадры, где люди наблюдают за похоронами Черчилля, я вижу, что в чем-то они кажутся людьми другой эпохи — не моей. Мужчины у собора Св. Павла стоят в цилиндрах. Люди приподнимают шляпы-котелки и стоически смотрят в камеру, стараясь не мигать.

Но, когда я изучаю женщин, я вижу по их одежде — ботам, пальто до колен, — что 1960-е в полном разгаре. Они выглядят так же, как моя мама на ранних фотографиях. К тому времени, когда умер Уинстон Черчилль, Beatles уже покорили Америку, а спустя четыре месяца после его похорон Rolling Stones выпустили песню, которая пришла в голову Киту Ричардсу посреди ночи и заняла первую строчку в мировых рейтингах. Она называлась «(I can’t get no) Satisfaction».

Для любого общества нет лучшей инвестиции, чем вкладывать молоко в младенцев.

Уинстон Черчилль. Из радиотрансляции 1943 года

ДВУХЭТАЖНЫЙ АВТОБУС

Когда лондонский департамент транспорта в 2005 году объявил, что принято окончательное решение убрать с улиц двухэтажные автобусы — даблдекеры, над городом вознесся скорбный плач и стенания. Как будто из Тауэра убирали воронов. В защиту довольно древней уже машины писались петиции и ученые памфлеты.

Последний такой автобус сошел с конвейера завода в Чизике в 1968 году, а те, что еще оставались на улицах, раскачивались и натужно ревели в потоке автомобилей, как раненые боевые слоны. В них не было кондиционера, и Брюссель приговорил эти автобусы — они никак не отвечали современным требованиям по здоровью и безопасности.

Но их любили. Они не просто были символом Лондона XX века. Достаточно было такому автобусу мелькнуть в каком-нибудь фильме, и все понимали, какой это город. Это было единственное яркое пятно в сером послевоенном мире, и, такой нарядный, он продержался еще пятьдесят лет — по очень важной причине. Это был последний автобус на улицах Лондона, построенный лондонцами в Лондоне для лондонцев и с учетом специфических потребностей лондонских пассажиров.

История двухэтажного автобуса «рутмастер» началась в 1947 году, когда Британия замышляла целый ряд популярных проектов — например, создание государственной Национальной службы здравоохранения. В военное время производственные мощности завода в Чизике отдали под выпуск бомбардировщиков «Галифакс» фирмы Handley Page — и тут возникла идея извлечь какую-то пользу из этого опыта. Решили, что это возможно. Было решено, что департамент транспорта обобщит и использует весь свой многолетний опыт эксплуатации автобусов и изучения пассажирского спроса, чтобы создать суперавтобус, — редкая самоуверенность для послевоенного времени. На это ушли годы исследований, проектирования и планирования — честно говоря, русским потребовалось меньше времени, чтобы запустить в космос свой спутник, — но к 1956 году автобус был готов. За основу взяли клепаный алюминиевый фюзеляж военного самолета и создали автобус, который можно было собирать и разбирать, как конструктор «Лего».

Там была специальная новая будочка, где мог стоять кондуктор, чтобы не мешать пассажирам запрыгивать на открытую платформу и спрыгивать с нее. Имелась и система отопления — очень передовое решение для того времени, — и независимая подвеска каждого колеса, а для более плавного хода применили полностью автоматическую коробку передач. Но главное — он стал шедевром городского дизайна.

Легендарный директор лондонского департамента транспорта Фрэнк Пик умер в 1941 году, но перед смертью издал приказ, по которому автобусам полагалось выглядеть эстетично. Они должны стать «мебелью городских улиц», говорил он. Как шлемы полисменов или телефонные будки Джайлса Гилберта Скотта, они должны были притягивать взгляд. А Дуглас Скотт, который создал также котлы Potterton и радиоприемники Rediffusion, дал новому автобусу его покатую крышу и симпатичные скругленные окна. Он определил «темно-красные панели обивки, светло-зеленое обрамление окон, светло-желтые потолки» интерьера. Он создал рисунок ткани для сидений в красно-желтую клетку, а департамент транспорта потратил массу интеллектуальных сил и энергии на дизайн — потому что хотел привлечь побольше задниц на эти сиденья.

Автобусы сталкивались с усиливающейся конкуренцией со стороны личных авто, число которых в Лондоне увеличилось с 1945 по 1960 год в два раза. Чтобы дать место автомобилям, с улиц убрали (к сожалению) троллейбусы — экологически чистый и популярный вид транспорта, и «рутмастер» сочли заменой троллейбусам.

Он имел огромный успех. С 1954 по 1968 год выпустили 2875 этих автобусов, и возникла нехватка водителей и кондукторов. Лондонский департамент транспорта активно привлекал их с Барбадоса, Ямайки и Тринидада. Да, «рутмастер» сыграл свою роль в росте иммиграции из стран Карибского бассейна, которая изменила лицо Лондона и придала ему новые черты. Так они и пыхтели и в 1970-х, и в 1980-х, и даже в 1990-х, хотя их оставалось только 600, они все еще были достопримечательностью Лондона. И, как сказал Трэвис Элборо, каждый такой красный великан был словно громадный гвардеец-бифитер на дизельном ходу, который стал символом Лондона.

Что в конечном итоге обрекло их на погибель в 2005 году — это было роковое решение правительства еще в 1960-м о вливании денег в производство автобусов компанией British Leyland в надежде поддержать на плаву эту гиблую затею — вместо того чтобы инвестировать в развитие собственного лондонского автобуса.

В результате сегодня по нашим улицам ходят автобусы с двигателями и коробкой передач грузовиков — честно говоря, такие больше подходят для перевозки 32 тонн гравия, а не штатного количества пассажиров. Поэтому очень правильно, что новый автобус для Лондона спроектирован как автобус для городских улиц, с применением чистых, экологичных технологий, и что он воскрешает открытую платформу, на которую так приятно запрыгивать, за что все так и любили «рутмастер».

Кит Ричардс

Человек, который на пару с сэром Миком подарил миру рок

Древним было знакомо понятие вакханалии. Они знали, что случится, если соединить музыку и алкоголь. Еврипид описывает, как группа в общем благонравных женщин превращается в орду исступленных, сексуально озабоченных фанаток, которые поймали парня по имени Пенфей и просто порвали его на части.

Они распустили волосы, позабыли обо всем на свете, похерили правила приличия и скромность и стали вести себя очень, очень плохо — но я не поверю, что среди читателей есть хоть один, с которым этого никогда случалось.

Конечно, для этого надо выпить правильное количество алкоголя, чтобы сохранять какое-то примитивное чувство ритма. Еще нужна правильная музыка. Как-то юношей я пошел в гости в студенческую общагу (не стану называть это место — и сегодня боюсь расправы), и кто-то поставил запись с песней «Start Me Up» группы Rolling Stones.

Я уже слышу, как вы ржете.

Я отлично знаю, что интеллигентные люди думают о первых трех резких нестройных аккордах. Мой старый друг Джеймс Делингпоул однажды написал довольно по верхи остную статью о песне «Start Me Up» — о том, что она грубая и примитивная. Но я вам скажу, что звуки, которые рвались из раздолбанного кассетника, просто разорвали мне грудь. Что-то щелкнуло у меня где-то в эндокринной системе — эндокринная железа, гипофиз, гипоталамус, не знаю что, и — бум! я почувствовал, как я преображаюсь, и я уже не застенчивый прыщавый ботаник, который целых полчаса безуспешно пытается поддержать разговор с несчастной девушкой, сидящей рядом…

А потом меня накрыл второй аккорд, такой же ударный электрический токсин из трех нот — и в ту же секунду я был просто Джекил и Хайд. Супермен в телефонной будке. Что я сделал — вскочил на ноги и бил себя в грудь, взял девушку за руку, — не знаю. Этого нельзя исключать — честно говоря, я не помню подробностей, помню только, что все мы танцевали на каких-то комодах и ломали стулья. Помню только это чувство — психический шок от музыки.

Даже сегодня, стоит мне услышать этот начальный пассаж Кита Ричардса, это чувство возвращается вновь. То же самое чувствуют миллиарды человеческих существ. Сотни обрывков мелодий рок/поп-музыки хранятся в айподах наших голов, обогащая наше восприятие и становясь звуковым сопровождением нашей жизни.

Я могу поспорить — нет, тут не о чем спорить, я утверждаю и не жду никаких возражений, — что рок/поп стал самой популярной формой искусства XX века и продолжает оставаться ею и сегодня. У него нет серьезных соперников среди визуальных, пластических, поэтических или литературных видов искусства, и он гораздо убедительнее кино. Поэтому красивый и психоделический расцвет рок/поп-музыки в середине 1960-х именно в Лондоне — это один из величайших триумфов британской культуры.

На первый взгляд этот триумф удивляет. Мы уже знаем, что Лондон дал миру величайших поэтов, драматургов, романистов, художников, архитекторов, ученых, вольнодумцев, ораторов и составителей словарей. Но за почти двухтысячелетнюю историю города совсем не много было случаев, когда лондонцев признавали мировыми лидерами в музыке. Множество людей приезжали в Лондон исполнять свою музыку — здесь они находили деньги и покровительство. Но их имена звучали как-то по-иностранному: Гайдн или Гендель.

Но во второй половине XX века музыкальный мир Лондона стал напоминать циклотрон театральных талантов XVI века, который породил Уильяма Шекспира. Произошло по меньшей мере две вспышки, два взрыва сверхновых звезд, заметных из любой точки мира. Это были Beatles, музыкально самая влиятельная группа за последнюю сотню лет (окей, окей, они были из Ливерпуля, но почти все свои песни записали в Лондоне и имя себе сделали в Лондоне). А еще были их чуть более энергичные соперники — Rolling Stones, — совершившие самый грандиозный и успешный тур в истории.

Да, было еще множество созвездий, которые загорелись в пригородах Лондона и прославились на весь мир. Но, думаю, мы не ошибемся, если скажем просто: битлы и роллинги — ярче всех.

В какой-то степени это, конечно, дело вкуса. Кое-кто со мной не согласится, а кое-кто станет спорить, кто лучше — Beatles, или Rolling Stones, или кто-то конкретно из этих групп. Поклонники Stones средних лет делятся на тех, кто предпочитает Мика Джаггера (Тони Блэр, например), или тех, кто считает по-настоящему крутым Кифа[10]. Я с самых младых лет был твердо уверен, что Киф круче.

Когда я был в трудном подростковом возрасте, кто-то заявил мне тоном, не терпящим возражений, что Мик — это «витрина», очаровывающий Орфей, а Кит — лучше как музыкант. Не кто иной, как он, написал трогательные, пронзительные, медленные вещи, такие как «Angie, Fool to Cry». Но и возвышенные, быстрые, хоровые вещи ему тоже удавались — такие как «You Can’t Always Get What You Want». И конечно, он был просто незаменим для вулканических вступлений, пассажей из двойных-тройных аккордов, от которых глаза лезут на лоб, губы зеленеют, а дрожащие руки тянутся… хватать и бить стулья.

Вспомните артиллерийский залп в начале «Satisfaction», или «Brown Sugar», или «Jumpin’ Jack Flash». Мне говорили, все это — Кит. Это он умел: начать с землетрясения и довести до кульминации — полного апофеоза. Именно ему я пытался подражать, когда мне было шестнадцать — жалкие потуги! — купил облегающие красные вельветовые штаны (когда я пишу это, на лбу у меня выступает холодная испарина) и своими толстыми неповоротливыми пальцами пытался сбренчать «Satisfaction» на одолженной гитаре. Я с треском провалился и не стал рок-звездой, но от этого стал только сильнее обожать своего кумира.

Насколько я понимаю суть отношений Мик — Кит, в этой парочке «Блестящих Близнецов» гением был Кит, это он годами удерживал первое место в рейтинге «Рок-звезды, которые умрут раньше всех» журнала New Musical Express — и тем не менее умудрился переспать с самыми экзотическими женщинами Западного мира: Уши Обермайер, Анитой Палленберг, Патти Хансен и множеством других.

Кит десятилетиями нюхал, кололся и курил такое неимоверное количество химических веществ, что кажется, мумифицировался при жизни — стал похож на мумию инков, — но все это время выдавал произведения в таких количествах и такие оригинальные, что просто преобразил рок-музыку — так же радикально, как свою внешность.

Он крупно разбогател. С 1989 по 2003 год, например, вместе с Rolling Stones он заработал 1,23 миллиарда фунтов. При этом в своем возрасте за шестьдесят он до сих пор кипит такой энергией, что Джонни Депп решил позаимствовать его хипповатый неопрятный стиль — с множеством колец во всех местах — для своего блокбастера «Пираты Карибского моря». Сейчас, когда я это пишу, он обдумывает новый тур. Если бы не его жутко потасканный вид, возник бы соблазн использовать его портрет для рекламы чистого героина и кокаина как средств оздоровления организма.

За те годы, что я обдумывал эту главу, я посетил все места Лондона, где бывал Ричардс. Однажды я попал на открытие прибрежного парка в Туикенеме и любовался коттеджами и плавучими домами у острова Ил-Пай. Я разглядывал топкие илистые низины и пытался представить себе, как выглядели эти места до того, как таинственно сгорел дотла знаменитый отель Eel Pie Island — в те волшебные вечера шестидесятых годов, когда в воздухе висели завывания гитары Кита и запах марихуаны и пачули, а девушки в сетчатых платьях с ярким узором скакали на отмелях. Я был и в «100» на Оксфорд-стрит, и даже включился в борьбу против закрытия этого клуба.

Я побывал в заплеванном жвачкой переулке на Илинг-Бродвей, где был знаменитый клуб Алексиса Корнера, в котором пятьдесят лет назад, 12 июля 1962 года, Мик и Кит впервые играли с Брайаном Джонсом, и где фактически родилась группа Rolling Stones. Я множество раз проехал на велосипеде по Эдит-гроув в Челси в поисках дома номер 102 и кухонного окна квартиры, которую Кит в ранние годы делил с Брайаном Джонсом. Там был такой бардак, что они в конце концов не выдержали — всю кухонную утварь свалили горой в раковину, заклеили входную дверь изолентой и сбежали.

Я годами шел по следу Кита, но ни разу не сталкивался с ним самим, а совсем недавно судьба послала мне невероятную удачу.

Я попал на церемонию в Ковент-Гардене, где надо было сказать короткую речь в честь благородного ученого лорда Коэ и вручить ему подарок.

Когда я добрался до здания Королевской оперы, дорога была запружена огромными лимузинами, блестящими черными «бентли» и «майбахами». Было уже около И вечера, но толпы охотников за автографами все еще не расходились и криками приветствовали всех, кто шел через толпу.

В здании Оперы проходил самый торжественный и таинственный ритуал национального культа славы. Я вошел во внутренний дворик, напоминающий огромную арочную теплицу, и смотрел, как ослепительные прожектора рыщут по одетой в смокинги толпе.

Это была не просто толпа знаменитостей — это была толпа звезд первой величины. Типичнейший трюк организаторов — льстить самолюбию всех, кто хочет повысить свой рейтинг: вы говорите людям Боно, что там будет Стинг, а людям Стинга вы говорите, что будет Боно, и — опля! — являются оба, и вы получаете шумное сборище знаменитостей, где все друг друга поздравляют, где Салман Рушди рассказывает свой следующий сюжет Кайли Миноуг, у Билла Клинтона на коленях сидит Мадонна, а мать Тереза из Калькутты шепчет ему на ушко непристойный анекдот — ну, в общем, вы поняли. Остальные же — те, кто проходит по спискам второго, третьего и четвертого разряда, — ощущают безумную, как при вдыхании гелия, радость просто от того, что нам позволено дышать тем же воздухом или осушить бокал модного вина «Jacob’s Creek» из той же священной чаши, которой касались губы богов.

Такими были мои чувства, когда я нашел свое место и приветствовал политика из списка звезд первого разряда Джорджа Осборна, и такого же звездного театрального импресарио Тревора Нанна, и их роскошных звездных женщин.

«Прошу прощения за опоздание», — задыхаясь сказал я невероятно высокой, худой и при этом каким-то чудом фигуристой распорядительнице мероприятия, которая оказалась рядом со мной.

«Ничего, — сказала она, — Стивен Фрай говорил так долго, что мы немного выбились из графика».

«Ну и отлично, — сказал я. — Когда моя очередь?»

«Уже скоро. Вы выступаете после Писателя года, а это у нас Кит Ричардс. Вон он, вон там», — сказала она, отвечая на мое недоверчивое хриплое восклицание.

«Где?» — Я пялился изо всех сил.

«Вон там — впереди», — и она указала на копну седых волос, которую ни с чем невозможно было перепутать.

Следующие несколько минут я не сводил глаз с моей жертвы, пока он не повернулся, явив мне свой знаменитый профиль, величественный римский профиль. Римский профиль? Стоп: это не Киф. Это сэр Том Стоппард, еще один человек с седой копной на голове.

А где же Киф? Девушка уже ушла, и, пока я пытался вычислить Кифа, я лихорадочно думал, как быть. Я по опыту знал, как тяжело мне даются импровизированные интервью со сверхзвездами. Как-то я потратил три дня, преследуя Жака Ширака по всей Франции, после того как один из членов его штаба заверил меня, что он даст мне интервью в «кулуарах» одной из предвыборных поездок. После ряда неудач мне удалось пересечься с ним, когда он мчался с митинга к своему огромному «ситроену».

«Президент Ширак! — закричал я, протягивая руку. — Борис Джонсон, из Лондона!» На какую-то наносекунду он задержался, пожал мне руку, просиял… «Жак Ширак, из Парижа!» — был ответ, и тут я вдруг почувствовал себя как нападающий в американском футболе — телохранители сжали меня с двух сторон и прервали нашу беседу, Ширак исчез. Я пробовал и так, и этак, но ничего из этой реплики выжать не смог.

Поэтому я точно знал: чтобы использовать отведенное мне время по максимуму, лучше сконцентрироваться на одном покрывающем все вопросе. Церемония награждения затягивалась, а я все размышлял: что я уже знаю о нем, а что только хочу узнать?

Я внимательно изучил «Жизнь» — автобиографию, за которую Кит получил награду как писатель. Перечитывая ее снова и снова, думаю, я все понял. Rolling Stones — это столпы нашей культуры, солидные, маститые, закаленные на семи ветрах, как львы на Трафальгарской площади, без них историю современного Лондона и представить себе нельзя.

Как я уже сказал, они все еще играют рок, в возрасте под семьдесят, хотя Билл Уаймен в последнее время немного сачкует. Они сгенерировали многомиллиардные потоки всевозможных доходов (из которых, благодаря искусному планированию, лишь очень небольшая часть попадет в руки британского налогоплательщика). Их вываленный язык в рекламном бизнесе считается одним из самых ярких брендов страны. Я не шучу. Я бывал на презентациях, где этого толстогубого называли символом и «мощнейшим ресурсом компании под названием «Великобритания, Ltd.».

Что еще важнее, они создали нетленную антологию великих рок/поп-песен, а так много создавать на протяжении стольких лет — это просто невозможно без какой-то особой мании, заставляющей постоянно творить. Ясное дело, этой плодовитостью мы обязаны Мику Джаггеру и Киту Ричардсу и их знаменитой «любви-ненависти» друг к другу. Чтобы понять, как началась эта дружба, придется вернуться более чем на полвека назад, во времена еще до их выступления 1962 года в клубе Ealing Алексиса Корнера и до их исторической встречи в декабре 1961 года на железнодорожной станции «Сидкап», где Кит увидел Мика, который ехал на учебу в Лондонскую школу экономики со стопкой пластинок Чака Берри и Мадди Уотерса под мышкой.

Чтобы понять, что происходит между Миком и Китом, нужно вернуться далеко назад — в начальную школу в Вентворте, что совсем рядом с лондонским пригородом Дартфорд, и к тому, что случилось, когда им обоим исполнилось одиннадцать лет. Все дело в том, что Мик Джаггер успешно сдал экзамен «11+» и пошел учиться дальше в классическую среднюю школу (grammar school), откуда ему открывалась прямая дорога в университет. А Кит экзамен завалил и должен был идти в школу с профессиональным уклоном, если бы не способности к рисованию и музыке.

Поэтому он пошел в техническую школу в городе Дартфорд, но и там его успехи никто не оценил: все было так плохо, что его оставили на второй год, и он был в ярости. Достаточно посмотреть его интервью или прочесть его книгу «Жизнь», чтобы понять, что Кит очень вдумчивый и умный человек и не только входит в десятку лучших гитаристов в истории (как утверждает журнал Rolling Stone), но он еще и любитель военной истории и прилежный читатель, имеющий приличную библиотеку в Коннектикуте. Но в нежном одиннадцатилетнем возрасте британская система образования дала ему понять, что мозги у него сделаны из другого теста по сравнению с его дружком и соседом.

В соответствии с позорным Актом Батлера 1944 года, делившим учеников на «агнцев и козлищ», — актом, против которого вскоре выступит британский средний класс, — Кит считался менее способным к абстрактному мышлению, менее подходящим для буржуазных профессий, чем Майкл Филип Джаггер. Он, Кит Ричардс, выдавал на гитаре такие пассажи, что толпы девчонок стонали, как ополоумевшие менады, а официально умником считался Джаггер.

Этот нерешенный спор об интеллектуальном и творческом первенстве и был движущей силой Rolling Stones. Сердцем группы стали два колоссальных таланта, одновременно сотрудничающих и конкурирующих. Это соревнование принимало разные формы, и в каком-то смысле за пятьдесят лет вперед вырвался сэр Майкл.

Возьмите битву за женщин — первейшую схватку жизни. Можно сказать, что начиналась она на равных, и Кит ясно дает понять, что всегда добивался от девочек всего, чего хотел (если мне позволено выразиться с мужицкой прямолинейностью, характерной для первого из этих двух титанов).

Он не щадя наших чувств рассказывает, как именно он увел Аниту Палленберг от Брайана Джонса (если хотите знать, это случилось на заднем сиденье его «бентли» по кличке «Голубая Лена», в дождливое лето 1967 года, пока его ливрейный шофер мчал их по Испании в Марокко). И хотя Кит обвиняет Мика в шашнях с Анитой после съемок сцены в ванной в фильме «Представление» (Performance, 1970) — правда, сама леди до сих пор все это отрицает, — Кит, чтобы вернуть мяч на половину Мика, на всякий случай переспал с Марианной Фейтфулл, как раз тогда, когда она якобы была верна Мику. Однажды, рассказывает Кит, ему пришлось при появлении Мика так срочно уносить ноги через окно спальни, что он забыл носки, — как я понимаю, они с Марианной до сих пор вспоминают об этом и весело смеются.

Опять-таки оба они — и Кит, и Мик — будто бы спали с задумчивой секс-бомбой Уши Обермайер, которая потом польстила Киту, огласив свой вердикт затаившей дыхание планете. Мик — «настоящий джентльмен», а вот Кит как любовник получает оценку повыше, потому что лучше знает женскую анатомию. Да, был, конечно, еще и Билл Уаймен, о котором говорят, что он обслуживал фанаток с регулярностью метронома, и Кит вроде бы подтверждает эту репутацию, но тут же замечает, к всеобщему разочарованию, что девушки, которых проводили в комнату Уаймена, получали чашку чая с молоком — и больше ничего.

Дело в том, что Кит живет конкуренцией и хочет, чтобы все знали, что у него полно женщин всех форм и размеров, но большинство сторонних наблюдателей скорее решат — и, наверное, правильно сделают, — что в итоге Мик вышел победителем в этом безумном показательном матче-марафоне за первенство в гетеросексуальности. В итоге с именем Мика связывают список подлиннее женщин пошикарнее — именно он доказал свою способность вызывать самое непредсказуемое поведение у женского пола.

Много лет назад девушка, с которой я встречался, вернулась с вечеринки (на которую меня не позвали) и сказала, что встретила Мика Джаггера. «Конечно, я поцеловала его», — сказала она. «Почему?» — спросил я. «В щечку, конечно. Мне показалось, что так надо». Не факт, что Киф вызвал бы такую инстинктивную реакцию. И поэтому, обсуждая эти вещи в книге «Жизнь», он говорит, что не очень-то ему и хотелось выиграть это соревнование, и что на самом-то деле он с девчонками довольно застенчив (в приключении на заднем сиденье «бентли» инициативу проявила Анита), и в отличие от древнего сатира Джаггера Кит провел последние несколько десятилетий в счастливом моногамном союзе с Патти.

В том, что условно называют «карабканьем по социальной лестнице», Кит тоже не пытался тягаться с Джаггером. Оба представляли в общем-то небедный средний класс: Джаггер — сын и внук учителей, Кит — внук женщины-мэра Уолтемстоу (она наверняка была на тех собачьих бегах, где в 1945 году освистали Черчилля). Лондонская тусовка в 1960-х была смесью «новой аристократии» и старой. Здесь были взлетевшие к славе таланты из простолюдинов-кокни: звезды кино, дизайнеры, наглые фотографы, были рок-звезды и модели из маленьких городков — и была группа манерных и более или менее аристократичных выпускников престижных школ типа Итона — наркоманов и арт-дилеров.

Мик одно время подумывал заняться политикой, он, похоже, вообще любил компанию сливок общества. В опросе одного журнала их обоих попросили назвать своих героев. Мик написал «герцоги». Кит написал «участники Великого ограбления поезда». В 2003 году наступил момент абсолютного предательства, когда Мик позвонил Киту и сказал, что он решил принять предложенный ему рыцарский титул от Тони Блэра. Он сказал, что просто не представляет, как он может отказаться. «Ты, приятель, можешь отказаться от чего угодно», — грубо сказал Кит.

Присвоение титула — это «такая нелепость», жаловался Кит потом. Музыканты не выходят на сцену «в короне и горностаевой мантии», бушевал он. Джаггер нанес ответный удар — заявил, что Ричардс «несчастный человек». «Что вы имеете в виду, когда говорите, что он несчастный?» — спросил интервьюер. «То, что я сказал, — ответил Мик. — Он несчастный. Если вам это непонятно, значит, вы ничего не понимаете».

Можно понять, почему Киту не понравилось такое выборочное признание заслуг группы — в лице одного члена группы. Нельзя же считать Мика блестящим примером для подражания, а Кита при этом — старым распутником и наркоманом. Не тот случай.

Их обоих арестовывали за наркотики. Обоих сажали (ненадолго) в тюрьму. Что касается заслуг перед обществом, то давайте скажем прямо — Мик получил рыцарство, потому что Блэр перед ним преклонялся. Это часто случается с выпускниками элитных школ, которые хотели, да не смогли стать рокерами, и, наверное, Алистер Кэмпбелл решил, что список награждений надо бы припудрить звездной пылью.

Что бы Кит ни говорил, ясное дело, что он был обижен, поскольку не получил равного признания. В книге «Жизнь» он очень хвалит Мика за таланты музыканта и автора текстов, которые тот сочиняет быстро и очень хорошо. А тексты были самые разные — непристойные, упадочнические, сатирические, сентиментальные, душевные, псевдодушевные и сатанинские. Вспомните песню «Brown Sugar»: там есть «старый, в шрамах, работорговец», которому так нравится стегать женщин плеткой «ближе к полуночи», а хор при этом выводит: «О-о, шоколадка, моя черная конфетка, какая же ты сладкая, ай-ай-ай!»

Почему этот расистский и сексистский текст не подвергают всеобщему остракизму? Честно говоря, потому, что почти никто за всю жизнь так и не понял, о чем он поет. Я встречал массу упившихся джином королев бара на сборищах тори и не один десяток лет слушал «Honky Tonk Women» — «Женщины из бара, где играют кантри», — пока кто-то не вывел меня из неведения и не объяснил, что в самом начале песни автор говорит, что встретил упившуюся королеву бара в Мемфисе.

Я всегда думал, что первая строчка песни «Wild Horses» («Дикие лошади») — «Устал от жизни», а теперь я узнаю, что это «Остался в той жизни», и это про детство. К чему я клоню — к тому, что слова, конечно, важны для общей эмоциональной ауры, но силу им придает только мелодия. Мелодию вы напеваете, под нее танцуете — а большую часть мелодий, похоже, написал Кит.

Да, Мик спел «Satisfaction» и написал к ней слова, но мелодию нашел Кит. Однажды утром он проснулся и включил свой кассетник — и вдруг оказалось, что во сне к нему явилась муза, и он встал посреди ночи и записал мелодию. Дилетанта вроде меня ужасно возбуждает, когда читаешь его откровения о том, как правильно играть на гитаре, как ее настраивать, о придуманной им «открытой» нестандартной настройке (или как там ее). Он рассказывает, как это трудно — заставить инструмент выдавать именно те звуки, которые звучат у тебя в голове, читаешь — и сразу чувствуешь в нем знатока.

Как будто великий художник удостоил тебя рассказа о своей технике и ты зачарованно смотришь, как он делает первые загадочные штрихи на холсте. Когда он настраивает усилители, проводку, магнитофоны в надежде ухватить какой-то ускользающий эффект, он чем-то напоминает одержимого ученого. Иногда, стремясь довести песню до совершенства, он проводит в студии столько времени, что все остальные уже вырубились и спят на полу вповалку, и только заведенный наркотиками Кит грохочет всю ночь, пока не добьется чего хотел.

Другими словами, есть что-то немного парадоксальное в автопортрете Кита. В интервью 2005 года он снова пытается убедить, что Мик зубрила, а сам он — почти без амбиций. «Что я? Я просыпаюсь, благодарю Господа и сразу отключаю все телефоны. А Мик должен утром проснуться с готовым планом». Мне это напоминает чисто британское кокетство — ложную скромность и желание прикинуться дилетантом.

Абсолютно ясно, что Кит вовсе не какой-то там вялый придурковатый наркоша. Он творческий stakhanovite — стахановец. Длинные технические описания в книге «Жизнь», уверенный анализ перехода блюза в рок-н-ролл, его рассуждения о месте группы в истории — все это заставляет сделать один важный вывод. И вывод этот заключается в том, что Кит ничуть не уступает Мику интеллектом и что приговор начальной школы на экзамене «11+» был ошибочным.

Чтобы вспыхнул огонь, нужно трение. Постоянная конкуренция, постоянное соревнование, стремление превзойти друга — вот что вызвало вспышку гениальности. Это был внутренний генератор, который питал группу, но — как будто этого мало — было еще и огромное внешнее давление со стороны соперников. Так же как есть те, кто за Мика, и те, кто за Кита, человечество делится еще и на тех, кому нравятся Beatles, и тех, кто предпочитает Rolling Stones (а еще куча людей любят и тех и других — в зависимости от настроения).

Обе группы чисто мужские, обе очень выиграли от творческой конкуренции внутри пары лидеров. Обе отправились покорять Америку и с триумфом в этом преуспели, и хотя они сотрудничали в работе над несколькими песнями и даже координировали релизы своих альбомов, чтобы не портить промоушн другой группе, но с самого начала было ясно, что они заклятые конкуренты.

Своеобразный человек Эндрю Луг Олдэм, который раньше продвигал в своих публикациях Beatles, а потом каким-то образом стал менеджером Stones, понимал, что, если Мик и Кит хотят настоящего успеха, им нельзя просто копировать диски Чака Берри. Им нужно следовать за Джоном и Полом. Поэтому он запирал их в комнате и заставлял сочинять собственные вещи, и все то славное десятилетие Beatles и Stones находились в полуофициальной конкуренции. Луг Олдэм понимал, как важно развести подопечных по углам, поэтому он придумал: пусть Beatles будут «хорошими», a Stones — откровенно сексуальными хищными троглодитами.

Beatles общались с милыми девушками типа Цинтии Леннон или Джейн Эшер. Подружек Stones — в шубах на голое тело, на куче надгрызенных батончиков Mars — арестовывали за наркотики, и полиция публиковала грязные инсинуации. Beatles увлекались психоделией, a Stones — психоделией и сатанизмом.

Beatles выпустили альбом «Sergeant Pepper’s Lonely Hearts Club Band». Stones скопировали его в «Their Satanic Majesties Request». Если оценивать успех по популярности, ясно, что Beatles немного впереди. Хоть они и распались еще до 1970 года, они выпустили больше хитов, вошедших в топ-10, больше хитов № 1, больше альбомов, вошедших в топ-10, и больше альбомов № 1, чем любая другая группа, включая Rolling Stones. Но ничто не вечно — и даже Beatles. Они писали хиты, но знали, что когда-то кто-то потеснит их с верхушки чартов.

К концу того десятилетия пригороды Лондона расцвели талантами. Пришло новое поколение, выросшее при обязательном мед обслуживании, бесплатной стоматологии, хорошей канализации, более высоких доходах на душу населения и прежде всего на приличном среднем образовании в школах и музыкальных колледжах. В спальнях и гаражах по всему городу прыщавые подростки преображались и превращались в крикливо-яркие создания в шелковых банданах, кожаных жилетах и грязных тулупах.

Что касается остальных членов группы: Билл Уаймен был из Льюишема, Ронни Вуд — из Хиллингдона, из семьи потомственных проводчиков барж по тамошним каналам, Чарли Уоттс — из Айлингтона, а Брайан Джонс, не надо забывать, начинал свою карьеру помощником продавца в магазине Whiteleys в квартале Квинсуэй.

Джимми Пейдж из Led Zeppelin был из Уэллингтона, что под Кройдоном. Почти все музыканты группы The Who получили образование в классической гимназии графства Эктон. Рэй Дэвис и группа Kinks были из Хорнси. Dave Clark Five — из Тоттенхэма, a Small Faces — из Истхэма.

Они играли в клубах лондонских предместий, большей частью на юго-западе Лондона. Таких как клуб Crawdaddy в Ричмонде, а также клуб Station Hotel и Richmond Athletics; и, конечно, клуб Eel Pie Island, и Ealing, и множество других. Площадь Лондона — 157 212 гектаров, это едва ли не самый разбросанный город в Европе: гигантская сеть деревень и поселков с хорошим транспортным сообщением. Огромное количество и разнообразие доступных талантов просто не могли не привести к буму рок/поп-музыки.

Конечно, пионерами рок-н-ролла были американцы: Чак Берри, Мадди Уотерс, Элвис. Но чтобы понять уникальный вклад Лондона, нужно помнить: немного найдется в Америке городов таких больших, как Лондон. В Америке множество центров музыкальной революции: Новый Орлеан, Мемфис, Детройт, Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Нью-Йорк и другие. И при этом нет ни одного крупного города, где сконцентрировалось бы так много талантов.

Если вспомнить метафору с ядерным реактором, в ядерной укладке Лондона было больше урановых стержней, чем в любом отдельном городе Америки. И когда все это рвануло, вспышка, естественно, получилась такая, что осветила весь мир — это и были Beatles и Stones. И еще причина, почему Лондон стал ключевым центром. Белая молодежь Лондона спокойно играла черную музыку — двенадцатитактный блюз, — а белые американцы, наверное, стеснялись это делать.

Достаточно посмотреть, как Чак Берри поет «Johnny В. Goode», — и сразу ясно, откуда это взялось. Десятилетиями черные исполнители джаза и блюза обвиняли белых американцев в том, что они практически крадут их идеи и на этом зарабатывают, а поскольку обвинения были небезосновательны, то белые американцы стали неохотно использовать образцы блюза в стиле черных исполнителей.

При этом белые лондонцы из среднего класса — Ричардс и Джаггер — такими комплексами не страдали. Они не видели ничего ни смешного, ни плохого в том, чтобы петь, как они проснулись однажды утром и обнаружили, что любимая ушла совсем-совсем и навсегда и т. п. Они просто играли музыку, какую хотели. Поэтому то, что случилось в Лондоне с рок-н-роллом, — это прекрасный пример успеха импортно-экспортных операций, принесших этому городу славу и процветание.

Музыканты — такие как Мик Джаггер и Кит Ричардс — искали пластинки Мадди Уотерса и Чака Берри. Они сидели и слушали их в своих общагах и туалетах музыкальных колледжей. Они подражали им с религиозным фанатизмом и из кожи лезли вон, чтобы сыграть и спеть (по возможности) как черный исполнитель. Через какое-то время, примерно в 1964 году, появилось деление музыки на психоделику и поп, а потом, с песни «Jumping Jack Flash», появился и чистый рок. Но, когда Rolling Stones поехали в Америку и стали играть свои песни, выросшие из блюза, они практически знакомили американскую публику с музыкальным жанром, который зародился в Америке.

Это была победа Лондона, и, покуда церемония награждения подходила к концу, я решил, что об этом и спрошу Кита Ричардса. Было уже около одиннадцати вечера, и публика в смокингах начала уставать. На сцене уже отдали должное стольким звездам первой величины, что, казалось, все уже пресытились звездностью. И тут наконец объявили Кифа, он стал медленно, раскачиваясь, подниматься на сцену — с закатанными рукавами пиджака, обнажавшими его жилистые руки, с повязкой на голове, как у какого-нибудь Джона Макинроя старых времен, — мы все невольно вскочили на ноги.

Речь его была короткой, шутливой, скромной, и, как только он вернулся на место, я понял, что час пробил. Я быстро закончил свое выступление на сцене, представив Себа Коэ, а затем, довольно бесцеремонно, уговорил агента Кита, Барбару Чароне (милая женщина, с которой я встречался и раньше), усадить меня рядом с ним. «Хоть пять минут, Барбара, ну хоть три», — умолял я.

Кит наконец вернулся после фотографирования, и за честь сидеть рядом с ним разгорелась серьезная борьба. Позже мне сказали, что люди Кита не подпустили Стивена Фрая, перепутав его с премьер-министром Дэвидом Кэмероном.

Я ждал и надеялся много лет — и вот я сижу в сантиметрах от полубога с подведенными глазами и замечаю, что хоть лицо у него морщинистое, как у Одена, но зубы — по-американски белые. Для начала я вежливо сказал, что мне очень понравилась «Жизнь», спросил о его бабушке и дедушке и о том, каково это было — расти в послевоенном Дартфорде, где с ним произошел известный случай, когда взрывом «Фау-1» на его кроватку зашвырнуло кирпич.

Но толпа вокруг нас шумела и суетилась все сильнее, и я понял, что должен выдать свой вопрос.

«Э… Кит», — начал я.

«Да, мистер мэр?» — сказал он в своей учтивой манере.

«У меня есть такая теория, что… э-э…» Пока я мямлил, на нас, как гарпии, налетели всевозможные просители, умоляя его расписаться на салфетке, 20-фунтовой купюре, на левой груди и т. п.

На минуту-другую их оттеснили, и я на одном дыхании выдал историю, которую рассказал Джо Уолш, божественно одаренный гитарист группы Eagles.

«Джо Уолш говорил, что ни разу даже не слышал Мадди Уотерса, пока не пошел на концерт Stones, так?»

«Да, так», — кивнул Кит.

«Значит, — продолжал я, — можно утверждать, что Stones критически важны для истории рок-н-ролла, — теперь я почти кричал, — потому что они вернули блюз Америке».

«Пожалуй, соглашусь», — сказал Кит бесконечно дружелюбно.

И я с этим согласен, Кит. Из этого и надо исходить. Это было, наверное, не самое длинное интервью в истории рок-журналистики, но оно было намного полезнее, чем моя беседа с Шираком.

Мне не нужно было больше занимать его время, заставляя его сидеть в толпе фанов, воющих как мартовские коты, и вновь повторять жеваные-пережеванные истории из его книги. Он подтвердил мой главный тезис. Без Stones великая американская группа Eagles никогда бы не заинтересовалась Мадди Уотерсом. Без посредничества Кита Ричардса Джо Уолш никогда бы не стал играть свои эпические гитарные соло, такие как diddle-ee diddle-ee diddle-ee diddle-dee did did diddiddle-eediddle-eeDEE, в кульминации песни «Hotel California».

Как Лондон XIX века завозил сахар и апельсины и перепродавал их всему миру в виде мармелада, так же и Лондон XX века импортировал американский блюз и реэкспортировал его в виде рок/поп-музыки. Прекрасный обмен!

Пришло время Киту Ричардсу совершить свой королевский выход из здания Оперы, и я последовал за ним позади толпы его обожателей. Фотовспышки озаряли все вокруг, словно петарды в китайский Новый год, и, пока его свита забиралась в огромный лимузин, я думал о том, как многое изменилось в Лондоне со времени его первого появления на сцене.

Когда Киф был совсем молодой, главной чертой рок-н-ролла было то, что он подрывал устои — его не одобряли. Журнал Melody Maker писал, что рок-н-ролл — это «самая ужасная беда, которая могла случиться с популярной музыкой». Когда сто двадцать стиляг выгнали из кинотеатра в Восточном Лондоне и они начали танцевать на клумбах и газонах, один из лучших дирижеров сэр Малкольм Сарджент пробурчал, что «эта музыка всего лишь примитивное буханье в там-тамы. Я считаю, что если рок-н-ролл способен подстрекать молодежь на бунт, то это безусловно плохо». Фильм «Рок сутки напролет» (Rock Around the Clock, 1956) был практически запрещен. Это было время, когда существовали жестокие законы против гомосексуалистов, существовала цензура пьес лорда Чемберлена, запрет на роман «Любовник леди Чаттерлей», а полиция нравов была настолько дубинноголовой, что в 1966 году ворвалась в магазин открыток в Музее Альберта и Виктории и арестовала тираж картинок с изображением Обри Бердслея.

Эта атмосфера осуждения породила контркультуру, в которой сладким считается само бунтарство как запретный плод. И Кит — с его наркотиками и женскими одежками — конечно же был частью этой контркультуры, такой яркой и живой — пока она была жива.

Контркультура 1960-х пережила полицейские рейды, обывательские истерики и драконовские меры городских властей. Она цвела и пахла, пока ее пытались подавить. Ну и понятно — единственное, чего она не могла пережить, это одобрение истеблишмента.

Я бы сказал, что загнивание началось 1 июля 1967 года, когда газета The Times опубликовала передовицу о печально известном аресте Rolling Stones за наркотики в особняке «Редлендс». Словно дряхлая старуха Викторианской эпохи распустила корсет и пошла дергаться в танце — The Times вдруг высказала мнение, что наказали их слишком сурово. «По воробьям из пушки?» — был довольно остроумный заголовок автора статьи Уильяма Рис-Moгга.

Это означало, что The Times — этот Громовержец! — становилась на сторону этих женоподобных нюхающих наркотики бездельников, а для контркультуры 1960-х это стало началом конца. Шли годы, принимались все более либеральные законы — в защиту прав геев, гендерного равенства и свободы самовыражения, — так что и сама идея контркультуры во многом себя изжила.

Ценности контркультуры стали общепринятыми, истеблишмент пригрел их на своей надушенной груди и гладил по головке на церемониях награждения. Я недавно высказал эту мысль на радио, и на меня сразу набросились в интернете какие-то люди, которые ужасно возмущались и заявляли, что они занимаются «садо-мазо» и некрофилией и другими вещами — а значит, они славные продолжатели контркультуры, потому что их ценности все еще отвергаются традиционным обществом. «Ну и в добрый час», — говорю я им и подозреваю, что они так и останутся воинственным меньшинством и будут этим вполне довольны.

Есть еще, конечно, группа молодых людей (в основном мужчин), которые внушают опасение остальной части общества. Они напрочь отвергают те самые ценности — сексуальную терпимость и свободу, например, — которые так дороги бунтовщикам 1960-х. Возможно, кто-то скажет, что эта новая контркультура — не что иное, как крайне нетерпимая фундаменталистская версия ислама.

Но та прежняя контркультура была принята обществом, выросла в нем и стала неотделимой от него, что только пошло на пользу Лондону и его экономике. Там, где когда-то одна Мэри Куант щелкала ножницами в крошечной комнатушке, теперь существует лондонская индустрия моды с объемами продаж 21 миллиард фунтов, в которой заняты 80000 человек. Вместо растленных типов вроде Уильяма Берроуса и Фрэнсиса Бэкона мы имеем «молодых британских художников», которые заламывают (и получают!) фантастические суммы за украшенные бриллиантами черепа, мы имеем блестящую Трейси Эмин, которая абсолютно не стесняется заявить миру, что она — консерватор.

Еще шумит клуб The Colony Room, но теперь он соседствует с клубом Groucho и десятками других заведений с шикарными сортирами — в этих заведениях сидят люди творческих профессий: рекламщики, медийщики, пиарщики, телевизионщики, киношники и тому подобные. Есть масса причин, почему Лондон стал одним из важнейших мировых центров для этих «творческих, культурных и медийных» профессий.

Среди причин можно упомянуть английский язык, близость динамичного финансового сектора и связанных с ним юридических и бухгалтерских служб с их бездонными потребностями в творческих работниках разных направлений. Можно упомянуть тесные связи Лондона с ЕС и США. А еще надо упомянуть один конкретный вид искусства — тот, который, как ни один другой, будит эмоции, создает атмосферу, порождает настроение — через чувство сопричастности. Один вид искусства, как никакой другой, способствует тому, что город считают «модным». Этот вид искусства — музыка, а если ваш город любят за музыку, то и представители всех прочих сфер культуры тоже всегда будут рваться сюда.

В Лондоне больше заведений с «живой» музыкой, чем в любом другом городе мира, — около четырехсот, — и каждый вечер в Лондоне происходит больше интересного, чем где-либо еще. В 1960-е Лондон стал рок-н-ролльной столицей мира, и Кит Ричардс — как движущая сила группы Rolling Stones — сделал огромный вклад в это. Так заслужил он рыцарский титул? Конечно, заслужил — но это как минимум.

Мидленд-Гранд-отель

Я знаю, что моя сотрапезница неизбежно опоздает — значит, у меня в запасе куча времени, чтобы изучить ресторан и его персонал. Что за шикарное место этот ресторан! Целых три блондинки принимают у меня из рук велосипедный шлем и рюкзак и провожают меня за довольно тихий столик, где я падаю на стул и осматриваюсь по сторонам.

Стены богатого горчично-желтого цвета, насыщенного изысканного оттенка, который удачно оттеняет золото буковых листьев в завитках капителей, венчающих стройные мраморные колонны. Потолок — буйство витых и спиральных узоров, как на каком-то безумном свадебном торте, да и все помещение плывет перед глазами, будто я смотрю на него уже пьяными глазами.

Моей приятельницы по-прежнему нет, но настроение мое улучшается: компания подвыпивших айтишников, обмывающих какой-то контракт, присылает мне в подарок бокал вина. А когда она наконец появляется, я уже так разогрелся, что готов съесть все что угодно из здешнего меню. Я не ресторанный критик, но скажу — как скоро выяснится, здесь шикарный харч.

Нам почему-то приносят небольшой керамический супник с чем-то желтым. Это суп? Или мусс? Трудно сказать, то ли это что-то из томатов, то ли ванильное мороженое, то ли смесь того и другого. Но примерно час спустя мы уже направляемся к выходу в довольно приподнятом настроении, а там нас подстерегает человек по имени Тамир. Он хочет устроить нам экскурсию по отелю. Он все время повторяет, что этот отель — просто фантастическое место и что скоро мы сможем сами в этом убедиться.

Мы поднимаемся по двойной лестнице, витой, как структура ДНК, проходим мимо символических викторианских картин, где изображены сидящие женщины в классических туниках с названиями вроде «Трудолюбие» и «Терпение». Стены выкрашены в благородный красный цвет с набивным рисунком в виде золотых королевских лилий ручной работы. Теплый дуб перил отсвечивает лаком. Толстый ковер с густым ворсом прижат к ступеням блестящими медными прутами. Тамир хочет показать нам люксовый номер, он связывается по радио с портье, чтобы узнать, свободен ли он, а мы тем временем даем волю фантазии — какую роскошь мы там увидим. Шкаф для одежды в виде комнаты? Джакузи? Увы, те, кто снял этот номер, в данную минуту используют его на всю катушку — и разве кто-то их осудит?

Поэтому мы идем дальше через помещение, которое называется «дамская курительная комната» — это название она, оказывается, получила в 1902 году в знак признания заслуг суфражисток. Своими великолепными внутренними арками она отдаленно напоминает Большую мечеть в Кордове, а потом мы оказываемся на балконе и вдыхаем аромат Юстон-роуд. Я смотрю на поток машин, с удовлетворением отмечаю, что он движется без задержек, потом смотрю на само здание, вверх, на зубчатые башни отеля, на чердачные окошки на крутой черепичной крыше, похожие на пушечные порты военного корабля, на конические крыши башен, похожие на колпак звездочета. Того и гляди, вылетит фея Динь-Динь или даже появится Дамблдор. Все это выглядит так, будто спроектировать привокзальный отель пригласили баварского короля Людвига, а он разрывался между венецианским Дворцом дожей и Большим дворцом в Брюсселе. Получилась фантазия на тему викторианской готики из ветчинно-розового кирпича, и история этого отеля — это история Лондона за последние 140 лет.

Мы здесь не затем, чтобы просто поесть. Мы — исследователи, изучающие славную историю здания, которое помнит подъем, упадок и новый всплеск веры города в себя. Когда в 2011 году Мидленд-Гранд-отель был вновь открыт под именем Millennium Hotel с люксовыми апартаментами на верхних этажах, все признали, что это шедевр реставрации, который наконец отдал должное идеям его создателя, Джорджа Гилберта Скотта. Это вообще чудо, что здание сохранилось. В течение всей моей жизни, да и большей части XX века, оно было закрыто, покинуто, осмеяно и заброшено, а в 1966 году его собрались снести.

Когда Мидленд-Гранд-отель только открылся в 1873 году, он задумывался как последнее слово искусства — вершина всего, что сделано в этой области, самый шикарный из лондонских привокзальных отелей. В люксовых номерах стояли рояли, на полу — аксминстерские ковры. Специальные лифты с ручным приводом доставляли в номера верхнюю одежду и багаж. Имелся винный погреб, оснащенный даже разливочным цехом, и прачечная — стиралось, сушилось и гладилось 3000 комплектов постельного белья каждый день, а грязные простыни спускали вниз по специальному трубопроводу. После его открытия журнал Builder сообщал, что «все здание украшено самым изысканным и роскошным образом — явно без оглядки на затраты».

Сын священника из Бакингемшира, Джордж Гилберт Скотт (1811–1878) был звездой архитектуры — как Ричард Роджерс или Норман Фостер в свое время — и ярым приверженцем готической идеи. Это был не просто отель. Каждая декоративная панель, каждый шпиль и завиток, всякий бесполезный элемент декоративной избыточности слал сигнал, который гласил: «Вот мы какие. Вот мы какие, лондонцы Викторианской эпохи. Так мы строим наши привокзальные отели — а представьте себе, как мы строим наши парламенты и дворцы!»

Эта формула, казалось, работала пару десятилетий. Мидленд-Гранд-отель стал излюбленным пристанищем в Лондоне для производителей столовой посуды из Шеффилда, торговцев шерстью из Вест-Райдинга и кораблестроителей Клайдсайда, которых ублажали все лучше и лучше. В 1880-х появилось электрическое освещение. Когда постояльцы пожаловались на шум гужевого транспорта, отель оплатил переделку дороги, и ее вымостили деревянными блоками на подложке из резины. В 1899 году были установлены одни из первых в городе вращающиеся двери, и хотя номера с ванной можно было пересчитать по пальцам (такие хватило ума оборудовать в отеле Savoy), место это процветало вплоть до Первой мировой войны.

Тогда, 17 февраля 1918 года, билетные кассы со сводчатым куполом — как в соборе — взорвало бомбой с немецкого самолета. Взрывом убило двадцать человек и многих ранило. Но настоящий гром апокалипсиса прогремел в 1921 году. Пришли более суровые времена. Управление железными дорогами перешло к государству, настал период рационализации. Было решено, что направления, которые обслуживала станция «Сент-Панкрас» — на Глазго, Манчестер, Шеффилд, Лидс и Ноттингем, — может с тем же успехом обслуживать станция «Юстон». Мидленд-Гранд-отелю стало не хватать клиентуры. Его великолепие постепенно угасало. К 1930 году этот район стал небезопасен — у члена австралийской команды по крикету украли багаж. Художник Пол Нэш в своих воспоминаниях написал, как в начале 1930-х ему здесь испоганили вечер: когда он сидел в тишине, радио было сломано, и ему принесли кофе — «такой гадости я в жизни не пробовал».

В 1934 году председатель правления LMS (железной дороги Лондона, Мидленда и Шотландии) сэр Джошуа Стэмп уже вслух рассуждал о том, чтобы снести этот шедевр. Это был остов корабля — досадное напоминание о викторианских претензиях, — который не вписывался в рынок. «Будет ли верхом вандализма снести его?» — спрашивал он с надеждой на одном из приемов. В 1935 году отель закрыли, и формально здание стало офисом железнодорожной компании. Но на практике содержание здания обходилось так дорого, что половину помещений заперли и бросили.

Через забитые досками двери иногда влезали дети, они поднимались по лестницам, по покрытым сажей коврам, и видели изображения напыщенных викторианских женщин, все также глядящих на Лондон, который не оправдал их надежд в плане трудолюбия и терпения. Историк архитектуры Марк Жируар вспоминал, как он попал в здание в 1950 году и обнаружил грязные пустые комнаты и лестницу, которая привела его на крышу западной башни, откуда открывался замечательный вид на Лондон. К 1960-м годам электрифицировали главную ветку железной дороги по западному побережью — и большую часть поездов перенаправили на станцию «Юстон». Станция «Сент-Панкрас» совсем утратила значение, и в 1966 году компания British Rail («Британские железные дороги») направила злополучный запрос правительству с просьбой «одобрить необходимые меры» и разрешить снос творения Джорджа Гилберта Скотта.

Заброшенный, обветшалый и униженный, отель был олицетворением культуры и общества, которые окончательно рухнули со своего викторианского пьедестала. Он стал символом города, который утратил глобальный статус, обеднел и потерял веру в себя. Впервые за более чем двести лет Лондон испытывал значительный и неожиданный отток населения. Начиная с 1940-х годов отцы города утверждали, что на Лондон приходится слишком большая доля экономики страны и что его потенциал следует как-то перераспределить по другим регионам. Эти планировщики за что боролись, на то и напоролись — и это им как-то не понравилось.

Та злосчастная кампания началась с работы комиссии Барлоу военного времени, которая решила, что в производстве и торговле Лондон слишком перетянул на себя одеяло. В 1941 году совет графства Лондон (т. е. сельский район вокруг города Лондона) поручил сэру Патрику Аберкромби подготовить его знаменитый план, который он представил к 1944 году. В этом плане было много хорошего. Аберкромби признавал, как важны старые городки и поселки лондонского района и как важно улучшать транспортные сети. Но главная идея плана Аберкромби — переселить 600 000 жителей из Лондона в «новые города», или «города-сады», и хотя намерения были, безусловно, благими, но вымощенная ими дорога предполагала насильственное переселение, которое часто сопровождалось разрушением родственных и дружеских связей и возведением в пригородах непопулярных высоток.

Остатки этой идеологии — подхода Барлоу — Аберкромби — видны даже в первом докладе Совета по развитию Юго-Востока 1967 года, где повторяются те же требования, которые сегодня кажутся безумной атакой на город, бывший когда-то двигателем экономики огромной империи и мастерской мира. Следовало предпринимать «серьезные и постоянные шаги по выводу предприятий обрабатывающей промышленности… постоянный контроль за офисной застройкой и всемерное поощрение перенесения офисных центров за пределы Лондона… вывод производств за пределы Лондона в интересах страны».

Сегодня в это трудно поверить, учитывая тогдашнее положение с занятостью в Лондоне. Создатели плана призывали изъять и перераспределить богатства Лондона по другим территориям — размазать, как джем по слишком большому ломтю хлеба, — при этом они фатально не смогли предвидеть упадок доков и спад традиционных производств.

В год, когда я родился, в 1964-м, доки явно процветали. Вест-Индские доки были центром торговли сахаром, фруктами и ценной древесиной, а примерно в пятидесяти километрах вниз по течению от Лондонского моста располагались нефтеперерабатывающие предприятия, электростанции, продуктовые хранилища-холодильники и огромные промышленные предприятия, такие как Ford в Дагенхэме. В то время лондонские доки ежедневно обслуживало 11 000 фургонов и грузовиков, на погрузке-разгрузке всего на свете трудилось 6300 барж. Но, при всем этом внешнем благополучии, не все было гладко в делах лондонского порта.

В доках давно бурлила профсоюзная работа: я никогда не забуду, с какой горечью великий человек — покойный Билл Дидс — рассказывал мне, как докеры отказались грузить его десантные корабли перед высадкой союзников в Нормандии — потому что у них, видите ли, «не было допуска» к этой работе — и как его бойцам пришлось делать эту работу самим, что привело к фатальным последствиям. Введенные в 1947 году «Правила организации труда в лондонских доках» устанавливали жесткие требования, которых не было у доков-конкурентов. Нужна была гибкость — ведь доки в конце концов убило не сокращение мировой торговли, а ее расширение.

В 1960-х зарождалась «контейнеризация»: товары стали прибывать в Лондон в металлических контейнерах размером 2,70×2,70×13,40 м. Кораблям, привозившим эти товары, требовались причалы по 10 гектаров каждый. Им не нужна была армия докеров, носильщиков, стивидоров и складских рабочих со сложнейшей системой допусков — кому что позволено, кому что не позволено. Нужны были люди, способные управлять мощной погрузочной техникой. Старые лондонские доки сразу же стали невостребованными. Док Лондон и док Св. Екатерины продали застройщикам, и даже большие морские каналы поздней Викторианской эпохи к 1981 году перестали эксплуатироваться. Профессор Джереми Блэк в заключении к послевоенной истории Лондона сказал об этом так: «Относительный упадок Лондона в последние годы частично совпадает с упадком лондонских доков».

Подчиняясь экономической необходимости и воле стратегов, люди уезжали в Эссекс, Сент-Олбанс и другие периферийные города. Начиная с середины 1960-х население Лондона уменьшается довольно резко. В 1939 году оно составляло 8,7 млн, в 1951-м — 8,19 млн, в 1961-м — 7,99 млн, в 1971-м — 7,45 млн, в 1981-м — 6,80 млн, в 1991-м — 6,89 млн, а в 1993-м — 6,93 млн человек. Сегодня лондонцев около 7,6 миллиона, и мы не скоро вернемся на предвоенный уровень. Нет ничего удивительного, что разрушение традиционных производств и слом устоявшихся общин вызвали рост преступности, которая утроилась в период с 1955 по 1967 год и продолжала расти в 1970-х.

Радикальные планы решения транспортной проблемы, например внутренняя кольцевая дорога, были отложены из-за протестов жителей. Поэтому неудивительно, что с ростом преступности, при устаревшей транспортной системе, при нежелании властей создавать новые офисные площади, с упадком доков бизнес и промышленность начали бежать из Лондона. Проявилась не только «британская болезнь». Проявился и «лондонский фактор» — те самые, часто упоминаемые ограничения для инвестиций и роста. Я помню себя ребенком в Лондоне 1970-х, может быть, помните себя таким и вы. Я помню чудесные вещи: мороженое с шоколадкой в вафельном стаканчике или газировку за два пенни, бесконечные игры с другими детьми в парке и у канала (и если мы дрались, то на кулаках, а не на ножах) и как мы ставили доску на молочный ящик, чтобы прыгать с трамплина, как Ивел Нивел, на своих велосипедах Chopper, стараясь не наехать при этом на выцветшие собачьи какашки.

Я также помню хроническое ощущение экономического кризиса, мигающий свет ламп и бессмысленные войны между правительством и профсоюзами. Я помню, как однажды вечером мы проезжали мимо вокзала Кингс-Кросс и я, увидев с заднего сиденья нашего «Рено-4» вокзал Сент-Панкрас и мрачную дракуловскую громаду бывшего Мидленд-Гранд-отеля, спросил, что это такое.

А, это викторианское, ответили мне язвительно. В те дни «викторианское» означало старое, затхлое, нелепое. Если бы я тогда попал вовнутрь, я бы нашел это здание в еще более плачевном состоянии, чем Марк Жируар за двадцать лет до того. Ковры исчезли. Краска облупилась, доски пола поднялись, а двери сорваны с петель. В немногих комнатах, которые занимала компания British Rail, люстры заменили флуоресцентными трубками, свисающими с потолка, а стены перекрасили в казенный зеленый цвет, который так любят в начальных школах и психбольницах.

Никто не собирался избавить British Rail от этой обузы, и хотя Джон Бетжемен и другие дрались как львы, чтобы спасти здание от уничтожения, и даже добились, чтобы его включили в список исторических памятников первой степени, толку от него не было никакого, и уж конечно как отель оно никого не интересовало. Годами экс-Мидленд-Гранд стоял там, на углу, как memento mori — как напоминание о том, что у великих городов бывают не только взлеты, но и периоды упадка.

Поезжайте в Детройт, который потерял 58 % своего населения с 1950 по 2008 год, и вы обнаружите множество заброшенных бальных залов в полуразрушенных остатках некогда великолепных отелей. Поезжайте в Багдад, и вы с трудом поверите, что когда-то это был самый великий и многолюдный город на Земле. Как сказал Овидий: «Seges est ubi Troia fuit (Где была Троя, там теперь поле)».

Мидленд-Гранд-отель, как чемодан без ручки, передавали от одной госконторы к другой, но затем, в 1980-х, что-то случилось. Падение Лондона остановилось и стало сменяться ростом. Медленно поползло вверх население. Безлюдные портовые свалки превратились в желанные прибрежные участки. Кто-то или что-то вызвало этот поворот в жизни Лондона, и я понимаю, что анализ этого феномена вызовет кучу споров.

Если хотите, чтобы вас освистали на программе ВВС «Вопросы и ответы», самый простой способ — упомянуть Маргарет Тэтчер, или дух предпринимательства 1980-х годов, или взрывной рост финансовых услуг. Ее критики конечно же скажут, что нет ничего уникального в том, что случилось с Лондоном в ее смену. Очень похожее возрождение пережил Нью-Йорк: от портового города до центра банковских и других услуг. Сторонники Тэтчер могут похвастаться, что Лондон преуспел больше, чем Нью-Йорк, а британское правительство действовало решительнее, создавая условия для самого затяжного периода роста и динамизма за всю историю Лондона.

Правительство устранило ограничения на высотные офисные здания, отменив запрет, введенный лейбористским правительством Джорджа Брауна. Оно сделало все для «Большой встряски» — реформы рынка ценных бумаг 1986 года, и в Лондоне появился новый вид мощного финансового конгломерата. Правительство дало волю животным инстинктам лондонских яппи, со всей их отталкивающей вульгарностью, жадностью и подтяжками как у плюшевых медвежат. К 1996 году Лондон вновь появился на карте вместе с Нью-Йорком и Токио как одна из ведущих мировых финансовых столиц. Половина всей торговли французскими и итальянскими акциями проходила в Лондоне, как и 90 % всей трансграничной торговли европейскими акциями. В Лондоне совершалась половина мировых сделок по фрахту судов и половина сделок по слиянию и поглощению. Рост Сити и соответствующих услуг, таких как юридические, бухгалтерские и страховые, вызвал давление на рынке офисных площадей, и с ростом цен люди начали искать выгодные площадки на заброшенных территориях.

Наконец в 1989 году один добросовестный застройщик выкупил Мидленд-Гранд и разработал план по переделке его снова в отель. К сожалению, и на этот раз что-то не сработало. Требовалось еще одно условие — и за него, хотя бы частично, стоит, по-моему, отдать должное правительству Тэтчер. Я имею в виду транспортную инфраструктуру, благодаря которой в припортовом районе Кэнэри-Уорф на месте доков возник новый финансовый район — это Доклендское легкое метро (DLR) с веткой до Юбилейной линии. Именно Тэтчер согласилась с Франсуа Миттераном, что необходима постоянная связь между Британией и Францией под Ла-Маншем, и в 1996 году правительство Мейджора приняло смелое решение — построить скоростную линию из Европы через Стратфорд до вокзала Сент-Панкрас.

Эта новая железная дорога и полная перестройка станции изменили экономику отеля. Катастрофа 1921 года, когда поезда перенаправили на станцию «Юстон», была преодолена. Теперь Сент-Панкрас — это вокзал международной любви, на котором даже стоит чудесная большая бронзовая статуя обнимающейся пары. Это ворота на Париж, и благодаря поезду Eurostar Лондон стал пятым или шестым по размеру французским городом в мире, где проживает столько французских избирателей, что дальновидные кандидаты в президенты Франции приезжают в Лондон проводить предвыборную агитацию.

Сегодня, оглядываясь назад, ясно видишь, что середина XX века — это потерянные десятилетия не только для Мидленд-Гранд-отеля, но и для инвестиций в транспорт Лондона. Метро приходило в упадок. После массового строительства мостов в викторианское время единственной новой переправой стал мост в Чизике, построенный в 1933 году, а к востоку от Тауэрского моста до самого Дартфорда вообще ничего не строили. Сейчас, когда население Лондона растет довольно быстро (по сравнению с другими районами страны, конечно), мы не можем повторить ту же ошибку. Проектировщики департамента транспорта думают о второй линии железной дороги, Кроссрейл, которая пойдет от Хакни до Челси, чтобы частично снять нагрузку со станции «Юстон» от планируемой скоростной ветки на Бирмингем.

Есть планы продлить линии Нортерн и Бейкерлоо на юге Лондона, ввести новую переправу через реку в Восточном Лондоне и расширить использование легкого метро DLR и трамваев Croydon Tramlink, и все это — вдобавок к неовикторианской по размаху программе прокладки высокоскоростной Кроссрейл с востока на запад, модернизации метро и строительства гигантского канализационного суперканала под рекой, что завершит наконец работу Джозефа Базалджетта. Что касается метро, его развитие не столько экономическая необходимость, сколько гуманитарная. Новые системы управления позволяют поездам двигаться быстрее, и большее количество кинетической энергии превращается в тепло — если мы не увеличим протяженность метрополитена для удовлетворения растущего спроса, то нашим пассажирам придется ездить в таких условиях, которые Брюссель сочтет недопустимыми для перевозки даже животных.

Еще один важнейший урок надо извлечь из неожиданного и шокирующего упадка доков. Из нижеследующего будет понятно, что проблема лондонских доков была не в падении спроса. Мировая торговля, в общем, продолжала расти, в течение всех 1970-х. Лондон мог удержать свое положение морского порта, такого же транзитного порта, как Феликстоу и Роттердам. Вопрос был только в инфраструктуре. Доки были слишком малы для контейнеризации, и, когда Лондон проиграл, эффект домино поразил производство, инвестиции, занятость и вообще уверенность в завтрашнем дне.

Прошло уже лет сто с тех пор, когда Черчилль приводил в ужас свою жену, поднимаясь в воздух на самолете, который тогда считался безумно опасным способом передвижения. Сейчас авиация жизненно важна не только для деловых поездок, но и для перевозки товаров. Более трети мировой торговли теперь совершается воздухом, в том числе 71 % только экспорта британских фармацевтических препаратов, и эта пропорция растет. Китайцы постоянно открывают или расширяют аэропорты в городах, о которых многие британцы вряд ли слышали, а британский бизнес довольно ограничен в возможностях добраться до этих новых рынков. Каждую неделю 17500 человек могут самолетами направиться в континентальный Китай из Франкфурта, 15 000 человек из Парижа, 11 000 из Амстердама и только 9000 из Хитроу. По прогнозам, и Китай, и Индия обгонят Соединенные Штаты Америки по ВВП — а мы затрудняем британским бизнесменам сообщение с будущими мегагородами из Лондона по сравнению с аэропортами наших конкурентов на континенте. Если вы хотите полететь в Чэнду, Нанкин, Ханчжоу, Сямынь или Гуанчжоу, вы можете добраться туда прямым рейсом из континентального конкурента Лондона, но не сможете попасть туда из Хитроу.

Решение, безусловно, не в том, чтобы расширять Хитроу, где от чрезмерного шума уже страдают 250 000 человек и где последствия для автомобильного движения по дорогам М4 и М25 будут катастрофическими… Если бы даже какое-нибудь правительство решилось втиснуть четвертую взлетно-посадочную полосу в западные пригороды Лондона — чего делать нельзя, — Хитроу все равно был бы меньше аэропорта Амстердама (6 полос), Парижа (4) и Мадрида (4). Сейчас ширится поддержка проекта создания аэропорта-хаба, экологически безопасного варианта аэропорта, работающего 24 часа в сутки, с четырьмя взлетно-посадочными полосами в районе устья Темзы или где-то поблизости, где будут минимальны вредные воздействия на людей и птицы будут в безопасности.

Этот проект не только помог бы возродить участок пути по Темзе от моста Тауэр до острова Шеппи, который сильно пострадал от упадка британской морской торговли. Он закрепил бы ведущую роль Лондона как коммерческой столицы Европы на поколения вперед. Да, самолеты создают парниковые газы (как, кстати, и корабли). Но когда-нибудь самолеты будут гораздо чище, и было бы умно подготовиться к этому моменту заранее.

Лондон добился успехов в Средние века благодаря порту и мосту и тому, что вода оказывает меньшее сопротивление при перевозке тяжелых грузов, чем суша. А воздух оказывает еще меньшее сопротивление. Воздух — вот транспортная среда XXI века. Лондон много потерял из-за того, что его морской порт слишком мал для его нужд, — а значит, сегодня нужно думать масштабно — по-викториански — об аэропорте. Не только потому, что выгодно возить элиту бизнес-сообщества и китайских туристов, но и потому, что развитие массовых перевозок идет на пользу всему населению. Кроме всего прочего, сегодняшние транспортные проблемы тяжелее ложатся на плечи людей скромного достатка, а ведь, как бы привлекателен ни был Лондон, лондонцы тоже заслуживают поездки в отпуск.

Мы строим высокоскоростные пути во Францию не только для того, чтобы бизнесмены с континента могли наслаждаться роскошью первоклассных отелей неподалеку от Сент-Панкрас. Мы строим эти транспортные пути из-за экономической выгоды, которую они несут сотням тысяч людей в этом регионе и за его пределами.

Я подчеркиваю значение новых возможностей для авиатранспорта, потому что, размышляя в этой книге о жизни лондонцев, я пришел к пониманию огромной важности всех видов инфраструктуры. Если бы Авл Плавт не построил тот мост, нашего города просто не существовало бы. А нормандская башня Вильгельма Завоевателя заставила саксонцев понять простую истину — то, что они побеждены, — и установила мир и стабильность, которые позволили Лондону возвыситься в Средние века.

Железные дороги и метро Викторианской эпохи превратили Лондон в первый в мире центр массовых пригородных перевозок рабочей силы. А имперский масштаб канализационных каналов Базалджетта позволил огромному количеству лондонцев жить вместе, исключив передачу ужасных заболеваний от одних другим. В холодном климате сегодняшней экономики мне это кажется очень важным уроком на будущее, хотя и далеко не единственным.

Из этой книги следует, что в течение тысячелетий Лондон демонстрировал постоянные противоречия между денежными мешками и политиками. Иногда эти противоречия были плодотворными, иногда деструктивными, но важно то, что с самого начала своей истории Лондон объединил в себе два города как два начала — Сити и Вестминстер.

Честно говоря, нет ничего удивительного в том, что сегодня лондонцы переживают период разочарования в банкирах и других, кого они винят за экономический кризис. История Лондона учит, что в этом нет ничего нового. Она полна примеров недовольства успехом богатых торговцев, особенно иностранцев. Это и враждебное отношение к Ротшильдам, и убийство фламандских и итальянских банкиров в 1381 году. Можно даже сказать, что эта враждебность к богачам заметна в восстании Боудикки и в том, как она вырезала все население города иммигрантов. Лондон преуспел, потому что политики в общем-то понимали, что эти конфликты надо улаживать, надо наводить мосты над вечной пропастью между богатыми и бедными.

Иногда политики выступали на стороне народа, как олдермен Тонг, позволивший крестьянам перейти мост и захватить город. Иногда они были на стороне торговцев и против привилегий короля, как Джон Уилкс. Иногда богачи вели себя эгоистично и глупо, а иногда банкир ведет себя так мудро и дальновидно и совершает такие благотворительные поступки, что имя его становится нарицательным и память о нем остается в веках, как это случилось с Диком Уиттингтоном. Для любого, кого волнует будущее западных экономик, история этих лондонцев, как мне думается, содержит множество утешительных и обнадеживающих моментов.

Лондон — это город, который возродится после чего угодно: резни, пожара, чумы, бомбардировок, и понятно, что гений лондонцев может прорасти где угодно, как трава на месте бомбежки. Невозможно было представить себе, что сын парикмахера из Ковент-Гардена внесет революционные изменения в живопись и станет источником вдохновения для импрессионистов. Железнодорожная станция «Сидкап», может, и хороша во многих отношениях, но все-таки, когда вы окажетесь там, вам в голову не придет, что здесь могла родиться одна из величайших в мире групп рок-н-ролла.

Если и есть что-то одно, что изменило и зажгло жизни этих людей, то это общество других лондонцев. Это та самая идея о циклотроне, которую я приводил уже несколько раз: эти выдающиеся таланты расцвели потому, что их «грели» другие таланты, за счет обмена, вдохновения и конкуренции, свойственных большому городу. Шекспир был гений, но он, конечно, написал своего «Короля Лира», зная о пьесе «Король Леир» Томаса Кида, а «Венецианского купца» он написал, зная о пьесе «Мальтийский еврей» Марло.

Есть также нечто особенное в атмосфере этого города, в том, как Лондон выглядит и как он живет. Я снова хочу напомнить, каким бы вы увидели Лондон, если бы взобрались на крышу собора Св. Павла в 1700 году: вы бы увидели скопище деревушек. И тут я вспоминаю мудрые слова великого лидера Индии Махатмы Ганди: «Настоящую Индию можно увидеть не в ее нескольких больших городах, а в ее 700 000 деревень, — говорил он. — Развитие нации зависит не от городов, а от деревень». Какое романтическое и трогательное заявление! Но совершенно ложное, это вам подтвердит любой, кто в последнее время был в Индии. У городских жителей Индии лучше медицинское обслуживание, лучше образование, более высокий ВВП на душу населения, у них меньше углерода в легких, чем у деревенских жителей, — именно поэтому индусы массово стремятся в города. То же самое можно сказать и о Лондоне, в частности об относительной производительности труда, которая выше примерно на 30 %, чем в остальной стране. Но слова Ганди все-таки задевают какие-то струны у нас в душе, не так ли?

Мы грезим деревней — тем Эдемом, из которого нас изгнали, сообществом безгрешной невинности и красоты. Пройдя по Лондону, мы увидим, что он по-прежнему — скопище 150 деревушек и поселков, более или менее удачно связанных общественным транспортом.

Город — отличное место, чтобы сохранить инкогнито, чтобы искать наслаждений, зарабатывать деньги, но иногда можно найти аргументы в пользу возвращения деревни в город. Поэтому разные службы управления Лондоном прилагают огромные усилия, чтобы сблизить отдельные общины, развивать обмен опытом и множество других вещей с целью развить и усилить чувство родного города — от посадки тысяч деревьев на улицах до призывов передвигаться по улицам на больших синих велосипедах — на технике, которая, как мы видели, усовершенствовали (если, гм-м, не изобрели) в Лондоне.

Оглядываясь на Лондон XXI века, невозможно не испытать чувство гордости за предыдущие поколения. Вы, конечно, ожидаете от меня этих слов — в общем-то это действительно моя функция говорить так, — ноя искренне верю, что город со славным прошлым может иметь замечательное будущее.

Лондон находится в подходящем временном поясе: можно в течение дня спокойно пообщаться и с Шанхаем, и с Нью-Йорком, и у нас подходящий для этого язык. Несмотря на обвалы кредитно-финансовой системы, мы все-таки обладаем самым мощным в мире сектором финансовых услуг, и хотя многие испытывают к иностранным банкирам почти такие же чувства, как в 1381 году, всегда стоит помнить о тех денежных активах и рабочих местах, которые они приносят в Лондон. Голливудские фильмы монтируют и оснащают спецэффектами в лондонском районе Сохо. Приложения для айфонов всего мира создают в Шордиче. Мы экспортируем велосипеды из Чизика в Голландию. Мы экспортируем пирожные из боро Уолтем-Форест во Францию («Пусть едят пирожные, сделанные в Уолтемстоу», — говорю я вслед за Марией-Антуанеттой). Мы экспортируем все больше балетных тапочек из Хакни в Китай.

В нескольких сотнях метров от моего офиса завершают строительство здания The Shard («Осколок»), и, как бы вы ни относились к проекту Ренцо Пиано, это будет самое высокое офисное здание в Европе, при этом The Shard — ничто по сравнению со строительством в Олимпийском парке, в Восточном Лондоне, в районе доков, и по сравнению с потенциальной реконструкцией выставочного центра «Эрлс Корт», застройкой в Баттерси, Кройдоне и других местах.

В каком-то смысле наши проблемы решаются просто: надо привести в порядок образование, надо продолжать инвестировать в транспорт, надо строить больше доступного жилья, устранить проблемы с авиацией и занять людей работой по теплоизоляции десятков тысяч домов — и тогда Лондон продолжит вести Соединенное Королевство к экономическому возрождению и вызывать восхищение всего мира. Ушедшие поколения лондонцев создали этот город-сад, с его парками и платанами и сложнейшими инженерными решениями, которые позволяют миллионам людей жить в одном месте и при этом быстро и удобно передвигаться по городу. Некоторые из них были гениями, чьи идеи преобразили мир. Но большинство остались неизвестными.

Они оставили нам в наследство гораздо больше, чем конгломерат драгоценных зданий, взглядов и транспортных систем. Они создали то, что так ценили римляне — глобальный бренд. Они оставили нам город с такой репутацией, которая заставляет людей стремиться сюда, чтобы топать по Лондонскому мосту в поисках денег, пищи, славы, дружбы — всего того, что заставляет человеческие существа вертеться.

Да, в конечном итоге это лондонцы — череда лондонцев, растянувшаяся на 2000 лет, — создали этот всемирный бренд и магнетизм этого города. Или как сказал величайший поэт и драматург Лондона: «И что есть город, как не люди?»

Эпилог

Мо Фарах

Большую часть времени я не мог даже смотреть на это. Первые несколько минут финального забега на 5000 метров казалось, что мы движемся к конфузу национального масштаба.

Наш бегун был не просто где-то позади. Он был самым что ни на есть последним. Что же это за тактика такая? Потом темп начал расти, шум толпы усилился, стал напоминать неистовство римской толпы в Колизее и сотрясать алый навес стадиона.

Британский бегун начал выдвигаться вперед, обгоняя остальных одного за одним, и вся гонка пошла уже явно быстрее, проходя круг за 61, а не за 71 секунду, и худые ноги бегунов двигались так быстро, их руки дергались так резко, что они просто сливались перед глазами. Не слишком уверенно знатоки начали делать прогнозы на победу: эфиопы, кенийцы, американцы.

А я снова заволновался, потому что бежать оставалось пару кругов, а Мо, казалось, застрял на четвертой или пятой позиции, его тонкую фигуру затирали более крепкие атлеты, решительно действуя и шипами кроссовок, и локтями, — и в ту минуту казалось маловероятным, что он возьмет хоть какую-нибудь медаль. Но потом, когда они вышли на последний круг, он сделал то, о чем мы все молились.

Неделю назад он говорил, что после победы на дистанции 10000 метров страшно устал, и многие решили, что и психологически он истощен, и у него нет бодрости, которая необходима для финального рывка. И все-таки он нашел силы для невероятного спурта.

Следующие 45 секунд вся страна находилась в каком-то припадке. Банки пива остались на полу, все подались вперед. Пульс нации участился. Руки вскинулись к лицам. Кровь взрывала капилляры. Раздавались непроизвольные вскрики.

По всему Соединенному Королевству в тот солнечный августовский вечер толпы стояли и следили за событиями на больших экранах, детей усадили на плечи взрослых, чтобы они не пропустили историческое событие. На станции метро «Лондонский мост» сотни людей начали скандировать его имя, в Гайд-парке — десятки тысяч. А олимпийский стадион как будто превратился в ревущую турбину: казалось, что рев зрительской толпы физически вращает его.

Когда до финиша осталось несколько сот метров, на плечах этого тонкого парнишки из Фелтема было четыре или пять соперников, и каждый раз, когда кто-то из них пытался вырваться вперед, мы еще громче орали его имя. «Мо! Мо! Мо!» — орала толпа, это имя сливалось в мощный неразличимый гласный звук, который гнал его к линии финиша, он летел как ветер и сумел сдержать последний отчаянный рывок соперника — 22-летнего эфиопа Гебремескеля, хотя оба они, казалось, прибавили в конце. Когда он пересек финишную линию, от изумления и восторга он просто вытаращил глаза с ослепительно чистыми белками.

Он шлепнул себя по блестящему черепу в каком-то невероятном экстазе, опустился на колени и вскинул вверх руки, как будто его сразили выстрелом в спину, словно в каком-нибудь фильме про войну во Вьетнаме.

Британия обрела нового героя — дважды золотого медалиста в беге на длинные дистанции. На следующий день все газеты вышли с портретом Мо на первой полосе: он или танцует свой «мобот» — руки на голове в форме буквы «М», или позирует с Усэйном Болтом. Попросите большинство британцев назвать ярчайший момент Игр 2012 года, и они назовут победу Мо — «момент Мо».

Люди любят его и тепло говорят о его открытости, скромности и искренности.

Когда я пишу эти строки, его огромное фото сверкает улыбкой с лондонских билбордов — корпорации поздравляют себя с правильным выбором объекта спонсорства и продают с ним все, что им нужно продать. Сейчас тем более странно вспоминать, что во время подготовки британской команды к Играм именно ему нанесли особенно грубое и гадкое оскорбление.

Некоторые газеты обозвали его «фальшивым британцем». Он, видите ли, родился в Сомали — как будто это лишает его права бежать за британскую команду Одна газета в марте 2012 года даже напечатала заметку под заголовком «Фальшивые британцы оскорбляют наши Игры». Эта газета написала, что всего их 61 — «фальшивых британцев», включая Мо Фараха и всех других рожденных за пределами Великобритании.

Само понятие «фальшивый британец» какое-то странное. Разве то, что вы родились за границей, делает вас «фальшивым»? Тогда 40 % жителей Лондона фальшивые. А в таких графствах, как Вестминстер, Ньюэм и Брент, людей, рожденных за границей, почти 50 %. Так что обвинение это абсолютно идиотское, а в случае Мо Фараха — просто смешное. Да, он родился в Могадишо в 1983 году, и действительно, когда он приехал сюда в возрасте 8 лет, не знал ни слова по-английски и не умел ни читать, ни писать в общем-то ни на каком языке. Правда и то, что его счастливая физиономия с выпученными от восторга глазами вызвала крики радости не только в Британии, но и по всему Сомали.

Его мать, и братья, и еще куча родственников все еще живут там — они живут в такой глуши в Северном Сомали, что в день его победы им пришлось пройти пешком шесть с половиной километров по саванне в поисках ближайшего телевизора. Но, когда он принимает вас у себя в квартире в Теддингтоне, он говорит не на каком-то сомалийском диалекте, а на самом что ни на есть чистом лондонском английском языке.

Мы сидим с ним на диване, глядя сверху на Буши-парк — удобное место для его тренировок, — а его жена Тания готовит нам чай. Его приемная дочь Рианна крутится вокруг, снимая все происходящее на видео, а два крошечных младенца спят в плетеных колыбельках. Это близнецы Айша и Амани, которые родились сразу после его двойного золотого успеха, — они спят с обманчивым спокойствием младенцев. Мо только оторвался от игры в футбол на PlayStation — он завзятый болельщик «Арсенала».

На нем футболка и тренировочные штаны, его босые бледные ноги — как на картинах Эль Греко — ступают по ковру. Он рассказывает мне свои смутные воспоминания о детстве в Сомали, о гражданской войне между севером и югом.

«Это одна страна, одна религия, один язык, но беда в том, что люди не образованны. Как ты знаешь, в Африке почти везде для людей важно их племя. Вражда племен приводит к войне».

Он говорит, что может отличить людей с севера или юга Сомали по внешнему виду. Не по зубам — у многих сомалийцев, как и у него, характерные большие резцы, — а по цвету кожи. Он вспоминает, как бегал по улицам Могадишо, пока не началась война и город стал небезопасным для северян. Они уехали в Джибути, а потом его отец — специалист по информационным технологиям — перебрался в Лондон и поселился в западной его части.

В школе Мо было непросто — ведь он не знал английского. Когда он слышал, как мальчишки кричат: «А ну! Давай!» — он думал, что это такое приветствие, и не знал, что так обычно лезут в драку Как-то раз юный Мо, желая присоединиться к игре, крикнул группе мальчишек: «А ну! Давай!»

Его тут же поколотили.

Учитель физкультуры Алан Уоткинсон взял его под свое крыло. На футбольном поле Уоткинсон заметил у мальчика поразительную способность переключать скорость — ему удавались невероятные ускорения. «Он посоветовал пойти в секцию бега, а я придумывал любые отговорки, только бы отвертеться, потому что я хотел играть в футбол».

«А в футбол играть — хорошо получалось?»

«Вообще-то нет. Мне казалось, что получается, но, если серьезно, у меня не было техники. Я умел пасовать, но вести мяч и обводить не мог. Меня обычно ставили на правый край — там я и играл. Как-то я был на “Радио-5”, и мой бывший футбольный тренер, Терри, позвонил в прямой эфир, и я его спросил: “Я хорошо играл?”, а он говорит: “Ничего хорошего”, тогда я спрашиваю: “А зачем же ты ставил меня на игру?” — и он сказал: “Понимаешь, ты бегал от бровки до бровки и успевал вернуться назад”».

Мо благодарен Уоткинсону и помнит, как тот взял его, шестнадцатилетнего, на молодежную Олимпиаду во Флориде. «Мы посетили все аттракционы Диснейленда в Орландо. Я вернулся другим человеком. Эта поездка изменила меня — я захотел стать бегуном, а не футболистом. Мне захотелось заниматься чем-то не потому, что кому-то это нужно, а потому, что сам вижу в этом смысл, — за какое-то вознаграждение».

Мо постепенно освоился в школе, и его учеба наладилась, хотя, когда он попал в университет Св. Марии в Туикенеме, он все еще был диковат.

«В универе я был обычным студентом. Я был обычный парень, у нас была компания друзей, и мы, конечно, всякое вытворяли. Однажды ночью гуляли, и я решил прыгнуть с Кингстонского моста. Кто-то крикнул, что идет полиция, и мы побежали».

«Ты был совсем раздетый, — вставляет свои три копейки Рианна, она выглядит лет на десять, хотя, оказывается, ей семь, — и спрятался в кустах».

«Ну и что? — говорю я. — Они все равно его не догнали бы».

К 2005 году он уже бросил бузить и серьезно занимался бегом, и его уже начали замечать как атлета. А с 2007 года у него уже отличный послужной список — золотые медали европейских и мировых чемпионатов на дистанциях от 3000 до 10 000 метров.

Видно, что Тания, жена Мо, имеет на него большое влияние — добавляет уравновешенности. Они встретились в колледже в Фелтеме, когда им было четырнадцать или пятнадцать. Оба они были атлетами, только ее больше интересовал спринт. У них была юношеская влюбленность, потом они расстались, а в 2010 году поженились, и на свадьбу к ним съехались спортивные звезды.

Тания готовит ему (по ее словам — мясо с картофелем и другую простую английскую еду), а до рождения детей занималась и его пиаром. Она явно гордится его успехами. Мы говорим с ней о некой видеозаписи, где она накануне победного забега на 5000 метров высказывается в резких выражениях, за что одна газета назвала ее потом «жалкой» и «обузой» для нашего нового национального идола. Тания объясняет, что она не ругалась с Мо, все было не так: она просто высказала кое-что одному функционеру олимпийской команды. «Мо сказал, что хочет побыть с семьей, а этот парень уперся — нет, надо продолжать тренировки. Просто отрабатывал свои деньги. Я разозлилась и высказала ему пару слов. Я хочу, чтобы все знали».

«Договорились», — отвечаю я.

Друзья, я скажу просто: Мо Фарах такой же британец, как Бифитер у лондонского Тауэра. Он часть Британии — как пинта горького пива, как бульдог, как дождливый праздник, как плохой каламбур в сериале «Так держать!..» (Carry On) или как горячий корнуолльский пирог в холодный день на платформе станции «Рединг».

Да, он действительно сейчас живет не только в Теддингтоне, но и в тренировочном центре Найк в Портленде, штат Орегон, — однако лишь потому, что там имеется удивительное оборудование, которое позволяет тренироваться даже при травмах. Не его вина, что приходится жить там, — это упрек британской системе поддержки наших великих атлетов.

Где бы он ни был, он все тот же парнишка, которого колотили в Фелтеме и который прыгал с Кингстонского моста. Он везде помнит воду рек и нежаркое солнце страны, которая стала ему родиной.

Конечно, он не забывает свои сомалийские корни. Он свозил жену в Сомали познакомить с родственниками (очень непростая для нее поездка), а еще он руководит благотворительным фондом по борьбе с голодом в Африке. Для сомалийской общины Лондона он просто находка — современный и звездный образец для молодежи, которая одержима культом банд и ножей. Он вообще хороший пример для всей молодежи.

Я бывал с ним в школах Лондона и видел, с каким обожанием смотрят на него дети, которые мечтают быть похожими на него и добиться того же, что и он. Он живой пример того, чего они могут добиться в жизни, если сильно постараются, — даже если их оценки пока не впечатляют. Он дал им прекрасный образец успеха, достигнутого трудом и терпением.

Он также является рекламой иммиграции в целом и убийственным ответом всем, кто требует захлопнуть двери перед беженцами. Мо Фарах — британец, потому что его отец родился здесь, в Хаунслоу, и, когда в 1991 году гражданская война вынудила его бежать из Сомали, Британия стала для него естественным убежищем. Что думает о приезде в Британию Мо Фараха эта антииммигрантская организация «Миграционный Дозор»? Неужели они предпочли бы не впускать его и лишить Британию двух золотых медалей и спортивного события, сплотившего всю страну? Ждем их заявлений.

В какой-то мере Олимпийские игры, словно действующая модель, продемонстрировали роль Лондона как глобального города. Игры собрали талантливых людей со всего мира и дали им возможность бороться друг с другом, и в этой борьбе одни добились бессмертия, а другие остались в безвестности.

Триумф Мо Фараха стал победой Лондона, потому что показал, как быстро можно стать лондонцем и как быстро лондонцы принимают тебя в свое сердце. Наконец, его успех важен и для мусульман. Он верующий мусульманин, и когда тысячные толпы кричали: «Мо! Мо! Мо!» — они, конечно, выкрикивали сокращенное имя Мухаммеда.

Я вновь спрашиваю его о реве стадиона. Помогало ли это?

«Честно скажу — помогало. Когда тебя кто-то подбадривает, это придает сил, я слышал, что крик становился все громче и громче, и я уже ждал, что тот парень из Эфиопии сделает рывок. Он действительно хорошо бежал под конец, и, если бы я опоздал на пару секунд и пропустил рывок, я бы не выиграл забег».

Если хотите, назовите меня сентиментальным, но мне приятно думать, что этот иммигрант-мусульманин выиграл свой великий забег благодаря яростной поддержке жителей Лондона.

Его история трогает меня, наверное, потому, что я вспоминаю о своем прадедушке-мусульманине, который приехал в этот город в 1909 году, спасая свою жизнь. Вот удивился бы, если б узнал, что его правнук станет мэром города, куда он прибыл беженцем (хотя, может быть, лондонские избиратели удивились еще сильнее).

А какое будущее ждет маленьких Айшу и Амани Фарах? Как говорится, не имею ни малейшего представления, но их отец доказал, что никакие пределы им не поставлены, — что делает честь ему, и, как мне кажется, городу Лондону.

Благодарности

Эта книга не была бы написана, если бы не щедрая помощь Стивена Инвуда, который создал, вне всяких сомнений, самый читабельный, умный и интересный однотомник о Лондоне и его истории. Во время быстрого (отчасти марокканского) обеда и прогулки по Чипсайду он — как истинный наставник — дал мне массу прекрасных советов и пожелал удачи. Он также согласился пробежать черновик, хотя я хочу подчеркнуть, что любые ошибки в изложении фактов, в оценках, а также погрешности вкуса, стиля и тому подобное — исключительно моя вина. Огромное спасибо моему коллеге по Баллиол-колледжу и бенефициару стипендии Брекенбери.

Я перерыл слишком много книг, чтобы упомянуть их все или выразить признательность всем авторам, но будет правильно порекомендовать читателям те из них, которые показались мне особенно занимательными и интересными.

Всем, кто хочет больше узнать о Боудикке, следует познакомиться с работой Миранды Алдхаус-Грин.

Ричард Абель написал очень полезную и увлекательную книгу об Альфреде Великом.

Если вам захотелось узнать больше о Джоне Уилксе, вам надо немедленно достать его великолепную биографию, написанную Артуром Кэшем.

Джек Ломан из Музея Лондона позволил мне приходить в самые неурочные часы, чтобы просматривать книги в его библиотеке, и я очень благодарен ему и его сотрудникам за все их терпение.

Ученый-энциклопедист Дэвид Джеффкок в очередной раз помог мне различными подсказками и поправками. Эндрю Робертс был очень добр и вычитал главу о Черчилле. Вики Спратт провела отличное исследование по многим персонажам. Дэниел Мойлан указал на возможность связи между названиями Magnus Martyr и Magna Mater. Лара Джонсон предложила несколько интересных соображений о происхождении полиции, а Джина Миллер помогла с пинг-понгом.

Джонатан Уатт героически трудился все время написания книги, и я особенно признателен ему за глубокое знание структуры средневековых гильдий и финансовых аспектов строительства моста. Я вновь выражаю благодарность Наташе Фэйрвезер за то, что она согласилась быть моим агентом, и более всего хочу поблагодарить моего издателя Сьюзен Уатт, без энтузиазма и мягкой настойчивости которой этот проект никогда бы не осуществился.

Примечания

1

Иоан. 14:6. — Здесь и далее примеч. ред.

2

Откр. 21:5.

3

Перевод И. Кашкина.

4

В другом, классическом варианте перевода эти строки звучат так: «Весь день тот был супруг ее в отлучке. Сначала приложился Душка к ручке, Но дальше — больше, волю дал рукам» (перевод И. Кашкина).

5

Золотой век Испании (исп.).

6

Перевод М. Зенкевича.

7

Перевод И. Мандельштама.

8

Перевод Д. Михайловского.

9

Из поэмы «Путник» (The Traveller, or, A Prospect of Society), перевод А. Парина.

10

Прозвище Кита Ричардса.

Content

Борис Джонсон
Лондон по Джонсону. О людях, которые сделали город, который сделал мир

Пролог

Лондонский мост

Боудикка

Адриан

Меллит

Альфред Великий

Вильгельм Завоеватель

Джеффри Чосер

Ричард Уиттингтон

Уильям Шекспир

Роберт Гук

Сэмюэл Джонсон

Джон Уилкс

Уильям Тёрнер

Лайонел Ротшильд

Флоренс Найтингейл и Мэри Сикоул

Уильям Томас Стед

Уинстон Черчилль

Кит Ричардс

Мидленд-Гранд-отель

Эпилог

Благодарности

Примечания